КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 474196 томов
Объем библиотеки - 698 Гб.
Всего авторов - 220941
Пользователей - 102747

Впечатления

Stribog73 про Уильямс: Коллектив авторов "Звёздные войны-9". Компиляция. Книги 1-20 (Боевая фантастика)

Пожалуйста, не пишите "Спасибо" в комментариях. Для этого есть соответствующие кнопки.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
vovih1 про Уильямс: Коллектив авторов "Звёздные войны-9". Компиляция. Книги 1-20 (Боевая фантастика)

Спасибо, огромная и качественная работа

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Ланцов: Купец. Поморский авантюрист (Альтернативная история)

Паки, паки... Иже херувимо... Житие мое...
Извините - языками не владею...

Это же мое профессион де фуа!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Ордынец про Сердюк: Ева-онлайн (Боевая фантастика)

если это проба пера в этом жанре.то она ВАМ удалась

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
медвежонок про Ланцов: Купец. Поморский авантюрист (Альтернативная история)

Стилизация под древнеславянский говор.
Такой же отзыв.
Не читать, поелику навоз.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
Serg55 про Ланцов: Всеволод. Граф по «призыву» (Фэнтези: прочее)

продолжение автор решил не писать?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Мой век – двадцатый. Пути и встречи [Арманд Хаммер] (fb2) читать онлайн

- Мой век – двадцатый. Пути и встречи [крупные иллюстрации] (пер. Галина Салливан) 19.06 Мб, 443с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Арманд Хаммер

Настройки текста:



Арманд Хаммер

Мой век - двадцатый. Пути и встречи

Посвящается памяти моих дорогих родителей

Джулиуса и Розы Хаммер и моих дорогих братьев Гарри и Виктора.

Выходные данные

Авторизованный перевод с английского Галины Салливан

Издательство «Прогресс»

Редактор: О. Г. РАДЫНОВА Художник: А. В. ЛИСИЦЫН

Редакция литературы по экономике и управлению ©- 1987 by Armand Hammer

©- Перевод на русский язык издательство ’’Прогресс, 1988

Арманд ХАММЕР. Мой век - двадцатый. Пути и встречи. Пер. с англ. - М.:’’Прогресс”, 1988. - 304 с.

Книга представляет собой воспоминания известного американского предпринимателя, прошедшего большой и сложный жизненный путь, неоднократно приезжавшего в Советский Союз и встречавшегося со многими видными общественными и государственными деятелями.

Автором перевода книги на русский язык является Галина САЛЛИВАН, сотрудница ’’Оксидентал петролеум”, в течение ряда лет занимавшаяся коммерческими связями компании с Советским Союзом.

Обращение к советскому читателю

Я с большим удовольствием пользуюсь представившейся мне возможностью рассказать вам, советские читатели, историю моей жизни.

В этом году мне исполняется 90 лет. С ранней юности я ненавидел войну и насилие и мечтал о прочном мире на земле, взаимопонимании между народами, населяющими нашу планету, и о победе над болезнями, особенно над раком, ежегодно уносящим такое множество человеческих жизней!

Оглядываясь сегодня назад, я могу с удовлетворением отметить, что за последние годы человечество немного приблизило момент осуществления моей мечты и что во всеобщих усилиях есть и моя доля.

В юности мне посчастливилось лично встретиться с создателем вашей страны великим Лениным. Эта встреча изменила ход всей моей жизни: приехав в Советскую Россию с дипломом врача помогать бороться с эпидемиями и голодом, я неожиданно для себя стал бизнесменом, первым иностранцем, получившим в вашей стране промышленную концессию.

В течение многих лет я старался поддерживать все усилия, направленные на улучшение взаимопонимания и сотрудничества между нашими странами, будь то взаимовыгодная торговля, обмены выставками произведений искусства, творческими коллективами или совместная работа ученых.

Сегодня в мире неожиданно для большинства населяющих нашу планету людей создалось беспрецедентное в истории положение, при котором, кажется, еще одно последнее усилие, еще одна протянутая для дружеского рукопожатия рука смогут привести к осуществлению мечты о мире.

Генеральный секретарь Горбачев и президент Рейган готовятся сегодня к следующей встрече на высшем уровне в Москве; после многолетнего перерыва благодаря самоотверженным усилиям Михаила Сергеевича и его соратников ваша страна снова возвращается к ленинской экономической политике, построенной на прочной основе объективных экономических законов; за столом переговоров успешно разрешаются потенциально опасные международные политические проблемы; в Москве проводится международный форум ”3а безъядерный мир, за выживание человечества”...

Все это вселяет в меня надежду, что мне удастся дожить до осуществления моей заветной мечты о мире и процветании нашей планеты.

Надеюсь, что публикация моей биографии в Советском Союзе будет способствовать этому.

Арманд Хаммер Лос-Анджелес, 1988 год

Пролог

Мое прошлое никогда не представляло для меня особого интереса. Больше всего меня занимало настоящее и будущее, работа, которую я смогу выполнить сегодня, и возможности, которые она откроет передо мной завтра. У меня нет времени на пережевание событий вчерашнего дня — пусть они останутся историей.

Стряхивание пыли с прошлого — занятие для бездельников и престарелых пенсионеров. Может быть, я не так уж и молод — сегодня, когда я пишу эти строки, мне уже 88, но я не пенсионер и, надеюсь, никогда не останусь без дела.

Это — странное начало автобиографии, в которой я собираюсь рассказать историю всей своей жизни вплоть до сегодняшнего дня. Надеюсь, читатель поймет, что значение моей жизни в целом представляет для меня больший интерес, чем отдельные события и эпизоды. Причины моих поступков интересуют меня гораздо больше, чем факты.

Жизнь моя полна энергичной деятельности и свершений, ей чуждо тихое созерцание. Я всегда считал, что наивысшего самовыражения можно добиться только в результате творческих усилий, стимулирующих работу воображения, интеллекта и пробуждающих способности, поэтому в течение всей жизни я каждый день старался максимально использовать всю свою энергию, всю изобретательность. Джимми Стюарт выразил точно такое же отношение к жизни в более простых словах в фильме ’’Шенандоа”: ’’Если не дерзать, невозможно добиться желаемого. А если не добиваться желаемого... для чего же мы на этой земле?”

В детстве я придумал личное кредо, которое обычно повторял на ночь. Хотя я вырос не в религиозной семье, оно напоминало молитву, обращение к таинственному духу жизни, способному вдохновлять и наполнять энергией. Я просил его дать мне силы, чтобы я мог помогать достойным людям.

Я никогда не молил о власти, славе или богатстве, хотя имел все это в изобилии. Надеюсь, я никогда не проявлял жадности. Если бы моим главным стремлением было обогащение, то я мог бы стать одним из самых богатых людей в мире. Однако я не принадлежу к их числу. Всю жизнь я раздавал большую часть своего состояния, больше, чем мог сосчитать. К счастью, я всегда обладал способностью делать деньги, и у меня оставалось достаточно для других. Кредо моего детства всю жизнь руководило моими действиями.

Жизнь моя протекала в течение этого века и иногда по воле случая оказывалась звеном, соединявшим крупнейшие и, казалось бы, несовместимые культурные и политические события истории, разделенные идеологическим барьером между капиталистическими странами Запада и социалистическими странами Востока. Мне приходилось посещать отдаленные уголки мира и встречаться с руководителями и диктаторами многих наций. И всегда всеми своими поступками я старался добиваться результатов, которые как можно дольше приносили бы пользу миру, добавляли богатства нашей планете, красоту и удовольствия жизни — всем людям.

Чернобыль

Каким-то неведомым образом злополучный взрыв советского ядер-ного реактора в Чернобыле в 80 милях от Киева замкнул круг моей сознательной жизни. Я вновь оказался в роли поставщика медикаментов попавшей в беду России, точно так же, как когда впервые приехал в эту страну в июле 1921 года.

Получив диплом доктора, в 1921 году я отправился в Россию, чтобы помочь жертвам голода и эпидемии тифа на Урале. За поставку зерна для голодавших я заслужил личную благодарность и покровительство Ленина.

Через 65 лет, в мае 1986 года, мне снова представилась возможность оказать русским помощь после ужасной катастрофы в Чернобыле. В этот раз я организовал приезд в СССР четырех самых лучших специалистов Запада по борьбе с последствиями облучения и отправку на миллион долларов медикаментов. Узнав об этом, Генеральный секретарь Михаил Горбачев пригласил нас к себе и поблагодарил от имени советского народа.

Сходство этих событий поразительно.

Все началось в понедельник 28 апреля 1986 года. Я был в Вашингтоне на открытии в Национальной галерее выставки советских картин импрессионистов и постимпрессионистов. Это был первый крупный культурный обмен после встречи на высшем уровне в Женеве Рейгана и Горбачева в ноябре 1985 года, организованной при моем участии.

В этот день в американскую прессу сначала медленно, а потом мощным потоком прорвались новости из Европы о ядерной катастрофе на Украине. Поступавшие сведения были противоречивыми и неполными. Пресса заговорила о том, что в одном из атомных реакторов, возможно, произошло расплавление стержня, и скоро стало ясно, что случилась крупная катастрофа.

Во вторник утром 29 апреля мне сообщили по телефону в отель, что со мной пытается срочно связаться д-р Роберт Гейл.

Я был знаком с Бобом Гейлом лично и знал о его выдающейся репутации в области пересадки спинного мозга для лечения лейкемии. Поскольку я являюсь председателем президентской комиссии по борьбе с раковыми заболеваниями, мне было известно, что д-р Гейл возглавляет Отделение по пересадке спинного мозга Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и является председателем Международной картотеки для пересадки спинного мозга в Милуоки - организации, которая имеет хранящиеся в компьютере списки потенциальных доноров спинного мозга в 128 центрах, разбросанных по всему миру.

Я немедленно связался с ним по телефону.

Боб Гейл не тратил времени понапрасну. Он быстро объяснил, что пересадка спинного мозга - это единственный шанс спасти жизнь жертвам радиации в Чернобыле. Одна из целей создания Международной картотеки для пересадки спинного мозга и заключается в быстрой реакции в случае подобных катастроф. В картотеке хранится список 50 -- 100 тысяч доноров-добровольцев, живущих в основном в Соединенных Штатах, Западной Европе и в Скандинавии.

’’Если человек подвергается большим дозам радиации, - объяснил Гейл, — его спинной мозг теряет способность вырабатывать кровяные тельца. Те, кто получил большие дозы радиации и остался в живых, обречены на смерть в течение 2 — 4 недель из-за нарушения функций спинного мозга. Единственный способ их спасти — это определить степень их облучения и произвести пересадку спинного мозга”.

Боб предложил себя и картотеку в распоряжение русских. Он знал, что правительство Соединенных Штатов уже предлагало Советскому Союзу помощь, однако это предложение было отклонено так же, как и предложения других правительств. С моими контактами в СССР, не могу ли я помочь?

Я обещал сделать все возможное. Я знал Горбачева и решил передать ему предложение Гейла.

Немедленно составив письмо Горбачеву, я отправил его Олегу Соколову, исполняющему обязанности посла СССР в Вашингтоне. Кроме того, я послал это письмо телексом Анатолию Добрынину, бывшему послу в США, ставшему теперь секретарем ЦК КПСС, с просьбой как можно быстрее передать его Горбачеву.

Объяснив важность пересадки спинного мозга и сущность предложения д-ра Гейла, я писал:

’’Доктор Гейл готов немедленно приехать в Советский Союз для встречи с советскими специалистами по лечению жертв радиации и гематологами для оценки положения и принятия решения об оптимальных мерах, с помощью которых можно надеяться на спасение жизней людей, пострадавших во время аварии. Д-р Гейл может вылететь из Лос-Анджелеса завтра в три часа дня (в среду 30 апреля) и прибыть в Москву в шесть часов вечера в четверг 1 мая. Я беру на себя все расходы, связанные с его усилиями спасти жизнь подвергшихся радиации граждан”.

Прежде чем отправить письмо, я позвонил нескольким влиятельным друзьям в госдепартаменте, чтобы рассказать о своем предложении и убедиться, что мои действия не противоречат их планам. Они восприняли мое сообщение с энтузиазмом и пособетовали как можно быстрее приступать к делу.

Первый ответ пришел очень быстро. В тот же вечер мне из Нью-Йорка позвонил Юрий Дубинин, советский представитель в ООН, который вскоре стал следующим советским послом в США, и выразил поддержку нашего предложения. Я также рассказал о наших усилиях четырем сенаторам - Тэду Стивенсу, Ричарду Лугару, Клэйборну Пэлу и Альберту Гору-младшему — членам группы наблюдателей на Женевских переговорах по разоружению, — и они не только от всего сердца поддержали наш план, но и на следующее утро послали письмо от своего собственного имени исполняющему обязанности государственного секретаря Джону Уайтхеду с просьбой поддержать нас.

После звонка Дубинина прошло некоторое время. Оставалось только ждать. Вечером 30 апреля я сидел рядом с Уайтхедом на открытии Советской выставки в Национальной галерее. Он сказал, что поддерживает мои усилия. К нам подходили представители советского посольства и тепло выражали свою поддержку. Однако ответа так и не было.

Церемония открытия была омрачена новостями из Чернобыля, все в Вашингтоне, да и в мире, со страхом ждали следующих новостей, чувствуя себя беспомощными перед лицом этой катастрофы, такой далекой и одновременно так непосредственно касающейся всего мира.

Наконец, утром 1 мая, через 48 часов после отправки письма, пришел ответ. Олег Соколов позвонил мне домой в Лос-Анджелес -Советское правительство принимает мое предложение и просит немедленно приступить к его исполнению.

’’Конечно, мы возвратим вам все затраты”, — сказал он.

”Мы поговорим об этом позже”,— ответил я.

Соколов позвонил также д-ру Гейлу. ’’Что мне нужно делать, чтобы получить визу?” — спросил меня д-р Гейл.

”0 визе не беспокойтесь, — ответил я. — Она будет ждать вас в аэропорту”. Те, кто знаком с русскими порядками, поймет, какая оперативность была проявлена в этом случае.

Чтобы ускорить отъезд Гейла, мои сотрудники связались с представителями авиакомпании ’’Люфтганза”. Из Лос-Анджелеса он должен был лететь во Франкфурт, а там пересесть на самолет, направляющийся в Москву. Его путешествие началось в три часа дня.

Я дал Гейлу все свои телефоны, включая неопубликованные домашние номера, и попросил при необходимости звонить днем и ночью. ”Я бы хотел воспользоваться вашим разрешением, - сказал он, — но меня предупредили, что на связь из Москвы с Америкой уходит до 12 часов”.

’’Звоните из нашей московской конторы, - ответил я, — оттуда вы сможете прямо набирать номер, а я предупрежу сотрудников, чтобы они предоставляли вам телефон в любое время дня и ночи и помогли с транспортом и переводчиками”.

Боб получил также все номера Ричарда Джейкобса, вице-президента фирмы ’’Оксидентал петролеум” и моего ассистента. Работающий круглые сутки коммутатор фирмы ’’Оксидентал петролеум” получил инструкции соединять нас с д-ром Гейлом, где бы мы ни были, в любое время дня и ночи. Мой домашний телефон соединен с конторой, а специальная система прямой связи позволяет переключать каждый звонок на любой телефон в Соединенных Штатах.

В последующие недели некоторые хозяйки в Лос-Анджелесе очень удивлялись, когда в середине вечера в их доме звонил телефон и вежливый голос просил передать трубку мне или Ричарду для разговора с Москвой.

Первый телефонный звонок раздался, как только Боб попал в свой номер в гостинице ’’Советская”. В это время в Лос-Анджелесе было раннее утро, и я работал в моей домашней библиотеке над последней главой этих мемуаров.

Боб не знал, чего ожидать, и боялся, что его встретят сдержанно или с подозрением. По крайней мере он ждал трудностей с языком и связью. Но его страхи были напрасны. Представители Министерства здравоохранения встретили его с распростертыми объятиями и немедленно повезли в московскую больницу № 6. В этой больнице общего профиля на тысячу мест имеется крупное отделение для лечения лейкемии. Сюда и привезли триста человек, подвергшихся радиации в Чернобыле. У Боба не возникло трудностей при общении с русскими докторами - многие говорили по-английски, да и специальная терминология на обоих языках звучит примерно одинаково.

Ко времени разговора со мной Боб смог оценить обстановку и наметить план действий.

Триста человек в больнице № 6 страдали от первых симптомов радиации в результате аварии в чернобыльском реакторе. Тридцать пять были в критическом положении, тринадцать из них нуждались в пересадке спинного мозга. Остальные двадцать два были в таком плохом состоянии, что даже пересадка мозга не смогла бы их спасти.

Предстояла огромная работа, нельзя было терять ни минуты. ’’Мне здесь необходима помощь, — сказал Боб. - Лучшие доктора”.

’’Дайте мне их имена, и мы их пришлем”.

Мы немедленно связались с д-ром Полем Тарасаки, известным в мире специалистом по определению типа ткани из Лос-анджелесского университета, д-ром Ричардом Чамплином, коллегой Гейла по работе в Лос-анджелесском университете, и д-ром Яиром Рейзнером, израильским ученым из Института Вайсмана в Риховоте, который в это время был в командировке в нью-йоркском Центре по борьбе с раком. Они согласились немедленно выехать в Москву. ”Не беспокойтесь по поводу виз, - сказал я, - Они будут ожидать вас в аэропорту”.

Покупая для них билеты в авиакомпании ’’Люфтганза”, Рику Джейкобсу пришлось заплатить около восьми тысяч долларов карточкой ’’Америкэн экспресс”. Только на получение разрешения на оплату такой большой суммы ушло около сорока минут.

Д-р Рейзнер, специалист по обработке спинного мозга до пересадки его больному с целью предотвращения отторжения, испытывал понятное беспокойство. Пожалуй, он был единственным израильтянином, совершавшим поездку в Москву без визы. Однако все его страхи рассеялись, когда русские коллеги тепло встретили его в Москве.

Гейл передал также длинный список нужных ему медикаментов и оборудования, которые мы отправили в Москву, организовав их закупку в 15 различных странах. Самыми крупными были три машины для отделения кровяных телец и одна — для их счета. Авиакомпания ’’Люфтганза” оказала неоценимую помощь в организации поставок этих медикаментов и оборудования в Москву, отправляя их на первых же рейсовых самолетах. Вскоре доктора были готовы начать работу.

Четыре американца и их русские коллеги работали день и ночь в течении двух недель, стараясь спасти больных, которым была назначена персадка спинного мозга. Никогда раньше подобные операции не выполнялись в таком количестве. Гейл собственноручно сделал все тринадцать пересадок, солидное количество, если учесть, что в нормальную рабочую неделю ему редко приходится делать больше двух --четырех. В работе ему помогали д-р Чамплин и русские специалисты.

Поскольку у русских не было достаточно хорошо оборудованной лаборатории для определения типа тканей, д-ру Тарасаки пришлось создать такую лабораторию на месте из присланного нами оборудования и обучить русских на нем работать. В московских больницах он нашел своих бывших студентов из Лос-анджелесского университета и также привлек их к работе.

Каждый день Гейл звонил мне и Рику Джейкобсу и передавал новые списки. Зачастую его звонки раздавались среди ночи или перед рассветом. Одновременно мы старались не запускать обычную работу, поэтому в эти дни нам с Риком приходилось работать днем и ночью, и, если нам удавалось поспать три-четыре часа за ночь, мы считали, что нам повезло.

Некоторые просьбы доктора Гейла были личными. Он попросил прислать в Москву его жену Тамар, у которой был израильский паспорт. Госпожа Гейл выехала в Москву в тот самый день, когда Боб высказал нам эту просьбу. Он также просил прислать некоторые вещи домашнего обихода. Американские доктора расстраивались оттого, что у их советских коллег была привычка тратить много времени на обед, поэтому они быстро перешли на бутерброды, которые брали с собой в госпиталь. Скучали по американским бубликам и элю. Рик организовал доставку им корзины продуктов через нашу лондонскую контору.

12 мая я отправился в Москву. Коллекция моих картин ’’Пять веков живописи” была отправлена в Советский Союз в марте и демонстрировалась в ленинградском Эрмитаже одновременно с демонстрацией советских картин в Национальной галерее в Вашингтоне. В мае выставка моей коллекции открывалась в новом московском Государственном музее искусств. Я давно обещал присутствовать на открытии выставки в Москве. Кроме того, это был отличный повод повидать Боба и узнать, не могу ли я еще чем-нибудь помочь самоотверженно работающей группе докторов.

Ящики с медикаментами и оборудованием были загружены в трюмы моего самолета ’’ОКСИ-1”, ”Боинга-727”, сделанного по специальному заказу и оборудованного дополнительными топливными баками для дальних перелетов. Десятки репортеров радио и телевидения пришли провожать нас в Лос-анджелесский аэропорт, в ангар для частных самолетов.

Репортеры хотели узнать новости о катастрофе, немногие подробности о которой просочились из Советского Союза. Я знал не намного больше, чем они. Я мог только выразить надежду, что наши усилия помочь жертвам аварии будут способствовать улучшению отношений между США и СССР. Чернобыльская трагедия ярко продемонстрировала необходимость сотрудничества и взаимопонимания между нашими странами. Я подчеркнул необходимость новой встречи на высшем уровне президента Рейгана с Михаилом Горбачевым с целью возродить ’’дух Женевы”, рожденный во время их ’’темпераментного разговора” во время первой встречи на высшем уровне в ноябре 1985 года. Я надеялся, что помощь докторов поможет смягчить перепалку между нашими странами в 1986 году.

Но важнее всего было просто оказать помощь попавшим в беду людям. Я чувствовал, что, если можно хоть чем-нибудь помочь в борьбе с последствиями катастрофы, я должен это сделать.

В Москве я хотел прямо ехать в больницу № 6, чтобы встретиться с американскими докторами и больными, но советские представители отнеслись к моей идее весьма отрицательно. Они хмурились и отрицательно качали головами. Казалось, они боялись, что я могу подхватить какую-нибудь болезнь или получить дозу радиации от облученных, что иногда случается.

”Вы должны понять, д-р Хаммер, это абсолютно невозможно”, -говорили они.

Ни один чиновник в мире не может сравниться с советским, когда тот полон решимости противодействовать вашей воле. К счастью, у меня есть преимущество — в течение почти десятилетней деловой деятельности в Москве в двадцатые годы я научился бороться с русской бюрократической системой за десятки лет до рождения сегодняшних чиновников. Я знаю все стратегические приемы, начиная с уговоров и лести и кончая угрозами и скандалом. Иногда единственный путь борьбы с советской бюрократией — это скрестить шпаги и бороться до победы.

Это был как раз такой случай.

’’Если вы не пустите меня в больницу, - сказал я, - я приеду и буду сидеть у порога до тех пор, пока вы меня не впустите”.

Сломав таким образом лед, я прибег еще к одному приему. Один из самых эффективных способов борьбы с советской бюрократией заключается в обращении к вышестоящему начальству через головы мелких чиновников. Я попросил о помощи моего друга Анатолия Добрынина. И проблема была решена. Когда меня привезли в больницу № 6, у входа нас ожидал замминистра здравоохранения Олег Щепин.

Главный врач больницы, представительный доктор по имени Ангелина Гуськова, подошла и обняла меня. И между нами моментально установилось полное взаимопонимание. Профессор гематологии доктор Баранов надел на меня стерильную одежду - маску, шапку, халат и тапочки — и провел по палатам. Больница была идеально чистой и удивительно хорошо оборудованной, но мое внимание было сосредоточено на больных.

Большинство составляли мужчины: охрана и сотрудники чернобыльского атомного реактора. Некоторые были пожарниками — они старались унять огонь и предотвратить катастрофу. Один был врачом, который, рискуя жизнью, вызвался помочь жертвам на месте аварии, как только она произошла.

Некоторые выглядели совсем неплохо, однако другие производили ужасное впечатление. Говоря по-русски, я старался подбодрить и поддержать их. Я сказал, что мы из Соединенных Штатов и что они получают самую лучшую медицинскую помощь в мире. Некоторые умоляли о помощи, стараясь поймать мою руку. Я призывал их к мужеству: все, что только можно было сделать, чтобы помочь им, уже делается. Но они так и не отпускали моей руки. Зная, что, несмотря на героические усилия докторов, многие из них не выживут, я с трудом сдерживал слезы. Мне пришлось отвернуться и выйти из комнаты .

14 мая Михаил Горбачев впервые выступил перед советским народом по телевидению с рассказом о чернобыльском несчастье. Подробно описав, что произошло и какие меры принимаются для борьбы с последствиями катастрофы, он сказал:

”Мы выражаем добрые чувства зарубежным ученым и специалистам, которые проявили готовность оказать содействие в преодолении последствий аварии. Хочу отметить участие американских медиков Р. Гейла и П. Тарасаки в лечении больных, а также поблагодарить деловые круги тех стран, которые быстро откликнулись на нашу просьбу о закупке некоторых видов техники, материалов, медикаментов”.

Было очень приятно услышать эти слова, но затем он обрушился на западные правительства и американскую прессу за ’’разнузданную антисоветскую кампанию”. ”0 чем только ни говорилось и ни писалось в эти дни — ”о тысячах жертв”, ’’братских могилах погибших”, ’’вымершем Киеве”, о том, что ’’вся земля Украины отравлена”, и т.п. и т.д.”1

Слушая эти обвинения, летящие по радиоволнам мира, я чувствовал себя глубоко несчастным. Война слов между СССР и США толкала нас к новым рубежам злобы и подозрительности. Очевидно, у Горбачева были причины для недовольства западной прессой, однако у Запада тоже были причины недовольства Советским Союзом. Политбюро, безусловно, слишком поздно оповестило мир о потенциальной опасности чернобыльской катастрофы.

Однако взаимные оскорбления и обвинения нам не помогут. Мир находится под угрозой того, что может быть названо чернобыльским синдромом. Аварии на атомных электростанциях, как и угрозу ядер-ной войны, можно предотвратить путем сотрудничества, а не оскорблений.

По приезде в Москву я послал Горбачеву записку через Анатолия Добрынина, надеясь получить интервью. Вскоре я получил ответ от одного из его помощников, что из-за чрезмерной занятости он, к сожалению, не сможет выделить для меня время.

15 мая мы с Гейлом должны были выступать на пресс-конферен-ции в пресс-центре министерства иностранных дел перед 400 представителями мировой прессы. Для Боба это было первое публичное выступление после приезда в Москву.

Во время пресс-конференции мне передали записку. Заместитель министра иностранных дел Александр Бессмертных просил меня подойти к телефону. Я покинул сцену и взял трубку. Мне сообщили, что Генеральный секретарь Горбачев хочет встретиться со мной в пять часов и просит привезти с собой д-ра Гейла. Вернувшись на сцену, я передал записку Гейлу, который объявил о приглашении представителям прессы.

На этой конференции слова Боба прозвучали трогательно и сдержанно. Должно быть, ему было очень трудно после многочасовой изнурительной работы без привычки выступать перед софитами, телевизионными камерами и массой репортеров. Он объявил о договоренности с советскими руководителями опубликовать подробное описание заболеваний и методов лечения жертв Чернобыля в медицинских журналах, чтобы поделиться с учеными мира этим печальным опытом. Он также сделал заявление, от которого кровь стыла в жилах: ”Мы с трудом справляемся, — сказал он, — оказывая помощь тремстам жертвам аварии атомного реактора. Теперь совершенно очевидно, насколько мы не подготовлены к оказанию помощи жертвам атомной атаки или термоядерной войны”.

Когда настала моя очередь, меня попросили рассказать о том, как я решил оказать помощь русским и сколько это стоило. Я объяснил, что Советское правительство предложило возместить все мои затраты, но я решил считать свою помощь подарком советскому народу.

Прямо с пресс-конференции мы с Бобом поехали на открытие выставки, а оттуда — в Кремль, в лимузине Анатолия Добрынина. Сопровождавший нас милиционер перекрывал поток транспорта, чтобы дать нам возможность проехать в Кремль.

Мы прибыли в Кремль точно в пять часов вечера, но немного задержались из-за очень медленного лифта — я помнил его еще со времени Ленина. Нас проводили на четвертый этаж в кабинет Горбачева, где нас встретил сам Генеральный секретарь. Поскольку мы встречались раньше и знали друг друга, он сначала приветствовал меня, а затем д-ра Гейла, после чего мы все сели за длинный стол у него в кабинете.

Разговаривая через переводчика, Горбачев поблагодарил нас с Гейлом и сказал, что Советский Союз найдет способ выразить свою благодарность за усилия Боба и группы докторов. Затем, несмотря на то что он не повысил голоса, тон его стал более мрачным. Примерно в течение пяти минут Горбачев говорил без конспекта очень быстро и с большой силой.

’’Что это за люди, ваши западные правительства и пресса? Воспользоваться человеческой трагедией в масштабах Чернобыля? — задавал он риторические вопросы. — Чего ваша администрация старается добиться? Меня критикуют за то, что я не объявил об аварии немедленно. Я сам не знал, насколько она серьезна, пока не послал туда специальную комиссию. Местное руководство скрыло от меня полную картину и будет за это наказано. Как только я получил информацию, я немедленно сообщил об известных мне фактах”.

Он сказал, что только что вернулся с заседания Политбюро, где обсуждалась проблема Чернобыля. ”Мой портфель полон писем и телеграмм от советских людей со всех концов страны с предложениями помощи и денег. Некоторые предлагают всю зарплату и согласны приютить жертв Чернобыля в своих домах. У меня здесь есть даже два письма от американцев”.

Он открыл портфель и показал эти письма. К обоим были прикреплены банкноты. Одно было от пожилой женщины из Нью-Йорка, в него была вложена пятидолларовая бумажка. Второе -- от другой женщины, с десятью долларами.

Улыбнувшись, Горбачев сказал: ’’Очевидно, она богаче первой. Но им обеим далеко до вас, д-р Хаммер”, - добавил он.

Затем он вернулся к урокам Чернобыля. ’’Это несчастье подчеркивает опасность атомной войны и использования ядерного оружия в космосе”, — сказал он, возвращаясь к вопросу ’’звездных войн”, который так тревожит Советский Союз. ’’Страшно даже подумать о возможности Чернобыля в космосе. Если Америка запустит в космос подобное оружие, Советский Союз сделает то же. Мир превратится в сумасшедший дом”.

Я внимательно слушал его длинную речь. Немного позже мне представился случай отвлечь его мысли от корреспондентов и Чернобыля. ”Не кажется ли вам, что авария в Чернобыле открывает путь к возобновлению переговоров о встрече на высшем уровне?” — сказал я.

Горбачев напомнил, что уже встречался с Рейганом в Женеве. ’’Встреча с целью ’’знакомства” имела большое значение, — отметил он. - Однако следующая встреча должна быть более продуктивной. Каждый из нас должен привезти домой что-то положительное”.

Он перечислил вопросы, которые могли бы лечь в основу встречи на высшем уровне:

1. Запрещение ядерных испытаний.

2. Ратификация Договора ОСВ-2.

3. Немедленное сокращение на пятьдесят процентов ядерных вооружений.

’’Чернобыль предоставляет нам эту возможность”, - сказал я. Я повторил, что Рональд Рейган хочет войти в историю как президент, добившийся успеха. Но это возможно, только обеспечив продолжительный мир с Советским Союзом. К сожалению, некоторые из окружения президента не хотят, чтобы следующая встреча на высшем уровне вообще состоялась.

Я посоветовал Горбачеву обратиться непосредственно к Рейгану в обход этих людей. Я нарисовал ему картину: Горбачев и Рейган, прогуливаясь вдвоем в Кемп-Дэвиде, сами находят решение важнейших вопросов. Я также описал Горбачеву возможность выступления перед конгрессом, где он был бы тепло принят.

’’Американская администрация ведет себя так, как будто я должен приехать в Вашингтон на встречу на высшем уровне, что бы ни произошло,--ответил он. — Но ведь это не так!” Он сказал, что готов ждать. Я настоятельно советовал организовать встречу между государственным секретарем Джорджем Шульцем и советским министром иностранных дел Эдуардом Шеварднадзе для подготовки его встречи с Рейганом. ’’Что может быть лучше, чем встреча в День Благодарения, день, который все американцы ассоциируют с миром?” - сказал я.

Меня поддержал Боб Гейл. Он сказал, что трагедия в Чернобыле и потенциальная разрушительная способность ядерного оружия произвели огромное впечатление, поэтому сегодня самый подходящий момент для более энергичной инициативы в борьбе за мир, пока не забыты уроки Чернобыля.

Теперь все говорили с большим чувством. В заключение я сказал: ’’Господин Генеральный секретарь, я надеюсь дожить до того времени, когда будет найден метод лечения рака — как председатель президентского комитета по борьбе с раком я верю, что этот момент не за горами, - и когда в мире наступит пора мира. И если я могу сделать хоть что-нибудь, чтобы ускорить осуществление этих двух целей, я буду считать, что моя жизнь не прошла даром”.

Горбачев тепло убынулся и сказал: ’’Доктор Хаммер, вы — неисправимый оптимист. Я тоже надеюсь, что эти события произойдут в ваше время”.

Он пожелал нам всего хорошего и снова поблагодарил. Встреча продолжалась один час пять минут.

Перед отъездом из Москвы утром в пятницу 16 мая Боб Гейл снова поехал в больницу № 6, чтобы попрощаться. Русские доктора обнимали его со всей теплотой коллег, вместе борющихся за жизнь человека. Их глаза наполнились слезами.

Мы все в изнеможении свалились в самолете ’’ОКСИ-1”: Френсис и я, Боб и Тамар Гейл, Яир Рейзнер и мои сотрудники. Дик Чамплин остался в Москве, чтобы докончить работу. По дороге в Лондон мы отпраздновали мое 88-летие икрой, столичной водкой и традиционным пирогом.

Наше появление в Лос-Анджелесе вызвало огромный интерес прессы. Местные телевизионные станции организовали передачу из аэропорта. Боб Гейл, который к этому времени научился обращаться с прессой, не уставал подчеркивать, что важнейшим уроком Чернобыля является необходимость для всех людей мира объединить свои усилия, чтобы предотвратить подобные катастрофы в будущем.

Нам представилась возможность еще раз подчеркнуть важность этого урока через неделю. 23 мая Боб Гейл, Поль Тарасаки, Ричард Чамплин и я прилетели в Вашингтон на встречу с государственным секретарем США Джорджем Шульцем, который тепло поблагодарил нас за наши усилия, однако выразил разочарование по поводу того, что русские отказались принять помощь от американского правительства. Он знал, что Гейл в скором времени возвращается в Москву для продолжения работы с жертвами Чернобыля и что я надеялся вскоре снова увидеть Горбачева. Он попросил нас передать русским следующее: ’’Необходимо понять, что американское правительство не контролирует американскую прессу. Если русских привело в негодование описание чернобыльской трагедии в американской прессе, они не должны думать, что газеты выражали точку зрения правительства”.

Мы сфотографировались, и доктора ушли. Я остался, чтобы поговорить наедине с Джорджем Шульцем и Марком Палмером, бывшим в то время заместителем государственного секретаря по Советскому Союзу, а позже ставшим послом США в Венгрии.

Я рассказал им более подробно о разговоре с Горбачевым, передав поставленные им условия организации следующей встречи на высшем уровне. Джордж Шульц сказал, что ему бы очень хотелось, чтобы Горбачев организовал предложенную мной встречу между ним и Шеварднадзе для согласования повестки дня осенней встречи на высшем уровне. Я снова подчеркнул необходимость обсуждения уроков Чернобыля. Только международное сотрудничество, возглавляемое США и СССР, может помочь избежать повторения катастрофы на одной из сотен атомных станций мира.

В общей картине отношений между СССР и США работа группы Гейла в Москве в больнице № 6, возможно, была лишь одним небольшим шагом в сторону мира. Но этот шаг был сделан, были сохранены жизни людей, которые иначе погибли бы. Русские и американцы работали бок о бок, что привело к взаимному уважению и симпатии. Был заложен фундамент для обмена научной и медицинской информацией, что, возможно, поможет понять и избежать повторения подобных катастроф в будущем.

Кроме того, мы доказали, что отдельные личности могут менять ход истории. Первоначальной реакцией на события в Чернобыле были страх и злоба. Перед лицом почти повсеместной критики Советский Союз мог бы отказаться предоставить информацию о несчастном случае, однако после принятия Горбачевым нашего предложения о приезде д-ра Гейла настроение советского руководства начало меняться. Советский Союз понял необходимость рассказать всю историю как ради собственных граждан, так и ради всего мира. В конце лета в Вене было проведено беспрецедентное международное обсуждение аварии. Вполне возможно, что, не получив протянутой с Запада руки помощи, Советский Союз не согласился бы на откровенный разговор с миром.

В июне 1986 года Гейл вернулся в Москву, чтобы проведать своих пациентов, четверо из которых в момент написания этих строк живы. Это составляет около тридцати пяти процентов выживания, что Боб считает хорошим результатом, особенно принимая во внимание задержку с операциями, трудности с выбором подходящих доноров в столь короткий срок и тот факт, что русские сами решали, кого оперировать. Кроме того, он поехал с визитом в Чернобыль и Киев и подписал договор об учреждении частного Центра Арманда Хаммера по изучению атомной энергии и здоровья, который будет работать под его и моим руководством. В работе центра будут принимать участие заслуженные ученые в области эпидемиологии и изучения последствий облучения. Центр будет изучать опасность заболевания раком и другими болезнями в течение всей жизни тысяч людей, подвергшихся радиации во время чернобыльской катастрофы. Мы пригласили правительственные организации и Академию наук США принять участие в его работе. Первая встреча консультативной группы ученых из различных стран была проведена в моем кабинете 8 июля 1986 года и прошла с большим успехом.

В середине июля я тоже посетил Чернобыль. Мне хотелось самому посмотреть на причиненные разрушения. Два воспоминания об этой поездке будут всегда жить в моей памяти. Одно — это вид из вертолета при приближении к чернобыльскому реактору, который больше всего напоминал место взорвавшейся бомбы. Второе связано с тем, что я увидел, когда мы продолжили наш полет к расположенному неподалеку городу Припять. Огромные жилые массивы стояли как стражи в обезлюдевшем городе. Кругом не было никаких признаков жизни. На веревках сушилось белье, копны сена стояли в полях, автомобили на улицах — и никого, кто бы мог воспользоваться всем этим. Ни кошек, ни собак. Министр здравоохранения Украины Анатолий Ефимович Романенко, сопровождавший нас с Бобом, рассказал, что раньше здесь были богатые животноводческие фермы. А теперь под нами простиралась зловещая неподвижная безжизненная равнина.

Мне на ум пришло сравнение с местностью после взрыва нейтронной бомбы, этого ’’чудесного” оружия, предназначенного для уничтожения жизни и сохранения архитектурных памятников. Для меня это — олицетворение величайшей человеческой глупости, и я могу только надеяться, что Припять близ Чернобыля останется памятником того, что никогда не должно произойти.

Моя семья

Я родился 21 мая 1898 года в крошечной квартирке без горячей воды в Нью-Йорке, в доме 406 по Черри-стрит в нижнем Ист-Сайде, недалеко от центра еврейского гетто на Хестер-стрит. Это произошло так давно, что даже мне самому трудно перенестись мыслями в те отдаленные времена.

Когда я родился, Соединенные Штаты только что вступили в войну с Испанией. Капитализм в Америке достигал зенита, создавая астрономические состояния для людей с такими именами, как Рокфеллер, Вандербильт и Морган. Тем временем на российском троне был царь Николай II, а молодой В. И. Ленин отбывал ссылку в Сибири за антиправительственную деятельность. В год моего рождения во всей Америке была выпущена только тысяча автомобилей — вот как давно это было!

В своей автобиографии дипломат и политический эксперт Джордж Кеннан, которому примерно столько же лет, сколько мне, отмечает, что сегодняшние старики, пожалуй, дальше от событий своего детства, чем старики предыдущего поколения, жившие во времена, когда социальные изменения происходили с меньшей скоростью.

Я уверен, что он прав. Мой дед пережил огромные изменения в своей жизни, пройдя всю Европу из России в Париж и затем в Америку. Однако его образ жизни и внешние проявления жизни общества в целом оставались все время более или менее одинаковыми.

Он родился в век лошадиной тяги и дожил до века автомобилей. Мои первые поездки совершались в коляске, запряженной лошадьми, но я дожил до путешествий в сверхзвуковых самолетах и видел людей на Луне. Я родился во времена, когда военная кавалерия уходила в историю, и дожил до создания адской машины, задолго до этого предсказанной нашими предками.

Что касается моих предков, они были родом из России. Мой дед Яков был сыном состоятельного кораблестроителя в городе Херсоне, на северном берегу Днепра, но большая часть унаследованного им состояния в буквальном смысле слова растаяла, когда он был еще ребенком. Родственники, распоряжавшиеся его наследством, вложили все деньги в соль, что в то время считалось таким же безопасным капиталовложением, как государственные облигации сегодня. Соль Якова была сложена в склады на берегу Каспийского моря. Однажды в этом районе разразилась страшная буря, вызвавшая наводнение. Волны унесли почти все состояние деда.

Бедный Яков привлекал к себе всякие беды, как антенна — молнию. На его голову постоянно сваливались всевозможные несчастья. Первая его жена погибла при ужасных обстоятельствах — она была затоптана до смерти бегущей в панике толпой во время пожара 1865 года в синагоге в Одессе, где Яков поселился после смерти отца.

Вскоре после этого Яков вторично женился на моей бабушке Виктории и поселился с ней и сыновьями от первого брака, Вильямом и Альфредом. Виктория была молодой вдовой с дочерью от первого брака по имени Анюта. Родители Виктории были весьма преуспевающими купцами из Елизаветграда, который теперь называется Кировоградом. Семейная жизнь Якова с Викторией всегда была бурной из-за вечной ревности деда и политических разногласий супругов. Бабушка разделяла идеалы революционеров, была республиканкой и выступала против царизма. Дедушка был глубоко консервативен и выступал в защиту существующего порядка. Поэтому они никогда не могли прийти к общему мнению ни по какому политическому вопросу и энергично сражались в течение сорокалетней совместной жизни.

Яков изо всех сил старался добиться успеха в бизнесе, но почему-то это ему никогда не удавалось. Одно начинание за другим терпело крах. Однажды он отправился в Польшу и закупил большое количество гусиного пуха, намереваясь обеспечить перинами постели граждан среднего достатка. Возможно, идея была совсем неплохой, однако сбыть этот пух ему так и не удалось.

Мой отец Джулиус родился в Одессе 3 октября 1874 года. Меньше чем через год, в 1875 году, мой дед с бабушкой и тремя из четырех детей отправились в Америку. Бабушка боялась погромов, кроме того, ей угрожал арест за политические взгляды. Финансовое положение семьи было также не очень хорошим. Поэтому было решено отправиться за границу в поисках удачи. Анюта осталась в Елизаветграде с зажиточными родителями Виктории.

Нельзя сказать, что вновь прибывшим сразу повезло на земле обетованной. Не знаю, где они в то время жили и что мой дед пытался предпринимать в Америке. Догадываюсь, что его начинания снова не имели успеха, поскольку через три года семья вернулась обратно в Европу, где оставалась в последующие двенадцать лет. К счастью, у деда было достаточно здравого смысла, чтобы получить американское гражданство, что позволило ему без помех путешествовать по Европе и России.

Дед снова пытался осуществить целый ряд проектов, как в Париже, так и в Одессе. Однако только один — машина для печатания визитных карточек в присутствии заказчика — был более или менее успешным.

Семье неожиданно повезло, когда Анюта вышла замуж за весьма состоятельного предпринимателя по имени Александр Гомберг, проживавшего в Париже и Одессе. Он помог деду начать еще одно дело в Париже — продажу произведений искусства и антикварных изделий. Однако оно оказалось последним из его европейских начинаний. Непрерывные странствования Якова в поисках зажиточной жизни все же обеспечили семье Хаммеров одно преимущество — все дети с самого раннего возраста говорили на нескольких языках. Однако английский все больше становился родным языком семьи. В 1889 году Яков отправился в последнее путешествие обратно в Америку, взяв с собой большую часть товаров из антикварного магазина, которым предстояло украшать дом до конца его жизни.

Когда семья деда устроилась наконец в Бренфорде в штате Коннектикут, недалеко от Нью-Хейвена на северном берегу Лонг-Айленда, она была почти разорена. Некоторое время Якову вообще не удавалось ничего заработать, и всем мальчикам приходилось искать хоть какой-нибудь временный заработок. Мой отец Джулиус, которому в это время исполнилось 15 лет, бросил школу и начал работать на сталелитейном заводе, став главным кормильцем семьи.

Так же, как и его отец Яков, Джулиус был хорошо сложенным, высоким здоровяком. Работал он сдельно, и, проводя долгие часы с молотом в руках в адской жаре литейной, со временем стал таким сильным, что мог просто руками гнуть подковы и рельсовые костыли. Несмотря на молодость, он пользовался авторитетом среди рабочих и после вступления в социалистическую рабочую партию вместе с товарищами организовал на заводе профсоюз.

Всю свою жизнь отец был сердечным, эмоциональным и сентиментальным человеком, страдания и беспощадная эксплуатация бедноты приводили его в ярость. Принятый им в юности социализм был упрощенной смесью идеализма и марксистской теории, сплавленными теплом его чувств, а не систематическими знаниями, приобретенными в результате анализа действительности.

Почва для социалистических идей была подготовлена также его матерью Викторией, которая привезла с собой в Америку полученные в результате воспитания в России радикальные взгляды и отрицание существующего строя.

Джулиус мог легко оказаться и в противоположном лагере. Мой дед Яков всегда оставался ярым консерватором. Когда семья наконец осела в Америке, он прежде всего вступил в республиканскую партию. Однако Виктория, интеллектуалка, очень похожая на королеву Викторию, с коренастой фигурой и гордо поднятой головой (твердость взглядов и доминирующие манеры еще больше делали ее похожей на старую королеву), обычно выигрывала политические баталии, разыгрывавшиеся в доме. Естественно, Джулиус видел подтверждение взглядов матери в условиях работы и жизни своих заводских друзей, многие из которых уже были активными социалистами. В это время социализм был очень широко распространен среди рабочего класса Восточного побережья, и вступление моего отца в социалистическую рабочую партию не было необычным или странным поступком.

Однако нельзя сказать, что мой дед вовсе не оказывал влияния на сына. Джулиус разделял интерес отца к бизнесу, и его не останавливали вечные неудачи отца. Джулиус хотел улучшить условия жизни семьи. Он понимал, что зарплаты рабочего для этого недостаточно, и уговорил родителей переехать из Бренфорда в Нью-Йорк, где он мог бы начать собственное дело и заработать на продолжение образования. Его уговоры подействовали, и примерно в 1892 году, когда моему отцу было 19 лет, семья переехала.

Они поселились в нижнем Ист-Сайде среди множества новых эмигрантов, в основном русских и ирландцев, которые обосновались здесь, превратив район в гетто, настолько изолированное от остального мира, что их жизнь ничем не отличалась от жизни в покинутой ими Европе.

В поисках работы отец наткнулся на объявление, в котором говорилось, что аптеке в доме № 6 по Бауэри требуется продавец, говорящий по-итальянски. Когда он пришел наниматься, первый вопрос аптекаря был: ’’Когда ты научился говорить по-итальянски?”

”Я не говорю по-итальянски”, — ответил отец. Хозяин готов был ему отказать — большинство клиентов аптеки не знали английского и говорили только по-итальянски. Отец очень нуждался в работе, и ему пришлось прибегнуть к трюку. ’’Через две недели, — сказал он аптекарю, — я буду говорить по-итальянски, и, если мои знания вас не удовлетворят, вы ничего не заплатите мне за работу”.

Аптекарь согласился попробовать. Через две недели Джулиус говорил по-итальянски, к удовлетворению и удивлению аптекаря, который двадцать лет жил в Бауэри и смог запомнить только несколько итальянских слов.

Отец всегда был исключительно трудолюбив. Обладая незаурядным умом и изобретательностью, он быстро изучил аптекарское дело, получил диплом фармацевта и через несколько лет, собрав достаточно денег, купил у владельца аптеку. Одного из продавцов, работавших к тому времени на отца в аптеке, звали Джозеф Шенк. Однажды Джозеф с братом Ником предложили отцу вместе открыть сеть кинотеатров для демонстрации только что появившихся фильмов.

Отец отклонил это предложение, прежде всего потому, что к тому времени занялся оптовой продажей фармацевтических товаров и считал это дело надежнее фильмов. Ник и Джо Шенк открыли несколько кинотеатров и позднее, заработав огромные состояния, оба возглавили крупнейшие киностудии: Ник — ’’Метро Голдвин Майер”, а Джо — ’’Твенти сенчури — Фокс”.

Как и его отец Яков, Джулиус не был одним из крупнейших деловых умов мира.

Однако он не совсем ошибался по поводу аптечного бизнеса. Работая фармацевтом, он понял, что крупные фирмы изготовляют стандартные лекарства из очень дешевого сырья и получают огромную прибыль от их продажи. Он решил продавать лекарства оптом по значительно более низким ценам. Для этого он купил заброшенный чердак в верхнем Ист-Сайде, превратил его в небольшую фармацевтическую фабрику и стал продавать ее продукцию в своей аптеке.

Заработав на этом деле, он купил еще несколько аптек, одну для себя на улице Ривингтон, в сердце гетто, и по одной для каждого сводного брата, Вильяма и Альфреда, сделав их партнерами и директорами аптек. Эта небольшая цепь магазинов стала называться ’’Аптеки Хаммеров”.

Так молодой социалист постепенно превращался в начинающего капиталиста, думаю, ничуть не беспокоясь по поводу этого противоречия и, безусловно, ни на йоту не меняя политических убеждений. Наоборот, в годы жизни с родителями в нижнем Ист-Сайде его социалистические взгляды только укрепились.

Жизнь семьи в это время трудно было назвать безоблачной, ее раздирали политические противоречия. Бабушка Виктория к этому времени сама вступила в социалистическую рабочую партию и вместе с сыном ходила на собрания и демонстрации. Тем временем дед посещал собрания республиканской партии и стал ярым защитником американского образа жизни, бизнеса и демократии.

Влияние бабушки на отца не ограничивалось политическими взглядами. Она хотела, чтобы ее сын стал доктором, считая, что ему не подходит роль бизнесмена. Бабушка была умной женщиной, много читала, особенно классиков. Ей хотелось, чтобы ее сын продолжил образование и получил диплом врача. Когда доход от аптек и фармацевтического предприятия увеличился, отец почувствовал, что готов взять на себя дополнительную нагрузку, и поступил в медицинский колледж. Но прежде ему предстояло встретиться с моей матерью и стать моим отцом.

Мои родители встретились воскресным днем 1897 года, на организованном социалистической партией пикнике в одном из парков Бруклина или Бронкса, которые тогда были предместьями. Отцу было 23 года, а девушка, которую он встретил, сказала, что ей 21 год. В действительности в то время ей было по меньшей мере 24. Всю жизнь, и даже в старости, когда большинство людей не прочь похвалиться возрастом, моя мать скрывала свои года и всегда называла цифру на несколько лет меньше действительной. После первого замужества ее называли Розой Лифшиц, позже и до конца дней ее стали звать мамой Розой.

Первый муж Розы был гораздо старше ее и умер от инфаркта, оставив ее бедной вдовой с трехлетним сыном Гарри. Она работала швеей на фабрике готового платья в нижнем Ист-Сайде и на свою скудную зарплату содержала не только себя и ребенка, но также мать, в 1890 году эмигрировавшую из Витебска, младшую сестру Сади и младших братьев Вилли и Эдди, которые тоже иногда подрабатывали, если им удавалось найти работу.

Моя мать Роза никогда особенно не интересовалась политикой. Я думаю, в тот день она пошла на пикник социалистической партии, чтобы за небольшие деньги вырваться из давящей атмосферы нижнего Ист-Сайда и, может быть, найти подходящего мужа. В моем отце ее привлекли не его политические взгляды, а внешность и очарование, самоуверенность и храбрость — качества, которыми она сама обладала в избытке.

Родители поженились в 1897 году и поселились в упомянутой выше крошечной квартирке без горячей воды в доме 406 по Черри-стрит. А вскоре появился и я.

Первые годы жизни

Отец назвал меня Армандом в честь Арманда Дюваля, романтического героя из романа Дюма ’’Дама с камелиями”, по крайней мере так он говорил. Нетрудно догадаться, что при этом он также имел в виду символ социалистической рабочей партии — серп и молот2.

Самое большое удовольствие я получал от того, что мое имя постоянно ассоциировали с названием питьевой соды, которая продавалась по всей Америке. Примерно в 1950 году под влиянием момента я решил купить фирму, выпускающую эту соду, — ”Арм энд Хаммер бейкинг соудэ”. В то время мы с братом Гарри занимались производством виски и других алкогольных напитков.

В шутку я начертил эмблему с серпом и молотом на своей яхте. Когда бы яхта ни появлялась в американских водах, меня непременно спрашивали: ”Вы, должно быть, король питьевой соды”. Мне порядком надоело отрицать свою связь с этой фирмой, и Гарри предложил ее купить, с тем чтобы на эти вопросы я мог ответить: ”Да, вы совершенно правы”. Гарри занялся этим вопросом, но вернулся с новостями, которые стерли улыбки с наших лиц. Фирма ”Арм энд Хаммер бейкинг соудэ” была частью компании ’’Черч энд Дуайт” и принадлежала одной семье, которая основала ее в 1836 году. Теперь ею руководили два брата, приятных старичка лет семидесяти. Содержалась она в отличном состоянии. Братья были слегка удивлены и совсем не в восторге от того, что кому-то пришла мысль забрать у них фирму. Они резко ответили Гарри, что фирма не продается. В любом случае наш интерес к этому делу значительно уменьшился — по расчетам Гарри, сделка могла обойтись нам по меньшей мере в 40 миллионов долларов, немного больше, чем мы готовы были платить за каприз. При такой цене, решил я, дешевле считаться королем питьевой соды задаром.

Однако недавно, по странному стечению обстоятельств, что так часто случается в деловом мире, фирма ’’Оксидентал” стала одним из крупнейших держателей акций компании ’’Черч энд Дуайт”. Это произошло в результате покупки в Алабаме завода по производству карбоната натрия, что не имело никакого отношения к соде. ’’Черч энд Дуайт” была основным потребителем продукции этого завода, поэтому фирма ’’Оксидентал” организовала с ’’Черч энд Дуайт” совместное предприятие ’’Арманд продактс компани”, а я был избран членом правления директоров компании ’’Черч энд Дуайт”. Братьев уже нет в живых, но членам семьи и руководству фирмы принадлежит больше пятидесяти процентов ее акций, в то время как ’’Оксидентал” владеет только пятью процентами акций ’’Черч энд Дуайт”, зато ей принадлежит пятидесятипроцентная доля в совместном предприятии ’’Арманд продактс”. Это была хорошая сделка для ’’Оксидентал”, и я смог хотя бы частично осуществить свое давнишнее желание. Теперь я могу честно ответить: ”Да, я - король питьевой соды”.

В первые годы жизни я с родителями жил в маленькой квартирке на Черри-стрит, откуда мы перебрались в не намного более роскошные апартаменты над одной из аптек отца, когда мне исполнилось два с половиной года. Осенью 1896 года отец впервые поступил в Колумбийский колледж врачей и хирургов, однако в тот же год ему пришлось его бросить; должно быть 22-летнему одинокому молодому человеку оказалось не под силу сочетать учебу с работой. В 1898 году, через четыре месяца после моего рождения, он сделал еще одну попытку, и на этот раз, благодаря поддержке матери и стабильности новой семьи, ему удалось довести до конца это невероятно трудное начинание.

С радостью должен сказать, что мне не довелось жить в бедности, когда не знаешь, придется ли тебе следующий раз обедать и чем платить по счетам. Когда отец учился в медицинском колледже, а я был младенцем, родители были далеко не богаты, но даже когда мы жили в нижнем Ист-Сайде, отец ухитрялся обеспечивать скромные удобства и приемлемый уровень жизни для нас и своих родителей с помощью обремененных долгами аптек и фармацевтического заводика. Он даже находил деньги, чтобы помогать семье моей матери.

Пример отца в эти годы оказал на меня огромное влияние — я поверил, что при достаточной инициативе и изобретательности можно достичь почти любой цели. Отец работал, как вол, стараясь выполнить свои обязательства перед семьей и получить образование. Ему посчастливилось жить в такой стране и в такое время, когда усилия его поощрялись и вознаграждались.

Мои первые воспоминания связаны с несчастным случаем, почти стоившим мне жизни, когда мне было только два с половиной года. Играя в гостиной родителей с оловянной игрушечной кофемолкой, я неудачно упал, и угол игрушки проткнул мой череп. Помню свой ужас при виде потока крови, струившейся по лицу, и собственные панические крики, обращенные к матери. Она вбежала из кухни, остановила кровь, прижав к виску полотенце, схватила меня в охапку и бросилась к соседнему доктору, который зашил рану.

Операция была выполнена без анестезии, и я до сих пор помню ощущение протыкающей кожу иглы и стягивающих рану стежков. Доктор сказал матери, что мне очень повезло — еще несколько миллиметров, и оловянная игрушка вонзилась бы мне в мозг, и это положило бы конец моей истории. Вместо этого я на всю жизнь заработал глубокий шрам над правым виском.

Мысленно я и сейчас вижу картину нижнего Ист-Сайда, каким он был в дни моего детства: узкие улочки, забитые ручными тележками, и высокие дома с пожарными лестницами, завешанными стираным бельем и загроможденными всевозможной домашней утварью. В жаркие летние месяцы целые семьи жили, готовили еду и спали на этих

пожарных лестницах. Я до сих пор помню сильные запахи этих улиц: вонь от тележек с рыбой перемешивалась с запахами жареных каштанов и чрезвычайно примитивной канализации района.

Много сильных строк написано об условиях жизни в нижнем Ист-Сайде. Безусловно, в отчаянной борьбе за существование там процветали преступность, проституция и все формы деградации. Я ничего не знал об этом. Мне это место казалось теплым, искрящимся, полным очаровательных сюрпризов, и я был жестоко разочарован, когда родители решили, главным образом ради детей, переехать в более спокойный район.

11 июня 1902 года отец получил диплом врача. Он уже перевез семью в Бронкс, готовясь к началу новой карьеры. Чтобы иметь рабо^ чий капитал для начала врачебной деятельности и устроить семью в новом доме, ему пришлось продать свои две аптеки работавшим у него продавцам в кредит, чтобы они могли выплачивать ему долг постепенно из заработанных денег. Он также закрыл свою небольшую оптовую фармацевтическую фабрику.

Полученного капитала с трудом хватало на создание врачебного кабинета и обеспечение семьи в течение первого года, пока он найдет постоянных клиентов. Потребовалось много мужества, чтобы принять такое решение, но мужество было как раз тем качеством, которое больше всего восхищало меня в отце. Надеюсь, я унаследовал хотя бы малую его долю.

Наша новая квартира на верхнем этаже дома на Вебстер-авеню находилась всего в пяти милях от маленькой квартирки на Ривингтон-стрит, где мы жили раньше, но атмосфера в новом месте не могла бы больше отличаться от прежней, даже если бы мы уехали на тысячи километров. Те, кому известны запустение и разруха, царящие сегодня в Бронксе, не поверят, что место, где мы поселились, было тогда едва тронутой строительством сельской местностью, незадолго до этого соединенной с Манхэттеном новой железной дорогой. Неасфальтированные дороги вились вдоль больших частных домов, окруженных собственными обширными и ухоженными садами. Вокруг было только несколько вновь построенных многоквартирных домов.

Очень скоро после переезда в Бронкс родился мой брат Виктор. Я хорошо помню, в каком возбуждении ожидали мы с Гарри появления нового брата или сестры, а отец тщетно старался нас утихомирить, пока акушерка в соседней комнате принимала у матери роды.

С самого первого момента появления на свет Виктора во мне проснулось непреодолимое инстинктивное желание взять его под свою защиту, которое не покидало меня в течение всей нашей жизни вплоть до его смерти в 1985 году в 83-летнем возрасте. Я почему-то всегда чувствовал себя более подготовленным для преодоления жизненных трудностей. Помню, мать говорила, что уделяет Виктору больше внимания, потому что ’’Арманд и все остальные могут позаботиться о себе сами”.

После нескольких переездов, когда мне исполнилось семь лет, мы, наконец, обосновались в доме 1488 на авеню Вашингтона. Это был двухэтажный дом с гаражом и ухоженным садом, полным роз и пионов, которые я мог рвать, складывать в курточку и дарить любимой подружке.

Все мальчики семьи Хаммеров ходили в соседнюю школу, где ни один из нас не отличался исключительными успехами, хотя братья обладали в избытке другими качествами, очень полезными для маленьких школьников. Гарри был отчаянным драчуном, он мог ввязаться в драку с двумя-тремя здоровенными мальчишками и выйти победителем. Никакой другой талант старшего брата не мог быть более денным. Слова: ”Я пожалуюсь на тебя брату Гарри” вселяли ужас в сердца мальчишек, обижавших меня или Виктора.

Маленький, стойкий Виктор с детства усвоил, что хорошая шутка может так же обезоружить, как сокрушительный удар в правую челюсть. Он стал собирать короткие анекдоты и смешные истории, чем занимался вплоть до последних дней жизни. Он всегда был готов подхватить новую шутку и включить ее в свой репертуар. Одним из его величайших триумфов было выступление с собакой Долли породы колли, которая умела считать.

Долли была отдана отцу благодарным обедневшим пациентом вместо платы за услуги. Она могла решать любые арифметические задачи - сложение, вычитание, умножение были ей нипочем. Бывало, Виктор приводил Долли на школьный двор и начинал представление перед удивленными школьниками.

”Ну-ка, Долли, — говорил Виктор, — сколько будет два плюс три?”

И Долли гавкала точно пять раз.

’’Три минус два, Долли”.

Один раз.

”А теперь потруднее. Над этой задачей тебе, пожалуй, придется подумать: восемнадцать, деленное на шесть?”

После небольшой паузы, к всеобщему удивлению, собака звонко гавкала ровно три раза.

Долли была окутана невероятной тайной, так и не раскрытой восхищенными друзьями Виктора. А секрет был прост: собака продолжала гавкать до тех пор, пока Виктор смотрел ей прямо в глаза, и прекращала, как только он отворачивался. И никогда не ошибалась.

Еще до того, как мы переехали на авеню Вашингтона, отец стал известным и уважаемым человеком в районе. Все его знали. Мне доставляло огромное удовольствие ездить с ним по больным в запряженной лошадью двухместной коляске. Прохожие на улице и больные у дверей домов приветствовали его с такой теплотой, что меня наполняла огромная гордость за отца, такого доброго, хорошего человека, заслужившего всеобщую любовь.

Естественно, мне хотелось быть таким же, как он, заслужить его похвалу и делить с ним любовь окружающих. Как только я стал понимать, что отец мой - доктор, мне тоже захотелось стать доктором. Было очевидно, что медицина - лучшая и благороднейшая из профессий, и мечтой моего детства было поскорее вырасти и стать партнером отца. В глубине души я до сих пор сожалею, что эта мечта не осуществилась.

Число пациентов отца все увеличивалось, и его клиника, расположенная на первом этаже нашего дома, процветала. Однако он мог бы стать намного богаче, если бы настаивал на оплате счетов и прекратил раздавать деньги. Но тогда он был бы другим человеком.

Я понимаю, что, описывая отца подобным образом, рискую потерять доверие читателя, однако в его кабинете я собственными глазами видел ящики, полные неоплаченных счетов, по которым он отказывался требовать деньги, так как знал о тяжелом материальном положении этих больных. И я слышал бесконечные рассказы пациентов о том, как он оставлял деньги для оплаты выписанного им рецепта людям, у которых не было на еду, а не то что на оплату доктора.

У матери был свой подход к пациентам отца. Окинув быстрым взглядом приемную, она сразу отыскивала симулянтов и твердо советовала им пойти домой и принять немножко питьевой соды.

Клиентура отца росла, и ему пришлось взять ассистента. Очень скоро, несмотря на щедрость, у отца скопилось достаточно средств, чтобы помочь членам своей семьи и семьи матери обзавестись собственными домами по соседству. В результате вокруг авеню Вашингтона возникла колония семьи Хаммеров.

Родители отца Виктория и Яков после почти двадцатипятилетних раздоров решили наконец жить порознь и сняли отдельные квартиры недалеко от нашего дома. Яков переехал в квартиру на первом этаже прямо напротив нашего дома и, поскольку незадолго до этого он стал страховым агентом, выставил в окнах эмблему нового бизнеса, которым он бесконечно гордился. Я часто ходил через дорогу навещать деда, и он часами терпеливо беседовал со мной на разные темы. Он показывал мне мебель, привезенную из антикварного магазина в Париже, и рассказывал об истории и особых свойствах каждой вещи. Иногда он снимал с полок и открывал передо мной массивные книги по кораблестроению, унаследованные от своего отца. Он же рассказывал мне в подробностях историю нашей семьи, которую я пересказал в этой книге.

В нашем доме никогда не справлялись религиозные праздники. По соседству с нами была синагога, но члены моей семьи ее никогда не посещали. Ко времени моего рождения семья постепенно перестала соблюдать еврейские религиозные обычаи, а позднее родители стали членами Унитарной церкви.

Унитарии признают любую веру, не отдавая ни одной предпочтение. Отец счел такое отношение к религии совместимым с его социалистическим гуманизмом. В течение всей жизни я тоже часто посещал собрания унитариев.

В детские годы на рождество мы обычно ездили к друзьям родителей Малке и Менделю Корнблат, которые жили на ферме в Нью-Джерси. Все, что мы там ели - мясо, овощи, яйца, масло, сыры, - было выращено и приготовлено их собственными руками.

Мендель Корнблат впервые познакомил меня с экономикой рынка и основными принципами торговли. Он брал меня с собой на базар в Джерси-сити, и я помогал ему продавать продукты с их фермы. Думаю, в то время мне было не больше семи-восьми лет.

Обычно мы уезжали с фермы на запряженной лошадьми телеге поздно вечером, часов в 11 — 12. Нам нужно было приехать на рынок рано утром, задолго до рассвета, проехав за ночь около 30 миль. Мендель устраивал мне постель из соломы в задней части телеги, и я засыпал среди ящиков с фруктами и овощами, убаюканный покачиванием телеги и звонким цокотом лошадиных копыт в ночи.

