КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 420617 томов
Объем библиотеки - 569 Гб.
Всего авторов - 200719
Пользователей - 95563

Впечатления

кирилл789 про Дэвис: Потерять Кайлера (Современные любовные романы)

хорошо, что заблокировано, просто отлично!
дочитал до первых трёх звёздочек, что там "мыслю" афторши от "мысли" отделяет: ну что, истеричка-героиня, сидящая на крутых седативных.
с очень-очень плохой наследственностью, раз её мамаша переспала с собственным родным братцем и, забеременев, не сделала аборт, а родила вот это - ггню с наследственными психическими заболеваниями.
автобиографичная вещь, видимо. раз такие подробности.
надеюсь читатели - умницы, и испражнения очередной со съехавшей крышей за откровения настоящей американской жизни, не примут.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Коняева: Все не как у людей (СИ) (Современные любовные романы)

прочитал одну первую и бесконечную главу. пишем о настоящем, прыжок - уже о прошлом. потом опять что-то в настоящем времени, прыжок - о прошлом! о настоящем, о прошлом, о настоящем, о прошлом. тётя-афтар, издеваемся, да?
на первой главе "шедевр" читать и закончил, нечитаемо.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Коняева: Уровень ненависти: Сосед (СИ) (Современные любовные романы)

ладно, перепутать геморрой с гайморитом - это точно "юмор" афторши, зажопинские - они все такие. они там, услышав "гольфстрим", ржут как подорванные. ну, что "гольф", что "вафля" - для таких всё едино.
но вот я читаю, как меньше чем за день соседки провернули поиск в соцсетях, где сосед не зарегистрирован, и нашли даже не его, его бывшую жену! а потом ещё и, прогулявшись около дома, увидели две новых машины и пробили (не бесплатно) их номера, установив какая соседу принадлежит. за полдня!
фантазм, точнее бред, что целый подъезд нового дома заселён одинокими голодными, но обеспеченными бабами - это бред и есть. афтарша иринья (хоспадя, что за имечко?!), обеспеченные бабы НИКОГДА голодными НЕ БЫВАЮТ! потому что у них есть деньги, есть интернет, и есть услуги. именно для таких нужд.
целый подъезд одиноких баб, без секса - это как раз уровень зажопинска. где мужики спились и умерли, а склочные, тупые кошёлки остались. в ряду таких же тупых одиноких склочниц из других подъездов.
потратить просто так полдня на сидение в соцсетях, чтобы узнать что-то о соседе? ты - обеспечена! на тебя уже должны работать люди, которые это сделают за зарплату, которую ты им платишь.самой тратить время?
дальше. своей службы у тебя, кошёлки, нет. но! никакое - "пробила по номеру машины за деньги" за полдня не бывает. ты связываешься с человеком, договариваешься, перечисляешь ему деньги, он берёт время, потому что: либо запрашивает "своих" мусоров, либо - копается в базе. это - ДВА-ТРИ ДНЯ, не меньше.
и потом, вот выйдя из подъезда, многие с ходу могут определить: какие из машин, стоящие вокруг дома, принадлежат именно соседям по подъезду? да даже если ты - дура и фиксировала, но - помнить на память???
лечиться надо, дэвушка коняева: то ли - ирина, то ли - иринья.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Коняева: Побег из Города Теней (СИ) (Фэнтези)

если ты владелица огромного состояния, несмотря на возраст, а точнее благодаря ему: ты идёшь с вечеринки из клуба в пять утра на общественный транспорт????????????????? ммать! коняева ирина или иринья (хрен поймёшь вас дур, как вы там перманентно имена меняете), ЧТО ЗА БРЕД???
какой общественный транспорт, какое - такси??? тебе УЖЕ 19 лет! ГДЕ ТВОЯ МАШИНА??? нет собственной? ГДЕ персональная с шофёром и рядом - пара машин с бодигардами???
ты это кому тут такие хреньки мочишь, афторша???
госспадя, как от вас устаёшь от дур, кто бы знал.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Лисавчук: В погоне за женихом (Юмористическая проза)

а я вот, прочитав первую и единственную главу сразу понял, что мешает елисею с внучкой бабок пожениться: слабоумие внучки.
а ничем другим желание выйти замуж за царевича этой внучкой с попыткой "спасения" внучкой царевича от дочки конюха на сеновале и не объяснишь. или ты понимаешь, зачем тебе замуж. или ты - идиотка, раз не знаешь, что делает конюхова дочка, сидя сверху на царевиче в сене: и кидаешься его "спасать".
и да, не юморно, глупо.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Лисавчук: Абдрагон - школа истинного страха. Урок первый: «Дорога к счастью ведьмы лежит через закоулки преисподней» (СИ) (Фэнтези)

в темноте сумеречной империи ходит тёмный принц ада, совершаются убийства и тайны, нежить и жертвы тёмных-тёмных магов не дают спокойно жить.
Но всему защитник он -
ректор школы Абдрагон!
Тёмный Дарел Авурон!
***
(убогая, имя "дарел" пишется через двойное "р" - Даррел! как вы надоели. дальше двух абзацев пролога не ушёл, и так всё понятно).

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Кай: Невеста императора (Фэнтези)

в тёмном-тёмном дворе стояло двое: мужик и баба. " Женщина представляла собой редкое сочетание красоты и острого ума, светившегося в изумрудных глазах."
что-то у неё там светилось в тёмном-тёмном дворе? ум, засветился и через глаза полез?
о, госсподи.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Дочь Велеса (СИ) (fb2)

- Дочь Велеса (СИ) 860 Кб, 240с. (скачать fb2) - Пан Шафран

Настройки текста:



Дочь Велеса

Пролог

«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».

Фридрих Ницше, «По ту сторону добра и зла»


Пришли они по лунной тропе, протянувшейся от самого горизонта к подножию огромной скалы, вздыбившейся подобно горбу исполинского чудовища из безмятежной морской глади.

Было их двое. Шли неспешно. Каждый думал о чем-то своем, недоступном другому. И хотя путники казались удивительно похожими, как бывают похожи друг на друга родные братья, было в них и немало различий.

Первый, прячущий строгое, напряженное выражение лица в немного неряшливой густой огненно-рыжей растительности на щеках и подбородке, покрытой частыми желто-бурыми подпалинами, был необычайно высок и мускулист, и легко нес массивный кузнечный молот, небрежно закинув его на богатырское плечо. Другой же, напротив, сухой и жилистый, зябко кутался в медвежью шкуру и в меланхоличной, отрешенной задумчивости беспокойно теребил длинную, до самой груди, высеребренную сединой бороду.

Молча поднялись они на вершину одинокой скалы по высеченной в ее каменном теле лестнице, и склонили головы в немом почтении перед росшим там исполинским дубом, на могучей кроне которого, казалось, покоилось небо, а ствол не смогли бы обнять, взявшись за руки, и с десяток богатырей.

И когда листва непомерного дерева величественно зашуршала им в ответ, словно приветствуя, рыжебородый, тяжело опустив молот на землю, сказал:

— Наше время кончается, брат.

Его спутник неторопливо подошел к дубу и трепетно провел ладонью по шершавой, отозвавшейся теплом коре. Будто бы по-отечески приласкал.

— Такова участь всех живущих, — философски заметил он и, помолчав, с горечью добавил: — Всех. И даже нас.

— Неужели ты не испытываешь страха перед неизбежным концом? — с удивлением вскинув брови, спросил рыжебородый и непринужденно оперся о рукоять молота.

— Уходить, брат мой, не так уж и страшно. Горько видеть, как погибают плоды рук твоих. Печально, если все сотворенное нами сгинет без следа. Пока живы дела наши, будем жить и мы.

Рыжебородый промолчал.

Седовласый же горько усмехнулся и сорвал с ветки желудь. Задумчиво повертев его в руках, он с грустью посмотрел на спутника и, склонив голову, пробормотал:

— Здесь все когда-то началось, пожалуй, здесь всему и суждено закончиться.

История первая. Серый волчок

— Упырь это, как есть упырь, — старательно увещевал деревенский староста. — Сам видал, Ялика.

— Что видел-то? — коротко спросила молодая ведунья, внимательно разглядывая старика.

Тот был явно напуган. В выцветших глазах застыл панический ужас, испещренное морщинами лицо то и дело искажала непроизвольная гримаса страха. Старик, сам того не замечая, то принимался беспокойно перебирать сухими, сморщенными руками концы пояса, то вдруг начинал лихорадочно охлопывать себя по бокам, словно ища что-то, а потом и вовсе стал по одному выдергивать волоски из и без того жиденькой бороденки.

— Ну, ежели так-то подумать, то ничего особенного я и не углядел, — нехотя сознался он. — Давеча ночью домой возвращался из леса — по ягоды ходил — вот и задержался до темноты. Стало быть, иду и вижу тень какую-то. Вроде человек какой у дома Велимира топчется. Окликнул. Думал, кто из наших.

Староста запнулся, припоминая неприятные подробности, и поежился от омерзения.

— Ну, стало быть, — промямлил он, смутившись. — Тень эта на меня как зыркнула своими буркалами кровавыми — думал, дух мой прямо тут на месте и улетучится. Ну я и тикать оттудова. Помню, окромя зенок, еще лапы разглядел — длинные такие с огромными кривыми когтями, что твои серпы. Нет, точно говорю, упырь это!

— Да с чего ты взял, что это упырь? — раздраженно поинтересовалась Ялика.

— Ну, сама посуди, пресветлая, — зачастил староста, не переставая перебирать руками свисающие концы пояса. — Скотина дохнет, а внутри ни кровиночки! По весне вот пастух пропал, думали, волки подрали, ан нет, теперича-то ясно — упырь его схарчил. Ни косточки не оставил. Да и сельчане видывали чудище это. Вот хоть у самого Велимира спроси.

— Ну хорошо, — тяжело вздохнула Ялика, поправляя выбившуюся прядь волос. — Сперва надобно погост проверить. А потом уже с Велимиром твоим потолкуем.

— Добро, — радостно согласился старик. — Тут недалече в лесу, прямо на восход от деревни, потом через речку по мосту. Не заплутаешь.

Выходя на улицу из избы, Ялика услышала за спиной взволнованный шепот старосты.

— Молодая какая, — тихонько запричитал старик, горестно вздыхая. — Как бы не сгинула.

Ей было чуть больше четырех лет, когда страшный пожар унес жизни родителей, а ее, осиротевшую, подобрала и приютила старая травница Яга, взяв к себе в ученицы. Во всяком случае, так ей рассказывала сама старушка, потому что ничего из этого Ялика не помнила. Годы спустя из неказистого и неуклюжего ребенка, плохо ладящего с собственными руками и ногами, она превратилась в семнадцатилетнюю пригожую девицу с точеной фигурой и ладным личиком, на котором лучились искренней добротой и весельем яркие зеленые глаза.

«Хоть сейчас на выданье», — любила приговаривать скупая на похвалу Яга, расчесывая деревянным гребешком пшеничные пряди своей воспитанницы.

Старушка, как могла, старалась передать Ялике премудрости ведовства, обучая преемницу тайным знаниям о природе и окружающем мире, хитростям приготовления колдовских зелий, составлению различных заклинаний и умению понимать речи птиц и животных. Конечно, далеко не все получалось с первой попытки, и тогда молодой ведунье раз за разом приходилось переделывать упражнения под старческое ворчание требовательной Яги.

Приятные воспоминания о проведенных бок о бок с наставницей годах озарили лицо Ялики лучезарной улыбкой.

Следуя указаниям старосты, она быстро нашла деревенский погост. Ярко светило летнее солнце, вокруг торопливо порхали лесные пташки, оглашая окрестности радостным щебетанием. К ногам Ялики подбежала рыжая белка, вскарабкалась по подолу цветастого сарафана и, усевшись на плече, нетерпеливо зацокала, требуя угощения.

«Кладбище, как кладбище», — подумала ведунья, бросив беглый взгляд на ряды могил, и погладила белочку.

Целый день провозившись в поисках хоть сколько-нибудь заметных признаков упыря, но так и не найдя таковых, Ялика решила вернуться в деревню уже на закате, когда дневное светило скрылось за лесным частоколом, на прощание окрасив багрянцем редкие облака.

Она едва сделала пару шагов по тропе, как навстречу ей выскочил огромный, куда больше своих обычных собратьев, серо-бурый волк. Зверь оскалился, обнажив ряд снежно-белых клыков, покрытых тягучей слюной.

Ведунья замерла.

Волк, прижимая острые уши к массивной голове, разглядывал Ялику, не переставая скалиться.

— Ступай, серый, своей дорогой, — тихо произнесла она, осторожно делая шаг вперед.

Зверь угрожающе зарычал и попятился вбок, пригибая голову к земле и не сводя с ведуньи недобрый взгляд янтарных глаз.

Что-то в этом настороженном взгляде показалось ей неправильным. Словно в омуте немигающих глаз билась недобрая, потусторонняя мысль.

Неожиданно волк сорвался в прыжок, широко раскрыв алую пасть.

Ялика взвизгнула и зажмурилась, вскидывая руки в попытке заслониться от угрозы.

Но нападения не последовало.

Ведунья медленно открыла глаза. Волка и след простыл, будто и не было его вовсе.

Староста встретил ее на мосту, для храбрости вооружившись вилами.

— Нашла чего? — нетерпеливо спросил он, настороженно оглядываясь по сторонам.

С противоположного берега безымянной речушки донесся протяжный волчий вой.

— Пойдем, дочка, — торопливо заговорил старик, на глазах бледнея. — Скоро совсем стемнеет. И так уже почти ночь на дворе, а ты еще с Велимиром потолковать хотела.

Велимир оказался крепким широкоплечим мужиком с заросшим густой бородой лицом. На вид ему было слегка за сорок.

— За нами отродье явилось, — печально пробасил он, широким жестом приглашая гостью за стол.

— Тетя, а ты ведунья? — спросила светловолосая девчушка лет десяти, теребя подол Яликиного сарафана.

— Леля! — грозно произнес Велимир. — Не мешай! Ступай к матери.

Девочка, шмыгнув носом, убежала в соседнюю комнату.

— Тетя! Спаси нас, пожалуйста, — робко выглянула она из-за приоткрытой двери.

Велимир тяжело вздохнул.

— Леля, дочка моя приёмная, — пояснил он.

— Велимир, ты сказал, что упырь за тобой пришел, — устало спросила Ялика.

— За нами, — поправил мужчина. — Мы с Братиславом, братом Марьяны, жены моей, лет десять назад на колдуна черного охотились. Да вот только не колдун он был. Тогда-то мы об этом еще не ведали, вот и повесили его на осине, а теперича его дух неупокоенный за нами явился, отмщения требуя.

— Ясно тогда, почему на погосте следов упыриных нет, — задумчиво произнесла Ялика и, помолчав, полюбопытствовала: — А сам-то Братислав где?

— Так нет его уже, — грустно заметил Велимир. — Упырь его и задрал. На прошлой седмице еще. Прихожу я к нему в дом, а там все в кровище, и только голова евонная, оторванная, на столе стоит. Схоронили то, что было. А теперича, видать, мой черед перед упырем ответ нести.

Он замолчал, собираясь с мыслями. В серых глазах теплился проблеск надежды.

— За себя не прошу, — добавил мужчина. — Грех мой, мне и отвечать. За близких молю. Леля хоть и приемная, а я в ней души не чаю.

— Дух неупокоенный только своим обидчикам мстит, — тихо сказала Ялика, поразмыслив. — Семью тронуть не должен.

— Ой, не скажи, пресветлая, — вздохнул Велимир. — Лелька говорит, что ночью кто-то в окна скребется, ее зовет. Сам-то упырь войти не может — видишь, соль везде, вот и зовет выйти.

Ялика оглянулась. Действительно, на пороге и под окнами толстыми линиями были рассыпаны белые соляные кристаллы, тускло мерцавшие в блеклом свете лучин.

— Странно! — задумчиво протянула она. — А другие дети есть? Что говорят?

— Да, сын еще есть, Ярослав, — кивнул мужчина, гордо заулыбавшись. — Говорить — не говорит еще по малолетству.

Из соседней комнаты донесся истошный женский крик, сменившийся надрывным детским плачем.

Велимир побледнел, вскочил, опрокинув стул, и кинулся туда, по пути выхватывая охотничий нож, висевший на поясе. Ялика торопливо последовала за ним.

Первое, что она заметила, влетев в комнату следом за главой семьи, было распахнутое настежь окно. Подбежав к нему, ведунья аккуратно выглянула наружу.

— Вы-ы-с-с-у-у-ш-ш-у! Вы-ыпью-ю! — услышала Ялика злобное шипение.

Тотчас перед ней выросла высокая массивная фигура, будто бы собравшись воедино из лоскутов ночной тьмы. Мертвенно-серая кожа существа влажно поблескивала, отражая неяркий свет звезд и неполной луны. Лишь отдаленно напоминающее человеческое лицо морда, покрытая сочащимися сукровицей и гноем струпьями, была искажена гримасой ненависти. Кроваво-красные глаза в черных прожилках лопнувших сосудов горели потусторонним огнем. Из-под тонких пепельно-серых губ выглядывали длинные острые клыки. Упырь занес руку для удара. Сверкнули серповидные когти.

Ялика отпрянула назад, захлопывая ставни.

Существо протяжно завыло, вскинув вверх лысую голову, и скрылось во тьме.

Сердце ведуньи бешено заколотилось, норовя выскочить из груди. Еще бы чуть-чуть, и она могла остаться без головы. Ялика перевела дыхание, отходя от окна.

— Что там? — с дрожью в голосе спросил Велимир, обнимая за плечи плачущую дочь.

— Там волчонок был, — всхлипывала Леля, размазывая слезы по личику. — Поиграть звал.

— Тебе что говорили? — налетала на нее Марьяна, прижимая к груди малолетнего сына, заходившегося истошным криком.

Ялика окинула женщину оценивающим взглядом.

Невысокая Марьяна производила впечатление властного и требовательного человека. Несмотря на некоторую угловатость, лицо женщины могло быть довольно приятным, если бы не презрительный взгляд серо-стальных глаз, более всего походивших на бездонные омуты, от которых веяло отстраненностью и холодом.

— Почто ты окно отворила? — резкий визгливый голос женщины заставил Ялику вздрогнуть.

— Тихо, Марьяна, — попытался утихомирить жену Велимир.

— А ты не встревай! — взъярилась та. — Не твоя она дочь! Из-за тебя все это!

Ялика, поморщившись, вздохнула. Визгливые упреки женщины показались ей несправедливыми, и были неприятны.

— Есть средство, — тихо произнесла она. — Велимир, нужна будет твоя кровь.