На рынке я помогал Менделю готовить и выставлять на продажу продукты, протирал фрукты, мыл овощи, тщательно укладывал лучшие спереди и сверху. Я очень любил сравнивать его цены с ценами конкурентов и, расхаживая по рынку, спрашивал цены за фунт того или бушель другого. Затем я возвращался к Менделю с отчетом и говорил, какие из его цен слишком высокие или слишком низкие. После рынка, когда Мендель, видя, что я едва стою на ногах от усталости, был готов ехать домой, я уговаривал его пройтись по магазинам Джерси-сити, где мы предлагали непроданные товары по сниженным ценам. Я понимал, что, если он привезет их обратно домой, это будет чистой потерей.

Во время этих поездок и родилось мое восхищение бизнесом. Совершенно логично это произошло на рынке, где все экономические законы торговли обнажены и очевидны для любого, способного видеть. Я был мгновенно очарован гармонией теории и практики в бизнесе и, казалось, инстинктивно понимал непреложные законы спроса и предложения, важную роль качества продукции и преимущества умения продавать перед глупым оптимизмом.

Полудеревенской идиллии моего детства не суждено было длиться долго. Ведь мы жили на окраине самого быстрорастущего города в мире — Нью-Йорк с ревом скатился по Ист-Ривер и поглотил широкие просторы Бронкса. Дороги покрылись асфальтом, каждый метр земли был застроен зданиями, появились целые улицы новых магазинов. К 1908 году наш дом на авеню Вашингтона оказался плотно зажатым между доходными домами с квартирами для рабочих и людей среднего достатка.

Моих родителей начало серьезно беспокоить, что новые соседи будут оказывать на нас, мальчиков, плохое влияние. А когда однажды они узнали, что я прогулял школу и провел день в парке для развлечений в Нью-Джерси, было решено от слов перейти к делу и найти для нас более здоровую обстановку.

Они связались со старыми друзьями отца по работе в Коннектикуте и договорились, что Гарри поедет жить в дом Веллингтонов в Вотербери, а я — в семью Джорджа Роуза в Мериден. В то время Гарри было шестнадцать, а мне — двенадцать лет. Виктору только исполнилось восемь, и в таком раннем возрасте его нельзя было увозить от родителей.

Джордж Роуз работал вместе с отцом на сталелитейном заводе в Бренфорде в штате Коннектикут и тоже был членом социалистической рабочей партии. К тому времени, когда я поселился в его доме, он перестал заниматься политикой и работал гравером.

Одним из самых привлекательных аспектов жизни в Меридене была Дороти Кинг, самая красивая девочка, которую я когда-либо видел, — с хорошей фигурой, блестящими светлыми волосами и прелестными голубыми глазами. Она завладела моим сердцем с того момента, когда я впервые увидел ее в школе. Я провел долгие мучительные часы, издалека восхищаясь ею, пока не набрался храбрости подойти к ней поближе. Дороти казалась существом из другого мира. Большая часть Меридена была названа в честь членов ее семьи, включая школу, где мы учились, и улицу, на которой она была расположена — Кинг-стрит.

Когда наступило рождество, я израсходовал все выданные мне на неделю деньги — один доллар — на коробку конфет для Дороти и ужасно нервничал, подходя к ее дому, чтобы вручить подарок. Несколько дней я репетировал речь, которую собирался сказать, отдавая коробку ей в руки, а теперь дорога до ее дома казалась мне последними шагами осужденного на казнь. Дверь открыла служанка, я был настолько смущен, что даже не попросил позвать Дороти, а сунул коробку в руки служанки и убежал.

Подарок сработал, несмотря на мою застенчивость. Дороти поблагодарила меня с очаровательной улыбкой, и, воспользовавшись случаем, я пригласил ее покататься со мной на моей ’’летающей машине”. Ни одна уважающая себя девочка не могла не принять такое приглашение. ’’Летающая машина” была самой последней моделью санок, и я долго экономил, чтобы собрать на них деньги. Однако все жертвы были забыты, когда лунной ночью я летел на моей ’’машине” вдоль заснеженной улицы Кинга с Дороти Кинг, сидевшей сзади, обхватив меня за плечи.

Через много лет я однажды попросил приятеля, сенатора Стилса Бриджеса, порекомендовать юриста, который смог бы представлять мои интересы в налоговой тяжбе. Бриджес предложил бывшего сенатора Джона Донахера и представил его мне по телефону. ’’Хаммер, — сказал Донахер, — вас зовут Армандом? Интересно. Я женат на Дороти Кинг. Она до сих пор вас помнит и хранит ваш снимок, где вы в коротких штанишках и туфлях на пуговицах”. Это сообщение и посланная им фотография доставили мне огромное удовольствие даже теперь, когда прошло столько лет.

Нам довелось снова встретиться в 1978 году, когда я пригласил Дороти с мужем на открытие Центра здоровья Джулиуса и Арманда Хаммеров в Колумбийском университете. Круг замкнулся, когда их сын, бывший районный адвокат Хартфорда, стал одним из моих юристов, фирма ’’Оксидентал” до сих пор прибегает к его услугам в штате Коннектикут.

В долгие тихие вечера в Меридене я впервые прочел истории Горацио Элжера и подолгу рассматривал портреты бедных молодых людей, добившихся успеха благодаря собственным усилиям. От этого вымысла я перешел к описаниям жизни крупных американских предпринимателей, таких, как Рокфеллер и Вандербильт. Эти истории и желание произвести впечатление на Дороти Кинг привели к тому, что я стал гораздо усерднее заниматься в школе. Неожиданно из весьма посредственного ученика я превратился в круглого отличника.

Родители были довольны моими успехами. Они решили, что после четырехлетнего пребывания в Меридене я не поддамся плохому влиянию в Бронксе, и забрали меня домой, где я продолжал учебу в школе Морриса. Даже разлука с Дороти Кинг не затмила радости возвращения в родной дом.

К этому времени мне исполнилось пятнадцать, и многие мои привычки и взгляды уже сформировались, так что я вполне узнаю себя сегодня в молодом человеке, которым я был в то время. В 1914 году, вскоре после публикации первых отчетов об ужасной бойне в траншеях первой мировой войны, я произнес речь в школе, которую назвал ’’Последняя война человечества”. Если исключить высокий стиль и некоторые сложные риторические приемы, я вполне мог бы произнести такую же речь сегодня.

Я говорил об ужасах и бесполезности войны. Я сказал, что научные достижения человечества привели к тому, что войны между странами могут уничтожить целые поколения молодых людей, и призывал слушателей поклясться, что по окончании войны в Европе они сделают все возможное для предотвращения войн в мире. Помню фразу, которую я произнес с большим эмоциональным напряжением: ’’Для того ли растят они своих сыновей, чтобы их растерзанные, окровавленные тела разлагались на полях сражений?” Должно быть, я просто убил всех этой фразой, потому что судьи присудили мне золотую медаль школы за ораторское мастерство.

Очень скоро после возвращения в Бронкс я заключил свою самую первую крупную сделку. Гуляя как-то по Бродвею, я увидел подержанный автомобиль ’’Хапмобиль” выпуска 1910 года, который мне захотелось иметь так сильно, как этого хочется только в шестнадцать лет. Стоил он 185 долларов, примерно столько, сколько некоторые люди в то время зарабатывали за полгода. Я знал, что бесполезно просить денег у родителей, они ответят, что я слишком молод, чтобы иметь собственную машину и что люди с меньшим достатком могли бы лучше использовать эти 185 долларов, что, конечно, было правдой, но не решало моей проблемы.

Я решился просить о помощи брата Гарри. В то время ему исполнилось двадцать лет, и он работал фармацевтом в аптеке Лиггетса в Бронксе. Наличные деньги у Гарри были, но мне пришлось его уговаривать.

’’Как ты собираешься вернуть мне долг?” — спросил он.

”Я найду работу”.

Гарри посмотрел на меня сверху вниз. Я все еще был школьником и мог получить только работу, за которую платят копейки. Тем не менее Гарри одолжил мне деньги с условием, что сможет пользоваться этой машиной, когда захочет.

Я уже знал, где достать деньги. Приближалось рождество, и конфетная фабрика ’’Пейдж энд шо” поместила объявление, что ей требуются люди с автомашинами для доставки покупателям рождественских подарков. Оплата была 20 долларов, большие деньги для того времени.

Получив машину, я немедленно отправился на конфетную фабрику, и мальчишка на крошечном автомобиле встал в очередь больших машин со взрослыми водителями. Нанимавший водителей сотрудник внимательно посмотрел на меня, перевел взгляд на машину и сказал: ’’Где в этой штуке ты собираешься разместить конфеты?”

Тут на меня нашло вдохновение. ”Я собираюсь снять сиденья и установить коробку. Для конфет будет масса места”, — ответил я.

Было очевидно, что он мне откажет. Тогда в отчаянии я предложил: ’’Если я не доставлю столько же конфет, сколько большие машины, вы мне ничего не заплатите”. Мы пожали друг другу руки, и я взялся за работу.

За две недели с помощью школьного друга Макси Розенцвейга я заработал достаточно денег, чтобы полностью вернуть долг Гарри и стать полным владельцем машины. С тех пор немногие сделки доставляли мне большее удовольствие. Я твердо запомнил этот первый урок: при правильной тактике, выгодной сделке и самоотверженной работе можно всегда добиться успеха.

Но я все еще хотел стать доктором, как отец. Последние годы учебы в школе я напряженно готовился к поступлению в медицинское училище. В глубине души я всегда знал, что пойду в Колумбийский университет по стопам отца. И вот в 1917 году после двухлетнего обучения в подготовительном колледже наступил один из самых счастливых и торжественных дней в моей жизни: я подавал документы в медицинский колледж докторов и хирургов. Взглянув на меня, регистратор сказал: ”Ты — сын Джулиуса Хаммера, не так ли? Я принимал у него заявление в 1898 году, в год твоего рождения”.

Студент-миллионер

В 1917 году, когда я поступил в Колумбийский колледж врачей и хирургов, жизнь моя, казалось, потекла по удобному, заранее определенному руслу к счастливой и легко предсказуемой цели. На этой гладкой поверхности было невозможно заметить тех извержений, которые очень скоро до основания потрясли устои моей семьи и полностью изменили ход моей жизни.

Сводные братья отца преуспевали в аптечных делах. Брат матери Вилли успешно продавал дамские шляпы, а второй брат Эдди завоевал роль фаворита в семье, став владельцем пользующегося успехом странствующего цирка. Сестра матери Сади удачно вышла замуж, и, в общем, казалось, что все лишения и трудности нашей семьи остались позади. Двадцатый век обещал быть неплохим.

Первые признаки волнений пришли издалека. Великая война в Европе докатилась даже до авеню Вашингтона в Бронксе. Когда Соединенные Штаты вступили в войну, Гарри немедленно записался добровольцем, и, так как он был фармацевтом, его послали служить во Францию в госпиталь № 3 на передовой в Марне.

Гарри был вырван из нашей жизни как раз в тот момент, когда он больше всего был нужен отцу. Летом 1917 года у отца обнаружилось заболевание сердца, и ему пришлось радикально изменить образ жизни. Если бы в это время с нами был Гарри, отец, безусловно, обратился бы за помощью к нему. В его отсутствие у отца не было выбора, и ему пришлось просить о помощи меня.

Болезнь отца — закупорка артерии, которую сегодня было бы легко вылечить простой операцией с установкой байпаса, — была, безусловно, результатом напряженной работы и, возможно, сопровождалась легким инфарктом. Последние десять лет он работал не покладая рук, борясь с эпидемией полиомиелита в Нью-Йорке, которая проходила несколькими волнами, оставляя за собой смерть и горе, убивая и превращая в калек сотни детей, особенно в бедных районах города.

Причиняемые этой болезнью бедствия приводили отца в отчаяние. Помню, однажды поздно вечером он вернулся домой на авеню Вашингтона после обхода больных детей, вошел в гостиную и почти в слезах бросился на диван, с бессилием и болью рассказывая об ужасных страданиях его маленьких пациентов. ’’Эта болезнь — такое несчастье, — говорил он. — Мы о ней ничего не знаем, и мне трудно поверить, что когда-нибудь будет найдено средство для ее лечения”.

Для лечения ’’детского паралича”, как его в то время называли, предлагались всевозможные доморощенные средства. Доведенным до отчаяния родителям советовали попробовать всевозможные бессмысленные процедуры, например ежедневное купание в морской воде. Для этого многие переезжали на Кони-Айленд, бросив работу, друзей и семьи, — хотели быть ближе к якобы все исцеляющему морю.

Помимо переживаний, вызванных эпидемией полиомиелита, у отца в то время начались неприятности с бизнесом. С 1915 года он принимал участие в работе фирмы под названием ”Гуд лабораториз” — небольшого предприятия, изготовлявшего лекарства наподобие того, которое он имел, когда начинал свою карьеру аптекаря, и позже продал.

Участвовать в этом деле его пригласил мелкий бухгалтер Генри Фингерхуд. Отец отдавал фирме свои знания в области медицины и фармакологии, а Фингерхуд отвечал за производство и сбыт лекарств. Начиная это дело, партнеры договорились, что, если один из них захочет выйти из дела, он должен предложить свою долю другому по цене, которую сам будет готов заплатить за долю партнера.

Однажды летом 1917 года отец приехал повидаться со мной в студенческое общежитие колледжа. Он плохо себя чувствовал, но это не помешало ему четко и убедительно изложить дело.

Ему было ясно, что Фингерхуд умышленно ведет фирму к банкротству, стараясь заставить отца продать свою долю. Фирма несла значительные потери. Зная о тяжелой болезни отца, Фингерхуд поставил ему ультиматум: либо он примет 20 тысяч в оплату за его долю, либо уплатит ту же сумму за долю Фингерхуда.

Отец был уверен, что, несмотря на свои небольшие размеры, это была хорошая фирма и ее продукция пользовалась спросом на рынке. Он не сомневался, что, отделавшись от Фингерхуда и при правильном руководстве, ее можно будет легко поставить на ноги. Из-за плохого здоровья сам отец не мог взяться за это. Кроме того, он хотел продолжать медицинскую практику. И вот он решил купить долю Фингерхуда и сделать меня президентом фирмы.

Смущаясь и путаясь, отец сказал, что, возможно, мне придется по крайней мере на некоторое время уйти из колледжа и заняться бизнесом. Он извинялся, что так получилось, но ожидал от меня не больше, чем сделал сам, когда студентом медицинского колледжа руководил работой аптек. Он посоветовал мне попробовать руководить бизнесом, не бросая учебы в колледже. ”Я это сделал, сын. Значит, ты тоже сможешь”, — сказал он.

Его извинения были излишними — я вовсе не возражал. Честно говоря, его предложение привело меня в невероятное возбуждение. Смогу ли я руководить фирмой? Смогу ли поставить ее на ноги, отдавать распоряжения сотрудникам? Как совместить все это с учебой? Вопросы эти меня не пугали, а возможность продемонстрировать свои способности и сделать что-то действительно нужное для родителей, которые были так добры ко мне, вызывала радостное возбуждение. До сих пор моя жизнь была удобной и спокойной, родители делали все, чтобы оградить нас от невзгод и страданий собственной юности, и в этом они преуспели. Однако теперь мне представлялся случай доказать, что я не просто избалованный ребенок и что у меня достаточно мужества, чтобы вступить в мир взрослых и померяться с ними силами.

Прежде всего было необходимо достать 20 тысяч долларов и выкупить долю партнера. Мы заняли эти деньги в одном из банков Бронкса под подпись отца. Затем мы вместе пошли к партнеру и, к его удивлению, выложили перед ним деньги. Предложив отцу 20 тысяч за его долю, он теперь был обязан принять эту же сумму за свою долю в фирме. Встреча наша была короткой. Поняв, что ему не удалось нас перехитрить, Фингерхуд быстро подписал бумаги, отказавшись от всех притязаний на фирму, и принял наш чек.

Теперь мне оставалось только создать условия для продолжения занятий в колледже. Если большую часть дня мне придется руководить фирмой, я, очевидно, не смогу посещать все лекции и занятия в классе. Мне нужен был заместитель, который вел бы для меня подробные записи.

Одним из лучших студентов на моем потоке был Дэниел Мишель, весьма трудолюбивый, но небогатый молодой человек. Я придумал, как помочь нам обоим, арендовал квартиру на первом этаже богатого особняка и предложил Дэну поселиться бесплатно в одной из комнат, если он согласится вести подробные записи всех лекций, с тем чтобы я мог заниматься по ним вечерами.

Так были решены все проблемы. Я стал полным хозяином в фирме и мог продолжать учебу. Теперь можно было сконцентрировать все внимание на делах фирмы.

В то время наша фирма располагалась в небольшом магазине с задней комнатой-цехом на Третьей авеню в Манхэттене. В ней работало около двух десятков женщин, заполнявших пузырьки лекарствами, а двое рабочих управляли машинами, изготовлявшими таблетки. Единственным преимуществом нашей фирмы по сравнению с хорошо известными конкурентами были цены; наша продукция стоила гораздо дешевле, хотя содержала те же лекарства, что и более привлекательно упакованные пузырьки и коробки конкурентов.

Трудность заключалась в том, чтобы привлечь внимание к нашей продукции врачей, выписывающих лекарства. Основные поставщики буквально засыпали врачей своими образцами и просьбами. Нужно было предложить им какую-то выгоду, от которой было бы глупо отказываться.

Я понимал, что главную роль в этом деле играли образцы, раздаваемые представителями фирм — изготовителей лекарств. Обычно они содержали крошечные количества предлагаемых лекарств. Доктора засовывали эти образцы в дальние углы своих аптечек или бросали их в мусорную корзину. Я решил в качестве образцов использовать продукцию в упаковке обычного размера, надеясь, что тогда доктор не решится их выбросить, а будет отдавать пациентам для лечения. Когда лекарство кончится, пациенты начнут покупать его в местных аптеках.

До размолвки отец и Фингерхуд переименовали фирму, дав ей более импозантное имя ’’Эллайд драг энд кемикл компани”. Я полностью реорганизовал отдел сбыта, добавив людей и значительно увеличив комиссионные от продажи. Мне не надо было напоминать основное правило бизнеса — если вы хотите иметь хороших сотрудников, позаботьтесь о том, чтобы работа на вас имела для них смысл. Люди всегда работают усерднее, если им хорошо платят и они боятся потерять работу, подобную которой трудно будет найти. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь.

Фирма быстро расширялась, так как увеличился объем сбыта, а число сотрудников возросло с десятков до сотен. Меньше чем через год мы переехали в гораздо большее помещение. Нас заваливали заказами, и каждый день требовал от меня всех моих сил. Приехав домой после тяжелого рабочего дня, мне приходилось еще четыре-пять часов заниматься по записям, сделанным для меня Дэном Мишелем.

Как только фирма стала приносить хорошую прибыль, вновь появился Генри Фингерхуд. Он объявил, что мы с отцом его обманули, и начал против нас миллионную тяжбу. Тут впервые я обнаружил, какое удовольствие приносит сражение в зале суда, если на твоей стороне правда.

По совету друзей я обратился к лучшему в Нью-Йорке специалисту по коммерческим сделкам Максу Стоеру, который в то время был в зените славы. Я изложил ему свое дело. ”Я готов представлять вас, молодой человек, — сказал он, — но должен предупредить, что дело может дойти до суда, а за судебные выступления я беру тысячу долларов в день”.

”Я думаю, мой противник не решится пойти в суд, — ответил я. — Он подписал соглашение и просто старается нас запугать. Я хочу, чтобы вы написали ему решительное письмо, из которого будет ясно, что мы готовы бороться. Я заплачу вам за это письмо тысячу долларов. Что вы на это скажете?”

Стоер согласился на мои условия, подписал со мной соглашение и написал письмо, практически продиктованное мною. Как я и догадывался, получив письмо от знаменитого Макса Стоера, Фингерхуд, претензии которого были построены на сплошной лжи, до смерти испугался, немедленно пошел на попятную и прекратил дело.

Как только об этом услышал Макс Стоер, он прислал мне письмо, приписывая себе победу, и вложил в него счет на десять тысяч. В ответном письме я напомнил ему о первоначальной договоренности и послал копию нашего соглашения. Стоер признал поражение. Через несколько дней я с удовольствием услышал от общего знакомого, что Макс Стоер однажды признался: ’’Арманд Хаммер — единственный человек, которому удалось меня перехитрить”.

Примерно через год тяжелой работы я пришел к выводу, что мне нужна помощь в руководстве фирмой. Я нанял Альфреда Ван Хорна и назначил его президентом, дал брату Гарри титул вице-президента и казначея, оставив себе звание ответственного секретаря фирмы. Ван Хорн незадолго до этого продал свою фармацевтическую фирму известной в Америке корпорации ’’Джонсон энд Джонсон”. Примерно в то же время отец подарил мне все акции фирмы, и я стал безраздельным ее владельцем.

В конце 1918 года мы с удивлением начали замечать, что у нас в несколько тысяч раз увеличились заказы на бутылки с имбирной настойкой. Они поступали из самых невероятных мест, особенно из штатов Дальнего Юга и Среднего Запада. Для изготовления и поставки такого огромного количества приходилось думать об организации специального производства.

Я не мог понять, что происходит. Наконец, чтобы выяснить это дело, я отправился к одному из заказчиков, аптекарю из города Ричмонд в Вирджинии, чьи заказы на имбирную настойку невероятно возросли.

Аптекарь окинул меня проницательным взглядом и промолвил: ”Вы хотите сказать, что действительно ничего об этом не знаете?” Понимая, что выгляжу полным идиотом, я поклялся, что действительно не понимаю, что происходит.

’’Следуйте за мной”, — сказал он, и мы прошли в заднюю комнату аптеки. Здесь он вынул стакан, бутылку имбирного эля и имбирную настойку. Налив в стакан обе жидкости и добавив несколько кубиков льда, он протянул мне шипящую смесь.

’’Попробуйте это”, — сказал он.

Я выпил и сейчас же, как от удара, согнулся под действием крепкого напитка. Особенно сильное действие оказывала имбирная настойка, состоящая в основном из алкоголя. Вкус отнюдь не напоминал пищу богов, но нельзя было отрицать, что напиток был не так уж и плох. Аптекарь объяснил, что после вступления в силу закона о запрещении спиртных напитков люди сходят с ума по любому напитку, содержащему алкоголь, который можно пить, не нарушая закона.

Ему не пришлось долго мне объяснять — я сразу понял, что для нашей небольшой фирмы имбирная настойка ничем не хуже золотой жилы. Я понимал также, что, если быстро не займусь этим делом, его перехватит кто-то другой. Наведя справки, я узнал, что несколько крупнейших фармацевтических фирм уже активно взялись за производство имбирной настойки.

Я немедленно отправился в банки и взял кредит на миллион долларов. К этому времени моя фирма заняла солидное положение, и банки наперебой предлагали нам деньги. Известно, что банки всегда готовы одолжить вам денег, когда у вас самих их уже предостаточно.

Затем я узнал в министерстве торговли, какие страны экспортируют в США имбирь, и, наняв агентов, отправил их в эти страны — Индию, Нигерию и Фиджи, — чтобы скупить весь будущий урожай имбиря.

Так моя фирма получила монополию на имбирь в мире и стала единственным производителем имбирной настойки в Соединенных Штатах. Все крупнейшие фармацевтические фирмы, которые раньше имели долю этого бизнеса, теперь вынуждены были обращаться за сырьем к нам.

Это привело к удивительным результатам. Мы с трудом справлялись с поступающими заказами. Нам пришлось создать дополнительные линии разлива по бутылкам, автомашины с настойкой каждый день отправлялись с завода по всей стране, особенно в южные штаты, где был установлен сухой закон. Число служащих на заводе возросло почти до полутора тысяч.

Совершенно неожиданно я стал очень богатым молодым человеком. В 1919 году, когда средний доход в Соединенных Штатах составлял примерно 625 долларов в год, я получил миллион чистой прибыли.

Я уделял большое внимание бизнесу и старался не отставать в учебе, естественно, в этих условиях у меня почти не оставалось времени на личную жизнь. Главной жертвой стала моя девушка.

Медсестра Бенни была очень красивой девушкой. Я познакомился с ней через Дэниеля Мишеля и сразу же влюбился. Она принадлежала к квакерам, была очень серьезной и сдержанной. Сочетание ее внешности с чистотой характера производило на меня неотразимое впечатление, я мысленно возвел ее на пьедестал непорочной женственности, считая себя почти недостойным ее. Я был полностью очарован и серьезно подумывал о женитьбе, но пока я был так занят, что с трудом находил время с ней повидаться, не имело смысла назначать день свадьбы.

Однажды мой приятель Макси Розенцвейг поехал ко мне на квартиру взять медицинские книги и привезти их в контору. Я дал ему ключи. Вернувшись, он нерешительно и запинаясь рассказал историю, которая так меня поразила, что чуть не свалила с ног.

Открывая входную дверь, он заметил обнаженную фигуру, юркнувшую из комнаты Дэна в ванную. Это была Бенни, моя будущая невеста, выскользнувшая из постели Дэна Мишеля, моего жильца.

Я не мог прийти в себя от удивления и злобы. Я отправился прямо в квартиру, где застал Дэна, уже одного, и устроил ужасный скандал. В какую-то минуту я вдруг почувствовал, что способен его убить. Дело кончилось тем, что я потребовал, чтобы Дэн немедленно убирался вместе с вещами.

Теперь эта драма кажется мне смешной, но в то время мне было не до смеха: для молодых секс — дело серьезное.

Через несколько недель Дэниел Мишель пришел навестить меня в госпиталь, где мне удаляли гланды, и мы возобновили дружбу. Он сказал, что мне нет смысла жалеть о Бенни, так как она щедро одаривала своей благосклонностью многих врачей в госпитале, и Дэн думал, что став еще одним ее любовником, он не совершает особого греха. Не могу сказать, чтобы эти новости очень меня обрадовали.

В утешение я купил себе новый дом, рояль ’’Стейнвей” и автомашину. У меня до сих пор сохранился рояль и очаровательный дом в Гринвич-Виллидже. В нем когда-то держали кареты, а затем переделали в жилой дом с огромной гостиной высотой в два с половиной этажа и фонарем на потолке. На первом этаже был балкон, ведущий в спальню и ванную. Что еще нужно молодому холостяку? На окрестных улицах было множество шумных ресторанов и магазинов, и они день и ночь были наполнены музыкой и весельем.

В гостиной я установил огромную тахту, похожую на трон восточного властелина. Она покоилась на деревянной платформе над ступенькой высотой около восьми дюймов и представляла собой толстый мягкий матрас, покрытый великолепным стеганым одеялом с разбросанными сверху яркими подушками. Все это создавало атмосферу чувственности и сладострастия. Гости устраивались в удобных позах на тахте и вокруг нее и наслаждались игрой на аккордеоне и шуточками моего друга, известного на Бродвее актера Фила Бейкера.

Когда я женился в третий и последний раз на Френсис, принесшей в мою жизнь удовлетворение, которое я не мог найти до встречи с ней, она прежде всего распорядилась убрать эту огромную тахту; трудно было найти лучший способ дать мне понять, что с ее появлением начинается новая жизнь. И я согласился на это с подавленным вздохом сожаления по поводу ушедших прекрасных минут, проведенных на этой тахте.

Для меня никогда не представляло трудности раздобыть спиртное для этих вечеринок. Фирма ”Эллайд драг энд кемикл” легально продавала спиртные напитки, прописываемые врачами для медицинских целей, поэтому у меня в этой области были отличные связи. Естественно, на моих вечеринках выпивалось много спиртного, но я с уверенностью могу сказать, что сам никогда не бывал пьяным. Я всегда знал свою норму и, достигнув ее, немедленно отставлял стакан в сторону. Не помню, чтобы когда-нибудь у меня с похмелья болела голова, что удивительно, если учесть, что впоследствии, я стал одним из крупнейших производителей дистиллированного спирта в Соединенных Штатах.

Когда в 20-х годах я жил в Советском Союзе, меня научили по русской традиции сопровождать каждый стакан водки небольшим количеством закуски, и эта привычка, которой я с тех пор следовал, помогала мне оставаться трезвым (хотя существует предел эффективности даже этого метода). В течение последних двадцати лет я вообще почти ничего не пью, кроме бокала вина за обедом, рюмки шерри или моего любимого шампанского; если я собираюсь осуществить все, что наметил, в течение оставшейся мне жизни, мне нужно всегда иметь ясный ум и трезвую голову. Просто не остается времени ни на что другое.

Поступавшие на счета фирмы огромные деньги помогли встать на ноги всем членам нашей семьи, все делили успехи фирмы: Виктор закончил два первых года учебы в Колгейтском колледже и перешел в Принстон для изучения истории искусств и актерского мастерства. Неожиданно он оказался владельцем большого состояния, как раз в тот момент, когда был готов воспользоваться его преимуществами. Он часто наведывался на мои вечеринки с друзьями из колледжа.

Мать обожала мой домик в Гринвич-Виллидже и сама была не прочь принять участие в вечеринках. Частенько она забегала ко мне по дороге, чтобы узнать, что происходит. ’’Береженого бог бережет”, -любила она повторять, и, должен признаться, я перенял у нее эту поговорку.

Гарри вернулся с войны в начале 1919 года и сразу же включился в работу, став казначеем нашей корпорации. С его помощью и благодаря знаниям и опыту Альфреда Ван Хорна, руководство нашей фирмой осуществлялось отлично, и я мог позволить себе уделять больше времени занятиям медициной, что по мере приближения окончания колледжа становилось все более необходимым. Я уже не мог ежедневно проводить в фирме полный рабочий день.

Имея в своем распоряжении значительное количество наличных денег, полученных в основном от продажи имбирной настойки, мы решили, поверив в мои инстинкты, рискнуть и скупить излишки государственных запасов лекарств и химических препаратов. В результате мы по ничтожным ценам закупили огромные количества товаров. Наши конкуренты — основные изготовители лекарств, сокращавшие производство на своих заводах и снижавшие цены на непроданную продукцию, считали нас сумасшедшими, обреченными на невиданные потери.

Но они ошиблись, а я оказался прав. Действительно, начался послевоенный бум. Спрос на наши товары быстро увеличивался, и мы смогли назначать очень хорошие цены на дешево купленную продукцию.

Одним из мелких заказчиков на такие препараты, как хлороформ, морфий, кодеин и тому подобное, был Людвиг Мартенс, глава неофициальной дипломатической миссии в Нью-Йорке нового советского революционного правительства.

Отец, ставший в 1919 году одним из основателей коммунистической партии США, был тесно связан с Людвигом Мартенсом и являлся неофициальным торговым советником непризнанной Советской дипломатической миссии в Нью-Йорке — Соединенные Штаты и СССР не установили в полной мере дипломатических отношений до 1933 года. Очевидно, будучи одним из руководителей коммунистической партии США, отец хотел помочь русским, которые в это время вели гражданскую войну в своей стране и были подвергнуты Западом экономической блокаде.

Однако это касалось только отца. Фирма ’’Эллайд драг энд кемикл” заключила с Мартенсом сделку не из политических соображений, а для того, чтобы получить прибыль, и мы конкурировали с другими американскими фирмами, старавшимися заняться этим бизнесом. Общий объем нашей сделки не превышал ста пятидесяти тысяч долларов. Примерно половина этой суммы шла в уплату за нефтяное оборудование. Когда Мартенса и его делегацию в 1921 году внезапно выслали из Соединенных Штатов, нам не удалось получить даже эти деньги. В то время годовой товарооборот нашей фирмы составлял несколько миллионов долларов.

В это время над моим отцом нависли тучи беспочвенного обвинения, последствия которого были очень серьезными. Возможно, небольшая сделка нашей фирмы с русскими была одним из поводов для этого нападения, имевшего самые болезненные последствия и ставшего причиной одного из наиболее тяжелых переживаний в ’моей жизни.

Политические взгляды и деятельность отца вызывали подозрение властей. Однако в середине десятилетия это не приводило к большим неприятностям, я думаю, потому, что отца не считали серьезной угрозой.

Но положение изменилось в 1919 году, когда в Соединенных Штатах начали распространяться первые страхи, связанные с русской революцией. Отец стал объектом недружелюбного наблюдения. Как пишет Стефан Бирмингем в книге ’’Остальные”3:

”1919 год стал годом фанатиков, эрой мести внутренним врагам, существующим или воображаемым. Гунны были поставлены на колени, но теперь казалось, что должны полететь и другие головы. В 1919 году были выпущены из тюрьмы и депортированы в Советскую Россию анархисты Эмма Голдман и Александр Беркман вместе с двумя сотнями других ’’предателей”. Еще 249 ’’нежелательных элементов” из русских были высланы из Америки на борту парохода ’’Бюфорд”. Главным исполнителем в этой борьбе с красной опасностью был молодой специальный помощник генерального прокурора Александра Палмера двадцатичетырехлетний Джон Эдгар Гувер, в обязанности которого входило рассмотрение дел по высылке из Соединенных Штатов лиц, обвиненных в том, что они являются коммунистами-революционерами”.

Америка разделилась на большинство, с тревогой воспринявшее новую большевистскую власть в России, и меньшинство, которое с радостью ее приветствовало. Это разделение коснулось и нью-йоркских евреев. Вообще говоря, еврейские эмигранты из России были настроены просоветски, а из Германии — антисоветски.

Снова процитируем Стефана Бирмингема:

’’Появились русские, с душами, горевшими социализмом, взбудораженные большевистским движением, и сразу же начали сражаться за организацию профсоюзов для борьбы с ’’боссами”. Однако к этому времени немцы стали преуспевающими капиталистами, консервативными приверженцами президента Теодора Рузвельта. Казалось, русские представляли реальную угрозу для американского образа жизни, в то время как немцы научились получать от него удовольствие. Правительству было важно в корне пресечь радикализм и научить русских ’’правильному образу американского политического мышления”.

В том, что произошло позже, приняли участие немецкие евреи. Конечно, они были не одни — отец оскорбил многих власть имущих. Его социализм был занозой на теле демократов, которые уже имели в руках выгодные профсоюзы и контракты с городскими властями. После войны многие хотели свести с ним счеты, и в 1919 году им это удалось. Мой любимый отец был арестован и обвинен в убийстве.

Решающий момент

Трудно представить себе большую боль, чем боль от травмы, причиненную судом и заключением в тюрьму одного из родителей. Ее можно сравнить только с тяжелой утратой или потерей любимого человека. Рано или поздно все переживают тяжелую утрату, большинство проходит через любовные драмы. Однако сравнительно немногим приходится видеть любимого отца на скамье подсудимых или в тюремной одежде. Думаю, было бы справедливо сказать, что пережившие этот кошмар никогда не могут полностью от него оправиться. Чарльз Диккенс был в детстве на всю жизнь травмирован арестом отца, хотя возможно также, что именно это событие стало одним из краеугольных камней его гения. Что касается меня, то, когда арестовали отца, я не был ребенком, однако многие десятилетия не уняли боль, пережитую мной при виде отца, уводимого в тюремную камеру.

Я никогда подробно не рассказывал об этом раньше, и сейчас мне приходится делать над собой значительное усилие, чтобы описать эту историю.

В середине июля 1919 года в кабинет отца на авеню Вашингтона пришли два детектива из канцелярии районного прокурора Бронкса. По какой-то причине, которую я так никогда и не смог выяснить, отец их не принял. Возможно, это было вызвано каким-то недоразумением. Кажется, он послал к ним служанку сказать, что занят и просит их прийти в другой раз. В любом случае, они ушли в раздражении, считая, что к их организации отнеслись с недостаточным уважением.

Детективы хотели допросить отца в связи со смертью в начале июля 1919 года одной из его пациенток, Марии Оганесовой, которая умерла после того, как отец сделал ей аборт. Оганесова была женой бывшего атташе русского посольства — царского посольства в Вашингтоне, а не неофициальной дипломатической миссии Мартенса.

Сотрудники районного прокурора принесли с собой бутылочки с лекарствами от испанки4, прописанные отцом этой женщине, и хотели получить объяснение по поводу этих лекарств. Вопрос об испанке впоследствии стал ключевым в деле. Если бы в тот день отец принял сотрудников районного прокурора и подробно объяснил, что случилось, он, возможно, избежал бы дальнейших неприятностей.

Я впервые узнал об этом, когда в августе 1919 года отец был арестован, обвинен в убийстве первой степени и отпущен под залог в пять тысяч долларов. Естественно, семья немедленно собралась для его поддержки, и тогда я впервые услышал эту историю.

По рассказу отца, дело было очень простым. Госпожа Оганесова давно страдала прогрессирующей болезнью печени и сердечной недостаточностью. За семь-восемь лет до этого в Европе и незадолго до описываемых событий в США врачи предупреждали ее, что она не должна больше рожать, потому что беременность ее убьет. Она сделала множество абортов, а в некоторых случаях сама прерывала беременность, пользуясь вязальной спицей.

В течение года после того, как она стала лечиться у отца, он уже сделал ей один аборт. Тогда ее сопровождал муж, который знал о ее болезнях, однако она продолжала беременеть.

В этот раз Оганесова позвонила отцу по телефону,-умоляя принять ее в субботу, 5 июля 1919 года. Отец собирался провести выходной день на даче в Лонг-Айленде, но ему пришлось вернуться в Бронкс специально, чтобы осмотреть госпожу Оганесову.

Она снова была беременна, пыталась сама вызвать выкидыш, но только поранилась. Теперь она была ужасно напугана и находилась в полном отчаянии. Она умоляла отца немедленно сделать ей аборт. Отец помнил, как она говорила: ’’Нет смысла уговаривать меня оставить ребенка. Вы знаете о моем состоянии здоровья. Либо вы сделаете мне операцию сейчас, либо мне придется промучиться еще несколько недель и все равно сделать ее позже”.

Отец отругал ее за попытку самой прервать беременность, объяснив, что при этом она рискует внести инфекцию. ’’Как же вы можете откладывать операцию, если сами считаете, что я, возможно, внесла инфекцию? Ведь в таком случае дорога каждая минута!” — продолжала настаивать она. Одновременно она жаловалась на головную боль, у нее было воспалено горло и небольшая температура, что соответствовало первым симптомам испанки, свирепствовавшей в то время в Нью-Йорке. В те годы испанка была гораздо более серьезной болезнью, чем сегодня, о чем свидетельствует тот факт, что во время эпидемии 1918 года в мире погибло десять миллионов человек.

Отец не знал, как поступить. Он не хотел делать операцию, однако случай Оганесовой был действительно срочным, и ему приходилось принимать во внимание риск, которому она могла бы себя подвергнуть, если в отчаянии стала бы делать новые попытки вызвать выкидыш.

Отец позвал молодого ассистента, доктора Бенджамина Даймонда, и попросил его дать заключение.

Доктор Даймонд работал врачом всего лишь восемнадцать месяцев, но это был очень талантливый человек, и отец высоко ценил его мнение. Отец описал ему ситуацию и состояние здоровья больной. Осматривая Оганесову, доктор Даймонд обнаружил сильное кровотечение и посоветовал немедленно приступить к операции. Отец так и сделал, предварительно тщательно простерилизовав инструменты. Позже он горько раскаивался в неосторожности, но поскольку жизнь Оганесовой была в опасности, он считал своим долгом оказать ей помощь. Законы Нью-Йорка, касающиеся абортов, были чрезвычайно строгими, и врачи многие годы жаловались, что если их не изменят, уважаемые доктора, действующие во имя спасения жизни пациентов, могут случайно оказаться нарушителями закона и рисковать двадцатилетним тюремным заключением.

После операции отец прописал ей лекарство от испанки и отправил домой со служанкой в ее машине с шофером.

Отец не взял с нее денег и даже не выписал счета, что мне всегда казалось решающим фактором в этом деле. Врачи, делавшие подпольные аборты, всегда требовали оплату вперед наличными. Отсутствие счета еще раз подтверждало, что отец не делал незаконной операции, в чем его впоследствии обвинили.

Вернувшись домой, Мария Оганесова вскоре почувствовала себя гораздо хуже. В воскресенье вечером, на следующий день после операции, Оганесов вызвал отца к постели жены. Температура у нее поднялась до сорока градусов. Отец сказал мужу, что она больна гриппом, и посоветовал ухаживать за ней так, как обычно ухаживают за подобными больными.

В течение следующих дней ей стало настолько плохо, что ее уже нельзя было перевезти из дома в больницу. Помимо испанки, у нее начался перитонит, безусловно вызванный попытками до аборта прервать беременность самостоятельно. К концу недели Оганесов пригласил другого доктора, который решил, что она больна тифом. В следующую пятницу, уже после ее кончины, он написал в свидетельстве о смерти, что ее причиной был перитонит, явившийся результатом аборта.

Отец считал, что главной причиной смерти была кишечная испанка, а перитонит был вызван сделанной до аборта попыткой самой прервать беременность.

Оганесов начал против отца судебное дело, обвинив его в неправильном лечении. Может быть, он был искренен, однако мотивы его действий всегда вызывали у меня подозрение. Он был ярым антибольшевиком, что еще больше усугублялось тем, что смена правительства в Москве привела к потере им работы. Может быть, он надеялся получить с отца большую сумму денег или старался отделаться от чувства вины в том, что допускал, чтобы его жена постоянно беременела, хотя знал, что это подвергает опасности ее жизнь. Начатое им дело привело к расследованию полицией, допросам, аресту и суду.

Оно немедленно привлекло внимание прессы, что значительно ухудшило шансы отца на справедливый суд. Материалы дела печатались под заголовком: ’’Арест доктора-миллионера”. Это было бы смешно, если бы не привело к столь печальным результатам. Миллионером в семье был я.

Находясь под судом, отец не мог продолжать работу, и в течение года, прошедшего с момента ареста и до начала слушания дела, ему пришлось продать практику и дом на авеню Вашингтона ассистенту доктору Даймонду. Это было весьма печально, но другого выхода не было.

По моему совету родители переехали в Манхэттен, где оставались до окончания судебного разбирательства, а мать продолжала жить до 1923 года.

Отец обратился за советом к старому другу, известному нью-йоркскому адвокату Генри Кунцу, который сам незадолго до этого попал в тюрьму, посоветовав объявившему банкротство клиенту, как спрятать оставшиеся у него деньги. Выйдя из тюрьмы, он был лишен права продолжать работу юристом, и отец уговорил меня принять его на работу в нашу фирму.

Генри Кунц взял на себя организацию защиты отца. Беда была в том, что Генри был проходимцем. Выбирая юристов, он прежде всего думал о собственных интересах и поэтому нанял своего бывшего обвинителя, надеясь, что тот поможет ему получить помилование. Вторым юристом был приятель Генри, никогда до этого не принимавший участия в уголовных делах, зато он согласился отдавать ему часть своего гонорара.

Эта пара проиграла дело отца, не воспользовавшись даже очевидными фактами, которые помогли бы его защите.

В час дня 26 июня 1920 года суд присяжных признал отца виновным в убийстве при отягчающих обстоятельствах. Отец был взят под стражу в ожидании приговора.

Решение суда присяжных вызвало волну протестов. Днем и ночью нас осаждали корреспонденты, друзья и сочувствующие. Врачи пришли от него в ужас, и 30 июня перед объявлением приговора четыреста нью-йоркских врачей и хирургов подписали петицию, протестуя против решения суда присяжных и требуя изменения закона. Очень немногие из подписавшихся знали отца лично. Однако мудрость писавших петицию не оказала влияния на судью. Он приговорил отца к заключению в тюрьму штата ”Синг-Синг” на срок не меньше трех с половиной и не больше пятнадцати лет.

В первую неделю августа, получив разрешение, мы приехали на свидание с отцом в ’’Синг-Синг” и впервые увидели его в тюремной одежде, окруженного ворами, убийцами, насильниками и гангстерами. Отец же видел в своем приговоре возможность помочь нуждающимся людям и был совсем в неплохом настроении. Со временем он стал секретарем ассоциации заключенных, активно старался улучшить условия тюремной жизни и тратил массу времени, консультируя заключенных по медицинским и общим вопросам.

Отец никогда не говорил с горечью о своем заключении. Безусловно, он считал, что стал жертвой ужасной несправедливости, но стоически принял свою судьбу. Я взял на себя подготовку апелляции. Это был один из первых в моей жизни случаев, когда мне пришлось одновременно вести юридическое дело и подготавливать общественное мнение. Очевидно, очень важно было заручиться поддержкой врачей и хирургов, которые обратились с петицией в суд раньше. Двести из них подписали объяснительную записку размером в сорок страниц, которую я приложил к апелляции.

Уволив проигравших дело юристов, я нанял Мориса Уормсера, одного из самых известных юристов Америки, редактора нью-йоркского юридического журнала и профессора юриспруденции Иезуитского колледжа в Фордхаме.

Уормсер был блестящим юристом и, с моей точки зрения, вполне смог бы стать членом Верховного суда, если бы не одно обстоятельство: он был глухим, но из тщеславия не носил слуховой аппарат. Вообще говоря, его глухота не всегда была недостатком. Иногда он искусно пользовался ею, например, когда судья или противник старались прервать его речь в суде. Уормсер продолжал говорить, и они ничего не могли с ним поделать. Кроме того, он мог читать речь по движению губ, но никогда в этом не признавался.

Он написал блестящую апелляцию и посоветовал пригласить в качестве защитника судью Фрэнсиса Скотта, бывшего члена Верховного апелляционного суда. Это было не так легко сделать. Судья Скотт никогда не занимался уголовными делами и упорно отказывался взяться за наше дело. Мне удалось уговорить его, сказав, что ему представляется случай исправить ужасную ошибку правосудия.

Несмотря на блестящую защиту, суд решил, что нет достаточных оснований для отмены решения жюри.

Больше ничего нельзя было сделать. Отцу оставалось только ждать того момента, когда можно будет просить о помиловании. Для всех нас это было очень тяжелое время. Мне нужно было закончить учебу и получить диплом. Ничего не могло быть хуже для отца, чем узнать, что я бросил учебу или провалил экзамен.

В последний год учебы произошел случай, который чуть не стал причиной прекращения моей медицинской карьеры еще до того, как она началась. Студенты последнего года в конце курса по акушерству должны были принять несколько младенцев. Для этого нам необходимо было какое-то время жить при нью-йоркской больнице акушерства и гинекологии, расположенной рядом с медицинским колледжем, где мы наблюдали беременных женщин и принимали у них роды.

Однажды поздно ночью сестра разбудила меня и направила в дом к роженице, расположенный в нескольких кварталах от госпиталя. Мне сказали, что роды будут нормальными. Я взял сумку с инструментами и поспешил на первые роды. Квартира пациентки находилась в бедном итальянском квартале. Встревоженный муж провел меня к роженице. Я сразу понял, что имею дело с ненормальным положением плода, и в ужасе вспомнил, что пропустил именно эту лекцию. Однако моих знаний было достаточно, чтобы понять, что мать и дитя в опасности: если младенец идет вперед ногами и его головка застрянет, он может задохнуться. В таких случаях часто приходится делать кесарево сечение.

С собой у меня был учебник по акушерству. Я бросился в ванную, прочел и запомнил по иллюстрациям, как поступают в таких случаях.

Вернувшись к женщине, я увидел, что у нее уже отошли воды. Это означало, что для спасения ее и ребенка остаются считанные минуты.

Следуя инструкциям книги, я высвободил головку ребенка, отрезал пуповину и небольшим шлепком вызвал первый крик младенца. Затем с облегчением упал в стоящее рядом кресло.

Когда мы подали младенца измученной матери, отец и собравшиеся вокруг соседи зааплодировали. Затем они организовали небольшой праздничный завтрак, во время которого было выпито довольно большое количество вина.

Позже в то же утро в Колумбийском медицинском колледже меня вызвали из класса в кабинет декана доктора Самуэля Ламберта. По колледжу разнесся слух, что я успешно справился с тяжелыми родами, и я думал, что доктор Ламберт хочет меня поздравить.

Войдя в кабинет декана, я слегка удивился, увидев, что там собрались многие старшие преподаватели факультета. Пожалуй, это было уже слишком. Я не считал, что заслуживал такой торжественной и официальной похвалы. Первые слова доктора Ламберта привели меня в еще большее замешательство. ’’Господин Хаммер, вас пригласили сюда для объяснения, почему вы не заслуживаете исключения”.

’’Исключения?” — выдохнул я.

”Вы рисковали жизнями матери и младенца при опасных обстоятельствах. Вы должны были вызвать штатного доктора или работника факультета. Кто дал вам право принимать тяжелые роды, не имея опыта?”

Я был настолько поражен, что мог с трудом отвечать. ”В диагнозе и истории болезни не было никаких указаний о том, что беременность ненормальная”, — ответил я.

’’Как только вы выяснили, что роды идут с осложнениями, вам следовало немедленно вызвать помощь”, — ответил доктор Ламберт.

”В доме не было телефона, — запротестовал я. — Кроме того, я понимал, что у меня нет времени. Если бы я стал ждать помощи, ребенок бы задохнулся”. Однако это не помогало.

’’Вам следовало гораздо раньше определить, что роды проходят ненормально, тогда у вас было бы достаточно времени, чтобы вызвать опытного акушера”. Несправедливость обвинения настолько меня разозлила, что я сменил защиту на нападение.

’’Доктор Ламберт, эта женщина находилась под наблюдением ваших сотрудников в течение нескольких месяцев. Если они не смогли определить, что ребенок находится в ненормальном положении, почему вы думаете, что такой новичок, как я, может сделать это за одну минуту?”

Теперь настало время оправдываться декану и членам его факультета. Они были вынуждены признать несправедливость своего обвинения и послали меня обратно в класс. Я вышел из кабинета, потрясенный допросом, но довольный, что хотя бы однажды мой агрессивный характер помог мне повысить голос, когда это было нужно.

Хотя я окончил колледж с отличием, последние месяцы учебы были особенно трудными. Помимо работы в фирме, мне теперь приходилось часто ездить в тюрьму ’’Синг-Синг” на свидания с отцом. Благодаря автострадам и быстрым машинам, на такую поездку сегодня уходит не более полутора часов. В 1921 году она занимала большую часть дня.

Визиты к отцу в тюрьму чуть не стали причиной провала на последних экзаменах, что означало бы потерю всякой надежды на медицинскую карьеру.

Однажды мне пришлось пропустить лекцию доктора Лоба по фармакологии, так как она приходилась на день свиданий. Доктор Лоб хромал на одну ногу, был очень капризным и суровым со студентами. Его выпускной экзамен считался самым трудным. Я очень много работал, готовясь к его предмету, но мне приходилось полагаться только на учебники.

Когда на экзамене были розданы листки с вопросами, я пробежал глазами свои вопросы и, стараясь подавить панику, в ужасе понял, что не смогу ответить ни на один из них. Лоб составил их по одной из последних лекций, которую я пропустил.

Что мне оставалось делать? Было очевидно, что я обречен на полный провал.

Просидев несколько минут за партой, я закрыл книгу и вышел из аудитории. Уныло плелся я по Центральному парку. Как всегда в летнюю сессию, стояла прекрасная погода. Я нашел большой камень и лег на его вершине, чтобы обдумать свою проблему. Этот камень до сих пор лежит все на том же месте и, проезжая мимо, я всегда смотрю на него со смешанным чувством.

В конце концов, я решил, что делать. На следующее утро я отправился в лабораторию доктора Лоба. Он сидел один, проверяя работы вчерашнего экзамена. ”Я отдаю вам свое будущее”, — сказал я ему. И рассказал всю правду — что я пропустил важную лекцию, так как должен был ехать в ’’Синг-Синг” на свидание с отцом.

Он выслушал меня, не говоря ни слова. Затем, внезапно повернувшись, взял со стола вопросник и протянул его мне. ’’Вот, возьмите, подготовьтесь, а затем приходите писать ответы”.

За вечер я нашел все материалы, а утром, быстро ответив на все вопросы, отдал экзаменационный лист доктору Лобу. Он поставил мне отличную отметку по фармакологии. Тем самым он не только спас меня от провала. Кто может предсказать, что могло произойти, если бы я не сдал выпускных экзаменов? Не уверен, что в то время я смог бы вынести такое разочарование.

Во время выпускных экзаменов возникло еще одно затруднение. Я легко написал работу по офтальмологии. Дэниэл Мишель вел очень хорошие записи, и я выучил их наизусть. Поэтому с самой работой никаких трудностей не возникло. Неприятности начались после того, как я ее закончил.

Студентов просили на первой странице написать имя читавшего курс профессора. Я не был ни на одной лекции и, естественно, не знал имени профессора. Поднявшись со стула, я подошел к одному из инструкторов, стоявшему в черном одеянии сзади в зале и наблюдавшему за студентами. ’’Могли бы вы сказать мне имя профессора, читавшего этот курс?” — спросил я его. Инструктор посмотрел на меня очень странно и затем произнес имя. Вернувшись к своему столу, я написал его на своей экзаменационной работе и покинул зал.

Однако странный взгляд инструктора взволновал ’меня. Подойдя к одному из сокурсников, стоявшему в коридоре, я спросил: ’’Скажи, пожалуйста, как фамилия инструктора, стоявшего сзади в зале?” Сокурсник назвал его имя. Это было то же самое имя, которое я написал на своей работе. Итак, я спросил профессора офтальмологии имя профессора офтальмологии.

За четыре года учебы у меня была одна тройка — по хирургии из-за того, что мне пришлось пропустить очень много операций. Остальные отметки были в основном пятерки и несколько четверок. Уважаемый член факультета, доктор Моррис Диннерштейн, назвал меня ’’самым многообещающим” студентом выпускного класса.

Мне предложили ординатуру в больнице Бельвю по бактериологии и иммунологии, которые меня особенно интересовали.

Ординатура в этой больнице считалась самой желанной наградой для выпускников Колумбийского университета. Каждый год предоставлялось только два места, одно по хирургии и одно по общей медицине. Быть выбранным считалось огромной честью. Я очень удивился, увидев свое имя против одной из позиций. Но ведь я сделал все возможное, чтобы заслужить эту награду.

Ординатура начиналась в январе 1922 года. Я окончил институт в июне 1921 года. У меня оставалось почти шесть месяцев, и я решил покончить с бизнесом и посвятить себя научно-исследовательской работе в области медицины. Я с детства мечтал стать врачом, партнером отца.

Я не мог придумать, чем бы пока заняться, когда однажды мне в голову пришла мысль, которая поставила все на свои места. Теперь я знал, что мне делать и куда ехать.

Мир только что потрясли появившиеся в прессе истории об ужасном голоде и разрухе в России. Несмотря на явные преувеличения, было совершенно очевидно, что сотни тысяч жертв голода устремились с сожженных восьминедельной засухой полей в приволжские города и что в этом районе свирепствует тиф.

Читая об этом, я принял решение, которому было суждено ознаменовать поворотный момент всей моей жизни.

Я решил ехать в Россию и применить свои медицинские знания, помогая жертвам эпидемии тифа. Может быть, мне также удастся получить сто пятьдесят тысяч, все еще причитавшиеся нашей фирме за лекарства и нефтяное оборудование.

Я чувствовал также, что это решение порадует отца. Россия была страной, где он родился, а после революции - страной, осуществлявшей его политические мечты. Я смогу стать его глазами и ушами, посылать в ”Синг-Синг” письма с описанием всего, что там происходит.

В России я приобрету ценный опыт борьбы с эпидемией тифа и сделаю передышку, чтобы решить, каким будет следующий шаг моей карьеры. Земля моих предков, неизвестная страна многообещающего будущего и бед в прошлом и настоящем манила меня к себе. Мне было двадцать три года. Юность оставалась позади.

Романтика русского бизнеса

Хотя путешествие в Советскую Россию было моей первой поездкой за границу, отъезд из Нью-Йорка не стал счастливым событием, как это обычно бывает, когда только что окончивший колледж молодой человек делает первые самостоятельные шаги в большой мир. Ни вечера, ни оркестра на палубе — они были бы неуместны, принимая во внимание положение отца. Вместо этого я быстро собрался в дорогу и через месяц после окончания колледжа был уже в пути.

На складе министерства обороны, где продавались излишки военного оборудования, я купил полевой госпиталь, полностью укомплектованный всем необходимым: палатками, раскладушками, операционными столами, паровыми котлами, хирургическим инструментом, медицинской одеждой и тысячью других вещей. Этот госпиталь был прекрасным изобретением. В него можно было одновременно поместить несколько сотен пациентов. С доставкой и упаковкой он обошелся мне больше, чем в сто тысяч долларов. Я решил подарить его Советскому правительству, что и сделал впоследствии.

Кроме того, я купил новую машину ’’скорой помощи”, укомплектовал ее новейшим оборудованием и лекарствами и написал сбоку слова: ’’Американская медицинская помощь Москве”.

Полевой госпиталь и машина ’’скорой помощи” были погружены на грузовое судно и отправлены прямо в Ригу, порт на Балтике, откуда их должны были доставить в Москву по железной дороге. Я ехал пароходом ’’Аквитания” в порт Саутгемптон на южном берегу Англии. В Лондоне я должен был встретиться с Борисом Мишелем, европейским представителем нашей фирмы и дядей моего бывшего жильца Дэна. Борису предстояло сопровождать меня в Европе.

Позже я полюбил морские путешествия, но в первый раз оно, безусловно, не доставило мне удовольствия. Даже несмотря на то что мы пересекали океан в лучшее время года и на самом комфортабельном пароходе того времени, я чувствовал себя ужасно и провел все путешествие в каюте, неподвижно лежа в постели, как египетская мумия. Когда пароход, наконец, вошел в защищенные от волн воды Саутгемптона, я почувствовал себя заново рожденным.

Не успев причалить к берегу, я тотчас же попал в сеть интриг и загадочных обстоятельств, которые создают России ореол опасности и тем самым придают ей особое очарование.

Ясным июльским утром, когда стайка буксиров, напоминавших муравьев, тянущих огромного жука, подтягивала ’’Аквитанию” в саутгемтонский порт, я стоял на палубе среди толпы, и сердце мое разрывалось от возбуждения. Отрывистая команда — и вот уже на землю установлен длинный трап с гофрированной дорожкой. Мгновенная суматоха, вызванная появлением на борту портовых чиновников и носильщиков, и я вместе с толпой спускаюсь по трапу вниз.

Внезапно я чувствую легкое прикосновение к руке. ’’Если я не ошибаюсь, вы — доктор Арманд Хаммер?” — произносит голос с изысканным английским выговором.

Передо мной стоит незнакомец, стройный блондин, модно одетый в серый твидовый костюм, в перчатках и с тросточкой.

”Ну что за молодцы наши лондонские представители, — подумал я. — Как это мило, что Борис прислал кого-то встретить меня”.

”Да, — отвечаю я, улыбаясь и протягивая руку. — Полагаю, вы пришли меня встретить”.

Незнакомец выглядит слегка удивленным и не пожимает моей руки: ”Да, однако... я представитель Скотланд-ярда и имею инструкции поставить вас в известность, что вам не разрешено сходить на берег, по крайней мере до тех пор, пока мы не выясним с вами некоторые вопросы”.

Наверное, сегодня я бы отнесся к подобным событиям с большим хладнокровием. Даже через десять лет, после жизни в России и соседних с ней странах, где человек привыкает ко всяким неожиданностям, я бы лучше владел собой. Однако в тот момент я был абсолютно поражен.

’’Что? Не могу сойти на берег? Скотланд-ярд? Почему? Что, в самом деле, происходит?”

Позже я понял, что не мог бы дать лучшего ответа. Было очевидно, что мое изумление искренне. Представитель Скотланд-ярда спокойно ответил, что я должен отойти в сторону. Когда остальные пассажиры сойдут, он объяснит мне, в чем дело. Я абсолютно ничего не понимал. Я не совершил ничего предосудительного, мой паспорт в полном порядке, я собирался пробыть в Англии всего несколько дней. Что же могло случиться? Прошло десять минут допроса, прежде чем я начал догадываться о причине моих неприятностей.

Какова цель моего приезда, с кем я собираюсь встречаться и сколько дней предполагаю провести в Англии? Я ответил, что здесь проездом, собираюсь встретиться с лондонскими представителями нашей фирмы и осмотреть город.

’’Проездом куда? — спросил он резко. — Может быть, в Россию?”

’’Надеюсь, — твердо ответил я. — Дело в том, что я — доктор, мы ведем там дела, а в России голод”.

’’Все это мне известно, — сказал он, быстро записывая что-то в блокнот. — Ну так вот, до дальнейших распоряжений вы останетесь в каюте. Предупреждаю, у меня есть полномочия на обыск вашего багажа и вас лично”.

Тут я понял, в чем дело. Перед отъездом нью-йоркский адвокат неофициальной советской миссии Чарльз Рехт сказал, что Людвигу Мартенсу, наверное, будет интересно посмотреть снятый год назад фильм о его отъезде из Соединенных Штатов на пароходе ’’Совьет арк”. Это событие было предано широкой гласности, поэтому мне и в голову не пришло отказаться взять фильм с собой. Кто бы мог подумать, что этот поступок может привести к подобным результататам! Мне еще предстояло узнать, что очень часто факты, связанные с Советским Союзом, могут интерпретироваться по-разному как внутри страны, так и за ее пределами, и при этом почти всегда каждая сторона предполагает худшее.

Итак, из добровольца-медика я превратился в политически неблагонадежную личность.

Должен признаться, несмотря на всю эту неразбериху, я был в восторге от всего случившегося. Быть арестованным или что-то в этом роде самим Скотланд-ярдом! Даже герой популярного детективного романа позавидовал бы мне в это длинное жаркое утро, когда я сидел в каюте со ’’стражем” у двери — улыбающимся матросом (как жаль, что у него не было оружия и он не смотрел на меня мрачным взглядом), стараясь сообразить, что же мне теперь делать.

Вскоре я стал догадываться, почему мое имя привлекло внимание Скотланд-ярда. Из Нью-Йорка я послал телеграмму берлинскому представителю Советской России, сообщая о своем приезде, о том, что надеюсь попасть в Москву и что везу с собой фильм Рехта для Мартенса. Я почему-то считал, что эта телеграмма может мне помочь. В то время ходили слухи, что поездки в Россию связаны с большими трудностями, что на границе все отнимают, кроме запасного костюма, пары обуви да смены белья. Говорили еще, что если повезет, оставляют буханку хлеба и головку голландского сыра.

До сих пор не могу понять, почему Скотланд-ярд заинтересовался этим невинным посланием или вообразил, что оно содержит заговор против Британской империи. Правда, в Англии в то время только что закончилась крупная забастовка шахтеров и ходили слухи о загадочных ’’большевистских агентах”. Действительно, очень многие, включая самого Черчилля, в 1919 году верили, что Великобритания была на грани революционного переворота.

Но даже если это было правдой, какое отношение имеет все это ко мне? Сидя в каюте, я размышлял об этом с таким напряжением, что у меня разболелась голова, но так и не нашел никакого смысла в происходящем.

От этих неприятных мыслей меня отвлек стюард моей каюты Риммер. В час дня, как раз когда я почувствовал голод, он вошел в каюту с подносом, наполненным едой, и вытаращил на меня глаза. ’’Страж” куда-то исчез. Если раньше для Риммера я был просто молодым американским туристом, которого ему по долгу службы приходится обслуживать, и источником чаевых, то теперь положение изменилось. Я стал ’’подозрительной личностью”, на которую, как он в возбуждении выразился на своем ланкаширском диалекте, ’’уже падает тень собственной виселицы”.

Хриплым шепотом мой стюард сообщил, что готов мне служить: передать письмо, или — глаза его заблестели — выполнить поручение. Моей первой реакцией было подозрение. Но потом я обдумал его предложение и решил, что нет ничего плохого в том, что я хочу сообщить о своем положении американскому консулу или нашим лондонским представителям. Произошла глупая неприятность, но это еще не значит, что у меня есть основания для беспокойства.

Я кивнул в знак согласия к очевидному восторгу Риммера. ”Когда я принесу чай, - пробормотал он с видом заговорщика, - приготовьте, что надо передать, и я отнесу кому скажете”. Уж не думает ли он, что я незаконно вожу через границу бриллианты?

Сегодня вся эта история выглядит довольно по-детски, но не следует забывать, что в то время я был немногим старше мальчишки и что все это случилось так неожиданно! В любом случае, преданный Риммер доставил на берег мои письма и кормил меня как на убой. Думаю, посмотрев фильм, Скотланд-ярд не нашел в нем ничего, что могло угрожать королю Георгу (тем не менее фильм этот мне не вернули, и Мартенсу так и не привелось его увидеть).

Через два дня мой детектив внезапно меня освободил, извинившись за причиненные неудобства, и сказал, что я могу получить обратно свои документы в главном управлении Скотланд-ярда, куда, добравшись до Лондона, я отправился на такси. В Скотланд-ярде меня немедленно провели в кабинет важного на вид чиновника, который в изысканной манере извинился за происшедшее, сказав, что ’’произошло небольшое недоразумение”.

Он, по-видимому, считал, что его седины дают ему право в отеческом тоне предостеречь меня от сделок с большевиками. ”Я был в России во время режима Керенского и большевистской революции, — сказал он, - и могу вас заверить, что если и найдется безумец, решившийся послать в Россию свои товары, они будут конфискованы большевиками и ему за них никогда не заплатят”.

Когда, покинув его кабинет, я возвращался в свою гостиницу, я услышал крики газетчиков: ’’Экстренный выпуск! Британская торговая делегация на пути в Россию”. Газетный заголовок гласил: ’’Возобновление торговли по новому англо-русскому торговому соглашению”. ”Ну и дела, — подумал я. — Скотланд-ярд служит торговым интересам Великобритании и устраняет иностранную конкуренцию”.

(Через семь лет, сидя в галерее для гостей Британского парламента, я с удовлетворением слушал речь одного из министров, не слишком дружелюбно настроенного к советскому режиму. Он сказал: ”Мы знаем, что при заключении торговых сделок между нашими бизнесменами и лондонскими представителями Советского правительства не было случая, чтобы последние не выполнили полностью и точно в срок своих обязательств”. Мой чиновник из Скотланд-ярда оказался очень плохим пророком.)

События последних нескольких дней ничуть не погасили моего энтузиазма. Наоборот, я больше, чем когда-либо, был полон решимости ехать в Россию и спешно готовился к отъезду в Берлин.