Сглотнув, мужчина кивнул, соглашаясь.

— Скоро упырь вернется, — продолжила ведунья. — Поторопиться надобно.

Приготовление зелья не заняло много времени. Благо, что почти все требуемое уже имелось в походной котомке, заранее собранной заботливой Ягой перед тем, как отправить воспитанницу самостоятельно разбираться с напастью, свалившейся на деревню.

Ялика ссыпала в принесенную ворчащей Марьяной чашу толченный змеевик-камень, добавила серебряной пыли и щепотку соли.

Велимир внимательно слушал ее бормотание.

— Змеевик — основа, чтобы все связать воедино, соль и серебро, чтобы разрушить плоть, — по памяти повторяла наставления Яги молодая ведунья. — Мертвая вода, чтобы привязать дух к миру мертвых.

Она достала из котомки прозрачный бутылек, в котором плескалась черная маслянистая жидкость, и вылила ее в чашу.

— Теперь твой черед, — обратилась она к затаившему дыхание мужчине.

— Много нужно? — деловито осведомился Велимир.

— Нет, — коротко ответила Ялика.

Мужчина задумался, а потом отрывисто полоснул ножом по левой ладони.

Темная кровь тягуче закапала в подставленную чашу из сжатого кулака.

— И капля моей, — прошептала ведунья. — Чтобы чары меня слушались, — пояснила она, заметив удивленный взгляд Велимира, и проколола себе указательный палец.

Получившееся зелье зашипело и задымилось.

— Готово! — удовлетворившись полученным результатом, заявила ведунья. — Теперь идем. Нужно упыря выманить.

Мужчина направился к двери. Взяв чашу двумя руками, Ялика последовала за ним.

Шедший впереди Велимир сделал шаг за порог.

И отлетел куда-то в сторону, снесенный могучим ударом.

Ялика, стараясь не расплескать зелье, кинулась наружу.

Упырь навис над поверженным Велимиром, занося руку для смертельного удара.

Подбежав к чудовищу, Ялика выплеснула содержимое чаши прямо ему в морду.

— Сгинь туда, откуда пришел! — выкрикнула она, на всякий случай предусмотрительно отступив на шаг назад.

Упырь завыл, беспорядочно размахивая руками в тщетных попытках стряхнуть с себя зелье.

Запахло паленой плотью.

Оттолкнув ведунью, ревущее от нестерпимой боли чудовище рванулось куда-то вбок и, оставив поверженного Велимира беспомощно лежать на земле, скрылось в ночном сумраке.

Не удержавшись на ногах, Ялика от полученного тычка завалилась назад и, приложившись головой о тесаные бревна избы, осела на землю безвольной куклой, теряя сознание.

«Так не должно быть!» — успела подумать она, прежде чем окунуться во тьму беспамятства.

***

Сознание возвращалось медленно и болезненно. Раскалывалась голова.

«Шишка, наверное, будет», — промелькнула мысль.

Ялика с трудом разлепила глаза. Она лежала на кровати, заботливо укрытая лоскутным одеялом. За занавешенным окном ярко светило летнее солнце.

— Крепко же тебе досталось, доченька, — заметил вошедший в комнату деревенский староста. — Ты лежи, лежи, — заботливо произнес он, заметив попытки Ялики подняться.

— Тело… — прошептала она сухими губами.

— Нашли, — ответил старик, подавая деревянный ковшик, наполненный студеной колодезной водой. — Утром река к берегу прибила. Там от человека-то ничего и не осталось. Одна гниль.

Напившись, Ялика расслабленно откинулась на подушку и забылась тяжелым сном.

Проснулась она глубокой ночью от тихого шепота, доносившегося из соседней комнаты. Прислушалась, стараясь уловить суть разговора.

— Он это! Наш Микула! — произнес незнакомый голос. — Утоп, да вот аж сюда река его вынесла. За столько-то верст.

— Уверен? — переспросил староста.

— А как же, у него на шее еще топорик маленький бронзовый висел, на шнурке кожаном.

Ялика мигом вскочила с кровати. Распахнув дверь, она резко спросила старосту:

— Тело что, нашли? Подвес? Был?

Моргнув, старик кивнул.

Ялика, не разбирая дороги, кинулась наружу.

Изба Велимира встретила ведунью широко распахнутой дверью. Едва Ялика переступила порог, ее замутило. На полу искореженной грудой кровоточащей плоти и изломанных костей лежал Велимир, широко раскинув руки и уставившись в потолок невидящими глазами.

В глубине комнаты Ялика услышала тихие детские всхлипывания и задыхающийся женский голос.

— Нет, детей не трогай, меня забери! — хрипела Марьяна.

Упырь, сжимавший одной рукой горло женщины, взмахнул другой, вспарывая острыми когтями тело несчастной снизу вверх.

Ялика истошно завизжала.

Чудовище, отбрасывая в сторону безвольное тело Марьяны, обернулось на шум, встретившись с ведуньей взглядом. И ничего, кроме неутолимой злобы и ненависти, не было в этом взгляде.

Ялика отступила на шаг. Упырь, зарычав, двинулся к ней.

Маленькая детская фигура, зажав в руке что-то протяжно блеснувшие в неярком свете, стремительной тенью накинулась на чудовище сзади. Монстр взвыл от боли в распоротой ноге и рухнул на четвереньки. Словно обезумев и не видя ничего перед собой, девчушка беспорядочно замолотила ножом по телу упыря. И уже один из следующих ударов по счастливой случайности попал точно в сердце чудища. Оглушающий вой тут же перешел в едва слышный придушенный хрип. Чудовище медленно завалилось на пол, осыпаясь грудой серого пепла.

Леля отшвырнула в сторону обыкновенный кухонный нож и, прикрыв лицо перепачканными в крови руками, тихонько заплакала.

Убедившись, что девочка цела, Ялика кинулась к лежащей на полу Марьяне. Если не спасти — на что надежды, считай, и не было — так хоть облегчить той последние мгновения.

— Все закончилось? — едва шевеля бескровными губами, прошептала женщина.

— Думаю, да, — кивнула ведунья.

— Дети? — прохрипела Марьяна, захлебываясь кровью. — Он хотел Лелю забрать, сделать себе подобной.

— Целы, — коротко отозвалась Ялика и удивленно спросила: — Ты его знала?

— Да, — с трудом выговорила умирающая. — Муж мой, первый. Леля его дочь. А я его отравила, не хотела с ним жить. Велимира полюбила. А он меня отпускать не хотел.

— А Братислав все знал и скрыл? — догадалась Ялика.

Марьяна, кивнув, зашлась кровавым кашлем и судорожно вздохнув, обмякла.

***

— Удалось тебе дело твое первое, самостоятельное? — спросила Яга, встречая на пороге мрачную ведунью.

— Не совсем, бабушка, — печально вздохнула та, входя в избу.

— Ну ничего, молодо-зелено, — утешительно заметила наставница.

— Да вот только детки сиротами сделались из-за моей глупости, — сквозь прорвавшиеся вдруг слезы выговорила Ялика и обняла старушку, уткнувшись носом в ее плечо.

Яга ласково погладила ее по голове.

— Пойдем, чаем тебя напою, — вымолвила она и, отстранившись, вытерла сухой ладонью слезы с лица Ялики. — А ты мне все расскажешь без утайки.

Молча выслушав сбивчивый рассказ, Яга тихо сказала, покачивая седой головой:

— За свои ошибки да промахи нам всем рано или поздно ответ держать. — И помолчав, добавила уже громче: — Не кручинься. Теперь на свете хоть одним чудовищем меньше будет. С детьми-то что?

— Их староста приютил, — ответила Ялика, тоскливо разглядывая дно опустевшей кружки. — Сказал, дескать, сам детей да внуков не нажил, так пущай на старости лет чужие отрадой сделаются.

— Надо бы за Лелей приглядеть, — пробормотала Яга, подливая воспитаннице свежий чай. — Смышленая да смелая девица подрастает. Придет время, может, и в ученицы возьму. Это ж надо супротив упыря с голыми руками! Не каждый мужик сдюжит, а тут ребенок малолетний!

История вторая. Мортус

К вечеру извилистая тропинка неожиданно вынырнула из темного леса и змеей устремилась через заросшее невысокой ярко-зеленой травой поле к виднеющемуся чуть вдалеке пригорку. Пузатый мохнатый шмель басовито зажужжал над плечом Ялики, норовя усесться на яркий цветок, вышитый на ее сарафане.

— Вот глупый, — усмехнулась она, прогоняя того взмахом руки.

Шмель досадливо загудел и, сделав размашистый круг над головой девушки, скрылся в небесном мареве.

Из глубины леса раздался довольный смех, похожий на уханье потревоженного филина. Ялика обернулась к чащобе и беззлобно погрозила кулаком.

— Леший, проказник, — добродушно произнесла она. — Смотри у меня! И на тебя управа найдется, ежели добрых путников промеж трех елей водить будешь.

В ответ донесся все тот же ухающий смех, с готовностью подхваченный раскатистым эхом. Молодая ворожея негодующе покачала головой и, подставив лицо ласковым лучам заходящего солнца, торопливо зашагала по извилистой тропинке.

За невысоким пригорком притаился крохотный хутор. Добротный бревенчатый дом, просторный хлев, каменный колодец, с любовью возделанный огород да ухоженный яблоневый сад — вот и все нехитрое хозяйство, окруженное деревянным забором с резными воротами. Вокруг повисла гнетущая тишина. Лишь стая ворон, кружащая высоко в небе, оглашала окрестности тревожным карканьем. Ялика проводила воронье обеспокоенным взглядом и нервно поежилась.

Цветущий хутор не производил впечатления покинутого, но отсутствие мало-мальски заметных признаков жизни и распахнутые настежь створки ворот наводили на тяжелые размышления о судьбе его обитателей.

— Есть кто? — громко спросила она, с опаской входя на пустынный двор и тревожно оглядываясь.

Слюдяные окна молчаливо блеснули в ответ лучами багровеющего солнца, окрашивая все вокруг в алеющие цвета крови, да налетевший порыв показавшегося ледяным ветра коварно звякнул подвешенным над колодцем жестяным ведром, заставив Ялику трусливо вздрогнуть.

— Жуть какая, — едва слышно пробормотала она в неловкой попытке разогнать скребущую разум тишину.

С трудом переборов настойчивое желание покинуть зловещий хутор, Ялика поднялась на крыльцо жилого дома. На секунду застыв в нерешительности, аккуратно толкнула незапертую дверь и вошла в горницу.

Дыханье перехватило от приторного зловония разлагающейся плоти. С округлившимися от отвращения глазами Ялика уставилась на мерзкое, почти безволосое создание, отдаленно похожее на крысу-переростка, копошащееся в груде гниющего мяса, некогда бывшей живыми людьми. Вырвав очередной кусок сочащейся тухлой слизью плоти, чудовище повело заостренной мордой и резко повернулось к окаменевшей ворожее, выронив на пол свою добычу. Буравя незваную гостью налитыми потусторонним огнем буркалами, чудовище угрожающе зарычало, оскалившись жуткой ухмылкой изогнутых, покрытых тягучей слюной и ошметками гнилого мяса клыков, а потом, ощетинившись редкой шерстью на загривке, напружинилось, готовясь к прыжку.

— На пол, дуреха! — вырвал Ялику из оцепенения сиплый мужской голос.

Чудовище распрямилось, взмывая высоко в воздух. Черные изогнутые когти устремились к горлу растерянно застывшей ворожеи. Вскинув руки в отчаянной попытке защититься, та инстинктивно отшатнулась назад и, поскользнувшись на лужице дурнопахнущей жижи, бессильно рухнула на пол. Стремительное падение и уберегло ее от неминуемой смерти в сомкнувшихся на горле окровавленных челюстях.

Кошмарный зверь отлетел в сторону, снесённый точным попаданием беззвучно мелькнувшей серебром молнии, и забился в конвульсиях у стены, разбрызгивая черную дымящуюся кровь и едкую слюну. Из его горла торчало оперение глубоко увязшего в гноящейся плоти арбалетного болта.

Словно материализовавшись из тени, высокая мужская фигура в длинном до пят кожаном плаще и широкополой шляпе подлетела к вздрагивающему чудовищу, отбрасывая в сторону бесполезный арбалет, и, широко замахнувшись, всадило зазубренный, сверкнувший серебром кинжал в безволосую, покрытую слизью и гноем грудь создания. Оно, вздрогнув, испустило протяжный хрип и наконец затихло.

— Ты как? Жива? — спросил незнакомец поднимающуюся на ноги ворожею и, облегченно вздохнув, снял маску с изогнутым птичьим носом и стеклянными окулярами глаз.

Труп чудовища задымился, наполняя помещение удушливой вонью, и осыпался черным пеплом.

— Ты кто? — испуганно спросила Ялика, настороженно рассматривая своего неожиданного спасителя.

На вид тому было около сорока лет. Худое изможденное лицо покрывала многодневная щетина. Коротко стриженные волосы казались снежно-белыми от преждевременной седины. Несгибаемая воля билась в серо-стальных глазах, печальный взгляд которых скрывал давнюю, но все ещё не забытую боль.

— Потом вопросы, — коротко бросил мужчина, носком ботинка разворошив груду черного пепла, оставшегося от убитого зверя. Подняв серебряный арбалетный болт, он устало добавил: — Здесь все нужно сжечь.

***

Порывы ветра уносили искры полыхающего пожарища высоко в сумеречное небо. Ярость бушующего огня, жадно пожирающего следы недавнего побоища, чувствовалась даже на пригорке, опаляя жаром две замершие на вершине молчаливые фигуры.

— Ты ворожея, — вдруг невпопад заключил мужчина, не отрывая взгляда от языков пламени, жадно тянущихся к небу.

Ялика промолчала.

— Я чувствую, — согласно кивнул незнакомец и, отвернувшись, неторопливо пошел прочь в сторону темнеющей вдали громады леса.

— Подожди, — закричала ему вслед Ялика, раздраженно взмахнув волной пшеничных волос. — Может, ты хоть объяснишь, что здесь произошло?

Мужчина замер на полушаге, задумчиво посмотрел на искрящееся первыми звездами небо и коротко бросил:

— Идем.

До самой опушки леса странный попутчик не проронил больше ни слова. Лишь когда они достигли того места, где тропа терялась среди лесного частокола, он неожиданно заявил:

— Заночуем здесь.

Под недоумевающим взором Ялики незнакомец собрал сухой хворост и неспешно развел костер.

— Умойся иди, — бросил он мимоходом, придирчиво оценив её замызганный вид. — Чуть дальше в лесу ручей есть.

— Знаю, была уже тут, — недовольно огрызнулась Ялика и горделиво удалилась, скрывшись среди древесных стволов и кустарников, что-то презрительно бормоча себе под нос.

Вернувшись, она застала мужчину сидящим перед костром на расстеленном плаще и меланхолично жующим кусок вяленого мяса. Услышав тихие шаги, незнакомец резко обернулся.

— Есть хочешь? — отрывисто спросил он.

— Нет, — Ялика наморщила нос. — До сих пор во рту отвратительный вкус стоит.

— Ну, как знаешь, — равнодушно согласился седовласый и, отведя взгляд, принялся безучастно наблюдать за игрой огненных всполохов костра.

— Тебя звать-то как? — поинтересовалась ворожея, присаживаясь рядом.

— Мортус, — буркнул тот, не переставая жевать.

— Странное имя, — удивилась Ялика. — Не похоже на настоящее.

— К чему тебе мое имя? — ответил мужчина, вскидывая брови. — По-хорошему, тебе со мной и встречаться-то не стоило. Зачем в дом полезла?

Ялика недоуменно пожала плечами.

— Думала, помощь какая нужна. А там это… зверь этот, — прошептала она неуверенно.

— Демон, — поправил Мортус.

— Какой? — не поняла ворожея, нахмурившись.

— Древний, — уточнил седовласый, заглянув в глаза смутившейся под его пристальным взглядом Ялики. — Древний, чуть ли не древнее самой земли.

— Но ты ведь его убил, — то ли спросила, то ли заключила она, зябко поведя плечами.

— Эх, кабы все так просто было, дочка, — горестно вздохнул Мортус.

— Ялика, — чуть кивнув головой, поправила ворожея, которой подобное обращение совсем не пришлось по нраву.

— Какая разница? Это не имеет никакого значения, — ухмыльнулся мужчина.

— Ты можешь все складно объяснить? — с трудом сдерживая нахлынувшую волну раздражения, процедила сквозь зубы Ялика, которую странная обрывистая речь собеседника начала выводить из себя.

— Могу, — равнодушно кивнул Мортус. — Только ты сначала скажи, та тварь тебя не зацепила?

— Нет, — растерянно произнесла ошарашенная совершенно неожиданным вопросом Ялика.

— Славно, а то пришлось бы и тебя убить, — меланхолично заключил седовласый. — Зверь, что напал на тебя в доме, хм… — Он замолчал на мгновение, словно подбирая слова, и чуть погодя неспешно продолжил: — Тот зверь — вестник гораздо более древней и опасной силы, зародившейся чуть ли не с началом времен. Через него она питается, поглощая плоть и души умерщвленных им.

— Откуда ты это знаешь? — потребовала объяснений Ялика, разглядывая собеседника со смесью недоверия и любопытства.

— Да потому, что я был одной из жертв этого демона, — с яростью, чуть ли не переходя на крик, заявил Мортус, уставившись на ворожею безумными глазами. — И я могу его видеть. Вернее, его…хм… образ в нашем мире. Вижу, как он насылает болезнь, которую все принимают за чуму; вижу, как он медленно высасывает из заболевшего силы; вижу, как приходят в наш мир его звери; вижу, как они пожирают плоть умирающих, насыщая своего хозяина…

— Как же все это можно углядеть-то? — нетерпеливо перебила его Ялика.

— Таково мое проклятье, — печально вздохнул Мортус, успокаиваясь и отводя взгляд.

— Ты или лжешь, — упрямо мотнула головой девушка, скептически поджав губы. — Или не говоришь всей правды.

Мужчина раздосадовано вскочил со своего места и принялся нервно мерить шагами пространство в круге света. Ялика молча наблюдала за ним, готовясь в любой момент вскочить. Мало ли что взбредет в голову этому чудаковатому человеку.

— Разве это так важно? — наконец нарушил затянувшееся молчание Мортус, остановившись в паре шагов от ворожеи, нависая над ней угрожающей тенью.

— Да, — коротко кивнула та, чуть помедлив. — От этого зависит помогу ли я тебе или нет.