В эти последние дни в Лондоне мне оказался очень полезным Борис Мишель. Он знал, где достать лучшие товары, имя его было магическим паролем среди владельцев магазинов и поставщиков. Борис — очень выносливый малый, полный энергии и любитель посмеяться — гордился своим знанием мира и непревзойденным успехом у женщин. И действительно, в каждом городе его ожидала дама сердца. Он сделал все, чтобы я получил удовольствие от Лондона, представил меня портным принца Уэльского, у которых я заказал костюмы из лучшего английского твида, водил по ресторанам и театрам, ежедневно развлекая до поздней ночи. Через несколько дней такой жизни я был рад продолжить путешествие хотя бы для того, чтобы немножко отдохнуть.

Пока мой поезд мерно катился через Голландию и Германию в Берлин, я, вместо того чтобы внимательно наблюдать развертывавшийся перед глазами ландшафт континентальной Европы, сидел замерзший в углу купе, стараясь прийти в себя после чрезмерных развлечений с Борисом Мишелем.

Прибыв, наконец, в Берлин на вокзал Фридрихштрассе, я поехал в гостиницу ’’Адлон” на Унтер-ден-Линден, этой великолепной широкой улице, которая в те дни представляла собой удивительный контраст роскоши и нищеты. Богатые ’’шиберы” (спекулянты) щеголяли в мехах и бриллиантах, приобретенных на нажитые спекуляцией деньги, а люди, раньше вполне зажиточные — профессора, государственные служащие, бывшие армейские офицеры и другие представители среднего класса - проходили мимо в поношенной одежде с побледневшими, осунувшимися от недоедания лицами. Кругом было много нищих, в основном инвалидов войны. Я был поражен. Берлин всегда представлялся мне чистым, ухоженным городом, где всему есть свое место и никто не оставлен без внимания. А тут, на самой Унтер-ден-Линден, царят нищета и горе. Только теперь начал я понимать, как страшно отразилась война и блокада на судьбе немецкого народа.

Я поспешил в международные кассы и забронировал места в поезде, на следующий день отправлявшемся в Ригу. Затем я отправился в Советское консульство за своей визой. Здесь небрежно одетый парень вручил мне кипу бумаг и сказал, что я должен заполнить анкеты и предъявить три фотографии, после чего мое заявление будет рассматриваться. Легкомысленно отказавшись от его услуг, я заявил, что хочу говорить с начальством. ’’Моя виза уже здесь, — самоуверенно сказал я, — завтра я уезжаю из Берлина”. Ухмыльнувшись, молодой человек провел меня в маленькую пустую комнату, где я был вежливо принят советским представителем — первым настоящим большевиком, с которым мне привелось встретиться.

Я изложил свое дело, предъявил паспорт и сказал: ”Я был бы вам очень благодарен, если бы вы смогли выдать мне визу немедленно, так как я планирую уехать завтра, и у меня еще много дел”. Он устало улыбнулся. ”А вы заполнили анкеты?”

’’Нет. Разве это необходимо? Понимаете, я очень спешу...”

Работник консульства выпрямился. ’’Когда вы хотите ехать? -спросил он. — Ну так вот, если вы очень спешите, то мы, пожалуй, сможем устроить вам визу через две-три недели, но, конечно, прежде всего вы должны заполнить анкеты”.

’’Три недели? Но я забронировал место на завтрашний поезд. У нас в Америке...”

Он широко улыбнулся. ’’Дорогой доктор Хаммер. Вы американцы, такие нетерпеливые... и такие настойчивые. Один из ваших соотечественников подал на визу три месяца тому назад и, поверите ли, приходит сюда каждый день, чтобы спросить, почему ему до сих пор не дали разрешения”.

”Да, конечно, — пробормотал я, — но я понял, что здесь меня будет ждать виза...”

”0н говорит то же самое, — ответил он вежливо. — Ну ладно. Заполните анкеты и, может быть, через две-три недели...”

Я вернулся в гостиницу ’’Адлон” в довольно плохом настроении. Посоветовавшись с друзьями Бориса Мишеля, я решил послать телеграмму в Наркомат иностранных дел в Москву и объяснить, что я доктор и друг Чарльза Рехта, что по его совету я купил полевой госпиталь для работы в голодном районе. Таким образом я надеялся устранить проволочки. Потом, засунув в рюкзак спортивную одежду

и, как поется в песне, ’’все свои несчастья”, я отправился искать утешения на горном курорте в Баварских Альпах, оставив в отеле свой адрес на случай если произойдет чудо и я получу ответ из Москвы раньше.

Через десять дней я получил телеграмму, пересланную из Берлина, в которой говорилось: ’’Ваша виза готова. Литвинов”. Я был уверен, что сотрудники Наркомата иностранных дел в Москве, должно быть, показали мою телеграмму Людвигу Мартенсу, который замолвил за меня словечко.

В невероятном возбуждении я извлек Бориса из бара, где он стал постоянным гостем, погрузил наш багаж в машину и велел водителю как можно быстрее возвращаться в Берлин. Здесь я занялся изучением расписаний. Лучше всего было плыть пароходом из Щецина (сейчас Польша) в Ригу, которая в то время была столицей государства Латвия.

Никто не предупредил меня о трудностях, связанных с переездом по Балтийскому морю: никакими словами нельзя описать этот ужас!

Как адский драндулет со страниц Конрада, ржавый пароходик, делавший эти рейсы, напрягал все силы и чуть не взорвал котлы, стараясь добраться до берега. Пробиваясь вверх и проваливаясь, он продирался сквозь шторм, карабкался на верхушки гигантских валов, чтобы мгновенно вновь соскользнуть с них. Каждое падение в бездну казалось последним. Я вцепился в койку, сраженный морской болезнью, и приготовился к смерти, которая наверняка должна была наступить очень скоро, как только взбешенное море наконец, разобьет хилое тело нашего судна.

А тем временем этот негодник Мишель сидел за капитанским столом, набивая желудок и перебрасываясь грязными шуточками с новым приятелем, капитаном. Весь ресторан был в их полном распоряжении — все остальные, менее крепкого телосложения, стонали и мучились в своих каютах, стараясь свести последние счеты с Создателем.

На поездку до Риги ушло три дня. Если посмотреть на карту, то видно, что за три дня от Щецина до Риги можно было бы и пешком дойти.

Когда-то Рига была крупнейшим западным торговым портом России с населением примерно три четверти миллиона человек. Теперь же, как и Вена, она превратилась в обедневшую столицу крошечного государства, великолепные здания и хорошо спланированные улицы которой населяло меньше трехсот тысяч жителей.

В Риге я впервые познакомился с порядками в старой царской империи. Когда в таможне возникли какие-то затруднения с моим багажом, Мишель, знакомый с порядками в мире, прошептал: ”Дай ему сколько-нибудь”. Я протянул таможеннику доллар. Окинув меня суровым взглядом, он отвернулся. На какой-то момент меня охватило беспокойство: не забывайте, что эта была моя первая поездка в Европу и я наивно считал, что давать взятки официальным лицам -преступление.

’’Мало”, — прошептал Мишель. Я протянул десятидолларовую бумажку. На осмотр моего багажа ушло две минуты. С улыбками и поклонами таможенники собственноручно вынесли его из здания таможни и погрузили в ожидавшее такси к явному неудовольствию флегматичных латышей, поскольку вся эта процедура задержала досмотр их багажа. Позже я узнал, что совершил две ошибки — с американцев полагалось брать по пять долларов.

Рига — великолепный город, что никак не относилось к его самой лучшей в то время гостинице ’’Рим”. В ней была только одна ванная, которой, казалось, никто не пользовался, и, увидев ее, я понял почему.

Как только разнесся слух, что я еду в Россию, вдруг оказалось, что каждый официант проявляет самое лестное рвение мне услужить. Меня усадили за лучший стол и торжественно обслуживали, мгновенно исполняя каждое желание. Сначала это меня удивило, но в следующий же вечер секрет раскрылся.

Представительный метрдотель с короткой седой эспаньолкой, подойдя ко мне, конфиденциально прошептал: ”Вы едите в Россию?”

”Да, а что?”

”Но ведь это верная смерть!” — драматически прошипел он после минутного колебания.

Не дав мне ответить, он стал подробно и сбивчиво рассказывать о своем бегстве из страны ’’красного террора”. Создавалось впечатление, что его преследовали волки в образе человеческом, а может быть, это были настоящие волки, я так и не понял. Как бы то ни было, он пережил ужасные испытания и спасся только чудом. Поддерживая свои доводы словами и жестами, метрдотель убеждал меня пока не поздно вернуться назад. ”Вы молоды и перед вами — прекрасная жизнь. Зачем играть со смертью? - добавил он таким же, как и в начале, трагическим тоном. — Потому что там — смерть”.

В эту ночь я плохо спал. Я редко помню свои сны, но я запомнил, что мне снилась тогда бездорожная степь и преследующая меня стая волков, все с одутловатыми жирными мордами и коротенькими эспаньолками метрдотеля. Этот кошмар длился всю ночь и исчез только с восходом, когда я, потрясённый и обессиленный, отправился за продуктами для поездки в Москву.

Никто не мог сказать, сколько времени она продлится. Кто-то рассказывал, что выехал из Риги, кажется, поздно ночью и через пару дней добрался до русской пограничной станции Себеж. Говорили, если повезет, через несколько дней можно добраться до Москвы. ”А если не повезет?” — подумал я. Однако не стоило допускать подобные мысли.

Я накупил столько сыра, масла, повидла, сардин, хлеба и галет, что ими можно было заполнить целый ящик. Затем, взгромоздив весь багаж на три извозчика, я отправился на вокзал.

Время близилось к полуночи, вокзал был темным и мрачным, а поезд — еще темнее и мрачнее. Однако совсем мрачно выглядела горсточка пассажиров, на собственный страх и риск отправлявшихся в неизведанную Советскую Россию. Борис Мишель, раньше жалевший, что не может со мной ехать, а теперь, казалось, весьма довольный этим обстоятельством, вдруг воскликнул: ’’Боже мой, я забыл свечи”.

’’Свечи? — повторил я глупо. — Зачем мне свечи?..” Но он уже бежал вдоль перрона, как будто его преследовали все волки России, оставив меня одного с огромной грудой багажа и флегматичным латышом-носильщиком, ни слова не понимавшим ни на одном из известных мне языков.

По расписанию поезд отправлялся в двадцать три часа сорок пять минут. С каждой минутой волнение мое росло, но на платформе не замечалось никакого движения. Поезд оставался темным, а маленькие группки робко жавшихся друг к другу людей, казалось, и не собирались начинать посадку. В момент отправления поезда пробил колокол, но опять ничего не произошло, и никто не сдвинулся с места. Я чувствовал себя как во сне, отрешенным от мира. Единственной реальностью было квадратное бесстрастное лицо моего латыша-носильщика. Оставалось только ждать.

Когда пробила полночь, на платформе появился задыхавшийся Мишель, держа по две свечи в каждой руке. В момент его появления колокол пробил дважды.

”Я был уверен, что еще есть время, — сказал он, тяжело дыша. — Плохо бы пришлось вам без свечей, ведь в поезде нет света”.

”Да? А где же спички?”

Спички он, конечно, забыл, но мы взяли коробок у носильщика, который в конце концов в кромешной тьме погрузил весь мой багаж в не слишком чистое купе с голыми деревянными скамьями.

’’Вам повезло, — сказал Мишель. — В мягких вагонах полно паразитов и тифозных микробов, а здесь вполне прилично”.

Мы установили свечку на подоконнике, накапав на него воска. Моя свеча здесь была далеко не первой. Затем снова пробил колокол, теперь три раза. Было двадцать минут первого. Мишель спрыгнул с подножки вагона. ’’Счастливого пути! — кричал он. — Счастливого пути! Я немедленно дам телеграмму вашим, если с вами что-нибудь случится”.

Такими прощальными словами ободрения начался последний этап моего путешествия в Россию...

Даже в тот момент, когда в Саутгемптоне сыщик прикоснулся к моей руке, не идет ни в какое сравнение с тем, что я пережил, когда поезд остановился на советско-латвийской границе около маленькой избушки с развевавшимся над крышей красным флагом и в него вошел красноармейский патруль.

Здесь я впервые встретился с Красной Армией, о которой так много слышал, с солдатами в странных остроконечных шлемах, воскрешенных из древней истории России. Это был головной убор скифских лучников, более двух тысяч лет тому назад отбросивших войска Дария, персидского короля королей.

Командир, красивый молодой парень, подтянутый и чисто выбритый, прошел по поезду, собирая наши паспорта. Говорил он только по-русски, но я понял слово ’’паспорт”.

Затем мы прибыли в Себеж, и рослые крепкие носильщики в белых фартуках выгрузили наш багаж для таможенного досмотра. Со страхом ожидали мы встречи с большевистской таможней, но здесь не возникло никаких затруднений. Таможенник, прекрасно владеющий английским, казалось, все знал и обо мне, и о цели моей поездки. Мне почти не пришлось открывать чемоданы. ’’Все в порядке, гражданин,” — сказал он. Так я впервые услышал слово ’’гражданин”, применяемое как обращение.

”Я скажу носильщику, чтобы он отнес ваши вещи в московский поезд”.

’’Когда он отходит?”

’’Сейчас”, — ответил он, сделав неопределенный жест рукой.

”А у меня есть время поесть?” — спросил я.

’’Конечно, гражданин, времени у вас достаточно”.

И действительно, времени оказалось достаточно, потому что поезд отправился только через семь часов.

Эта поездка ничем не отличалась от поездки из Риги. Неосвещенное, если бы не моя свеча, купе, деревянные скамейки и ощущение нечистоты. На каждой станции стояла небольшая изба, на которой крупными буквами было написано ’’КИПЯТОК”, и все пассажиры бегали к ней с чайниками.

”У нас много случаев холеры и брюшного тифа, — объяснил один из моих попутчиков, - вот мы и кипятим воду на каждой станции. Это хорошо, nicht wahr?” (не так ли).

Я потерял счет времени. Вероятно, прошло около восьмидесяти часов с тех пор, как мы выехали из Риги, когда мой попутчик схватил меня за руку и указал на восток. Вдалеке, в солнечных лучах блестел огромный золотой купол. ’’Москва, — воскликнул он. — Видите этот огромный собор? Он был построен в память о победе над Наполеоном. Москва, наша Красная Москва!”

Так, в конце концов, я добрался до Москвы.

Первые годы революции

Сегодня даже в Советском Союзе трудно найти человека, который был бы достаточно взрослым ранним летом 1921 года и помнил бы Москву той поры после потрясений революции и гражданской войны. В мире осталось в живых не больше десятка иностранцев, посетивших Россию в то время, и я уверен, что никто не работал так тесно, как я, с советскими руководителями в период перехода России от ’’военного коммунизма” к социализму. Некоторые, например Джордж Кеннан, приехали позже и оставались дольше, другие, как покойный Аверелл Гарриман, приехали позже и раньше уехали. Я не знаю, кто еще может как очевидец рассказать о решающем лете 1921 года, когда Ленин спас революцию, резко изменив ее курс, и обеспечил существование Страны Советов в том виде, какой мы знаем ее в этом столетии. Мои воспоминания о том времени ярки и четки, как бывает только, когда человек в момент описываемых событий находится в состоянии чрезвычайного возбуждения. Как Уордсворт сказал о французской революции: ’’Выжить в то трудное время было счастьем, но выжить и быть молодым — было просто блаженством”. Жизнь в то время в Москве никак нельзя было назвать блаженством, однако на всей земле едва ли можно было найти более интересное место.

В Москве на Рижском вокзале меня встретил представитель англо-американского отдела Наркомата внешней торговли Лев Вольф. Он сказал, что его начальник Григорий Вайнштейн получил письмо обо мне от Чарльза Рехта и будет рад меня видеть.

Вольф, розовощекий маленький человек, помог мне взгромоздить багаж на полуразвалившийся грузовик, в котором он приехал меня встречать. Мы устроились сверху и с громким скрежетом тронулись в путь.

Если в Берлине повсюду видны были признаки нищеты и страдания, то в Москве царила полная разруха. Улицы были почти пусты, на мостовых и тротуарах зияли большие выбоины. Дома с обвалившейся штукатуркой и разбитыми крышами, казалось, того и гляди развалятся. На фасадах виднелись следы пуль. Из многих окон торчали концы луженых труб, выпускавших черный дым. Магазины были пусты, а их витрины разбиты или забиты досками.

Когда мы въехали в центр города, людей стало больше, но машин так и не было, за исключением редких телег и потрепанных такси. Люди казались закутанными в лохмотья - почти ни на ком не было чулок или настоящей обуви. Дети бегали босиком. Никто не улыбался, все выглядели неумытыми и подавленными. Изредка встречались более опрятно одетые люди в военной форме или кожаной куртке, галифе и высоких сапогах, но у них тоже был измученный вид. Казалось, Вольф был единственным в Москве жизнерадостным розовощеким человеком.

На площади напротив Большого театра с заросшим сквером, полным беспризорных детей, мы свернули к большому низкому облезлому зданию, раньше — лучшей московской гостинице ’’Метрополь”, где, по словам Вольфа, теперь находился Наркоминдел.

Было около часа дня, но ни Вайнштейна, ни его заместителя на работе не оказалось. ’’Они, возможно, придут попозже, - сказал Вольф и с улыбкой добавил: — Нарком иностранных дел Чичерин предпочитает работать по ночам, поэтому его сотрудникам приходится спать днем”.

’’Что? — переспросил я, думая, что он шутит. — Работать по ночам? Не хотите же вы сказать, что он принимает посетителей, иностранных дипломатов, тоже ночью?”

”Да, конечно, — ответил Вольф. — Иногда он принимает их днем, но обычное время — между часом и четырьмя часами утра”.

Он посоветовал, чтобы убить время, пройтись по городу. К сожалению, он не может составить мне компанию, но если я потеряюсь, мне достаточно только спросить, где ’’Метрополь”. Перед моим отходом Вольф отвел меня в государственное казначейство — банков в то время не было, — где в обмен на доллары я получил большие листы бумаги с отрезными купонами. Вольф с гордостью объяснил, что это — новое изобретение советского времени, позволяющее экономить на стоимости печати.

Чтобы заплатить за покупку, нужно было отрезать купон, цена которого была, кажется, десять центов. При таких обстоятельствах имело смысл носить с собой ножницы.

Проходя по улицам, я не видел ничего, что можно было бы купить, за исключением такой мелочи, как пуговицы и кружева или продаваемые кучками на обочине яблоки. Да еще гуталин.

На каждом углу сидело по чистильщику. У большинства из них. гуталина не было, но, поплевав на ботинок, они старательно полировали его бархоткой, пока он не начинал блестеть. За эти услуги расплачивались купонами.

Трамваи все еще были бесплатными, как было обещано в революционных лозунгах. Их было очень мало, и люди гроздьями висели на них, как мухи на куске сахара.

Когда я вернулся с прогулки, Вайнштейн был уже у себя и тепло меня принял. Это был худощавый человек лет пятидесяти с бородкой и немного косившими глазами, работавший до революции редактором рабочей социалистической газеты в Нью-Йорке. Он сказал, что надеется через несколько дней организовать мне встречу в Наркомате здравоохранения, где с радостью примут мое предложение о работе в голодающем районе и полевой госпиталь. Затем он позвонил в гостиницу ’’Савой” и попросил Вольфа проводить меня и устроить в номере.

Никогда в жизни я не видел гостиницы, которая меньше заслуживала бы названия ’’Савой”. Спотыкаясь под тяжестью багажа, мы поднялись по грязным каменным лестницам в отведенную мне комнату. В комнате стояли только кровать с матрацем, но без простыней и одеяла, стол, покрытый скатертью с грязными пятнами, два расшатанных стула и буфет. На деревянном полу не было ковра, со стен свисали мокрые полосы обоев. Однако на столе стоял новенький шведский телефон последней модели, который, очевидно, работал. В то время я еще не знал, что в течение последующих десяти дней этой комнате предстояло быть моим домом.

Когда Вольф ушел, я быстро приготовил поесть из рижских запасов. В гостинице не было столовой, но Вольф сказал, что через пару дней Наркомат иностранных дел выдаст мне паек или талон, по которому я смогу получать хлеб, мясо и овощи в одном из государственных продовольственных складов, если они там будут.

Я позвонил. Прошло много времени, прежде чем появилась бедно одетая девушка. Жестами я попросил ее убрать комнату, вытрясти ужасный на вид матрац и постелить привезенные мною простыни и одеяло. Девушка смотрела на меня, не двигаясь с места. Я предложил ей ряд купонов, но она отрицательно покачала головой. Вдруг ее взгляд упал на видневшиеся из открытого мешка куски мыла, и она разразилась потоком русских слов. Тут до меня дошло, что мыло — лучшая валюта, чем купоны, и я жестами дал ей понять, что если она приведет в порядок комнату, то получит кусок.

Она сделала что могла и ушла, торжествующе унося с собой мыло. В последующие несколько дней мне удалось привести комнату в порядок и добыть еще кое-какой мебели, но она все же оставалась довольно неуютной. Особенно из-за клопов. Другой иностранец, живший в этой гостинице, жаловался, что выбросил старый матрац, облил все железные части кровати керосином, постелил собственное постельное белье и, отодвинув кровать от стены, установил каждую ножку в блюдце с керосином. Он думал, теперь клопы до него не доберутся. ”Но эти паршивцы взбираются на потолок и без промаха бомбят меня сверху”, — смеялся он. Это был Раймонд Грэм Свинг, уважаемый американский писатель и радиокомментатор. Мы стали друзьями и через двадцать лет в Нью-Йорке объединились в борьбе против фашизма.

К моей комнате примыкала полуразрушенная ванная, конечно, без воды, в которой и жило большинство крыс. Горячую воду можно было брать в кухне в конце коридора, где некоторые постояльцы готовили на портативных керосиновых плитах, которые они называли ’’примус”. Каждому полагался только один чайник горячей воды в день.

Через три-четыре дня, питаясь только рижскими продуктами: сардинами и сыром (без хлеба), я серьезно заболел, больше не выходил из гостиницы, а лежал в этой ужасной комнате и заучивал по сто русских слов в день.

Мой дед настаивал, чтобы дома в Америке мы говорили только по-английски. Поэтому я приехал в Москву, не зная ни слова по-русски. В школе я успешно учил немецкий и французский, но русский язык представляет совсем другую степень трудности. Чем больше я узнавал, тем непосильнее казалась поставленная задача. Русский язык обманчив — сначала он кажется очень легким: как если бы согласившись отправиться на прогулку, вы поняли, что обрекли себя взбираться на Гималайские вершины.

Занимался я по англо-русскому словарю, в котором фонетическими знаками давалось произношение каждого слова. Я писал английское слово на одной стороне листка бумаги, его произношение — на другой и продолжал переворачивать листок, пока слово не застревало у меня в памяти. Таким методом я узнал произношение нескольких русских слов еще до того, как выучил алфавит.

На третий день болезни друзья из Наркомата иностранных дел, заметив, что я не появляюсь, забеспокоились и пришли узнать, в чем дело. Они нашли доктора, которому удалось получить для меня немного мяса, молока и овощей, а когда мне стало лучше, мне дали обещанный ’’паек”.

Я пошел за ним на продовольственный склад. Там стояла очередь примерно человек в сто. Тогда я решил пройти в начало очереди, чтобы узнать, что дают. Буханку черного хлеба, выглядевшую так, как будто она сделана из опилок, да горсть заплесневелой картошки, вот и все. Очередь в основном состояла из плохо одетых женщин с детьми на руках.

Когда я заметил, как эти люди с завистью смотрят на мой новый лондонский твидовый костюм, я решил, что лучше умру с голоду, чем лишу хотя бы одного из них драгоценной пищи. Спрятав талоны на паек в карман, я вернулся в ’’Савой”.

Не знаю, что бы я делал, если бы не заметил, что один из моих новых знакомых в Наркомате иностранных дел по имени Гаев, ответственный за паспорта, отличался от остальных упитанностью и довольным видом. При этом Гаев никогда не оставался обедать с остальными сотрудниками, а старался незаметно ускользнуть один.

Однажды я пошел за ним на почтительном расстоянии. Ничего не подозревавший Гаев привел меня к двери частной квартиры на втором этаже обветшалого здания. Когда за ним закрылась дверь, я уловил опьяняющие запахи вкусной еды. Я подождал час, пока Гаев ушел, и затем, подойдя к загадочной двери, постучался.

Мне повезло. Оказалось, это был один из многих московских частных ресторанов. Теоретически, они были нелегальными, как подпольные нью-йоркские бары времен ’’сухого закона”.

Владелицей этого заведения была дама, говорившая по-немецки. Она согласилась рискнуть и взять иностранца даже несмотря на то, что он не был ей представлен. В этот день я впервые за последнюю неделю съел настоящий обед: горячий суп, булочки, начиненные мясом, под названием ’’пирожки”, жареную утку с печеными яблоками и хлеб с маслом. Конечно, без спиртного — ничего, кроме чая. Обед стоил около двадцати центов на американские деньги, но я не отказался бы от него, даже если бы он стоил двести долларов.

После этого Москва не казалась столь мрачной, и я почувствовал, что смогу выдержать. Через три дня Вайнштейн сдержал слово и устроил мне встречу с Наркомом здравоохранения доктором Николаем Семашко, который был очень любезен и тепло поблагодарил за предложенную помощь. Он рассказал о тяжелом положении в стране с медикаментами, вызванном европейской блокадой, и привел пример — в некоторых районах из-за отсутствия эфира или хлороформа серьезные операции приходится делать без наркоза. ’’Дела так плохи, — сказал он, — что, когда пациент выписывается из больницы, его бинты после стерилизации используются вторично”.

Я ответил, что знаю об этом, так как миссия Мартенса закупила эфир и хлороформ в нашей фирме. В моем госпитале есть достаточное количество этих препаратов. Услышав эти новости, Семашко явно обрадовался.

В конце разговора он направил меня к одному из сотрудников, возглавлявшему иностранный отдел. Я надеялся, что теперь наконец смогу взяться за дело, но оказалось, что этот сотрудник в отъезде и его ожидали не раньше, чем через месяц.

К этому времени я начал подумывать о возвращении домой. Казалось, мне ничего не удастся добиться в России. Вайнштейн, продолжавший проявлять ко мне дружеский интерес, дал мне знать, что на Урал посылают специальный поезд с группой наблюдателей для выяснения положения в промышленных районах, поездка продлится не больше месяца и в ожидании нужного мне сотрудника я, если хочу, могу ехать с ними. Возглавляет группу наблюдателей старый друг моего отца Людвиг Мартенс. Конечно, я принял это предложение и в течение последующих трех ночей с багажом и сундучком с продуктами ездил на вокзал, где мне каждый раз сообщали, что отъезд ’’откладывается на следующую ночь” из-за технических неполадок. В то время железные дороги тоже работали очень плохо, обеспечивая кое-какое движение пригородных поездов, да иногда пропуская по главной линии почтовый поезд.

Наконец, на четвертый день, мне твердо сказали по телефону, что мы отправляемся в пять часов вечера. Я опять поехал на вокзал и прибыл туда в четыре тридцать. К этому времени мое вынужденное изучение русского языка стало приносить плоды, и я смог навести справки. Да, действительно, поезд уходит сегодня, но никто не знает, когда и с какой платформы. Постепенно стали появляться остальные члены нашей группы. Некоторые говорили по-английски.

В восемь часов к перрону задним ходом подали поезд. Я занял полку в мягком вагоне, принадлежавшем раньше какому-нибудь важному лицу в царском правительстве, и установил на подоконнике свою свечку. Наконец, в одиннадцать, мы медленно, с громким скрежетом тронулись с места и отправились в путешествие, продлившееся почти месяц и круто изменившее всю мою жизнь.

Оно началось в первых числах августа. Если бы я не поехал, то, возможно, еще через несколько недель меня прикрепили бы к одной из медицинских бригад и я, проработав в ней в течение нескольких месяцев вместе с госпиталем, вернулся бы домой, чтобы начать занятия в ординатуре больницы Бельвю. Но судьба распорядилась иначе. В результате этой поездки я заключил свою первую сделку в России, впоследствии оказавшуюся весьма успешной, и получил возможность лично познакомиться с Лениным, о чем я расскажу позже.

Руководитель нашей экспедиции Людвиг Мартенс теперь возглавлял металлургическую промышленность. Он взял с собой несколько помощников,, в основном инженеров. Кроме меня, в нашей группе было еще два американца: А.А. Хеллер, писатель-социалист, после русской революции ставший активным участником американского коммунистического движения, и мисс Люси Бранум, полненькая маленькая общественница, бывшая суфражистка.

Наш поезд состоял из четырех мягких вагонов, полки которых на ночь превращались в постели солдатами охраны. В каждом вагоне был туалет, так что мы путешествовали с удивительным комфортом, хотя и медленно. Впереди пыхтел работавший на дровах оставшийся от царского времени паровоз.

Три дня и три ночи поезд, погромыхивая, медленно двигался на восток, пока не добрался до Волги — области иссушенных солнцем полей и выгоревшего урожая. Обычно в это время года здесь всюду, куда ни кинь глаз, стояла высокая золотистая пшеница, готовая к уборке. Сейчас над потрескавшейся землей поднимались только засохшие стебли.

В Екатеринбурге, где в 1918 году был расстрелян царь с семьей, мы впервые столкнулись с голодом. В это время крестьяне из получивших впоследствии название ’’голодных” районов с трудом сводили концы с концами. Прошлогодние запасы были почти истощены, и, понимая, что им не пережить зиму, они бежали от своих выгоревших полей как от чумы к железным дорогам - в то время поездки на поезде были бесплатными.

Десятки тысяч крестьян набивались в товарные вагоны, надеясь найти в городах хоть какое-нибудь пропитание. Среди них с невероятной быстротой распространялись различные болезни: холера, тиф и детские эпидемии.

Я думал, что профессия врача подготовила меня к человеческим страданиям, но, когда я впервые увидел этот поезд с беженцами, сердце мое наполнилось ледяным ужасом.

Мне рассказали, что, когда поезд выехал из Самары, в нем было около тысячи пассажиров. Когда же после нескольких дней пути он добрался до Екатеринбурга, в живых оставалось не более двухсот самых сильных из них. Некоторые умерли от голода, но большинство — от болезней.

Во время нашей суточной стоянки в Екатеринбурге я собственными глазами увидел, что такое голод. Дети с усохшими конечностями и страшно раздутыми от травы животами стучали в наши окна, жалобными голосами умоляя дать им еды. Мы не могли им помочь. Мы могли накормить одного-двух, но, если бы даже мы раздали все, что у нас имелось, до последней крошки, это было бы каплей в море.

Позже мне пришлось видеть еще много ужасов в голодных районах, но сцены на Екатеринбургском вокзале глубоко запали мне в память, особенно две из них: санитары с носилками, складывавшие трупы штабелями в одном из залов ожидания, чтобы затем отправить их в общие могилы, и кружившиеся в воздухе стаи черных воронов.

Потрясенные увиденным в Екатеринбурге, мы продолжили путь через Уральские горы, где в наш поезд приходили с просьбой о помощи десятки делегаций из промышленных и рудных районов. Эти люди были более образованными, чем приволжские крестьяне, и не бежали от дома, но они тоже знали, что, если помощь не придет вовремя, они не переживут зиму.

Повсюду было одно и то же — бездействующие заводы, фабрики и рудники с голодными, отчаявшимися рабочими. Даже если бы можно было пустить их в работу, из-за разрухи в стране не было рынка для их продукции. Во многих местах я видел значительные запасы ценностей: платины и минералов, уральских изумрудов и полудрагоценных камней, а в Екатеринбурге — забитые мехами склады.

Я спрашивал своих спутников, почему они не экспортируют все это и не покупают в обмен зерно. ’’Это невозможно, — отвечали они. — Только что снята европейская блокада. На продажу этих товаров и закупку продуктов питания уйдет слишком много времени”.

Тогда мне пришла в голову мысль, которая резко изменила весь последующий ход моей жизни. ’’Если хотите, я могу вам это устроить через нашу фирму в Нью-Йорке. Мы можем также закупить для вас продукты питания. Есть здесь кто-нибудь с достаточными полномочиями, чтобы заключить контракт?”

Созвали экстренное заседание Екатеринбургского совета под председательством секретаря местного комитета коммунистической партии. Мартенс пригласил меня на это заседание и попросил объяснить мое предложение.

Мне сказали, что для того, чтобы население Урала продержалось до следующего урожая, потребуется по крайней мере миллион бушелей пшеницы. В Соединенных Штатах в тот год был небывалый урожай, и зерно продавалось по доллару за бушель. Когда цена упала ниже доллара, фермеры предпочитали сжигать его, чем везти на рынок.” У меня есть миллион долларов, — сказал я. — Я отправлю вам на миллион долларов зерна в кредит, при условии, что обратным рейсом каждый пароход будет везти нужные нам товары. Согласны?” Члены Совета смотрели на меня улыбаясь. Тогда я послал длинную телеграмму брату Гарри и президенту нашей фирмы ’’Эллайд драг энд кемикл” Альфреду Ван Хорну с объяснением условий сделки и с просьбой зафрахтовать первые свободные суда, нагрузить их зерном и отправить в Петроград.

Я им сообщил, что обратным рейсом на этих судах прибудут меха, кожи и другие товары, приблизительно на потраченную ими сумму, плюс мы получим комиссионные в размере пяти процентов с обеих сделок. В то время я был под впечатлением увиденного на Урале и меньше всего думал о прибыли. Я только хотел убедить своих американских коллег, что они могут послать это зерно, не опасаясь серьезных потерь, и помочь русским, спасти население Урала от голодной смерти, продав имевшееся у них сырье. Я также послал телеграмму Гарри с заверением, что полностью беру на себя ответственность за выполнение русскими своих обязательств по контракту.

Когда стало известно, что ’’американец”, как меня называли, послал телеграмму в Нью-Йорк с заказом на зерно для Урала, местное население стало приветствовать меня на стоянках как спасителя. В одном городе местный совет созвал митинг и попросил меня выступить с речью. ”Ну, — сказал я себе, — теперь-то я наконец смогу воспользоваться с таким трудом приобретенными в Москве знаниями русского языка”.

Я произнес речь, за которой последовали оглушительные аплодисменты. Сев на место с приятным чувством, я сказал сидевшему рядом Людвигу Мартенсу: ”Я благодарен вашим соотечественникам, не смеявшимся над моим неправильным произношением и

ошибками, и рад, что они поняли, что мы собираемся им помочь”.

’’Поняли? — засмеялся он. — Ничего они не поняли. Они думали, вы говорили по-английски. Слышите шум? Это просят перевести вашу речь на русский”.

С большим трудом мне удалось принять безразличный вид, слушая, как Мартенс переводит мою первую ’’русскую” речь на настоящий русский язык.

Во время поездки по Уралу мы остановились на асбестовых рудниках около Алапаевска. Они были приблизительно в таком же состоянии, в каком их застала революция. Один из моих попутчиков, горный инженер, работавший раньше в этих местах, объяснил, что при правильной эксплуатации эти рудники могли бы приносить огромные доходы, и должен признаться, приведенные им факты и цифры очень меня заинтересовали. Но тогда я все еще собирался заниматься организацией помощи голодающим и поэтому просто запомнил эти сведения, считая, что они могли бы заинтересовать американских бизнесменов.

Наше путешествие через Уральские горы продолжалось с прежней черепашьей скоростью среди горя и разрухи. Помню, однажды наш поезд остановился на несколько часов на маленьком полустанке. Довольные возможностью размяться, некоторые из нас решили пройтись по грязной дороге, ведущей к расположенной в двух-трех километрах деревне. На полпути между деревней и станцией мы наткнулись на одинокую избушку. Во дворе старик с седой бородой старательно распиливал сосну на доски.

’’Что это вы, дяденька, делаете?” — спросил один из моих попутчиков.

’’Дерево пилю”, — лаконично ответил старик.

”А зачем вам доски?”

Старик посмотрел на него странным взглядом.

”На гроб, — просто ответил он. — Один я тут. Еды осталось всего недели на три, а потом надо помирать. Будет у меня гроб, лягу я в него и буду смерти ждать. Тогда меня похоронят по чести, а не бросят в сырую землю, как собаку”.

Положение было парадоксальным. Здесь, на Урале, земля хранила величайшие сокровища мира: платину, изумруды, асбест, медь и почти все известные минералы, однако люди не могли воспользоваться ими даже для того, чтобы обеспечить себя самым необходимым для жизни.

Наше путешествие продлилось бы дольше, если бы не взбудоражившая всех новость: с Людвигом Мартенсом хочет говорить сам Ленин. В те годы не было междугородней телефонной связи, и ’’разговоры” велись по телеграфу. Мартенс позвал нас с Хеллером на телеграф маленькой железнодорожной станции, где и произошел его ’’разговор” с Лениным.

Ленин задавал Мартенсу различные вопросы о положении на Урале и возможности наладить там работу. Затем, к полному изумлению, я увидел на ленте свое имя.

’’ЕКАТЕРИНБУРГСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ РОСТА (Телеграфное агентство) СООБЩИЛО О МОЛОДОМ АМЕРИКАНЦЕ, ЗАФРАХТОВАВШЕМ СУДНО С ЗЕРНОМ ДЛЯ СПАСЕНИЯ ГОЛОДАЮЩИХ НА УРАЛЕ. ВЕРНО ЛИ ЭТО?”

’’ВЕРНО, - ответил Мартенс, - ДОКТОР АРМАНД ХАММЕР ПОРУЧИЛ СВОИМ КОМПАНЬОНАМ В НЬЮ-ЙОРКЕ НЕМЕДЛЕННО ОТПРАВИТЬ В ПЕТРОГРАД ЗЕРНО С УСЛОВИЕМ, ПОДТВЕРЖДЕННЫМ ЕКАТЕРИНБУРГСКИМ СОВЕТОМ, ЧТО ДЛЯ ПОКРЫТИЯ СТОИМОСТИ ОТПРАВЛЕННОГО ЗЕРНА ОБРАТНЫМ РЕЙСОМ БУДЕТ ОТПРАВЛЕНА ПАРТИЯ МЕХОВ И ДРУГИХ ТОВАРОВ”.

”ВЫ ЛИЧНО ЭТО ОДОБРЯЕТЕ?” - спросил Ленин.

”ДА, — сказал Мартенс, улыбаясь мне, — Я ЭТО НАСТОЯТЕЛЬНО РЕКОМЕНДУЮ”.

’’ОЧЕНЬ ХОРОШО. Я ДАМ УКАЗАНИЕ ВНЕШТОРГУ ПОДТВЕРДИТЬ СДЕЛКУ, ПОЖАЛУЙСТА, ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ В МОСКВУ НЕМЕДЛЕННО”.

Ленин

Когда в конце августа я вернулся в Москву, меня поразили произошедшие в городе разительные перемены. Теперь улицы были полны людей. Казалось, все куда-то спешили, у всех появились неотложные дела. Повсюду можно было видеть рабочих, отдиравших доски с заколоченных витрин, ремонтировавших разбитые окна и стены магазинов, разгружавших телеги с товаром. Повсюду слышались удары молотков.

Удивленные не меньше меня попутчики стали наводить справки. ’’Нэп, нэп”, - слышали мы в ответ. Это была новая экономическая политика, только что провозглашенная Лениным, несмотря на значительную оппозицию со стороны некоторых его соратников. Только Ленин мог ввести эту политику, явившуюся одним из самых решительных и драматических изменений в истории нашего века. Для этого ему пришлось воспользоваться непоколебимой верой в своих товарищей и блестящим умением убеждать в правильности принятых им решений. Предложи нэп кто-нибудь другой, он наверняка был бы сейчас же расстрелян как предатель революции.

Как по мановению волшебной палочки, полки магазинов теперь ломились от разнообразных товаров: всевозможных продуктов питания и деликатесов, отборных французских вин, ликеров и даже лучших гаванских сигар. Высококачественные английские ткани соседствовали с дорогими французскими духами.

Так началось экономическое возрождение России. Одним мудрым решением Ленин спас Революцию.

Через пятьдесят лет Янош Кадар прибег к очень похожим мерам для восстановления венгерской экономики. Новая политика модернизации, внедряемая сегодня китайским правительством, тоже удивительно похожа на ленинский нэп.

На следующий день после приезда в Москву меня срочно вызвали в Наркоминдел и сообщили, что из канцелярии Ленина получена телефонограмма — он хочет немедленно со мной встретиться. Я с трудом сдерживал возбуждение. Мне двадцать три года, и меня хочет видеть вождь революции, сам Владимир Ильич Ленин!

На встречу с Лениным меня сопровождал Борис Рейнштейн, американский коммунист русского происхождения, работавший в Наркоминделе и в Профинтерне — профсоюзной организации Коммунистического Интернационала. Раньше Рейнштейн работал аптекарем в городе Буффало в США и хорошо знал моего отца, поскольку оба они были членами социалистической рабочей партии.

Мы вместе прошли к Троицким воротам Кремля, расположенным в необычного вида круглой белой башенке, соединенной с кремлевской стеной мостиком через сад, на месте которого раньше наверняка проходил ров или было какое-нибудь другое оборонительное сооружение. У ворот Рейнштейн предъявил вместо пропуска свой партийный билет, а у меня проверили и забрали паспорт. Я был слегка обеспокоен, но мне сказали, что при выходе мне его вернут, а пока мне дали выписанный на мое имя разовый талон, или ’’пропуск”. Я миновал несколько постов и каждый раз предъявлял его, чтобы получить разрешение идти дальше.

Пройдя под большой аркой, я очутился на просторной квадратной площади с установленными по краям пушками, захваченными у Наполеона, которые стоят на том же самом месте и сегодня. Я назвал Кремль крепостью, но в действительности это своеобразный городок внутри большого города, цитадель Москвы, охраняемая огромной стеной и башнями. Здесь расположены необычайно красивые старинные соборы, в которых в течение многих веков устанавливались гробницы членов царской семьи. Внутри они украшены бесценными иконами, некоторые — работы величайшего мастера Андрея Рублева. Площади застроены дворцами — старинными и новыми, -во многих раньше жили придворные, а теперь находятся музеи и государственные учреждения. Кабинет Ленина расположен на втором этаже большого современного здания на центральной площади. Через сорок лет мне довелось идти тем же путем на встречу в том же самом здании сначала с Хрущевым, а позже с Леонидом Брежневым и Михаилом Горбачевым.

Один часовой стоял перед входом в здание, другой - у двери угловых комнат, занимаемых главой Советского государства. После того как в августе 1918 года эсерка Фанни Каплан стреляла в Ленина, выходившего с митинга рабочих в Москве, принимались все необходимые меры для его охраны. Хотя эта рана и не была смертельной, она, безусловно, сократила ему жизнь.

Я пересек большую комнату, где за письменными столами работало много людей. Она была похожа на канцелярию любого крупного американского бизнесмена. Секретарь Ленина Мария Игнатьевна Гляссер, маленькая горбатая девушка, провела меня к двойной двери ленинского кабинета. Она пользовалась полным доверием Ленина, но никогда ни при каких обстоятельствах не использовала своего положения в личных интересах или в интересах своих друзей.

Ленин встал из-за письменного стола и встретил меня у дверей. Он был ниже ростом, чем я ожидал, коренастый, с высоким выпуклым лбом и рыжеватой бородкой, одетый в темно-серый полотняный костюм, рубашку с белым отложным воротником и черным галстуком. Когда он пожимал мне руку и усаживал около большого письменного стола, глаза его светились дружеской теплотой.

В кабинете было множество книг, журналов и газет на десятке различных языков. Книги лежали повсюду: на полках, стульях и письменном столе, оставляя место только для нескольких телефонов. На столе я заметил кусок золотоносного кварца, используемого в качестве пресса для бумаг, и статуэтки из бронзы и слоновой кости, присланные Ленину в подарок от различных организаций. В одном углу стояла большая пальма.

Все это я заметил с первого взгляда, однако, как ни старался, я позже не мог больше ничего вспомнить об обстановке в кабинете и были ли на стенах картины или портреты. В течение всего длившегося более часа разговора с Лениным мое внимание было полностью поглощено его личностью. Он обладал невероятной способностью концентрироваться на предмете разговора и вызывать у собеседника ощущение, что его мнение представляет для Ленина огромную ценность. К концу беседы я чувствовал к нему полное доверие.

Он придвинул свой стул к моему и искоса быстро смерил меня оценивающим взглядом острых карих глаз с затаенной в глубине смешинкой.

”На каком языке будем говорить, по-русски или по-английски?” -спросил он.

Я ответил, что предпочел бы английский, на котором он так прекрасно говорит.

”Ну далеко не прекрасно, — ответил он. - Я думаю, как большинство иностранцев, вы считаете русский язык очень трудным?”

Я рассказал, как стараюсь заучивать по сто русских слов в день.

Ленин улыбнулся мне мягкой обаятельной улыбкой. ”Я тоже пользовался этим методом, когда жил в Лондоне. — сказал он. — Потом я, бывало, ходил в библиотеку Британского музея и читал книги, чтобы выяснить, что запомнилось... Сначала получается неплохо, но чем больше заучиваешь слов, тем труднее удерживать их в памяти”.

Говорил он по-английски, энергично и выразительно, не жестикулируя, если не считать быстрого отсекающего движения рукой, как бы подчеркивавшего мысль, что, как я узнал впоследствии, было характерно для него и при публичных выступлениях. Изредка он останавливался, подыскивая нужные слова, но в основном говорил по-английски бегло.

Ленин сказал, что Соединенные Штаты и Россия дополняют друг друга. Россия — отсталая страна, обладающая огромными неразработанными природными богатствами. Соединенные Штаты могли бы найти здесь сырье и рынок, сначала для машин, а позже и для промышленных товаров. Прежде всего Россия нуждается в американской технике и технологии, американских инженерах и специалистах. Ленин взял в руку номер журнала ’’Сайентифик америкэн” (американский научный журнал).

’’Взгляните, — говорил он, быстро перелистывая страницы, — вот чего достиг ваш народ. Вот что значит прогресс — строительство, изобретения, машины, механизация, облегчающая человеческий труд. Россия сейчас похожа на вашу страну во времена первооткрывателей. Мы нуждаемся в знаниях и энтузиазме, которые сделали Америку такой, какая она сегодня”.

Наш разговор несколько раз прерывался секретарями, приносившими документы. Ленин жестом просил их не мешать беседе.

”Вы ездили по России?” — внезапно спросил он.

Я ответил, что только что провел около месяца на Урале и в голодающих районах.

Лицо его изменилось. Острый интерес в его глазах сменился выражением глубокой печали. В этот момент я понял, какой груз лежит на плечах этого человека.

”Да, — медленно произнес он, — голод... Я слышал, вы хотите поработать в медицинском центре оказания помощи голодающим... Да... Это хорошее и очень нужное дело. Но... врачей у нас сколько угодно, а вот кто нам действительно здесь нужен, так это американские бизнесмены с вашими методами работы. Отправив нам суда с зерном, вы спасли жизнь людям, которые без вашей помощи погибли бы этой зимой. К благодарности этих жестоко страдающих людей я присоединяю свою скромную благодарность от имени нашего правительства”. Ленин неожиданно замолчал, очевидно борясь с навернувшимися на глаза слезами.

’’Что нам действительно нужно, — его голос зазвучал громче, и глаза оживились, — так это американский капитал и техническая помощь, чтобы вновь завертелось колесо нашей экономики”.

Я сказал, что после поездки по Уралу у меня создалось впечатление, что в стране нет недостатка в сырье и рабочей силе. Многие заводы оказались в гораздо лучшем состоянии, чем я ожидал.

”В том-то и дело, — кивнул головой Ленин, — гражданская война все застопорила, и теперь надо начинать сначала. Новая экономическая политика стимулирует развитие экономики. Мы надеемся ускорить этот процесс введением промышленных и торговых концессий для иностранцев. Это открывает огромные возможности для Соединенных Штатов. Думали ли вы об этом?”

Я рассказал, что один из моих попутчиков, горный инженер, хотел заинтересовать меня асбестовыми рудниками в Алапаевске, у которых, судя по всему, большое будущее. И добавил, что не считаю возможным занимать его время личными делами.

Ленин остановил меня: ’’Вовсе нет, - сказал он, - не в этом дело. Кто-то должен сделать первый шаг. Почему бы вам не взять себе эту асбестовую концессию?”

Я был потрясен, понимая, что Ленин делает мне историческое предложение. В то же время я не был уверен в реальной возможности его осуществления. Насколько я знал русские порядки, предварительные переговоры о такого рода сделке могли затянуться на месяцы. Я и сказал ему что-то в этом роде.

Ленин моментально понял, что я имею в виду. ’’Бюрократия -это одно из наших проклятий. Я постоянно это повторяю. Вот что я сделаю — назначу специальную комиссию из двух человек, один будет связан с Рабоче-крестьянской инспекцией, другой — с Всероссийской чрезвычайной комиссией, ’’Чека”, и попрошу, чтобы они этим делом занялись и оказывали вам всю необходимую помощь. Можете быть уверены, они будут действовать без промедления. Мы организуем это немедленно”.

Так в моем присутствии было положено начало организации, которая впоследствии выросла в Концессионную комиссию Советского Союза.

’’Проведите с ними переговоры, — быстро продолжал Ленин, — а когда достигнете предварительного соглашения, дайте мне знать. Мы понимаем, что концессионерам должны быть созданы условия, при которых они смогут получать прибыль. Бизнесмены не филантропы, с их стороны было бы глупо вкладывать свой капитал в России без уверенности в получении прибыли”.

Я сказал Ленину, что сомневаюсь в возможности действовать без трений с профсоюзами, поскольку они привыкли смотреть на капиталиста как на врага.

’’Наши рабочие будут рады получить работу и хорошую зарплату, -быстро ответил Ленин. — С их стороны было бы глупо рубить сук, на котором сидишь. Хотя наше правительство не может приказывать профсоюзам, все же, как правительство рабочих, мы обладаем достаточным влиянием, чтобы обеспечить полное выполнение условий коллективных договоров с вами. Необходимо, чтобы вы хорошо знали наше трудовое законодательство. Если вы будете его соблюдать, то встретите полную поддержку правительства”.

В заключение он добавил: ”0 деталях не беспокойтесь. Я позабочусь о том, чтобы к вам отнеслись справедливо. Если что-нибудь понадобится, пишите и сообщайте мне. Когда составите проект контракта, мы без промедления одобрим его в Совете Народных Комиссаров. Как вы знаете, наши решения осуществляются, - и он снова сделал правой рукой энергичный отсекающий жест. - Если понадобится, я даже не буду ждать заседания Совета. Такой вопрос можно легко решить по телефону”.

Ленин сдержал слово. Очень скоро я стал первым американским концессионером, и мне предстояло восстанавливать отрасль промышленности, о которой я и понятия не имел.

Через много лет, вспоминая эту незабываемую встречу, я старался припомнить, что же в то время поразило меня больше всего. Думаю, вот что. Еще до того, как я вошел в кабинет Ленина, я знал о том чувстве глубокого почитания, которое он вызывал среди своих сторонников. Поэтому я ожидал увидеть супермена, необыкновенного человека, соблюдавшего дистанцию в отношениях с людьми.

В действительности все оказалось наоборот. Говорить с Лениным было так же легко, как с понимающим другом, которому доверяешь. Его заразительный смех, употребление разговорных оборотов и даже народных словечек, его искренность и естественность создавали атмосферу полной непринужденности.

Ленина называли безжалостным и фанатичным, жестоким и холодным. Я отказываюсь этому верить. Именно благодаря своему неотразимому человеческому обаянию, привлекательности и полному отсутствию претенциозности или эгоизма ему удалось достичь величия, объединить своих соратников.

Первые сделки

Я хорошо помню каждый шаг по дороге в Кремль на встречу с Лениным. Дорога обратно совершенно не сохранилась в моей памяти. Я уходил из его кабинета в состоянии такого возбуждения, с сотнями вопросов и идей, что не замечал ничего вокруг, пока не оказался в убогом номере свой гостиницы. Никогда в жизни мне не было так необходимо побыть одному, чтобы обдумать все, что произошло.

Мне было совершенно ясно, что разговор с Лениным изменил курс всей моей жизни и открыл передо мной новые горизонты. Это случается очень редко. Обычно кардинальные изменения происходят незаметно, и важность решающего момента осознается только впоследствии.

Я чувствовал себя так, как будто меня подняли на вершину горы, с которой была видна вся Россия, и Ленин сказал: ”А теперь выбирай, чем ты хочешь заняться”. Передо мной простиралась необъятная страна с неисчислимыми природными богатствами, неисчерпаемыми запасами рабочей силы и почти нетронутыми потенциальными возможностями, и предлагалась дружеская поддержка ее вождя, в то время, пожалуй, самого могущественного человека в мире. У меня захватило дух от представившихся возможностей.

При поддержке Ленина я мог создавать в России новые предприятия. Прошлые успехи не шли ни в какое сравнение с тем, чего я могу добиться здесь. Я ни минуты не сомневался, что должен воспользоваться этой возможностью и следовать за ней, куда бы она ни привела. Очевидно, мне нужно на неопределенный срок отложить начало медицинской карьеры, отказаться от ординатуры в Бельвю. Я немедленно написал в Колумбийский университет доктору Ван Хорн Норри, объяснил, что произошло, и принес свои извинения.

(Позже я узнал, что доктор Норри долгое время носил мое письмо в своем бумажнике, так как никогда до этого никто не отказывался от его ординатуры в больнице Бельвю, предлагавшейся как награда.)

После того как я таким образом сжег за собой мосты, я стал обдумывать дальнейшие шаги, которые позволили бы полностью воспользоваться представлявшимися возможностями. Но дельные мысли так и не приходили мне в голову, я проводил бессонные ночи, энергично ворочаясь в постели, - на этот раз не из-за преследовавших меня полчищ насекомых, а из-за одолевавшего мой мозг роя мыслей.

Если бы я не знал раньше, что значил Ленин для Советской России, то я понял бы это на следующий день после встречи с ним.

Как обычно, утром я пошел в ”Метрополь” в Наркомат иностранных дел и вновь пожаловался на жилищные условия в отеле ’’Савой”, положение в котором не только не улучшалось, но становилось все хуже. На этот раз Вайнштейн выразил крайнее удивление.

’’Дорогой мой доктор Хаммер! — воскликнул он. — Что же вы нам раньше не сказали? Я немедленно организую для вас другое жилье”. Он бросился к телефону, и через полчаса я уже сидел со всем багажом в большом лимузине, направляясь в дом для гостей правительства, расположенный напротив Кремля на другой стороне Москва-реки.

Москвичи называли этот особняк ’’Дворцом сахарного короля”, так как раньше он принадлежал дельцу Харитоненко, человеку малообразованному, но чрезвычайно богатому - до революции его капитал, нажитый на торговле сахарной свеклой, составлял не менее четверти миллиарда долларов.

Обстановка в доме была роскошной, но безвкусной. Стены были увешаны картинами, некоторые - просто мазня, другие — особенно великолепный Коро — были бы достойным украшением любой галереи мира. Гордостью Харитоненко был громадный витраж, расположенный над широкой дубовой лестницей и залом с отделкой из дубовых панелей, где рыцарские доспехи и чучело огромного медведя нелепо соседствовали с большой современной японской бронзовой скульптурной группой, невероятно уродливой и гротескной. После революции правительство сохранило этот дом для приема иностранцев, и его обстановка осталась нетронутой. Сегодня в нем находится резиденция посла Великобритании.

Однако у меня не было намерения критиковать эстетические вкусы бывшего владельца. Как вы помните, до этого я жил в кишевшей паразитами комнате в гостинице без буфета или ресторана - только немного горячей воды. И вот неожиданно я очутился в хоромах с ванной, чистой как стеклышко, где из кранов действительно текла холодная и горячая вода, и, о чудо из чудес, большой удобной кроватью с настоящими простынями и одеялами. Был здесь и хорошо обученный обслуживающий персонал, и великолепная кухня, а при необходимости и бутылка старого французского вина из полного погребка. Мне было трудно поверить в реальность всего этого. Вот какое магическое действие оказывало имя Ленина и мое новое положение потенциального концессионера.

Мои апартаменты незадолго до меня занимал известный английский финансист Лесли Уркарт, председатель Русско-азиатского объединенного общества - крупнейшей иностранной компании в царской России. Она владела богатыми рудниками, где добывалась медь и другие полезные ископаемые, необъятными лесными участками и правами на добычу нефти и полезных ископаемых в богатейшем районе Западной Сибири.

Уркарт пытался вновь получить у большевиков концессионные права, предоставленные ему царем, но его условия были такими жесткими, а претензии в случае причинения убытков столь неприемлемыми, что он уехал из Москвы, так ни о чем и не договорившись. В 1922 году он добился большого успеха или, может быть, снизил свои требования и в результате подписал проект контракта с Красиным в Лондоне. Но весной 1923 года Ленин наложил на контракт вето, потому что британский флот в Константинополе настаивал на предоставлении ему права обыска русских судов, проходящих через Дарданеллы. В результате Уркарт стал заклятым врагом советского государства.

Соседнюю квартиру занимала американская писательница Клер Шеридан. Напротив по коридору находились апартаменты Вашингтона Вандерлипа, который едва не получил концессию на разработку нефтяных месторождений на Камчатке, поскольку по ошибке его приняли за одного из Вандерлипов, владевших банком ’’Нэшнл сити бэнк”.

Я принял ванну, которая показалась мне самой приятной из всех принятых мною в жизни (и, безусловно, была самой необходимой), прекрасно пообедал и возвратился в Наркоминдел справиться о визе для нашего европейского представителя Бориса Мишеля, который, проводив меня в Москву, вернулся из Риги в Берлин и терпеливо ждал от меня известий. ’’Виза будет послана телеграфом немедленно”, — заверили меня, после чего я в полном восторге сам протелеграфировал ему: ’’Виза готова. Выезжайте немедленно поездом через Ригу”.

Позже я вспомнил, что купил в Берлине ”Мерседес-Бенц”, и послал вторую телеграмму: ’’Приезжайте машиной по возможности быстрее”.

Днем мне сообщили, что, как и обещал Ленин, дело о предоставлении мне асбестовой концессии идет полным ходом, и стало очевидно, что мне нужна немедленная консультация.

Поэтому вечером я послал третью телеграмму: ”По возможности летите самолетом”.

К сожалению, Мишель сначала получил вторую телеграмму и решил, что я предлагаю ему пересечь границу на автомашине без визы. Он подумал, что я сошел с ума.

Через час он получил телеграмму о самолете. В полном недоумении и отчаянии он пытался сообразить, чем мне можно помочь и как сообщить о случившемся моей семье.

Дело в том, что с тех пор, как я уехал в Россию, это были первые поступившие от меня сведения. Затем он получил мою первую телеграмму и начал понимать в чем дело. Тогда он сел на первый же поезд до Риги, что, наверное, было самым разумным решением.

Я приехал встречать его на вокзал на только что полученном из-за границы сверкающем лимузине Наркоминдел а. Наш достойный представитель, очевидно, наслышался о голоде в России еще худших, чем я, историй. Пакеты с сосисками, десятки банок рыбных, мясных и овощных консервов, груды хлебных буханок — короче говоря, еды здесь хватило бы на полк солдат.

С помощью двух здоровенных носильщиков мы перетащили его багаж в машину. Когда он ее увидел, у него даже рот открылся от удивления.

’’Боже мой, это что — ваша?”

Я только улыбнулся. ”Я думаю, было бы неплохо раздать часть ваших припасов людям на вокзале. Смотрите, сосиски вываливаются из пакетов”.

”А разве нам они не нужны?”

’’Если вы со мной, то нет, — ответил я с таким видом, как будто стоял во главе Торговой палаты. — А теперь давайте отдадим эту еду тем, кто в ней нуждается”.

Мне удалось сохранить серьезное выражение лица, но это было не так-то просто. Мишелю говорили, что в Москве продукты — это сама жизнь, и вот теперь я, ’’старожил”, небрежно советую ему отделаться от его драгоценного груза. Ручаюсь, если бы не машина, он наверняка бы отказался. Однако машина — это было уже нечто конкретное. В результате местным мальчишкам досталась богатая добыча, и мы отъехали от вокзала под громкие приветствия в адрес Америки.

Во дворце сахарного короля я поместил задумавшегося и вопреки обыкновению всю дорогу молчавшего Мишеля в соседнюю со мной комнату.

’’Может, хотите перед обедом принять горячую ванну? — небрежно предложил я. - Я скажу, чтобы приготовили. Обед будет подан в гостиной. Что вы предпочитаете: рейнское или бургундское?”

Мишель — человек светский. Он объездил мир вдоль и поперек и гордился тем, что никогда не попадал впросак. Любит и поболтать при случае, но на этот раз он просто онемел. ’’Так вот, оказывается, какая Москва”, — произнес он запинаясь. Он глазел на меня, как ребенок, не понимающий, что ему говорят. Я позвонил и по-русски попросил приготовить ванну и заказал обед. Мишель все еще безмолвно таращил на меня глаза. Через некоторое время он сказал слабым голосом: ’’Похоже, вы здесь неплохо устроились”.

Я расхохотался, и он пришел в себя. ”Не знаю, как вам это удалось, да это и неважно, но должен сказать, что получилось у вас здорово. Несите ваше бургундское — это как раз то, что мне сейчас нужно”.

После приезда Мишеля мы ежедневно проводили совещания с различными учреждениями по вопросам, связанным с новой концессией. Русские с готовностью шли нам навстречу, но как раз перед подписанием окончательного текста концессионного соглашения я как-то упомянул слова Ленина, что, если мне понадобится помощь, я непременно должен ему об этом сообщить.

’’Что? — воскликнул Мишель. - Он вам так и сказал?”

”Да, — ответил я, - но думаю, помощь нам не понадобится”. ’’Черта с два не понадобится,” — сказал Мишель, торопливо вставляя лист бумаги в машинку ’’Корона”.

’’Мне на ум приходит тысяча вещей. Вот послушайте. Прежде всего, как насчет помещения? Насколько мне известно, до сих пор об этом еще не говорилось. И потом, вопрос транспорта. Думали ли вы о том, как мы будем добираться до Урала?”

И мы начерно написали докладную, озаглавив ее ’’Поправки к концессионному соглашению по разработке асбестовых месторождений”, в которую включили пункты о предоставлении нам конторских и складских помещений, виз, телеграфной связи и железнодорожного транспорта.

’’Это, пожалуй, все”, - сказал Мишель. Мы позвонили в канцелярию Ленина, и через десять минут на велосипеде прибыл курьер, чтобы забрать нашу докладную записку. Этой написанной в такой спешке докладной предстояло сыграть важную роль в нашей деятельности в Советском Союзе.

Когда концессионное соглашение было наконец подписано, оказалось, что в него включена наша докладная, скрепленная подписями Ленина и секретарей Председателя Совета Народных Комиссаров Горбуновой и Фотиевой. Глава советского государства не изменил и не добавил ни слова. Документ получил его полное одобрение и оказался бесценным для нас.

Помимо всего прочего, он давал нам право прицеплять к любому пассажирскому поезду товарные вагоны с продовольствием и снаряжением для рабочих асбестовых рудников. В дни, когда на транспорте еще царила полная разруха, это давало нам огромные преимущества.

Наш контракт — первая предоставленная американцам концессия — был подписан в Наркоминделе 28 октября 1921 года со всеми церемониями, обычными при подписании мирного договора. От имени советского правительства под документом, украшенным огромной красной печатью величиной никак не меньше блюдца, поставил свою подпись заместитель наркома иностранных дел Литвинов. Его также подписал Богданов, бывший тогда Председателем Совнаркома, впоследствии он работал Председателем Амторга, организации, с 1925 года представлявшей в Соединенных Штатах Наркомат внешней торговли Советского Союза.

Теперь, когда концессия была подписана, надо было найти подходящее помещение для работы. В то время в Москве было множество пустующих учреждений. Вооруженные концессионным соглашением, мы с Мишелем пошли в Мосгоржилотдел, который выразил готовность помочь и тут же отправил нас осмотреть несколько домов в сопровождении одного из своих сотрудников. Тот сразу же привел нас к величественному четырехэтажному зданию с мраморной облицовкой в центре Москвы, в котором раньше располагался солидный банк.

”Ну как, подходит?” - спросил сопровождающий. — Оно в хорошем состоянии, хотя, может быть, вначале его будет трудно отапливать. Но думаю, мы сможем это организовать. Надеюсь, места здесь для вас достаточно”.

”Как, — удивленно спросил я, - все здание? А как насчет оплаты?”

”Ну, оплата чисто символическая”, - улыбнулся он и назвал сумму в советской валюте, соответствующую примерно тридцати долларам в месяц - в то время пустовало такое количество помещений, что власти были рады сдать их хотя бы просто для того, чтобы они не разрушались дальше.

Тем не менее предложенное здание было для нас слишком велико. В конце концов я выбрал себе подходящую контору на первом этаже другого здания в центре, на Кузнецком мосту в доме номер 4, где раньше находилась московская контора придворного ювелира Карла Фаберже, работы которого очень заинтересовали меня позже как с художественной, так и с деловой точки зрения. Кажется, мы платили за нее около двенадцати долларов в месяц. Позже, когда нам потребовалась дополнительная площадь, мы

на самых выгодных условиях обменяли ее на другое более просторное помещение около гостиницы ’’Савой”.

Одним из вопросов, упомянутых нами в письме, был вопрос об охране нашей собственности и продукции. Когда я заговорил об этом в Наркомате иностранных дел, мне посоветовали обратиться к Наркому обороны Троцкому. Естественно, я немедленно воспользовался этой возможностью встретиться еще с одним выдающимся деятелем революции. Через два дня мне сообщили, что Троцкий примет меня у себя в кабинете в четыре часа дня.

Наркомат обороны находился в большом здании с белыми колоннами, расположенном недалеко от Кремля. Когда я вошел, меня поразило его отличие от всех остальных советских учреждений, в которых мне приходилось бывать: кругом царила чистота и порядок — ни групп сотрудников, болтающих в коридорах, ни сигаретных окурков на полу, ни стаканов с чаем на столах.