Мортус расхохотался раскатисто и совершенно не стесняясь. Неожиданно его смех оборвался. Тень догадки промелькнула по лицу мужчины. Он уставился на опешившую ворожею, растерянно и непонимающе хлопающую глазами, странным взглядом, в котором читалась смесь надежды и любопытства.

— Ты же видела зверя? — вдруг вкрадчиво спросил Мортус.

— Видела, — Ялика занервничала, сама не отдавая себе в этом отчет.

Отблески костра заиграли в сделавшихся непроницаемо-черными зрачках мужчины, от чего тот приобрел потусторонний демонический вид.

— Может, дитя, ты и сможешь мне помочь, — задумчиво протянул он, проводя ладонью по щетинистому подбородку. — Тут такое дело, зверя дано увидеть не каждому. Если верить древним легендам и сказаниям, то вестника демона может узреть тот, кто его призвал в наш мир… Или же те немногие, кто способен узреть изнанку мироздания, кто волшбой повелевает. Ты, очевидно, одна их них. Так я и догадался о твоем ремесле…

— Значит, ты был тем, кто призвал этого древнего демона, — перебив неспешную речь Мортуса, заключила Ялика.

— Догадливая, — удовлетворенно кивнул тот. — Да, его призвал я, и это моя вина и проклятие. Но, клянусь небесами, я не хотел таких последствий. Когда-то давно, — печально и отстраненно продолжил Мортус, как-то разом сгорбившись, бессильно опустив плечи, — жил в небольшом селе паренек, кузнецом был, все, как и у всех вокруг: дом, небольшое хозяйство, красавица жена на сносях… Да вот только в тех краях боярин лютый очень был — кровь любил проливать почем зря, насильничал, словом, зло творил страшное. Приглянулась боярину тому жена кузнеца, не посмотрел, что та скоро разродиться должна… Выкрал ее, когда кузнеца дома не было.

Мортус тяжело вздохнул. В уголках его глаз заблестели слезы. Он сжал кулаки в бессильной злобе.

— Насытив похоть свою, отдал он деваху на поруганье своим холопам. Вернулась та домой, кровью истекая, а утром умерла, так и не явив дитя на свет, — голос мужчины задрожал, переходя на сбивчивый шёпот. — Уж сколько паренек не взывал к Богам, возмездия требуя, те глухи к его мольбам оставались. Взял тогда он топор в отчаянии, да пошел к барину — убить хотел. Только вот холопы боярские высекли его так, что кожа лоскутами висела, да выкинули в канаву придорожную, подыхать. Тогда-то к нему, умирающему, демон и заявился. Пообещал тело исцелить в обмен на душу. Месть осуществить обещал.

— И он, конечно, согласился, — сухо констатировала Ялика, разворошив затухающий костер хворостиной.

— Согласился, — печально кивнул Мортус и опустился рядом с ворожеей, уставившись невидящим взглядом на радостно заплясавшие языки пламени. — Свершил месть демон, мор наслав на боярина и его холопов, а следом и село вымерло… Не ведал я тогда, что моя душа ему нужна была только за тем, чтобы его в наш мир впустить. Я держу врата между мирами — тело с одной стороны, плененная душа с другой.

— Душа мне твоя не доступна, — медленно произнесла Ялика, вскакивая. — Но тело-то здесь.

По ее рукам заплясали зеленые огоньки, окутывая ладони бледно-зеленой дрожащей и извивающейся пеленой.

— Попробуй, — горько усмехнулся Мортус. — Думаешь, я не пытался, когда все осознал?

Он выхватил из ножен серебряный кинжал и отрывисто полоснул себя по ладони. Вместо крови из свежей раны устремился к небу черный вьющийся дымок.

— Ты еще не поняла, пресветлая? — ухмыльнулся мужчина, переворачивая ладонь, из которой на землю посыпался темный пепел.

Мортус сжал руку в кулак и, раскрыв, протянул навстречу ошеломленной Ялике. Та не поверила своим глазам — от раны не осталось и следа.

— Я давно не человек, — пояснил он. — Пока моя душа в плену у демона, мое тело бессмертно. Так врата между мирами остаются открытыми. А мне только и остается, что бродить по свету, уничтожая, где могу, зверей демона, иначе его зараза расползется по всему миру. Может, хоть так я смогу хотя бы частично искупить свою вину. Знаешь, зачем мне этот маскарад?

Мужчина повертел в руках странную птичью маску и нацепил ее на лицо, уставившись на ворожею стеклянными глазами-окулярами. Ялика взмахнула руками, рассеивая в воздухе окутывающее их свечение, и отрицательно мотнула головой.

— Чтобы звери не узнали меня, и их хозяин не отобрал у меня последнее, что осталось для меня ценным, — голос мужчины стал сиплым и приглушенным. — Мой разум и мою волю.

Он с раздражением сдернул с лица маску и резким взмахом руки отшвырнул ее в сторону.

— Рано или поздно ты ошибешься, — прошептала Ялика. — И тогда демона уже ничего не остановит.

— Я страшусь этого момента, — Мортус обреченно опустил голову.

— Ты знаешь, как его уничтожить? — спросила ворожея, чуть помедлив.

— Его нельзя уничтожить, он часть мироздания, всегда был и всегда будет, до конца времен, — отстраненно произнес мужчина, не поднимая головы. — Можно лишь закрыть врата, связывающие наши миры.

— Как? — нетерпеливо вцепившись в его плечи, поинтересовалась Ялика.

Отстранившись, тот поднял взгляд на нее и хрипло произнес:

— Моя душа стала частью сущности демона. Если призвать мою душу, то следом в наш мир и он сам явится, воплотясь в моем теле.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Ну же! — поторопила его Ялика.

Мужчина меланхолично повертел в руках кинжал, которым недавно разрезал себе ладонь.

— Если его вонзить мне в сердце в тот момент, когда мои душа с телом вновь воссоединяться, то связь будет разрушена, а врата между мирами закроются, утянув демона в иную реальность, где он и будет поджидать следующего глупца, согласившегося принять его злокозненную помощь.

Он замолчал, а потом тихо, на грани слышимости, прошептал:

— Знаешь, пресветлая, я очень устал скитаться ни живым ни мертвым, и уже давно мечтаю обрести покой…

— Откуда у тебя это клинок? — с интересом разглядывая оружие, поинтересовалась Ялика.

— Из небесного огня выковал, ты же помнишь, я был кузнецом, — тихо пробормотал Мортус. — Я долго бродил по свету, пока не встретил одного очень старого волхва, который мне и рассказал, что небесный огонь — это искры, что летят из кузницы Сварога. В них заключена часть силы Праотца. А его силе ни одно зло противостоять не может, ибо он творец всего сущего. Вот тогда-то я и сделал этот клинок. Сердечник из небесного огня выковал, а снаружи серебром покрыл. Серебро любая нечисть не любит. Больно ей от него делается. А загвоздка в том, что я не знаю, как свою душу призвать.

Мортус мрачно улыбнулся. Ворожея задумалась, угрюмо теребя сарафаний подол.

Угнетающее молчание плотной пеленой окутало собеседников. Лишь иногда со стороны леса доносилось тревожное уханье филина и тоскливый волчий вой, да в костре то и дело потрескивали поленья, выстреливая огненные искры, подхватываемые легкими дуновениями ветерка.

— Я знаю, — вдруг очнулась от задумчивого размышления Ялика. — Зову Мары ни одна душа, из когда-либо рожденных на этой земле, не сможет противостоять. И твоя на её зов обязательно явится.

В глазах Мортуса заблестела призрачная надежда.

— Может, и не зря я тебя, пресветлая, повстречал.

Он, чуть помедлив, протянул ей свой кинжал и мечтательно посмотрел на перемигивающееся искрящими звездами глубокое ночное небо.

— Об одном прошу, не подведи, — сказал он, глубоко вздохнув. — Пусть Боги направят твою руку в нужный момент.

— Ты точно готов? — серьезно спросила ворожея, собираясь с духом.

Мортус только утвердительно кивнул.

Ялика, набрав в легкие воздуха, широко развела в стороны руки и тихонько запела:


Я тебя закручу-заморожу,

Меня Марой зови белокожей.

Прихожу я с зимою искристой,

За снежинкой лечу я лучистой.


С каждым произнесенным словом ее вкрадчивое пение наливалось силой, становясь все громче и громче.


В зимнем царстве тебя приголублю,

Хладом стылым ты будешь загублен.

Я тебя обниму лютой стужей,

Спи, мой сокол, снегами закружен.


Голос ворожеи задрожал, срываясь, и откуда-то донеслось отдаленное пение, от которого повеяло замогильным холодом:


Я тебя провожу в царство хлада,

Там тебя в белоснежных палатах

За деянья твои по заслугам

Награжу или будешь поруган.


Вокруг стихли все обычные ночные звуки. Поднявшийся ледяной ветер бесшумно закачал вершины деревьев. Языки пламени, бушующего и ярящегося в костре, постепенно замедлили свой бег, застыв извилистыми огненными сталактитами.

И вот уже пению Ялики вторил другой женский голос, мертвенный и отстраненный:


Не старайся сбежать или скрыться,

Я за всеми повинна явиться.

На исходе с моим поцелуем

Позабудешь судьбу ты земную.


За спиной ворожеи, от силуэта которой исходило бледное призрачное свечение, прямо из воздуха проявились слепяще-белые извивающиеся линии, складывающиеся в высокий и статный, мерцающий в ночной темноте женский образ, сжимающий в руках диковинный посох, изогнутое навершие которого более всего походило на короткое лезвие косы.


Ты меня не растопишь весною,

Я змеёю ползу за тобою.

На дороге, на смертной тропинке

Соберу твою жизнь по крупинке.


Завораживающее, леденящее душу пение неожиданно оборвалось на высокой ноте.

Призрачная фигура явившейся богини величественно и отчужденно смотрела на отважившихся призвать ее людей.

— Теперь проси, — с трудом выталкивая слова прокричала Ялика.

Мортус кивнул.

— Смерть-Дева! — плохо повинующимися губами прошептал Мортус. — Взываю к твоей силе, помоги… Молю…

По белеющему в сумраке лику богини промелькнула тень понимания. Она величаво кивнула и, запрокинув голову в беззвучном крике, подняла к небу свой устрашающий посох.

Налетевший порыв стылого беззвучного ветра чуть не сбил Мортуса с ног, разметав лежавшие вокруг прошлогодние листья с хвоей и сухие ветви. Пламя костра мигнуло и вновь застыло в неподвижном танце. Мужчина проследил за взглядом величественно застывшей Мары.

Небо заволакивало низкими клубящимися тучами, закручивающимися гигантской спиралью, из которой к земле устремились длинные извилистые языки тьмы.

Один из них потянулся было к застывшей Ялике. Лицо Мары исказила гримаса гнева и презрительного недовольства. Короткий взмах её посоха разрубил извивающееся щупальце мрака, заставив того осыпаться на землю дождем черного пепла. Богиня выжидательно посмотрела на с трудом удерживавшегося на ногах под порывами пронизывающего ветра Мортуса, пригвоздив того к земле мертвенным взором стылых глаз.

— Не медли, пресветлая, — надрывно проорал он Ялике и, воздев к небу руки, закричал: — Демон, я принимаю твою силу!

Мара удовлетворённо повела головой. Призрак легкой улыбки на секунду озарил ее неземной лик.

Черная облачная спираль ускорила свой бег. Клубы мрака устремились к застывшему в молитвенной позе Мортусу, закручиваясь вокруг него и окутывая непроницаемой сумрачной пеленой. Ноги мужчины подломились, и он, качнувшись назад, распростерся на земле, широко раскинув руки. Его тело забилось в конвульсиях, впитывая в себя дымчатую вуаль.

— Иди. — Ялика скорее почувствовал, чем услышала, леденящий душу приказ богини.

Не теряя времени и крепко сжав в руке рукоять мерцающего серебром клинка, ворожея кинулась к извивающемуся на земле в болезненной агонии телу.

— Давай, пресветлая! — сквозь зубы натужно процедил Мортус, которого колотила крупная дрожь, едва Ялика склонилась над ним. — Давай! Не медли.

Ворожея широко размахнулась и с видимым усилием вонзила кинжал в грудь мужчины, преодолевая оказавшимся неожиданно сильным сопротивление плоти. Тело Мортуса выгнулось дугой. Свист яростного ветра заложил уши. Яркая вспышка, бьющая из раны на груди мужчины, слепящим столбом белого холодного огня ударила в небо, прямо в центр бешено вращающейся спирали. Ялику отбросило назад волной невидимого ветра. Изогнутое тело Мортуса медленно оторвалось от земли, покрывшись сетью извилистых трещин, сквозь которые во все стороны сочилось слепящее призрачное пламя, вырывавшее куски плоти мужчины.

Ялика, зажмурившись и прикрыв глаза ладонью, отвернулась в попытке защититься.

Неожиданно ярящееся буйство обезумевших стихий прекратилось. Воцарилась оглушающая тишина. Ворожея медленно открыла глаза.

Мара величественно протянула руку навстречу поднимающемуся с земли Мортусу. Мужчина неуверенно сделал шаг к неподвижно застывшей богине.

— Благодарю, пресветлая, — услышала Ялика тихий шепот, когда Мортус проходил мимо неё. — Наконец-то я свободен.

Он вложил свою ладонь в протянутую руку Мары. Та неожиданно тепло улыбнулась.

Две фигуры покрылись призрачным свечением и медленно истаяли в воздухе.

Обычные звуки ночного леса ворвались в плотную пелену тишины, оглушая шелестом листвы, уханьем и перекличкой ночных животных и птиц. Застывшее пламя костра растерянно мигнуло. Языки пламени медленно, словно нехотя, возобновили свой ярящийся танец.

Ялика подобралась поближе к костру, поджав колени к груди, в попытке совладать с пробравшей ее зябкой дрожью и согреться. До рассвета оставалось ещё полночи.

Ворожея подняла голову, окинув взглядом бескрайний простор бездонного небосвода.

Одна из звезд радостно подмигнула Ялике, и та в ответ добродушно улыбнулась.

История третья. Кадук

День не задался с самого утра.

Всю ночь Ялике пришлось отмахиваться от назойливого комарья, судя по всему и давшего название небольшому селу, на которое ей уже поздно вечером посчастливилось набрести после многочасовых скитаний по лесам да болотам. Конечно, покидать дом мудрой наставницы страсть как не хотелось, но где еще, окромя странствий по свету, можно набраться столь необходимого опыта?

На ее удачу, в Комарищах оказался постоялый двор, потому не пришлось стучаться в хаты в робкой надежде найти место для ночлега. Лишь незадолго до рассвета юной ведунье удалось наконец-то задремать, когда духота прошедшего дня, казалось, только усилившаяся после захода солнца, сменилась долгожданной утренней свежестью, все-таки разогнавшей надоедливых насекомых.

В довершение ко всему, хмурая и невыспавшаяся Ялика, умываясь, случайно зацепилась подолом сарафана за лавку, на которой стояли глиняные чаша и кувшин для умывания. Утвари не повезло. Упав на пол, она, конечно же, разбилась, разлетевшись по всей комнате множеством осколков. Чертыхаясь и поминая всю нечисть, какую только могла припомнить, Ялика принялась собирать черепки, и один из них самым наиковарнейшим образом умудрился порезать ей левую ладонь. Хорошо еще, что в дорожной котомке нашлись заблаговременно припасенный отвар шиповника и тряпицы для перевязки. Вспомнив добрым словом нравоучения наставницы, старушки Яги, о том, что у любой уважающей себя ворожеи всегда должны быть наготове средства для первой помощи, Ялика, морщась и шипя, перевязала кровоточащий порез смоченной в отваре тряпицей.

Кое-как собрав разлитую воду удачно подвернувшимся под руки полотенцем, ворожея осознала, что проголодалась, о чем тут же и возвестил желудок, издав требовательное урчание. Она, несмотря на то, что была в комнате одна, украдкой оглянулась, не услышал ли кто.

Спустившись со второго этажа корчмы, где располагались гостевые комнаты, в обеденный зал, Ялика растерянно оглянулась в поисках хозяина, которого, впрочем, не оказалось в пределах видимости. И удобно устроившись за столом около раскрытого окна, позвала:

— Корчмарь!

Тот не замедлил явиться, широко позевывая и лениво почесывая необъятное пузо, свесившееся через пояс.

— Я кувшин умывальный разбила, — смущенно сказала она, рассеянно стряхивая со стола крошки.

Мужчина равнодушно пожал плечами и меланхолично заявил гулким раскатистым басом:

— Эка невидаль. Бывает. Заменим.

Попытавшись пригладить широкой ладонью взлохмаченные соломенные волосы и с трудом подавив зевок, он добавил, уставившись на гостью отсутствующим взглядом:

— Трапезничать, пресветлая, будешь?

— Да, — коротко кивнула Ялика и, нетерпеливо поерзав на лавке в неловких попытках скрыть настойчивое урчание оголодавшего желудка, смущенно спросила: — А что имеется?

— Бобовая похлебка, грибная похлебка, каша ячневая, каша перловая, капуста кислая, капуста моченая, рулька запеченная, творог, пироги ягодные… — начал занудно перечислять корчмарь, зачем-то уставившись в потолок и поочередно загибая пальцы на руках.

— Неси-ка грибную похлебку, — нетерпеливо перебила ворожея грозившее затянуться до вечера перечисление снеди, имеющейся в корчме.

— Как скажешь, пресветлая, — все так же меланхолично пробасил мужчина в ответ.

— Подскажи, мил человек, будь любезен… — задержала Ялика собравшегося было удалиться на кухню хозяина постоялого двора.

— Горыня я, — отозвался тот, и немного помявшись, смущенно проронил: — Сельчане меня Пузом прозвали.

— Горыня, — спрятав улыбку, продолжила, как ни в чем не бывало, Ялика, — а не найдется ли в селе работенка какая для человека знающего, отвары приготовить, настои да зелья лечебные?

— Эх, пресветлая… — корчмарь растерянно почесал затылок. — Травница в селе есть уже. А нечисти всякой, сколько себя помню, в округе-то и не водилось никогда. Разве что леший иногда тропы путает, так на то он и леший!

Ворожея печально вздохнула. Денег, что выдала ей Яга на первое время, считай что и не осталось совсем.

— Ступай, — грустно улыбнулась она растерявшемуся Горыне.

Тот поторопился скрыться за дверью кухни, откуда донесся его раскатистый бас:

— Радмила, ну и где тебя леший носит? Гостья есть хочет, а ты опять запропастилась незнамо куда!

Раздался тихий неразборчивый женский голос, и в обеденный зал из кухни тихо прошмыгнула невысокая худенькая девица в простом домотканом сарафане. Подойдя к столу, за которым сидела Ялика, она принялась протирать с него полотенцем многочисленные крошки и пятна, оставшиеся от прошлых трапез.