Часовой у дверей проверил мои документы и направил меня вверх по лестнице в приемную. Без трех минут четыре вошел энергичный молодой человек в военной форме, кожаном поясе с портупеей и с висящим на боку револьвером. ’’Товарищ Троцкий ждет вас, — сказал он вежливо, - следуйте, пожалуйста, за мной”, и повел меня через комнаты, напоминавшие пчелиный улей, полные прилежно работавших сотрудников. Мы прошли еще несколько часовых. Меня поразило, что красного комиссара охраняют больше, чем самого Ленина. Конечно, Ленин жил в Кремле, который сам по себе был крепостью, но после покушения на него и кампании убийств, организованной эсерами летом 1918 года, большевики принимали все меры для защиты своих вождей.

Никто не сомневался в личной храбрости Троцкого. Однажды он продемонстрировал ее перед толпой, жаждавшей его крови. Это случилось в Петрограде в первые дни революции. Павел Дыбенко, идол красных моряков, красивый молодой офицер, приведший из Кронштадта крейсер ’’Аврору” вверх по реке для обстрела Зимнего дворца и выбивший из него правительство Керенского, вдруг уехал из Петрограда в Крым с Александрой Коллонтай, которая в то время занимала большой государственный пост. Это было что-то вроде свадебного путешествия. Более суровые товарищи рассматривали такой поступок как дезертирство в военное время и вполне серьезно требовали показательного суда и смертной казни для обоих.

Троцкий был одним из тех, кто особенно настаивал на их казни.

Об этом стало известно кронштадтским морякам, и однажды утром несколько сотен моряков, выкрикивая угрозы и проклятия, собрались во дворе здания, где он работал. Насмерть перепуганный секретарь вбежал в кабинет Троцкого: ”Моряки хотят вас убить, — закричал он. - Пока еще есть время, немедленно бегите через черный ход. Они не слушают часовых и клянутся, что повесят вас во дворе на фонарном столбе!”

Троцкий вскочил на ноги и сбежал вниз во двор по парадной лестнице. ”Вы хотите говорить с Троцким? — закричал он. — Я вас слушаю!” И немедленно произнес речь, в которой продолжал обвинять Дыбенко, самым энергичным образом объясняя свою позицию.

Его личность и речь обладали такой магической силой, что матросы успокоились, а еще через некоторое время устроили ему триумфальное шествие.

Ленин очень просто решил, как наказать Дыбенко и Коллонтай. На заседании Центрального Комитета партии, посвященном этому вопросу, он подождал пока все выскажутся, и затем спокойно сказал: ”Вы правы, товарищи. Это — очень серьезное нарушение. Я лично считаю, что расстрел будет для них недостаточным наказанием. Поэтому я предлагаю приговорить их к верности друг другу в течение пяти лет’.

Доброта сердца Коллонтай была хорошо известна, да и Дыбенко недаром заслужил репутацию победителя женских сердец. Комитет встретил предложение Ленина взрывом хохота, и на этом инцидент был исчерпан. Но говорили, что Коллонтай так никогда и не простила этого Ленину.

На дверях кабинета Троцкого висели тяжелые занавеси. Большая комната была погружена в полумрак, хотя за окнами сияло послеобеденное солнце ранней московской осени. Окна были закрыты шторами, не пропускавшими дневной свет. Троцкий сидел за большим столом в дальнем конце комнаты под электрической лампочкой, единственным источником света в кабинете, которая высвечивала его из темноты, как луч прожектора на сцене. Говорят, он любил драматические эффекты. Позже я узнал, что окна его кабинета были снаружи защищены стальной сеткой от бомб и гранат. Сетка была установлена летом 1919 года после того, как анархисты убили около двадцати членов Московского горкома партии, бросив бомбу в комнату, где они проводили собрание.

Военный комиссар носил очки и был одет в защитного цвета бриджи и застегнутый на все пуговицы френч. Его лицо было угловатым, глаза - голубыми, и, хотя он встал, чтобы меня приветствовать, взгляд его был холодным и пронизывающим, весьма отличавшимся от ленинского теплого и дружеского. В течение всей встречи он ни разу не улыбнулся. Мы разговаривали по-немецки, которым он прекрасно владел. Троцкий все знал о нашей концессии и о контракте на поставку Уралу продуктов питания в обмен на различные товары. Мы говорили о неограниченных возможностях этого района. По его мнению, минеральные ресурсы Урала только еще начинали разрабатываться. Он сказал, что недавно вернулся из инспекционной поездки по Уралу и убежден, что в этом районе неограниченные возможности для вложения американского капитала.

Он спросил меня, считают ли американские финансовые круги Россию привлекательной страной для вложения капитала. Я осторожно ответил, что, по-моему, сейчас еще слишком рано делать подобные выводы. Может быть, позже...

Троцкий высказал довольно любопытное мнение: поскольку, сказал он, в России уже произошла революция, капитал здесь в большей безопасности, чем где бы то ни было еще, так как ’’что бы ни случилось за границей, Советская Россия будет соблюдать все заключенные ею соглашения”.

’’Предположим, один из ваших коллег-американцев сделает капиталовложения в России. Когда в Америке начнется революция, его собственность будет немедленно национализирована, но его соглашение с нами не потеряет силы, в результате чего он окажется в гораздо лучшем положении, чем остальные капиталисты”.

Я какое-то мгновенье с удивлением молча смотрел на него, стараясь понять, говорит он серьезно или шутит. Но затем я понял, что он совершенно серьезен и действительно верит, что большевистская революция в Америке — это вопрос только времени. Я не пытался ему возражать.

Троцкий с готовностью согласился предоставить нам охрану, и после почти получасового разговора я ушел от него с впечатлением, что это человек необыкновенных способностей и непоколебимой воли, но властолюбивый и обладающий некоторым фанатизмом, которого я не заметил в Ленине.

Сегодня, через шестьдесят шесть лет после встречи с Троцким, мне трудно удержаться и не думать, что случилось бы с Россией да и со всем миром, если бы у него был другой характер. Что бы случилось, например, если бы он проявлял больше теплоты, был менее ортодоксальным и более дипломатичным по отношению к людям, не разделявшим его взглядов.

Тогда после смерти Ленина он вполне мог бы стать главой Советского государства вместо Сталина, и в этом случае последующая история Советского Союза да и всего мира могла бы значительно отличаться от сегодняшней.

Бизнес при НЭПе, Генри Форд

На следующий день мы поместили в газетах объявление о том, что нам требуется конторская мебель, так как нанятое нами помещение было почти пустым. После трех-четырех посетителей, предлагавших обычные и письменные столы, к нам явилась чистенько, но бедно одетая девушка. Она сразу же объяснила, что мебели у нее нет, но, увидев наше объявление, она решила, что нам, может быть, требуются также и служащие. Вот она и пришла в поисках работы. Это было больше в американском стиле, а не в том русском, к которому я привык. Я тут же взял ее на работу, она оказалась ценным сотрудником и несколько лет проработала у нас, пока не вышла замуж.

У этой девушки, Анны Ивановны, была необычная судьба. Когда ей было восемнадцать лет, ее родителей убили белые. Так как братьев у нее не было, она сама переоделась в мужскую одежду и вступила в Красную Армию. В армии она прослужила всю гражданскую войну, и никто так и не догадался, что она женщина.

Посреди всей суматохи, связанной с открытием конторы, вошел нанятый нами швейцар, между прочим, бывший аристократ, очень представительный господин с длинной седой бородой, и нервно объявил, что прибыл отряд солдат, требующих немедленно закрыть помещение.

’’Как? Да не может этого быть, — сказал я. — Должно быть, тут какая-то ошибка”.

Он настаивал на своем и через минуту привел в мой кабинет двух офицеров. Они объявили, что помещение должно быть немедленно закрыто, поскольку мы не получили ’’патента” на открытие конторы от Московского совета (горсовета). Разговаривали они вполне вежливо, но категорично. ’’Всех придется арестовать, а помещение будет опечатано”, — заявили они.

Я попытался возражать, но они и слушать меня не стали. Тогда я предъявил дополнение к нашему концессионному соглашению, подписанное Цурюпой, и их поведение несколько изменилось. Однако подлинность этого документа все еще вызывала у них сомнение. В это время вошедший в комнату Мишель снял трубку стоящего на моем письменном столе телефона и сказал телефонистке: ’Пожалуйста, Кремль. Я хочу говорить с товарищем Лениным”.

При упоминании этого имени офицеры побледнели. Ответила секретарь Ленина Фотиева и, когда ей объяснили, в чем дело, попросила одного из офицеров подойти к телефону.

О том, что она ему говорила, мы могли догадываться только по его голосу. ”Да... да...” — только и мог произнести он, заикаясь.

Когда он повесил трубку и к нему вернулся дар речи, он сказал: ”Ну, тогда - другое дело. Правда, вы тут кое-что упустили, но это чистая формальность, которую можно в два счета уладить”.

Он обещал сам быстро все организовать, и солдаты удалились успокоенные. И действительно, на следующее же утро я получил патент. Но эта история была нам чем-то вроде урока. Я дал указание поместить докладную в большую раму и повесить ее на видном месте в конторе. В дальнейшем она много раз оказывала нам неоценимую помощь в затруднительных положениях. Мы с Мишелем носили с собой ее фотокопии и предъявляли их, когда встречались с казалось бы непреодолимыми препятствиями, — они немедленно исчезали, как по мановению волшебной палочки.

В начале декабря 1921 года в русские воды вошел первый корабль с американским зерном по товарообменному контракту, заключенному мной с Екатеринбургским советом. Отправлен он был с некоторой задержкой, потому что нам впервые пришлось иметь дело с подобным грузом, а также в связи с необычностью всей сделки. Петроградский порт, как он тогда назывался, уже замерз, и поэтому судно было направлено в эстонский порт Ревель (теперь Таллин) на Балтийском море.

Мне уже показали товары, присланные из Екатеринбурга для отправки обратным рейсом в Америку в уплату за наше зерно. Из-за уже упомянутых затруднений с транспортом товары эти прибыли в Москву только в начале ноября. В основном нам были приготовлены меха и кожи, но было тут и еще кое-что. В разговоре с сотрудником Внешторга в Москве, ответственным за выдачу экспортных лицензий, я как-то шутя сказал: ”А почему бы вам не послать еще и икры? У нас в стране ее уже давно нет, и она должна быть нарасхват”.

Он принял мои слова всерьез, и теперь на складе было приготовлено около тонны икры в двадцатикилограммовых бочонках. И действительно, в Нью-Йорке она пошла по фантастической цене — больше 25 долларов за килограмм. Правда, сегодня за десять долларов не купишь и 50 граммов лучшей русской икры.

Мы получили распоряжение перевезти все товары в Ревель и поехали туда руководить разгрузкой и загрузкой парохода.

В то время Ревель был одним из перевалочных пунктов в торговле с Россией, но большая часть поступавших в него из России товаров для обмена на продукты питания представляла собой контрабанду: произведения искусства, бриллианты, платина и бог знает что еще. Все это нелегально отправлялось через границу в обмен на продукты питания. Зимой 1921 года в Ревеле работало отделение Наркомвнешторга, которое закупало за границей товары для отправки в Ревель, оплачивая их золотыми слитками.

Сотрудники Наркомвнешторга в Ревеле были в обиде на Америку. Как оказалось, они закупили около миллиона пар американской обуви из запасов, проданных в Европе после заключения перемирия. Вид у нее был неплохой, но оказалось, что подметки сделаны не из кожи, а из прессованного картона. Возможно, на пыльных дорогах

Франции летом они и держались бы, но в русскую осеннюю слякоть они просто расползались.

Советские представители в Ревеле были в ярости и жаловались, что их ограбили. Насколько мне известно, деньги, заплаченные за эту обувь, были им возвращены, но, как бы то ни было, случай этот не способствовал упрочению их доверия к американскому бизнесу и, безусловно, усугубил мои трудности.

В то время и без этого было совсем нелегко заниматься торговлей с Россией. Отделение Наркомвнешторга в Петрограде относилось к нашей деятельности с подозрением, чинило всевозможные препятствия и тормозило осуществление нашей программы. Дошло до того, что я вынужден был написать жалобу первому заместителю Ленина Горбунову. Очевидно, он показал ее Рейнштейну, а тот — самому Ленину, что вызвало взрыв. Ленин незамедлительно послал в Петроград Г.Е. Зиновьеву и его заместителю телефонограмму следующего содержания: ’’Сегодня написал рекомендательное письмо к Вам и Вашему заместителю для товарища американца Арманда Хаммера. Его отец - миллионер, коммунист (сидит в тюрьме в Америке). Он взял у нас первую концессию, очень выгодную для нас. Он едет в Питер, чтобы присутствовать при разгрузке первого парохода с пшеницей и наладить получение машин для его концессии (асбесто вые рудники).

Очень прошу немедленно распорядиться, чтобы не было допущено никакой волокиты и чтобы надежные товарищи понаблюдали лично за успехом и быстротой всех работ для этой концессии. Это крайне, крайне важно. Арманд Хаммер едет с директором его компании, Мишелем (Mr. Mishell)”5.

В этой записке отразились все характерные черты Ленина: деловитость, внимание к деталям, нетерпимость, с которой он старался отделаться от бюрократии, тормозившей движение советской экономики. Не знаю, почему у него создалось впечатление, что мой отец, а не я, был американским миллионером — возможно, он слышал это от Рейнштейна, уехавшего в Россию до того, как отец подарил мне акции нашей фирмы, — но это запало ему в память, и он повторил это в еще одной записке.

Как все, что делал Ленин, эта записка немедленно принесла желаемые результаты — как по мановению волшебной палочки были устранены препятствия, тормозившие нашу работу в Петрограде.

Мне удалось организовать погрузку, и, когда русские товары прибыли в Нью-Йорк, мой брат Гарри и американские коллеги были приятно удивлены.

Их стоимость не только покрывала стоимость отправленного зерна, но оказалась почти в полтора раза выше. Хотя за нашу работу нам платили только комиссионные, вырученная дополнительная сумма восстановила утраченное прежде доверие к торговле с Россией, и последующие партии американского зерна поставлялись без задержек.

Отправленные мной из Ревеля советские товары были первыми поступившими на нью-йоркский рынок прямо из Советской России, если не считать русские товары, которые, насколько мне известно, ввозили в Америку уже через год после Октябрьской революции из Владивостока, ставшего частью Советской России только в 1922 году после эвакуации японцев. События развивались в таком темпе, что мне, по-видимому, имело смысл самому вернуться в Америку, чтобы подробно обсудить нашу будущую торговую деятельность.

Приехав в Нью-Йорк, я начал подумывать о работе в качестве московского представителя по продаже американских машин и оборудования. Я знал, что советское правительство оказывает всяческую поддержку кампании по механизации сельского хозяйства. Потребность в тракторах была очень велика.

До войны мой дядя Александр Гомберг возглавлял агентство Форда на юге России. Я решил посоветоваться с ним, не заинтересует ли Форда возобновление связей с русским рынком. Он откровенно сказал, что Форд настроен по отношению к большевикам не дружески, однако предложил организовать с ним встречу.

Я поехал в Детройт, где на железнодорожной станции меня встретил один из руководящих работников фирмы Чарльз Соренсен и отвез на машине в Дирборн, в редакцию газеты Фэрда ’’Дирборн индепендент”. Меня представили главному редактору Камерону, а через несколько минут в кабинет вошел сам Генри Форд. Это был человек очень высокого роста, худой и нескладный, одетый просто, в рубашку с мягким воротничком и фланелевые брюки.

Он начал разговор с резкой фразы о том, что, хотя русский рынок, безусловно, представляет огромные возможности для его продукции, он предпочел бы подождать, пока в России не сменится власть. Только что окончив колледж, я, как большинство молодежи, считал Генри Форда замечательной фигурой в американской промышленности. Однако я нашел в себе мужество ответить:

”Ну что ж, мистер Форд, если вы ждете смены режима в России, то вам еще долго не придется с ней торговать”.

Форд окинул меня проницательным взглядом: ’’Почему вы так говорите?” Я объяснил, как мог, и хотя он, по-видимому, со мной не согласился, но, казалось, слушал с интересом и пригласил меня пообедать.

Во время обеда Форд рассказал забавную историю о предвоенной России. Оказывается, он много читал о методах борьбы русских анархистов. И вот однажды он получил из России по почте адресованный ему лично большой круглый сверток. Он собирался сразу же вскрыть его,, но жена и сын посоветовали быть осторожным и обратиться в полицию. Так он и сделал. Специалист по взрывным механизмам тщательно исследовал сверток.

Пробормотав, что ему не нравится его странная форма, он прижал к нему ухо. ”Не тикает, но, может быть, механизм остановился”. Он снова осмотрел посылку, потом, повернувшись к Форду, спросил: ’’Есть у вас бетонный подвал с крепкими стенами?” Затем этот храбрец отнес посылку в подвал и постепенно, слой за слоем, действуя с максимальной осторожностью, стал снимать бумажную обертку.

Форд сидел наверху, с тревогой ожидая, что его дом того и гляди взлетит на воздух. Через некоторое время полицейский появился в дверях со смущенной улыбкой. ’’Все в порядке, мистер Форд, это

всего лишь кекс”, - сказал он и протянул традиционный ’’кулич”, который пекут в русских семьях на пасху. ’’Адская машина” оказалась всего лишь маленьким подарком от моего дяди, никогда не предполагавшего, что он вызовет такой переполох. ’’Кулич оказался великолепным, — добавил в заключение Форд. — Я его весь съел сам, каждое утро брал с собой на работу по большому ломтю”.

Мы обедали в маленьком белом коттедже около экспериментальных мастерских, где Форд тогда проводил большую часть времени, работая над усовершенствованием трактора Фордзон. После встречи с Лениным мне было очень интересно встретиться с этим гигантом американской промышленности.

Когда я упомянул, что русские больше интересуются тракторами, чем автомобилями, Форд нахмурился и помолчал. ’Тракторы у нас хорошие, - сказал он, — и я не успокоюсь, пока не докажу миру, что использование живой тягловой силы на фермах устарело. Но автомобиль — это символ прогресса. Если Россия хочет развиваться, то ей необходимы механические транспортные средства”.

Я ответил, что у русских ужасные дороги. ’’Это одна из величайших ошибок, — сказал Форд и сделал быстрый жест рукой, как ни странно, напомнивший мне Ленина. — Машины должны быть во-первых, а дороги — во-вторых. Если у них будут машины, дороги появятся сами собой. То же самое произошло в Америке.

Вы должны убедить ваших русских друзей в том, что автомобиль — это не роскошь, а средство передвижения, необходимое в современных условиях”.

Улыбаясь, он повернулся к Соренсену: ’’Как вы думаете, считают американцы наши автомобили предметом роскоши?”

Соренсен усмехнулся: ’’Конечно нет, не предметом роскоши, а необходимостью. Роскошные автомобили в нашей стране покупают только богатые”.

Форд снова повернулся ко мне. ’’Понимаете? Вот это вам и следует сказать русским. Сколько им нужно тракторов?”

”Миллионы, — ответил я, — если они только будут им по карману”.

”В том-то вся и беда, — ответил Форд. — Знаете, доктор Хаммер, мы несем убытки на каждом тракторе. Когда мы планировали производство тракторов, финансовый отдел предупредил, что я буду терпеть убытки на каждом тракторе до тех пор, пока не начну продавать их по тысяче в день. Мы еще не достигли этой цифры, но достигнем. А пока я могу позволить себе работать в убыток”, — насмешливо заявил он.

После обеда Форд показал свою полностью механизированную образцовую ферму. ’’Вот что им следовало бы иметь в России, -сказал он. - Если советское государство так прочно и могущественно, как вы утверждаете, почему бы ему не завести такие фермы? Ведь вы говорите, они собираются перепрыгнуть из средневековья в двадцатое столетие”. Он задумчиво почесал затылок: ’’Что же, если они такие, какими вы их описываете, я думаю, им ничто не может помешать”.

Я ответил, что это как раз то, чего пытаются добиться большевики, но им страшно мешает отсутствие технической подготовки и квалифицированных инженеров.

’’Вам это может показаться неправдоподобным, но в России вас считают одним из самых замечательных людей в Америке, вас и Эдисона. Если не касаться различий между коммунистической и капиталистической системами, они высоко ценят все, что вы и Эдисон сделали для американской промышленности, и стремятся научиться вашим методам работы. Если мне удастся это устроить, согласились бы вы разрешить нескольким молодым русским инженерам приехать сюда для обучения вашим методам работы, обращению с тракторами и автомобилями, с тем чтобы, вернувшись на родину, они могли обучать других?”

’’Что ж, пожалуй, — сказал Форд. — Мы будем рады их принять”.

Вернувшись через четыре месяца в Россию, я действительно послал несколько молодых русских служащих нашей фирмы в Детройт работать и учиться на фордовском заводе и ферме.

Мне удалось захватить с собой в Москву несколько моделей автомашин Форда и тракторов Фордзон. Мне также дали с собой несколько сот метров пленки с фильмом о фордовских заводах, и, что всего важнее, я получил исключительное право продажи всех изделий Форда в Советской России.

Окрыленный успехом, я договорился еще с тридцатью семью американскими фирмами, что буду представлять их в России, и, как с Фордом, заручился их согласием на приглашение русских инженеров. Среди них были ’’Аллис-Чалмерс”, ”Ю.С. Раббер”, ”Ундервуд тайпрайтер” и ’’Паркер пенз”.

После этого я стал готовиться к возвращению в Москву весной 1922 года.

Я решил сконцентрировать все усилия на русском бизнесе и продал фирму ’’Эллайд драг энд кемикл” своим сотрудникам. Брат Гарри тоже ушел из фирмы и стал членом правления, секретарем и казначеем новой корпорации, организованной мной исключительно для торговли с русскими. Она стала называться ’’Эллайд америкэн корпорейшн”.

В Москву со мной приехал Виктор.

К тому времени ему уже исполнился двадцать один год, и, по собственному признанию, он никогда не блистал успехами в учебе, с трудом перебираясь с курса на курс.

Виктор всегда мечтал быть актером. Даже в пятилетнем возрасте, выступая с известным детским стишком ”У Мэри была овечка”, он так имитировал разные диалекты и быстро переходил с одного на другой, что вся семья покатывалась от хохота. В Колгейт-колледже и в Принстоне он проводил все свободное время в студенческом театре, хотя снобизм, а иногда и антисемитизм некоторых студентов помешали ему занять должное место в театральном обществе. Вернувшись в Нью-Йорк, я узнал, что он принял окончательное решение стать актером, сдал экзамен в Американскую академию драматического искусства, и ему присудили стипендию.

Мы все гордились признанием его таланта, но мать не очень радовалась его успехам. Она не считала, что сцена — такое же хорошее будущее для одного из ее мальчиков, как профессия врача или даже бизнесмена, и уговаривала меня попробовать повлиять на младшего брата.

”Мы знаем, что у тебя есть данные и, может быть, тебе удастся сделать карьеру, — сказал я ему, — но давай посмотрим правде в глаза. Добиться успеха в театре у тебя один шанс из тысячи. Предположим, ты талантлив, трудолюбив и готов посвятить театру всю жизнь. Но в этом деле важнее всего, чтобы повезло. Поедем со мной в Москву, там ты сможешь учиться в Московском Художественном театре”.

”В Московском Художественном театре? — переспросил он. — Да ведь об этом можно лишь мечтать!”

”Я возвращаюсь туда только через несколько месяцев, а пока, чтобы быть мне там полезным, пойди в нью-йоркскую школу Миллера, где обучают стенографии и машинописи. За месяц они тебя всему научат. Тогда в Москве я смогу сделать тебя своим помощником”.

Виктор всегда был готов помочь семье. Зная, как трудно мне приходится, пока отец сидит в тюрьме, он тотчас же записался в школу секретарей, где прилежно занимался и добился больших успехов. (Однако в последующие годы он всегда говорил, что стенография совершенно испарилась из его памяти - он опасался, что иначе ему придется писать под мою диктовку даже в восьмидесятилетием возрасте.)

По дороге в Москву, проезжая Лондон, я зашел в антикварный магазин Леонарда Партриджа, брат которого поставлял антикварные изделия королевской семье. Увидев в витрине оригинальную статуэтку, я решил подарить ее Ленину.

Она изображала маленькую обезьянку, рассматривающую человеческий череп. Обезьянка сидела на стопке книг, одной из которых была книга ’’Происхождение видов” Чарльза Дарвина. Я подарил ее Ленину, когда мы с Рейнштейном ненадолго встретились с ним в мае 1922 года. Ленин заинтересовался символикой статуэтки и сказал пророческие слова в век, когда орудия войны становятся все более разрушительными, и цивилизация может быть уничтожена, если человечество не научится жить в мире. ”Может наступить время, — сказал он, — когда обезьяна поднимет с земли человеческий череп, удивляясь, откуда он взялся”. Это было сказано за двадцать три года до того, как взрыв первой атомной бомбы перенес нас в век, когда его предсказание может сбыться. Ленин распорядился не убирать бронзовую статуэтку со стола, и она до сих пор стоит в его кремлевском кабинете, превращенном теперь в национальный музей.

В Берлине я встретился с нашими инженерами, вернувшимися из Советского Союза с планами переоборудования асбестовых рудников, и, проконсультировавшись с ними, послал в Америку соответствующие заказы. В этот раз при получении визы у меня не было ни неприятностей, ни задержек, и после утомительного путешествия через Ригу я снова оказался в апартаментах дворца сахарного короля с видом на Кремль. Глядя из окна на эту крепость, много веков служившую оплотом династии Романовых, я не мог не думать о превратностях судьбы, столь внезапно лишившей всего этих некогда могущественных правителей, считавших всю Россию своим личным достоянием.

Теперь судьба искушала меня искать счастья в этой земле, подающей такие большие надежды и так жестоко наказывающей за неудачи.

Смерть Ленина

После возвращения я прежде всего занялся отправкой оборудования и продовольствия на рудники под Алапаевском, городком, расположенным приблизительно в ста пятидесяти километрах к северу от Екатеринбурга, нынешнего Свердловска. Я решил сам съездить туда с Борисом Мишелем в 1922 году, чтобы убедиться, что все в порядке, и был встревожен, узнав, что наши рабочие проявляют недовольство.

Лев Вольф, назначенный мной директором, был бледен и взволнован. Когда я спросил, в чем дело, он ответил напрямик: ”Мы обещали их накормить, а они все еще голодают. Продукты не прибыли, и рабочие считают, что мы их дурачим. Положение опасное. Мне угрожают расправой. На днях толпа голодных рабочих окружила мой дом, и, чтобы заставить их разойтись, мне пришлось вытащить револьвер. Я отправил добрый десяток телеграмм в Петроград, чтобы выяснить причины задержки, но ответа так и не последовало. Если продукты не прибудут в ближайшее время, люди начнут умирать с голода, и тогда я не отвечаю за последствия”.

Я был потрясен. Опечатанные вагоны с зерном были отправлены под охраной из Петрограда прямо в Алапаевск и должны были прибыть, по крайней мере, две недели тому назад. Мы немедленно вернулись в Свердловск. Вагоны действительно прибыли туда в полном порядке за несколько дней до этого и были отправлены на север. Вместе с одним их железнодорожных служащих мы отправились по маршруту груза в сторону Алапаевска и нашли наш первый эшелон, двадцать пять вагонов на запасных путях в ожидании отправки. Пломбы были целы, и охрана доложила, что в пути не произошло ничего необычного. Вскоре выяснилось, что эшелон задерживает комендант станции, утверждая, что расположенный немного севернее станции мост не выдержит вес двадцати пяти вагонов.

’’Тогда почему же вы не отправляете вагоны небольшими партиями?” — спросили его.

Ответ был неубедительным. В конце концов, когда представился случай, он отозвал Вольфа в сторону и зашептал: ”Вы - человек деловой. Дайте мне пятьсот пудов зерна (приблизительно полвагона), и ваш эшелон будет отправлен”.

Вольф телеграфировал в Свердловск, и уже через два часа вагоны были в пути. Комендант станции был немедленно отозван и после короткого следствия расстрелян.

Ленин только что назначил ответственным за государственный транспорт Дзержинского, замечательного человека, создавшего известную чека. Ему были даны все полномочия для реорганизации транспорта любыми средствами, какие он сочтет нужным применить. На транспорте в то время царили хаос и взяточничество, однако Дзержинскому в течение года удалось навести порядок. Вскоре после его назначения на железных дорогах стало известно, что кража служащими продовольствия карается смертью.

Интересным примером методов работы Дзержинского являются события в Омске ранней весной 1922 года. В это время голод на Волге был в самом разгаре и, хотя в Сибири было сколько угодно зерна, оно не поступало в голодающие Приволжские районы. Дзержинский лично отправился в Омск для выяснения причин. Он созвал совещание всех руководителей железной дороги и постарался вникнуть во все детали их административной деятельности.

Все, казалось бы, было в порядке. Тогда он прицепил свой персональный вагон к поезду и целый день ехал с ним по степи на восток. На небольшом полустанке, примерно в трехстах километрах от Омска, он остановился. Поезд ушел, и комиссар остался один на один с насмерть перепуганным комендатном станции, решившим, что пришел его последний час.

”Не беспокойтесь, товарищ, - успокоил его Дзержинский. - Я просто хочу провести небольшой эксперимент. Я вижу тут у вас несколько вагонов с зерном. Почему вы не отправляете их на запад?”

”Я послал несколько телеграмм в Омск, но ответа так и не получил”, — ответил комендант, облегченно улыбаясь.

” Да, — сказал Дзержинский, - я так и думал. Пошлите еще одну телеграмму. Напишите, что у вас здесь стоит вагон, зарегистрированный, как срочный груз для Омска, и посмотрим, что будет”.

Когда на следующее утро ответ так и не пришел, Дзержинский приказал послать вторую телеграмму с сообщением, что на станции на запасных путях стоит персональный вагон члена правительства, и необходимо принять меры для его отправки.

Прошло еще двенадцать часов, но ответа так и не последовало, и Дзержинского это начало раздражать. ’’Мое время слишком ценно, -сказал он, — чтобы тратить его попусту, даже на эксперименты”.

’’Протелеграфируйте, — сказал, он, — что я, Дзержинский, требую прислать мне немедленно паровоз и обеспечить зеленую улицу на всем пути обратно в Омск, и не стесняйтесь в выражениях”.

Так и не получив ответа, Дзержинский просидел на этом полустанке еще сутки, пока ему не удалось остановить идущий на запад поезд. По приезде он снова созвал совещание теперь уже поголовно всех служащих и рассказал, что произошло. ’’Голоса он не повышал, и на лице его не было признаков гнева, — рассказывал мне очевидец, — но глаза его были страшны”.

”Я хочу знать, — в заключение сказал он, — что стало с моими телеграммами, и почему на них не было ответа”.

Мгновение слушатели с тревогой смотрели на него и на двух стоявших за ним здоровенных солдат охраны чека в полной военной форме.

Затем один из мелких служащих дрожащим голосом ответил, что эти телеграммы были получены им, и не дав им хода, он положил их под сукно.

’’Почему?” — холодно спросил Дзержинский.

Ответа не последовало, но было очевидно, что такова обычная практика. В омском управлении железной дороги, очевидно, предпочитали не затруднять себя подобными мелочами.

’’Очень хорошо, - после паузы сказал наконец Дзержинский. — Положение мне ясно, и его необходимо изменить”.

Он резко повернулся к начальнику станции. ’’Шаг вперед, — скомандовал он. - И вы тоже, — указал он на первого заместителя. - Это вы виноваты в происходящем, вы отвечаете за работу станции, и поэтому вы понесете теперь наказание за то, что не обеспечили продуктами голодающих товарищей на Волге. Взять их, — приказал он охране, — и расстрелять во дворе”.

’’Пусть это будет уроком и предупреждением остальным, — сказал Дзержинский после того, как в мертвой тишине прозвучали выстрелы. — Теперь у вас никогда не будет уверенности в том, что телеграмма о застрявших на запасных путях грузах не послана мной или одним из моих заместителей”.

Через неделю сибирское зерно начало поступать на Волгу.

Вернувшись в Москву, я решил съездить на юг для организации там продажи тракторов Форда.

Я побывал в Харькове, на Украине, в Ростове, на богатом зерном северном Кавказе, в крупном нефтяном центре Баку, в древней столице Грузии Тбилиси.

Восстановление экономики шло тогда полным ходом, и во время поездки я получал довольно крупные заказы, иногда по сто—двести тракторов сразу, особенно на более дешевые тракторы Фордзон. Мы заранее начали в нескольких городах спешное обучение механиков, так что к прибытию тракторов мы смогли полностью обеспечить их водителями.

После долгого ожидания я наконец получил телеграмму, что в Новороссийский порт прибывают первые пятьдесят тракторов.

Распаковав в порту контейнеры, мы осмотрели машины, залили их бензином и маслом и колонной отправились в центр города, я - на первом тракторе, Борис — за рулем второго.

Наше появление вызвало панику - население приняло тракторы за американские и английские танки. Забили набаты, был приведен в боевую готовность военный гарнизон города, и красногвардейцы срочно созвали местный Совет.

Но вскоре все выяснилось. Вместо разработки планов защиты Совет занялся быстрой организацией великолепного приема.

Через несколько дней тракторная колонна двинулась в демонстрационную поездку из Новороссийска в Ростов длиной примерно сто пятьдесят километров. Большинство крестьян никогда не видели тракторов, и поскольку слухи о нашем поезде к этому времени распространились довольно широко, они тысячами собирались к дороге посмотреть на новое американское диво.

В Ростове нам приготовили большое демонстрационное поле, где мы показывали возможности применения тракторов не только для пахоты, но также для привода насосов, пил, электроосветительных установок и т.д. Успех был огромный.

Во время этой поездки я познакомился с тремя очень интересными людьми. Первым был Билл Шатов, бывший чикагский анархист, приехавший в Россию в 1918 году. Теперь, к моему изумлению, и, я думаю, к своему собственному, он стал президентом вновь организованного Ростовского промышленного банка, финансировавшего закупки тракторов для Ростовской области. Хотя Бил не был членом партии, ему полностью доверяли и позже назначили начальником строительства Турксиба — железной дороги, соединяющей хлопковые поля Туркестана с плодородными районами Сибири.

Вторым был Климент Ворошилов, в то время — командующий юго-восточными войсками Красной Армии. В Ростове находился его штаб. Это был подтянутый скромный офицер. Кто бы мог в то время подумать, что через пять лет он станет наркомом обороны и членом Политбюро, а с 1953 по 1960 год - Президентом Советского Союза?

Третьим был молодой секретарь ростовского губкома, энергичный армянин Анастас Микоян. Позже он также совершил феерический взлет и стал наркомом внутренней и внешней торговли и одним из руководителей партии. Мне суждено было с ним снова встретиться через полвека, когда после тридцатилетнего отсутствия я вернулся в Москву в 1961 году.

Однажды на обеде во дворце сахарного короля весной 1922 года я встретил врача Ленина, известного немецкого нейрохирурга профессора Готфрида Форстера. Его оценка состояния здоровья Ленина была не слишком обнадеживающей. Он особенно подчеркивал нежелание Ленина дать себе полный отдых, необходимый ему по состоянию здоровья.

Он всегда говорил: ’’Мне еще так много надо сделать, а времени осталось так мало”. Это были пророческие слова. Я всегда считал, что если бы Ленин работал не так много, он мог бы жить гораздо дольше.

Благодаря профессору Форстеру я мог следить за состоянием здоровья Ленина. В конце лета 1922 года Ленину стало гораздо лучше, и осенью он смог приступить к работе. Он несколько раз выступил с речами. Профессор Форстер уехал в отпуск в Германию, и в Москве все считали, что глава советского государства поправился. Но, как говорил профессор, только абсолютный покой и отдых могли приостановить неумолимое течение болезни.

Зимой 1922 года здоровье Ленина опять ухудшилось. Он пережил инсульт, в результате которого была парализована его правая сторона.

Ленина перевезли в Горки, расположенное в 35 километрах от Москвы загородное поместье, ранее принадлежавшее текстильному магнату Савве Морозову. Это был очаровательный дом в итальянском стиле с мраморными колоннами, расположенный в прекрасном парке.

Здесь боролась со смертью ленинская железная воля. ”Мне еще так много надо сделать”, — повторял он. С поразительной настойчивостью Ленин снова учился говорить при терпеливой поддержке жены Надежды Крупской и сестры Марии Ульяновой. Его правая рука не действовала, но он учился писать левой.

К его постели были созваны известнейшие специалисты со всего мира, но они немногим могли помочь. Не покидавший его ни на минуту профессор Форстер однажды сказал мне: ”Я чувствую себя его секундантом на страшной дуэли. Наука говорит мне, что случай безнадежный, но мысль, что Ленин должен умереть, не укладывается у меня в голове”. И его пациент еще раз начал поправляться и почувствовал себя лучше.

Комок подкатывается к горлу, когда я вспоминаю, что в это тяжелое время Ленин помнил обо мне и послал мне несколько слов с профессором Форстером: ’’Передайте молодому Хаммеру, что я не забыл его и желаю успеха. Если у него возникнут трудности, пусть немедленно даст мне знать”.

Ленин не нуждается в моих похвалах. История предоставит ему место среди великих мира сего, но я лично горжусь, что мне довелось с ним беседовать и заслужить хотя бы малую долю его одобрения и дружеское рукопожатие,

К концу 1923 года состояние Ленина настолько улучшилось, что он принял участие в охоте, сидя обложенный подушками в санях, и в новогоднем празднике для рабочих и служащих совхоза и санатория ’’Горки”. Был тут, конечно, Дед Мороз, и нарядно украшенная елка, и подарки.

А через три недели 21 января 1924 года внезапно и без боли Ленин был сражен смертью. И когда его выносили из дома в Горках в оцепеневший от горя мир, рождественская елка с мишурой и оплывшими свечками все еще стояла в большом зале, провожая его в последний путь.

Известие о смерти Ленина принес нам поздно ночью профессор Форстер. Он был совершенно подавлен. Конец наступил столь внезапно, а он вопреки здравому смыслу до последнего момента не терял надежды.

Россия никогда не забудет похороны Ленина. Я один из очень немногих оставшихся в живых людей, принимавших в них участие, что вызывает особое ко мне отношение в России сегодня. Незнакомые люди хотят пожать мне руку, потому что я пожимал руку Ленина и присутствовал на его похоронах на Красной площади.

Ближайшие соратники Ленина встретили поезд с гробом на одной из подмосковных станций и восемь километров несли его по улицам на собственных плечах, сменяясь каждые полкилометра. За гробом Ленина был послан лафет, запряженный шестеркой великолепных черных коней, однако соратники Ленина отправили его: они, и только они, должны нести тело своего вождя.

Гроб установили в Колонном зале бывшего Дворянского собрания в Москве, где теперь расположен ЦК профсоюзов. Здесь, как будто спящий, Ленин лежал семьдесят два часа. Почетный караул из четырех человек менялся каждые пятнадцать минут — так много было желающих нести его. А тем временем через Колонный зал днем и ночью непрерывно лился бесконечный поток людей, пришедших отдать последний долг вождю. В этом безмолвном потоке прошло около миллиона человек.

В Москве в то время стояли сильные морозы — тридцать пять—сорок градусов ниже нуля по Цельсию. Чтобы пройти в зал, людям приходилось по пять часов ждать на улице. Длинная, медленно продвигавшаяся вперед очередь растянулась на километры. Метрах в ста друг от друга горели огромные костры, ночью все это вместе создавало таинственное и поразительное зрелище: темная масса людей, туманом поднимающееся вверх дыхание, багровые языки пламени и плывущие над ними тучи дыма. Из деревень, удаленных от Москвы на десятки километров, сюда пешком шли крестьяне, чтобы отдать последний долг человеку, наделившему их землей, о которой они мечтали веками. В специальных поездах из отдаленных городов России спешили в Москву представители местной власти страны, проклиная каждую задержку, боясь опоздать.

Ни один король, император или папа никогда не удостаивался подобных посмертных почестей. На Красной площади у подножия величественной красновато-коричневой стены Кремля за два с половиной дня был построен Мавзолей. Рабочие работали посменно день и ночь. В день похорон в него внесли гроб с забальзамированным телом Ленина. Сверху на этом необычном здании, напоминающем одновременно египетскую пирамиду и мечту архитектора-кубиста, расположена трибуна, где находятся руководители Советского государства во время демонстраций и военных парадов. Здесь Ленин лежит до сих пор, будто спит, охраняемый почетным караулом, стоящим в изголовье и в ногах его гроба, в то время как мимо проходит непрерывный поток людей, по несколько тысяч в день, приехавших из самых отдаленных уголков России.

После того как ближайшие друзья Ленина поместили гроб с его телом в Мавзолей, по Красной площади шеренгами прошли воинские части Московского гарнизона. На трибуне Мавзолея среди группы руководителей партии и народа я видел Троцкого, все еще занимавшего должность главнокомандующего Красной Армии. Я видел, как его лицо светилось от гордости, когда проходившие мимо шеренги солдат кричали слова приветствия. Этот человек, посвятивший жизнь защите Революции и превращению Красной Армии в непобедимую силу, не обладал ленинской скромностью и преданностью делу. Он был невероятно тщеславен и хотел всегда играть ведущую роль.

В тот день на Мавзолее стоял еще один человек. Он не произносил речей и не принимал салютов, был молчалив и скромен, но его глаза напряженно следили за всем происходящим. Его звали Иосиф Джугашвили, впоследствии мир узнал его под именем Сталин.

Кто бы мог в то время подумать, что в ближайшем будущем он станет одним из самых могущественных руководителей России, в то время как Троцкий, лишенный власти и положения, будет выслан из страны и впоследствии убит в Мексике, как говорят, по приказу этого незаметно стоявшего неподалеку человека, ставшего вскоре самым ужасным тираном в русской истории.

Крупные сделки в СССР

В своей биографии один из самых богатых людей в мире Поль Гетти рассказывает о том, как однажды на вечере ко мне подошел один из гостей и стал настойчиво просить, чтобы я раскрыл ему секрет своего успеха в бизнесе, ответив на стандартный вопрос: как делаются миллионы.

По словам Поля, наморщив лоб я сказал: ”Вообще-то это не так уж и трудно. Надо просто дождаться революции в России. Как только она произойдет, следует ехать туда, захватив теплую одежду, и немедленно начать договариваться о заключении торговых сделок с представителями нового правительства. Их не больше трехсот человек, поэтому это не представит большой трудности”. К тому времени мой собеседник, поняв в чем дело, оставил меня в покое, сердито бормоча что-то себе под нос.

Однако в моем ответе была доля правды. Девять лет, проведенные в России в двадцатые годы, были насыщены напряженной работой, связанной с заключением и выполнением многочисленных сделок. Как во всяком деле, некоторые из них были успешными, а некоторые нет. Но в любом случае в эти годы мне было не до скуки.

Зимой 1922 года я второй раз побывал на Алапаевских рудниках, в этот раз в сопровождении брата Виктора. В то время между Екатеринбургом (Свердловском) и Алапаевском, расположенным в ста пятидесяти километрах на север, поезда ходили только раз в три-четыре дня. Случилось так, что когда мы прибыли в Екатеринбург, поезд только что ушел, и поэтому я решил отправиться в путешествие на санях. Мы наняли три упряжки лошадей с санями, по две лошади в каждой. Это была замечательная поездка днем и ночью по укутанным снегом лесам, с Тремя сменами лошадей в пути. Часто дорога вовсе исчезала, и заспанный ямщик предоставлял лошадям самим искать правильный путь.

Ямщик сидел спереди, а мы лежали сзади на охапках сена, закутанные в меха. По ночам путешествие становилось опасным: по лесу разносилось эхо волчьего воя, и время от времени мы замечали сверкающие глаза волков, следовавших за нами среди деревьев.

Как и для многих американских мальчишек, моим первым знакомством с Россией была история из букваря о стае волков, преследующих русскую семью, путешествующую в санях по лесу. Когда волки осмелели и стали кидаться лошадям на горло, несчастный отец бросил свирепой стае сначала одного сына, потом другого, и тем спас жизнь жены, старшего сына и свою собственную. Эта история припомнилась мне теперь, когда я заметил в лесу горящие волчьи глаза и мелькающие среди деревьев темные тени.

Вдруг Виктор впился мне в руку:

’’Где наш ямщик?” — закричал он.

Я поднял взгляд к облучку. Он был пуст, вожжи свободно болтались на спинах бегущих лошадей. Мы развернули сани и поехали обратно. Возбужденное воображение рисовало мне, как волки смыкают вокруг нас кольцо. Проехав несколько сот метров, мы обнаружили нашего ямщика, татарина, который, очевидно, заснул и свалился с облучка, когда сани наскочили на корневище. Татарин оцепенел от ужаса — он был уверен, что волки его немедленно сожрут. С криками благодарности он взобрался на сани и пустил лошадей в галоп.

Через несколько лет я познакомился в Москве с директором нью-йоркской меховой корпорации, который около двадцати лет провел на Аляске и в Северной Сибири. Мы говорили о мехах и коже, разговор коснулся волков, и я рассказал ему о нашей полной страхов ночной поездке по уральским лесам. Он саркастически улыбнулся.

”Ну они наверняка вас сожрали. Или, может, вы бросили им на съедение татарина?”

’’Нет, — ответил я. — Нам удалось вырваться, но мы еле унесли ноги”.

Он громко рассмеялся. ’’Хоть я повидал немало, но никогда не слыхал, чтобы волк нападал на человека, если только тот не ранен или не умирает. Причем это относится не только к вашим мелким волкам европейской части Советского Союза, но и к серым сибирским волкам, и к волкам Аляски, которые иногда бывают ростом с пони. Волк — животное трусливое, а истории эти — чепуха. Ни вы, ни ваш татарин ни на минуту не подвергались ни малейшей опасности”.

Я был просто возмущен. ’’Непохоже, чтобы так думал татарин, — сказал я, — а ему следовало бы знать. Ведь он жил в этих местах всю жизнь”.

Меховщик жестом отозвал меня в сторону. ’’Татары ничего об этом не знают. Говорю вам, все эти истории о волках, нападающих на сани — чепуха. Конечно, бешеный волк так же опасен, как бешеная собака, и даже больше, но на этом вся опасность кончается. Кроме того, волки не охотятся стаями — никогда больше четырех-пяти вместе, да и тогда это всего лишь самец, самка и детеныши последнего помета”.

Если он прав, то в этой поездке мне довелось познакомиться кое с чем поопаснее волков. Это был ’’самогон” — настоящая русская огненная вода, шестидесятиградусный спирт, приготовляемый крестьянами из зерна или Картошки взамен запрещенной с военного времени водки. Самогон не прозрачен как водка. Это — бледная, мутная, сшибающая с ног жидкость. Когда мы останавливались, чтобы сменить лошадей, нам давали ее ’’против мороза”, и она блестяще выполняла свое назначение. На вкус она — как жидкий огонь, перехватывает дыхание, но я, как видите, остался в живых.

Частью нашей концессии было несколько сот гектаров лесов и лугов. В лесах было много дичи, а реки и озера кишели рыбой. Асбестовый рудник представлял собой большой открытый котлован диаметром около трехсот метров, спускавшийся террасами вниз на глубину приблизительно метров тридцать.

Никогда в жизни не видел я более примитивного способа добычи. Рабочие скалывали руду громоздкими ручными сверлами, обычно на бурение шпура для динамитной шашки уходило два-три дня, После взрыва рабочие собирали осколки породы в корзины и вручную поднимали их на верхнюю площадку, где сидя рядами, отделяли асбест от породы с помощью молотков, какими обычно работают рабочие — строители дорог в Англии. Очищенная руда перевозилась на крестьянских телегах на железнодорожную станцию в пятнадцати километрах от рудника. При плохой погоде дороги становились непроезжими, и руда не отправлялась на станцию, а просто сваливалась у рудника.

До революции условия работы были исключительно тяжелыми. Рабочие ютились в грязных бараках, работали они по двенадцать часов в сутки шесть дней в неделю, а получали в среднем пятнадцать рублей в месяц. Мастера применяли плети, нередкими были драки и даже убийства. По воскресеньям все напивались - это было единственным развлечением.

Перед войной рудник принадлежал государству и при существовавших в то время ценах должен был приносить огромные прибыли. В действительности же, владелец расположенного поблизости конкурирующего частного предприятия с помощью взятки добился того, что самые богатые жилы не разрабатывались. На одной были воздвигнуты строения, а другая была превращена в свалку и завалена сотнями тонн пустой породы и мусора.

Введенная нами механизация и электроосвещение произвели сенсацию, никто из местных жителей никогда до этого не видел электрическую лампочку. Крестьяне приходили за десятки километров посмотреть на работу нашего пневмоинструмента, но наибольшим успехом пользовалась механическая лесопилка. До этого дерево здесь пилилось на доски вручную, причем, чтобы выпилить одну доску, два человека тратили целый рабочий день. Наша четырехдисковая автоматическая пила разрезала бревно на доски за несколько минут. Эта лесопилка была для всей округи как дар божий. Крестьяне волокли к ней бревна за десятки километров, чтобы только полюбоваться на работу машины, разрезающей бревно, ’’как нож масло”, хотя они могли бы покупать у нас доски по самой низкой цене.

Мы быстро заменили старую систему работы механической дробилкой и провели узкоколейку. По условиям контракта мы должны были построить для рабочих дома, обеспечить их школами, больницей, поликлиникой и некоторыми другими удобствами.

Я рассказывал, как мы обеспечили их продовольствием и кровом, но была и еще одна не менее важная проблема - одежда. Мы закупили в Нью-Йорке и привезли в Алапаевск большое количество оставшегося после первой мировой войны американского военного обмундирования, что нередко приводило к самым комическим результатам. Здесь, в глубине Советской России, можно было встретить людей, одетых в полную форму американского морского пехотинца, другие носили американские военные гимнастерки поверх мешковатых русских брюк и валенок или армейские фуражки в причудливом сочетании с овчинным полушубком. Матери переделывали шинели в детскую одежду. И хотя эти вещи не считались бы первосортными в Соединенных Штатах, в Алапаевске они производили огромное впечатление. Кое-кто даже пришел к заключению, что американская армия — единственная в мире, состоящая исключительно из миллионеров.

Когда в этот раз я вернулся в Москву, Виктор остался на руднике. Я сказал ему, что хочу, чтобы он все знал о бизнесе и был моим главным представителем в Алапаевске. В действительности, я старался вырвать его из когтей ’’черной пантеры”, известной в Москве женщины, на которой он собирался жениться, несмотря на ее репутацию соблазнительницы мальчишек.

В первые годы асбестовая концессия не приносила ожидаемой прибыли из-за падения цен на мировом рынке в результате перепроизводства асбеста в Канаде во время и после первой мировой войны. Однако по мере увеличения спроса внутри России к 1925 году, наша двадцатипятилетняя концессия начала, наконец, приносить прибыль.

Не слишком успешным предприятием оказался и открытый мной для торговли с Советским Союзом экспортный банк в Ревеле, в Эстонии, президентом которого я сделал дядю Александра Гомберга. Он был отличным бизнесменом, но не имел опыта работы в банке, и не заметил, что некоторые служащие воспользовались этим. В результате мы понесли большие потери, и нам пришлось банк закрыть.

Одним из весьма любопытных явлений в Москве была ’’черная биржа”. Теоретически обмен валюты частными лицами был запрещен, однако практически для этого был предоставлен один из пассажей ГУМа (большого государственного универсального магазина) на Красной площади. Обмен производился вполне открыто, для охраны обмениваемых крупных сумм даже предоставлялись солдаты. Мой брат Виктор был нашим представителем на ’’черной бирже”. Перед ним лежали стопки новых банкнот различного достоинства, которые он предлагал в обмен на рубли, нужные нам для текущих расходов. Новые стодолларовые банкноты всегда оценивались дороже, возможно, потому, что они были компактней и поэтому их легче было прятать. Любопытно отметить, что банкноты, выпущенные в Вашингтоне, котировались выше, чем выпущенные федеральными резервными банками в других городах.

Здесь можно было, например, встретить человека с мешком золотых монет, сотни три, достоинством по десять рублей каждая. Совершенно не скрываясь, он предлагал обменять их на советские рубли, американские доллары или английские фунты. Нередко на ’’бирже” появлялись и представители Госбанка, по мере необходимости они покупали или продавали собственную или иностранную валюту. Часть пассажа, где производились валютные операции, была отгорожена от публики, и за вход нужно было платить приблизительно пятьдесят центов. Помню, женщина, сидевшая у входного турникета и продававшая билеты, обычно держала перед собой на столе заряженный пистолет: в те времена иметь деньги в Москве было все еще опасно.

В действительности, ’’черная биржа” играла важную роль в процессе стабилизации советской валюты, одного из чудес в области современных финансов, хотя мир, может быть, и не понимает этого. О восстановлении курса марки принято говорить как об исключительном достижении. Но Германия —это современное государство с развитой промышленностью, пользовавшейся могучей поддержкой американских банков, в то время как Советский Союз добился стабилизации своей валюты исключительно собственными силами.

Заслуга в этом принадлежит Григорию Сокольникову, тогдашнему наркому финансов, позже возглавившему Всероссийский нефтяной синдикат, и Шейнману, тогдашнему председателю Госбанка.

Зимой 1921 года после подписания нашей асбестовой концессии я впервые посетил Шейнмана, только что назначенного председателем вновь организованного банка. Я встретился с ним в маленькой комнатке в здании на Кузнецком мосту. Здание реконструировалось, и мне пришлось осторожно пробираться между тачками с кирпичом и строительным раствором. Шейнман в то время занимался подбором служащих для своего учреждения, которое позднее, несмотря на скромное начало, превратилось в гигантское учреждение.

Он казался удивительно молодым для занимаемого поста, его оптимизм произвел на меня глубокое впечатление. Сначала мы обсудили возможности перевода фондов из Америки в Россию. Затем он, улыбаясь, сказал: ’’Доктор Хаммер, я слышал, вы - первый американский концессионер в Советском Союзе. А что, если вы станете также первым иностранным вкладчиком советского Государственного банка?”

Как раз в это время я начинал испытывать необходимость в советской валюте, поэтому я предъявил свое кредитное письмо, открыл долларовый счет и получил сберегательную книжку под номером один (не помню, скольким миллионам рублей соответствовал тогда мой первый вклад в пять тысяч долларов).

В то время общая стоимость быстро обесценивающейся советской валюты в переводе на иностранную не намного превышала тридцать миллионов долларов. Искусно применяя систему купли-продажи на ’’черной бирже” (естественно, как дополнение к быстрому росту благосостояния, последовавшему за объявлением нэпа), Государственный банк к середине 1924 года смог заменить ’’совзнаки”, как назывались тогда обесцененные банкноты, ’’червонцами” — обеспеченными золотом рублями, стоимость которых, как и довоенной валюты, составляла пятьдесят два американских цента. К концу 1928 года всего было выпущено приблизительно 1800 миллионов рублей, стоимость которых в иностранной валюте составляла более 900 миллионов долларов.

Летом 1923 года в Москве на территории бывшего дворца Сан-Суси, подаренного Екатериной Великой своему любовнику графу Орлову, проводилась грандиозная сельскохозяйственная выставка. Наша фирма хорошо к ней подготовилась, и я с гордостью вспоминаю развевающийся над нашим павильоном американский флаг. К этому времени мы представляли в Советской России не только Форда, но и многие другие американские фирмы, поэтому нашими экспонатами были не только тракторы Фордзон и автомашины Форда, но и другое оборудование американского производства.

В конце лета 1923 года мы задумали превратить наше растущее коммерческое предприятие в обычную корпорацию, действующую на концессионной основе. 14 июля заместитель наркома внешней торговли Фрумкин подписал с нами контракт. Нарком Красин согласился на его заключение только после получения от меня гарантии, что годовой импорт из Америки будет эквивалентен экспорту из Советского Союза. Мы гарантировали минимальную сумму экспорта и импорта в один миллион двести тысяч долларов, что составляет общий годовой товарооборот в два миллиона четыреста тысяч долларов. Контракт был заключен на год, и в него была включена статья, предусматривающая ежегодное возобновление.

В течение двух лет, с 1923 по 1925 год, наш общий товарооборот составил двенадцать с половиной миллионов долларов. Импорт в основном состоял из оборудования, автомашин, тракторов и других средств производства. Вывозили мы самые разнообразные товары, но главным образом пушнину. Для этого по всей Сибири и на Урале были организованы скупочные пункты, как когда-то на американском Западе. Поздней осенью охотники приходили за авансом — продуктами питания, одеждой, ружьями и снаряжением. Весной они возвращались со шкурками норки, соболя и бобра, которые в конце концов оказывались на плечах элегантных дам Парижа, Лондона и Нью-Йорка.

Однако в 1925 году положение изменилось. Перед окончанием второго года действия нашего экспортно-импортного торгового соглашения я снова пошел на прием к Леониду Красину.

Вежливо, но достаточно твердо он объяснил мне, что теперь торговля за границей ведется через советские организации, такие, как ’’Аркос” и вновь организованный ’’Амторг”. Однако он добавил, что советская власть ценит огромную помощь, оказанную нами в трудный организационный период для налаживания русско-американской торговли, и выразил надежду, что нам удастся найти в Советском Союзе другие, не менее прибыльные области деятельности.

Я рассказал ему о предложении английской судостроительной корпорации продавать через нас Советскому Союзу суда.

Мгновение подумав, Красин нахмурился. ’’Нет, — сказал он, — мы надеемся наладить собственное судостроение. Сейчас, доктор Хаммер, нашей стране необходимо развивать промышленность. Почему бы вам не заняться этим? Нам приходится ввозить из-за границы многие товары, которые следовало бы производить на месте”. Я обещал подумать и как можно быстрее дать ему ответ.

Серьезно обдумывая предложение Красина, я никак не мог принять окончательного решения. Вопрос решился случайно. Я зашел в магазин канцтоваров купить химический карандаш. Продавец показал мне обыкновенный графитный карандаш, который в Америке стоил бы два-три цента. К моему величайшему удивлению, цена за него была пятьдесят копеек, то есть двадцать шесть центов.

’’Простите, но мне нужен химический карандаш!” — сказал я.

Продавец сначала отрицательно покачал головой, но затем смягчился.

’’Раз вы иностранец, я продам вам один, но их у нас так мало, что, как правило, мы продаем их только постоянным покупателям, которые берут также бумагу и тетради”. Он пошел на склад и вернулся с самым обыкновенным химическим карандашом. Стоил карандаш рубль, то есть пятьдесят два цента.

Я навел справки и выяснил, что карандаши в Советском Союзе — страшный дефицит, поскольку их приходится ввозить из Германии, До войны в Москве работала небольшая карандашная фабрика, принадлежавшая каким-то немцам, но она давно закрылась. Ее собирались переоборудовать и расширить, превратив в государственную карандашную фабрику, однако к лету 1925 года дело не пошло дальше проектов.

Я решил попытать счастья, занявшись производством карандашей. Мы договорились, что если Концессионный комитет примет наши условия, мы дадим ему залог — пятьдесят тысяч долларов наличными в качестве гарантии, что начнем производство карандашей в течение двенадцати месяцев после подписания контракта, и в первый же год работы выпустим их на миллион долларов.

Концессионное соглашение было разработано в рекордно-короткий для Советского Союза срок — три с половиной месяца (на подготовку концессии на приленские золотые прииски ушло около двух лет, и почти столько же времени потребовалось на заключение японцами концессии на рыболовство в советских дальневосточных водах). Эта сделка была заключена, несмотря на серьезную оппозицию государственной организации, ответственной за производство карандашей, которая отвечала за пуск завода, принадлежавшего раньше немцам. Она организовала в печати кампанию против ’’иностранных капиталистов, старающихся прикарманить русское добро”. Я не обращал на это внимания, однако напомнил Концессионному комитету о нашей выданной наличными гарантии и обещал приступить к массовому производству карандашей быстрей этой государственной организации, хотя она начала налаживать производство карандашей гораздо раньше нас.

В октябре 1925 года соглашение было подписано от имени Наркомата иностранных дел Литвиновым и от имени Концессионного комитета Пятаковым, который позже стал председателем Госбанка. Наша гарантия в пятьдесят тысяч долларов наличными была включена в соглашение в качестве отдельной статьи, и деньги были внесены в Госбанк. Вскоре после этого в начале ноября 1925 года я поехал из Москвы в Германию.

Мне удалось заключить важное и, как показали последующие события, весьма прибыльное концессионное соглашение, но я не имел ни малейшего представления о производстве карандашей и поэтому отправился в сердце немецкой карандашной промышленности, Нюрнберг, для приобретения необходимых знаний.

Нюрнберг, ’’родина игрушек”, был похож на картинку из старинной книги: средневековый город с остороконечными крышами и узкими извилистыми улицами. На старомодных гостиницах висели красочные вывески времен открытия Америки. Окруженный древними зубчатыми стенами центр города был погружен в атмосферу умиротворенного покоя и окутан тишиной глубокой старости. Но одновременно Нюрнберг был центром современной карандашной промышленности, созданной семейством Фаберов, некогда положившим ей скромное начало и до сих пор удерживавшим ее в своих руках.

Более двухсот лет тому назад Иоганн Фабер Первый сделал в Нюрнберге первый графитный карандаш. К 1925 году этот старинный городок был окружен современными карандашными фабриками, принадлежавшими семье Фаберов или ее отпрыскам и родственникам. Самая крупная фабрика принадлежала А.В. Фаберу. Она была расположена в небольшом городке Фюрт, в нескольких километрах от Нюрнберга.

Ни один князь или феодальный барон никогда не правил своими владениями так неограниченно, как фирма А.В. Фабер правила Фюр-том. Ее слово было законом, и все в городе находилось под ее контролем: муниципалитет, полиция, общественные учреждения.

Много лет тому назад фирма решила, что железная дорога или даже трамвайная линия могут способствовать появлению в городе нежелательных элементов, посеять недовольство среди рабочих и нарушить их размеренную жизнь, посвященную служению династии Фаберов, поэтому железная дорога обошла Фюрт стороной, и гости города вынуждены были въезжать в его ворота в экипаже или на автомашине, а то и просто входить пешком.

Остальные карандашные фабрики были такими же крепостями. Большинство рабочих получало здесь место по наследству от отца к сыну, и так несколько поколений. В результате они становились потомственными мастерами, искусными и терпеливыми, в совершенстве знающими свое дело и не способными почти ни на что другое. Ревниво охраняя свою карандашную монополию, Фаберы издавна заботились о том, чтобы никто из подчиненных не знал более, чем одно из звеньев их сложной организации. Представление о ней в целом было привилегией членов семьи и немногих верных служащих.

Проведя неделю в Нюрнберге, я знал о карандашном деле не больше, чем в день приезда, однако я начал понимать, с какими мне придется столкнуться трудностями. Думаю, если бы в тот момент я мог аннулировать полученную концессию, то я с готовностью пошел бы на это. Но как раз тогда, когда положение казалось совсем безнадежным, счастливый случай пришел мне на помощь.

Благодаря рекомендательному письму к одному из местных банкиров, я познакомился с инженером по имени Джордж Бейер, занимавшим важный пост на одной из главных карандашных фабрик. Оказалось, в молодости, отличаясь любовью к приключениям, он незадолго до войны принял предложение построить карандашную фабрику в России. Война помешала осуществить его планы, в России он сначала был интернирован, потом освобожден, но ему не разрешили вернуться в Германию. Он женился на русской девушке и нашел в России какую-то работу до окончания войны, когда он смог вернуться домой.

Бывшие работодатели встретили его холодно - он обманул их доверие! В течение многих лет он не мог найти никакой работы. Только когда они наконец решили, что он получил хороший урок, бойкот был снят, и ему снова дали возможность работать. В наш век такое обращение с людьми может показаться невероятным, но для Нюрнберга - это обычное дело. Я узнал об одном мастере, который, прослужив двадцать пять лет у Фабера, принял предложение работать на вновь открывшейся карандашной фабрике в Южной Африке. Он получил паспорт для выезда из Германии, но нюрнбергская полиция запретила ему выезд из города! Десять долгих лет проболтался он в Нюрнберге, не находя работы по своей единственной специальности.

Такая тирания в определенном смысле обернулась против тех, кто ее осуществлял, и помогла мне добиться успеха. Я выяснил, что многие были готовы променять традиционную верность фирме на более свободную жизнь. В течение двух месяцев мне удалось набрать весь нужный штат — я предлагал гораздо лучшие условия, чем эти люди когда-либо могли получить в Фюрте. Джордж Бейер получил зарплату десять тысяч долларов в год плюс премиальные в размере нескольких центов за каждый изготовленный карандаш. Очень скоро после начала работы фабрики премиальные в несколько раз превысили его зарплату. Рабочим предлагалась сдельная оплата труда.

Но мои трудности не кончились с наймом сотрудников. Паспорта для них пришлось заказывать в Берлине, где Фаберы не пользовались достаточным влиянием, чтобы чинить мне препятствия. Затем нам пришлось проявить всю изобретательность, чтобы получить для них русские визы; если бы их выдали в Берлине, Фабер наверняка узнал бы об этом. Мы отправили наших новых сотрудников с семьями в Финляндию, объявив, что они едут в отпуск, где в Хельсинки их ждали визы для поездки прямо в Москву.

Одновременно я разместил заказы на необходимое оборудование и подготовил планы будущей фабрики. Среди нанятых мною рабочих многие были семейными людьми, поэтому я должен был пообещать им домики с садиками, к которым они привыкли в Нюрнберге, школы для детей и все удобства немецкой жизни, которых, как они опасались, им будет не хватать в Москве.

Я даже согласился обеспечить их добрым немецким пивом, но, к счастью, русское пиво пришлось им достаточно по вкусу.

Покончив с этим делом, я отправился в Бирмингем, в Англию, чтобы подобным же образом организовать на нашей фабрике цех производства стальных перьев. Вначале мы его не планировали, но Концессионный комитет так настаивал на включении его в производственный план, что мы в конце концов согласились.

Я был удивлен, обнаружив, что положение в Бирмингеме сходно с нюрнбергским. Здесь тоже производство перьев держалось в секрете. Большинство рабочих обучались мастерству с детства в полуфеодальных условиях. В Бирмингеме мне больше повезло с молодыми людьми, привычный уклад жизни которых был нарушен войной, и теперь они были готовы искать новых приключений за границей.

Наученный опытом, я прежде всего поместил в местной газете объявление ’’ищу инженера”, а найдя его, сумел через него набрать квалифицированных рабочих. Заказав оборудование, я вернулся в Москву в начале 1926 года, меньше, чем через три месяца после подписания концессионного соглашения, считая, что делу, по крайней мере, положено хорошее начало.

Следующая трудность заключалась в том, чтобы найти для нашей фабрики подходящее место. Еще два-три года тому назад я мог бы легко найти в Москве подходящее фабричное помещение, и за ничтожную цену. Новая экономическая политика и стабилизация советской валюты с обеспечением золотом стимулировали развитие промышленности, и положение коренным образом изменилось. После продолжительных поисков я узнал о заброшенном мыловаренном заводе, расположенном на окраине города у Москва-реки. Со всех точек зрения, за исключением состояния помещений, место было превосходным: более двух с половиной квадратных километров, с достаточным количеством свободной земли для жилых домов с садиками, школ и других зданий, которые я обещал рабочим, а также для возможного расширения производства в будущем. Но от заводских строений не осталось ничего, кроме стен без крыш и полов — это были почти развалины.

В течение недели я заключил арендный договор на десять лет (таким был срок нашей концессии), и тысяча рабочих взялись за дело. Здания были быстро отремонтированы, и в них была установлена заказанная в Германии система парового отопления. К апрелю уже можно было приступать к установке оборудования, которое к этому времени начало поступать из-за границы. Одновременно мы строили коттеджи с садиками для немецких и английских рабочих.

Мы построили клуб, школу, столовую и пункт первой помощи, который позже должен был быть превращен в больницу — настоящий маленький городок. Здание школы используется по сей день. Теперь в нем находится учреждение со сложным названием: ’’Детский сад и ясли № 647 московского завода по производству писчебумажных принадлежностей”,

Что касается оборудования для фабрики, то здесь я проявил осторожность и настоял на том, чтобы для его установки каждая фирма командировала своих собственных специалистов. Каждый узел оборудования был пронумерован, а общий план установки был разработан заранее до мельчайших подробностей. В Советском Союзе, где новейшее импортное оборудование для русских техников обычно является закрытой книгой, такая предварительная подготовка играет важную роль. Раньше советское правительство терпело убытки в сотни тысяч и даже миллионы долларов, пытаясь монтировать импортное оборудование без необходимой технической помощи и надеясь собственными силами добиться стопроцентной производительности.

К Первому мая, почти точно через шесть месяцев после подписания контракта, карандашная фабрика вступила в строй, и в честь этого большого советского праздника были выпущены первые карандаши.

По условиям контракта мы должны были начать производство в течение двенадцати месяцев и гарантировали выполнение этого обязательства залогом в пятьдесят тысяч долларов. К удивлению Концессионного комитета, а также советской организации, которая выступала против предоставления нам концессии на том основании, что она скоро и сама начнет производство карандашей без иностранной помощи, мы проделали всю работу за шесть месяцев. Прошло немало времени, прежде чем наши конкуренты смогли подтвердить' свои хвастливые обещания делом. А между тем залог был возвращен нам с благодарностью и поздравлениями, и мы смогли обеспечить себе господствующее положение на советском рынке.

Большинство немецких специалистов абсолютно ничего не знали о Советской России, а многие никогда не пересекали даже границ своей родной Баварии. Поэтому вы можете себе представить, как я был встревожен, когда однажды вечером мне сообщили с фабрики, что один из вновь прибывших рабочих вышел пройтись перед ужином и не вернулся.

Было около десяти часов вечера, и я немедленно позвонил в Главное управление милиции и попросил объявить по всем отделениям розыск мужчины средних лет, не говорящего по-русски, который, по всей вероятности, заблудился.

К полуночи пропавшего так и не нашли. К этому времени его жена была в таком состоянии, что мне пришлось самому отправиться на фабрику. Оказалось, все немцы в панике—всего несколько дней в Москве, и вот один уже таинственно исчез! Наверняка его расстреляли. Или, может быть, в этой ужасной стране он стал жертвой разбойников. Некоторые заговорили о возвращении домой.

Я как мог успокаивал рыдающую женщину, но и сам начал по-нас-тоящему волноваться. Ночью я еще два-три раза звонил в милицию, но так и не узнал ничего нового.

Когда утром я пришел на фабрику, встревоженные немцы представляли собой печальное зрелище, Я довольно безуспешно старался убедить их не падать духом, когда к фабрике неожиданно подкатил большой лимузин, и из него, счастливо улыбаясь, выпрыгнул пропавший специалист, а вслед за ним — командир Красной Армии. Пропавший рассказал удивительную историю.

В сумерках он вышел погулять и оказался у огромного великолепного здания, окруженного зубчатой стеной с высокими башнями — у Кремля. Увидев людей, проходивших в одни из ворот, он пошел вслед за ними. Его никто не остановил, и он с удовольствием совершил прогулку по улицам и площадям крепости, осматривая красивые старинные здания, трофейную наполеоновскую пушку и прочие интересные вещи.

Дальше рассказывал уже командир кремлевской охраны. ’’Вчера около девяти вечера мы заметили человека, необычно и подозрительно бродившего по Кремлю. Мы последовали за ним на почтительном расстоянии. В конце концов он направился к одним из ворот. Здесь его остановил караул и потребовал пропуск на вход в Кремль. Не предъявив пропуска, он ответил что-то непонятное, поэтому его арестовали и на ночь решили посадить в караульное помещение. Когда за ним заперли дверь, человек этот поднял страшный шум, кричал что-то на непонятном языке и колотил в дверь ногами. В конце концов пришлось вызвать коменданта, который нашел переводчика и установил, что задержанный—работающий у нас немецкий механик.

Немец продолжал громко кричать, протестуя против заключения в тюрьму и утверждая, что он — мирный немецкий рабочий, не причинивший никому вреда. Имевшиеся у него документы подтверждали его слова. Тогда мы спросили, как ему удалось пройти в Кремль, минуя охрану”. ”Я просто прошел в ворота вслед за другими, — ответил он. — Никто не пытался меня остановить”.

’’Оказалось, это тоже правда, — закончил свой рассказ командир. — По-видимому, охрана приняла его за делегата проходящей сейчас в Кремле сессии ВЦИКа, и когда он смело прошел в ворота, даже не подумала его остановить. К тому времени, когда все это выяснилось, было слишком поздно отсылать его домой, и мы продержали его до утра в караулке. Надеюсь, это приключение не причинило ему вреда”.

Наоборот, добрый малый чувствовал себя просто героем. После того как недоразумение выяснилось, рассказал он нам, комендант обращался с ним прекрасно. Его хорошо накормили и пообещали, что если ему когда-нибудь захочется посетить Кремль более обычным образом, ему стоит только попросить коменданта, и он получит пропуск и гида. Это был счастливый конец истории, которая могла окончиться гораздо хуже.

Мне очень скоро стало ясно, что основной проблемой для изготовителя промышленной продукции в Советской России является не сбыт, как в Америке, а почти исключительно производство. Со времени революции недостаток промышленных товаров был настолько велик по сравнению с постоянно растущими потребностями, что любой предмет ширпотреба, производившийся в стране по приемлемой цене, как правило, продавался, так сказать, на корню. Не будет преувеличением сказать, что в Советском Союзе в двадцатые годы вообще не существовало проблемы сбыта.

С другой стороны, организация производства была связана с большими трудностями. Всегда было трудно получить сырье, особенно, когда большую его часть приходилось привозить из-за границы, как это делали мы в начале нашей работы. Трудно было найти квалифицированных рабочих, часто хромала дисциплина. С самого начала передо мной стояла задача постоянно увеличивать производство для удовлетворения спроса. Начав с работы в одну смену, я вскоре был вынужден перейти на двухсменную, а на некоторых участках и трехсменную работу.

Нередко немецкие мастера жаловались на медлительность и низкую производительность рабочих. И тогда меня осенила счастливая мысль ввести сдельную оплату труда. Положение с производительностью изменилось, как по мановению волшебной палочки. Рабочие стали нередко приходить утром в цех за полчаса до начала, чтобы отрегулировать станки и начать работать на полную мощность ”с первым свистком”.

Мой брат Виктор был вынужден согласиться выполнять обязанности нормировщика - он должен был определять среднюю производительность на каждом рабочем месте. Для этого он сам выполнял каждую операцию и добивался такой производительности, что рабочие начали жаловаться: он не оставлял даже времени на перекур.

Многих удивляет, что в Москве в 1925 году можно было ввести сдельную оплату труда. Надо сказать, что она была разрешена тем же декретом, которым был введен нэп, хотя я не знаю, как широко ее применяли до того, как она была введена на нашем предприятии.

Теперь мастера рапортовали, что русские рабочие не только не отстают по производительности от немецких, но большинство перекрывает немецкие рекорды. Естественно, пропорционально повысилась и зарплата, но также возросли прибыли, поэтому мы никогда не жалели о введении сдельной оплаты.

Скоро по городу разнеслась весть, что на фабрике Хаммера можно хорошо заработать, и нас буквально заваливали заявлениями о приеме на работу. В течение многих месяцев почта приносила их со всей страны мешками.

В конце концов, чтобы избежать хлопот, связанных с получением бесконечного количества заявлений, мы договорились с центральным бюро профсоюзов, что будем нанимать всю необходимую рабочую силу через государственную биржу труда, которую мы будем извещать каждый раз, когда нам потребуются новые рабочие, точно указывая, кто нам нужен. Биржа будет посылать нам кандидатов в том порядке, в каком они были зарегистрированы в ее списках, но если по какой-либо причине кандидат нам не подойдет, мы будем иметь право отказать ему и взять на работу второго или третьего. В этой связи мне припоминается один любопытный эпизод, демонстрирующий некоторые особенности советского строя.

Вскоре после того как мы заключили договор с биржей труда, ко мне пришла молодая женщина и рассказала весьма печальную историю.

Ее муж внезапно умер, оставив ее с двумя маленькими детьми почти без средств к существованию, может быть, я сжалюсь над ней и дам ей работу? Я был бы рад ей помочь, но был вынужден объяснить, что мы подписали соглашение о найме рабочей силы исключительно через биржу труда, и посоветовал ей немедленно туда обратиться. Я обещал, что если она принесет направление биржи труда, я обеспечу ей место.

Когда она пришла на биржу, оказалось, что здесь уже существует длинная очередь, и ей, как пришедшей последней, придется занять место в конце. Тогда, набравшись храбрости, она написала письмо Калинину, крестьянину, ставшему Президентом Советского Союза, описала свое отчаянное положение и попросила помочь. Калинин каждый день получал тысячи таких писем, но он гордился тем, что ни одно из них не оставалось без ответа. У него был специальный отдел для рассмотрения подобных дел. Через неделю вдове сообщили, что Калинин поддержал ее просьбу, и биржа труда перенесла ее имя в начало очереди. А еще через несколько дней ее прислали к нам на фабрику в ответ на запрос на дополнительную рабочую силу, и мы дали ей работу.

Советское трудовое законодательство — исключительно сложное, что к своему огорчению обнаружили многие иностранцы, ведущие дела в Советском Союзе. Что касается нас, то в нашем штате был юрисконсульт, единственной задачей которого было разбираться в трудовых вопросах.

Конечно, нам приходилось заключать договор с профсоюзом, в котором состояли наши рабочие, что вызывало необходимость проводить длительные переговоры. Однако работодатель в Советском Союзе определенным образом выигрывает от значительного влияния, которым пользуются профсоюзы. Обе стороны в равной степени связаны письменным соглашением, и профсоюз обладает достаточной властью, чтобы обеспечить его выполнение рабочими.

Соглашение включает свод разработанных до мельчайших подробностей правил, которым по закону обязаны следовать как рабочие, так и работодатели. Оно, таким образом, становится гарантией для работодателя не в меньшей степени, чем для его рабочих.

Например, если рабочий работает неудовлетворительно или нару’ шает дисциплину, то ему делается предупреждение. Второй проступок влечет за собой второе предупреждение, после чего рабочий может быть уволен. Рабочий имеет право обжаловать решение об увольнении в особом суде по трудовым конфликтам, который обычно решает такие дела справедливо и по существу.

За один год мы из пятидесяти дел проиграли только три. Двадцать семь дел мы выиграли полностью, а двадцать — частично. В соответствии с последними изменениями в советском трудовом законодательстве уволенный за нарушения рабочий попадает в конец очереди на бирже труда, и ему очень трудно найти другую работу.

Разумеется, серьезный проступок или кража не только являются основанием для возбуждения уголовного дела, но и дают право работодателю уволить виновного без двойного предупреждения. Однако обычно это не относится к мелкой краже, когда стоимость украденного меньше двух с половиной долларов. Так, например, вскоре после того как наша фабрика начала выпускать продукцию, мне сообщили, что наши карандаши стали появляться на московских рынках, что ясно указывало на наличие кражи. Я обратился в милицию, которая прислала на фабрику под видом рабочих двух сыщиков. После нескольких дней расследования они привели ко мне в контору одного из своих ’’коллег” и приказали ему снять сапоги. В высоких кожаных сапогах уместилось немалое количество карандашей.

Впоследствии по договоренности с профсоюзом борьба с мелкими кражами такого рода была поручена завкому, который выделил для этого группу рабочих. Эта мера оказалась весьма эффективной, и в течение двух последующих лет у нас в этом отношении не было больше никаких неприятностей.

Работать приходилось с большим напряжением, но мы неуклонно расширяли производство. В первый год нам удалось выпустить продукции на два с половиной миллиона долларов вместо миллиона, как было предусмотрено концессионным соглашением. На второй год мы увеличили эту цифру до четырех миллионов. В первый же год мы снизили розничную цену карандашей с пятидесяти до пяти центов. В результате их импорт был запрещен, что стало для нас дополнительным стимулом. Фактически мы заняли монопольное положение. Большая часть нашей продукции шла государственным организациям и кооперативам, но нам не запрещалось заключать сделки и с частными лицами.

Наше производство в 1925 году увеличилось по сравнению с предыдущим годом с пятидесяти одного миллиона карандашей до семидесяти двух, а стальных перьев - с десяти миллионов до девяноста пяти. Число рабочих и служащих возросло с четырехсот пятидесяти до восьмисот, а средняя месячная зарплата — со 122 рублей до 154 рублей. Мы не только полностью удовлетворяли спрос в Советском Союзе, но и экспортировали около двадцати процентов продукции в Англию, Турцию, Персию, Китай и на Дальний Восток.

Наши карандаши и перья стали использовать в каждой школе и учебном заведении Советского Союза, и написанное на них имя ’’Хаммер” стало известно каждому русскому. На рекламе нашей продукции была изображена статуя Свободы, самый популярный сорт карандашей мы назвали ’’Бриллиант”. Их продавали в коробках с надписью: ”А. Хаммер — Американская промышленная концессия”. Они пользовались огромной популярностью. Когда в 1961 году я встретился с Никитой Хрущевым, он сказал мне с широкой улыбкой, что научился писать, пользуясь нашими карандашами. То же самое я позже слышал от Леонида Брежнева и Константина Черненко.

До сих пор я получаю письма от пожилых людей со всех концов Советского Союза, которые рассказывают, что получили карандаш Хаммера в первый школьный день шестьдесят лет тому назад.

Неожиданно нас стали хвалить в советской печати: за два года мы превратили Советский Союз в экспортера одного из промышленных товаров, который даже до войны ввозился из-за границы за миллионы золотых рублей. Нас стали ежедневно посещать рабочие делегации, группы студентов технических вузов и правительственные комиссии, и каждый посетитель, уходя, восхищался эффективностью американских методов.

Однако помимо похвал, мы получали также свою долю критики и даже брани. Когда газеты опубликовали наш финансовый отчет, который показывал, что наша прибыль за первый год составила более двух миллионов рублей (миллион долларов), в местной печати появились статьи, обвиняющие нас в том, что наши цены слишком высоки и что правительству следует принять меры для развития собственной карандашной промышленности и не позволять иностранным капиталистам выкачивать из страны такое количество золота.

Эти нападки, в некоторых статьях звучавшие особенно оскорбительно, несколько огорчили меня. Однако происходившие одновременно с появлением этих статей события помогли мне отнестись к ним более философски.

В 1928 году Советский Союз посетила делегация президентов и профессоров американских колледжей, возглавляемая профессором Джоном Дьюи. Во время пребывания делегации в Москве многие ее члены были моими гостями. Однажды вечером за ужином нарком просвещения Луначарский наклонился ко мне и прошептал на ухо: ”Я слежу за нападками на вас в газетах. Не обращайте на них внимания. Понимаете, некоторым товарищам нужно время от времени давать выход своим чувствам, а поскольку у нас нет местных капиталистов, по которым можно было бы открыть огонь, козлом отпущения приходится быть вам”. ”Да, что там говорить, — добавил Луначарский. — Мне тоже достается от газет! Вот видите, даже нам, наркомам-болыневикам, попадает от нашей собственной прессы”.

Тем не менее мы приняли намек во внимание и снизили цены, при этом благодаря увеличению производства и повышению эффективности наши прибыли в последующие годы остались приблизительно такими же, как и вначале.

К концу 1929 года наше производство расширилось и охватило так много различных отраслей промышленности, что одна карандашная фабрика выросла в группу из пяти предприятий, производивших металлические изделия, целлулоид и другие связанные с ними изделия. В результате наши клиенты, да и мы сами стали нуждаться все в больших кредитах, однако международная обстановка была неблагоприятной для их получения. При подобных обстоятельствах наилучшим решением вопроса была продажа наших предприятий советскому правительству. Такое решение соответствовало пятилетнему плану, по которому предполагалось выкупить нашу концессию до окончания срока ее действия. Весной 1930 года был организован комитет из четырех человек, двое из которых были нашими представителями, для определения стоимости нашей собственности. В результате длительных переговоров была установлена справедливая цена, которая должна была быть выплачена нам в течение нескольких месяцев. Советское правительство полностью и точно выполнило все обязательства, выплатив последнюю часть причитавшейся нам суммы в августе 1931 года.

Я объяснял наше решение уехать из Советского Союза ’’неблагоприятно сложившейся международной обстановкой”. В действительности, я имел в виду приход к власти Сталина и наступление в стране эпохи террора и репрессий. Я никогда не встречался со Сталиным — никогда не испытывал такого желания — и никогда не имел с ним никаких дел. Однако в тридцатые годы мне было совершенно ясно, что он не тот человек, с которым я смог бы работать. Сталин считал, что государство может управлять любым предприятием и не нуждается в помощи иностранных концессионеров и частных предпринимателей. Это была главная причина моего отъезда из Москвы. Было ясно, что скоро я не смогу заниматься здесь бизнесом, а поскольку бизнес был единственной причиной моего пребывания в Советском Союзе, я решил уехать.

Московская жизнь

В двадцатые годы двадцатого века мне тоже было немногим более двадцати. Жажда наслаждений, охватившая в это десятилетие Чикаго и Нью-Йорк, докатилась до Москвы лишь отдаленным эхом, тем не менее в Москве были свои радости, и некоторые из них доставались мне. Я был преуспевающим молодым человеком с кучей денег в кармане, ценителем хорошеньких женщин и красивых вещей. Нельзя сказать, что Москва того времени предоставляла неограниченные возможности, но для предприимчивого молодого человека их было вполне достаточно.

Одним из самых неожиданных и необычных источников удовольствий стал ’’Коричневый дом”.

Это был большой тридцатикомнатный особняк на Садово-Самотечной улице, дом 14. В начале двадцатых годов в нем жил полковник Джон Хаскел из американского Комитета помощи голодающим. Когда в 1924 году он вернулся в Америку, русские предложили его мне. В это время я искал подходящий дом для родителей. Кроме того, с расширением бизнеса мне стал нужен собственный дом для деловых приемов и все увеличивавшегося числа посетителей и гостей из Европы и Америки. ’’Коричневый дом” прекрасно подходил для этой цели. Беда была в том, что он был совершенно пуст: ни мебели, ни ковров или картин.

Я попросил Виктора приехать с алапаевских рудников и помочь мне его обставить. Так началось наше увлечение коллекционированием произведений искусства и антиквариата, длившееся всю жизнь и переросшее в бизнес.

Виктор изучал историю искусств в колледже, поэтому у него было достаточно знаний для московских барахолок и комиссионных магазинов, где мы покупали мебель и антикварные изделия для ’’Коричневого дома”. Вначале мы и не подозревали о существовании обнаруженных им сокровищ. Наше открытие привело нас в восторг, и мы срочно занялись самообразованием.

Первой искрой было приобретенное на барахолке прекрасное фарфоровое блюдо. Стоило оно всего несколько рублей, но нам было с первого взгляда ясно, что это ценное произведение искусства. Оказалось, это блюдо — из царского сервиза, изготовленного на Императорском фарфоровом заводе, построенном дочерью Петра Первого Елизаветой и значительно расширенного Екатериной Великой. В царское время продукция этого завода не поступала в продажу и предназначалась только для царской семьи. После революции изделия этого завода можно было найти в самых неожиданных местах.

Например, однажды во время обеда в одной петроградской гостинице мы обнаружили ценнейший банкетный сервиз Николая ^датированный 1825 годом. Им пользовались в ресторане, и директор жаловался, что тарелки слишком легко бьются. Я обменял его у директора на большой новый фаянсовый столовый набор, который привел его в восторг.

На дне каждой тарелки была выгравирована царская монограмма и корона. Рисунки на императорской посуде часто выполнялись известными русскими художниками. Колоссальный объем их работы можно себе представить, если вспомнить, что на каждом предмете известного сервиза Николая II ’’Птицы”, состоявшего первоначально из шести тысяч предметов, было по три различных сюжета с изображением птиц. На роспись одного этого сервиза ушло шесть лет.

На Императорском заводе изготовлялось также прекрасное стекло. Среди приобретенных нами предметов был набор винных бокалов с императорским гербом, написанным золотом и эмалью между двумя слоями стекла. Выполнявший эту работу мастер умер в начале века и унес с собой секрет своего ремесла.

Поняв, что мы случайно напали на несметные сокровища, занимавшийся покупками Виктор начал искать советчиков и специалистов, одним из которых стал наш приятель по имени Бенедиктов. Виктор решил у него учиться и частенько ходил с ним по барахолкам и комиссионным магазинам. Бенедиктов прекрасно разбирался в иконах, опытным глазом быстро распознавая записанные поверху старинные доски. Он научил Виктора расчищать иконы, обнажая первоначальную роспись многовековой давности.

Очень скоро наш дом в Москве превратился в музей предметов, раньше принадлежавших династии Романовых. От фарфора, икон, антикварной мебели и скульптуры по совету Бенедиктова мы вскоре перешли к коллекционированию картин, которые в то время продавались в Москве гораздо дешевле, чем где бы то ни было в мире.

Коллекции картин русской аристократии всегда славились своим качеством. Со времен Петра Первого, когда Россия стала впервые подражать Западу и считать себя европейским государством, русские приобрели многие великие произведения искусства для украшения своих дворцов и особняков. Полотна великих мастеров от Тициана до Пикассо засасывались в Россию, как снежинки вихрем. В революцию многие представители русской аристократии бежали из страны, оставив свои коллекции.

Несмотря на усилия Советского правительства собрать эти коллекции в музеях, сотни прекрасных картин попали в частные руки и теперь предлагались через магазины или на ’’черном” рынке.

В то время я почти ничего не знал об искусстве и, должен признаться, мой интерес к созданию московской коллекции картин был чисто практическим: мы украшали ими ’’Коричневый дом”, тратя заработанные на карандашной фабрике рубли — картины считались хорошим капиталовложением.

Однако очень скоро все изменилось. Изучая жизнь художников и историю каждой картины, я узнавал европейскую историю, что способствовало улучшению моего образования. Кроме того, на меня стало действовать само искусство, раньше я так реагировал только на музыку. Для меня открылась совершенно новая область эмоциональной жизни. Я чувствовал себя так, как будто провел всю жизнь в особняке, не зная о существовании еще одной комнаты, двери которой внезапно распахнулись передо мной, и я оказался в окружении цвета, света и красоты.

Отбыв минимальный срок тюремного заключения, мой отец в 1923 году был помилован, вышел из тюрьмы и снова поселился в Нью-Йорке вместе с матерью. Я виделся с родителями, когда приезжал в Америку^ уговаривал их переехать ко мне в Москву.

После выхода из тюрьмы отец был лишен права заниматься медицинской практикой, но хотел работать, поэтому я предложил ему представлять некоторых моих клиентов в нашем экспортно-импортном бизнесе.

В этом качестве он поехал в Дирборн предложить Генри Форду построить в Советском Союзе завод, где русские будут работать под руководством фордовских мастеров и техников из Детройта. Генри Форд обдумывал это предложение почти десять лет и наконец в 1929 году подписал соглашение о сотрудничестве с русскими в строительстве завода по производству легковых и грузовых автомобилей на Волге в Нижнем Новгороде, который теперь называется Горький. В тридцатые годы этот завод выпускал до ста тысяч автомобилей в год. За выполнение своей части сделки Форд получил тридцать миллионов долларов, кроме того, русские оплатили стоимость оборудования и строительство завода.

Все друзья и коллеги отца, поддерживавшие его апелляцию после вынесения приговора, теперь старались помочь ему в получении помилования и восстановлении гражданства. 12 ноября 1924 года губернатор штата Нью-Йорк Эл Смит наконец объявил о его помиловании.

К этому времени отец с матерью уже жили в Москве. По странному совпадению родители прибыли в Москву в день первомайских праздников — 1 мая 1923 года. Отец был в восторге от приема в стране его сбывшейся мечты о социалистическом обществе: понадобилось время, чтобы убедить его, что подобные праздники случаются здесь не каждый день.

Новая жизнь доставляла родителям огромное удовольствие. Они полюбили ’’Коричневый дом”, который к этому времени наполнился великолепными экзотическими предметами искусства. Мать попала в водоворот светской московской жизни, незадолго до ее приезда обнаруженной нами с Виктором. Я иногда думаю, что если бы в то время мать услышала о вечеринке в Улан-Баторе, она не задумываясь, немедленно отправилась бы туда. Профессор Джон Дьюи, приехавший в 1928 году в Москву с делегацией преподавателей и остановившийся у нас в ’’Коричневом доме”, рассказывает такую историю.

Однажды утром, спустившись к завтраку, он застал за столом мою мать. Она накладывала себе в тарелку черную икру, ела ее, зачерпывая большой ложкой и запивая порциями прозрачной жидкости из маленькой рюмочки.

’’Могу я узнать, что вы пьете?” — спросил он.

’’Водку”, - ответила мать.

’’Водку на завтрак?”

’’Ничего удивительного. Она сделана из того же зерна, что и каша”.

’’Коричневый дом” стал раем для посетителей с Запада, особенно для американцев. Он всегда был полон гостей и со временем превратился в неофициальный дом приемов американского посольства, где можно было хорошо поесть. К сожалению, меня не было дома, когда у нас в гостях были Дуглас Фербенкс и Мэри Пикфорд, но родители очень гордились тем, что им довелось принимать самых известных кинозвезд того времени.

Вскоре после приезда в Москву родителей наша семья пополнилась еще одним членом: я встретил свою первую жену.

Летом 1925 года я поехал с друзьями отдыхать в Ялту. Однажды вечером они пригласили меня на концерт цыганских песен в исполнении известной певицы Ольги Вадиной. Мы сидели в первом ряду, так как мои друзья были также ее друзьями, и Ольга дала им билеты. Когда я ее увидел, меня как будто ударило молнией — она буквально потрясла меня. У нее была прекрасная фигура и смуглая кожа, отлично сочетавшаяся с необыкновенными светло-голубыми глазами и золотистыми волосами. Низким сексуальным голосом она пела цыганские романсы, бросая на меня огненные взгляды. Я решил во что бы то ни стало с ней познакомиться.

После концерта наши друзья взяли меня за кулисы и представили Ольге. Впервые в жизни я почувствовал, что потерял дар речи. Мне удалось кое-как выдавить из себя несколько русских слов и пригласить ее на ужин. С этого момента мы не разлучались.

Ольга была замужем за своим импресарио, который в то время находился в Москве. Но ничто не могло нам помешать. Через несколько дней она решила развестись с мужем и выйти замуж за меня. Когда мы уезжали в Москву, друзья провожали нас на поезд так, как будто мы уже поженились и отправляемся в свадебное путешествие. Наше купе утопало в гвоздиках, которые мы оба любили, охапки цветов лежали на полках и в сетках для багажа.

История ее жизни напоминала увлекательный роман. Ольга фон Рут была дочерью царского генерала, предки которого переселились в Россию из Германии по приглашению Петра Первого. Как большинство девушек из знатных дворянских семей, Ольга воспитывалась в петербургском Смольном институте. Девичья фамилия Ольги была Костюшко. Она приходилась родственницей известному польскому генералу, который помог Джорджу Вашингтону разбить британское войско во время войны за независимость в Северной Америке.

Ольга не могла себе представить, что в один прекрасный день война и революция взорвут привычный ей мир и цыганские песни станут единственным источником существования семьи. Когда произошла революция, ее отец сначала принял участие в гражданской войне на стороне белых, но вскоре перешел на сторону большевиков и стал

работать инструктором в советской военной академии в Киеве.

Ко времени нашей встречи Ольга сделала блестящую карьеру, став популярной звездой русской эстрады. У нее был низкий гортанный голос Дитрих и внешность Гарбо, однако она отличалась от них тем, что была полна жизни и страсти. Как многие русские женщины, она была вспыльчивой и капризной, настоящая примадонна. Но я не жаловался - я знал, что женился на исключительной женщине.

Недавно кто-то высказал предположение, что Ольга была подослана ко мне тайной полицией. Бог знает, где они это взяли, но эта идея вызвала у меня только смех. В мире нет такой полиции, которая обуздала бы женщину, подобную Ольге. Она с таким же успехом могла быть тайным агентом, как сидеть дома и вышивать гладью!

Я поселил Ольгу с матерью в отдельной квартире, и мы стали жить как муж и жена. Какое-то время воспоминания о медсестре Бенни удерживали меня от женитьбы. Но, убедившись в серьезности наших чувств, я вскоре принял решение и объявил день свадьбы.

Мы поженились 14 мая 1927 года.

Свадьбу справляли в ’’Коричневом доме” по русскому обычаю, с водкой, цыганскими песнями и плясками до утра. Среди трехсот гостей были и друзья Ольги из театра. Нужно отдать русским должное — они знают, как справлять свадьбы.

Нам очень хотелось как можно скорее иметь ребенка, но это желание осуществилось только через два года, после напрасных волнений и поездки в Швейцарию для консультации. Наш сын Джулиан родился

7 мая 1929 года.

К этому времени я построил новый дом недалеко от дворца сахарного короля, напротив Кремля. Дом был расположен на большом участке земли, окруженном высоким забором, и имел прекрасный сад. Мои родители остались в ’’Коричневом доме”.

Наша свадьба не была в семье первой, а Джулиан не был первым рожденным в Москве Хаммером. Сначала женился Виктор. Примерно в то же время, когда я встретил Ольгу, Виктор встретил Варвару, которую мы называли Вавой. Она тоже была исполнительницей цыганских романсов (по-видимому, братья Хаммеры не в состоянии устоять против женщин такого типа) и тоже развелась с первым мужем. Пленительная и чувственная женщина! После свадьбы Виктор с Вавой поселились в прекрасной квартире, наполненной антиквариатом и картинами. Их дом стал любимым местом встреч московских художников и литераторов. Когда у них родился сын, его назвали Армандом, но все до сих пор называют его уменьшительным именем Армаша. Он живет в Москве и сейчас.

В 1928 году женитьба Виктора кончилась разводом, который он тяжело переживал и хотел как можно скорее уехать из Москвы. Как раз в это время судьба предоставила нам возможность, ускорившую его отъезд.

Однажды вечером в июне 1928 года в ’’Коричневый дом” на обед был приглашен представитель одной нью-йоркской фирмы Е. Сахо, венгр по происхождению, занимавшийся продажей антикварных вещей, произведений искусства и вышивок. Он безуспешно пытался заключить контракт с советскими представителями, которые, хорошо зная ценность своих сокровищ и очень нуждаясь в твердой валюте, назначали высокие цены. Когда Сахо пришел в ’’Коричневый дом” он был близок к отчаянию. Осмотрев нашу коллекцию, он в изумлении развел руками.

”Да у вас тут просто как в музее, — сказал он. — Я потрясен!”

За обедом он предложил нам стать полноправными партнерами его фирмы и присылать ему произведения искусства для продажи в Америке.

Я с энтузиазмом принял его предложение. Это была идеальная возможность продать коллекцию в Соединенных Штатах и отправить Виктора из Москвы, так как он лучше всех мог позаботиться о соблюдении наших интересов в Нью-Йорке.

В последние годы жизни в Москве мы должны были регистрировать в управлении музеями каждое новое приобретение. Представители управления время от времени приходили в наш дом ’’для инвентаризации”. У них было право забрать для музеев любой предмет, и они же давали нам разрешение на вывоз. Получив разрешение, мы платили за каждый предмет экспортный налог в размере от 15 до 35 процентов его стоимости, определенной специальной комиссией.

Хотя мы не были уверены, что получим разрешение на вывоз коллекции, это был для нас единственный способ вывезти из России заработанные за многие годы деньги, так как рубль очень низко котировался на мировом рынке.

С самого начала в нашей с Сахо фирме начались неприятности.

Сахо вложил огромные суммы в биржевые бумаги и после краха биржи в 1929 году потерял все деньги. Казалось, у нас не было выбора, и мы готовы были купить его долю, когда на горизонте вдруг появился театральный импресарио Морис Гест. Он купил долю Сахо, открыл антикварный магазин, назвав его ’’Эрмитажем”, и взялся за продажу нашей коллекции. Ему помогали Гарри и Виктор. Участие Мориса не принесло решительных улучшений в наш бизнес. Бедный Сахо был не единственной жертвой биржи. Я получал от Гарри и Виктора непрерывный поток телеграмм, в которых они объясняли невозможность выполнения поставленной перед ними задачи. В одной из них Гарри писал: ’’Как мы можем продать царские безделушки, когда биржевые маклеры выбрасываются из окон, а бывшие президенты корпораций продают на улицах с лотков яблоки???”

Тогда мне пришла идея продавать антикварные вещи не в маленьких специализированных магазинах, а в специально отведенных для этого отделах универсальных магазинов, устраивая распродажи и широко рекламируя их в прессе.

Так началась моя новая удивительно интересная карьера антиквара, специалиста по продаже произведений искусства. Это произошло в следующее десятилетие, на другом континенте, дома, куда я вернулся, наконец, после девятилетнего отсутствия.

Снова дома

Когда поезд, увозивший меня с семьей из Москвы ранней осенью 1930 года, ритмично постукивая колесами, медленно миновал привокзальные постройки и вышел на колею, ведущую в Варшаву и Париж, я откинулся на подушках и закрыл глаза. Москва оставалась позади.

Меня охватило чувство облегчения — я еду домой, мои планы осуществлены, несмотря на все трудности последних лет. Со времени смерти Ленина я постоянно чувствовал железную руку Сталина, все плотнее сжимавшую страну и грозившую задушить мои предприятия. Из заявлений в прессе и частных разговоров мне было ясно, что Сталин собирается покончить с нэпом и иностранными концессиями в стране. Я уезжал в самое подходящее время.

Родители оставались в ’’Коричневом доме” для урегулирования всех денежных дел и отправки в Нью-Йорк нашей коллекции. Оставалось совсем немного реальных следов моего длительного пребывания в Москве. Карандашная фабрика была переименована в фабрику имени Сакко и Ванцетти — так она называется до сих пор. С ее каталога исчезла наша эмблема — статуя Свободы.

Париж гостеприимно открыл перед нами свои объятия.

Ольга была в восторге от этих перемен. Она мечтала о жизни, полной приемов, роскошных ресторанов, слуг и развлечений. Ольга имела определенную склонность к богеме. В Москве она окружала себя молодыми художниками и литераторами, которые на короткое время превратили Москву в искрящуюся столицу искусств до насильственного внедрения так называемого сталинского социалистического реализма. Но притягательной силой для всех художников того времени оставался Париж Хемингуэя, Джойса и Пикассо, куда мы и направлялись.

В Париже Ольга дала несколько концертов, хорошо принятых парижанами и критикой.

У нее в Париже жила родственница тетя Аня, которая была замужем за членом французского кабинета министров. Она представила нас в обществе. Вскоре мы нашли прелестную виллу в Гарше примерно в двадцати пяти километрах от центра города на высокой горе с прекрасным видом на Париж. Раньше она принадлежала известной законодательнице мод и была обставлена подлинной мебелью в стиле Луи Шестнадцатого. Окна столовой выходили на Сену, и из них был виден весь город, стены были увешаны прекрасными картинами.

После обеда мы любили приглашать гостей в прелестный сад, полный роз. В последующие годы жизни я редко бывал так счастлив, как в этом доме.

Покидая Москву, я точно знал, чем займусь в Париже. В России я познакомился со многими западными бизнесменами, торговавшими с русскими и получавшими в оплату 50 процентов денег наличными, а остальное — долговыми обязательствами. Были среди них и бывшие партнеры Аверелла Гарримана по неудачной марганцевой концессии. У них не было доверия к этим долговым обязательствам: ведь русские не признавали долгов, сделанных за границей царским правительством. Я придерживался совершенно противоположного мнения.

Мое мнение о русских было основано на опыте совместной работы. Я считал, что, совершенно правильно отказавшись платить царские долги, Советское правительство, нуждавшееся в товарах мирового рынка, захочет теперь доказать миру, что оно — надежный торговый партнер.

Партнеры Гарримана продали мне свои трехлетние долговые обязательства по тогдашней цене: со скидкой в 72 процента. Как я и ожидал, Советский Союз заплатил все до копейки, и я получил милионные прибыли. Позже Гарриман рассказал мне, что сам он не продал ни одного долгового обязательства и получил по ним всю причитавшуюся сумму.

Организация, где я работал, была, по существу, небольшим банком, там я занимался только одним делом: скупал советские долговые обязательства. Для этого не требовалось большого помещения или штата. После бедлама карандашной фабрики с сотнями рабочих и бесконечными проблемами на производстве моя жизнь в Париже казалась такой же спокойной и безмятежной, как сама Сена. Настолько спокойной, что я ежедневно выкраивал время, чтобы вздремнуть в кабинете — привычка, оставшаяся у меня на всю жизнь. В сейфе я держал подушку, будильник, расческу и тонизирующую жидкость для волос. После изысканного обильного и продолжительного обеда, безусловно являвшегося дополнительным преимуществом парижской деловой жизни, я, бывало, возвращался в контору и просил секретарей меня не беспокоить. После этого я закрывал шторы, доставал из сейфа подушку, ложился на диван и погружался в глубокий получасовой сон. Услышав будильник, я быстро причесывался, убирал подушку обратно в сейф и давал знать секретарям, что готов для приема следующего посетителя.

Жизнь в Париже была истинным раем. Я чувствовал себя взрослым мужчиной, счастливо женатым на самой красивой и восхитительной женщине. Наш сын Джулиан был в том прекрасном возрасте, когда каждое слово и поступок ребенка кажется необыкновенным проявлением самобытного ума. У меня было много интересов, приобретенных в детстве и позже в России, и достаточно средств для их удовлетворения. Музыка, искусство, бизнес и семейная жизнь поглощали все мое время, наполняя каждый день радостью. Я считал, что пожинаю плоды предыдущих тринадцати лет тяжелой работы в бизнесе отца, и с моей стороны было бы неразумно от них отказываться. Я готов был навсегда остаться в Париже. Но нам суждено было прожить там вместе немногим более года.

Дела ’’Эрмитажа” в Нью-Йорке шли все хуже и хуже. Письма и телеграммы от Гарри и Виктора были полны отчаяния —они потеряли надежду на успех.

Зиму 1930—1931 года я провел в Париже, читая в конторе эту унылую корреспонденцию и надеясь на перемены к лучшему. В ответных посланиях я призывал братьев к оптимизму: кризис не может длиться слишком долго, богатым всегда удается сохранить часть состояния, а дела на бирже скоро должны поправиться. Но изменений не происходило, и к весне я принял решение вернуться в Нью-Йорк и самому взяться за бизнес.

Тем временем в Париже я впервые ненадолго встретился с Франклином Рузвельтом, оставившим неизгладимый след в истории двадцатого века. Я считаю себя счастливым, потому что мне довелось жить с ним в одно время, завоевать его дружбу и принять скромное участие в его великих делах.

В то время Рузвельт все еще был губернатором Нью-Йорка, и его близкий друг бывший сенатор Генри Холлис имел в Париже юридическую контору, услугами которой я пользовался. Мы стали друзьями. Генри интересовался моей работой в Москве и часто повторял, что мой совет мог бы очень пригодиться Рузвельту, который в то время готовился к президентским выборам. Став президентом, Рузвельт собирался официально признать Советскую Россию и нормализовать с ней дипломатические отношения.

Я считал это чрезвычайно важным делом: в то время было необходимо поощрять любые действия, направленные против весьма опасной для всего мира сталинской политики изоляционизма. При этом мне приходили на ум слова Бенджамина Франклина: ’’Торговые партнеры не воюют”.

28 июля 1932 года я послал Рузвельту телеграмму, в которой убеждал его в необходимости признать Советское правительство, ссылаясь на свой девятилетний опыт работы в Советском Союзе, в ходе которой я оставался американским гражданином.

Когда после еще одного изнурительного путешествия через Атлантику, которые я так ненавидел, я наконец прибыл в Нью-Йорк, Гарри и Виктор мрачно приветствовали меня на пристани.

Братья считали бессмысленными попытки продать наши сокровища в ’’Эрмитаже” и предлагали закрыть магазин, забрать лучшие вещи домой, а остальные хранить на складе до тех пор, пока в стране не улучшится экономическое положение и народ начнет тратить деньги на произведения искусства. Я отвечал, что все наши деньги вложены в произведения искусства, и поэтому нам необходимо найти путь превращения их в наличные. Прежде всего нужно было провести инвентаризацию. Этим занялся Виктор.

Решение нашей проблемы было найдено случайно, однако в каждой случайности есть своя закономерность. Если вы упорно работаете, концентрируете внимание на проблеме и всюду ищете ее решение, у вас больше шансов, что вам представится счастливый случай. Мне повезло, когда я познакомился с Сэмом Хоффманом.

Сэм был опытным бизнесменом, быстро разбогатевшим во время депрессии, продавая дамские платья по доллару за штуку. Когда я рассказал ему о наших трудностях, он сразу же ответил: ’’Универсальные магазины! Попробуйте продавать ваши сокровища в универсальных магазинах”.

Его предложение было вполне логичным. Он сказал, что универсальные магазины всегда ищут что-нибудь новое для привлечения покупателей и умеют прекрасно организовывать рекламу. ”Вы можете рассказать увлекательные истории о вашей коллекции, а магазины помогут вам украсить витрины”, — сказал он.

Так мы и сделали. Первым откликнулся магазин в Сент-Луисе. Мы с Виктором немедленно отправились туда с нашими товарами, и я для рекламы опубликовал в местной газете истории нескольких предметов из нашей коллекции.

На следующее утро перед магазином собралась толпа примерно в пять тысяч человек. Распродажа имела потрясающий успех,

В это время в Америке появилась молодая женщина, объявившая, что она — оставшаяся в живых дочь Николая II Анастасия, вышедшая замуж за американца и ставшая миссис Андерсон. Если бы ей удалось доказать, что это правда, она могла бы стать наследницей огромного состояния Романовых, разбросанного по многочисленным европейским банкам.

Однажды Виктора спросили, что он думает об Анастасии, и он ответил со свойственным ему остроумием: ”Не сомневаюсь, что ее история о потере памяти от удара при падении может быть правдой, но мне трудно представить себе удар, в результате которого рожденная в России женщина заговорила бы с польским акцентом”.

В это время мне стали советовать написать книгу о жизни в России. Я написал ее летом 1932 года за три недели, пользуясь записными книжками и дневником, который вел в двадцатые годы. Для рекламы издатель назвал ее ”В поисках сокровищ династии Романовых”. Книга писалась чрезвычайно легко. Я прекрасно знал ее недостатки, объяснявшиеся нехваткой времени, но она получила положительные отзывы, и многие друзья говорили, что мне следовало бы выбрать профессию журналиста.

К концу распродажи при поддержке известного универсального магазина ”Лорд энд Тейлор” мы открыли собственный антикварный магазин в центре Нью-Йорка. К этому времен 90 процентов нашей коллекции было продано, и Виктор стал регулярно ездить в Берлин за товарами.

Он ездил также в Москву повидать сына Армашу и старался получить разрешение забрать его в Америку, но при Сталине это оказалось невозможным.

После отъезда из России родители продолжали действовать в качестве наших агентов по закупке товаров для антикварного магазина, часто путешествовали по Европе, особенно на юг Франции. Они оставались в Европе до конца тридцатых годов, время от времени навещая нас в Нью-Йорке. Им было суждено вернуться лишь тогда, когда война в Европе стала уже неизбежной и великие диктаторы Сталин и Гитлер были готовы к апокалипсической схватке.

События предыдущих нескольких лет расшатали устои жизни моего собственного маленького семейства. Счастье нашей парижской жизни продолжалось только один год. Печально, но неизбежно отношения с Ольгой и маленьким Джулианом страдали из-за моих продолжительных поездок по делам магазина.

Когда в 1931 году я вернулся в Нью-Йорк, Ольга с Джулианом остались в Париже. Я снова поселился в своем маленьком домике в Гринвич-Виллидже, покинутом десять лет тому назад, и радовался возвращению домой.

В 1931 году я сделал попытку наладить жизнь с Ольгой и привезти ее с Джулианом из Парижа домой в Нью-Йорк. Ольга с нетерпением ждала переезда, но поставила одно обязательное условие: она должна привезти с собой няню, которая жила в семье со дня рождения Джулиана в Москве. Это, казалось бы, простое требование заставило меня прибегнуть к целому ряду маневров, требовавших такой же изобретательности, как при заключении серьезной сделки.

Няню звали Ксения, она вырастила саму Ольгу. К моменту переезде ей было около семидесяти лет. Она была бесконечно предана нашей семье, и Ольга была к ней очень привязана. Воспитанная в деревне, няня говорила только по-русски и не умела ни читать, ни писать.

К 1932 году иммиграционные законы в Соединенных Штатах стали весьма строгими. Будущий иммигрант должен был либо говорить по-английски, либо уметь читать и писать на родном языке.

Я понимал, что попал в беду. Я хотел, чтобы моя семья переехала в Нью-Йорк, и должен был найти способ протащить няню через иммиграционные препоны. Если ей откажут и пошлют обратно во Францию, Ольга немедленно отправится вслед за ней, в этом не было никаких сомнений.

Сначала я старался убедить иммиграционные власти сделать для нее исключение. ’’Она старая женщина, и ей поздно учить азбуку”, - говорил я. Но это не принесло желаемых результатов.

Я послал Ольге телеграмму, объясняя положение. В ней говорилось: ’’Вашингтон отказался содействовать точка Решение парижского консула окончательное точка Очень строгие правила связи безработицей точка Ужасно соскучился телеграфируй решение”.

Смысл ответа Ольги был примерно таким - это твоя проблема, ты ее и решай. Она писала: ’’Получила визу Нью-Йорк для няни без права выхода на берег точка Постарайся организовать разрешение точка”.

С тяжелым сердцем пошел я на пристань встречать ’’Аквитанию”. Мне так и не удалось решить нашу проблему, оставалось попробовать последний способ.

Договорившись с лоцманом, что он возьмет меня с собой на корабль, я тихо сидел с офицерами иммиграционного отдела в салоне парохода, где проводился экзамен на грамотность для вновь прибывших иммигрантов. Они пользовались большой книгой с текстами на всех основных европейских языках. Каждый иммигрант должен был прочитать страницу на родном языке.

Я внимательно слушал, как проводился экзамен русского иммигранта. Оказалось, что текст для чтения был взят из сказки о трех медведях. Я постарался запомнить слова сказки и быстро отыскал няню.

’’Знаете сказку о трех медведях?” — спросил я по-русски.

’’Конечно”.

’’Вот и хорошо. Они дадут вам ее прочитать. Вот что вам нужно будет сказать”,

”Я знаю,что сказать”.

’’Слушайте внимательно. Запомните эти слова”, И я слово в слово повторил ей первый абзац - дальше я не запомнил.

Когда пришла ее очередь, Ксения сыграла свою роль, как заслуженная артистка. Надев очки, она некоторое время внимательно смотрела на страницу и затем в точности повторила сказанные мной слова.

Рядом с офицером иммиграционной службы стоял русский помощник. Выслушав несколько первых фраз, он прервал Ксению, сказав: ’’Все в порядке”. Так моей семье удалось в полном составе пройти на берег, где у нас было время для радостной встречи.

К сожалению, приготовленное мной жилье не привело Ольгу в восторг. Бросив один взгляд на мой домик в Гринвич-Виллидже, она произнесла русскую фразу, примерно означавшую: ’’Арманд, ты что, шутишь! Как мы будем жить в этом кукольном домике?” Тогда я снял большую квартиру на Пятой авеню недалеко от музея Метрополитен.

Это было ей больше по вкусу, но в Нью-Йорке Ольга не чувствовала себя счастливой. Она не говорила по-английски и была очень одинока в этом большом городе, особенно во время моих деловых поездок, что случалось весьма часто. Это еще ухудшило наши отношения и подчеркнуло тот факт, что, в сущности, у нас было очень мало общего. Она не интересовалась бизнесом, а меня не очень привлекали развлечения, которые она обожала, например легкая музыка в исполнении духового оркестра. Естественно, она стремилась проводить как можно больше времени в обществе русских иммигрантов, вспоминая прошлое, и часто ходила в русские рестораны и ночные клубы. Мне было скучно проводить там время, слушая бесконечные разговоры о прошлом - меня интересовала сегодняшняя Америка. Медленно и без скандалов мы все больше отдалялись друг от друга. В конце концов мы разъехались.

Ольга решила, что будет счастливее за городом, и мы купили дом в Хайленд-Миллз в северной части штата Нью-Йорк, где жило довольно много русских иммигрантов. Это был очаровательный дом с прекрасным участком и домашними животными, но мне редко удавалось туда выбраться, а через пару часов после приезда одолевала такая скука, что я не мог дождаться момента, когда смогу уехать и продолжать работу.

Наши отношения немного улучшились, когда антикварный магазин открыл отделение в Палм-Бич, и мы с Ольгой сняли там виллу. В то время Палм-Бич был одним из мест, куда съезжались самые богатые люди Америки. Поскольку предлагавшиеся нами товары были предметами роскоши, этот город снобов был для них подходящим местом. Начиная с 1934 года каждый сезон с января по апрель мы снимали помещение на самой престижной улице города. Больше всего у нас покупали безделушки для подарков: бывало, гость приносил в подарок хозяйке на ее день рождения портсигар работы известного всем Фаберже, сделанный по заказу русской царицы. Дамы из общества посылали друг другу в подарок коробочки для нюхательного табака, принадлежавшие раньше семейству Романовых.

В Палм-Бич Ольга чувствовала себя как дома, и мы были там счастливы. Она обожала приемы, и ее имя регулярно появлялось в светской хронике, особенно после того, как она завоевала звание лучше всех одетой женщины в Палм-Бич. Но пропасть между нами все увеличивалась.

Часто оставаясь один в Нью-Йорке, а также во время поездок по другим городам страны я стал встречаться с другими женщинами. Думаю, примерно с 1934 года я подсознательно искал другую жену. Довольно долгое время я был без ума он Хелен Хейз, первой звезды американского театра.

Наши отношения были чисто платоническими. Я был женат и поэтому осторожен в своих действиях. Она тоже была замужем.

Впервые я встретил ее в 1934 году, когда она играла Марию, королеву Шотландии. Она была так великолепна в этой роли, что мне захотелось в знак восхищения послать ей небольшой подарок.

У себя в магазине я нашел маленькую книжечку в золоченом переплете с монограммой и короной бывшей владелицы, вдовствующей русской императрицы Марии Федоровны. Это был прекрасно написанный исторический роман неизвестного автора о Марии Стюарт. Я послал его Хелен Хейз в театр с запиской, в которой выразил восхищение ее игрой.

Импресарио Хелен решил, что этот подарок может стать для нее хорошей рекламой. Он попросил меня прийти за сцену и лично вручить подарок в ее уборной, чтобы можно было сделать фотографии для газет. Неожиданно я оказался в ее уборной, пожимая руку выдающейся американской актрисе того времени, очарованный ее прелестными манерами и заразительным смехом. Во время этой короткой встречи она произвела на меня неотразимое впечатление и запала мне в сердце.

Еще через несколько месяцев я наткнулся на другую книгу о Марии, королеве Шотландии, с еще более интересной историей, чем первая. Она была подарена царю Александру I известной актрисой Аделаидой Ристори, одной из лучших трагедийных актрис девятнадцатого века, которая завоевала известность исполнением ролей леди Макбет, королевы Елизаветы и Марии Стюарт. На книге был экслибрис самого царя, а текст был написан по-французски и по-итальянски.

Я также послал эту книгу Хелен Хейз. Она ответила очень теплой запиской с приглашением снова повидаться. Мы договорились встретиться вечером 11 марта 1936 года после спектакля, в котором она играла королеву Викторию. На следующий день я записал свои впечатления об этой встрече в дневник - что для меня было совсем необычным делом, так как я вел дневник нерегулярно и в основном записывал в него результаты деловых переговоров.

Эта запись хорошо отражает мои переживания того времени.

”В этот день я автоматически выполнял работу в конторе, все время думая лишь об одном: разрушит ли личная встреча образ Хелен Хейз, созданный моим воображением?

Чтобы быть в хорошей форме, я собирался пару часов отдохнуть перед театром. Однако в последнюю минуту срочные дела задержали меня в конторе, и мне удалось прилечь только на полчаса. Наконец надев цилиндр и смокинг, я отправился в театр.

Даже моросивший в тот вечер дождь не мог испортить моего настроения. Я сидел во втором ряду в проходе и отлично видел каждое движение лица мисс Хейз. Меня поразил ее усталый вид и глубокие морщины на лице и шее. Казалось, она преждевременно состарилась от напряжения и тяжелой работы. Однако ее игра была безупречной, именно такой, какую ожидаешь от блестящей актрисы. Зрители забывали, что сидят в театре и смотрят спектакль с участием Хелен Хейз. Перед ними была сама королева Виктория, и они восхищались этой бесстрашной маленькой женщиной, ее наивностью и пикантностью.

Время от времени глаза Хелен пробегали по лицам зрителей первых рядов. Я тайно надеялся, что она ищет меня, и мне казалось, что, встретившись со мной взглядом, она прекратит поиски. Сцена с Дизраэли чуть меня не погубила. Она была полна такой нежности и красоты, что я почувствовал катящиеся по щекам слезы. Перед моими глазами создавалось непревзойденное произведение искусства.

Дизраэли и Виктория обожали друг друга, но их любовь и преданность существовали как бы в другой плоскости, возвышаясь над плотской страстью. Каждый из них недавно потерял супруга, теплая память о котором все еще была доминирующим чувством, скрашивавшим оставшиеся несколько лет жизни.

После представления я послал ей за сцену свою визитную карточку. Немедленно появилась энергичная молодая женщина и увлекла меня за собой в загадочные проходы за сценой. Не могу ли я подождать несколько минут, пока мисс Хейз снимет грим? Я оказался среди еще шестерых ее знакомых, которые пришли поздравить ее с успехом и представить друзей.

Наконец дверь крошечной непритязательного вида уборной открылась, и мисс Хейз вышла в коротком халате, похожем на мужской, явно одетый больше для тепла и комфорта, чем для красоты. Из-под него виднелись так хорошо описанные известным критиком ’’ноги школьницы”, все еще в черных хлопчатобумажных чулках, которые Виктория носила в последнем действии. Пара домашних туфель и копна растрепанных волос дополняли картину. Пока мисс Хейз обменивалась любезностями с гостями, я старался держаться в стороне, дожидаясь их ухода. Однако я был замечен. Приятный теплый голос позвал: ’'Доктор Хаммер, подойдите, пожалуйста, я скоро буду готова”.

Я был представлен гостям — ее знакомым из Лондона. Через несколько минут они ушли, и я остался один перед легким занавесом, за которым одевалась мисс Хейз. Несмотря на разделявший нас занавес, она продолжала непринужденную беседу. ’’Спасибо за орхидеи, я никогда не видела ничего более прекрасного! И за розы. Дайте мне взглянуть, как вы одеты”, — сказала она, внезапно появляясь в халатике из-за занавеса.

”Вы в смокинге, — воскликнула она, — а я должна одеть платье с закрытой шеей. Понимаете, я простужена, и мне следовало бы сидеть дома. К тому же у меня что-то с желудком, видимо, съела что-то не то вчера вечером в ресторане”.

Я выразил ей свое сочувствие и предложил отложить встречу. Но она не хотела об этом слышать. ’’Жалко только, что я буду для вас плохой компанией — я ничего не могу есть и пить, кроме сельтерской воды”.

К сожалению, запись в моем дневнике на этом кончается, но я хорошо помню тот вечер. Мы провели его в русском ресторане, выпили массу шампанского и до утра слушали исполнявшиеся на скрипке цыганские песни.

На следующий день я послал ей записку с извинениями, беспокоясь, что слишком большое количество выпитого накануне шампанского может отрицательно повлиять на ее здоровье. К записке я приложил вечернюю сумочку, сделанную из купленной в ’’Эрмитаже” парчи восемнадцатого века с золотыми и серебряными нитками. В ответной записке она писала: ”Я хотела такую сумочку с тех пор, как девчонкой, бывало, часами простаивала перед окнами вашего магазина, восхищаясь выставленными в окнах сокровищами”. Она заверила меня, что шампанское не только не повредило ей, но что, проснувшись утром, она почувствовала себя заново родившейся.

Больше мы не встречались, время от времени обмениваясь вежливыми записками. Мое увлечение постепенно прошло, оставив воспоминания об очаровательной, необыкновенной женщине.

Через магазин я познакомился еще с одной дамой. Хотя мы знали друг друга всего неделю, она навсегда осталась в моей памяти, и ей предстояло стать самой важной женщиной в моей жизни, моей постоянной и верной любовью.

Когда в 1933 году мы организовали выставку антиквариата в Чикаго, нас посетила красивая и богатая молодая дама по имени Френсис Толман. Она сразу же подружилась с Виктором и купила у него несколько исключительно ценных предметов. Позже, в 1934 году, она одолжила нам купленные предметы для выставки в магазине и приехала в Нью-Йорк в качестве нашей гостьи, где мы и познакомились.

Френсис была женой Элмера Толмана, сына чикагского банкира. Они жили в предместьях Чикаго в огромном поместье с озером и площадкой для игры в гольф. Френсис была его второй женой. Первая предпочла светскую жизнь Европы, где после нескольких неудачных браков с титулованными европейскими сутенерами их дочь покончила жизнь самоубийством. Элмер был значительно старше Френсис и большую часть времени был пьян, несмотря на все усилия Френсис его ограничить.

Когда я встретился с ней в Нью-Йорке, она уже несколько лет была за ним замужем и чувствовала себя все более несчастной. Она очень любила Элмера, он был добрым и щедрым мужем, но не хотел больше детей и нуждался в лечении от алкоголизма. Через много лет Френсис однажды мне сказала: ’’Элмер не мог пройти мимо бара, как ты не можешь пройти мимо телефона. Не знаю, с какой из этих привычек легче ужиться”,

В Нью-Йорке Виктор однажды пригласил Френсис с приятельницей в ночной клуб и позже привез их ко мне в Гринвич-Виллидж, где мы и познакомились. Френсис влюбилась в мой дом, и мы влюбились друг в друга. В течение последующей недели мы были неразлучны. К этому времени я практически не жил с Ольгой и хотел, чтобы Френсис разошлась с мужем и вышла за меня замуж. Ее разрывали противоречивые чувства — стремление ко мне и нежелание причинить боль Элмеру.

В конце недели она вернулась в Чикаго, так и не решив, что делать. Она обсудила нашу проблему с членами своей семьи, в то время как я в Нью-Йорке с невероятным волнением ожидал их решения. Семья решила, что Френсис следует постараться забыть меня и наладить жизнь с Элмером. В конце концов, Френсис последовала их совету. Она написала мне полное трогательной боли и нежности письмо, в котором сообщила о своем решении.

Хотя мы больше не виделись, она продолжала мне писать, и я посылал ей ответные письма на почтовый ящик в Чикаго.

Недавно между страницами старого дневника я нашел два письма того времени, и полные боли слова Френсис перенесли меня в один из самых тяжелых периодов нашей жизни.

Первое письмо было написано в 1937 году. Френсис писала о том, как трудно ей жить с Элмером, когда ее сердце принадлежит мне. Она чувствовала ужасную вину, но не могла не добавить слова ”люблю”, хотя написала его вверх ногами. Второе письмо было написано в 1940 году. Френсис только что вернулась с Элмером из Флориды и жаловалась, что его алкоголизм прогрессирует и у нее с трудом хватает сил это выдержать.

Эта переписка продолжалась с перерывами многие годы. Между тем Гарри и Виктор стали друзьями Толманов, и Гарри даже ездил с Элмером на охоту в Мексику. Френсис смирилась со своей жизнью с Элмером, путешествовала зимой в Калифорнию и по всему миру. Я никогда не терял надежды, что в один прекрасный день судьба соединит наши жизни.

В Калифорнии Френсис и Элмер купили прелестную виллу с прекрасным полным роз садом. Этой вилле суждено было впоследствии стать нашим с Френсис домом, где мы живем уже более тридцати лет! Все предметы, купленные Френсис на нашей чикагской выставке, теперь украшают этот дом.

Через двадцать лет после первой встречи в Нью-Йорке нам суждено было встретиться снова при обстоятельствах, которые будут описаны в этой книге дальше. На этот раз я решил, что больше ничто на помешает мне жениться на Френсис Толман.

Тем временем мы продолжали устраивать по всей стране выставки антиквариата и часто имели дело с весьма богатыми и влиятельными покупателями. Самыми необычными из них в тридцатые - сороковые годы были Гарри Клифтон и король Египта Фарук. Стараясь удовлетворить интересы и требования этих людей, я невольно оказался вовлеченным в их дела.

В моем кабинете, расположенном в мезонине антикварного магазина, было сделано маленькое окошко, через которое я мог следить за тем, что происходит в магазине. Однажды в 1934 году я взглянул в это окошко и с ужасом увидел, что Виктор выложил на прилавок примерно на пятнадцать тысяч драгоценных камней и ценных произведений искусства и собирается отдать их стоявшему перед прилавком бродяге без галстука со всклокоченными волосами, с руками, торчавшими из слишком коротких рукавов потрепанного пиджака. В отличие от сегодняшней моды в тридцатые годы люди обычно не ходили по антикварным магазинам в таком виде, как будто провели предыдущую ночь на сеновале. Я позвонил Виктору по внутреннему телефону и попросил немедленно подняться ко мне, оставив кого-нибудь в магазине последить за странным покупателем и нашими сокровищами.

’’Что происходит? — спросил я. —Этот человек выглядит так, что я сомневаюсь, хватит ли у него денег на трамвайный билет”.

”Я знаю, - ответил Виктор,-но он говорит, что приехал из Англии, остановился в отеле ”Сент-Регис” и просит доставить туда покупки. Его зовут Гарри Клифтон”.

’’Знает его кто-нибудь в городе?”

”Да. Он имел раньше дело с известной ювелирной фирмой ’’Маркус энд компани” на Пятой авеню”.

’’Давай сделаем так, — решил я, — скажи, что ему придется несколько минут подождать, пока мы запакуем покупки, а я тем временем наведу о нем справки”.

Бродяга вышел из магазина, и я позвонил Маркусу.

”Вы знаете некоего Гарри Клифтона?”

’’Безусловно”, - ответил он.

”Он только что купил у нас на пятнадцать тысяч товара, и нам хотелось бы узнать, насколько надежны его чеки”.

’’Надежны ли его чеки? Да он может купить все в вашем и моем магазинах вместе взятых! Это один из самых богатых людей в Англии, Его семье принадлежит целый город Блэкпул”.

Я сказал Виктору, что он может паковать покупки, и мы вместе отправились в отель ’’Регис”, чтобы доставить их лично и предложить еще несколько предметов, которыми мы надеялись его заинтересовать. Почти не взглянув на вещи, Гарри купил все, что мы ему предложили. Затем мы разговорились, и его заинтересовали наши истории

о жизни в России. Так было положено начало дружеским отношениям.

После этого он часто приглашал нас обедать в китайский ресторан, где между блюдами мы обсуждали финансовые вопросы. Надо сказать, что его метод принимать деловые решения был довольно оригинальным. Обсудив с нами покупку, он подзывал китайца-официанта и спрашивал: ”Ну-ка скажи, купить мне эту вещь или нет?”

С трудом говоривший по-английски китаец в смущении переминался с ноги на ногу, не понимая, что от него хотят.

”Ты только скажи: да или нет”,

В конце концов официант понимал, что он должен сделать.

”Да”, — говорил он, смущаясь.

’’Хорошо”, — отвечал Гарри, шел к телефону и давал своим сотрудникам распоряжение завершить обсуждаемую сделку.

Нельзя сказать, что Гарри не уделял внимания бизнесу. Он считал, это своей обязанностью, но бизнес его особенно не интересовал. Когда мы встретились, ему было не больше двадцати пяти лет. Отец Гарри умер за несколько лет до этого, оставив ему громадное наследство. Гарри хотелось путешествовать и получать удовольствия от жизни. Перед отъездом из Нью-Йорка на Западное побережье он решил назначить меня своим финансовым представителем. ”Я предупрежу свои банки, что, если от меня поступят чеки на большие суммы, они должны будут во избежание неприятностей получать ваше разрешение на их оплату”, — сказал он. Я согласился без лишних разговоров.

В этом деле труднее всего было держать связь с Гарри, Он частенько не знал, где находится, и уж наверняка не мог сказать, где будет на следующий день. Писать ему не было никакого смысла, так как обычно он швырял все письма в чемодан, не открывая конвертов. Время от времени он отсылал чемодан своей секретарше, чтобы она разобралась с письмами. Она находила в нем собственные письма, написанные месяц назад.

Однажды мне позвонили из крупнейшего американского банка ’’Чейз Манхэттен”, ”Мы получили здесь чек Гарри Клифтона на сто пятьдесят тысяч долларов. Подпись не вызывает сомнения, однако деньги выписаны на имя мистера Брайса. Возможно, вы слышали

0 его репутации”, - сказали они.