Ворожея приветливо улыбнулась. Радмила с растерянностью посмотрела на гостью и робко улыбнулась в ответ.

— Сейчас, я мигом, пресветлая, — тихим, похожим на журчание ручейка голосом проговорила она.

В этот момент через распахнутое окно послышался дробный перестук копыт, тревожное лошадиное ржание и заполошный женский визг, сменившийся неразборчивыми причитаниями.

Ялика встрепенулась и с удивлением воззрилась на Радмилу.

— Пойду, узнаю, что стряслось-то, — не без растерянности в голосе ответила та на невысказанный вопрос ворожеи и смущенно улыбнулась.

— Бабку Ведану зовите! Травницу! — донеслись со двора встревоженные крики.

С неожиданно громким стуком распахнулась дверь, и двое сельчан торопливо внесли на руках тихо стонущего мужчину. Сразу же запахло гарью и паленой плотью.

Ялика стремительно вскочила, решительно оттолкнув остолбеневшую Радмилу, и кинулась на помощь.

— На стол его! — решительно скомандовала она, заметив, что за вошедшими тянется тонкий кровавый след, и уверенно засучила рукава.

Весь правый бок мужчины представлял собой обугленные, сочащиеся кровью лохмотья плоти, сплавившиеся с тканью рубахи. Раненый протяжно стонал, скрежеща от боли зубами, то и дело закатывая глаза. Ялика нежно положила ему ладонь на лоб, беззвучно зашевелив губами. Её пальцы стали полупрозрачными от идущего сквозь них призрачного сияния. Мужчина судорожно вздохнул и обмяк. Дыхание сделалось ровным, а искаженные невыносимой мукой черты лица разгладились.

— Нож. Чистые полотенца. Воды. Много воды, — отрывисто велела ворожея, бросив быстрый взгляд в сторону растерянно хлопавшей глазами Радмилы.

Та, кивнув, кинулась выполнять распоряжения.

— Это что здесь… — начал было вышедший из кухни Горыня, расталкивая столпившихся в зале селян, но, встретившись с серьезным взглядом Ялики, осекся и, быстро оценив ситуацию, зычно гаркнул: — А ну, пошли все вон!

Мужики и бабы возмущенно зароптали. Видимо, подобные происшествия не часто происходили в забытых всеми богами Комарищах, и никому не хотелось пропустить ни минуты из потревожившего сонное благополучие села происшествия, о котором еще долго будут судачить местные, встретившись в корчме или у колодца. Пузо, не особо церемонясь, отвесил пару звонких оплеух, что помогло быстро выпроводить селян взашей.

Притащившая ворох тонких льняных полотенец Радмила сгрузила их на соседний стол и стремглав убежала на кухню за ножом.

— Так это же Могута! — неожиданно воскликнул корчмарь, узнав безвольно лежащего на столе раненого. — Он у Огнеяры в имении старшой по охране. И как его угораздило-то?

— Потом все разговоры, — оборвала его Ялика, забирая у запыхавшейся Радмилы принесенный кухонный нож. — Подсоби-ка лучше. Подними его.

С помощью Горыни, приподнявшего бесчувственного Могуту, ворожее удалось аккуратно распороть рубаху вокруг кровоточащей раны, стараясь не повредить неаккуратными движениями слипшиеся с тканью обгоревшие кожу и мышцы, сквозь которые кое-где проступали ребра, казавшиеся ослепительно-белыми на фоне безобразного месива обуглившейся плоти.

Едва она закончила, как Могута резко открыл замутненные глаза, попытался привстать, но, скорчившись от боли, смог только вцепиться левой рукой в край стола.

— Пить… — едва слышно прошептал он.

Ловко оттеснив Горыню, Радмила, только что с трудом притащившая огромную кадку, зачерпнула ковшиком воду и поднесла его к губам Могуты. Тот, сделав пару жадных глотков, бессильно откинул голову назад. Его прояснившийся взгляд на мгновение задержался на ворожее.

— Дети… С-спас… Помоги… — взгляд раненого снова затуманился и он, протяжно застонав, обмяк, задышав часто и отрывисто.

— Радмила, — засуетилась Ялика, раздавая поручения. — Бегом ко мне в комнату. Принеси мою котомку. Горыня, рану промыть надо.

Корчмарь беспрекословно повиновался, принявшись аккуратно лить воду из оставленного Радмилой ковшика на обгоревший бок Могуты.

— Погоди, руки вначале мне ополосни, — прервала его ворожея, протянув сложенные лодочкой ладони.

Тоненькая серебристая струйка воды наполнила подставленную пригоршню и, повинуясь неслышному приказу, обволокла пальцы и ладони тонкой, призрачно светящейся пеленой, неторопливо истаявшей под удивленным взглядом корчмаря, словно впитавшись в побледневшую, лишившуюся всякой кровинки кожу.

Закусив губу, Ялика распростерла руки над раненым мужчиной так, чтобы ее побелевшие ладони зависли на расстоянии в полвершка от его раны и, решительно кивнув Горыне, медленно прикрыла глаза.

Струящиеся потоки воды, стекая с пальцев, приобретали бледно-голубой оттенок, а попав на обожженную плоть, тут же впитывались в нее. Кожа рядом с раной вдруг стала полупрозрачной, обнажая сеть капилляров и сосудов, по которым побежали синеватые всполохи. Ялика, побледнев, натужно засопела.

Горыня растерянно хмыкнул и с тревогой посмотрел на нее.

— Все в порядке, — коротко ответила она, словно почувствовав его взгляд сквозь плотно прикрытые веки.

Обожженное мясо на боку Могуты вдруг запульсировало, разрастаясь, и в следующее мгновение скрыло под собой обнаженные ребра. Прекратившая кровоточить плоть в один миг покрылась темной коркой, которую мягко обволакивало исходящее от рук ворожеи свечение.

Мертвенно-бледная Ялика глубоко вздохнула и не спеша убрала руки. В ту же секунду истаяло и свечение, словно впитавшись во все еще страшную, но уже начавшую рубцеваться рану.

Тяжело опустившись на стоявшую рядом лавку, Ялика измученно прикрыла ладонями глаза, под которыми залегли глубокие темные круги.

Ошеломленный Горыня с удивлением уставился на её почерневшие, словно обуглившиеся пальцы.

— С тобой все хорошо, пресветлая? — неуверенно поинтересовался он.

Ялика устало мотнула головой, как будто прогоняя морок, и коротко кивнула, резко взмахнув руками. С кончиков пальцев сорвались язычки темного пламени, лениво осевшие на пол темным пеплом.

Подоспевшая Радмила, бросив встревоженный взгляд в сторону распростертого на столе Могуты, дышавшего ровно и размеренно, протянула Ялике котомку. Суетливо покопавшись в ней, та извлекла на свет два пузырька из темного стекла.

— Это, — она протянула Радмиле первый, — дубовый отвар. Раствори в воде и смочи ей полотенца, а потом перевяжи рану Могуты. А в этом, — ворожея передала второй пузырек, — зверобойное масло. При каждой перевязке делай компресс с ним.

— Да почто это все Радмиле-то? — удивился оживившийся Горыня. — Отнесем Могуту к травнице, уж она-то точно все сделает, как требуется.

Ялика устало пожала плечами и, поднявшись, нетвердой походкой направилась к лестнице, ведущей на второй этаж.

— Хорошо, — бросила она через плечо. — Дело ваше. А мне поспать надобно… Вроде, Могута говорил, с ним дети были. Что с ними?

— Благодарю тебя, пресветлая, — донесся ей во вслед раскатистый бас хозяина корчмы. — Жизнь Могутину спасла… А с детьми все улажу, не беспокойся зазря. Отдыхай.

— Добро. Вот только не спасла, а помогла, — коротко ответила поднимающаяся по лестнице Ялика и, обернувшись, добавила под удивленные взгляды Горыни и Радмилы: — Теперь от него самого все зависит. Ежели жить хочет — выкарабкается. Тело излечить не велика наука, а вот душу, по своей воле на просторы Нави устремившуюся, не в моей власти вернуть…

Поднявшись к себе в комнату, она без сил рухнула на кровать, тут же забывшись тяжелым сном.

Снилась ей стена ревущего огня, окружившая ее кольцом, и то ли ограждавшая от гигантской фигуры, чьи очертания с трудом угадывались за ярящимся пламенем, то ли, наоборот, не дававшая убежать прочь. От сумрачного образа веяло древним, первородным злом и изначальной тьмой, выворачивающей наизнанку и душу, и разум.

Ялика почувствовала себя маленькой и беззащитной. Сознание затопила волна всепоглощающего страха, заставившего оцепенеть. Вокруг заплясали серебристые огоньки, закручиваясь в светящуюся искрящуюся спираль. От нестерпимого блеска заслезились глаза, заставив Ялику часто заморгать в попытках прогнать наворачивающиеся слезы. А в следующее мгновение напротив нее прямо из пустоты возникла знакомая фигура в кожаном плаще до пят и широкополой шляпе, из-под которой в отсветах огня таинственно поблескивали стеклянные окуляры птичьей маски с длинным изогнутым клювом.

— Мортус, — одними губами прошептала ворожея.

Тот, ничего не говоря, неожиданно схватил её за руку и вложил что-то в раскрытую ладонь. От прикосновения призрака кожу обожгло ледяным холодом.

Ялика испуганно отпрянула назад. Мортус коротко кивнул, сверкнув окулярами, и неторопливо растаял в воздухе, так и не сказав ни слова.

Преодолев тягучее сопротивление сна, Ялика подняла руку к глазам и к своему удивлению поняла, что сжимает рукоять того самого клинка, которым совсем недавно положила конец страданиям Мортуса, отправив того в ледяное царство Мары. По тонким граням лезвия пробежали ослепительно-белые искры. Наблюдая за их танцем, становившимся все быстрее и быстрее, ворожея вдруг осознала, что ей необходимо сделать.

Широко размахнувшись, она резко опустила покрытый белым пламенем и неожиданно удлинившийся клинок, словно вспарывая им саму ткань реальности сна.

Огненная стена замерла. Неподвижные языки пламени вдруг покрылись частой сетью трещин и с тихим мелодичным звоном осыпались кусочками битого янтарного стекла. Скрывавшаяся во тьме фигура вздрогнула, как от удара, и, испустив оглушающий рев, превратилась в черный невесомый дым, клубы которого тут же подхватил налетевший неведомо откуда порыв пронизывающего ветра.

Ялика открыла глаза и подскочила на кровати, ловя ртом ставший вдруг нестерпимо густым воздух.

Длинный багряный луч клонившегося к закату солнца, прорвавшись сквозь неплотно занавешенное окно, словно разделил сумрачную, окутанную тенями и полумраком комнату на две части. Пытаясь припомнить, были ли занавески прикрыты в тот момент, когда она совершенно измотанная вернулась в комнату, Ялика неторопливо оглядела помещение. Ее блуждающий взгляд неожиданно наткнулся на совершенно целый умывальный кувшин, все так же стоящий на низкой лавчонке в дальнем углу.

«Должно быть, Радмила кувшин меняла, вот и прикрыла занавески», — успокоившись, решила Ялика.

Только в это мгновение она неожиданно осознала, что продолжает что-то сжимать в руке. Этот был тот самый клинок. Клинок, вложенный в ее ладонь призраком Мортуса.

«Неожиданный подарок», — чуть заметно улыбнулась ворожея.

Приступ безумного голода, грозившего свести с ума, заставил её, наскоро умывшись, спуститься в обеденный зал.

Корчма оказалась заполнена местными жителями, видимо, обсуждавшими за кружкой холодного пива или медовухи утреннее происшествие. Едва ворожея сделала последний шаг с лестницы, как тут же десяток пар любопытных глаз с интересом уставился на нее. Появившаяся словно из ниоткуда Радмила аккуратно взяла ворожею за руку и, настойчиво потянув куда-то, тихо бросила:

— Пойдем, пресветлая, для тебя Горыня место отдельно приготовил. Там спокойнее будет.

Небольшой стол, за который девушка усадила Ялику, оказался в дальнем углу корчмы, несколько в стороне от всех остальных, так что возобновившийся гул болтовни местных завсегдатаев долетал сюда сильно приглушенным.

— Проголодалась? — то ли спрашивая, то ли утверждая, заявила Радмила, рассеяно протерев стол.

Ялика добродушно улыбнулась.

— Целого порося съесть готова!

Радмила с удивлением округлила глаза, смущенно уставившись на продолжающую улыбаться ворожею.

— Да нет, что ты! — ответила та на невысказанный вопрос. — Запеченной рульки с грибами достаточно будет.

Быстро расправившись со снедью, Ялика, вспомнив о неожиданном подарке Мортуса, спросила убирающую со стола Радмилу:

— А кузнец у вас в селе имеется?

— А то как же! — не без гордости заявила та. — Богданом звать. Дом его в конце улицы, если от корчмы направо идти. Чуть на отшибе стоит. Там увидишь, пресветлая. Как же нынче без кузнеца-то? Он и плуг починит, и инструмент какой в порядок приведет, сбрую для лошадей смастерит, коли нужда будет.

Отстранено улыбнувшись, Ялика задумалась, перебирая в мыслях подробности приснившегося ей кошмара и продолжая вполуха слушать жизнерадостное щебетание девушки, самозабвенно нахваливающей работу сельского кузнеца.

— Ой, — осеклась вдруг Радмила, всплеснув руками. — И как я запамятовать-то могла? — затараторила она, смущенно теребя подол сарафана. — Ведана-травница тебя, пресветлая, ее проведать просила.

— С Могутой что? — уточнила Ялика, с усилием прогоняя нахлынувшее чувство отчаяния и страха, сопровождавшее давешний сон.

— Не ведаю, — мотнула головой Радмила. — Заходила, когда ты, пресветлая, спала беспробудно. Узнала, что ты отдыхаешь, беспокоить не стала. Просила только тебе передать, чтобы ты ее проведала сразу, как сможешь. Я провожу. А то стемнело совсем, заблудишься еще, неровен час, пресветлая.

Ялика, согласно кивнув, поднялась из-за стола и уверенно направилась к выходу.

— Я мигом, только Горыне скажу, что отлучусь, — бросила Радмила ей вдогонку.

— Добро, я снаружи обожду, — отозвалась ворожея, открывая дверь на улицу.

После жара согретой постоянной готовкой и дыханием посетителей корчмы ночная прохлада показалась ей обжигающе холодной. Зябко поежившись и вздохнув полной грудью, Ялика запрокинула голову, уставившись на безоблачное, удивительно глубокое небо, яркая темнота которого разгонялась колючим и холодным светом частых звезд, рассыпанных по небосводу искрящимся ковром и ласковым призрачным сиянием народившегося полумесяца. Злой порыв стылого ветра, налетевший со стороны сумрачной громады леса, чьи вершины угрожающе возвышались над крышами потонувших в ночной мгле окрестных домов, донес до ушей ворожеи едва слышный голодный вой то ли волка, то ли еще какого обитателя чащобы.

Ялика вздрогнула, заметив, что от тени соседнего дома судорожным, рваным, движением отделилась призрачная фигура, напоминающая своими очертаниями изломанного покореженного человека. Высоко в небо взлетел злобный вороний грай, и от этого леденящего звука, казалось, враз померкли звезды, застыв неподвижными потусторонними огнями.

— Отступись! — расслышала она вдруг недоброе ядовитое шипение.

Темный силуэт сделал ломаный конвульсивный шаг навстречу окаменевшей Ялике. Её сердце судорожно забилось, словно стараясь выскочить из груди, убежать, скрыться от надвигающейся фигуры, распространяющей вокруг волны страха и неприкрытой угрозы.

— Ты не изменишь того, что предначертано. — Безучастный свистящий шепот, ворвавшись в оцепеневшее сознание Ялики, достиг сердца, заставив его замереть в предчувствии неминуемой гибели.

За спиной пронзительно скрипнула дверь, и узкая полоска света, вырвавшись из корчмы, словно остро заточенный нож, вспорола сгустившийся плотный сумрак, настойчиво отвоевывая пространство у зловещей мглы и оживляющим теплым потоком, смывая плотную завесу чувства обреченности и смерти.

Ялика испуганно обернулась. На пороге застыла Радмила, с тревогой вглядываясь в посеревшее лицо ворожеи.

— Что с тобой, пресветлая? — обеспокоено спросила девушка.

— Все… Все хорошо, — бросив быстрый взгляд туда, где еще секунду назад возвышалась угрожающая сумрачная тень, ответила ворожея, с трудом разлепив пересохшие губы. — Наверное, от воздуха голова кругом пошла, в корчме натоплено сильно.

Видимо, удовлетворившись ответом, Радмила протиснулась мимо Ялики и жизнерадостно произнесла:

— Чудесная ночь.

Ворожея смогла только утвердительно кивнуть и неторопливо побрела следом, поминутно оглядываясь назад, на то место, где ей привиделся кошмарный фантом. Скрывшаяся в тени сумрачная фигура проводила удаляющихся девушек внимательным взглядом и, едва они растворились в ночной мгле, тут же расплылась пятном тьмы, из которой выпорхнул огромный черный ворон, стремительно взмывший в ночное небо.

Проводив ворожею до старого, слегка покосившегося и будто наполовину вросшего в землю дома сельской травницы, Радмила, простившись, поторопилась вернуться обратно, на постоялый двор, оставив Ялику в одиночестве, на которую тут же накатила волна неконтролируемого страха перед тем неведомым, что встретило ее за порогом корчмы.

Немалых усилий стоило ей прогнать начинающуюся панику, медленно сковывающую и тело, и душу в своих ледяных объятиях.

Ялика робко постучала. В следующую секунду распахнувшаяся дверь обдала её мягким обволакивающим потоком тепла, пахнущим пряными травами, выпечкой и еще чем-то неуловимо знакомым. Именно таким запомнился ей запах, царивший в избушке Яги Егоровны, затерянной среди вековечной чащобы.

За порогом в тусклом, пляшущем по стенам свете застыла маленькая сухонькая старушка с милым улыбчивым лицом, на котором, словно два игривых огонька, сверкали поблекшие, но все еще полные силы и непреклонной воли внимательные серые глаза.

— Входи, пресветлая, — пригласила травница, бросив настороженный взгляд куда-то за спину почему-то смутившейся ворожеи.

— Что там? — нервно спросила Ялика, оборачиваясь.

— Ничего, дочка, ничего, — ответила бабка Ведана, успокаивающе улыбнувшись. — Ничего не вижу, да вот токмо чую, что зло какое-то за тобой по пятам ходит, неровен час, схарчит да не подавится.

— Какое зло? — непонимающе переспросила Ялика, входя в сени, скупо освещенные горящей в светце лучиной.

Травница, подслеповато щурясь, опасливо посмотрела в ночную тьму и захлопнула дверь.

— Не ведаю, дочка, — вновь ласково улыбнувшись, отозвалась она. — Токмо чую. Я, может, и не так сильна в волшбе да ведовстве, как ты, да вот куда как опытнее. Годы научили смотреть так, как другие не умеют. Не в свое ты дело влезла, пресветлая, будет время, ответ нести придется.

Протянув сморщенную ладонь, старушка зачем-то робко коснулась плеча растерянной Ялики и тут же, нахмурившись, опасливо, как от огня, отдернула руку.

— Ты не слушай меня, старую, мало ли что мне на склоне лет привидится, — ласково обронила она. — Пойдем, я пироги напекла, молочком свежим угощу. Опосля и потолкуем.

Несмотря на робкие отнекивания, старушка провела ворожею из сумрачных сеней в ярко освещенную горницу, где за столом уже сидела пара светловолосых детишек лет одиннадцати-двенадцати от роду. Мальчик и девочка до того походили друг на друга, что Ялика тут же догадалась — близнецы. Беззаботно болтая ногами под столом и тихо переговариваясь о чем-то своем, ребятишки уплетали свежеиспеченные пироги, запивая их молоком из больших глиняных кружек, и, казалось, даже не замечая гостью.

— Это Огнеяры дети, — пояснила травница. — Те самые, которых Могута спас. Святозар и Лада. Ты садись, пресветлая, не менжуйся.

Услышав свои имена, дети разом пристально, не по возрасту настороженно посмотрели на аккуратно присаживающуюся за стол Ялику, пред которой тут же появилась заботливо поставленная старушкой кружка, до краев заполненная молоком.

— Бабушка Ведана говорила, что ты придешь, — серьезно заключил Святозар уже начавшим ломаться, но все еще остающимся по-детски высоким голосом, внимательно разглядывая ворожею.

— Ты знаешь, что с мамой? — печально спросила Лада. Сорвавшиеся с ее губ слова походили на нежный перезвон весенней капели. — Черный зверь маму забрал?

— Допили молочко-то? — строго прервала близнецов Ведана, ласково погладив по голове девочку. — Будет вам гостью расспросами пытать, да силу нечистую к ночи поминать. Лучше идите-ка, ребятишки, спать. Будет день светлый, будут и вопросы с ответами.

— Ну, бабушка, рано же еще… — в два голоса заканючили дети.

— Что вам велено было? — строго отозвалась Ведана. — Ступайте, я вам в горнице уже давно постелила.

Когда разочарованно бормочущие себе под нос ребятишки ушли, нахмурившаяся старушка тяжело опустилась на лавку напротив задумавшейся Ялики.

— Ох, соколики несчастные, — сокрушенно вздохнула Ведана. — Сиротками сделались. И что с ними теперь будет?

Мрачная ворожея оторвала взгляд от стоящей перед ней кружки и посмотрела на старую травницу.

— У меня дом хоть и большой, все поместятся, — горестно пояснила между тем Ведана, заметив сочувственный взгляда Ялики. — Да вот только совсем старая я сделалась, с двумя дитятками-то, поди, и не управлюсь… Ну, да ничего, сладим как-нибудь…

— Ведана, я же знать-то не знаю, что произошло, — оборвала старушку ворожея.

— И то правда, совсем я, старая, запамятовала, — согласилась та, досадливо всплеснув руками. — За тем тебя и позвала. Могута с тобой потолковать хотел, да умаялся с хворобой своей биться, спит, небось. Я-то думала, ты раньше проведать придешь…

Ялика требовательно молчала. Ведана настороженно покосилась на дверь горницы, в которой спали дети, и горестно вздохнув, принялась рассказывать, понизив голос почти до шепота.

— Пожар, пресветлая, случился у Огнеяры в имении. Да такой, что сельчане, туда ходившие, говорили, все дотла выгорело. Могута вот только и сумел, что детей вынести из огня, да сам еле ноги унес, а остальные все вместе с хозяйкой-то и погорели. Ох, не зря люди, видать, говорили, что Огнеяра колдовством черным промышляет. А я, старая, не верила. Я ж ее, Огнеяру-то, еще совсем малюткой помню, матери ее разродиться помогала. Ни тогда, ни сейчас не видела я на душе ее мрака да тьмы. А вот оно как оказалось. Быть такого не может, чтобы целое имение от искры одной так полыхало, что все в пепел выгорело.

— И не такое бывает, — осторожно заметила Ялика и спросила: — Дети о черном звере что-то говорили?

— Вот он-то и есть колдовство черное, — кивнула старушка. — Могута тоже, когда ко мне его принесли, о черном звере бредил. Я, как он в себя пришел, тихонько его и расспросила. Говорит, что в хоромы хозяйские, мужиков да девок дворовых раскидав, зверь огромный, что твой медведь, прошмыгнул, да такой черный, будто смоль. Опосля и полыхнуло, да до самых небес. Он внутрь кинулся — а там уже все в дыму да пламени, с трудом детей нашел, бока свои обжигая. Подхватил ребятишек, значит, да на улицу, а следом за ним крыша-то хором и сложилась. Глянул, а вокруг все постройки, все сараи да избы, уже до самого неба полыхают. Могута коня, что из конюшни горящей в страхе выскочил, за уздцы поймал, детей следом за собой посадил, да и в село наше поскакал, кровью от ожогов истекая.

— Так и было, — услышала за своей спиной Ялика тихий, но уверенный, бархатистый мужской голос.

Чуть ли не сметя со стола посуду, ворожея резко обернулась на звук и увидела Могуту, который, отрывисто дыша, прислонился к стене рядом с дверью, видимо, ведущей в дальнюю горницу. Он морщился от боли, прижимая здоровой левой рукой раненый бок, замотанный в белоснежную льняную ткань, на которой проступило большое ярко-красное пятно крови.

— Ох, соколик, встал-то зачем? — запричитала Ведана, вскакивая из-за стола, и поторопилась на помощь к раненому. И усадив его за стол, заботливо спросила: — Иван-чая хочешь, заварю?

Могута только покачал головой, даже не посмотрев в сторону суетящейся Веданы и, в очередной раз поморщившись, отрывисто произнес, вперив тяжелый взгляд в смутившуюся от такого пристального внимания ворожею:

— Права Ведана. Колдовство это было. Да только не Огнеярой наведенное. Нечего люд слушать, языки у них длинные, а голова им для того дана, чтобы было, куда ложку поднести. Толки о колдовстве хозяйки после того пошли, как муж ее, Тихомир, на охоте сгинул позапрошлой зимой. Вот и стали кумушки деревенские языками чесать, мол, Огнеяра мужа со свету колдовством черным сжила. Куда им знать-то, что я тело его изодранное в лесах нашел. Волки задрали. Зима суровая выдалась, вот зверье и осмелело.

Ялика отрешенно кивнула, прислушиваясь к тому, как ярится неожиданно поднявшийся на улице ветер. Разбушевавшаяся стихия словно пыталась проникнуть в ярко освещенную светлицу и, затушив гневным дыханием все лучины, отвоевать у света право безраздельно властвовать в возведенном самонадеянными людьми убежище, затопив его своим яростным воем и отдав обитателей на потеху ночной тьме. Ворожея зябко повела плечами, прогоняя морок.

— Если ты уверен, что колдовство не Огнеяра призывала, — немного рассеяно произнесла она, обеспокоено поглядывая в окно, — то кто, по-твоему, мог бы это сделать?

— А вот это мне не ведомо, пресветлая, — сокрушенно заметил Могута, пытаясь проследить за ее взглядом.

— Ялика, — чуть помедлив, отозвалась ведунья. — Меня Яликой при рождении нарекли.

— Хорошо, Ялика, — тут же подтвердил мужчина, чуть заметно скривившись от боли в обожженном боку, и мучительно, словно через силу вздохнув, продолжил: — Мы с Тихомиром друзьями были. Вместе в дружине княжьей служили, вместе кровь проливали, а когда он в родовое имение вернулся, меня с собой позвал, предложив в охранение к нему пойти, старшим над караулом сделав. Мне и возвращаться-то особо некуда было, родных давно схоронил, в родном селе и не ждет никто. Согласился я.

Могута на секунду замолчал, переводя дыхание. В этот момент его глаза затуманились поволокой боли, и он судорожно выпустил воздух сквозь плотно сжатые зубы. Ведана, тихонько охая и что-то неслышно бормоча, поставила перед ним кружку, наполненную исходящим горячим паром иван-чаем. Бросив неловкий взгляд в сторону внимательно слушавшей ворожеи и скорбно покачав головой, старушка ласково погладила сухой ладонью наморщившегося мужчину по голове, а затем аккуратно присела на краешек лавки, словно настороженная, охраняющая свой выводок птица, готовая в любую секунду вспорхнуть и прийти на помощь.

Справившись с приступом боли, Могута, удивленный неожиданной лаской, изумленно приподнял бровь и неторопливо продолжил:

— Незадолго до своей погибели Тихомир, будто смертушку чуя, попросил у меня клятву кровную, что, ежели его на этом свете не станет, то я в ответе за жену его да детей малых сделаюсь. Огнеяру уберечь — не уберег, так хоть детишек спас. А теперь знать хочу, кто колдовство навел, да жизнь невинную сгубил. А будет воля Богов, так и отомстить, чтобы после смерти своей, в Нави с Тихомиром да Огнеярой встретившись, ответ перед ними нести. Что скажешь, Ялика, по силам тебе? Отплачу серебром да златом, скопил кое-чего за годы службы верной.

— Так сгорело же все, — невпопад заметила ворожея, неотрывно наблюдая за окном, где, как ей казалось, начала сгущаться сумрачная угроза, заставляющая тоскливо сжиматься сердце в предчувствии скорой беды.

— Где монеты добыть, то моя дума, — натужно усмехнувшись, ответил Могута.

Едва стихли его слова, как Ялика заметила, что оконное стекло покрылось сетью расползающихся трещин, сквозь которые внутрь дома просачивались тоненькие ручейки черного змеящегося дыма, словно сотканного из ночной тьмы. Сквозь усилившиеся завывания ветра обомлевшая ворожея расслышала то ли тоскливый вой, то ли печальные женские стенания. В ту же секунду стекло лопнуло, разлетевшись по светлице полчищем сверкающих капель. Ворвавшийся внутрь ветер яростным порывом затушил мигнувшие на прощание лучины, погрузив дом в почти непроглядный мрак.

Странное оцепенение сковало тело и разум ворожеи. Она словно со стороны наблюдала за тремя застывшими неподвижными куклами-фигурами, оцепенело смотрящими на разбитое окно, не в силах даже пошевелить рукой. Затем вдруг ощутила, что кожу обожгло ледяным замогильным холодом, и отстраненно заметила, как с губ Могуты, в бессильной ярости вращающего глазами, сорвалось облачко заискрившегося в ледяной темноте дыхания. Вновь, на этот раз уже ближе, сквозь неистово завывающий ветер послышались тоскливые стенания, переходящие в едва слышимое бормотание. Спустя мгновение все стихло, и воцарилась гнетущая, терзающая разум тишина.

Ялика чувствовала, как, отдаваясь болезненным стуком в ушах, заходится ее сердце, в обезумевшем танце пытаясь прогнать сгустившуюся кровь по заледеневшим венам и сосудам. Видела, как безвольными кулями завалились на пол Ведана и Могута. Видела, как в затопленную половодьем мрака светлицу сквозь разбитое окно проскользнула размытая тень, сотканная из переплетающихся друг с другом языков тьмы. Видела, как тень, задержавшись, приняла очертания высокой худой женщины, чей дымчатый силуэт, укутанный в полуистлевший саван, засветился бледно-зеленым гнилушным светом, чуть разогнавшим сгустившийся мрак. В этом свечении, мягко обволакивающим окружающие предметы, Ялика заметила плавно развевающиеся, будто покачивающиеся на волнах, волосы пришелицы и смогла разглядеть ее худое изможденное лицо, с глубоко ввалившимися глазами и напоминающими пергамент мертвенной кожей, сквозь которую просвечивали кости черепа.

Женщина неспешно повернула голову в сторону беспомощной ворожеи, изо всех сил противившейся волнам онемения, и, приложив костлявый палец с длинным черным ногтем к бледным тонким губам, едва заметно улыбнулась, чуть обнажив игольчатые белые зубы.

— Багровая Луна обагрила кровью один плод, живородящее Солнце напитало соками второй… — услышала Ялика шепот, напомнивший ей шуршание туго переплетенного клубка змей. — Грядет жатва… Мои…

С этими словами призрачная фигура, качнувшись словно от порыва ветра, величественно проплыла мимо неподвижной Ялики. Дверь, ведущая в комнату детей, распахнулась и, пропустив фантома внутрь, тяжело, с протяжным тоскливым скрипом захлопнулась.

Разгорающееся где-то в области груди обжигающее свечение вырвало Ялику из опутавшего ее омертвения, вернув способность повелевать телом. Схватившись рукой за нестерпимо горячий и обжигающий ладонь оберег с руной Велеса, она со всех ног кинулась к захлопнувшейся двери, распахнув которую застыла в изумлении, не в силах сделать и шага.

Безвольно раскинув по сторонам руки, обездвиженные дети медленно парили в воздухе вокруг призрачной женщины, подобно светящейся статуе возвышающейся в центре горницы. С ее лица так и не сошла зловещая улыбка.

— Время жатвы… Мои… Наш-ш-ши… — шипел призрак, протягивая костлявые руки то к одному, то к другому ребенку, и осторожно, почти с материнской лаской и заботой, касался их лбов кончиками черных когтей, от чего из голов детей начинали виться тоненькие светящиеся голубоватым светом нити.

Мерцающие в темноте линии сплетались в пульсирующий клубок. Исходившее от него сияние в такт биению детских сердец то почти затухало, то вновь разгоралось с новой силой, заливая горницу мертвенным светом.

«Лойма. — Ялика наконец-то узнала фантома. — Неужели близнецы — ее неклюды? Нет, и я, и Ведана давно бы догадались!»

Ворожея судорожно потянулась рукой к котомке. Но, не обнаружив ее на обычном месте, вспомнила, что оставила сумку на постоялом дворе.

«Ох, и разиня!» — сокрушенно выдохнула ворожея.

Память тут же услужливо подкинула образ недовольной Яги, которая не раз ругала молодую ученицу за брошенную где попало котомку.

«Может и так статься, — не единожды наставительно повторяла Яга, в очередной раз обнаружив сумку в самом неподходящем месте, — что от того, что в котомке твоей схоронено, будет жизнь твоя зависеть».

Мерцающая в темноте лойма не обращала никакого внимания на ошарашенно застывшую на пороге ворожею, лихорадочно пытавшуюся вспомнить какое-нибудь средство, способное прогнать духа туда, откуда он пришел.

— Ж-жатва… — продолжал шипеть призрак.

Клубок светящихся нитей, висящий в воздухе перед лоймой, прекратив пульсировать, стал разгораться все ярче и ярче. В этом сиянии, залившем всю горницу, ворожея увидела, как ввалились глазницы на лицах детей, а их посеревшая кожа стала напоминать полуистлевший пергамент.

«Она же их убивает! — пронеслась суматошная мысль в голове Ялики. — Силы их пьет!»

— Хватит! — что есть мочи прокричала она.

«Кровь — с нее все начинается, ей все и заканчивается, — прошелестели в голове наставления старушки Яги. — Великая сила в ней заключена!»

Лойма на мгновение замерла. Неспешно обернувшись на крик, уставилась на ворожею. В белесых глазах медленно разгорелись огоньки, пламенеющие потусторонним светом. Призрак с угрозой оскалился, обнажив ряды маленьких острых зубов, и поплыл навстречу Ялике.

Не теряя ни секунды, та впилась зубами себе в правое запястье, разрывая кожу и сосуды. Теплая солоноватая жидкость потекла по губам. Затем, поморщившись, торопливо нараспев прокричала, вцепившись левой рукой в висевшую на шее руну Велеса:

— Здесь ты и руна твоя! Здесь я и кровь моя! В ней сила твоя, в ней сила моя!

С каждым словом, срывающимся с губ, по венам ворожеи прокатывалась волна жара, сокрушающим потоком устремляясь к окровавленному запястью.

— Прими же кровь в дар! — срывающимся голосом выкрикнула она. — Оставь в ней силу, как дар!

С последним словом ворожея резко взмахнула прокушенной рукой. И с кончиков её пальцев в сторону неспешно надвигающейся лоймы брызнули рубиновые капли, на лету наливаясь и разгораясь ярким багровым пламенем. Едва коснувшись духа, они, ослепительно сияя, растеклись по эфемерному телу рваными алыми кляксами. Призрак оглушительно завыл, вскинув вверх голову, беспорядочно замахал руками в попытке стряхнуть с себя прожигающие плоть капли и в следующий миг распался на языки мрака, промелькнувшие невесомыми клубами мимо застывшей Ялики и вылетевшие на улицу сквозь разбитое окно. В ту же секунду парившие в воздухе близнецы с глухим звуком рухнули на пол.

Ворожея, облегченно выдохнув, кинулась к распростершимся на полу детям.

— Что с ними? — услышала она встревоженный голос Могуты, замершего на пороге.

— Живы, хвала Богам, — глухо отозвалась она и, прикрыв лицо руками, расплакалась, давая волю бурлящим в груди переживаниям.

— Ну, будет, — тихонько произнесла подошедшая Ведана, ласково погладив её по голове, и спросила: — Лойма была?

Ялика лишь кивнула, захлебываясь от душивших ее рыданий.

— Тяжело тебе, пресветлая, пришлось, — то ли спросила, то ли заключила Ведана, заметив рваную рану на запястье. — Кровиночку в ход пустить пришлось.

— Сама виновата, — буркнула Ялика, утирая рукавом катящиеся слезы. — Она вернется. Отсидится в лесах до полуночи, сил наберется и вернется.

— Вижу, — прошептала Ведана, разглядывая детей подслеповатым прищуром. — Связала себя, нечистая, с ними узами черными.

Уложив так и не проснувшихся детей в кровати, они вышли из горницы, прикрыв за собой дверь.

Тяжело дышащий от боли в боку Могута тут же опустился на лавку за столом и тяжелым мрачным взглядом сопровождал засуетившуюся Ведану.

Травница, завесив разбитое окно старым потрепанным одеялом, разожгла лучины и помогла Ялике перевязать запястье, рваная рана на котором покрылась черной обуглившейся коркой.