Да, я, конечно, слышал о Брайсе. Он был братом талантливой комедийной актрисы Фэнни Брайс и имел ужасную репутацию игрока краплеными картами. ”Не платите, пока я не переговорю с Клифтоном” , — сказал я сотруднику банка.

Чтобы отыскать Гарри, бесцельно слонявшегося по Калифорнии, мне пришлось превратиться чуть ли не в Шерлока Холмса. Наконец, я нашел его в Лос-Анджелесе, где он строил храм для какой-то мистической дамы. Казалось, он получал столько удовольствия от ее общества, что не хотел и слышать ни о каком чеке — оплатите и забудьте об этом деле. Наконец мне удалось привлечь к себе его внимание.

’’Разве вы не знаете, что у этого картежника репутация жулика?” -спросил я.

’’Нет, — ответил он, —Мы действительно играли с ним в карты, и я проиграл. Сначала я встретил его на пароходе по дороге изг Лондона, а потом здесь, и он пригласил меня принять участие в игре, В любом случае, Арманд, это дело чести, и я обязан заплатить долг”.

”Я не могу с вами согласиться, — сказал я. — Этот человек не мог играть на такие суммы - у него нет ни гроша”.

’’О’кей, Арманд, я оставляю это на ваше усмотрение. Поступайте, как считаете нужным”.

Я сообщил о своих подозрениях лос-анджелесской полиции, которая устроила рейд. Мошенник был пойман на месте преступления с краплеными картами в руках и арестован. Я дал инструкцию банку не платить по чеку.

Сначала банк отказался ее выполнить: никогда раньше он не отказывался оплачивать заверенные чеки. Однако он согласился на это, когда я предложил возместить все убытки, если жулики подадут на банк в суд, чего, конечно, не случилось,

Когда Гарри Клифтон был следующий раз в Нью-Йорке, он однажды зашел ко мне в кабинет и, увидев на стене небольшую картину Франса Халса, спросил ее цену. Она стоила сто тысяч.

Затем он увидел небольшого Рубенса, который продавался за пятьдесят тысяч. ”Я возьму обе”, — объявил он,

Я всегда был готов дать скидку серьезным покупателям. Эти кар-

1 30 тины были у меня довольно долго, и никто ни разу ими не заинтересовался, ”Я с радостью дам вам скидку, Гарри”, — ответил я.

”Я предложил вам сто пятьдесят тысяч. Если вы не продадите мне их за эту цену, я больше никогда не буду с вами разговаривать”,

Я извинился. Гарри выписал чек, пошутил на тему о том, что было бы неплохо проверить его кредитоспособность, снял со стены картины, взял их под мышки и вышел из магазина. Ни один человек не страдал от обязательств, налагаемых огромным наследством, с большим очарованием и меньшей нервозностью.

Личное обаяние не было одной из характерных черт короля Фарука, однако, как Гарри Клифтон, он ничуть не страдал от угрызений совести, растрачивая свое наследство. Фарук был одним из тех людей, от которых мир не против отделаться, — абсолютный монарх, считавший, что все на земле — его личная собственность. Случилось так, что я оказался главным поставщиком королевских игрушек.

Среди постоянных покупателей магазина Хаммеров было немало чудаков и оригиналов. Я не переставал удивляться, наблюдая через смотровое окошко своего кабинета за их необыкновенными сделками. Даже привычка ко всему этому не уберегла меня от удивления, когда однажды в 1939 году, посмотрев в окошко, я увидел Виктора, показывавшего изделия Фаберже небольшому худощавому человеку, похожему на араба, безупречно одетому в накрахмаленный полотняный костюм и сверкающие туфли. Среди демонстрируемых ему Виктором предметов было, пожалуй, самое ценное изделие, имевшееся тогда в магазине, — ’’Лебединое яйцо” работы Фаберже, в котором покрытый бриллиантом лебедь плавал по гладкой поверхности кристалла, изображавшего озеро. Когда его заводили, лебедь начинал двигаться, хлопал крыльями и вытягивал шею. Яйцо было оценено в сто тысяч долларов, и его обычно вынимали из витрины, чтобы показать только серьезным покупателям.

Как только я смог привлечь внимание Виктора, я отвел его в сторону и спросил о загадочном покупателе.

’’Это агент египетского короля Фарука, — сказал Виктор, — приехал на Всемирную выставку купить что-нибудь для короля”.

”А он сказал, что король любит?”

’’Любую дорогую вещь”, — ответил Виктор, смеясь.

”Ну,в таком случае мы сможем ему помочь”.

Мы уделили агенту должное внимание, отвели вниз в комнату, обставленную наподобие комнат царских покоев в Кремле, показали наши сокровища и дали их фотографии с полным описанием для получения одобрения Фарука.

Прошло несколько недель, но из Каира не было никаких известий. Шла вторая мировая война, нацисты начали наступление в Северной Африке, и в мире царил хаос. Наконец, из Абдайнского дворца пришло следующее послание: ’’Его высочество желает приобрести ’’Лебединое яйцо”. Просим доставить вместе с подобными изделиями по вашему усмотрению”.

Мы были бы рады выполнить его просьбу, но в то время до Египта было не так просто добраться. На границах страны войска Роммеля пытались осуществить гитлеровский блицкриг, и немецкие подводные лодки блокировали морские пути в Атлантике и Средиземном море, Я ни при каких обстоятельствах не мог покинуть на продолжительное время магазин, но Виктору было интересно посетить королевский дворец, особенно после того, как, наведя о Фаруке справки, он узнал, что тот обожает показывать фокусы и подшучивать над придворными. Такой покупатель, казалось, был специально создан для Виктора. Мы вместе прошлись по Бродвею и накупили в магазинах игрушек механические приспособления для иллюзиониста и разыгрывания шуток. Запаковав их в баул, мы набили второй такой же баул ювелирными изделиями, и, наказав Виктору никогда не снимать этот баул с плеча, я отправил его в опасное путешествие на гидроплане.

Когда Виктор прибыл в Каир, его встретили, как приехавшего с официальным визитом главу государства. Посланник короля, возглавлявший выстроенный в его честь почетный караул, преподнес ему отлитый из чистого золота молоток (английское слово ’’хаммер” означает ’’молоток”) в футляре с бархатной обивкой и надписью: ’’Добро пожаловать в Каир, м-р Хаммер”.

В Абдайнском дворце Виктора немедленно провели к королю. С криками восторга, как дитя на новогодние подарки, набросился Фарук на содержимое баулов Виктора. Грязные шутки с Бродвея радовали его ничуть не меньше, чем ювелирные изделия из дворцов Романовых. Фаруку особенно нравилось показывать льстивым придворным привезенные Виктором фокусы с исчезновением предметов, Акции Виктора во дворце повышались с ошеломляющей быстротой.

Виктор никогда не был расчетливым дельцом, но у него был природный дар продавца — он очаровывал каждого потенциального покупателя остроумием и теплом. Фарук не был исключением. В знак особого расположения Фарук даже разрешил Виктору побывать в секретной комнате дворца, заполненной порнографией, эротическими картинками и скульптурами. Была здесь и комната с военными доспехами и пушками, в которой Фарук любил проводить время. Думаю, он был самым инфантильным из всех когда-либо сидевших на троне коронованных особ. Удивительно только, что ему удалось удержаться на нем так долго.

Виктор имел у Фарука огромный успех. Вскоре после его возвращения в Нью-Йорк я получил письмо от управляющего личными делами короля м-ра Мурада Хасана от 26 февраля 1940 года, в котором говорилось:

’’Сэр!

Имею честь сообщить «Вам, что Его Высочество Король, мой августейший повелитель и господин, изволили пожаловать Вас титулом ’’Поставщик Его Высочества Короля”.

В связи с этим имею честь послать Вам королевский герб и грамоту, удостоверяющую присвоение Вам этого титула, а также условия его использования, согласие на которые мы просим Вас удостоверить Вашей подписью и вернуть нам подписанный Вами документ”.

Мы прибавили королевский герб к эмблеме магазина, открыли для Фарука отдельный счет в банке, использовав для этого присланный им щедрый аванс, и приготовились выполнять его просьбы. Они обрушились на нас, как водопад, — бесконечное количество причудливых требований, которые всегда сообщались торжественным тоном и в изысканных выражениях, вне зависимости от того, насколько абсурдным было их содержание.

Например, у меня есть письмо личного секретаря короля от 26 марта 1940 года, в котором говорится об ’’особом внимании, которое Его Высочество соблаговолило уделить” посланному нами описанию коллекции часов, рабочие механизмы которых изображали непрерывный половой акт. Фарук решил купить эту коллекцию.

В другом письме из Абдайнского дворца подробно описывались проблемы Фарука с купленным нами для него механизмом для развития мускулатуры тела. Секретарь писал: ’’Двигатель ’’Универсальной машины для развития мускулов” может работать только при напряжении 210 вольт, однако, поскольку напряжение тока во дворце не превышает 110 вольт, необходимо поменять двигатель или всю машину. Пожалуйста, позаботьтесь об этом”.

Со временем я забыл, какую именно часть тела пытался развивать Фарук для удовлетворения своего тщеславия, пользуясь этой ’’Универсальной машиной”.

Из всех покупок, сделанных мной по поручению Фарука, самой абсурдной был Континентальный клиппер - невероятных размеров яхта для езды по суше, на которой Фарук собирался с шиком путешествовать по стране. Каждый раз, когда он выезжал в ней на дорогу, у яхты лопались все шины, и приходилось по радио связываться с дворцом и просить выслать машину за королем. Вскоре она ему наскучила, как и множество других игрушек, и была отправлена проводить остаток дней в гараже.

За несколько лет мы приобрели для Фарука товаров на многие миллионы долларов. Это продолжалось до тех пор, пока в июле 1952 года Египетское общество свободных офицеров во главе с Насером не заставило Фарука отречься от престола. Однако незадолго до этого события мы получили два последних весьма характерных для него заказа. Первый был послан по телеграфу. В нем говорилось: ’’Пришлите бакелитовый завод”. Второй был послан авиапочтой. В конверте лежала вырезка из киножурнала и написанная от руки записка, в которой говорилось: ’’Пришлите Лану Тернер” (голливудскую кинозвезду пятидесятых годов). Нам удалось выполнить первый заказ короля, однако выполнение второго оказалось не в наших силах.


Сокровища Парижа в универсальных магазинах Америки


’’Одно влекло за собой другое”. Таким всегда был мой ответ, когда меня просили объяснить, как случилось, что я занимался столь большим количеством разнообразных дел: производством лекарств, асбестовыми рудниками, производством карандашей, банковскими делами, торговлей произведениями искусства, производством спиртных напитков, разведением племенного скота и нефтедобычей. И добавлял, что всегда делал все от меня зависящее, чтобы одно дело успешно завершалось переходом к следующему. Один из моих любимых девизов звучит так: ”Не упускайте представившуюся возможность и смотрите, куда она приведет”.

Что касается продажи произведений искусства — в этом случае один успех привел нас к следующему - продаже в универсальных магазинах коллекций легендарного Уильяма Рендольфа Херста.

Работа для Гарри Клифтона и Фарука - ничто по сравнению с распродажей сокровищ Херста. По сравнению с Херстом Гарри Клифтон — просто бедняк, а Фарук — скромный собиратель никчемных безделушек.

Наследник одного из крупнейших в Америке состояний и глава огромной издательской империи Уильям Рендольф Херст собрал коллекцию произведений искусства, которая могла сравниться с государственной собственностью целой империи. Однако, если Британская империя приобретала содержимое лондонских музеев веками, Херст собрал свою гигантскую коллекцию на протяжении всего одной жизни, и, если музеи Парижа до сих пор хранят добычу, захваченную в боях наполеоновскими армиями, Херст во время своих походов был вооружен лишь всегда убедительно открытой чековой книжкой.

С детства Херст ежегодно тратил на аукционах и в галереях мира не меньше миллиона долларов, покупая все, что приходилось ему по вкусу. К концу тридцатых годов он, по расчетам, потратил на коллекцию по меньшей мере пятьдесят миллионов долларов.

При этом следует помнить, что большая часть покупок была сделана в начале этого века, в годы депрессии на рынке произведений искусства, когда за миллион долларов можно было купить такие вещи, о которых сегодня нельзя и мечтать. Мои коллекции оценены минимум в сто миллионов долларов. Коллекции Херста оценивались в пятьдесят миллионов примерно полвека тому назад.

Херст не был разборчивым эпикуром, наоборот, он покупал все, что ему попадалось, начиная от предметов, найденных при археологических раскопках стоянок древних людей, и кончая известными всему миру шедеврами.

При таких масштабах покупок Херст и понятия не имел, что ему принадлежит. Зачастую в Америку прибывали морем ящики с сокровищами и нераспакованными направлялись прямо на нью-йоркские склады или же пересылались в его замок Сан-Симеон в Калифорнии, где их, не открьюая, складывали в подвалы. Через несколько лет после того, как я стал заниматься продажей херстовской коллекции, я однажды заночевал в замке Сан-Симеон, набитом европейским антиквариатом, включая кровать династии Тюдоров, на которой я спал. Открыв ящик стоявшей у постели тумбочки в поисках чего-нибудь почитать, я обнаружил фотографию дорогого гобелена, поперек которой рукой Херста было написано: ’’Это мой или мне его предлагают?”

В середине тридцатых годов Херсту срочно понадобилась огромная сумма наличными. Представить, что Херст нуждается в деньгах, было так же трудно, как поверить, что пароход ’’Титаник” затонул, натолкнувшись на айсберг. Однако оба эти события действительно произошли.

В конце тридцатых годов становилось все более очевидно, что империя Херста доживает последние дни. Я не хочу здесь останавливаться подробно на этой истории. Достаточно сказать, что волки начали подбираться даже к воротам Сан-Симеона. Банки требовали уплаты нескольких миллионов наличными, держатели акций нескольких предприятий обратились в суд, требуя оплаты. Самым мрачным в жизни газетного магната был час, когда он узнал, что закладные на его любимый замок Сан-Симеон попали в руки его главного соперника в Калифорнии, владельца газеты ”Лос-Анджелес таймс” Гарри Чендлера.

Чендлер продлил сроки платежей, но остальные кредиторы не проявляли подобной доброты. Директору предприятий Херста Ричарду Берлину с невероятным трудом удалось предотвратить закрытие газет и журналов Херста по требованию канадского картеля. Берлин отклонил и предложение о ’’помощи” Джозефа Кеннеди: выкупить все журналы за восемь миллионов долларов — ничтожную часть их настоящей цены.

Империя Херста состояла из девяноста четырех отдельных корпораций, многие из которых были должны друг другу огромные суммы денег. Он также владел тремя поместьями в Калифорнии, несколькими ранчо в Мексике и четырьмя крупными отелями в Нью-Йорке. Однако только коллекцию произведений искусства можно было быстро превратить в наличные, чтобы расплатиться с долгами. Члены правления директоров его предприятий упорно старались убедить Херста продать по крайней мере часть коллекции. Херст так же упорно в течение нескольких лет отказывался это сделать. Наконец настало время, когда он должен был либо положить на стол одиннадцать миллионов, либо окончательно потерять газетную империю, созданную трудом всей его жизни. В конце 1938 года он наконец неохотно согласился продать около половины собранных им сокровищ.

Херст настаивал, чтобы продажа его коллекции была обставлена должным образом и чтобы у публики не создалось впечатления, что это делается по необходимости.

Осуществление продажи было поручено херстовской Международной корпорации по торговле произведениями искусства. В ноябре 1938 года часть коллекции была впервые выставлена для всеобщего обозрения в нью-йоркской галерее Парриш-Уотсона и на аукционе Парк-Берне.

Распродажа полностью провалилась. Крупные антиквары мира, в течение десятилетий набивавшие закрома херстовскими долларами, либо ее игнорировали, либо договаривались не повышать цены на аукционах и доводили их до абсурдно низкого уровня. Тогда сотрудники Международной корпорации попытались последовать моему примеру и потихоньку продавать коллекцию в универсальных магазинах. Из этого также ничего не вышло. Удалось выручить всего около двухсот тысяч долларов — меньше, чем было потрачено на рекламу, оплату сотрудникам и услуги. ’’Дешевле было бы отдать ее задаром”, — ворчал председатель правления херстовского фонда Кларенс Шерн.

В конце концов руководители херстовских предприятий обратились ко мне. Один из членов их совета директоров был моим приятелем. Его звали Чарлз Маккейб. Раньше он издавал нью-йоркскую газету ’’Дейли миррор”, а до этого работал журналистом в Чикаго и был свидетелем организованной мной успешной распродажи русского антиквариата. Он был не только блестящим журналистом, но также одним из самых талантливых бизнесменов, которых я когда-либо встречал.

’’Только один человек может продать эту коллекцию, и человек этот — Арманд Хаммер”, — сказал Чарлз Маккейб члену правления директоров херстовских предприятий и начальнику отдела продажи недвижимого имущества Мартину Хуберту, которому была поручена продажа коллекции.

Хуберт был серьезным бизнесменом. Пригласив меня на переговоры, он понимал, что было бы бесполезно скрывать от меня истинное положение. Поэтому он был со мной абсолютно откровенен и объяснил, что им необходимо немедленно достать одиннадцать миллионов долларов. Он слышал о моем успехе в универсальных магазинах и был готов согласиться на мои условия продажи коллекции Херста. Я сказал, что хочу иметь право устанавливать собственные цены и получать десять процентов от вырученной суммы в качестве компенсации. Он без колебаний согласился, и мы немедленно составили соглашение.

Как только просохли чернила, я позвонил Бердсли Рамблю, председателю правления универсальных магазинов ’’Мейси” и нью-йоркского банка ’’Федерал резерв бэнк”.

’’Бердсли, — сказал я, — хочу предложить вам неслыханное рекламное мероприятие. Как вы смотрите на то, чтобы продавать в вашем магазине произведения искусства на сумму пятьдесят миллионов долларов? Вы, наверное, слышали о моих успехах в других магазинах. Это дело гораздо крупнее. Уверяю вас, оно войдет в историю универсальных магазинов”.

’’Приезжайте немедленно, — ответил Бердсли, — а я пока поговорю с Джеком Штраусом” (магазины ’’Мейси” принадлежат семье Штраусов).

Когда я вошел в кабинет Бердсли, в нем уже собрались руководители фирмы, готовые выслушать мое предложение. Мне не понадобилось много времени, чтобы убедить их, что им представляется уникальная возможность. Когда я уходил, они с трудом сдерживали возбуждение. Это был мой самый лучший момент в магазинах ’’Мейси”.

Бердсли и руководители ’’Мейси” поручили составление предложения юридическому отделу фирмы. В течение следующих нескольких недель, в то время как вся империя Херста, казалось, трещала по швам, готовая окончательно развалиться, я ежедневно проводил переговоры с юристами, работавшими в фирме ’’Мейси” и приглашенными со стороны. Никогда в жизни я не видел такого количества юристов. У меня не было юристов — мне они были не нужны. Я имел доверенность корпорации Херста, и мне нужно было проконсультироваться с ними только перед подписанием окончательного соглашения.

Юристы ’’Мейси” придумывали нереальные ситуации и требовали гарантий, которые было невозможно представить: они хотели получить гарантии подлинности всех предлагаемых для продажи предметов. Что, если среди них окажутся подделки и покупатели потребуют вернуть им деньги? На решение этого вполне резонного вопроса ушло невероятное количество времени.

Другой вопрос, вызвавший разногласия, касался права устанавливать продажные цены. Я настаивал, чтобы последнее слово было за нами. Мы знали этот бизнес, представители ’’Мейси” — нет. Как только я подписал соглашение с Мартином Хубертом, Виктор взялся за дело и проделал героическую работу, составив списки с ценами на предметы, находившиеся на складах Международной корпорации по торговле произведениями искусства в Бронксе.

Это удивительное здание имело четыре этажа и занимало целый квартал. Никто в мире не знал, сколько в нем хранится произведений искусства. По догадкам, их было примерно пятьдесят тысяч. Нанятая Херстом группа экспертов потратила два года на составление каталога коллекции, но к моменту, когда были сделаны первые неудачные попытки начать распродажу, эта работа была далека от завершения.

Виктор изучил все 152 тома каталога, перебрал тысячи фотографий и составил ценники с описаниями более двадцати тысяч предметов.

Наконец юристы ’’Мейси” были готовы передать проект соглашения дня подписи. Он был толщиной в восемь сантиметров. Хуберт и представители Херста поставили под ним свои подписи, но я настаивал на праве его аннулировать в случае, если мы не сможет договориться о ценах. К этому времени я начал сомневаться в том, что ’’Мейси” — подходящее место для распродажи. Очень скоро дальнейшие события доказали, что я был прав.

Мы решили испытать способность экспертов ’’Мейси” устанавливать цены. Договорившись со складом в Бронксе, мы выставили на длинных столах фарфор, лампы и мебель с этикетками Виктора. Затем в зал были приглашены эксперты.

Их было около двадцати — половина женщины. Все много лет работали в магазине. Прохаживаясь вдоль столов, они составили свои ценники.

Мы не смогли прийти к соглашению ни по одному предмету. Эксперты назначали цены, к которым привыкли у себя в магазине, не имея ни малейшего представления об истинной ценности произведений искусства.

С гневом и отчаянием наблюдали мы с Виктором за их работой. Последней каплей была оценка пары черных китайский ваз семнадцатого века, за которые Херст заплатил двадцать тысяч. Цена ”Мейси” была двадцать девять долларов девяноста пять центов. За пару.

Виктор пытался протестовать: ”Вы бы поинтересовались, сколько за них заплатил Херст”.

Сотрудница ’’Мейси” осталась невозмутимой: ’’Это не имеет никакого значения. Наш покупатель не заплатит за них ни цента больше”.

Что тут можно было ответить! Я пошел к Хуберту и рассказал, что происходит. ’’Попробуйте кого-нибудь еще”, - посоветовал он.

Фирма ’’Мейси” не ожидала неприятностей от корпорации Херста. Она считала, что, помещая так много рекламы в херстовских газетах, может рассчитывать на особое отношение.

В этот самый момент мне снова помог мой бесценный коллега — счастливый случай. Владелец универсального магазина Гимбелов в Нью-Йорке Фред Гимбел в прошлом имел небольшие дела с антикварным магазином Хаммеров. Мы сразу же подружились, и эта дружба продолжалась вплоть до дня его смерти. Однажды, в самый разгар борьбы с ’’Мейси”, Фред вошел в мой кабинет в антикварном магазине.

Он сказал, что слышал о моих проблемах с ’’Мейси”, и спросил: ”Не согласились бы вы иметь дело с магазином Гимбелов?”

Эта идея казалась абсолютно неприемлемой. Магазин Гимбелов славился своим ’’подвалом с уцененными товарами”, где по бросовым ценам продавались второсортные товары, не привлекшие покупателей на главных этажах. Репутация магазина с точки зрения качества товаров была, мягко выражаясь, не слишком хорошей. Это место меньше всего подходило для демонстрации и продажи лучшей в Америке коллекции произведений искусства стоимостью пятьдесят миллионов долларов.

Однако Фред Гимбел был талантливым предпринимателем и умел настаивать на своем. ”Я освобожу для вас целый этаж”, — уговаривал он, имея в виду пятый этаж, куда можно было добраться на лифте и на эскалаторах. ”Мы пригласим специалистов из Голливуда для огранизации экспозиции и освещения. Сокровища каждой страны будут показаны в стиле той страны, из которой их привезли. Я немедленно выделю сто тысяч долларов только для этой цели. А вы с Виктором будете назначать цены и руководить распродажей”.

Энтузиазм Фреда передался и мне, но я догадывался, что эта идея может вызвать возражения сотрудников Херста. Я был прав. Они поступили от самого Херста. Когда он услышал, что его прекрасная коллекция, его радость и гордость, может попасть на прилавки магазина Гимбелов, он твердо решил расторгнуть наше соглашение. Мартин Хуберт очень извинялся, но ничего не мог сделать. Нужно было найти способ изменить решение Херста.

Я снова пошел к братьям Гимбел. ’’Послушайте, — сказал я, — ведь вам принадлежит и один из самых лучших нью-йоркских магазинов ’’Сакс” на Пятой авеню. Если бы вы согласились устроить небольшую распродажу и в нем, я уверен, что Херст пойдет на всю сделку”.

Вначале они ссылались на то, что в ’’Саксе” нет свободного места. Дело в том, что Гимбелы не хотели, чтобы состоятельные покупатели ’’Сакса” знали, что оба магазина принадлежат одним и тем же лицам.

Но в конце концов я их уговорил. В ’’Саксе” мне нужно было совсем немного места. Я считал, что, если мы устроим небольшую выставку избранных предметов в ’’Саксе”, покупатели этого магазина могут заинтересоваться и пойти на главную распродажу в магазин Гимбелов. В результате магазин Гимбелов заполучит новых покупателей. Главным аргументом, конечно, был тот, что, если братья Гимбел откажутся организовать выставку в ’’Саксе”, они потеряют всю сделку, на которой смогли бы заработать целое состояние.

Они согласились. Это успокоило Херста.

Теперь оставалось только устроить экспозицию. Верный своему слову, Фред Гимбел для оформления восьмисот квадратных метров площади пятого этажа магазина пригласил лучших голливудских декораторов.

Выставка состояла примерно из двадцати тысяч предметов, включая одну из лучших в мире коллекций средневековых доспехов, панели из комнат, отделанных в стиле Тюдоров, флорентийское серебро, резные готические двери, витражи и многое, многое другое. Двести квадратных метров на третьем этаже были отведены под выставку картин.

В сообщении для прессы я писал, что размеры коллекции равны ’’содержимому Лувра и Британского музея, вместе взятых”. А 29 декабря 1940 года газета ’’Нью-Йорк таймс” опубликовала мою статью, в которой говорилось: ’’Представьте себе, что вы приходите в музей Метрополитен и видите ярлыки с ценами на каждом экспонате. Это — единственное подходящее сравнение. Цены будут вполне доступными. Каждый сможет купить что-нибудь из херстовской коллекции”.

Одним из моих главных удовольствий при работе в антикварном магазине было привлечение людей, обычно чувствующих себя не на своем месте в картинных галереях. Я считал, что магазин Хаммеров делает важное дело, приучая обычную публику покупать высокохудожественные произведения искусства и получать от них эстетическое удовольствие. После этого люди с большей уверенностью ходят по другим антикварным магазинам. Это же чувство было для меня дополнительным стимулом при организации распродажи коллекции Херста. Мне нравилось представлять себе домохозяйку, купившую чайник в подвале Гимбелов и затем поднявшуюся на пятый этаж приобрести египетскую бусину за 99 центов или статуэтку за 9,99 доллара.

Мы предлагали различные мелочи по ценам, доступным семье со средним достатком. Например, за 325 долларов можно было купить пару очков, принадлежавших Бенджамину Франклину, в серебряной оправе с выгравированным на ней его именем, жилетку Джордж Вашингтона или сумочку его жены Марты.

По неслыханно низким ценам серьезным собирателям искусства предлагались картины Буше, агатовая ваза с отделкой из золота и драгоценных камней, приписываемая Бенвенуто Челлини, картина Андреа дель Сарто с изображением святого семейства. На картину Рафаэлино дель Гарбо с изображением мадонны с младенцем Христом, младенцем Иоанном Крестителем и двумя ангелами Виктор поставил цену 12 998 долларов — сотую долю того, что заплатил за нее Херст. Виктор решил, что 998 долларов будут справедливой ценой за картину фламандского художника Давида Тенирса-младшего с изображением танцев в деревне. Сегодня обе эти работы стоят по крайней мере в 25 раз больше.

Виктор отвечал также за подбор продавцов. Он собрал удивительный штат, состоявший из любителей искусства, музейных работников, студентов и профессиональных продавцов, которые должны были давать объяснения покупателям, и прочел им лекцию об истории и особенностях предлагаемых предметов.

Я отвечал за привлечение покупателей. После распродажи сокровищ Романовых я знал это дело как свои пять пальцев.

Банкир Роберт Леман, один из директоров магазина Гимбелов, хотел истратить сто тысяч и нанять лучшее в стране рекламное агентство. Я сказал совету директоров, что это будет пустая трата денег. ’’Если Бернард Гимбел представит меня издателям нью-йоркских газет, нам не придется никого нанимать. У нас есть прекрасная история, и я знаю, как рассказать ее прессе”.

Все еще сомневаясь, Бернард пошел со мной к журналистам. Я захватил с собой специально подготовленный альбом фотографий лучших предметов из коллекции Херста и рассказал историю каждой вещи. В результате эти истории попали на первые страницы газет перед самым открытием выставки-распродажи.

В день появления первых статей в газетах мне и Гимбелам позвонил Мартин Хуберт. ’’Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы в печать больше не попадало статей без нашего одобрения”, — сказал он с раздражением. Он боялся, что на его голову обрушится хорошо известный гнев босса.

Причиной опасений Хуберта была написанная мной статья, в которой упоминалось, что выставленная на продажу часть коллекции Херста предварительно оценена в пятьдесят миллионов долларов. Хотя я взял эту цифру из рекламного материала самой Международной корпорации, Хуберт боялся, что старик может обидеться и отменить распродажу. Херст не хотел создавать впечатления, что его дела плохи и ему приходится продавать свою личную коллекцию. Международная корпорация должна была создавать впечатление, что он, Херст, не имеет к распродаже никакого отношения.

На следующий вечер Мартин Хуберт имел несколько раздраженных звонков из Сан-Симеона, после которых он назначил мне встречу на три тридцать 30 декабря.

Я пришел к нему с тяжелым предчувствием, ожидая, что мне ска-

Жут, что я уволен. Когда я вошел в кабинет, бесстрастное выражение лица Хуберта не развеяло моих опасений.

”Мы с трудом избежали крупных неприятностей, — начал он. — реклама в газетах была отличной — мы никогда не видели ничего подобного. Однако в будущем, ради бога, старайтесь быть осторожней. Старик разбудил меня первым звонком в час ночи. Я объяснил ему, что мы только повторили рекламу его корпорации. Ему понравилось ваше сравнение его коллекции с коллекциями Лувра и Британского музея, вместе взятыми, и он поставил мне в пример вашу брошюру”.

Я вздохнул с облегчением. ’’Настоящая причина его раздражения, — продолжал Хуберт, — заключается в том, что в глубине души он вообще не хочет ничего продавать. Но я докажу ему, что мы правы и универсальные магазины — лучшее место для продажи коллекции. Ваше упоминание о пятидесяти миллионах было как красный плащ перед глазами быка”.

Глядя назад на эти события, я понимаю теперь, что в то время Хуберт и его коллеги жили в вечном страхе перед ’’стариком”. Несомненно, у Херста был тяжелый характер, но я не считал его таким чувствительным, каким его представлял Хуберт. Понятный страх сотрудника перед боссом часто приводит к нездоровому консерватизму в поступках подчиненных.

Наконец эта буря в стакане воды утихла, и мы были готовы к открытию распродажи.

Чтобы привлечь людей с деньгами, я разослал покупателям ’’Сакса” сто тысяч приглашений на гербовой бумаге на торжественные приемы в вечерних туалетах, которые проводились в обоих магазинах в течение трех вечеров перед открытием выставки для остальной публики.

Ни одно место на земле не видело больше торжественных приемов, чем Нью-Йорк, поэтому жителей этого города довольно трудно чем-нибудь удивить. Однако коллекция Херста, казалось, немного поколебала их равнодушие.

На каждый из трех приемов приходилось приглашать полицию, чтобы сдерживать толпу гостей и зевак, которые осаждали магазины. Каждый вечер магазины осаждало более тридцати тысяч посетителей. В полном триумфа объявлении в газете ’’Нью-Йорк сан” 8 февраля 1941 года Гимбелы объявили, что в один вечер их магазин привлек больше публики, чем три главных нью-йоркских музея искусств за неделю!

Художественный обозреватель ’’Нью-Йорк таймс” Эдвард Джуэл, от которого ожидали осторожной оценки, писал: ’’Только искушенный специалист с шорами на глазах смог бы устоять перед этим удивительным разнообразием произведений искусства всех периодов и из разных частей света. Впечатление удивительное”.

Привлекшая вначале столь широкое внимание публики распродажа продолжалась с неослабевающим успехом. К поздней осени 1941 года был достигнут первый рубеж — выручено пять миллионов долларов. Выставленные вначале в ’’Саксе” предметы постепенно перекочевывали на другую сторону Манхэттена в магазин Гимбелов, не вызывая при этом снижения интереса публики. К этому времени успокоенный результатами распродажи Херст больше не протестовал. Демократизация продажи произведений искусства иногда приводила к комическим ситуациям. Домашняя хозяйка по фамилии Клотц прислала в магазин Гимбелов открытку следующего содержания: "Уважаемые господа! Пришлите мне, пожалуйста, вазу Бенвенуто Челлини, которую я видела в вашей рекламе. Постарайтесь подобрать цвет, сочетающийся с голубой столовой". Она видела в газете фотографию Джона Рокфеллера, рассматривавшего эту вазу вместе с Берни Гимбелом на выставке. Магазин ответил миссис Клотц, что, к сожалению, у них только одна такая ваза, и Виктор повесил на нее ярлык с цифрой 25 тысяч долларов. Репортер газеты "Вашингтон дейли ньюс" писал о легкости, с которой люди со средним достатком покупали сравнительно дорогие вещи: "Женщина из Сент-Луиса, приехавшая в Нью-Йорк с одиннадцатилетним сыном, вошла в лифт на первом этаже, чтобы купить на шестом этаже сыну костюмчик. Пересаживаясь на пятом этаже в другой лифт, мать с сыном оказались жертвами естественного любопытства и стали бродить среди прилавков с херстовскими сокровищами. В секции американской истории мальчик остолбенел перед ящиком с десятком автографов Авраама Линкольна. Ему понравился автограф под письмом генералу-унионисту на шероховатой бумаге с просьбой освободить какого-то заключенного. Написанное в день убийства Линкольна, возможно, это было последнее сохранившееся до наших дней письмо. Некоторые автографы стоили всего 40 долларов, но мальчик хотел именно этот, и мать купила его за 304 доллара. Темноволосый коренастый парень из Бруклина, который, казалось, очень торопился, попросил показать ему картины. "Сюжет и автор не имеют значения", — сказал он. Продавец показал ему картину за 800 долларов. "А нет ли у вас чего-нибудь подороже?" — спросил парень, почти не глядя на полотно. Ему показали картину за 1200 долларов. "Я могу заплатить и побольше, приятель", — сказал парень с обидой в голосе. Тогда продавец подвел его к картине за 1500 долларов. "Продано! — воскликнул покупатель, оплачивая наличными. — Пошлите по этому адресу и оставьте ярлык. Пусть эти умники, мои соседи, видят, что я могу заплатить за херстовское барахло побольше ихнего". Одной из самых удивительных и комических сделок была попытка продать испанский цистерцианский монастырь двенадцатого века, хранившийся в 10 700 ящиках на складе в Бронксе (цистерцианцы — члены католического монашеского ордена, основанного в 1098 году). Монастырь привлек внимание Херста во время его поездки по Испании в 1928 году. Он был построен в 1114 году королем Кастилии Альфонсом VII. Херст заплатил удивленным монахам пятьсот тысяч долларов и, чтобы сделка была привлекательней для монахов, построил братии новый, гораздо более комфортабельный монастырь, потратив на строительство больше, чем заплатил за старый. Затем он нанял бригаду американских архитекторов и инженеров, которые, камень за камнем, разобрали все здание, нумеруя и упаковывая по отдельности каждый камень. Чтобы перевезти тяжелые ящики к ближайшей ветке железной дороги, пришлось построить пятикилометровую узкоколейку. Когда груз прибыл в Нью-Йорк, его задержали агенты министерства сельского хозяйства. Они опасались, что в соломенные маты, которыми были обложены камни во избежание их повреждения при перевозке, попали бактерии — возбудители ящура. Херсту пришлось заплатить 53 500 долларов за распаковку и инспекцию каждого ящика. Бактерии обнаружены не были. Первая цена Виктора за монастырь, который мы, естественно, могли показывать только в фотографиях, была сто тысяч долларов. Не спрашивайте, почему. Желающих не оказалось. Тогда Виктор снизил ее до пятидесяти тысяч, и монастырь был куплен содержателями флоридского кладбища, которые считали, что он облагородит их предприятие. Там он и стоит по сей день. Если предметы не продавались, мы с Виктором без колебаний снижали цены. Вандейковский портрет "Королева Генриетта Мария с карликом не привлек покупателей за первоначальную цену 175 тысяч долларов. Тогда мы снизили ее до 124998, и картина была продана. Сегодня она принадлежит Национальной галерее искусств в Вашингтоне — подарок Фонда Кресса. Если бы она продавалась сегодня, я бы сказал, за нее можно легко получить несколько миллионов. Во время херстовской распродажи мы внимательно следили за спросом и соответственно регулировали цены. Некоторые из них остаются загадкой и по сей день. Как, например, мы пришли к выводу, что рожок для пороха с корабля Нельсона "Виктория" стоит 17,5 доллара? Или что цена за две пары рыцарских доспехов шестнадцатого века эпохи Максимилиана, купленные Херстом за четыре тысячи, должна составить 1995 долларов? Дама из Филадельфии купила за 1895 долларов высокие напольные часы, когда-то принадлежавшие Бенджамину Франклину. Доктор с Мэдисон-авеню приобрел две пары его очков, уплатив по 500 долларов за штуку. Нью-Йоркский строительный подрядчик заплатил за кофейник Джорджа Вашингтона 2185 долларов — сумму, с удивительной точностью определенную Виктором. Мы продали деревянные панели из семидесяти (даже сегодня эта цифра заставляет меня сделать паузу) комнат, включая одну, которую называли комнатой Альбиона, из поместья семнадцатого века в Эссексе, Англия. Дубовые панели Джейсма I продавались в комплекте с прекрасным резным камином и первоначально установленным потолком. Длина комнаты была 30, а ширина — 6 метров. В коллекции также была комната в стиле Тюдоров из дома короля Англии, в котором когда-то жил король Генрих VIII с дочерью, королевой Елизаветой I. За 5985 долларов мы продали комнату из семейного ланкаширского поместья Майлза Стандиша, защитника пилигримов с корабля "Мейфлауер" и претендента на руку Присциллы Мулленз. Калифорнийский нефтепромышленник, заскочив на пятый этаж, пришел к выводу, что зал заседаний венецианского дома шестнадцатого века с фресками Бернардо Парентино, изображавшими картины из жизни Сципиона Африканского, "выглядит очень мило". Он купил его за 9495 долларов. До конца дня он истратил сто тысяч. Один нью-йоркский адвокат зашел по дороге домой в магазин Гимбелов и купил три витража тринадцатого века. Он послал их в простую деревенскую церковь далекого Вайоминга, где его отец был проповедником. Чтобы привлечь внимание к распродаже, я среди прочих мероприятий стал выпускать элегантный ежемесячный журнал, посвященный искусству, под названием "Коллекционер", в статьях которого уделялось особое внимание предметам искусства, выставленным для продажи в магазине Гимбелов. Имя редактора было Брасе Марто, то есть рука и молоток по-французски (в переводе на английский — arm and hammer), статьи писал Dnamra Remmah, что при чтении справа налево имеет все тот же смысл — Арманд Хаммер. До конца 1941 года, меньше чем через год после открытия распродажи, мы достигли поставленной цели — выручили для мистера Херста одиннадцать миллионов. Контракт был выполнен, и настало время праздновать. Меня пригласили на самый роскошный обед, который можно было организовать в Нью-Йорке. Но не Уильям Рендольф Херст — а его банкиры. В тридцатые-сороковые годы я занимался не только продажей коллекций в универсальных магазинах. Опять, как и раньше, одно влекло за собой другое, однако в совсем другом направлении: начиная с производства пивных бочек и кончая перегонкой спирта. Дела шли так хорошо, что к концу сороковых годов я руководил одним из самых крупных в Америке предприятий спиртовой промышленности. Как всегда, все началось с малого. Я просто решил заполнить обнаруженный мной небольшой вакуум. Одним из первых законов, подписанных Франклином Рузвельтом после прихода в 1933 году к власти, был закон об отмене запрета на спиртные напитки. Четырнадцать лет официально считалось, что Америка — страна трезвенников, в то время, как фактически она энергично занималась нелегальным производством спиртных налитков. Рузвельт только уничтожил противоречие между законом и реальностью, отказавшись от притворства и признав, что те, кто хочет пить алкогольные напитки, будут это делась, несмотря на законы. Уил Роджерс прекрасно выразил отношение Рузвельта к этой проблеме: "Рузвельт сказал всего два слова — "пусть пьют" — и в первые же две недели заработал для страны десять миллионов. Если бы у него было хорошее пиво, он бы сегодня уже выплатил государственный долг". После отмены сухого закона хорошее пиво было не единственным дефицитом. Если бы даже пивовары смогли производить необходимое количество пива для утоления жажды нации, у них не было достаточного количества пивных бочек. За время сухого закона закрылись не только все бочарные предприятия, но и предприятия по производству бочарных досок. Эти доски толщиной два с половиной сантиметра изготовляются из белого дуба и сушатся на воздухе по меньшей мере два года. Естественно, в Соединенных Штатах того времени их не было. Однако Советский Союз ежегодно выпускал большое количество этих досок и продавал почти все немецким пивоварам. Я знал об этом, потому что моя московская внешнеторговая фирма занималась экспортом русских досок в Германию. Поэтому, когда приятель моего брата Гарри однажды спросил, смог ли бы я раздобыть для него русские бочарные доски, я ответил, что, по всей вероятности, смог бы. Я послал телеграмму в Наркомат иностранных дел в Москву и вскоре получил ответ: да, они как раз заканчивали переговоры с немцами и были готовы подписать контракт о продаже им годового запаса бочарных досок, когда немцы заколебались из-за того, что русские увеличили цены. Узнав новые цены, я быстро подсчитал, что каждая бочка обойдется мне примерно в пять долларов. Я немедленно ответил, что заплачу требуемую цену за годовой запас досок. Затем я посетил фирму "Анхаузер-Буш" и предложил обеспечить их нужды в бочках. Они дали мне аванс в сто тысяч долларов и заказ на десять тысяч бочек по десять долларов за бочку. Когда остальные пивовары узнали, что я скупил у русских все доски, они дали мне такие же крупные заказы. Я считал дело сделанным и был очень доволен. Однако я не учел одного обстоятельства — русские продавали немцам не готовые доски, а заготовки, которым немцы сами придавали нужную форму. Во всех Соединенных Штатах мне не удалось найти ни одной фабрики, которая бы занималась этим делом. Казалось, меня ждут серьезные неприятности: ведь я заплатил русским деньгами американских пивоваров, полученными за готовые бочки. Оставался только один выход — создать собственное предприятие по обработке бочарных досок. Временно, чтобы обеспечить начало поставок, я установил оборудование прямо в нью-йоркском доке, куда прибывали русские суда с досками. Было нетрудно найти опытных бондарей — в годы сухого закона они были без работы и теперь с радостью шли работать по специальности. Мое предприятие работало в три смены по восемь часов в день и многие месяцы выпускало по тысяче бочек в смену для удовлетворения все растущего спроса американской пивоваренной промышленности. Так, стараясь удовлетворить спрос на отсутствовавший в стране товар, я наткнулся на область, предоставлявшую блестящие возможности. Даже когда на рынке появились американские бочарные доски из белого дуба, я был в лучшем положении, чем остальные производители, поскольку у меня уже было налажено производство бочек. Я на всех парах ринулся в эту отрасль промышленности. В 1933— 1934 годах мы построили современное бондарное предприятие в Милтауне, штат Нью-Джерси, которое получило название "А. Хаммер кооперейдж корпорейшн". Оно было достаточно большим, чтобы обеспечить потребность в пивных бочках во всех Соединенных Штатах, и только в первые два года получило около миллиона долларов прибыли. Через некоторое время я начал выпускать также бочки для виски. Когда в конце тридцатых годов американские пивовары стали применять оцинкованные металлические бочки, а спиртовая промышленность занялась производством бочек для удовлетворения собственных потребностей, мои прибыли стали уменьшаться. Тогда я постепенно ликвидировал бондарное предприятие и перешел к производству спиртных напитков, о чем расскажу позже. На бондарном заводе у нас стихийно возникло побочное производство продукции, отразившей особенности американской жизни того времени. Доски из белого дуба оказались прекрасным изоляционным материалом, поэтому я стал выпускать изделия, которые мы назвали "ледниками". Дня этого мы распиливали спиртовую бочку пополам и пригоняли к ней плотную крышку из того же дуба. Ледники применялись для пикников или в доме для хранения скоропортящихся продуктов. Конечно, вскоре они были вытеснены электрохолодильниками и пластмассовыми ящиками для пикников с изоляцией, но в течение короткого времени наши "ледники" пользовались огромной популярностью. В то время как мои дела процветали и рабочие дни были до отказа заполнены кипучей деятельностью, моя личная жизнь, к сожалению, совсем не ладилась. Брак с Ольгой фактически больше не существовал. Мы почти не виделись, и даже редкие встречи не приносили нам радости. Я старался компенсировать отсутствие личной жизни еще более напряженной работой. В тридцатые годы, занимаясь антикварным магазином и бондарным предприятием, я часто работал до поздней ночи и нередко засыпал у себя в кабинете за рабочим столом. Проснувшись перед рассветом, я ехал по пустынным улицам домой в Гринвич-Виллидж. Боюсь, что успех моих предприятий был частично достигнут за счет отношений с сыном Джулианом. Иногда он приезжал в Нью-Йорк из дома матери в Хайленд-Миллз, чтобы провести со мной выходные дни. Он обожал ходить в кино, и ему особенно нравилось смотреть одну и ту же картину два раза подряд, не вставая с места. У меня просто не было для этого ни времени, ни терпения. Только мой отец Джулиус соглашался проводить пять часов подряд в кинотеатре. Однажды в 1938 году Джулиан решил приехать в Нью-Йорк с товарищами из школы и пойти в зоопарк. Он позвонил мне на работу и возбужденно рассказал о своих планах. Мы договорились встретиться перед входом в зоопарк в два часа дня в субботу. Я приехал с небольшим опозданием. Джулиана с товарищами у зоопарка не было. Меня охватил знакомый всем родителям ужас: что, если он потерялся, и в этом моя вина, потому что я не пришел на встречу вовремя. Я спросил продавщицу билетов, не видела ли она недавно группу детей, но она никого не видела. Я бросился в зоопарк и одну за другой стал обходить все клетки. В конце концов, я нашел Джулиана с друзьями, спокойно стоявшими перед клетками с обезьянами. Он мне ужасно обрадовался и был горд, что я, единственный из родителей, принял участие в его походе. Мы прекрасно провели время, посмотрели всех животных, накупили сувениров и горячих сосисок. Всю дорогу он держал меня за руку, и в каком-то смысле мы никогда не чувствовали большей близости. Посадив Джулиана в автобус, я еще долго стоял под деревом, опечаленный тем, что нам выпадает так мало встреч, и дал себе слово видеться с ним чаще в будущем. Но этому не суждено было сбыться. Ольга решила переехать в Калифорнию, чтобы продолжить карьеру певицы и попробовать счастья в Голливуде. Естественно, она взяла Джулиана с собой. Они поселились в Лос-Анджелесе, и мы виделись еще реже. Должен с сожалением сказать, что Джулиан страдал из-за отсутствия нормальной семьи. Его отроческие годы были трудными, с постоянными неприятностями в школе. Ольга не была в этом виновата. Она хорошо заботилась о сыне и, думаю, по-своему любила меня. Но я также не могу обвинять в создавшемся положении себя или Джулиана. Просто обстоятельства сложились таким образом, и мы ничего не могли изменить, вот и все. Положение не улучшилось, когда я влюбился в Анджелу Зевели. Мы встретились в 1938 году, вскоре после того, как Френсис Толман решила вернуться к Элмеру. Я думаю, в то время я все еще переживал разочарование, но встреча с Анджелой на литературном вечере в Гринвич-Виллидж выбила меня из привычной колеи. Очень скоро я понял, что наши отношения с ней будут серьезными. Она оформляла развод с мужем, который внезапно исчез, оставив ее без копейки денег. Чрезвычайно эффектная, остроумная и очаровательная, она была типичной представительницей светского общества — обожала приемы и званые обеды, поездки в театры и общество любителей верховой езды. Семья ее мужа занималась разведением чистокровных скакунов, один из которых по кличке Зев стал призером крупнейших в Америке скачек "Кентукки Дерби" в 1923 году. Когда я познакомился с Анджелой, она встречалась с известным издателем, который сделал ей предложение, но она еще не получила развода и юридически не была свободна. У братьев Хаммеров была явная слабость к певицам. Анджела тоже пела и время от времени выступала по радио. Для меня всегда было загадкой, как ей удается даже напеть простенький мотив, не говоря уже о сложных мелодиях, которые она исполняла в сопровождении оркестра. Дело в том, что Анджела с детства была почти совсем глухой. Однако у нее был неплохой голос. Она храбро боролась со своим недостатком и делала все, чтобы его скрыть. Она могла с удивительным мастерством читать по губам и храбро отказывалась от слуховых аппаратов — в то время они были сразу видны, и ее тщеславие восставало против их применения. Однажды мой отец попытался уговорить ее попробовать один из таких аппаратов и принес его к ней в дом, но она сорвала его с головы и швырнула в угол, утверждая, что он издает невыносимо громкие звуки. Скоро мы стали жить вместе. Анджела старалась найти первого мужа, чтобы получить развод. После года совместной жизни в Нью-Йорке мы решили переехать на ферму. Анджела обожала деревенскую жизнь в окружении животных и сельских жителей. Она всегда мечтала иметь ферму. Один из наших приятелей, занимавшийся продажей недвижимости, пригласил нас однажды в Нью-Джерси посмотреть фермы, и ясным зимним днем 1939 года мы отправились с ним за город. Когда в конце дня, осмотрев дюжину ферм и не найдя ничего подходящего, мы возвращались обратно в город, проезжая мимо Озера теней, мы вдруг увидели место, которое было как будто специально создано для нас. Фермерский дом и окружавшие его амбары выглядели совсем как на картинах, изображавших первых американских поселенцев, хотя были в весьма запущенном состоянии. Анджела переселилась на ферму, наняла рабочих и занялась ремонтом, а пока мы жили в двух приведенных в порядок комнатах. Затем она получила развод, я развелся с Ольгой, и мы поженились. Среди сделанных мне Анджелой свадебных подарков была пара отрезвляющих сюрпризов. Первый я получил в нашу свадебную ночь, когда она объявила, что не хочет иметь детей. Я был как громом поражен. Дети были мечтой всей моей жизни, главной причиной женитьбы на Анджеле. Она никогда не делала попытки объяснить мне причину своего решения. Я подозревал, что она считала свою глухоту наследственной и боялась передать ее детям. Я же всегда подчеркивал свою любовь к детям, желание иметь большую семью, и она никогда мне не возражала. Что мне было делать? Думаю, в то время я мог бы аннулировать наш брак, но я надеялся: со временем Анджела передумает. Будущее показало, что я ошибался. Другим большим сюрпризом, который я получил в самом начале нашей совместной жизни, была новость о том, что моя жена — алкоголичка. Я знал, что она любит выпить, но вначале мне казалось, что это — часть общего приподнятого настроения первых месяцев нашего романа. Когда я наконец понял, насколько серьезна ее болезнь, я решил попытаться ее вылечить, находил специальных врачей и различные виды лечения. Но мои усилия были безрезультатными. Она притворялась, что больше не пьет, а сама прятала от меня бутылки, подвешивая их на бечевке за окном и пряча маленькие фляжки в карманах одежды и сумках. Каждый раз, отправляясь в город одна за покупками или по делам, она подолгу просиживала в барах. Немногие браки могут выдержать постоянное напряжение и обман. Удивительно, что наш длился так долго. Помимо распродажи коллекции Херста в те годы моим основным и самым успешным делом было производство спиртных налитков. Я занялся им благодаря Фреду Гимбелу. Фред был шафером на моей свадьбе с Анджелой. После церемонии бракосочетания, перед самым нашим отъездом в Мексику на медовый месяц, он посоветовал мне купить акции, хотя знал, что я никогда не играл на бирже. Великий крах рынка преподал мне урок, который я знал и раньше — я не верил в бешеные деньги. Однако Фред Гимбел был серьезным человеком и знал все, что нужно знать о бизнесе. И если такой человек дает совет, только дурак пропустит его мимо ушей. "Купите акции спиртовой промышленности, — сказал мне Фред. — Вы ничем не рискуете. За каждую акцию фирма "Америкэн дистиллинг" собирается вместо дивидендов выдавать по бочонку пшеничного виски — бурбона. А наш магазин купит у вас все виски, которое вы захотите продать". (Закон запрещал розничным продавцам покупать акции спиртовой промышленности.) Я купил 5500 акций по 90 долларов за штуку и уехал в свадебное путешествие. Вернувшись в Нью-Йорк, я узнал, что мои акции поднялись до 150 долларов, таким образом, пока я отдыхал, я заработал 330 тысяч долларов! И у меня еще оставалось 5500 бочонков с виски, которые я мог продать Фреду. Я дал указание фирме "Америкэн дистиллинг" разлить виски по бутылкам и наклеить этикетки с названием моей бочарной фирмы "Кооперейдж". Гимбел поместил в нью-йоркских газетах на всю страницу рекламу моего виски, и вскоре у дверей его магазина стали выстраиваться очереди длиной в квартал: жители Нью-Йорка не прочь выпить, а в связи с войной в городе стало не хватать спиртного. У меня были все основания благодарить Фреда Гимбела за совет. Мы оба очень неплохо заработали и несомненно получили бы еще больше прибыли от продажи оставшихся 3000 бочек моего виски, что положило бы конец нашему краткосрочному участию в деятельности спиртовой промышленности, если бы не случайная встреча, в результате которой я занялся этим делом еще серьезнее. Однажды я сидел в своем кабинете в антикварном магазине, когда секретарша, войдя, объявила, что меня хочет видеть некий господин Айзенберг. Вначале я был слегка раздосадован, что этот визит вежливости оторвет меня от работы, но, войдя в кабинет, Айзенберг сейчас же перешел к делу и стал с возбуждением рассказывать о только что сделанном им открытии. Я невнимательно слушал, стараясь продолжить прерванную его приходом работу, когда вдруг мне послышалось, что он сказал: "... и таким образом можно значительно увеличить количество виски". Теперь я слушал с огромным вниманием. "Что вы сказали, как можно увеличить количество виски?" "Очень просто, картофельный спирт ничем не хуже зернового, их невозможно отличить. А если смешать его с чистым виски, добавив к двадцати процентам виски до восьмидесяти процентов этого спирта, можно в пять раз увеличить количество виски, не испортив его вкуса". В пять раз! Это значит, что я смогу получить 15 тысяч бочонков из трех тысяч оставшихся, то есть на 9500 больше, чем я получил вначале. "Меня очень интересует то, что вы говорите, — сказал я Айзенбергу. — У вас есть доказательства? Айзенберг пришел хорошо подготовленным. Он принес с собой образцы спирта из зерна и из картофеля. Я открыл бутылку моего виски. Айзенберг налил его в два бумажных стакана, добавил в один зерновой, а в другой — картофельный спирт и предложил мне попробовать. Я не смог отличить эти смеси друг от друга и от чистого виски. "Так что же мы будем делать? — спросил я. — Где взять картофельный спирт?" Айзенберг победоносно улыбнулся. "Я знаю где, — сказал он, — В местечке Ньюмаркет в штате Нью-Гемпшир на самой границе со штатом Мэн есть заброшенный ромовый завод. Владельцы не выплатили заем, и завод перешел в собственность государства, которое хочет от него отделаться. Его можно купить очень недорого. В то же время в штате Мэн в этом году — избыток картофеля. Правительство продолжает выдавать фермерам субсидии на его выращивание, и сейчас им забиты все склады. Картофель гниет, запах от него ужасный, и он годится только на производство алкоголя". Для осуществления этого дела мне нужна была серьезная поддержка. Управление военной промышленности ограничило производство питьевого спирта, так как он был нужен во многих других формах для военных целей. Я поехал в Вашингтон и встретился с сенаторами Стилсом Бриджесом из Нью-Гемпшира и Оуеном Брюстером из Мэна. Оба приняли меня с распростертыми объятиями, Бриджес — потому что я собирался дать работу жителям Нью-Гемпшира, а Брюстер хотел помочь фермерам Мэна отделаться от избытков картофеля. Они организовали мне встречу с Дональдом Нельсоном, председателем Управления военной промышленности. Он согласился, что горы картофеля в Мэне "отравляют воздух во всей округе", и дал письмо, разрешавшее производство из него алкоголя для питья. Решив эту проблему, я отправился в банк в Бостоне и спросил чиновника, отвечавшего за ромовый завод в Ньюмаркете, сколько нужно за него заплатить. Он сказал: "55 тысяч — сумму неоплаченного займа". Я тут же вынул чековую книжку и выписал чек. Чиновник улыбнулся. "Ну, доктор Хаммер, теперь вы — владелец завода, — сказал он. — Хорошо, что вы действовали так решительно. Только вчера здесь был Джозеф Кеннеди. Он тоже интересовался заводом и просил оставить его за ним. Мы попросили задаток, и он собирался сегодня его привезти. Считайте, что вам повезло". Теперь мне очень пригодился опыт руководства московской карандашной фабрикой. Так же, как я поехал раньше в Нюренберг и Бирмингем и нанял лучших специалистов по производству карандашей и ручек, теперь я пригласил на работу ведущего химика фирмы "Америкэн дистиллерс" по имени Ганс Майстер, лучшего в стране специалиста по перегонке спирта. И что важнее всего, у него был опыт производства спирта из картофеля в Германии. Я предоставил Майстеру право самому набирать сотрудников. Затем я скупил за бесценок тысячи тонн никому не нужного картофеля и до отказа набил им склады бывшего ромового завода. Одновременно я приостановил розлив оставшегося виски "Кооперейдж" на заводе фирмы "Америкэн кооперейдж" в Пеории и перевез его в Ньюмаркет, где мы готовили смесь, содержавшую 20 процентов виски и 80 процентов картофельного спирта. Никогда еще скромная картошка не превращалась с таким успехом в чистое золото! Фред Гимбел назвал мою новую продукцию "Золотая монета" и стал продавать ее в своих магазинах, да с таким успехом, что у магазина снова стали выстраиваться длинные очереди. Покупателям давали только по две бутылки в одни руки, да еще с нагрузкой — бутылкой кубинского рома. "Золотая монета" была хорошим бизнесом, но одновременно она стала предметом многих шуток и получила прозвище "картофельная похлебка", что не способствовало улучшению ее репутации. Я решил придумать для нее более подходящее название. Ведь картофель — это овощ, поэтому если я напишу, что "Золотая монета" приготовлена из растительного алкоголя, это будет правдой и мне удастся отделаться от компрометирующего слова "картофель". Производители зернового спирта не объявляют, из какого именно зерна они готовят свой спирт: ржи, ячменя или пшеницы. Я поехал в Вашингтон в государственную организацию, контролировавшую эти вопросы, и спросил, могу ли я назвать свою продукцию "растительным спиртом", если начну прибавлять к картофелю другие овощи. "Конечно", — ответили мне чиновники. Тогда к машине картофеля я стал прибавлять по несколько корзин моркови, турнепса и других овощей. Это значительно улучшило мое положение на рынке алкоголя и дало возможность обменивать мой спирт на традиционный зерновой у фирм с большими запасами выдержанного виски. Например, я давал фирме "Нэшнл дистиллерс" четыре бочонка растительного спирта за один бочонок их зернового виски четырехлетней выдержки. Затем я разбавлял этот виски по рецепту старого друга Айзенберга, и "Золотая монета" продолжала литься рекой на рынок с ромового завода в Ньюмаркете. Мы стали получать фантастические заказы. Дела пошли как нельзя лучше. Как раз в это время на нас опустилась большая черная туча: я получил телеграмму из министерства обороны, в которой сообщалось, что начиная с 1 августа 1944 года и впредь до особого распоряжения правительство объявляет "зерновые каникулы": американской спиртовой промышленности разрешалось вернуться к традиционному зерновому сырью. Когда Фред Гимбел услышал о "зерновых каникулах", он немедленно позвонил мне: "Закрывайте-ка производство и идите домой, — советовал он. — Постарайтесь продать картофель. Продайте весь спирт". "Вы знаете кого-нибудь, кто захочет его купить?" — язвительно спросил я. Казалось, это была катастрофа. Я сидел в Ньюмаркете по уши в гниющем картофеле, а аннулированные заказы сыпались на меня, как снежная буря. Потолок рушился мне на голову. Я созвал совет специалистов во главе с Гансом Майстером. Большинство высказалось за капитуляцию. Но я решил игнорировать их совет. "Будем продолжать производство спирта, — сказал я. — Заполняйте все свободные емкости, а когда они будут полны, мы построим еще. Кому нужен гниющий картофель? Если же мы сделаем из него алкоголь, то по крайней мере у нас будет товар, который можно хранить на складе. Рано или поздно он кому-нибудь понадобится". Начались тяжелые времена. Я руководил крупным производством без заказов на его продукцию, надеясь на сбыт накопленного товара когда-нибудь в будущем. Я ненавижу надеяться на счастливый случай. Бизнес должен базироваться на разумных расчетах, сделанных на основании известных фактов с участием воображения и предвидения. Лучшие деловые решения принимаются путем совмещения консервативного расчета с игрой воображения. Слепая вера в удачу обычно ведет к катастрофе. Однако в случае с картофельным спиртом слепая вера принесла нам удачу. Менее чем через месяц я получил еще одну телеграмму, объявлявшую об окончании "зерновых каникул". Снова посыпались заказы на "Золотую монету", наши дела стали лучше, чем прежде. Я решил больше никогда не допускать подобной полной потери рынков сбыта и приобрести обычный спиртовой завод, работающий на зерне, с тем, чтобы следующие "зерновые каникулы", если они будут объявлены, были и для меня приятными каникулами, а не тяжелыми временами, угрожающими полным разорением. Тогда при запрещении зернового сырья я буду увеличивать запасы растительного спирта, а при отмене запрета на зерно мои заводы будут выпускать виски для выдержки и немедленного потребления. Я стал скупать простаивавшие спиртовые заводы. Первыми были два завода в Кентукки "Блю грасс" и "Дант", затем я купил большой завод по производству спирта из мелассы (черной патоки), который можно было перевести на зерно, что значительно увеличивало мою норму зерна в "зерновые каникулы". По окончании "зерновых каникул" мы переводили этот завод обратно на мелассу. К концу войны мне принадлежали девять заводов по производству зернового спирта и я занял второе место в Америке по количеству выпускаемого спирта. И все это благодаря единственному совету Фреда Гимбела. Я объединил все заводы в фирму, назвав ее "Юнайтед дистиллерс оф Америка лтд". Со временем число рабочих этой фирмы достигло двух тысяч, и она стала производить продукции на пятьдесят миллионов долларов в год. Это была частная фирма, принадлежавшая мне и брату Гарри. Мы не продали ни одной акции, и нам не приходилось ни перед кем отчитываться. В то время мне казалось, что держатели акций — это источник дополнительных неприятностей, без которых я могу прекрасно обойтись. Следует помнить, что тогда я еще не стоял во главе международной корпорации и не распоряжался миллиардами долларов держателей акций. Спиртовой завод "Дант" был моим самым мелким предприятием, но я сохранил о нем теплые воспоминания, так как он оказался самым прибыльным из купленных мной заводов. Когда я его приобрел, он выпускал только около двадцати тысяч ящиков виски в год. Ко времени продажи спиртовой корпорации "Дант" выпускал в год миллион ящиков виски. Как и прежде, это частично объяснялось действиями правительства. После окончания войны, когда правительство снова разрешило использовать зерно для производства алкогольных напитков, спрос на смеси окончательно прекратился. Публика покупала старые известные марки, предпочитая чистое виски по меньшей мере четырехлетней выдержки. Я решил сделать виски "Дант" знаменосцем при атаке на новые рынки. Мы продавали в год 20 тысяч ящиков по семь долларов за бутылку, получая около 20 долларов прибыли за ящик. Чтобы выбить почву из-под ног конкурентов, я решил сделать цену на виски "Дант" неотразимой, снизив ее до четырех долларов девяноста пяти центов. Наш вице-президент Кук с неохотой согласился на такой план действий, да и то после того, как я дал ему понять, что не изменю решения, независимо от того, одобрит он его или нет. "Никто не продает чистое виски по такой низкой цене", — возражал он. Как раз когда мы были готовы начать рекламную кампанию по продаже виски "Дант" за четыре девяносто пять, Гарри зашел в один из нью-йоркских винных магазинов, чтобы со свойственной ему пре-данностью делу купить бутылку "Данта". Ее в магазине не оказалось. Пошарив рукой под прилавком, продавец неожиданно вытащил бутылку с этикеткой "Райский холм" и налил Гарри рюмку. "Попробуйте это, — сказал он. — Мы предлагаем его только постоянным покупателям". Гарри попробовал и пришел к выводу, что это виски ничуть не хуже "Данта". "Почем вы его продаете?" — спросил он. Продавец понизил голос: "Четыре сорок девять". Гарри немедленно побежал домой и позвонил мне. Я вызвал к себе Кука. "Смените рекламу, — распорядился я. — Новая цена будет четыре сорок девять". "Это невозможно", — протестовал Кук. «Кто вам это сказал? Покупатели рассудят: "Какого черта покупать смесь, когда за те же деньги можно купить настоящий выдержанный виски?"». Кук сменил рекламу. Воспользовавшись уроками, полученными во время распродажи в универсальных магазинах произведений искусства, мы начали целую рекламную кампанию, пропагандируя наше виски. Надев корону на горлышко бутылки, мы поместили рекламу "Данта" в газетах и журналах, называя его "Жемчужиной кентуккийских виски". Виктор раздобыл где-то габсбургские короны и драгоценности и отправился в поездку по стране. Точно так же, как с произведениями искусства, мы устраивали благотворительные вечера и приглашали известных местных жительниц позировать фотографам в наших коронах и драгоценностях. Местные газеты с удовольствием печатали эти фотографии. Всего через три года "Дант" из местного виски Кентукки и Южного Иллинойса превратился в один из самых популярных в стране сортов бурбона. Это доводило до бешенства остальных производителей виски. Когда продажа "Данта" достигла поставленной мной цели — миллиона ящиков в год — мне позвонил председатель правления директоров фирмы "Шенли" Льюис Розенстил. Он сказал, что хочет обсудить со мной одно дело. Я продал ему завод "Дант" и готовую продукцию за шесть с половиной миллионов долларов. Все, что ему было действительно нужно, это — право на разрекламированное мной название виски. Всего за несколько лет до этого я заплатил за завод только сто тысяч долларов. Кук любезно признал, что, возможно, он был неправ. Быстрый рост нашей спиртовой фирмы в военные годы привел к тому, что конторские помещения антикварного магазина Хаммеров больше не вмещали всех сотрудников и мы стали срочно искать новое помещение. Однако в то время конторские помещения в центре Нью-Йорка было так же трудно найти, как хорошее виски. Я разослал сотрудников по всему Манхэттену, но они возвращались назад с унылыми лицами. Решение моей проблемы буквально свалилось с неба, и при весьма трагических обстоятельствах. 28 июля 1945 года американский военный самолет Б-25 во время тумана врезался в "Эмпайер стейт билдинг" и практически разрушил семьдесят восьмой этаж, убив при этом четырнадцать человек. На этом этаже размещалось благотворительное католическое учреждение, которому пришлось немедленно выехать. Я понимал, что бывшие арендаторы не захотят возвращаться на место трагедии. На следующий же день после этого печального события я позвонил коменданту "Эмпайер стейт билдинг" и сказал: "Если семьдесят восьмой этаж освободится, я хочу его арендовать". Все случилось именно так, как я и предполагал. На ремонт этажа ушла большая часть года, и только в июне 1946 года фирма "Юнайтед дистиллерс оф Америка" смогла отпраздновать новоселье. В этот день мы приготовили для гостей сюрприз, о котором в то время говорили не только в Нью-Йорке, но также в Лондоне. В 1945 году один английский антиквар сообщил Виктору, что на рынок поступило редкое произведение искусства. Оно называлось "Зал Уксбриджского договора". Зал имел размеры примерно 6,5 на 5,5 метров и с пола до потолка был покрыт резными дубовыми панелями высотой 3,5 метра. С годами дуб приобрел глубокий красновато-коричневый оттенок. Тематика резьбы свидетельствовала о том, что она была создана во времена короля Джеймса I, незадолго до того, как этот зал стал местом, где произошли памятные события английской истории. В 1645 году шестнадцать представителей короля Чарльза I и шестнадцать представителей Оливера Кромвеля встретились в доме мистера Карра в городе Уксбридже в графстве Мидлсекс, в двадцати милях от центра Лондона. Целью встречи была выработка условий мирного договора для прекращения гражданской войны в Англии. Трехнедельные переговоры окончились полным провалом — впоследствии Чарльз проиграл войну и был обезглавлен, но зал заседений стал с тех пор называться "Зал Уксбриджского договора". Самая большая из соседних комнат, куда представители выходили для совещаний друг с другом, называлась "Присутственный зал". Она тоже была покрыта панелями, украшенными великолепной резьбой. Я купил оба зала. Продажа ценнейшего исторического наследия американскому бизнесмену вызвала бурю протестов в Англии: эмоциональные передовицы в газетах и полные негодования вопросы в парламенте. Я никак не ожидал этого. Панели "Зала Уксбриджского договора" были установлены в моем кабинете, "Присутственного зала" — в дегустационном зале фирмы "Юнайтед дистиллерс", а третьего зала, который был залом заседаний последнего дворца Медичи в Сан-Донато, Италия, в сорока милях от Флоренции, — в зале заседаний совета директоров фирмы. Но мне было не по себе. Помню, я тогда сказал Гарри: "Думаю, при удобном случае нам следовало бы вернуть панели "Зала Уксбриджского договора" Англии". Подходящим случаем стала коронация в 1953 году королевы Елизаветы II. Я предложил панели в качестве подарка по случаю коронации, и они были весьма любезно приняты премьер-министром Уинстоном Черчиллем от имени королевы, которая распорядилась установить их в лондонском музее Виктории и Альберта. Впоследствии они были возвращены в исторический дом в Уксбридже, в котором теперь находится пивной бар, принадлежащий пивоваренной фирме "Эллай брюэрс". Королева согласилась оставить их в доме, для которого они были первоначально созданы. В один из моих приездов в Англию я с удовольствием посетил эти залы, реставрированные до первоначального вида. История с "Залом Уксбриджского договора" была для меня хорошим уроком, который я помню до сих пор. Великие произведения искусства не должны быть спрятаны в частных коллекциях богатых. Они должны украшать жизнь и приносить удовольствие всем людям и быть источником знаний для молодежи. В последующие годы жизни мне посчастливилось приобрести многие шедевры мирового искусства, которые доставляют мне огромное удовольствие. Однако мне доставляет не меньшее удовольствие демонстрировать мои коллекции в музеях и галереях всего мира, и я могу с уверенностью сказать, что ни одна частная коллекция не выставлялась в большем количестве мест и не была показана большему числу людей, чем моя. Но я забегаю вперед. Задолго до того, как я купил эти панели, стал королем спиртовой промышленности и снова женился, произошло событие, заставившее не только меня, но весь мир забыть о личных делах и заботах. Началась вторая мировая война.