— Что делать-то, пресветлая, будем? — нарушил молчание Могута, когда все расселись за столом.

— Ты и Ведана — ничего, — на секунду задумавшись, тяжело заключила Ялика. — Ты говорил, что колдовство кто-то навел.

Могута мрачно кивнул.

— Лойма не просто детей поглотить хотела, — продолжила она, задумчиво разглядывая перебинтованную руку. — Она пыталась связать их души с собой. Колдовство нужно разрушить. Иначе лойма вернется. Не завтра ночью, так через день, через два, может, через неделю, но вернется, чтобы завершить начатое. И тогда ни я, ни Ведана, ни тем более ты, Могута, не сможем защитить детей.

Ворожея замолчала, бросив настороженный взгляд на прикрытое одеялом окно, и, словно соглашаясь со своими мыслями, решительно кивнув, добавила:

— Поутру отправлюсь в имение Огнеяры. Может, след какой найти удастся.

Могута насупившись, посмотрел на Ялику и, не говоря ни слова, тяжело поднялся из-за стола и отправился в свою горницу. Едва за ним прикрылась дверь, Ведана чуть слышно произнесла, бросив встревоженный взгляд на ворожею:

— Ты видела, пресветлая? Детей-то уже, считай, и нет на этом свете, души их почти в серые пределы следом за нечистью ушли. Что их в Яви еще держит, поди, одним Богам и ведомо.

— Видела, Ведана, видела, — горестно вздохнув, отозвалась Ялика. — Потому-то колдовство и надобно разрушить. Как дом от нечисти оградить, знаешь?

Старая травница молча кивнула.

— Вот, утром, как уйду, и сделай так, как надобно, — посоветовала Ялика.

Как только забрезжил рассвет, и деревенские петухи поприветствовали восходящее солнце, ознаменовав начало нового дня, так и не сомкнувшая глаз Ялика покинула дом старой травницы. Эх, если бы она не забыла вчера свою сумку, то, может, и не пришлось бы прибегать к магии крови, призывая на помощь Велеса. Не зря ведь наставница без устали повторяла ей, что кровь — это последнее средство, когда другого выхода уже нет, и без крайней нужды прибегать к нему не следует. В следующий раз Боги могут и не откликнуться. Поэтому она первым делом зашла на постоялый двор за оставленной там котомкой.

Встретив Радмилу, встревоженную её долгим отсутствием, Ялика как следует расспросила девушку о пути до имения Огнеяры, и, узнав все требуемое, поспешила к кузнецу, справить ножны для неожиданного подарка Мортуса. Не дело — оставлять оружие без надлежащей защиты. Еще сломается в самый неподходящий момент, а то и вовсе предательски вопьется в бок или бедро, ежели просто так подвесить его на пояс.

— Ладная работа — мастера достойная, — заключил кузнец, пристально рассматривая серебряный кинжал и, подозрительно сощурившись, спросил: — Откуда он у тебя, пресветлая?

— Так ты, Богдан, ножны-то смастеришь? — раздраженно спросила Ялика, которой его взгляд и тон не пришлись по душе.

— Не серчай, пресветлая, — примирительно произнес кузнец, возвращая кинжал. — Нет нужды мастерить…

Коренастый Богдан с густой, рыжей бородой, в подпалинах от царившего в кузнице жара, стал суетливо копаться на верстаке, захламленном различными инструментами и поделками. Разворошив мускулистыми руками груду, по всей видимости, забракованных заготовок, он извлек из-под них искусно сделанные ножны, украшенные витиеватым узором рун и символов, переплетающихся друг с другом.

— Вот, помню же, что где-то здесь были, — вытерев пот со лба, пробасил кузнец и протянул ножны Ялике. — Пару месяцев назад, по весне, кажись, заходил к нам в село странный путник. Имя еще у него какое-то диковинное было, запамятовал. Так просил он меня ножны сделать, точь-в-точь к такому же клинку, который ты мне показала, поэтому и спросил, где его взяла…

— Мортус? — осторожно уточнила Ялика, разглядывая плавные изгибы узоров на поверхности ножен.

— Точно! Мортусом его звали! — старательно закивал Богдан, приветливо улыбнувшись. — Сам он набросок и сделал. Я тогда еще подивился чудно́му рисунку. Но заказ-то исполнил, да только заказчик пропал, ни следа, ни духу.

Аккуратно вложив кинжал в ножны, ворожея поразилась тому, как ладно они подходят друг к другу, и спросила:

— Сколько за работу возьмешь?

— Вперед плачено, — кузнец покачал головой. — Чую, не вернется заказчик за работой, посему забирай.

— Не вернется, — чуть слышно заметила Ялика с грустью. — В царство Мары отправился.

Поблагодарив кузнеца и прикрепив ножны к поясу, она, следуя наставлениям Радмилы, отправилась к сгоревшему имению.

Еще издали Ялика почувствовала удушающий запах гари. Казалось, этот смрад пропитал все вокруг: и дорожную пыль, и зеленеющую на полях траву, и раскачивающиеся от дуновений легкого ветерка вершины деревьев, громадными исполинами возвышающимися чуть вдалеке. Даже проносившиеся по небесной синеве невесомыми призраками пушистые облака пахли недавно приключившейся бедой.

Когда показались первые обугленные остовы изб и хозяйственных построек, запах стал совсем невыносимым. К нему добавилось зловоние паленой плоти и шерсти. Видимо, вместе с постройками погорели и все их обитатели, включая животных. Над воцарившимися вокруг смертью и разрушением не властно было даже летнее солнце, лучи которого, казалось, обходили проклятое место стороной.

Зябко ежась, Ялика бродила среди остывшего пепелища, поднимая настороженными шагами облачка пепла и сажи, тревожно вглядываясь в останки некогда богатого имения в попытках обнаружить хоть что-нибудь, позволившее разглядеть причину случившегося несчастья. Как вдруг уголком глаза заприметила быстро промелькнувшую тень, тут же скрывшуюся за неведомо как уцелевшим и покрытым языками копоти колодцем.

— Выходи, — устало позвала она. — Я тебя видела.

Из-за колодца, словно нехотя, вылез черный взлохмаченный кот, мельком посмотрел на нее блюдцами желтых глаз с вертикальными зрачками и, жалобно мяукнув, принялся вылизывать грязный растрепанный хвост.

— Прекрати прикидываться, — строго заметила ворожея.

Кот, уставившись на нее, прищурился и совсем по-человечьи резким писклявым голосом изрек, растекаясь клубами черного дыма:

— И не скрыться-то ведь. И чего тебя сюда понесло?

В следующую секунду перед Яликой предстал маленький косматый бесенок, раздосадовано перебирающий крохотными копытцами. На голове, покрытой черной шерстью, красовались два небольших обломанных примерно посередине рожка.

— Ну, чего зенки вылупила? — огрызнулся бесенок, яростно помахивая коротким хвостиком. — Мешу, что ли, никогда не видела?

— Не видела, — честно призналась Ялика, с любопытством разглядывая бесенка.

— Ну, любуйся, — оскалился меша и демонстративно повернулся кругом. — А теперича давай проваливай.

— А ты-то чего здесь забыл? — словно не услышав, спросила Ялика.

— Чего-чего? — искренне удивился нечистый. — Ищу чем поживиться. Люблю, знаешь, человечинку, копченую да прожаренную как следует.

Бесенок плотоядно облизнулся и сердито топнул копытцем, подняв облачко пепла, тут же подхваченное дуновением ветра. Заметив посуровевший взгляд ворожеи, он тут же осекся и чуть смущенно добавил:

— Жил я тут.

— Знаешь, что произошло? — поинтересовалась Ялика.

— А то как же! — не без гордости заявил меша. — Кадуковы дела!

— Кадук, значит, — задумчиво повторила ворожея и ласково спросила: — Расскажешь?

— Еще чего! — искренне возмутился бесенок, смешно мотнув рогатой головой. — Чтоб меня опосля Кадук в болотах утопил?

Ялика нахмурилась и, потеребив прядь пшеничных волос, задумчиво протянула:

— Сперва я тебя… — она осеклась, силясь придумать кару пострашнее, — … со свету сживу. Сам рад будешь Кадуку в лапы попасть.

— А силенок-то хватит? — с вызовом поинтересовался бесенок, предусмотрительно отступив на шаг назад.

— Уж хватит, будь уверен, — с притворной лаской в голосе произнесла Ялика, угрожающе нависая над съежившимся упрямцем.

— Вот почто грозишься-то? — спешно затараторил тот. — Без угроз-то никак? Все расскажу.

Бесенок, что-то сердито бормоча себе под нос, вскарабкался на край колодца, за которым совсем недавно пытался спрятаться, и по-хозяйски устроившись на нем, с самым невозмутимым видом продолжил:

— Баба глупая здесь жила. Да и мужик-то ее — не семи пядей во лбу. Нечего противиться кадуковой силе, особливо ежели сам по добру и воле договор с ним заключил.

— Договор? — удивленно переспросила Ялика.

— А то как же! — важно кивнул меша. — Они никак ребеночка зачать не могли. Ну, не получалось у них никак. А тут мужик ейный Кадука в болотах встретил. Он как раз старцем прикинулся. Так мужик все ему и выложил. А Кадук-то умный! — Бесенок глупо хихикнул и, давясь смешками, продолжил: — Кадук, значит, ему и говорит, что средство есть. И раз, уже ему пузырек с водой болотной да семенем своим нечистым под нос сует, мол, вот он, эликсир волшебный. Выпьешь — поможет, стало быть. Только, говорит, расплатишься плодами древа своего.

Меша набрал побольше воздуха и, скривив кошмарную рожицу, продекламировал тоскливым замогильным голосом:

— Когда багровая Луна обагрит кровью один твой плод, а живородящее Солнце напитает соками второй, тогда плодами древа своего со мной и расплатишься.

Ялика, вздрогнув, обмерла. Те же зловещие слова она уже слышала сегодня ночью от ворвавшейся в дом старой травницы лоймы.

Бесенок опять захихикал.

— А мужик-то глупый, взял да на радостях и согласился, думал, о яблоне какой речь идет, — давясь смехом и нелепо подпрыгивая на кресле, вымолвил он. — Баба его об этом узнала, уже когда на сносях была. Ох, и серчала. Да делать нечего, уговор есть уговор. Только деток своих отдавать, ох, как ей не хотелось. Стала она ведовским премудростям учиться. Да только куда ей! Разве ж против Кадука кто из смертных встать сможет! Пришло время, Кадук за обещанным лойму — из тех, что позлее да посильнее — и послал. В общем, баба чего-то там напутала в своих чарах неумелых. Вот все вокруг и спалила. Да сама сгинула. На счастье, деток ее из огня какой-то мужик дворовой вытащил.

— Лойму, значит, послал, — эхом отозвалась ворожея, задумчиво покусывая палец.

— А то как же! — подтвердил меша, непоседливо поковырявшись в ухе. — Кто ж еще, окромя лоймы, может с неклюдами управиться?

— Так дети Огнеяры — кадуковы неклюды?! — заключила Ялика, озаренная догадкой.

Бесенок с притворным разочарованием прикрыл лицо ладонью, мелко засеменив висящими в воздухе копытцами.

— До чего ж вы, смертные, порой глупые, — шумно простонал он, кривляясь. — Ну, конечно, а почто ему человеческие детеныши-то? Свое вернуть хочет.

Опешившая ворожея с отсутствующим видом заходила перед колодцем. Сидящий на краю бесенок с напускным равнодушием принялся наблюдать за ней. Два долгих шага вперед, два — обратно.

Впрочем, её молчаливые раздумья быстро наскучили меше, и он, лихо спрыгнув на землю, стал карикатурно вышагивать вслед за ворожеей, словно передразнивая ее.

— Так! — Ялика неожиданно остановилась.

Бесенок, не ожидавший такого, налетел на нее и, раздосадовано охнув, повалился на землю. Хмурая ворожея, стремительно наклонившись, взяла его за шиворот, резким рывком поставив на ноги, и присела перед ним на корточки так, чтобы ее лицо оказалось вровень с мордочкой растерявшегося духа.

— Ну, а ты-то зачем мне это рассказываешь? — полюбопытствовала она, стараясь заглянуть в глаза меши. — Неужто и вправду моих угроз испугался?

Меша тут же отвел взгляд. Потом попятился, смущенно спрятал ручки за спиной и, уставившись куда-то вниз, принялся скорбно вычерчивать копытцем пологую дугу, поднимая облачка сажи и пепла.

— Тут такое дело… — начал он, подобострастно осклабившись. — В общем, надоело мне пакостить.

Брови ворожеи в изумлении подлетели вверх.

— Баба местная, хоть и глупая была, да понимающая, — продолжил смущенный меша, старательно подбирая слова, будто боясь сболтнуть лишнего. — Едва видеть нашего брата научилась, меня прочь не погнала, хоть и могла, на пакости да шалости мои не серчала особливо, наоборот, лакомства какие подкидывала, сахарку кусочек или варенья миску оставляла.

Он споткнулся на полуслове, словно поперхнувшись.

— Жалко мне стало ее, — пояснил бесенок, видя требовательный взгляд наблюдавшей за ним ворожеи. — Я сдуру и сболтнул, как от Кадука избавиться. Обмануть, стало быть, его.

— А ты знаешь, как? — не поверила Ялика.

— Ведома мне эта тайна, — с загадочным видом кивнул меша и зачем-то погладил обломанный рог. — Да только тебе за просто так не скажу. Сделку предлагаю.

Изумленная ворожея выпрямилась и сверху вниз посмотрела на наглого духа, который тут же предпочел спрятаться за колодцем.

— Сделку, — подтвердил он, настороженно выглядывая из своего убежища. — Я к тебе в услужение пойду, коли ты с Кадуком сладишь.

— И почто ты мне сдался? — удивилась ворожея.

— Эх, молодо-зелено! — тяжело вздохнул меша, выходя из-за колодца. — Я ж про нечисть всякую поболе вас, людей, ведаю. Секреты всякие. Соглашайся! Я тебе, как с Кадуком сладить, поведаю, а ты меня к себе в услужение возьмешь.

Извернувшись, Ялика ловко схватила бесенка за шиворот и подняла над землей. Тот сразу обмяк и умоляюще уставился на нее.

— И чего это ты, мил друг, так ко мне в услужение набиваешься? — ехидно поинтересовалась она.

— Так все одно, — жалостливо заметил меша, нелепо болтая в воздухе ножками. — Я ж перед Кадуком уже провинился. Он и без того меня сил лишил. Так, на мелкие пакости только оставил. А теперь-то после того, как Огнеяра с ним не сладила, он точно в болоте сгноит. А ежели тебе Кадука обмануть сил достанет, то, стало быть, и меня от гнева его защитить сможешь.

Бесенок выразительно сплюнул на ладонь и протянул ее ворожее.

— Ну, что? По рукам? — спросил он умоляюще, доверительно вглядываясь в лицо Ялики.

Неожиданно сильный порыв налетевшего ветра поднял и закружил в воздухе прогоревшую золу, тут же забившуюся в нос ворожеи. Она чихнула, выронив бесенка, который, не теряя времени, отбежал на почтительное расстояние и выжидательно замер, пытливо уставившись на нее. Крупные хлопья пепла, кружащиеся вокруг в неспешном, степенном танце, на мгновение скрыли солнце, погрузив округу в гнетущий сумрак. Впрочем, следующий порыв ветра подхватил пепельное облако, унося его высоко ввысь.

Проводив его слезящимся взглядом и чихнув напоследок еще раз, ворожея взмахнула волосами, стряхивая с них осевшую сажу, и, приветливо улыбнувшись, согласно кивнула ожидавшему ее решения духу. В это мгновение ей почудилось, что где-то рядом, как будто у нее за спиной, удовлетворенно прорычал медведь. Испуганно обернувшись и не найдя взглядом никого, кто мог бы произвести такой звук, она облегченно вздохнула, дивясь своему разыгравшемуся воображению.

Словно не заметив ее испуга, меша вразвалочку подошел к ней и протянул обе ручонки, словно прося поднять его.

Догадавшись, чего он хочет, и рассмеявшись про себя, Ялика подхватила оказавшегося почти невесомым бесенка и усадила себе на плечо.

— Да не на правое же! — тут же скривился дух, ловко перебравшись на другую сторону. — Пойдем, все расскажу, покажу. Нам в сад надобно.

Против ожиданий, сад почти не пострадал от случившегося пожара. Лишь местами на невысокой каменной ограде, отделявшей его от остального имения, виднелись длинные языки подпалин, да вездесущий пепел покрыл листву произраставших здесь яблонь, груш и вишен, на которых, к удивлению Ялики, совсем не было не то, что плодов, даже следов маломальской завязи. Она порывалась было спросить об этом мешу, но, заметив, что тот, насупившись, молча думал о чем-то своем, решила погодить.

В самом же центре сада возвышалась одинокая яблоня, чьи ветви склонились почти к самой земле под тяжестью налившихся красным плодов.

— Эту яблоню муж Огнеяры собственными руками посадил, — пояснил бесенок, обратив внимание на застывший на лице ворожеи молчаливый вопрос. — Давно, когда они только поженились. С ее помощью-то и можно Кадука обмануть.

— Плоды его древа, — догадалась Ялика.

Обрадовавшийся ее сообразительности, меша удовлетворенно кивнул.

— Так поступить надобно, — доверительно начал он. — Кукол из сена сделай, яблоки заместо сердца положи, только капни на них по капле крови деток. Морок навести сможешь, чтобы куклы как живые были?

Внимательно слушавшая ворожея лишь коротко кивнула.

— Сделать это надлежит до того, как лойма вновь явится, — наставительно заметил меша. — В прошлый раз Огнеяра ей помешала завершить дело черное. Не смогла лойма души детей в единое целое с семенем Кадуковым сплести, что внутри них вызревало, своего часа ожидая. Не успела, поганка, к себе привязать.

— Она уже завершила начатое, — поникшим голосом отозвалась Ялика.

Бесенок уставился на нее округлившимися от ужаса глазами. В следующее мгновение, ловко спрыгнув с плеча, он в панике заметался между остолбеневшей Яликой и яблоней, заламывая в отчаянии ручонки.

— Ох, и угораздило же меня! — заголосил надрывно, задрав голову к небу и закатив глаза. — Надо ж было с такой дурехой связаться! И чего ты раньше молчала-то? Теперь-то точно меня Кадук живьем сожрет.

— По делу говори, — оборвала его причитания ворожея.

— Плохо дело! — заключил поникший бесенок и со злостью пнул копытцем некстати подвернувшийся паданец, отправив его по пологой дуге в глубину сада. — Коли все так, как ты говоришь, то за детьми сам Кадук уже явится. Его, как лойму, простым мороком не проведешь.

— Ну, а делать-то что? — обреченно вздохнула Ялика.

Плюнув под ноги, бесенок задумался, внимательно изучая землю перед собой и растерянно почесывая лохматый затылок. Придя к какому-то выводу, он еще раз отрывисто сплюнул и, упрямо мотнув головой, заявил:

— Тяжело будет. Но коли сдюжишь, то и детей спасешь и Кадука прочь в болота его, не солоно хлебавши, спровадишь.

Он помедлил, словно набираясь храбрости, и торопливо продолжил:

— Перво-наперво, тебе нужно разорвать связь лоймы и детей, а для того придется на изнанку мира отправится, в Навь, но не в царство Мары, а туда, где все духи, да нечисть обитает. Это будет самое легкое. Там найдешь лойму, у которой семя Кадуково припрятано, с детьми связанное. Одолеешь поганку, в Явь возвращайся. Опосля нужно будет добычу твою связать с мороком подменным, куклами соломенными, стало быть. А когда Кадук явится, то охранять их пуще жизни, чтобы он подвоха не почуял. Едва он куклы приберет, то колдовство вмиг и рассеется, и не будет власти его ни над детьми, ни над миром живых. Придется, проклятому, в болота убираться. Да силу злобную до следующего раза копить.

Договорив, бесенок обреченно плюхнулся на землю, поджав колени к груди и в отчаянии обхватив рогатую голову.

— Да только ты не сдюжишь, — пробубнил он, даже не повернувшись в сторону ворожеи. — Нутром чую, не сдюжишь…

— Будет тебе, — упрямо вскинув подбородок, прервала она его причитания. — Поживем — увидим.

Меша поднял голову, посмотрел на нее печальными глазами, на которых вот-вот готовы были навернуться слезы, и, раздраженно махнув рукой, пробормотал:

— Ступай, нечего лясы точить. Я тебя здесь подожду.

Бросив быстрый взгляд на солнце и прикинув, сколько времени осталось до заката, Ялика торопливо сорвала с яблони два приглянувшихся спелых плода и, спрятав их в котомку, поспешила уйти, оставив за спиной тоскливо всхлипывающего бесенка, одиноко сидящего под деревом.

Едва она переступила порог дома Веданы, как на нее с расспросами налетел Могута, незнамо где раздобывший кольчугу и надевший ее прямо поверх домотканой рубахи.

— Узнала что? — пробасил он, бросив полный надежды взгляд.

Ялика коротко кивнула, присаживаясь на лавку. После чего оглядела горницу, где во всех углах появились пучки сушеных трав, у порога и под окнами горсти рассыпанной соли и золы, а на стенах, где углем, где мелом, были выведены разнообразные защитные руны.

— Ладная работа, Ведана, — одобрительно заметила она и ободряюще кивнула.

— Ото ж! — грустно улыбнулась старушка. — Я дело свое знаю, только сердцем чую, не поможет это. Сказывай, что разузнать удалось.

Утаив лишь о сделке с бесенком, Ялика торопливо рассказала все то, что ей удалось вызнать. Выслушав сбивчивый рассказ, и без того мрачный Могута сделался еще более мрачным и насупившимся, а Ведана, старательно разгладив складки на сарафане и тяжело по-стариковски вздохнув, воинственно заявила:

— Значит, так тому и быть.

Бравый настрой травницы заставил Ялику слабо улыбнуться. Покопавшись в своей котомке, она протянула старушке плотно завязанный мешочек.

— Это одолень-трава, — пояснила она, заметив удивленный взгляд Веданы. — Будем зелье готовить, чтобы я на изнанку мира смогла отправиться, а отвар мое тело живым поддерживать будет, пока душа моя странствует.

Пока старушка кипятила воду и заваривала высушенные цветки, Ялика с помощью Могуты, притащившего со двора здоровенные охапки соломы, мастерила кукол, как и советовал меша.

Когда соломенные чучела были готовы, ворожея придирчиво осмотрела результаты своего труда и удовлетворенно кивнула.

— Душно как-то, — пробормотала Ведана, поставив кружку с дымящимся отваром одолень-травы на стол. — Видать, гроза будет.

— Может, и будет, — согласилась Ялика. — Сейчас другие заботы.

Достав из котомки принесенные с собой яблоки, она решительно отправилась в горницу близнецов. Дети лежали в точно таких же позах, в каких она их видела, уходя из дома с первыми петухами. В горнице стояла удушающая тишина, которую нарушало лишь тяжелое, отрывистое, еле слышимое дыхание пребывающих в забыть и детей. Даже пробивающиеся через небольшое окно лучи яркого солнца не могли разогнать сгустившийся полумрак, воцарившийся вокруг, скользя по стенам и полу жалкими и бессильными пятнами бледного света.

— Так и не просыпались, — встревоженно прошептала на ухо ворожее стоящая у нее за спиной Ведана.

Подойдя к безвольно разметавшемуся на кровати Святозару, лицом более походившему на труп, чем на живого, полного сил ребенка, Ялика аккуратно взяла его руку, оказавшуюся мертвенно ледяной, и аккуратно уколола заранее припасенной иглой указательный палец. На посеревшей, будто ставшей полупрозрачной коже тут же выступила ярко-рубиновая капля крови. Налившись, она сорвалась с кончика пальца и, сверкая и переливаясь всеми оттенками красного, тягуче упала на подставленное ворожеей яблоко, мгновенно растекаясь тонкой, слабо мерцающей пленкой по его поверхности. Затаив дыхание, Ялика завороженно наблюдала, как кровь медленно, словно нехотя, впитывается в кожуру яблока, из глубины которого стало пробиваться пульсирующее в такт сердцу ребенка алое, едва заметное сияние.

То же самое повторилось и с кровью Лады, обагрившей второй плод, после чего ворожея бережно убрала оба бьющиеся в унисон тусклым багровым светом яблока в карман сарафана.

— Пожалуйста, принеси отвар, — попросила она внимательно наблюдающую за ее действиями травницу.

С сомнением покачав головой и горестно вздохнув, та вышла из горницы, что-то тихо бормоча себе под нос. А когда вернулась, аккуратно сжимая в руках кружку с отваром, ворожея, прикрыв глаза, сидела на полу, обхватив руками поджатые к груди колени — точь-в-точь как неродившийся младенец в утробе матери. Дыхание ее сделалось почти неотличимым от дыхания лежащих на кроватях близнецов: такое же едва уловимое, размеренно шелестящее в густой тишине. Рядом с ней стояла открытая котомка и два стеклянных пузырька: в одном, почти пустом, на дне мутно поблескивала вязкая маслянистая жидкость, в другом, напротив, почти полном, искрилась, напоминая чистейший горный хрусталь, прозрачная вода, будто сотканная из света. Услышав осторожные шаги, Ялика заторможенно, словно отчаянно борясь со сном, подняла голову.

— Если до захода не проснусь, — апатично произнесла она, — дашь мне этим напиться. Это живая вода.

С этими словами ворожея передала травнице искрящийся пузырек, забрав из ее рук кружку. Та понятливо кивнула.

— Опасное ты дело, пресветлая, затеяла, — скорбно покачала головой старушка, крепко зажав в руке блестящую склянку. — Не дело это, с живой и мертвой водой играть.

Сумрачная Ялика, упрямо промолчав, отрывисто плеснула в кружку все содержимое второго пузырька. На секунду задумавшись и набрав полную грудь воздуха, будто собираясь нырнуть в бездонный омут, она одним глотком, как это делают запойные пьяницы, осушила кружку, запрокинув голову далеко назад и прикрыв глаза в ожидании.

Неведомая сила тут же стремительно потянула ее за спину, больно ударив об пол, а в следующую секунду, будто хорошо встряхнув, вытолкнула вперед. В ушах зашумело. Сердце, захлебываясь, сорвалось в безумный галоп, отдаваясь в голове болезненным гулом, который с каждым биением делался все тише и тиши, пока не смолк насовсем.

Ялика с трудом разлепила тяжелые, налившиеся свинцом веки. Привычный мир в одно мгновение преобразился. Вокруг клубился сырой промозглый туман, принимающий порой странные изломанные очертания и давящий на глаза серой холодной отчужденностью. Слух терзала звенящая тонко натянутой струной тишина. Всепроникающая, сокрушающая волю и разум, равнодушная и безжалостная тишина.

Не ощущая своего тела, Ялика медленно, увязая в густом тумане, поднялась на ноги. Рядом, прямо в воздухе, безвольно парили Святозар и Лада. Невесомые тела были будто сотканы из сгустившихся обрывков вездесущей хмари, казалось, составляющей основу всего окружающего. От дымчатых тел тянулись прочь две витиевато змеящиеся линии, светящиеся в царившем полумраке бледным зеленоватым светом, казавшимся нестерпимо ярким в окружающем сумраке.

Окостеневшая Ялика завороженно вглядывалась в извивы клубящегося тумана, чувствуя, как из нее по капле улетучивается воля и желание жить.

«Останься. Ни к чему бороться, — словно говорил извивающийся сумрак, мягко и заботливо обволакивая своими дымчатыми клубами, замершую ворожею. — Тебе не победить».

«И вправду, — отрешенно подумала Ялика, расслаблено опускаясь обратно на землю. — Как мне сладить с лоймой? Это ее мир, мои знания и умения здесь абсолютно ничего не значат».

«Останься. Здесь спокойно, — как будто обрадовано прошелестело из сумрака. — И тебя больше никто и никогда не потревожит».

Это холодное, насмехающееся «никогда» выдернуло Ялику из мертвенного оцепенения. Она резко вскочила, всколыхнув туман, испуганно отпрянувший под натиском ее разгорающейся воли, и стремительно пошла вдоль светящихся линий, неразрывно связывающих Святозара и Ладу с лоймой, пленившей их души.

Упрямо продираясь сквозь противившийся каждому шагу сумрак, Ялика совсем потеряла счет времени. Как вдруг извивающаяся хмарь, так и не прекратившая попыток уговорить ворожею остаться, поредела, а потом и вовсе, рассыпавшись на отдельные, уже безвредные, белесые хлопья, отступила, выпустив ее из своего промозглого чрева.

Изумленная ворожея очутилась среди частокола искореженных черных деревьев, голые, лишенные какой-либо листвы ветви которых напоминали гротескные лапы неведомых чудовищ, готовых в любой момент схватить, оплести и задушить в своих объятиях любого, кто по неосторожности оказался рядом. Всесокрушающей лавиной налетели звуки. То тут, то там раздавались тихие поскрипывания, приглушенные вскрики и неясные стенания, переходящие в отчаянный, искаженный мукой и страданием плач. Над какофонией звуков безраздельно царствовал низкий вибрирующий гул, неуловимо напоминающий завывания злого зимнего ветра в печной трубе. Перекатывающийся из стороны в сторону басовитый рокот пробирал до самого естества, заставляя сжиматься и без того будто омертвевшее сердце ворожеи в ледяных объятиях панического ужаса.

Но хуже всего оказалось небо. Мертвый безграничный океан пустоты с редкими вкраплениями злых и колючих немигающих звезд, застывших искрами холодного огня на полотне невообразимой бесконечности. Отчужденное и безучастное небо одновременно было и бездонной глубиной, и низко нависающей громадой, приготовившейся раздавить своей безмерной плотью все, оказавшееся под ним.

Что есть мочи стиснув зубы и моля Богов дать ей сил, Ялика медленно пробиралась в глубину этого странного потустороннего леса, стараясь не прислушиваться к кошмарным звукам, раздававшимся по сторонам.

Под ногами что-то протяжно хрустнуло, и она остановилась, испуганно опустила взгляд. Среди покрывавшего землю толстого слоя серого праха, невесомыми струйками змеившегося между ее ног, Ялика разглядела ослепительно-белый птичий череп с длинным изогнутым клювом, усеянным частоколом кривых острых зубов. В пустых, давно мертвых глазницах вдруг промелькнул слабый огонек, заставивший ее в испуге отшатнуться назад. С каждой секундой пламя разгоралось все ярче и ярче, и в следующие мгновения оно уже окутало весь череп гудящей завесой, стремительно поглощающей извивающиеся языки мертвого пепла. Из беснующегося вихря огня и праха с оглушающим воем выпорхнул объятый неистово ревущим пламенем птичий скелет, на лету обрастающий плотью и угольно-черными перьями.

Проследив за направлением полета ужасающего порождения изнанки мира, Ялика заметила промелькнувший среди переплетения сучковатых ветвей и рядов изломанных стволов знакомый, мерцающий гнилушным светом силуэт. Это, без сомнений, была лойма. Те же развевающиеся лохмотья истлевшего савана, те же, будто качающиеся на волнах волосы. Вот только лицо фантома разительно отличалось от того, каким оно запомнилось ворожее. Сильно удлинившиеся челюсти походили на звериные и из-за огромных саблевидных клыков не могли как следует сомкнуться и удержать в кошмарной пасти покрытый тягучей слюной и гноящимися язвами свесившийся вниз язык, который подрагивал и извивался подобно разъяренной змее.

Не касаясь земли, лойма неторопливо летала кругами среди кривых стволов, бережно баюкая у груди кокон, состоящий из тугого переплетения светящихся нитей. Тех самых, что привели сюда Ялику.

Лойма заметила ее, обмершую от страха, и на миг остановилась, а потом, выронив свою драгоценную ношу, упавшую на землю с глухим стуком, медленно поплыла ближе, вытянув вперед сухие суставчатые руки.

— Не мертвое! Вкус-с-но! — надрывно захрипела она.

«И на что я рассчитывала?» — с ужасом подумала Ялика, испуганно пятясь назад от надвигающейся угрозы, пока не уперлась спиной в шершавый ствол дерева.

В мире живых силу всегда можно было взять взаймы у окружающей природы, щедро делившейся своим могуществом с любым, кто мог призывать ее на помощь. Здесь же, на изнанке мира, все давно и необратимо умерло. Ни одного проблеска жизни. Ничего того, что обычно позволяло ей творить ворожбу. И даже собственное тело не могло прийти на помощь. Сейчас она сама была призраком, душой, лишенной тела, которое осталось лежать на полу дома травницы, почти бездыханное и лишенное проблеска жизни.

«Если лойме удастся убить меня здесь, — пронеслась в ее голове лихорадочная мысль, — то и мое тело погибнет, став пустой мертвой оболочкой».

Лишь чудом ей удалось уклониться от стремительного удара острых когтей призрака, оставивших на стволе, к которому еще секунду назад она прижималась, длинные рваные борозды. А в следующее мгновение возникшая словно ниоткуда прямо перед изумленной Яликой лойма схватила ее за горло, легко приподняв над землей и занося когтистую руку для следующего, уже финального удара.

«Моя кровь», — отстраненно отметила уже смирившаяся с неминуемой смертью ворожея, разглядев на ткани савана призрака темно-бордовые разводы.

«Моя кровь! Живая»! — промелькнула радостная мысль, опалившая огнем робкой надежды на спасение.

Всем своим существом Ялика воззвала к этим кляксам на истлевшей ткани, пылающим ярким огнем перед ее мысленным взором, вкладывая в отчаянный зов свое безграничное желание жить, свою неуемную тягу к познанию, свои робкие надежды, свои самые сокровенные мечты, о которых она боялась признаться даже самой себе.

И кровь, пробуждаясь, откликнулась!

Время словно замерло, а на Ялику налетел вихрь чередующихся с безумной скоростью образов. Солнце — опаляющее, но и дарующее жизнь. Ветер — разрушающий дыханием горы, но и переносящий в своих дланях семена. Упорно пробивающийся сквозь толщу земли побег. Качающие изумрудными вершинами деревья и омывающая их корни вода. Первый крик новорожденного.

Картинки сменяли друг друга в полубезумном калейдоскопе, а в груди Ялики зародилось сперва робкое, но с каждым мгновением все сильнее разгорающееся пламя.

Лойма, на чудовищной морде которой, казалось, промелькнула тень удивления, резко, как будто опалив давно мертвую плоть, отдернула руку, освобождая Ялику, по чьему телу пробегали ослепительно-белые всполохи чистого, первородного огня, из которого зародилось все сущее.

Истлевшая ткань одеяния призрака тут же легко занялась. Лойма яростно взвыла и отшатнулась назад, беспорядочно замахав руками в отчаянной попытке сбить все ярче и ярче разгорающееся пламя. Секунду спустя перед Яликой, в изнеможении рухнувшей на колени, уже лежала лишь горстка слабо дымящегося пепла да обгоревшие обрывки ткани.

Мир, вдруг потеряв резкость, стал расплываться рваными потрепанными лоскутами, сквозь которые проступили мутные очертания реальности.

«Время почти на исходе» — догадалась Ялика и, бегло осмотревшись, со всех ног кинулась к брошенному Лоймой кокону. Повинуясь возникшему словно из ниоткуда наитию, она выхватила из кармана два яблока, в мире изнанки казавшиеся кроваво-красными. Преодолевая легкое сопротивление мерцающей поверхности, Ялика медленно погрузила их в обжигающее холодное нутро кокона, и по нему тут же побежали темные волнистые всполохи. Светящиеся нити, ведущие к нему, вздрогнули, завибрировали и в следующую секунду, ярко вспыхнув, осыпались неторопливо затухающим снопом искр.

Кокон запульсировал, разом увеличившись вдвое.

«Ту-у-дум, ту-у-дум», — билась мерцающая поверхность, то увеличиваясь и разгораясь до ослепительной белизны, то опадая, почти угаснув.

Неожиданно биение прервалось. Кокон в один миг покрылся темной коркой, по ней тут же расползлась паутина трещин, сквозь которые полились лучи мертвенного света, заливая своим сиянием все вокруг. Ялика зажмурилась, прикрыв глаза рукой в попытке защитить их от изливающихся потоков света.

Когда она открыла глаза, кокон спокойно лежал посреди воронки, образовавшейся в устилавшем землю сплошным серым ковром пепле. Рядом с ним едва заметно дымились два яблока, оплетенные клубком бледно мерцающих нитей, подобных тем, что ранее связывали души близнецов с проклятым кадуковым семенем, скрывающимся в глубине излучающего тусклый свет кокона.

Ялика едва успела схватить плоды, как окружающий мир окончательно рассыпался на миллионы крохотных кусочков, медленно истаивающих в окружающей темноте.

Ворожея вдруг очутилась лежащей на полу дома травницы, которая с застывшим на лице беспокойством склонилась над ней, сжимая в одной руке опустошенный пузырек, а в другой — тусклую, едва тлеющую лучину, света которой едва хватало на то, чтобы лишь слегка разогнать царящий вокруг сумрак. За окном разбушевалась налетевшая буря. Грозные раскаты рокочущего грома сменялись дробным перестуком частых капель, падающих на крышу и с тихим звоном барабанящих в стекло.