Франклин Делано Рузвельт

В тридцатые годы я следил за становлением в Германии нацизма со все возрастающим ужасом, отвращением и возмущением. Хотя я никогда не был религиозным, мои предки и многие друзья были евреями, и я, естественно, разделял их чувства.

Как все еврейские дети отцовского поколения иммигрантов, я был воспитан на историях о погромах и государственном антисемитизме в царской России и не мог не заметить угрозы оголтелого гитлеровского антисемитизма. Уже в 1931 году, когда я работал и жил в Париже, у меня кровь стыла в жилах от историй о захвате власти национал-социалистами по другую сторону границы в Германии. В тридцатые годы Нью-Йорк стал убежищем для немецких евреев. Я все больше приходил к убеждению, что Гитлера необходимо остановить. В 1938 году мы были потрясены известием о подписании Мюнхенского соглашения.

В отличие от многих американцев того времени я был против изоляционистской политики Соединенных Штатов, считая ее полным безумием. Было очевидно, что Гитлер поставил себе целью захват и порабощение всего мира. Конечно, он был сумасшедшим, конечно, картина мира, порабощенного нацистами, была гротескной и невероятной. Многие в Америке считали, что Гитлера не стоит принимать всерьез: ведь он всего только рехнувшийся маляр, страдающий манией величия. Я не разделял их мнения и принимал активное участие во всех серьезных организациях, поддерживавших военные действия союзников против Гитлера и выступавших против американского изоляционизма. В первые годы войны среди них пользовались известностью Комитет защиты Америки путем поддержки союзников, организованный уважаемым писателем и политическим комментатором Уильямом Алленом Уайтом, и организация Продовольствие для Великобритании, которая по частным каналам поставляла в Великобританию огромное количество продуктов питания. Так как в то время я был владельцем нескольких спиртовых заводов, меня назначили начальником отдела вин и спиртных напитков.

Организация "Продовольствие для Великобритании" впервые обратилась ко мне, когда Д. П. Морган подарил ей оборудование и мебель со своей яхты "Корсар". Меня попросили помочь организовать продажу этих вещей в магазине Гимбелов. В то время яхта "Корсар" была больше всего известна из-за сказанной однажды Морганом в шутку фразы: когда его спросили, сколько стоит ее эксплуатация, Морган ответил: "Если вам приходится спрашивать, значит это вам не по карману".

В мае 1940 года Морган отдал эту 343-футовую яхту англичанам, и она приняла участие в военных действиях. Предварительно с нее сняли ненужное оборудование и мебель. Во время распродажи у Гимбелов мы разложили эти предметы так, как будто они находились на борту яхты. Цены были в пределах от семи долларов за стул до двухсот пятидесяти за ковер. В результате распродажи мы собрали несколько десятков тысяч долларов в помощь Великобритании.

Организация "Продовольствие для Великобритании" делала большую работу и, безусловно, помогала англичанам в войне с нацистами. Однако Англия нуждалась в гораздо более серьезной помощи, и наши усилия были лишь каплей в море.

Чтобы сдержать дивизии Роммеля и Геринга и прорвать блокаду подводных лодок, мешавших подвозу продовольствия через Атлантический океан, необходимо было активное вмешательство правительства Соединенных Штатов.

Помимо изоляционистских настроений некоторых американцев, главными препятствиями для оказания помощи были заключенные ранее политические соглашения. Рузвельт говорил, что Соединенные Штаты были бы рады помочь Англии всеми возможными способами вплоть до вступления в войну, но его руки связаны Соглашением о нейтралитете 1939 года и законом Джонсона, запрещавшим "финансовые сделки с иностранным государством, не выполнившим своих обязательств по отношению к Соединенным Штатам".

В 1925 году долг Великобритании Соединенным Штатам со времени первой мировой войны составлял более пяти миллиардов долларов. Между 1925 и 1940 годами было выплачено около полутора миллиардов. По договору о сохранении нейтралитета и закону Джонсона получалось, что Великобритания должна выложить наличными более трех с половиной миллиардов долларов, прежде чем Соединенные Штаты смогут оказать ей финансовую помощь в борьбе с будущими врагами Америки. По странному недоразумению отношение к итальянскому военному долгу было гораздо благосклоннее. В 1925 году, благодаря легким условиям выплаты, итальянцам удалось почти вполовину сократить его первоначальную сумму. Таким образом, Америка оказывала щедрую экономическую помощь одной из стран "оси", угрожавшей теперь свободе мира, одновременно отказывая в подобной же помощи единственному в Европе государству, все еще продолжавшему борьбу против фашистских захватчиков.

В 1940 году Рузвельта удерживало от оказания помощи Великобритании также участие в напряженной предвыборной кампании. В те далекие годы до появления точной науки определения общественного мнения никто не мог с уверенностью предсказать отношение избирателей к финансированию войны в Европе. Оставалось только догадываться.

Рузвельт нуждался в поддержке людей, которые смогли бы создать общественное мнение в пользу оказания помощи и найти способ устранения юридических препятствий.

Я мог предложить такой способ. Естественно, это был способ бизнесмена, что не делало его хуже любого другого.

Великобритания владела стратегически важными территориями в Западном полушарии, которые были нужны Соединенным Штатам под военные базы, а арендная плата за них могла быть использована для полного погашения долга. Тогда президент США, не нарушая законов, смог бы поставлять Англии необходимое военное снаряжение и продовольствие. Англичане особенно нуждались в эсминцах для зашиты их судов в Атлантике. Летом 1940 года организованный Уильямом Алленом Уайтом Комитет зашиты Америки путем оказания помощи союзникам начал кампанию под лозунгом "Эсминцы сегодня или поражение завтра", которая призывала правительство отдать Великобритании около шестидесяти из 162 эсминцев, вошедших в правительственный список "морально устаревших", так как они были построены более шестнадцати лет назад. Именно во время участия в этой кампании я и высказал идею о погашении долга платой за аренду территорий военных баз в Европе.

Колониями Великобритании, представлявшими потенциальный интерес для Америки, были острова в Карибском море, Британский Гондурас, Фолклендские острова, Британская Гвиана и острова Сент-Пьер и Микелон у берегов Ньюфаундленда. Соединенные Штаты предложили Великобритании продать ей эти острова в счет уплаты военного долга, однако это предложение было отклонено. Британское правительство считало эти земли "управляемыми территориями" и рассматривало бы передачу ответственности за них другой стране морально неприемлемым поступком, который с точки зрения англичан не мог быть оправдан материальными нуждами самой Великобритании.

Мое предложение имело существенное отличие — я предлагал, чтобы англичане не продавали, а отдали в аренду эти территории Соединенным Штатам при совместном управлении ими правительствами Великобритании, США и Канады.

Раймонд Грэм Свинг, с которым мы когда-то вместе страдали в московской гостинице "Савой", ставший теперь известным радиокомментатором по вопросам иностранной политики, горячо поддержал мое предложение.

Я немедленно приступил к работе. Определил точную сумму оставшегося за англичанами долга и стоимость аренды территорий, предлагая сделать условия погашения этого долга такими же, как для итальянцев. В результате долг англичан сократился бы до 311 миллионов, а если бы мы арендовали на 99 лет землю на тринадцати островах по цене 25 миллионов за каждый, долг был бы полностью погашен!

Свинг помог быстро подготовить этот документ к печати, чтобы мы могли показать его в Вашингтоне. Его название было одним из самых длинных в истории печатного слова: "Предложение о немедленной аренде военных баз на некоторых территориях Великобритании в Западном полушарии с использованием платежей для полного погашения военного долга, а оставшейся суммы — для закупок Англии в США". Может быть, оно не слетало с губ, как песня, но излагало суть дела. 1 июля я послал Свингу телеграмму следующего содержания: "Если у нас есть хоть один шанс из тысячи с помощью этого документа получить заем для союзников, думаю, мы должны попытаться им воспользоваться".

Теперь мне нужно было заняться пропагандой своего предложения. Это была моя первая попытка оказать влияние на решение общественных вопросов, и с тех пор я считаю это чрезвычайно утомительным, но стоящим и увлекательным делом. Прежде всего я должен был заручиться поддержкой общественного мнения в Вашингтоне и в самой Великобритании.

Комитет Уайта был самой влиятельной организацией в США, выступавшей за помощь, поэтому в то время я часто встречался с Уайтом и писал ему. Вот одно из таких писем:

"Мне все время слышатся ваши слова "необходимо что-нибудь сделать для Великобритании", и я чувствую себя таким беспомощным — проходит день за днем, а мы ничего не можем добиться! С болью читаю я утром в газетах, что английское правительство обратилось к домохозяйкам с просьбой пожертвовать кастрюли, так как стране нужен алюминий, или что Англия с целью экономии валюты ограничила поставки продуктов питания населению — и эти люди сражаются за нашу свободу! Каждый день задержки поставок делает их положение гораздо более опасным (как, впрочем, и наше собственное). Вчера мне сказали, что эвакуация английских детей в нашу страну прекращена из-за отсутствия пароходов. Если бы сегодня Англия получила миллиард долларов, она смогла бы воспользоваться для перевозки детей пароходами, которые привозили бы из США закупленное на эти деньги продовольствие. А если у них вообще нет пароходов, то они по крайней мере смогли бы их купить".

Уайт оказывал мне неоценимую помощь, знакомя с нужными людьми в Вашингтоне, так как я хотел передать мое предложение на рассмотрение конгрессу. Сами англичане относились к нему менее положительно.

Британское посольство в Вашингтоне избегало официальных заявлений по поводу американской помощи: оно хотело бы ее получить, не демонстрируя при этом всю безвыходность своего положения. Страна отдавала на военные цели последние ресурсы, но гордые англичане не хотели обращаться к миру с протянутой рукой. Любая информация, свидетельствовавшая о том, что Британской империи не по карману война с Гитлером, вызывала ликование пропагандистской машины Геббельса в Берлине. Вопрос о производимом ими впечатлении настолько волновал англичан, что они не могли даже достаточно активно действовать в политических кулуарах Вашингтона.

В течение лета 1940 года я несколько раз встречался в Британском посольстве в Вашингтоне с советником посла Пинсентом. Он сообщал мне данные, необходимые для осуществления моего предложения, и неофициально поддерживал мои усилия, но его официальная позиция в этом вопросе была другой. 18 октября 1940 года я получил от него такое послание:

"Думаю, мне следует быть с вами совершенно откровенным по этому вопросу и сообщить наше мнение, что любое публичное обсуждение его в настоящее время не принесет нам пользы, а, возможно, наоборот. Мы сожалеем о дебатах, возникших в связи с предложением закона сенатором Кингом, и о других подобных разговорах и предпочли бы, чтобы эта тема больше не обсуждалась, по крайней мере до выборов".

Мне до сих пор трудно поверить в реальность этого письма. Оно как нельзя лучше демонстрирует так расстраивающую меня показную сторону характера англичан. Чувство справедливости вынудило их, наконец, выступить против Гитлера, однако, оказавшись в довольно плачевном состоянии, они уделяли слишком большое внимание вопросам "пристойности". Думаю, они только бы выиграли, если бы проявили немного прямолинейной американской напористости.

Наконец, 30 сентября 1940 года сенатор Кинг представил мое предложение на рассмотрение сенату. В этом месте мне хотелось бы иметь основания сказать, что сенат одобрил его быстро и без единого возражения. Однако этого не случилось. В действительности оно навсегда застряло в одной из сенатских комиссий, так и не попав на голосование.

Но я не смирился. Чтобы оказывать помощь Великобритании, нужно было доказать, что большинство американцев поддерживают эту идею. В октябре 1940 года я организовал через американские газеты анализ общественного мнения. Для выполнения этой работы я нанял специальную организацию, которая работала в тесном контакте с моими сотрудниками. Результаты оказались убедительными: 92 процента американских газет, выписывавшихся тридцатью четырьмя миллионами американцев, выступали за помощь.

28 ноября 1940 года меня пригласили в Белый дом на встречу с президентом, на которой я собирался сообщить ему результаты анализа.

Перед встречей в Овальном кабинете нам с бывшим послом США в Польше и Ирландии Джоном Кудахи пришлось довольно долго ждать в кабинете генерала Уотсона — секретаря, ответственного за встречи президента. На столе Уотсона лежала пара игральных костей необычно большого размера, подаренных Белому дому строителем Панамского канала генералом Геталсом. Кости были вырезаны из шпалы, использовавшейся во время строительства канала. Я выразил вслух восхищение по поводу этих костей. "Хотите сыграть, пока вы здесь ждете?" — предложил генерал. Мы уселись на ковер, достали деньги и стали бросать кости. Через полчаса президент освободился, и Уотсон ввел меня в Овальный кабинет.

"Господин президент, — сказал он Рузвельту, — думаю, вам следует внимательно выслушать этого человека. Ему действительно везет! Мы тут с Джоном Кудахи полчаса играли с ним в кости, так он выиграл у нас три сотни".

Откинувшись, Рузвельт издал характерный смешок и сказал: "Надеюсь, он не пустил вас по миру".

Президент Рузвельт излучал непреодолимое обаяние. Он с таким вниманием меня слушал и так глубоко и с пониманием дела обсуждал каждую деталь! Острота его ума прекрасно сочеталась с жизнерадостностью и непревзойденным чувством юмора. Если и до разговора в Овальном кабинете я был его преданным поклонником, то теперь полностью попал под его влияние.

Я передал ему газетные вырезки, и он принял их с большим интересом (на следующий день он даже принес их с собой на пресс-конференцию в Белом доме). Президент знал обо мне и моих намерениях. Он обратил мое внимание на целый ряд трудностей, связанных с обменом авианосцев на военные базы, но дал понять, что в принципе поддерживает подобный план действий и хочет, чтобы я помог его разработать.

Рузвельт считал, что Англия еще не исчерпала своих финансовых возможностей и вопрос об активной помощи должен быть отложен до того времени, когда это произойдет. ’’Господин президент, вы думаете, что Гитлер тоже будет ждать?” - спросил я.

Он криво усмехнулся и, мгновенье подумав, ответил: ’’Англичане могут бомбить Германию, а Германия - Англию, однако у Англии есть Соединенные Штаты, которые Германия никогда не сможет подвергнуть бомбежке”.

Я заметил, что это преимущество — временное: если Германия победит Великобританию и захватит ее острова в Карибском море, то у нее будут базы, с которых она сможет бомбить восточное побережье Соединенных Штатов. Президент не возражал.

Он сказал, что мой друг Бердсли Рамль обсуждал мое предложение с министром торговли Гарри Гопкинсом, вскоре после этого разговора возглавившим группу, осуществлявшую выполнение программы ленд-лиза (система передачи Соединенными Штатами вооружения, боеприпасов, стратегического сырья и продовольствия странам — союзницам по антигитлеровской коалиции в период второй мировой войны). Рузвельт попросил нас с Гопкинсом совместно разработать план действий. В течение следующих нескольких месяцев мы с Гопкинсом несколько раз встречались для этого у меня в конторе антикварного магазина. В конце концов был принят один из вариантов моего первоначального предложения, и Великобритания, наконец, получила 50 американских авианосцев, которые сыграли решающую роль в ее военных успехах 1941 года до вступления в войну Соединенных Штатов. Я знаю, что сыграл очень скромную роль в этом деле, но и она наполняет меня гордостью.

Одновременно я делал все, чтобы способствовать переизбранию Рузвельта на пост президента в 1940 году. Помимо оказания финансовой помощи избирательной кампании, я принял участие в деятельности организации, которая называлась ’’Писатели за Рузвельта”. Мы организовали серию радиопередач, в которых в художественной форме рассказывали о значении созданных Рузвельтом государственных программ оказания помощи бедным и пожилым жителям Америки. Газеты назвали наши передачи ’’новыми и исключительно интересными”, а Элеонора Рузвельт прислала мне письмо, в котором отмечала: ’’Какое замечательное дело вы организовали, чтобы помочь президенту!”

Я всю жизнь был против войны, но, оказавшись вовлеченными в одну из них, мы должны были как можно быстрее остановить Гитлера с наименьшими потерями для союзников. Безусловно, для этого было необходимо разбомбить индустриальные районы Германии.

Хотя такое решение казалось мне очевидным, многие в Америке его не поддерживали. Когда начинается новая война, большинство публики и многие военные обычно считают, что она будет вестись так же, как предыдущая. Американский военный опыт был накоплен в войне 1914—1918 годов, и многие считали, что война против Гитлера тоже должна вестись в траншеях, забывая об огромном технологическом скачке, совершенном миром за предыдущие двадцать лег. В первую мировую войну самолеты были не чем иным, как просто кусками металла и дерева, скрепленными отвагой молодых пилотов. К 1940 году авиационная промышленность совершила такой скачок вперед, что стало очевидно — следующая война будет вестись в воздухе.

Некоторые передовые военные специалисты, например генерал Билл Митчелл, в течение двадцати лет твердили Америке, что ее будущая безопасность зависит от защиты неба. После его смерти в 1936 году эту мысль подхватили майор Александр Северский и издатель Уильям Зифф. Мудрость этих людей, не замеченная в десятилетия мирной жизни, игнорировалась и в первые месяцы после вступления Америки в войну. Я решил оказывать им всемерную поддержку.

Весной и летом 1942 года я принял участие в кампании, которая называлась: ”3а немедленный разгром Германии с воздуха”. В ней активно участвовал Билл Зифф и многие другие уважаемые американцы, включая сенатора Кинга. Основные принципы кампании были изложены в коротком составленном мной памфлете:

’’Эту войну можно быстро выиграть, если разгромить Германию с воздуха. Массивная воздушная атака разрушит немецкую промышленность и систему связи.

Военные успехи зависят от производительности заводов и состояния экономики. Победа обеспечивается не на передовой, а за станками.

Удар достаточной силы по ключевым промышленным центрам и системам связи врага нанес бы ему смертельную рану и стал бы вторым фронтом”.

Смерть Рузвельта не порвала моей связи с его семьей. В послевоенные годы сын президента Эллиот принес некоторые личные вещи президента Виктору для продажи в нашем магазине. Мы продали также книги с экслибрисом Элеоноры Рузвельт. Часть вещей мы приобрели сами и позже вернули в дом Рузвельта в Кампобелло после того, как я купил его и реставрировал.

Летняя резиденция Рузвельта на острове Кампобелло в заливе Фанди была так же хорошо известна миру в дни его жизни, как позже дом Кеннеди в городе Хайанис-Порт или ранчо Рейгана в Санта-Барбаре. Семья Рузвельтов владела этим тридцатичетырехкомнатным домом, окруженным восемью гектарами земли, еще когда Рузвельт был мальчишкой. Здесь он лежал, сраженный полиомиелитом, что в 1921 году чуть не стоило ему политической карьеры, здесь провел медовый месяц с Элеонорой. В 1914 году здесь родился Франклин Делано Рузвельт-младший. Этот дом был фоном дня пьесы Дора Шари ’’Рассвет над Кампобелло”. Одним словом, поместье Кампобелло было своего рода национальным храмом Франклина Рузвельта, по крайней мере так относился к нему я.

В 1952 году Эллиот решил продать дом и землю. К этому времени в нем уже восемь лет никто не жил, и поместье было в запущенном состоянии. Я знал, что его ремонт обойдется в несколько сот тысяч долларов, но это не изменило моего решения его купить.

Я полностью реставрировал дом в память о моем герое и предоставил возможность Элеоноре и членам семьи Рузвельта пользоваться им до конца жизни. Мы сделали новую крышу, опоры, полы и окна, водопровод, канализацию и электропроводку. После этого Виктор и Элеонора, работая вместе, восстановили его в том виде, в каком Элеонора увидела его впервые. Мы вернули в дом многие личные вещи президента, которые Элеонора и Эллиот в течение многих лет приносили в наш антикварный магазин на продажу. Кроме того, Виктору удалось собрать многие предметы, принадлежавшие Франклину Рузвельту в юности, например весла от его гоночной гарвардской лодки. Постепенно Кампобелло снова превращалось в место, которое покойный президент называл ’’мой любимый остров”. Вскоре после того, как мы закончили основные реставрационные работы, один синдикат, намеревавшийся превратить поместье в прибыльное предприятие, предложил мне за него пятьсот тысяч долларов. Я отверг это предложение без минуты колебания.

В пятидесятые годы семьи Рузвельтов и Хаммеров проводили в поместье много счастливых летних месяцев. До переезда в Калифорнию я бывал там наездами по выходным и в праздники. Любовь Элеоноры к дому и острову ярко выражена в записке, написанной Виктору 19 августа 1962 года:

’’Дорогой Виктор!

Сегодня, в последний день в Кампобелло, я снова хочу поблагодарить вас за предоставление мне дома и за заботу обо мне. Проведенные здесь дни были восхитительны, особенно сегодняшний, один из самых прекрасных дней на острове, закончившийся великолепным закатом.

Уезжая, я чувствую себя гораздо лучше, чем в день приезда, и приписываю восстановление моих сил царящему здесь миру и спокойствию.

Мою благодарность вам и Айрин (жена Виктора) не выразить словами, но надеюсь, вы понимаете, насколько она глубока и искренна.

Надеюсь, мы скоро увидимся у нас в Гайд-парке.

С любовью,

Элеонора Рузвельт”.


Больше ей никогда не суждено было увидеть Кампобелло. Она умерла 7 ноября 1962 года.

Смерть Элеоноры заставила меня снова подумать о будущем Кампобелло. К тому времени я уже совсем переселился в Калифорнию, и островом почти никто не пользовался. Пришло время принять решение.

В августе 1962 года, как раз в то время, когда Элеонора последний раз проводила лето в Кампобелло, в штат Мэн приехал президент Кеннеди, чтобы присутствовать на открытии нового шоссе с мостом, соединившего расположенный на канадской территории остров Кампобелло со штатом Мэн. В своей речи Джон Кеннеди сказал, что создание парка недалеко от старого рузвельтовского поместья ’’еще больше укрепило бы узы дружбы между двумя странами”.

В ту же зиму мне пришла идея, полностью сформировавшаяся у меня в голове следующим маем, когда я услышал по радио репортаж о встрече в Хайанис-Порт президента Джона Кеннеди и канадского премьер-министра Лестера Пирсона, на которой президент снова повторил премьер-министру мысль о создании парка.

Я немедленно позвонил сенатору штата Мэн Эдмонду Маски и сказал, что решил подарить Кампобелло Соединенным Штатам и Канаде, и создать международный парк в память о Франклине Рузвельте. Сенатор с энтузиазмом поддержал эту идею.

Тогда я позвонил Джимми Рузвельту, который был не только самым близким другом из всех членов семьи Рузвельтов, но также и моим конгрессменом, и спросил его мнение. Он с радостью поддержал мое решение и предложил передать о нем президенту. В подтверждение я послал свое предложение Джимми по телеграфу.

Мне немедленно позвонили из Белого дома и сообщили, что президент Кеннеди хочет обсудить это предложение лично и будет звонить мне домой в Лос-Анджелес на следующее утро, в воскресенье. Для меня и моих домашних это было большим историческим событием. Чтобы члены моей семьи и сотрудники могли слышать наш разговор и я мог записать его на пленку, я установил в доме громкоговорители, и к девяти часам мы все собрались в библиотеке.

В девять часов раздался звонок. Президент говорил из поместья в Хайанис-Порт. Он сказал, что получил сообщение Джимми Рузвельта.

’’Это очень щедрый подарок, доктор, — сказал президент. — Здесь со мной премьер-министр. Мы хотим получить ваше подтверждение, прежде чем передать это сообщение в прессу”.

”Вы получили телеграмму, которую я вчера вечером послал для вас Джимми Рузвельту?”

Оказалось, что Кеннеди ее еще не получил.

”Не могли бы вы минуточку подождать у телефона. Я возьму копию и прочту вам”, — попросил я. Он ответил, что подождет.

Я бегом бросился из библиотеки вверх по лестнице в спальню за телеграммой.

Сегодня я горжусь своей организованностью. Невозможно руководить бизнесом любого размера, особенно крупной корпорацией, не создав системы поступления и выдачи информации. Думаю, моя контора может в этом смысле служить образцом, чего нельзя сказать о моей спальне.

В спальне я держу только личные бумаги и записи. Они разложены по придуманной мной системе, в которой не смог бы разобраться никто другой. В этой комнате также тысячи книг, сотни последних журналов и газет, четыре телевизора и полка с записями телевизионных программ и фильмов. Никто, кроме меня, не имеет права до них дотрагиваться. Должен признаться, что эта комната не имеет ничего общего с прекрасно организованным архивом, честно говоря, иногда бумаги из нее исчезают (частенько я позже нахожу их под кроватью).

Телеграмма Джимми Рузвельту пропала. Я обыскал всю спальню, заглянул под кровать — безрезультатно. Минута шла за минутой, а президент Кеннеди все еще ждал у телефона. Наконец я с пустыми руками вернулся в библиотеку. До сих пор слышу звуки шлепанцев по паркету и упрекающий голос жены: ’’Понимаешь ли ты, что заставляешь так долго ждать президента Соединенных Штатов?”

Извинившись, я сказал: ’’Вот что было написано в телеграмме” и повторил длинную телеграмму Джимми Рузвельту по памяти, одновременно записывая свои слова. Позже, когда я сравнил эту запись с найденной наконец копией, оказалось, что, к счастью, я не пропустил ни слова.

12 мая 1963 года президент дал указание госдепартаменту и министерству внутренних дел начать переговоры с коллегами в канадском правительстве о превращении Кампобелло в мемориальный парк Рузвельта. Через два дня сенат и палата представителей штата Мэн вынесли резолюцию благодарности семье Хаммеров за их щедрый дар. В январе следующего года, через два месяца после убийства Кеннеди, президент Линдон Джонсон пригласил Гарри, Виктора и меня в Белый дом на завтрак для подписания межправительственного соглашения.

20 августа 1964 года, после того как королева Елизавета II поставила под соглашением свою подпись, первые леди Соединенных Штатов и Канады миссис Линдон Джонсон и миссис Лестер Пирсон официально открыли Международный парк Рузвельта в Кампобелло.

Это произошло в великолепный ветреный день, типичный для острова и один из лучших в моей жизни. В своем коротком выступлении леди Бэрд Джонсон хорошо сказала: ’’Франклин и Элеонора Рузвельт каждый день своей жизни проявляли мужество и сострадание. Это поместье будет служить источником вдохновения для будущих поколений. Остров у северо-восточных берегов нашего континента будет всегда обращен к рассвету, навстречу мировым событиям — рассвет над Кампобелло”.

И выразила благодарность моей семье за подарок.

Я частенько думаю о Кампобелло — оно играет важную роль в моей эмоциональной жизни, поддерживая постоянную связь с Рузвельтом — самым великим человеком моего времени, и я горд, что мне довелось его знать и работать над осуществлением его замыслов.

Связь с Кампобелло продолжается. Только в прошлом году, 22 октября 1985 года, президент Рейган назначил Френсис Хаммер членом комитета, руководящего работой Международного парка. Надеюсь, наша семья будет всегда поддерживать связь с Кампобелло.


Трудные годы

Во многих описаниях моей жизни авторы создают впечатление, что мой жизненный путь был всегда усыпан розами. До какой-то степени я сам в этом виноват. На людях я стараюсь забыть о неприятностях, а наедине с самим собой не концентрирую внимание на мрачных мыслях. Какой в этом смысл? Сожаления и упреки только ранят душу.

Тем не менее список неприятностей, произошедших в середине моей жизни, выглядит весьма внушительно. Сначала умер отец. Второй брак закончился скандальным разводом. Мой сын попал в беду и с трудом избежал тюрьмы. Начались серьезные неприятности со здоровьем; Как видите, нельзя сказать, что эти годы были лучшими в моей жизни.

После всех пережитых им неприятностей последние годы жизни отца были сравнительно легкими и спокойными. Хотя он был все так же предан идеям социализма, после отъезда из Советского Союза отец стал менее активным. Дело в том, что он был глубоко разочарован.

В последние годы жизни в Москве отец стал свидетелем первых лет сталинского террора, когда его друзей — преданных старых большевиков, сражавшихся в одних рядах с Лениным, увольняли с работы, публично унижали на показательных судебных процессах и расстреливали. Некоторых зверски убивали без суда. Многие исчезали на долгие годы в сибирскую ссылку. Ужас сталинского террора не был известен в Советском Союзе до тех пор, пока в феврале 1956 года Хрущев не высказал свои обвинения сталинскому режиму в секретной речи съезду Коммунистической партии. Однако отец знал о делах ’’дяди Джо” уже в начале тридцатых годов и был потрясен, наблюдая, как Сталин топтал идеалы социализма.

Отношение советского правительства к отцу в тридцатые годы было также не дружеским. Оно распространилось и на других членов нашей семьи, включая мать и Виктора.

Виктор все еще пытался получить разрешение на выезд из СССР сына Армаши. Хотя Армаша был гражданином Америки, советские власти отказывались выдать ему выездную визу или дать визы моей матери и Виктору для посещения мальчика. Виктору удалось повидать сына только после смерти Сталина, когда Армаша был уже взрослым.

После вступления Соединенных Штатов в войну отец, впервые после тюремного заключения в 1920 году, решил возобновить медицинскую практику, чтобы освободить молодых врачей для военной службы.

Несмотря на полученное в 1924 году помилование, отец не ходатайствовал о восстановлении права на медицинскую практику. В годы жизни в Москве он печатал медицинские статьи в выпускаемой на английском языке газете ’’Москоу дейли ньюс”, а после возвращения в Америку работал вместе с моим старым другом Макси Розенцвейгом, ставшим гинекологом, над созданием анализа для определения беременности. Благодаря этому он был в курсе последних достижений медицины и вполне готов для возобновления врачебной деятельности.

В мае 1943 года отец снова получил право заниматься медицинской практикой. Он открыл кабинет в центре Нью-Йорка в отеле ’’Веллингтон”. Однажды он подсчитал, что за годы работы принял около пяти тысяч младенцев.

Отец умер 17 октября 1948 года. После операции простаты, в результате которой снова ухудшилось состояние его сердца, он заболел воспалением легких. Однажды, когда нас с матерью не было дома, он, читая газету, потерял сознание, упал с кресла и умер от кровоизлияния в мозг.

В моем дневнике нет записей, отражающих мое состояние того времени. Однако я нашел в нем запись от 21 мая 1949 года, когда мне исполнился пятьдесят один год:

’’Вся семья отправилась в поездку на пароходе по Ист-Ривер, а на следующий день мы все обедали в известном в Нью-Йорке ресторане Мэдденса. Мама Роза подняла бокал и произнесла тост: ”Я хочу, чтобы вы, дети, знали, что завтра я еду в Европу выполнить обязательства перед людьми, которые были ко мне добры, когда я нуждалась в их помощи. Мне ужасно не хочется вас покидать, потому что я очень вас всех люблю. Такие вечера очень много для меня значат — ведь я уже семидесятичетырехлетняя старуха (она прожила почти до девяноста лет). Ваш отец сыграл со мной злую шутку, оставив в этом возрасте, поэтому мне и приходится ехать одной. Мне будет его не хватать - он был прекрасным попутчиком и писал все мои письма. Он был замечательным человеком. Вы, дети, должны гордиться, что у вас был такой отец”.

Самое ценное оставленное мне отцом наследство было духовным. Я научился у него ценить храбрость и сильную волю, бороться с плохим настроением и отчаянием. В эти годы я часто остро переживал отсутствие семейного счастья, а напряжение на работе, когда мне казалось, что я откусил больший кусок, чем могу проглотить, иногда вызывало депрессию. Характерный для меня оптимизм сменялся пессимизмом, надежда — отчаянием, а решительность — неуверенностью в себе и страхом.

В такие времена я старался вспомнить, с какой храбростью встречал свои несчастья отец. Я знал, что единственный способ победить уныние - это сражаться с ним до победы. Только деятельность может помочь преодолеть неприятности. Большую помощь оказали мне поэма Киплинга ’’Если” и рекомендации Дейла Карнеги — автора популярного курса по самоусовершенствованию. Карнеги стал покупателем нашего магазина, и я смог рассказать ему о влиянии, которое он оказал на мою жизнь.

Многие годы я носил с собой томик в кожаном переплете с высказываниями императора Марка Аврелия, жизненная философия которого придавала мне силы. Я даже подозреваю, что сам Дейл Карнеги позаимствовал у Марка Аврелия некоторые рецепты достижения успеха.

Умудренные опытом люди, возможно, посмеются над этим старомодным методом борьбы с плохим настроением. Конечно, я не предлагаю лечить серьезное заболевание — депрессию — только с помощью усилия воли и решимости. Однако для преодоления обычного чувства подавленности, время от времени испытываемого каждым из нас, достаточно только напомнить себе, что мы не бессильны и несем ответственность за собственную жизнь. Собрав воедино все внутренние ресурсы и волю, мы можем изменить создавшееся положение и взять верх над постигшим нас несчастьем.

Моя депрессия усугублялась еще и тем, что я постоянно чувствовал себя усталым и страдал от болей в почках и желчном пузыре, причиняемых каменной болезнью. Мне трудно было что-либо изменить. Работа, которую я на себя взял, должна была быть сделана при любых обстоятельствах — я чувствовал ответственность за благополучие многочисленных членов моей семьи и сотен сотрудников. Я плохо спал по ночам, и у меня не было времени для отдыха днем. Те, кто нуждается в отдыхе, обычно страдают от депрессии, которую можно вылечить только отдыхом. Как видите, получается замкнутый круг.

В сороковые годы у меня начались ужасные боли в правой ноге, продолжавшиеся несколько лет и чуть не кончившиеся параличом. Мне приходилось пользоваться костылями, а моя машина была оборудована специальными устройствами для ручного управления.

Доктора не могли определить причины болезни, считая, что она вызвана инфекцией, источник которой им не удавалось обнаружить. В конце концов, я обратился к урологу, который диагностировал заболевание простаты. После простого массажа боль и паралич исчезли. Чтобы покончить с этой проблемой, доктор сделал мне операцию, которая прошла весьма успешно.

Образовавшаяся в результате операции ткань рубца через сорок лет чуть не стала причиной моей смерти. Постепенно за многие десятилетия она образовала преграду, в которой в 1973 году застрял почечный камень, и, чтобы его достать, пришлось делать еще одну операцию. Еще через 12 лет, летом 1985 года, врачи пришли к заключению — как потом оказалось, ошибочному, — что эта преграда мешает потоку мочи и может привести к полному отравлению организма. В результате мне сделали еще одну операцию.

Что касается болезни желчного пузыря, то в течение тридцати лет я практически не мог существовать без лекарств, постоянно испытывая ноющую боль, пока не произошел кризис.

Однажды вечером в 1968 году я приехал по делам в Вашингтон. Неожиданно в отеле у меня начались острые боли. Я с трудом добрался до врача, который сделал мне укол болеутоляющего лекарства, и я смог выдержать полет в Лос-Анджелес.

На следующий день боль исчезла, но я все же пошел на прием к доктору Уильяму Лонгмайеру, бывшему президенту Американского

колледжа хирургов в Лос-Анджелесе. Хотя на рентгеновском снимке не было видно причины боли, доктор Лонгмайер считал, что мне необходимо сделать операцию, чтобы это выяснить. Он предложил мне самому принять решение. ’’Давайте сделаем, — сказал я, — выясним, в чем там дело”.

Операция заняла пять часов. Доктор Лонгмайер нашел крупную гнойную опухоль, полную камней. Она в любую минуту могла прорваться и вызвать перитонит.

Но это не прекратило болей в печени. В декабре 1970 года доктор Лонгмайер сделал мне еще одну операцию и обнаружил крупный камень, застрявший в протоке, ведущем из почки в мочевой пузырь. Эта операция продолжалась шесть часов. Когда меня сшили, мое тело оказалось сплошь покрытым шрамами.

Описание чужих операций — очень скучный предмет для разговора или чтения, и я рассказываю о них так подробно только для того, чтобы подчеркнуть, что человек должен бороться с болезнями и болью точно так же, как с отчаянием и плохим настроением. Если позволить им одержать верх, они доведут вас до могилы. В жизни каждый получает свою долю боли. В этом нет ничего удивительного. Я получил свою и знаю о чем говорю.

Кроме того, я получил свою долю семейных неприятностей и очень хорошо знаю, сколько несчастий приносит неудачный брак. Если мне предложат выбор между болезнями и несчастливым браком, я всегда выберу болезни. С начала сороковых годов до начала пятидесятых у меня было сколько угодно того и другого.

Нельзя сказать, что в моей жизни с Анджелой не было ничего хорошего. В военное время она оказывала мне большую поддержку, говорила, что верит в мои усилия и уверена, что я смогу изменить мир к лучшему.

В трезвом виде она проявляла способности, ум, изобретательность и была прекрасным собеседником. Если бы она прекратила пить, думаю, мы бы не разошлись, несмотря даже на мое разочарование из-за ее нежелания иметь детей. К сожалению, этого не случилось.

Она любила говорить, что алкоголь поддерживает в ней энергию. В действительности же она от природы была энергичной и сильной женщиной и прибегала к алкоголю для подавления нервозности и возбуждения. Она пила весь день, так что к концу дня полностью теряла над собой контроль и могла сказать и сделать все, что угодно. Я частенько нарывался на ее грубость, особенно, когда мы были не одни.

Наконец я понял, что она никогда не бросит пить и у меня только один выбор — искать счастья с другой или подвергнуть себя бесконечным страданиям. Понимание этого факта пришло ко мне медленно, и я долго подавлял его в себе ради сохранения нашего брака. Но в 1953 году случилось неминуемое.

Однажды я вернулся домой из продолжительной деловой поездки во Флориду. Я очень устал и мечтал о доме и хорошем обеде. Анджела встретила меня обычными оскорблениями и насмешками, добавив парочку новых и обвиняя в изменах.

Не выдержав, я круто повернулся и ушел из дома. Эту ночь я провел в одном из домиков на ферме, а на следующий день послал в дом к Анджеле одного из служащих за вещами. Мне пришлось прожить в этом домике около двух лет, пока не кончился бракоразводный процесс. Мы с Анджелой больше почти не виделись и никогда не разговаривали. Произошедший разрыв был полным и окончательным.

К сожалению, наш развод был грязным и скандальным. Я с самого начала был готов выделить достаточно средств, чтобы обеспечить ей безбедное существование до конца жизни, если бы она согласилась быстро и тихо уладить дело. Но у Анджелы и ее юристов были другие планы. Она требовала десять миллионов долларов, включая долю в антикварном магазине Хаммеров и фирме ’’Юнайтед дистиллере”.

В те времена десяти миллионный бракоразводный процесс был беспрецедентным делом. Размер суммы и моя известность сделали его одной из самых популярных новостей в стране. Вскоре в газетах появились новые заголовки: Анджела требовала временные алименты — 158 тысяч долларов в год, - чтобы в ожидании развода жить с комфортом, к которому привыкла во время брака!

В эту сумму входили баснословные суммы на развлечения и одежду и 500 долларов в месяц на хобби — коллекционирование антикварных вещей, о котором до этого я никогда не слышал. Часть денег она хотела получать каждый месяц наличными, а 20 тысяч раз в год ’’для ремонта дома”, который за такую сумму можно было в то время построить заново.

Понятно, что пресса с ликованием приветствовала это новое требование Анджелы. Публика с огромным удовольствием читала скандальную хронику о разводе ’’мультимиллионера и дамы из общества”.

Поль Гетти, многие годы бывший самым богатым человеком в мире и накопивший не меньше опыта в бракоразводных процессах, чем английский король Генрих VIII, любил повторять высказывание об алиментах Генри Бэрримора: ”Я знаю, что должен платить волынщику, но у меня такое чувство, как будто я содержу весь оркестр”. Во время развода с Анджелой я понял, что этим хотел сказать Поль.

Чтобы получить долю в моих нью-йорских предприятиях, адвокаты Анджелы решили перенести слушание дела в Нью-Йорк. Я считал, что ее притязания не имеют под собой никакой почвы. Заработанное мной за тридцать лет состояние было в опасности. Тогда я решил воспользоваться услугами Луи Найзера.

К тому времени Луи Найзер стал уже одним из самых известных адвокатов в Америке, с одинаковым энтузиазмом сражаясь за интересы бедных и богатых, и вскоре должен был стать старшиной американских адвокатов. Я впервые встретил его в суде, когда он выступал против меня в небольшом деле, и немедленно оценил его выдающиеся способности. Первая консультация с ним по поводу моего развода стала началом продолжительной дружбы и делового сотрудничества. В последующие тридцать пять лет не проходило и недели, чтобы я не воспользовался мудростью его советов и глубиной знаний, всегда излагаемых с присущими ему красноречием и краткостью.

Быстро ознакомившись с моим делом, он сделал удивительно остроумное предложение. ’’Поскольку ваша жена подвергала вас моральным истязаниям и унижениям и вы терпеливо сносили ее алкоголизм, думаю, вы сами смогли бы просить развод на основании проявленной ей по отношению к вам жестокости .

Это предложение обеспечило Луи победу еще в одном судебном процессе. По законам Нью-Йорка муж не мог просить развода на основании жестокости жены, но это разрешалось по законам Нью-Джерси хотя раньше подобные обвинения никогда не предъявлялись. Идея Луи вернула мне инициативу, вынудила адвокатов Анджелы перейти от нападения к защите и отказаться от суда в Нью-Йорке.

За этим последовали многочисленные задержки и переносы слушания дела, что только увеличивало интерес к нему публики. Адвокаты Анджелы часто не могли привезти ее в суд из-за болезни печени - начальной стадии цирроза.

Наконец газеты объявили об окончании дела. Наши адвокаты договорились о компромиссном решении, Анджела согласилась на справедливую компенсацию и алименты, а я в свою очередь отказался от обвинения ее в жестокости, чтобы избежать ’’продолжения страданий”, как я объяснил свое решение суду. Но у меня была и другая причина желать как можно быстрее получить развод с Анджелой. Ее звали миссис Френсис Толман.

Френсис, которую я не видел со времени нашей последней встречи в Нью-Йорке, но никогда не забывал, снова вошла в мою жизнь во время продолжительного бракоразводного процесса с Анджелой. Свел нас не развод, а еще более серьезный судебный процесс в Калифорнии.

Мой сын Джулиан был обвинен в убийстве.

Юношеские годы Джулиана были трудными. Его мать Ольга отдавала ему всю душу, как впрочем и все остальные члены моей семьи, однако он страдал от отсутствия постоянного отцовского внимания, любви и дисциплины. Удовольствия Калифорнии, где они с Ольгой жили, вскружили голову не одному молодому человеку, и Джулиан, не имея поблизости никого, кто бы мог призвать его к порядку, предавался им, пожалуй, со слишком большим энтузиазмом.

Когда нам удавалось проводить время вместе, мы получали большое удовольствие от общения друг с другом. Однажды мы вместе ездили удить рыбу в Канаду, переправлялись на байдарке через озера и реки, перетаскивая ее на спине по. суше, спали в палатке и готовили себе пойманную за день рыбу. В 1950 году Джулиан и Анджела летали со мной на самолете фирмы на Карибские острова, где я закупал ром и мелассу (черную патоку) для ’’Юнайтед дистиллере”. Покончив с делами, я организовал для нас рыбалку вдоль берегов Флориды и поездку под парусом вокруг островов Вест-Индии.

В этой поездке Джулиан даже*помог мне с бизнесом. Когда мы приехали в Доминиканскую республику, Джулиан позвонил своему ДРУГУ» оказавшемуся сыном диктатора страны Рафаэла Трухильо. В результате нас принимали как иностранную делегацию и это способствовало успеху деловых переговоров.

Позже Джулиан написал длинную и во многих местах ужасно смешную историю этой поездки, назвав ее ’’Дневник путешествия по Карибским островам — правдивое описание одной деловой поездки”. В посвящении к ней говорилось:

’’Отцу и Анджеле, не только потому, что они организовали это путешествие, но и потому, что они наполнили его смесью приключений с серьезными делами, что превращает любую поездку с ними в восхитительное и незабываемое происшествие”.

Вся беда была в том, что мы не могли совершать эти восхитительные и незабываемые совместные путешествия чаще.

Джулиан поступил в университет и, окончив его в 1953 году, пошел служить в армию. Естественно, в годы службы мы виделись очень редко. Выйдя в отставку, он поселился в Калифорнии, где встретил свою будущую жену Су. Вскоре после свадьбы Су забеременела. Казалось, они вели спокойную семейную жизнь, когда вдруг в начале мая 1955 года я получил от его матери ужасное сообщение, что мой сын арестован по обвинению в убийстве.

На первом же самолете я отправился на Западное побережье. Заголовки лос-анджелесских газет напоминали мрачные дни тридцать шесть лет назад, когда был арестован мой отец. На этот раз в них сообщалось: ’’Сын миллионера убил солдата”.

Узнав подробности этой истории у Джулиан, я выяснил, что, хотя он действительно убил человека, он сделал это, защищая беременную жену.

Убитый был приятелем Джулиана. Они познакомились в лагере для рекрутов. Впоследствии Джулиан был оставлен служить в США, а его приятель, бывший чемпион по боксу, был послан в Корею. Война прервала их дружбу, и они не виделись до 1955 года, когда приятель неожиданно объявился в Калифорнии. Друзья отпраздновали встречу в лос-анджелесском баре, а затем Джулиан пригласил друга домой познакомить с женой, беременность которой к тому времени была очевидной. Приятель Джулиана выпил еще.

Он стал приставать к Су. Началась перебранка, в результате которой бывший боксер пришел в ярость. Он схватил бутылку из-под пива и двинулся на Джулиана. Тогда Джулиан выхватил из ящика комода заряженный пистолет и стал угрожать им приятелю, требуя, чтобы тот остановился, но он продолжал двигаться вперед. Джулиан выстрелил и убил его наповал.

Я обратился за помощью к Джимми Рузвельту, который направил меня к Менделю Зильбербергу, старшему партнеру одной из самых известных юридических фирм в Калифорнии. Зильберберг сказал, что его фирма не занимается криминальными делами, но как личное одолжение мне и Джимми, а также потому, что Джулиан, очевидно, не был убийцей, он попросит вести это дело своего младшего партнера Артура Громана.

Незадолго до этого познакомившись с Луи Найзером, я теперь встретил второго юриста, на совет и дружбу которого с тех пор полагался. Оба они стали членами Правления директоров фирмы ’’Оксидентал петролеум корпорейшн”, и так же, как в случае с Луи, мудрость Артура Громана очень помогла нам в последующие годы.

Артур выиграл дело Джулиана с удивительной легкостью. Жена Джулиана полностью подтвердила его рассказ. Вскрытие установило чрезвычайно высокий процент алкоголя в крови убитого. Артур доказал, что обвинитель использовал Джулиана в качестве свидетеля, что противоречило постановлениям верховного суда Калифорнии.

Дело было прекращено без суда. Джулиан был выпущен на свободу.

Однако во время этого дела и моего развода пресса не переставала трепать мое имя в газетных заголовках на обоих побережьях Соединенных Штатов. Особенно мрачная история была опубликована в ’’Полицейской хронике”. Однако именно благодаря ей произошел один из самых счастливых поворотов в моей судьбе.

Сидя в одной из парикмахерских Лос-Анджелеса под сушилкой для волос, одна богатая вдова рассеянно листала страницы ’’Полицейской хроники”. Вдруг она выпрямилась и с напряженным вниманием стала читать статью о моем разводе. Позже в лос-анджелесской газете она прочитала об аресте Джулиана.

Этой женщиной была Френсис Толман. После смерти мужа она многи? годы жила одна и страдала от одиночества. Она до сих пор помнила обо мне. Статья в ’’Полицейской хронике” и история с Джулианом сильно ее взволновали. Она поспешила домой и в тот же день послала мне телеграмму в антикварный магазин Хаммеров, выражая сожаление по поводу моих неприятностей и спрашивая, не может ли она мне чем-нибудь помочь.

Прочитав эту телеграмму в Нью-Йорке, я усмехнулся, сказав про себя: ”Да, Френсис, ты могла бы мне помочь, выйдя за меня замуж”.

В телеграмме не было ее номера телефона. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как только ехать к ней лично. На следующее утро, выглянув из окна кабинета на пышный, освещенный солнцем сад своего лос-анджелесского дома, Френсис увидела меня, взбегающего по ступенькам к входной двери. С того утра мы больше не расставались, и ее дом в Калифорнии стал и моим домом.

Почти через двадцать лет после нашей первой встречи, между нами, наконец, не было больше преград: Френсис была свободна, а я был в процессе развода с Анджелой. У Френсис не было детей, а мой единственный сын Джулиан был уже взрослым. С величайшей радостью я принял решение ликвидировать все дела на Восточном побережье и перебраться в город вечной весны, в Калифорнию, чтобы быть с Френсис. Честно говоря, я с трудом мог дождаться минуты, когда это станет реальностью.

Хотя мне только что исполнилось пятьдесят семь лет — я на четыре года старше Френсис, - я был готов отойти от дел. Элмер Толман оставил Френсис значительное состояние, и вместе с моими миллионами оно составило сумму, гораздо большую, чем нам когда-либо могло понадобиться или мы захотели бы потратить. Спиртовые предприятия принесли мне большую прибыль, но я потерял к ним интерес.

После продажи абердин-ангусского стада больше ничто не удерживало меня на Восточном побережье. Дело в том, что в последние семь лет я занимался еще одним весьма доходным и увлекательным делом — разведением скота абердин-ангусской породы. Это новое занятие полностью меня захватило. Изучение наследственности и лечение скота пробудило во мне инстинкты, заложенные в годы обучения медицинской профессии почти тридцать лет тому назад.

Началось это так. Однажды незадолго до окончания войны мне захотелось съесть хороший бифштекс. В этом не было ничего необычного, однако в те времена хорошую говядину было так же трудно достать, как черную икру сегодня.

Работавший у нас фермер Генри предложил купить молодого бычка, зарезать его и набить холодильник вырезкой. Я согласился.

В следующую субботу я обнаружил мирно пасшегося во дворе абердинского черного ангуса. ”Я не нашел бычка, - сказал фермер, - и купил вместо него вот эту корову”.

”Не все ли равно, — ответил я, - когда же мы будем есть бифштексы?”

Фермер выглядел смущенным. Он нервно кашлянул. ’’Она с теленком”, - сказал он.

”Ну и дела, не можем же мы убить корову с теленком. В конце концов, я могу обойтись без бифштекса. Не убивайте ее. Пусть остается на ферме, и посмотрим, что будет”.

Корова отелилась. Она принесла сильную красивую телку, к которой я вскоре привязался так же, как к ее матери. Вскоре она принесла второго теленка. Возможно, все трое так и прожили бы на ферме до старости, если бы мне в голову не пришла очередная идея.

Дело в том, что побочным продуктом моих спиртовых предприятий были остатки от сусла, представлявшие собой питательный корм для скота. Животноводы постоянно его покупали, и этот побочный продукт приносил небольшую добавочную прибыль, хотя мы никогда не относились к нему серьезно. Вдруг мне пришла мысль, что эти, как мы считали, отбросы можно превратить если не в золото, то по крайней мере в эквивалентное ему количество долларов.

Это произошло в 1947 году. Один из друзей Анджелы — знаток абердин-ангусской породы - пригласил нас на выставку-продажу скота. В тот день первый приз был присужден корове из стада Сеймура Нокса в Буффало. Позже ее продавали на аукционе.

Когда цена дошла до пятисот долларов, я включился в торги и купил корову за тысячу долларов.

После аукциона ко мне подошел управляющий Нокса Бейкер: ’’Извините, но я что-то никак вас не припомню. Какого размера ваше стадо?”

Я рассмеялся и рассказал ему о моих трех коровах. Он очень удивился. ”В таком случае, я. не понимаю, зачем вам понадобилось покупать чемпиона?”

Я рассказал ему о кормах и неожиданно для себя прибавил: ’’Вот я и хочу продемонстрировать, насколько хороши наши корма, вырастив на них лучшее в стране стадо чистокровной породы”.

Должно быть, эта идея уже давно зрела где-то в отдаленных уголках моего мозга, но я не знал об этом, пока она вдруг полностью не сформировалась в тот день в моем сознании. Теперь я понял, чего хочу добиться и каким способом.

Казалось, Бейкер заинтересовался моей идеей. Он задал мне много вопросов. Его заинтересованность произвела на меня хорошее впечатление.

”Не согласились ли бы вы у меня работать?” - спросил я.

Он минуту обдумывал мое предложение и затем сказал: ”Мистер Нокс не очень интересуется моей работой. Он даже не пришел посмотреть, как я выиграл для него первый приз. Если вы искренне хотите добраться до вершины, я сделаю все возможное, чтобы помочь вам в этом. Как вы хотите работать — быстро или медленно?”

’’Быстро”.

”В таком случае вам придется купить лучшего в стране быка. Между прочим, через несколько недель его будут продавать в штате Миссури. Его зовут Принц Эрик. Если вы сможете его купить, я выращу вам лучшее в стране стадо”.

’’Как вы думаете, до какой цены мне следует торговаться?” — весело спросил я.

’’Какую цену вы готовы заплатить?”

’’Думаете, пятнадцать тысяч будет достаточно?”

Он ничего не ответил, только взглянул на меня широко открытыми глазами и издал похожий на свист звук. Я не понял, считал ли он эту сумму слишком большой или слишком маленькой. Чувство собственного достоинства не позволяло мне задавать больше вопросов. Однако скоро я сам узнал ответ на поставленный мной вопрос.

Пока цена за Принца Эрика не дошла до пятнадцати тысяч, я просто не успевал поднять руку. Когда его ввели на арену, начальная цена была пять тысяч долларов. Она мгновенно поднялась до тридцати тысяч скачками по тысяче долларов. На этом уровне в торгах принимали участие только два претендента: чикагский промышленник Лесли О’Брайен и я. Теперь ставки поднимались только по сто долларов, но меня прошиб пот.

Я рисковал огромной суммой наличными в деле, в котором был полным новичком, что противоречило всем моим инстинктам и опыту. Обычно я сначала досконально изучал новое дело, делая следующий рискованный шаг только после того, как убеждался, что заложил прочную основу. Здесь же я рисковал крупной суммой, не имея опыта работы в этой области.

Хуже того, как раз перед торгами я занял десять миллионов долларов в ультраконсервативном банке ’’Чейз Манхеттэн” для финансирования некоторых усовершенствований на заводах по производству виски. Что скажет вице-президент банка Билл Дюбуа, когда на следующий день прочтет в газетах, что его клиент доктор Арманд Хаммер, ничего не смысливший в животноводстве, купил самого дорогого в мире быка черной ангусской породы!

Разрываемый желанием приобрести быка и беспокойством я продолжал повышать ставки и дошел до тридцати пяти тысяч.

’’Тридцать пять тысяч сто”, — ответил О’Брайен с легкостью человека, готового удвоить ставку.

Торги были окончены. Я остановился. И еще до того, как покинул ринг, начал проклинать себя за нерешительность. Я всегда знал, что вступая в торги, должен быть готов заплатить цену, которая обеспечит победу. В противном случае мне не следовало и начинать. В тот день я поклялся себе, что больше никогда не допущу, чтобы кто-нибудь выиграл у меня торги. Так оно и было в будущем.

Я потерял лучшего быка в мире, и мне пришлось довольствоваться быком номер два по кличке Принц Барбариан из Санбима. С его помощью стадо ’’Острова теней” стало быстро расти, а доходы от продажи кормов - увеличиваться. К концу сороковых годов два аукциона на ’’Острове теней” приносили ежегодно по пятьсот тысяч долларов, не считая сотен тысяч, полученных от продажи скота между аукционами. Тем не менее меня не переставала терзать мысль о том, что без Принца Эрика я навсегда останусь на втором месте.

Но однажды ветеринар из города Кристал-Лейк доктор Мак Кропси, периодически приезжавший на ’’Остров теней” для осмотра скота,

сообщил мне потрясающую новость: Принц Эрик стал импотентом!

’’Как же такое могло случиться с восьмилетним быком?” - недоверчиво спросил я.

’’Думаю, О’Брайен слишком его утомил”, — объяснил Мак. — Он пас его с пятьюдесятью коровами, а это слишком много для любого быка. Что еще хуже, фермер О’Брайен бил Эрика плетью каждый раз, когда тот в нерешительности останавливался перед коровой. В результате Принц Эрик стал ассоциировать корову с плетью”.

”Я считаю, что его проблема не физиологическая, а психологическая, и он может принести много пользы, если применить искусственное осеменение”.

Я пошел прямо к телефону и позвонил в Чикаго О’Брайену. Он сказал, что с радостью продаст мне Принца Эрика.

’’Прекрасно, - сказал я. - Считайте, что дело сделано. Сколько вы за него хотите?”

’’Сто тысяч долларов”.

Я почувствовал, что у меня останавливается сердце. ”Вы сошли с ума! — закричал я. - Мне только что сказали, что ваш бык не годится для размножения”.

”Так почему же вы хотите его купить?”, — спокойно спросил О’Брайен. - Я знаю, что вы собираетесь делать. Мне рассказывали об искусственном осеменении”.

’’Так какого черта вы не займетесь им сами?”

”Я слишком занят своим главным бизнесом — производством чулок, - и у меня не остается времени на стадо. Я предпочел бы его продать, если смогу получить подходящую цену”.

’’Давайте сделаем так, — сказал я, стараясь уладить это дело. — Три года тому назад вы заплатили за него тридцать пять тысяч сто долларов. Я верну вам заплаченные за него деньги. Ведь неизвестно, удастся ли нам применить искусственное осеменение, поэтому, возвращая вам деньги, я иду на риск”.

• ’’Сто тысяч долларов”, — отвечал он.

’’Послушайте, я дам вам пятьдесят тысяч, но...”

’’Сто тысяч долларов”.

’’Давайте разделим разницу, — предложил я. — Я заплачу вам семьдесят пять тысяч, если вы разрешите мне предварительно сделать анализ...”

Последовала минута молчания. Затем он сказал: ’’Хорошо. Приезжайте”.

На следующее утро мы с Кропси прилетели в Чикаго и приземлились на поле О’Брайена. Он вышел из коровника, чтобы нас встретить, и сейчас же отвел в загон, где стоял Принц Эрик.

Этот момент до сих пор сохранился в моей памяти. Наконец-то я был близок к приобретению этого существа непревзойденной красоты. Может быть, это покажется вам абсурдным, но, когда я увидел Принца Эрика в загоне О’Брайена, мысль о том, что он скоро станет моим, привела меня в такое возбуждение, которое я не испытывал, приобретая великие картины на аукционах произведений искусств по всему миру. Я молча глазел на него, мысленно упрекая себя за то, что не купил его три года тому назад. К этому времени потомство Принца Эрика продавалось по меньшей мере по пять тысяч долларов.

Кропси взялся за дело. Он получил образец спермы быка и показал мне её в микроскопе.

Взглянув в глазок микроскопа, я увидел сотни тысяч банкнот, достоинством в пять тысяч долларов каждая, энергично извивавшихся перед моими глазами. Повернувшись к О’Брайену, я сказал:

”Я удовлетворен. Вот мой чек на семьдесят пять тысяч долларов. Я принимаю все ваши условия и не требую гарантии, что он способен к размножению. Если через пять минут он замертво упадет на землю, будем считать, что мне просто не повезло”.

О’Брайен взял чек, секунду подержал его в руках и затем снова протянул его мне.

’’Этого недостаточно, - сказал он, — я сказал, что хочу за него сто тысяч”.

’’Это неправда, — вскипел я, — я предложил разделить разницу, и вы ответили: ’’Хорошо, приезжайте”.

’’Конечно, я пригласил вас приехать, но не сказал, что соглашусь на семьдесят пять тысяч. Этого недостаточно”.

”Ну, что за сукин сын! — закричал я. — Теперь я не куплю его даже если он будет последним быком на земле”. И, повернувшись к доктору, добавил: ’’Пойдемте отсюда немедленно”. И мы зашагали к самолету, ни разу не взглянув назад.

Казалось, мне не суждено было владеть Принцем Эриком. Принимая участие в следующей Чикагской международной выставке рогатого скота, я был уверен, что моя молодая корова из потомства Принца Эрика, купленная телкой, станет мировой рекордсменкой. Но когда вывели чемпионку, оказалось, что это совсем не моя корова, а самое великолепное животное, которое я когда-либо видел. Она тоже была из потомства Принца Эрика - родная сестра моей коровы, от одной и той же матери. Моя заняла второе место, но это было плохим утешением. Я на день уехал из города по срочному делу, и, вернувшись обратно, долго лежал на кровати в отеле. Образ огромного красавца-быка не давал мне заснуть. Принц Эрик просто меня дурачил.

Я поднялся и позвонил О’Брайену.

”Вы все еще согласны продать Принца Эрика?” - спросил я.

"Да”.

’’Какая ваша цена теперь?”

’’Все еще сто тысяч долларов”.

”Я заплачу полную цену, но только если вы немедленно приедете ко мне в отель”, — сказал я.

Он так и сделал. В оставшиеся три года жизни Принц Эрик заработал для ’’Острова теней” два миллиона долларов. Он произвел на свет тысячи телят, в том числе шесть международных чемпионов. Это были счастливые годы моей жизни.

Однажды ночью в августе 1953 года Принц Эрик неожиданно воспылал страстью к телке по другую сторону высокого забора из колючей проволоки. Бедняга попытался перемахнуть через забор, но верхние колючки распороли ему живот. Он упал со своей стороны забора. Наутро его нашли мертвым в луже крови.

В день смерти Принца Эрика я потерял интерес к животноводству. Он был моим чемпионом и гордостью, и я знал, что он незаменим.

Я кое-как продолжал это дело еще год, а потом под влиянием развода и увеличившихся налогов принял решение распродать стадо на аукционе, который вошел в историю животноводства как ’’распродажа века” и принес мне миллион долларов.

Позже, став главой фирмы ’’Оксидентал петролеум”, я снова занялся этим делом. На ранчо в штате Небраска, названном ’’Остров теней”, фирма ’’Оксидентал” разводит чистокровных черных ангуссов и владеет самым крупным стадом этой породы в мире — около четырех тысяч голов.

Распродав стадо ’’Острова теней”, я решил ликвидировать остатки фирмы ’’Юнайтед дистиллере”. Мысль о продаже антикварного магазина Хаммеров никогда не приходила мне в голову: я был привязан к нему эмоционально, и, кроме того, магазин был основным занятием и интересом в жизни Виктора.

Когда я решил продать спиртовой завод ”Дант”, мой управляющий Кук стал уговаривать меня не продавать фирму, а объявить ее собственностью публики, продав на бирже акции. ”В результате вы получите столько же денег, сколько сможете выручить от ее продажи, и при этом останетесь владельцем пятидесяти процентов акций”.

Признаюсь, предложение Кука звучало соблазнительно, однако у меня не было опыта руководства акционерными компаниями, и мне не хотелось иметь дело с недовольными владельцами акций. Поэтому я без колебаний отклонил предложение Кука, хотя оно было совершенно правильным и сделало бы меня гораздо богаче.

Но я хотел как можно быстрее покончить с делами на Восточном побережье и перебраться в Калифорнию, к Френсис, предвкушая безмятежную семейную жизнь среди калифорнийских пальм и буганвилей с женщиной, о которой мечтал в течение последних двадцати лет.

Как только я получил развод с Анджелой, мы с Френсис поехали на машине в Помону и поженились в доме местного судьи. Мы выбрали Помону, надеясь, что таким образом нам удастся избежать огласки — известие о нашей женитьбе появится только в местной газете и не будет перепечатано лос-анджелесской прессой.

Это произошло 25 января 1956 года в один из самых дождливых дней сезона дождей в южной Калифорнии. Жена судьи, приглашенная в качестве свидетеля, одела свое самое лучшее платье на состоявшуюся перед камином церемонию бракосочетания. Я подарил Френсис два кольца : одно — бриллиантовый солитер в десять карат, а второе -простое обручальное золотое кольцо, которые с того дня она ни разу не сняла с пальцев.

Добрым предзнаменованием счастливых лет жизни с Френсис стало такое событие — вернувшись домой после медового месяца, я обнаружил, что чрезвычайно выгодно купил прекрасную ценную картину.

Перед свадьбой я искал картину, чтобы повесить ее над камином в моем доме в Гринвич-Виллидже вместо висевшей на этом месте русской подделки, написанной директором музея, выдававшим ее за ’’Обрезание Христа” Рембрандта. Как раз перед свадьбой музей искусств Метрополитен устроил распродажу, в которую была включена картина ’’Дети из семьи Бест”. В каталоге говорилось, что она принадлежит кисти художника ’’школы сэра Томаса Лоуренса”. Лоуренс был придворным художником Георга III.

Все обстоятельства продажи этой картины говорили о том, что она не представляет большой ценности. Музей Метрополитен обычно не продает свои шедевры, да и слово ’’школы...” часто означает, что искусствоведы не придают картине большого значения.

Тем не менее картина мне понравилась. Это был очень хорошо выполненный на огромном полотне портрет двух маленьких девочек. Мне нравился сюжет и размер картины — она точно подходила для пространства над камином. Несмотря на сомнения экспертов, я решил её приобрести.

Даже Виктор старался отговорить меня от этой покупки. ”В лучшем случае, это копия, — говорил он. — Если бы это был подлинник, ее постарались бы заполучить все американские и европейские дилеры, да за такие деньги, которые ты не стал бы на нее тратить. Но если бы это был подлинник, музей никогда не поставил бы его на продажу. Забудь о ней, Арманд”.

Дело в том, что слабой и одновременно сильной стороной моего характера является неумение полагаться на чье-либо мнение, не проверив его. Я пошел в музей Метрополитен и, объяснив, что веду исследовательскую работу, попросил в архиве все материалы на сэра Томаса Лоуренса. Меня усадили за большой стол и буквально завалили папками.

Среди документов к картине ’’Дети из семьи Бест” я нашел письмо в музей некоего мистера Пратта. Оказалось, что он купил эту картину в Англии и подарил ее музею. Старая газетная вырезка свидетельствовала о том, что он заплатил за нее самую высокую цену, когда-либо уплаченную за картину Лоуренса.

Это была ценная информация. Я знал, что Чарльз Пратт был партнером Джона Рокфеллера, миллионером и серьезным коллекционером. Если он заплатил за эту картину крупную сумму, то у него, очевидно, были все основания считать, что она подлинная.

После получения этой информации мое решение во что бы то ни стало приобрести эту картину только утвердилось. Я пошел на аукцион с дилером, и мы сели рядом высоко на балконе - я предпочитал, чтобы никто не знал, что я интересуюсь этой картиной и что он представляет мои интересы. Когда я хотел увеличить ставку, я просто дотрагивался ногой до ноги дилера.

Вначале мы получили эту картину за ничтожную цену - 2100 долларов. Но затем кто-то в зале запротестовал, что аукционер не принял во внимание его ставки, и торги возобновились. На этот раз она досталась нам за 2700 долларов.

Я был очень доволен, не имея ничего против того, чтобы картина оказалась копией — это была хорошая, красочная картина, и мне не терпелось повесить ее у себя в гостиной. Я договорился с Виктором, что он организует ее реставрацию.

Когда мы с Френсис вернулись домой после свадебного путешествия, Виктор встречал нас на вокзале. Я был в прекрасном настроении. ’’Поздравляю, — сказал он, — ты купил одну из лучших картин Лоуренса”.

Когда картина была расчищена, на ней обнаружилась третья фигуpa — сидящий на ступеньках маленький мальчик, о детый в бархатный костюмчик и высокую шляпу. Стараясь больше узнать об этой загадочной фигуре, Виктор во время поездки в Англию связался с потомками семьи Бест, и они рассказали, что фигура мальчика была закрашена после его преждевременной смерти. Скорбящие родители не могли вынести вид этой картины, живо напоминавшей им о потере, и попросили художника школы Лоуренса написать на его месте подушку. Это нарушило композиционную целостность картины, и вызвало скептическое отношение к ней искусствоведов.

Я повесил подлинник Лоуренса над камином, где раньше висела подделка Рембрандта. Он висит там и сегодня. Если подделка Рембрандта напоминала, что в сегодняшнем мире искусства следует проявлять особую осторожность, картина ’’Дети семьи Бест” постоянно напоминает мне о том, что эксперты не всегда правы!

Если бы в то время гадалка сказала мне, что я еще только приближаюсь к самым успешным и полным важных событий и свершений десятилетиям своей жизни, я, наверное, с трудом пришел бы в себя от смеха.


Маленькая фирма под названием "Оксидентал"

Мне следовало бы лучше знать себя и не надеяться, что в 57 лет я смогу отойти от дел.

В этом смысле друзья были мудрее меня. Когда я объявил, что собираюсь переехать в Калифорнию и уйти на покой, все в один голос сказали: ”Из этого никогда ничего не выйдет!”

Сорок лет жизни я посвятил напряженной работе. Для меня бизнес - это не просто средство обогащения: накопление богатства никогда не было для меня самоцелью. Бизнес доставляет мне удовольствие потому, что он постоянно стимулирует, требует ежедневной концентрации всех умственных способностей для решения бесконечного количества разнообразных проблем, начиная с мельчайших деталей и кончая принципиальными решениями. Бизнес доставляет мне удовольствие потому, что он создал Америку, и я бы даже сказал, что именно в нем и заключается американский образ жизни.

В 1955 году, уезжая с Восточного побережья в Калифорнию, я ошибся, приняв временную усталость за желание навсегда отойти от дел. После переживаний в связи с болезнью, семейными неприятностями и разводом, я в первый и единственный раз в жизни почувствовал свой возраст. Мне было под шестьдесят, и я думал, что становлюсь старым и нуждаюсь в перемене образа жизни. Сегодня, когда мне больше 88-ми, я прекрасно себя чувствую, полон энергии и работаю с не меньшей нагрузкой, чем когда-либо раньше, воспоминания об этих мыслях вызывают у меня смех.

Большую часть осени 1955 года я провел в Калифорнии, только изредка приезжая в Нью-Джерси для урегулирования дел, связанных с разводом и ликвидацией бизнеса в Нью-Йорке.

После длительного свадебного путешествия мы с Френсис вели спокойный образ жизни, проводя вместе много времени, играли на бирже, составляли планы перестройки дома и сада, лениво листали каталоги бюро путешествий с описанием всевозможных круизов и поездок. Одним словом, вели классический образ жизни престарелых пенсионеров. Через несколько месяцев я был готов выть от тоски.

Наступление каждого нового дня без обязательств, работы, деловых встреч и авралов вызывало во мне ужас. Сорок лет предыдущей жизни были до отказа заполнены совещаниями, телефонными разговорами и командировками. Семь дней в неделю я руководил работой крупного концерна, решал административные проблемы, нанимал и увольнял сотрудников, днем и ночью отвечал на телефонные

звонки, принимал немедленные решения и отдавал распоряжения.

Теперь телефон в нашем доме звонил редко, а почта приносила не больше десятка писем, в то время как раньше я получал их сотнями. Я не находил себе места, был все время в подавленном настроении. Несмотря на радость от общества Френсис, я знал, что совершил серьезную ошибку.

’’Если я не найду себе здесь никакого занятия, боюсь, нам придется переехать обратно на Восточное побережье, — сказал я ей. — От такой жизни можно сойти с ума”.

Френсис очень беспокоилась за меня. Она не мешала мне искать работу, но я знал, что ей не хотелось снова жить на Восточном побережье — после чикагских зим ей было бы очень трудно отказаться от солнечной Южной Калифорнии.

Казалось, только начав совместную жизнь, мы уже натолкнулись на неразрешимую проблему.

Но знакомство с Сэмом Шапиро все изменило.

Первый крутой поворот в моей жизни произошел в 1921 году, когда я решил поехать в Россию для борьбы с голодом. Следующий — в том же году, когда я предложил Екатеринбургскому совету зерно и обо мне узнал Ленин. Поворот в результате встречи с Шапиро был ничуть не менее значительным, чем два предыдущих.

Сэм был дальним родственником и известным специалистом в Лос-Анджелесе по налоговому праву. Однажды вечером мы встретились с ним в одном доме во время коктейлей, и он завел разговор о том, что мне следует делать, чтобы платить меньше налогов. Этот вопрос представлял для меня большой интерес, так как мы с Френсис платили налоги по самой высокой категории.

’’Почему бы вам не воспользоваться преимуществами, предоставляемыми правительством владельцам нефтяных скважин?”

Я понятия не имел, о чем идет речь.

Он объяснил: дело в том, что если деньги истрачены на бурение нефтяной скважины, их можно вычесть из суммы налога как потери, если скважина окажется сухой. Конечно, если в скважине появится нефть, нужно будет срочно искать другой способ сократить налоги, особенно после подсчета прибыли от нефти.

Я был весь внимание, особенно когда, продолжая разговор, он упомянул о маленькой фирме, идеальном кандидате для подобного рода капиталовложений. Она находилась в Калифорнии и называлась ’’Оксидентал петролеум”. С первого года ее основания в начале двадцатых годов дела ее шли довольно плохо. Сэм обещал свести меня с группой вкладчиков капитала, решивших совместно купить эту фирму. Их звали Дейв Хэррис, Рой Робертс и Джон Салливан.

В то время акции этой фирмы продавались на лос-анджелесской бирже по 18 центов. Ознакомившись с делами фирмы, я пришел к выводу, что фактически акции не стоили даже этих денег, и решил не покупать предложенные мне группой вкладчиков 600 тысяч акций.

Тогда они предложили другую сделку: ”У нас есть права на бурение скважин на двух участках, где мы надеемся найти нефть. Если вы дадите на это деньги, то в случае успеха получите 50 процентов прибыли”.

30 июля 1956 года инженеры-нефтяники передали руководству фирмы ’’Оксидентал” заключение, в котором говорилось, что на этих участках можно ожидать скопление нефти и газа, которое обеспечит получение с них около семи миллионов баррелей нефти.

Первый участок находился примерно в трехстах километрах к северу от Лос-Анджелеса, второй — около города Бейкерсфилд. Для бурения на обоих участках нужно было достать 100 тысяч долларов. Считая, что мы ничего не теряем, кроме налогов, Френсис и я одолжили фирме ’’Оксидентал” по пятьдесят тысяч.

Обе скважины оказались нефтеносными. Первая давала около двухсот пятидесяти баррелей в день. При первой же попытке мы с Френсис наткнулись на клад черного золота. Многие всю жизнь вкладывают деньги в скважины, но им не везет.

В то время мы не только ничего не знали о нефтяном бизнесе, но даже никогда близко не подходили к нефтяной вышке. Френсис пришла в такой восторг, что предложила купить дом на колесах, чтобы мы иногда могли приезжать и оставаться на ночь на наших месторождениях среди насосов и осликов. Мне казалось, что это слишком, хотя я тоже был рад нашей удаче.

К концу 1956 года мы с Френсис одолжили фирме еще денег для покупки и модернизации участка с тринадцатью скважинами, оснащенными давно устаревшим оборудованием, и производившими только по два-три барреля низкосортной нефти в день. Некоторые из них были пробурены во время первой мировой войны. Однако по расчетам запасы на этом участке исчислялись в сотни миллионов баррелей.

Мы с Френсис, сложившись, снова дали сто тысяч долларов, за которые им удалось провести полную модернизацию месторождения: пробурить несколько новых скважин, прочистить лучшие из существовавших ранее и установить ’’скважинные обогреватели” — новую в то время технику для подогрева очень тяжелых сортов нефти, чтобы увеличить ее текучесть.

Через двадцать восемь лет, в 1984 году, мы с Френсис и ’’Оксидентал” продали этот участок. Она получила шесть миллионов двести тысяч, а я — пять миллионов триста при первоначальном капиталовложении только в сто тысяч долларов!

Вдохновленный успехом, я решил продолжать работать с ’’Оксидентал” и помогать делать новые приобретения. В те годы опытные нефтяники наперебой предлагали нам принять участие в разработке месторождений и участков, считая, что у нас легкая рука. Единственной проблемой ’’Оксидентал” был недостаток наличных денег, но я мог ее разрешить.

В ноябре 1956 года я снова согласился стать партнером ’’Оксидентал” в приобретении еще одного небольшого месторождения с девятью продуктивными скважинами производительностью около тысячи баррелей в день каждая и несколькими еще неисследованными участками в окрестностях Лос-Анджелеса.

В сопровождении Артура Громана я отправился в отель ’’Беверли Хилтон”, где остановился владелец месторождения — очень известный техасский предприниматель Д. К. Вейдли. В ноябре 1956 года ему понадобились деньги, и он решил продать месторождение за один миллион двести пятьдесят тысяч долларов. Эта сделка была заключена в вестибюле отеля. Громан взял бланк отеля и нацарапал на нем

короткое соглашение, которое было тут же подписано мной и Вейдли.

По соглашению он получал миллион наличными и долговое обязательство фирмы на остальные 250 тысяч. Вместо него я предложил Вейдли акции ’’Оксидентал”, но он отказался. Через пятнадцать лет я напомнил ему о своем предложении: если бы он согласился, то к этому времени его акции стоили бы уже больше четырех миллионов! Но его можно было понять — в 1956 году они не стоили даже четырех долларов, за которые мы их продавали.

На следующий день я снова заехал за Громаном, и мы поехали посмотреть на только что приобретенное месторождение. По дороге я остановил машину у магазина, сказав Громану, что хочу купить фотоаппарат ’’Полароид”.

’’Зачем он вам вдруг понадобился?” - спросил тот.

’’Понимаете, я никогда в жизни не был на нефтяном месторождении. Давайте сделаем несколько снимков и покажем Френсис наши новые скважины”.

Нефтяное дело все больше захватывало меня. Оно было гораздо более интересным, сложным, рискованным и прибыльным, чем все дела, которыми я занимался раньше.

После первых успехов ’’Оксидентал” цена акций подпрыгнула до доллара, и я начал их скупать, пока не оказался владельцем самого большого пакета акций. Тогда меня пригласили в совет директоров, а в июле 1957 года выбрали президентом корпорации.

Однако я не был еще готов посвятить все свое время бизнесу или ’’Оксидентал”. В то время наша корпорация была еще хилым младенцем, развитие которого могло быть прервано любым неосторожным движением. Я не собирался складывать все яйца в одно лукошко. Некоторые из них оказались совсем в другой корзине. На Восточном побережье я занялся радиовещанием и только что приобрел контрольный пакет акций крупнейшей американской радиокорпорации ’’Мьючуэл бродкастинг систем”. Весь 1957 год я летал из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, занимаясь делами двух корпораций и стараясь решить, кем я хочу быть — нефтяником или владельцем радиостанций.

Приобретение радиокорпорации было связано с одолжением, которое я однажды сделал одной знакомой, адвокату Фриде Хеннок. Мы знали друг друга несколько лет. Однажды Фрида попросила меня рекомендовать ее одному из моих друзей-сенаторов для включения в президентскую комиссию по радиовещанию. Я выполнил ее просьбу, и она вполне заслуженно получила назначение в комиссию.

Вскоре после того, как я стал президентом ’’Оксидентал”, Фрида позвонила мне из Нью-Йорка. ”Я не забыла о сделанном вами мне одолжении, — сказала она, — и хочу вас отблагодарить”.

Она рассказала, что семья О’Нейл, владевшая несколькими предприятиями развивавшейся в то время телевизионной промышленности и фирмой ’’Дженерал тайерз” собирается выставить на продажу фирму ’’Мьючуэл бродкастинг систем” всего за 750 тысяч долларов. Я купил ее для ’’Оксидентал”, стараясь расширить сферу капиталовложений. Мы с Френсис снова взяли на себя финансирование, чтобы фирме не пришлось платить большую сумму наличными.

Радиокорпорация обошлась нам так недорого потому, что ее дела шли совсем плохо. Она поставляла радиопрограммы сотням радиостанций в стране, не владея ни одной их них. Развитие телевидения вызвало резкое снижение спроса на её продукцию, а себестоимость программ была невероятно высокой: они передавались покупателям по телефону, и счета телефонных компаний доходили до нескольких миллионов в год. Кроме того, значительная часть прибыли шла прямо в карманы президента фирмы, который заключал секретные сделки с кламными отделами фирм, за взятки продавая им радиовремя по сниженным ценам. Я случайно узнал об этом, когда один из покупателей радиовремени отказался участвовать в его махинациях и сообщил мне о предложении. Я немедленно созвал собрание членов правления фирмы, на котором был избран президентом. Этой же ночью мы вскрыли кабинет бывшего президента и нашли кипу подтверждавших его вину писем. Когда на следующее утро он пришел на работу, его уже ждали агенты сыскной полиции. Они привели его ко мне.

Я предложил ему выбор - без шума уйти в отставку или предстать перед уголовным судом. Он ушел в отставку.

После этого я занялся реорганизацией фирмы. Прежде всего нужно было модернизовать программы, привести их в соответствие с новыми требованиями. Вместо американской семьи, собиравшейся по вечерам у камина послушать комедию или популярную музыку, радиослушателями теперь стали домохозяйки и автомобилисты, слушавшие между делом легкую музыку и последние новости. Нам нужны были известные радиокомментаторы и популярные певцы, поэтому я подписал контракты с Вальтером Уинчеллом и Кейт Смит.

В июне 1986 года в статье, опубликованной в связи с ее кончиной, газета ’’Нью-Йорк таймс” писала: ’’Кейт Смит записала на пленку более трех тысяч песен, впервые спела около тысячи, из которых более шестисот стали любимыми песнями американцев”.

Однажды президент Рузвельт, представляя ее английскому королю Георгу VI, сказал: ’’Это — Кейт Смит. Мисс Смит — это Америка”.

Если Кейт была первой певицей Америки, то Вальтер Уинчелл был ее первым радиокомментатором.

Иногда меня спрашивают, не возникало ли у меня трудностей при работе с творческими людьми в радиокорпорации из-за привычки иметь дело с руководителями делового мира, я всегда отвечал, что не видел между ними большой разницы. Задача руководителя любой организации состоит в том, чтобы узнать, чего люди хотят от своей работы, и сделать так, чтобы они это получили. Например, Уинчелла интересовали не только деньги. Он хотел быть известным самой широкой аудитории слушателей и оказывать решающее влияние на выбор новостей. Я сделал ему предложение, специально для него подготовленное, и, как я и думал, он не смог его отклонить. Я предложил ему гораздо больше денег и время в воскресенье вечером.

В 1957—1958 годах положение нашей радиокорпорации значительно улучшилось. Мы поняли, что после появления телевизоров традиционные передачи ушли в прошлое. Но было еще рано отказываться от радио. Зрители сами знали об ограниченных возможностях телевидения и слушали радио, чтобы узнать последние новости, местные сообщения, спортивные новости и послушать хорошую музыку.

Мы хорошо понимали новые требования, и их удовлетворение стало нашей главной задачей. Каждые полчаса мы передавали последние новости, перемежая их с радиорекламой и музыкой.

Звучит знакомо? Но в те годы это было новшеством, и я одним из первых понял его необходимость.

Работа в радиокорпорации доставляла мне удовольствие, но в конце концов я понял, что это дело не для меня. Я не хотел проводить время в Нью-Йорке, особенно зимой. Я хотел быть в тепле, в Лос-Анджелесе с Френсис. Кроме того, фирма ’’Оксидентал” и потенциальные возможности нефтяного бизнеса привлекали меня гораздо больше, чем радиокорпорация. Когда в 1958 году пришло время сделать выбор, я, практически не колеблясь, выбрал Френсис, Лос-Анджелес и ’’Оксидентал”. А радиокорпорация была продана с прибылью в один миллион триста тысяч долларов.

Однако до отъезда из Нью-Йорка мне предстояло сделать еще одно дело. Майк Бригноли, тридцать семь лет доставлявший нам продукты из расположенного по соседству магазина и присматривавший за моим домом в Гринвич-Виллидж, попал в беду. Гангстеры угрожали его убить. Его отец умер в начале пятидесятых годов, оставив Майку с сестрой приличную сумму денег. Дальний родственник немедленно стал уговаривать Майка вложить наследство в акции небольшой фирмы. По словам родственника, эта фирма скоро должна заработать массу денег. Тогда Майк станет одним из ее руководителей и сможет отделаться от продовольственного магазина.

И действительно, акции пошли вверх, и Майк мог бы получить хорошую прибыль. Он решил их продать, но родственник и его друзья начали угрожать, что если он продаст акции, то окажется на дне реки Ист-Ривер. Майк пришел ко мне за советом.

Я просмотрел отчет о деятельности фирмы и с удивлением обнаружил, что одним из ее директоров был мой приятель, нью-йоркский юрист с прекрасной репутацией. Я пригласил его пообедать и стал выспрашивать об этой фирме, объяснив, что близкий друг купил большой пакет акций и обеспокоен поведением ее руководства.

”Ваш приятель итальянец? - прервал меня юрист. — Я все знаю об этой фирме. Между прочим, я больше не имею с ними никаких дел. Ваш приятель абсолютно прав: эти люди - настоящие преступники, они опасны и, надеюсь, очень скоро попадут в тюрьму”.

’’Все это прекрасно, — сказал я. — Но что же теперь делать моему другу? 50 тысяч долларов, потраченные им на акции, — это практически все его сбережения!”

Мы разработали план, как спасти Майка. Мы посоветовали ему начать продавать акции небольшими партиями стоимостью около тысячи долларов. Бандиты следят за каждой сделкой, они, безусловно, узнают, кто это делает, и снова начнут ему угрожать. Тогда Майк должен им сказать, что описал все, что с ним произошло, в письме, которое хранится в сейфе. Если с ним что-нибудь случится, один из родственников, имеющий ключ от сейфа, отнесет это письмо районному прокурору.

Майк так и сделал. Продав первую партию акций, которые обошлись ему в тысячу долларов, он получил три тысячи, что привело его в полный восторг — ведь он утроил свой капитал! Вскоре, как мы

ожидали, бандиты пришли к Майку в магазин и пригласили его прокатиться в их большой машине.

Майк испугался, но не отказался от выполнения нашего плана. ’’Я знаю, что вы хотите сделать, — сказал он, — но берегитесь!” И он слово в слово повторил заранее отрепетированные с нами фразы. Обозленные гангстеры быстро ретировались. Через несколько дней они опять появились в магазине, на этот раз предлагая Майку покончить с этим делом, уплатив ему сумму, недостающую до истраченных им пятидесяти тысяч. Но у Майка снова был готов ответ. ”Я хочу полную рыночную цену акций или ничего”, - сказал он им, как мы договорились заранее.

И он получил ее! Гангстеры заплатили ему все 150 тысяч.

Это случилось как раз в то время, когда я начал впервые заниматься делами ’’Оксидентал”, стараясь поставить ее на ноги. Чтобы продемонстрировать свою веру в меня и благодарность, Майк купил на 30 тысяч долларов акции ’’Оксидентал”.

В январе 1968 года, когда акции ’’Оксидентал” продавались по 150 долларов, капиталовложение Майка уже оценивалось больше, чем в три миллиона долларов.

Тогда я посоветовал ему продать на миллион долларов акций, положить эти деньги в банк под хороший процент и жить, не зная забот. Но Майк отказался. ’’Если вы не продаете свои акции, я не продам свои тоже. Я с вами до конца”. Так он и сделал. С 1931 года до самого дня его смерти от инфаркта 5 февраля 1987 года.

С тех пор как я взял на себя руководство отцовской фирмой ’Туд лабораториз”, мне не приходилось иметь дело с такой крошечно фирмой, какой в то время была ’’Оксидентал”. Я снова чувствовал себя молодым. По крайней мере, я не мог больше жаловаться на скуку - дел было более, чем достаточно.

Мы переехали в дом номер 8255 на бульваре Беверли в Лoc-Анджелесе. Я нанял трех сотрудников. Поль Хебнер стал ответственным секретарем фирмы — сегодня он все еще ответственный секретарь корпорации ’’Оксидентал петролеум”. Глэдис Лауден заведовала канцелярией (ее уже нет в живых). Дороти Прелл была моим личным секретарем. Фрэнк Бартон был нашим юристом, но у него была своя контора в центре города. Мебель мы взяли напрокат.

Хозяин здания отказался арендовать нам помещение на год, и мне приходилось возобновлять наше с ним соглашение каждый месяц. ”У меня слишком большой опыт с фирмами-однодневками, — говорил он, — и нет никаких оснований считать, что ваша продержится дольше других”.

Я не знаю, жив ли еще этот человек, но если он жив, я бы хотел посмотреть на него сегодня. Через тридцать лет, в 1986 году фирма ’’Оксидентал” стала восьмым по величине энергетическим концерном в Соединенных Штатах и двадцатой по величине промышленной корпорацией. В 1986 году ее доход составил около шестнадцати миллиардов, в ней работает 45 тысяч человек, 350 тысяч человек владеют ее акциями, а конторы и предприятия ’’Оксидентал” разбросаны по всему миру.

Кто-то недавно подсчитал, что десять тысяч долларов, вложенные в фирму ’’Оксидентал” в 1956 году, превратились бы сегодня в четыре с половиной миллиона. Если бы наш хозяин купил на тысячу долларов акций этой ’’подозрительной” фирмы, сегодня у него было бы полмиллиона прибыли! Не правда ли, неплохо для фирмы-однодневки.

О том же свидетельствует история о самом дорогом автомобиле ’’Порше” в мире. Он принадлежал сыну известного юриста из Сан-Франциско Альберта Брауна, который работал для нас в первые годы моего участия в руководстве фирмой ’’Оксидентал”. У нас не было денег платить гонорары Брауну, поэтому он великодушно согласился принять в счет оплаты десять тысяч акций, которые в то время стоили по доллару. Тысячу он подарил сыну. Когда акции поднялись до четырех долларов, сын их продал и купил машину ’’Порше”. После этого, особенно когда цена акций поднялась до ста пятидесяти долларов, Альберт любил повторять сыну, глядя на его автомобиль: ’’Надеюсь, дружок, ты доволен собой. Ведь тебе принадлежит самая дорогая автомашина в мире”.

Однако никто не мог обвинять мальчика или владельца здания в отсутствии к нам доверия. В самом начале наша фирма не подавала больших надежд.

В 1957 году, когда я впервые стал президентом, прибыль ’’Оксидентал” составила тридцать шесть тысяч долларов. Около сорока лет назад я, бывало, зарабатывал столько же в фирме ’’Эллайд драг энд кемикл” за один день. Несколько лет я работал президентом ’’Оксидентал” без зарплаты и командировочных (по сей день я сам оплачиваю большую часть своих расходов).

Неудивительно, что в 1957 году мы не выплачивали дивиденды держателям акций. Честно говоря, в то время Поль Хебнер даже не знал, как это делается, и в течение нескольких последующих лет ему не понадобилось это выяснять.

Первое годовое собрание акционеров мы провели в коридоре конторы, так как у нас не было другого помещения, достаточно большого, чтобы вместить несколько десятков держателей акций. В последующие годы мы тоже не горели желанием встретиться с нашими акционерами (в те времена эти встречи не приносили нам большой радости) и делали все возможное, чтобы им было трудно приезжать на наши собрания. Например, несколько раз мы проводили их в ресторане маленького городка в двухстах милях от Лос-Анджелеса.

Поворот в судьбе ’’Оксидентал” не был чудом, как иногда сообщалось об этом в прессе. Я просто воспользовался в новом деле своим сорокалетним опытом работы. Чтобы добиться успеха в любом деле, нужно узнать, что делают конкуренты, и делать это лучше, привлечь лучших людей в бизнесе и уметь использовать их знания и опыт. И нужна помощь друзей.

Когда я стал президентом ’’Оксидентал”, многие друзья помогли мне, купив несколько сот тысяч акций, что позволило оплатить разведку и разработку месторождений. Некоторые из них, в том числе Артур Громан и Фред Гимбел, стали членами совета директоров ’’Оксидентал”. Через Френсис я познакомился и подружился с профессором Нейлом Джакоби, деканом школы для бизнесменов при Университете Южной Калифорнии, который тоже стал членом правления ’’Оксидентал”. Друзья познакомили меня с инженером, который, без сомнения, сыграл решающую роль в судьбе ’’Оксидентал” в первые годы ее существования. Звали его Джин Рид.

В первый год работы в ’’Оксидентал” я выяснил, что возглавлявший буровую бригаду инженер — безнадежный пьяница. Очевидно, мне надо было его уволить, но где взять замену? Только недавно увидев впервые буровую вышку, как мог я найти нового инженера-бурильщика? Кроме того, мы были не в состоянии платить зарплату хорошему специалисту - они стоили уйму денег, а у фирмы в то время не было ни гроша.

Я обратился за советом к одному из лучших специалистов-нефтяников профессору Университета Южной Калифорнии Нику ван Вингену, бывшему сотруднику нефтяной фирмы ’’Шелл”, который также согласился войти в совет директоров ’’Оксидентал”. Ник сказал, что, когда у нефтяных гигантов бывают проблемы с бурением, они посылают за Джином Ридом. Ник предупредил, что Джин Рид — человек прямой и обычно не выбирает выражений, независимо от того, с кем имеет дело. Но меня не интересовали его манеры. Я хотел только найти самого лучшего специалиста для выполнения работы.

Я поехал к Джину Риду в его маленькую контору в Бейкерсфильде. Его долговязая фигура нелепо возвышалась над письменным столом. Разговаривая со мной, он непрерывно курил, свертывая самокрутки, в которые вкладывал щепотки табака из лежавшего рядом мешочка, склеивая их смачным плевком.

Мой взгляд привлекла развернувшаяся перед окном картина — весь двор был завален старым буровым оборудованием. Пожалуй, там было не меньше тринадцати буровых вышек, разобранных на тысячи разбросанных по всему двору деталей. Все эти вышки были выставлены на продажу, потому что Джину нужны были деньги. Он занял деньги, откупил часть, принадлежавшую бывшему партнеру, и теперь был на грани банкротства.

Несчастье Джина заключалось в том, что, хотя он и был одним из лучших и высокооплачиваемых в стране бурильщиков, он не умел искать нефть. Заработав массу денег у крупных фирм, он немедленно тратил все до копейки на бурение собственных скважин в выбранном им самим месте. Скважины всегда оказывались сухими. Работая на себя, он ни разу не наткнулся на нефть. Однажды я попросил его объяснить мне этот парадокс. ’’Это все чертовы геологи, в них все дело. Я ни разу не встретил среди них знающего человека. Как послушаюсь их — получаю сухую скважину. Один раз они меня так разозлили, что я привез дюжину в поле и сказал: ”Ну и черт с вашими советами. Будем бурить здесь”. Правда, эта тоже оказалась сухой. — Он уныло покачал головой. — Не везет. Просто мне совсем не везет!”

Когда я познакомился с Джином в 1959 году, он собирался взять в партнеры единственного геолога, которому доверял, — собственного сына Бада, только что окончившего Стэнфордский университет. Финансирование новой фирмы предполагалось обеспечить путем продажи валявшихся на дворе вышек. Банки сидели у него на шее, требуя выплаты долгов, а все принадлежавшее ему имущество оценивалось всего в четыреста тысяч, включая небольшую сумму наличными.

Чем больше я с ним говорил, тем больше он мне нравился. Наконец я принял решение: ’’Давайте работать вместе, — предложил я. — Думаю, мы прекрасно сработаемся. Вместо того чтобы начинать собственное дело, почему бы вам не присоединиться к нам в ’’Оксидентал”? Наша фирма принадлежит публике. Я всегда могу продать на бирже акции, и у вас будет достаточно денег на бурение. Мы не можем платить вам достойную вас зарплату, поэтому я и предлагаю стать партнерами. Мы дадим вам акции нашей фирмы и назначим вице-президентом, ответственным за разведку и добычу нефти. Ну, что скажете?”

Он мгновение с улыбкой смотрел на меня и затем сказал: ’’Всю жизнь я мечтал стать миллионером, но из этого ничего не получалось. А теперь у меня такое чувство, что мне удастся добиться этого с вашей помощью”.

Он решил вложить половину своего капитала в ’’Оксидентал” и объединить свою фирму ’’Джин Рид дриллинг” с нами. Но поговорив с юристом, он узнал, что не получит налоговых преимуществ, если не вложит в ’’Оксидентал” весь капитал. ’’О’кей, я вложу все, что у меня есть”, — сказал Джин без минуты колебания.

Всего через несколько лет Джин осуществил мечту своей жизни -его акции фирмы ’’Оксидентал” стали стоить три миллиона долларов. В это время один из его друзей, стоявший во главе банка ’’Юнайтед Калифорния” посоветовал ему продать треть акций, положить в банк миллион долларов и рисковать только оставшимися двумя миллионами.

”По сегодняшней цене? Никогда!” - отвечал Джин.

Он держал акции ’’Оксидентал” до самой смерти. Думаю, к этому времени они стоили не меньше тридцати миллионов.

Бад Рид пришел работать в ’’Осикдентал” вместе с отцом. Он стал вице-президентом и отвечал за геологоразведочные работы. Бад привел с собой одного их самых талантливых геологов в его классе в Стэнфордском университете — молодого человека по имени Дик Вогн, ставшего главным геологом.

И снова, не имея возможности платить достойную их зарплату, я предложил им акции. В результате очень скоро оба молодые человека стали миллионерами. Еще один пришедший к нам примерно в то же время молодой геолог Дэвид Мартин теперь, через двадцать пять лет, стал вице-президентом корпорации и президентом дочерней фирмы ’’Оксидентал ойл энд гэз корпорейшн”, отвечающей за бурение нефтяных скважин для ’’Оксидентал” во многих странах мира, включая Англию, Китай, Пакистан, Перу и Колумбию.

В 1961 году, когда мы почти закончили годовую программу бурения, геологи уговорили нас с Джином Ридом пробурить еще одну скважину на месторождении Латроп в долине реки Сакраменто к востоку от Сан-Франциско.

Чтобы собрать деньги на бурение скважины в Латропе, я обошел обычно поддерживавших меня друзей и вкладчиков, начиная с Френсис. Нам нужно было собрать 320 тысяч долларов. Я разделил эту сумму на десять частей по 32 тысячи каждая. Покупатель каждой части получал право на половину десятой части прибыли, то есть одну двадцатую всей прибыли от эксплуатации скважины. Я сам купил половину одной части, Френсис - одну часть, мой друг Морри Мосс - три и так далее.

В то время фирма была такой бедной, что банки не соглашались одалживать нам деньги под приличный процент. Но я не унывал, так как был уверен, что очень скоро они об этом пожалеют.

Раньше участок в Латропе арендовался крупнейшей нефтяной фирмой ’’Тексако”, которая отказалась от него после того, как последняя скважина оказалась сухой даже на глубине 5600 футов. Приятель Дика Вогна, геолог Боб Тайтсворт, согласился перейти к нам работать, если мы арендуем этот участок и будем бурить гораздо более глубокую скважину на расстоянии примерно 600 футов от последней скважины ’’Тексако”.

Каждый фут новой скважины действовал на нервную систему ’’Оксидентал”, как сверло зубного врача. Мы сидели в Лос-Анджелесе, с нетерпением ожидая новостей из Латропа, понимая, что неудача приведет к значительному падению акций ’’Оксидентал”. Когда Джин сообщил, что достиг глубины 8000 футов, а в скважине все еще нет следов нефти, я почувствовал себя довольно плохо.

Но мы решили идти до конца. На глубине 8600 футов, на целые 3000 футов глубже, чем скважина ’’Тексако”, Джин Рид проколол второе по величине газовое месторождение, когда-либо найденное в Калифорнии, с запасами стоимостью около 200 миллионов долларов.

Акции ’’Оксидентал” подпрыгнули с четырех до семи долларов. За каждую часть, проданную мной по 32 тысячи, теперь предлагали миллион. Когда я пришел домой и сказал Френсис, что она может продать свою часть за миллион, она сначала отказывалась мне верить.

На следующее утpo я спросил Френсис, что она решила делать со своей частью. Она ответила, что разговаривала с Морри Моссом, который считает, что они стоят гораздо больше, и решил их не продавать. ”Я тоже оставлю себе свою часть”, — сказала Френсис. Не так давно мы все продали их, но теперь они уже стоили по нескольку миллионов каждая, кроме того, все это время мы получали очень приличные дивиденды. Морри Мосс был не дурак, и мы правильно сделали, что послушались его совета.

Еще через несколько месяцев Джин Рид наткнулся на второе богатое газовое месторождение, расположенное недалеко от первого в Брентвуде.

Имея такое огромное количество газа, я пошел на встречу с руководством фирмы ’’Пасифик гэз энд электрик компани”, в глубине души уверенный, что получу по крайней мере двадцатилетний контракт на поставку газа. Но они быстро меня разочаровали, наотрез отказавшись от нашего газа; незадолго до этого ’’Пасифик гэз” пошла на большие затраты и построила трубопровод для транспортировки газа в Сан-Франциско из Канады, считая, что в этом районе у них нет конкурентов.

Тогда я отправился в городской совет Лос-Анджелеса и объявил, что моя фирма собирается строить трубопровод из Латропа в Лос-Анджелес. Мы обеспечим нужды города в газе, и он будет гораздо дешевле, чем у ’’Пасифик гэз” или любой другой фирмы. Услышав об этом ’’Пасифик гэз” сдалась и немедленно подписала с нами долгосрочный контракт.

Теперь будущее фирмы было обеспечено, и мы могли начать платить дивиденды, искать еще более богатые месторождения и работать на таких же условиях, как крупные нефтяные фирмы мира. Теперь я, пожалуй, даже мог попросить потесниться самих ’’семерых сестер” — семь крупнейших в мире нефтяных корпораций.

Хрущев и Кеннеди

Как раз в то время, когда фирма ’’Оксидентал” была готова принять активное участие в нефтяном бизнесе внутри страны и на международном рынке, я взял на себя новую роль: после почти тридцатилетнего перерыва я вернулся в Москву для выполнения поручения президента Соединенных Штатов.

Впервые мы встретились с Джоном Кеннеди в Вашингтоне, когда он был еще сенатором от штата Массачусетс. Нас представил друг другу общий знакомый — сенатор Альберт Гор. Кеннеди шел с совещания, и мы остановились поболтать в коридоре. Его заинтересовал рассказ Гора о том, как я был первым американским концессионером в Советском Союзе, и он хотел больше узнать о моей жизни в этой стране.

Во время предвыборной кампании мы с Френсис были приглашены на обед в его честь, и, увидев нас, Кеннеди ненадолго подсел к нашему столу. Однако первая возможность серьезно поговорить представилась только после выборов, зимой 1960 года.

Только что избранный молодой президент приехал на несколько дней в Палм-Бич отдохнуть под южным солнцем после предвыборной кампании и подготовиться к новой ответственной работе. Однажды он загорал на борту своей лодки, когда моя яхта, проходя мимо, чуть не задела и не перевернула его. ’’Кто это?” - сердито спросил Кеннеди своего капитана, вскочив на ноги. В тот же вечер он спросил хозяина дома, у которого остановился, не знает ли тот владельца мощной яхты ’’Остров теней”. Полковник Майкл Пол знал меня много лет и был держателем большого пакета акций ’’Оксидентал”. Он предложил Кеннеди на следующий день показать мою яхту.

После того как я ответил на все вопросы о двигателях и грузоподъемности яхты, мы с Кеннеди долго говорили о работе создаваемой им в то время администрации. Он вернулся к разговору о моей жизни в Москве. Кеннеди хотел улучшить отношения с русскими и начать переговоры о встрече на высшем уровне, хотя знал о существовавшем между нами взаимном недоверии.

Из опыта работы с русскими я знал, что они — опытные и трудные оппоненты на переговорах, но всегда выполняют свои обязательства и держат слово. Кеннеди внимательно выслушал мое мнение, попыхивая одной из своих любимых гаванских сигар.

Он спросил, знаю ли я лично советских руководителей. Я был незнаком с Хрущевым, но довольно хорошо знал Микояна и считал его одним из самых умных политических деятелей, которых я когда-либо встречал.

Во время поездки по Соединенным Штатам в 1959 году Хрущев имел короткую встречу с Виктором и встречался с Элеонорой Рузвельт в Гайд-парке. Элеонора говорила с Хрущевым о сыне Виктора Армаше, которого он не видел больше четверти века. Хрущев согласился помочь получить для Армаши разрешение приехать в гости к отцу в США и сдержал свое слово.

После этого Армаша часто приезжал к отцу в США. Он остался жить в Советском Союзе, где успешно работает редактором в издательстве ’’Прогресс”. Сегодня у него растут собственные внуки.

Перед уходом Кеннеди предложил поддерживать связь, и я заверил его, что с радостью буду оказывать ему помощь в будущем.

Следующий раз я видел его во время торжественного вступления в должность президента 20 января 1961 года. Как и все американцы, я был вдохновлен его прекрасной речью, особенно словами: ’’Каждому из нас следует задать себе вопрос: что может сделать он для своей страны, а не что страна может сделать для него”. Когда он сказал: ’’...сегодня вымпел перешел к новому поколению... рожденному в этом столетии”, я, несмотря на свой возраст, почувствовал себя принадлежавшим к этому новому поколению, полному энергии и надежды, взявшему на себя руководство страной.

Вскоре после этого Гор был на обеде в Белом доме, который проходил в узком кругу. Разговор коснулся Советского Союза, и Гор предложил, чтобы я, сын эмигранта из России, поехал в Советский Союз и попытался помочь установить более дружеские отношения между Востоком и Западом. Президент попросил Гора обсудить это предложение с министром торговли Лютером Ходжесом. Ходжес быстро организовал поездку. В то время мы с Френсис как раз собирались в кругосветное путешествие, и я был рад случаю снова побывать в Москве и показать ей места, где провел молодость.

В начале президентского срока Кеннеди казалось, что конфликт между Советским Союзом и Америкой неизбежен. В последний месяц работы администрации Эйзенхауэра под Свердловском был сбит самолет Гарри Пауэрса ”У-2”, выполнявший шпионское задание. Рассерженный Хрущев отказался участвовать в запланированной до этого встрече на высшем уровне глав четырех правительств и аннулировал свое приглашение Эйзенхауэру посетить Москву и выступить перед советскими людьми по радио и телевидению. Новая администрация хотела как можно быстрее выяснить, собирается ли Хрущев продолжать демонстрировать Соединенным Штатам свое недовольство в связи с инцидентом с ”У-2” или воспользуется сменой администрации, чтобы начать строить новые отношения с президентом.

Лютер Ходжес предложил также, чтобы я выяснил возможности улучшения торговли не только с Советским Союзом, но и со многими другими странами.

Мы договорились, что я буду путешествовать как частное лицо, без формального статуса представителя США, и сам оплачивать все расходы. Однако Ходжес разработает план нашей поездки и обеспечит нас рекомендациями на самом высоком уровне. По его предложению в список стран, которые мы собирались посетить, были включены Великобритания, Франция, ФРГ, Италия, Ливия, Советский Союз, Индия Япония. Элеонора Рузвельт написала рекомендательные письма Хрущеву и премьер-министру Неру.

Всего через несколько дней после празднования вступления в должность нового президента мы покинули Лос-Анджелес, быстро проехали по Европе и ненадолго остановились в Ливии, где я внимательно изучил возможности бизнеса для ’’Оксидентал” в будущем. Однако мои приключения в Ливии будут описаны в следующей главе.

11 февраля 1961 года мы прибыли в Москву. По дороге из аэропорта мы проезжали мимо холмистых рощ из серебряных березок и высоких елей. Молодые люди в развевающихся шарфах катались на лыжах и коньках. Френсис была мгновенно очарована этой красочной жизнерадостной сценой. ’’Так вот какая она, твоя Россия, — сказала Френсис. - Думаю, она мне понравится”.

Со дня моего первого приезда в Москву прошло почти сорок лет. Естественно, многое изменилось, но, к моему величайшему удивлению, многое осталось таким же, как было прежде.

В предместьях на месте полуразрушенных избушек стояли огромные жилые дома. Их силуэты вырисовывались на горизонте как громадные кости домино. Новыми для меня были и ’’свадебные пироги” — попытка Сталина перещеголять нью-йоркские небоскребы — колоссальные неуклюжие здания, в которых размещались правительственные учреждения и гостиницы. Мне раньше так и не удалось увидеть созданное в тридцатые годы великолепное московское метро.

Лошади, запряженные в повозки под названием дрожки, давно исчезли, но водители заменивших их такси советского производства очень напоминали своим поведением их предшественников извозчиков.

Люди на улицах были одеты в добротную одежду, не отличавшуюся, однако, большим разнообразием цвета и стилей. Им все еще приходилось часами стоять в очередях, чтобы купить даже самые необходимые продукты питания и предметы домашнего обихода.

Мы остановились в гостинице ’’Советская”. Говорят, до революции ’’сумасшедший монах” Распутин нередко развлекался здесь с многочисленными дамами сердца.

Мне, естественно, очень хотелось побывать на своей карандашной фабрике и показать ее Френсис. Однако советские официальные представители, к которым я обратился с этой просьбой, не обнадеживали меня, объяснив, что на ней идет ремонт и она закрыта для посетителей.

14 февраля я встретился в Министерстве внешней торговли с начальником управления торговли с западными странами В. М. Виноградовым и начальником отдела торговли с США М. Н. Грибковым.

Когда тридцать один год назад я уезжал из Москвы, думаю, оба эти господина еще ходили в коротких штанишках. Хотя имя Ленина и факт моего знакомства с ним все еще производили магическое впечатление, я был для них частью далекого прошлого, и они относились ко мне настороженно.

Я начал разговор с описания своей прошлой работы в Советском Союзе и деятельности в Америке за последние тридцать лет, стараясь подчеркнуть, что, хотя для улучшения советско-американских экономических отношений потребуется время, было бы неплохо положить этому начало уже сейчас. Будучи деловым человеком, я намеренно избегал политических вопросов и старался говорить только об улучшении торговли.

Я знал, по каким вопросам между нашими странами существуют разногласия, и считал, что упоминание о них в этой первой беседе было бы несвоевременным. Вместо этого я старался найти области, в которых при подходящей политической обстановке мы могли бы сотрудничать, что в свою очередь могло бы привести к улучшению торговых отношений.

На следующий день в посольстве США мне показали список других советских официальных лиц, с которыми я мог бы встретиться. ’’Когда я уезжал отсюда, все эти люди были еще мальчишками”, — сказал я, как можно вежливее, отложив список в сторону. Пришло время действовать более решительно.

”Я хочу повидать Микояна”.

Сотрудник посольства посмотрел на меня так, как будто я сошел с ума. ’’Это невозможно, Микоян — заместитель Председателя Совета Министров”.

’’Мне это известно”.

”...Он не принимает кого угодно, особенно американских бизнесменов. Вы, доктор Хаммер, должно быть, шутите”. На лице сотрудника посольства появилось выражение покровительственного самодовольства.

Я возразил, осторожно подбирая слова: ”Мы познакомились с Микояном в 1923 году, в тот день, когда я привез в Ростов тракторы ’’Фордзон”. Тогда он был секретарем местного совета. Позже, когда он стал министром внешней торговли, нам часто приходилось встречаться в Москве. Думаю, он меня примет. Я сейчас напишу ему записку, объясню причину приезда и попрошу со мной встретиться. И буду вам очень благодарен, если вы поможете мне доставить эту записку Микояну”.

Казалось, мое объяснение не изменило мнение сотрудника посольства, но он взял записку и организовал ее доставку.

Когда через два часа в посольство позвонили из секретариата Микояна и сказали, что посылают за мной машину, посольские работники не могли скрыть удивление.

Мы обнялись. Лицо Микояна осветила широкая улыбка. ”Я никогда не думал, что мы снова увидимся, — сказал он. — Чем вы занимались все эти годы?”

В удивительно теплой непринужденной обстановке мы сначала предались воспоминаниям о прошлом. Конечно, он постарел, седина щедро посеребрила его черные волосы, но это был все тот же умный и энергичный собеседник. Несмотря на то что в кабинете присутствовал переводчик, почти весь разговор проходил по-русски. Вскоре мы перешли к более общим политическим и экономическим вопросам. Микоян приветствовал недавние изменения в администрации США и выразил желание встретиться с Ходжесом.

Микоян сказал, что для решения основных проблем, препятствовавших нашей торговле, таких, как урегулирование вопроса о ленд-лизе, кредиты и предоставление СССР статуса наибольшего благоприятствования, потребуется специальное законодательство, а на это нужно время. Он считал, что даже Джон Фостер Даллес перед смертью был за расширение торговли между нашими странами.

Микоян сказал, что в случае урегулирования вопроса о выплатах по ленд-лизу и предоставлении кредита Советский Союз мог бы разместить в США заказы на сумму до одного миллиарда долларов. При эхом Микоян подчеркнул, что эти заказы не будут включать стратегические товары. ’’Между прочим, мы делаем их не хуже, чем вы, например, мы впереди в ракетной технике”, — сказал он.

Он добавил, что за несколько дней до нашей встречи Советский Союз подписал контракт на поставку 135 тысяч тонн стальных труб из Швеции и 240 тысяч тонн — из Италии без долгосрочных кредитов. ’’Заказы, подобные этим, можно было бы размещать и в США. Это помогло бы решить проблему безработицы в то время, когда американская сталелитейная промышленность работает только на 50 процентов мощности”.

У меня создалось впечатление, что русские хотят улучшения отношений с Соединенными Штатами и расширения экономических связей. Я сказал Микояну, что Советскому Союзу следовало бы предпринять шаги для создания более подходящей атмосферы в отношениях между нашими странами, тогда новой администрации будет легче провести через конгресс необходимое законодательство для предоставления Советскому Союзу статуса наибольшего благоприятствования и кредитов.

Дружественные чувства американцев, особенно популярные во время визита Микояна в США в начале 1950 года и Хрущева осенью 1959 года, значительно поостыли. Мне не хотелось вдаваться в подробности инцидента с самолетом ”У-2”, но было очевидно, что для расширения торговли с русскими нужно заручиться поддержкой американского общественного мнения, а для этого потребуется время и проявление доброй воли и взаимного доверия с обеих сторон,

Я подчеркнул, что с моей точки зрения урегулирование вопроса о долге по ленд-лизу будет в значительной степени способствовать созданию подходящей атмосферы. Микоян сказал, что, когда Хрущев был в Вашингтоне, он отдал приказ об урегулировании вопроса о долге по ленд-лизу, но русским хотелось бы получить заверения, что отношение к ним в этом вопросе будет таким же, как к англичанам. ’’Как мы можем выплачивать долг по ленд-лизу и одновременно платить по контрактам, которые мы хотели бы подписать, если мы не получим кредитов и не сможем продавать наши товары на условиях, предоставляемых США другим странам?” — сказал Микоян.

Полагая, что улучшению отношений между нашими странами очень способствовало бы расширение туризма и культурные обмены, я предложил Микояну организовать в Соединенных Штатах выставку картин из ведущих советских музеев. Значение такой выставки, скажем из ленинградского Эрмитажа, было бы огромным.

Чтобы придать выставке строго некоммерческий и неполитический характер, я предложил назначить Элеонору Рузвельт председателем организационного комитета, а все деньги, вырученные от продажи билетов, передать созданному Элеонорой Фонду по борьбе с раком. Первую такую выставку можно показать в Национальной галерее искусства в Вашингтоне, а затем еще в нескольких крупных городах Соединенных Штатов, таких, как Нью-Йорк, Чикаго и Лос-Анджелес. Микояну моя идея очень понравилась, и он обещал обсудить ее в соответствующих организациях.

Затем я показал Микояну каталог последней выставки-продажи моего скота, которая впервые в истории разведения ангусской породы принесла более миллиона долларов. Его чрезвычайно заинтересовало разведение чистокровных пород скота в Соединенных Штатах. Он хотел знать о влиянии этого бизнеса на мясное животноводство.

Я объяснил, что благодаря разведению в Соединенных Штатах чистокровных пород скота значительно улучшилось качество и снизилась цена на мясо. Фермеры стали получать гораздо больше мяса при таких же затратах кормов и труда. Я предложил Микояну одного из своих быков, которого в Советском Союзе могли бы использовать для экспериментов. Он попросил меня организовать поездку в Советский Союз специалиста в этой области для обучения русских фермеров новым методам животноводства, и я обещал навести справки по этому вопросу после приезда в Соединенные Штаты.

После встречи с Микояном я чувствовал, что сделал в Москве все, что мог, и мы с Френсис начали паковать чемоданы для отъезда на следующий день в Нью-Дели, где у меня была назначена встреча с премьер-министром Неру.

На следующее утро мы уже собирались выходить из гостиницы, когда мне позвонил заместитель посла Фриерс (посол Томпсон был в то время в Вашингтоне). ’’Отложите отъезд, - сказал он. - Кажется, с вами хочет встретиться сам босс”.

Очевидно, Микоян говорил обо мне с Хрущевым, и Генеральный секретарь решил встретиться со мной лично. Эта встреча была назначена на следующий день, 17 февраля 1961 года, в кабинете Хрущева в Кремле. Я послал извинения Неру и решил остаться в Москве еще на несколько дней.

В кабинете Хрущева меня ожидал высокий, представительный и общительный человек, которого я никогда до этого не встречал, но с которым впоследствии у нас завязалась дружба, продолжающаяся по сей день. Это был Анатолий Добрынин, начальник отдела американских стран Министерства иностранных дел, позднее ставший послом Советского Союза в Соединенных Штатах. В 1986 году он был отозван в Москву и стал секретарем ЦК КПСС.

Однако во время нашей первой встречи Добрынин был еще помощником Хрущева, находившегося в зените власти. Хрущев - коренастый крепыш с грубоватыми манерами - тепло приветствовал меня и быстро перешел к делу.

Решив, что я достаточно хорошо говорю по-русски, Хрущев отказался от услуг переводчика. Он держал в руках каталог ангусского стада, который за два дня до этого я оставил у Микояна. Хрущев сказал, что весь прошлый вечер читал его с помощью говорящего по-английски сотрудника. Мясо в Советском Союзе было серьезной проблемой. Советские животноводы получали с каждой туши только 50 процентов пригодного для еды мяса, в то время как в США эта цифра составляет 65—70 процентов. Во время поездки по США он убедился, что американское мясо гораздо лучшего качества. ’’Когда я был в Штатах, мне очень понравились ваши бифштексы, — сказал он, — и я хочу, чтобы у советских людей тоже было такое мясо”. Во время поездки по США он получил в подарок двух телок породы ’’черный ангус”: одну — от президента Эйзенхауэра и одну — от министра торговли Штрауса. ’’Вам ничего не удастся сделать с двумя телками, — сказал я, — я пришлю вам быка этой же породы, сына моего знаменитого Принца Эрика”.

Хрущев сказал, что его страна многому научилась у США и будет рада учиться у нас и в будущем. Например, Форд научил русских делать автомобили. Он поблагодарил меня за то, что я привез в Советский Союз Форда и помог построить первый современный автомобильный завод. При этом Хрущев подчеркнул, что в некоторых областях его страна перегнала Соединенные Штаты. Группа американских инженеров, например, восторженно отозвалась о советских гидроэлектростанциях. В Советском Союзе научились делать синтетическую резину прямо из газа, не превращая его предварительно в синтетический спирт. В 1960 году Советский Союз выплавил 65 миллионов тонн стали. Хрущев предсказывал, что в 1961 году его страна изготовит 71 миллион стали, в 1962 году — 76—78 миллионов, в 1965 году — 86—95 миллионов, а в 1980 году ”мы будем производить ее вдвое больше, чем вы”.

История показала, что Хрущев преувеличивал. К 1980 году Советскому Союзу удалось перегнать США по производству стали не вдвое, а только на одну треть, что тем не менее само по себе является значительным достижением.

’’Теперь мы будем вкладывать больше денег в сельское хозяйство, — продолжал он. — Мы хотим улучшить условия жизни людей, развивать химическую промышленность, обеспечить больше одежды для нашего народа. Страны Западной Европы без колебаний продают нам нужное оборудование и предоставляют кредиты. Если некоторые в США думают, что, отказавшись с нами торговать, они смогут поставить нас на колени, то они ошибаются. Сегодня число выпускаемых нами инженеров втрое превышает ваше. Мы готовы торговать с вами, но только на взаимовыгодных условиях”.

Я повторил Хрущеву то, что уже говорил Микояну об ухудшении обстановки для расширения торговли в связи с провалом Парижской встречи на высшем уровне, и упомянул о необходимости урегулирования вопроса о долге по ленд-лизу. ”Я приказал решить этот вопрос, но американские власти не хотят относиться к нам так же, как к Великобритании”, — сказал Хрущев.

Затем речь зашла об инциденте с самолетом ”У-2”. Хрущев знал, что в апреле 1960 года американские власти послали ”У-2” на разведку в Советский Союз. Этот самолет не был сбит, и ответственные за неудачу были наказаны. Он продолжал: ’’Первого мая меня разбудили рано утром и доложили о появлении второго самолета. Я лично дал распоряжение его сбить. Он был сбит нашими ракетами. Кроме того, я устроил ловушку, не объявив об этом, чтобы посмотреть, что станут говорить американцы. Когда они начали врать, я их разоблачил. Мы поймали их как воров с поличным. Это было уже слишком. Как раз в это время Эйзенхауэр получил от нас приглашение приехать. Я старался дать Эйзенхауэру возможность извиниться, но, когда он отказался, я решил, что не буду разговаривать с ним в Париже”.

Я повторил Хрущеву предложение организовать культурные обмены между нашими странами, расширить туризм и обмен выставками произведений искусства. Он сказал, что это прекрасная идея. Он даст распоряжение министру культуры разработать конкретные предложения с культурным атташе американского посольства и попросил меня принять участие в этой работе.

Я предложил организовать встречу Микояна с новым министром торговли, так как считал, что она будет шагом в сторону улучшения экономических отношений.

Затем Хрущев сказал: ”Мы должны обеспечить нашим людям высокий уровень жизни и убеждены, что это возможно — успехи последних лет подтверждают это. И мы с радостью предоставим истории судить, какая система лучше для человечества и какая выживет”.

На прощание Хрущев пригласил меня вернуться в Москву летом, когда погода будет лучше, и я заверил его, что воспользуюсь приглашением. Затем он взял со стола золотой автоматический карандаш с рубином в форме пятиконечной звезды и протянул его мне со словами: ’’Это вам в благодарность за то, что вы помогли нам построить первую карандашную фабрику”.

Уходя, я заметил Хрущеву, что безуспешно пытался попасть на карандашную фабрику. Повернувшись к Добрынину, он сказал: ’’Организуйте это немедленно”.

Сегодня, когда через двадцать пять лет я просматриваю стенограмму нашей встречи, меня больше всего поражает, что многие вопросы, обсуждавшиеся нами с Хрущевым, упоминались в моих разговорах с Лениным, и сегодня мы снова возвращаемся к ним с Горбачевым и теперешним советским руководством. И я вспоминаю, как в 1921 году Ленин, придвинув свой стул к моему, говорил о том, что Советский Союз нуждается в торговле с Америкой.

Хрущев никогда не признал бы, что государственный социализм не приносит желаемых результатов. Помните, как он сказал вице-президенту Никсону: ”Мы вас похороним”. А теперь он старался меня убедить, что Советский Союз до конца века перегонит Америку в производстве промышленной продукции и сможет обеспечить народу такие же, как в США, материальные условия жизни.

Бывший президент Никсон недавно упомянул, что хрущевский коммунизм проиграл. Нам не придется ждать приговора истории. Он уже объявлен. В последующие годы Советскому Союзу не удалось выполнить предсказания Хрущева и обеспечить своему народу, как он сказал, ’’такой же уровень жизни, который вы обеспечиваете своему при капитализме”. Дело обстоит еще хуже в таких странах, как Польша и Чехословакия. Только в странах с более ’’либеральным” социализмом, как Венгрия и Югославия, уровень жизни народа приближается к западному.

Горбачев признает необходимость немедленного изменения советской экономической системы и, призывая изучать ленинскую политику нэпа, может быть, вслед за Лениным разрешит использовать капиталистические методы производства и конкуренцию. Однако, ещё неизвестно, позволит ли он когда-нибудь, как в двадцатые годы Ленин, американскому бизнесмену организовать в Москве фабрику с применением капиталистических методов производства и сдельной оплаты труда. Сегодня Горбачев призывает организовывать совместные предприятия между иностранными фирмами и советскими организациями. Он приступил также к децентрализации внешней торговли и разрешил примерно семидесяти промышленным предприятиям в Советском Союзе самостоятельно торговать с иностранцами, не прибегая к услугам бюрократов из Министерства внешней торговли. Таким путем он надеется добиться модернизации советской экономики, не заходя так далеко, как Венгрия или Китай.

Анатолий Добрынин быстро выполнил указание Хрущева. В тот же вечер, когда я в американском посольстве рассказывал о своем разговоре с Хрущевым, мне позвонили из Кремля и сообщили, что за нами с Френсис послана машина, которая доставит нас на карандашную фабрику.

Когда я ее строил, фабрика была на окраине города. К 1961 году она оказалась почти в центре Москвы. Все выглядело так же, как 30 лет тому назад, только над воротами появился новый транспарант с надписью ’’Московская карандашная фабрика имени Сакко и Ванцетти”.

Когда мы подъехали к зданию, падал снег. Он запорошил фабричные здания, школу, клуб и маленькие домики, когда-то построенные для немецких рабочих. Белые березы разрослись, повсюду сиял мягкий свет, картина была поистине романтической. Мы вошли вовнутрь. Я крепко сжал руку Френсис, не в состоянии вымолвить ни слова.

Работала ночная смена. Все запахи и звуки вокруг были мне до боли знакомы. Рядом с новыми машинами я увидел и те, которые в свое время купил в Германии. Нас провели по всем цехам, на что потребовалось больше часа, а затем — в здание управления. Я вошел в свой бывший кабинет. В нем все еще стоял мой письменный стол, как будто я только что вышел, чтобы показать Москву Виктору. Слова застревали у меня в горле. Я только качал головой и повторял: ’’Этого не может быть, этого просто не может быть!”

В зале заседаний стоял накрытый стол: икра, шампанское, водка — чего там только не было! Было приглашено все руководство, а также около десятка моих старых сотрудников. Это был самый трогательный момент вечера. Мне приходилось долго вглядываться в постаревшие лица стоявших передо мной людей, прежде чем мне удавалось узнать молодых сотрудников, принятых мной на работу много лет тому назад.

Ко мне подошла маленькая старушка. Она была очень расстроена, что мы с Френсис не побывали в ее цехе.

”А помните, Арманд Юльевич, когда приехал ваш брат Виктор, я учила его работать на каждой машине?” Тогда я ее вспомнил. Мы обнялись, дружески похлопывая друг друга по спине.

’’Подумать только, как вы изменились”, — сказала старушка, отойдя на шаг и внимательно разглядывая меня.

”Не я один”, — подумал я, вспомнив ее хорошенькой, кокетливой девушкой, привлекавшей всеобщее внимание. Но я ничего не сказал вслух, продолжая дружески ей улыбаться.

Вечер продолжался. В комнату приходили все новые люди. В конце вечера за столом сидело около пятидесяти человек. Один за другим поднимались тосты. Начали с водки, затем перешли к разным винам, шампанскому и закончили коньяком. Меня принимали как блудного сына, вернувшегося наконец домой. Это был замечательный вечер, он доставил мне много радости.

Я считал, что полученные в Москве новости представляют большую важность для Вашингтона, поэтому мы решили прервать поездку и быстро вернуться домой, чтобы доложить Лютеру Ходжесу о результатах переговоров. С Индией придется подождать.

Мы приехали в Вашингтон 23 февраля 1961 года. На следующий день я пошел на встречу с Ходжесом. Я дал ему полный отчет о переговорах с Микояном и Хрущевым, и он кратко изложил их суть президенту Кеннеди.

Сенатор Г