Испугав резким движением отпрянувшую назад Ведану, Ялика резко села в попытке удержать начавшее ускользать сознание.

— Удалось? — коротко спросила Ведана, пристально всматриваясь в лицо часто моргающей ворожеи.

Вместо ответа та поднялась, едва удержавшись на ногах от налетевшего приступа головокружения, и на ватных, плохо слушающихся ногах подошла к кровати Лады. Склонившись над ней, она внимательно прислушалась. Дыхание девочки стало ровным и уже ничем не отличалось от дыхания любого спящего человека.

— Получилось, — едва слышно прошептала Ялика, слабо улыбнувшись и повернулась к испуганной Ведане.

— Думала, и не вернешься уже, — с вздохом облегчения отозвалась старушка.

— Давно солнце село? — спросила ворожея, поправляя растрепавшиеся волосы и разглаживая образовавшиеся на сарафане мятые складки.

Ведана отрицательно покачала головой.

— Буря вот случилась, потому и темно так, — пояснила она.

— Пойдем, нужно еще обманку доделать, — суетливо бросила Ялика, устремляясь к выходу из горницы. — До рассвета дети не проснутся.

Печально вздохнув и ласково погладив по голове спящую Ладу, старушка нежно поцеловала девочку в лоб.

— Спите, соколики, спите, пока утреннее солнце не коснется ваших лиц, — пробормотала она и, повинуясь возникшему словно из ниоткуда наитию, подойдя к окну, начертила прямо в воздухе перед ним защитную руну.

Обеспокоено посмотрев на мирно спящих близнецов, Ведана неторопливо вышла из горницы, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Залитую мигающим светом горящих лучин светлицу тяжелыми широкими шагами мерил встревоженный Могута, к облачению которого добавился висящий на поясе длинный меч, вложенный в простые кожаные ножны, с каждым размашистым шагом бившие мужчину по ногам.

Не бросив даже мимолетного взгляда в сторону замершего в тревожном ожидании Могуты, Ялика сразу направилась в дальний угол, где прислоненными к стене стояли приготовленные соломенные куклы. Окинув их оценивающим взглядом и неодобрительно покачав головой, она, чуть помедлив, достала из кармана яблоки, оказавшиеся к ее удивлению чуть подернутыми гнильцой, и, разворошив солому, поочередно вложила в каждое из чучел. После чего, прикрыв глаза, что-то тихонько зашептала.

По рукам пробежали едва заметные всполохи голубоватого света. Ялика легонько, почти с материнской нежностью, коснулась головы сначала одной куклы, потом другой. Соломенные чучела подернулись мутной дымкой, на глазах приобретая все более и более человеческие очертания. А секунду спустя перед ней уже стояли точные копии близнецов, испуганно вжавшиеся в угол. Они настолько походили на живых, настоящих детей, что не поверивший своим глазам Могута, неслышно подошедший к замершей ворожее, даже положил свою руку на плечо морока Святозара, чтобы убедиться в его реальности.

— Это всего лишь иллюзия, — устало заметила Ялика, мягко улыбнувшись. — Даже до рассвета не доживет.

— Совсем как живые, даже тепло от них человеческое идет, — удивленно пробормотал Могута, отступив на шаг.

Яркий всполох сверкнувшей молнии затопил горницу. Снаружи загрохотало особенно сильно. И, словно эхо, до ушей обмерших людей донеслось злое, полное ненависти ко всему живому завывание.

— Началось, — охнув, одними губами прошептала Ведана, побелев как лист бумаги.

Мигнув напоследок, одна за другой стали гаснуть лучины, погружая светлицу в непроглядный плотный мрак, разрываемый лишь всполохами участившихся молний, в свете которых за окном замелькали размытые темные силуэты. Пол под ногами вдруг мелко задрожал. Стекла в окнах тут же отозвались немелодичным тревожным звоном, грозя вот-вот разлететься на тысячи крохотных осколков.

Растерявшийся было Могута, выхватил меч из ножен и опустив острие к полу, замер, казалось, даже прекратив дышать.

Неожиданно все стихло. Звуки бушующей снаружи стихии поглотила вязкая плотная тишина. Лишь то и дело беззвучно сверкающие за окном молнии выхватывали из темноты замершие в неподвижности то ли человеческие, то ли звериные фигуры.

Нарисованные Веданой руны, покрывавшие стены причудливыми узорами, засветились мягким светом, разгорающимся с каждой секундой все ярче. На дом посыпались тысячи ударов. Стекла в окнах не выдержали, медленно, как во сне, разлетевшись по полу крохотными переливающимися всеми цветами радуги светлячками. Внутрь тут же потянулось множество языков клубящегося мрака. Столкнувшись с исходившим от рун свечением, они испуганно отпрянули, застыв причудливыми змеящимися изваяниями на границе света и тьмы.

В воцарившейся густой тишине послышались тяжелые, сотрясающие стены дома от пола до потолка шаги, которые сопровождали тоскливые хлюпающие звуки, будто нечто огромное неторопливо шло по раскисшей болотистой почве.

Невообразимой силы удар обрушился на дверь снаружи.

Самым краешком глаза Ялика заметила, как что-то неразборчиво бормочущая Ведана, сцепив руки лодочкой перед собой, отступает вглубь светлицы и упирается спиной в противоположную от входа стену, а плотно стиснувший зубы Могута медленно поднимает меч, изготовившись к бою.

Следующий могучий удар с треском вышиб дверь, которая в облаке пыли и разлетающихся щепок рухнула на пол.

В образовавшийся проем с трудом протиснулась массивная туша Кадука — покрытое густой короткой шерстью тело, отдаленно напоминающее человеческое, с непропорционально длинными, свисающими почти до самой земли, когтистыми руками. Его венчала голова дикого вепря с налитыми кровью глазами и торчащими из огромной, от уха до уха, пасти белесыми клыками.

Едва чудовище переступило порог, как руны, ярко вспыхнув, погасли. С удивлением замершая ворожея отметила, что продолжает видеть все происходящее вокруг, несмотря на сгустившийся мрак.

— Отдайте мне то, что мое по праву! — с яростью прорычало чудовище, поведя устрашающей мордой из стороны в сторону.

Оглушающе закричавший Могута стремглав ринулся навстречу Кадуку, опуская готовый для удара меч, лишь бессильно скользнувший по толстой шкуре монстра, не оставив на ней даже маломальской царапины. Словно не заметив этого, чудовище лишь взмахнуло когтистой рукой и Могута кубарем откатился к стене, так и не выпустив из рук меч.

— Отдайте то, что мое по праву, — повторил Кадук, делая размашистый шаг вглубь горницы.

Прекратившая бормотать Ведана подула на сложенные лодочкой ладони, подняв засеребрившееся в темноте облачко какой-то пыльцы, устремившееся к монстру, и, закатив глаза, без чувств рухнула на пол. Догадавшись, что старая травница сотворила одни из немногих доступных ей чар, Ялика влила свои собственные силы в ворожбу старушки, окутавшую заревевшего от боли Кадука искрящимся облаком, поддерживая и питая нехитрое, в общем-то, волшебство.

Сверкающий туман плавно осел на пол, не причинив чудовищу заметного урона. Лишь местами шерсть, покрывавшая тело монстра, слегка дымилась, распространяя вокруг удушающий смрад.

— Ты! — взревел Кадук, молнией устремляясь к замершей Ялике, не успевшей ни сотворить чар, ни уклониться.

Схватив Ялику поперек туловища, он легко оторвала ее от пола и, вплотную придвинув ее лицо к своей морде, угрожающе зарычал. От мерзкого зловония разлагающейся плоти, исходившего из его пасти и, казалось, даже обретающего вполне зримые очертания, ворожею замутило.

— Тебя предупреждали! — гневно взрыкивая, проклокотал Кадук, открывая бездонную пасть, будто собравшись целиком проглотить брыкающуюся Ялику.

За спиной чудовища, пошатываясь, сначала встав на колено, а потом, выпрямившись, поднялся Могута. Тяжело мотнув головой в попытке справится с головокружением, он заметил извивающуюся в лапах Кадука ворожею. И, выставив меч перед собой, не раздумывая, ринулся вперед. Острие меча с противным хрустом вошло между лопаток оглушающе взревевшего монстра, глубоко увязнув в его плоти.

Именно в этот момент Ялика, извернувшись, смогла дотянуться до пояса. Выхватив протяжно сверкнувший в окружающем мраке клинок, она наотмашь ударила по морде Кадука. Правый глаз чудовища лопнул, обдав ворожею потоком густой черной крови и гноя.

Кадук, отбросив в сторону Ялику, тут же стремглав вскочившую на ноги, душераздирающе завыл. Освободившимися руками он попытался достать засевший в спине меч, лишь с громким звоном обломав лезвие у самого основания эфеса.

Разъяренное чудовище обвело горницу единственным оставшимся целым глазом.

Застывшая каменным изваянием ворожея уже приготовилась к отпору. Висевшая у нее на груди руна пылала нестерпимым взгляду Кадука ослепительно-белым светом, с легкостью разогнавшим царящую темень. С рук Ялики срывались языки зеленоватого пламени. Рядом с ней встал Могута, схвативший обычный кухонный нож. Суровое выражение его лица, на котором ходуном ходили желваки, говорило о том, что он готов биться насмерть. Пришедшая в себя травница снова что-то шептала, рисуя в воздухе перед собой замысловатые символы.

Взгляд Кадука остановился на вжавшихся от страха в угол обманках, изображавших напуганных детей. Не заметив подмены, чудовище, рыкнув и не теряя драгоценные мгновения, ломанулось к ним. Вослед ему с вытянутых вперед рук Ялики сорвался гудящий клубок мерцающего изумрудом пламени. Она намеренно промахнулась. Огненный клубок лишь вскользь задел плечо даже не заметившего этого монстра.

Кадук сграбастал когтистой рукой соломенные обманки, прижав их к груди, торжествующе заревел и вихрем вылетел из горницы, раскидав оказавшихся на пути Могуту и ворожею, кубарем покатившихся по полу.

Клубящаяся снаружи тьма неторопливо отступила, уступая место обычному ночному сумраку. Вновь полил дождь. Уже без грозы. Крупные капли воды, врываясь в дом через разбитые окна, со звонкими шлепками забарабанили по полу. Множество их, сливаясь друг с другом, побежали по деревянному полу веселыми ручейками.

— Все, — облегченно выдохнула Ялика, поднимаясь на ноги. Безуспешно попытавшись оттереть рукой залившую сарафан черную кровь Кадука, она брезгливо наморщилась и произнесла, услышав, как откуда-то со стороны леса донесся разочарованный вой: — Он получил то, что хотел.

— Видать, подмену заметил, поганец, — тихо отозвалась Ведана, прислонившись к стене и обводя взглядом учиненный в горнице разгром. — Ох, и работы будет, — тяжело вздохнула она.

Едва слышно скрипнула дверь, ведущая в горницу, где спали близнецы. Все разом повернулись на звук. На пороге застыла сонно потирающая глаза Лада.

— Мне мама снилась, — вымолвила она. — Только мама злая была, хотела нас с братом чудовищу отдать. Девочка посмотрела на ворожею и, захлебываясь слезами, добавила: — А ты маму убила.

— Тише, детка, тише, — подлетевшая к Ладе Ведана заботливо обняла ее за плечи. — Это просто страшный сон был. Пойдем, я тебе колыбельную спою.

Едва старушка увела девочку, Ялика, посмотрев на Могуту, сказала:

— Я пойду. Смертельно устала я. Колдовство рассеялось. Кадук, небось, сейчас локти от злости на болоте своем кусает. Опростоволосился как-никак.

Могута слабо улыбнувшись, кивнул.

— Приходи утром, — бросил он вослед выходящей из дома ворожее. — Обещал отблагодарить — отблагодарю.

Снаружи, кроме полуразрушенных сеней, ничего не напоминало о ночном вторжении. Лишь кое-где на земле среди луж виднелись немногочисленные следы в форме копыт, быстро заполняющиеся водой.

Вернувшись на постоялый двор, Ялика, устало отмахнувшись от назойливых расспросов Радмилы, сразу поднялась к себе в комнату. Без сил рухнув на кровать, она забылась беззаботным, совсем как в детстве, сном.

Утром, расплатившись за постой и снедь последними монетами, оставшимися от тех, что выдала ей Яга, ворожея покинула постоялый двор и, наслаждаясь погожим деньком, неспешно отправилась к дому травницы.

Могута встретил ее, прилаживая новую дверь взамен сломанной прошлой ночью Кадуком.

— Как дети? — поприветствовав его, спросила ворожея.

— Хорошо. Твоими стараниями, пресветлая, — улыбнулся мужчина. И обтерев руки, испачканные в древесной пыли, о штаны, снял с пояса плотный набитый кожаный кошель. — Это тебе. Как обещал. — Заметив смущенный взгляд Ялики, он торопливо добавил: — И не вздумай отказываться. Заработала.

— А ты что? — спросила она, растерянно принимая дар.

— А что я? — пожал плечами Могута. — Ведана сказала, что дом давно требует мужской руки. Да и она сама в одиночку с детьми не управится. Здесь я буду жить теперь. Авось и работу найду, чай не безрукий.

— Вот и ладно, — кивнула Ялика. — А сама она где?

— С детьми по ягоды да грибы пошла, — неопределенно махнул он рукой.

Ялика собиралась уже попрощаться, как, встрепенувшись, Могута остановил ее. И тут же скрылся в одной из горниц. Вернулся он, неся в руках ее котомку, и, протянув Ялике, словно извиняясь, произнес:

— На, вот, вчера забыла.

— Ну, я и растяпа, — простонала она, хлопнув себя рукой по лбу. — И ведь сегодня утром не вспомнила. Ох, и всыпала бы мне наставница за такое по первое число.

— Всяко бывает, — пожал плечами Могута, пряча добродушную улыбку.

Простившись с ним, Ялика, памятуя о договоре с мешой, отправилась к пожарищу, оставшемуся на месте некогда богатого имения.

Еще издали она увидела бесенка, восседающего на ограде, окружавшей сад, и непринужденно болтающего ногами. Рядом с ним топтался огромный бурый медведь. Заметив приближающуюся ворожею, топтыгин приветливо зарычал и, с легкостью перемахнув через каменную стену, скрылся в глубине сада.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — ответил меша на невысказанный вопрос приближающейся Ялики и показал ей язык.

— Дело твое, — безразлично отозвалась она.

Бесенок удовлетворенно кивнул.

— Вижу, сладила с Кадуком, — радостно заключил он.

— Сладить-то сладила, — хмуро согласилась Ялика. — Да вот только почему ты, поганец этакий, не сказал мне, что мать близнецов сама лоймой сделалась.

— Что, правда? — искренне удивился меша, ловко уклонившись от попытавшейся его поймать за шиворот ворожеи. — Правда, не знал.

— Ну, хорошо, — махнула рукой она. — А зачем дети-то Кадуку понадобились, знаешь?

— А как же! — бесенка аж раздуло от гордости. Выпятив грудь, он принялся, чеканя шаг, вышагивать по стене, наставительно подняв указательный палец. — Ох, досталась же ты мне! Глупая! Могла бы и сама додуматься. Девчонка сама матерью уже может быть, а малец вполне дитя зачать. Через них хотел Кадук дитя родить, во всем человеку подобного, да только нутром черным обладающим, душой на нечисть похожего. С его-то помощью и хотел он власть свою укрепить, распространив ее и на мир Яви. Это ж и пню ясно! — Спрыгнув на землю, меша посмотрел на ошарашено застывшую ворожею и примирительно произнес: — Впрочем, тебе откуда знать-то было!

Ялика не сводила с него округлившихся глаз. Она даже и подозревать не могла, от какой страшной участи спасла близнецов, да и весь мир Яви в целом.

Часто перебирая копытцами, бесенок пробежал чуть вперед по ведущей прочь от сада и сгоревшего имения тропинке, и, резко остановившись, призывно махнул рукой, приглашая остолбеневшую ворожею последовать за ним.

— Ну, пойдем уже! — плаксиво запищал он. — Тебя, кстати, звать-то как?

Ворожея задумчиво посмотрела на сад, в котором скрылся медведь, и, отрывисто кивнув своим мыслям, нагнала ожидавшего ее бесенка.

— Ялика, — пробормотала она, поравнявшись с ним.

— Будем знакомы, — меша протянул для рукопожатия свою покрытую черной жесткой шерстью лапку: — Митрофан.

— Нафаня, значит, — улыбнулась ворожея, осторожно пожимая ручонку.

— Митрофан! — аж поперхнулся от возмущения бесенок.

Ялика зашлась звонким заливистым смехом. Меша обиженно посмотрел на нее, а потом, гордо вздернув подбородок и презрительно отвернувшись, обиженно зашагал по тропинке, выбивая копытцами облачка разлетающейся по сторонам пыли.

История четвертая. Время проклятых

Небо, и без того едва виднеющееся сквозь редкие просветы сомкнувшихся древесных крон, заволокло тяжелыми свинцовыми облаками. С мрачной, тихой обреченностью зарядил нудный, моросящий дождь. Будто скованная железными тисками неведомого заклинания, шумная, полная жизнерадостных мелодий чаща вдруг замерла в тревожном оцепенении, замолчала, растворившись в окутавшей ее меланхоличной, дремотно-сонной тишине. Лишь редкий глухой треск ветвей, потревоженных мимолетным дыханием своенравного ветра, да угрюмый шепот сумрачной листвы нарушали тяжелое, удушливое безмолвие, опустившееся на затерявшуюся среди вековечных древесных стволов потаенную тропку, с трудом различимую в хмуром полумраке древней чащобы.

С терпеливым упорством пробираясь сквозь трепетные объятия зеленых исполинов, тяжелые, набухшие капли холодной воды срывались с широкопалых лап молчаливых великанов и, покорившись воле издревле установленного порядка, безропотно устремлялись вниз, к замершей в нетерпеливом вожделении земле.

Словно испугавшись промозглой сырости, неугомонный до этого меша, вприпрыжку носившийся вокруг задумчиво бредущей ворожеи, притих и неприветливо нахохлился. Едва поспевая за хмурящейся Яликой, бесенок раздраженно загребал часто семенящими копытцами прелую прошлогоднюю листву и едва слышно бормотал себе под нос всевозможные проклятия в адрес бестолковой неумехи, против воли затащившей его в позабытую всеми богами безрадостную глушь. Когда очередная капля, сорвавшись с низко нависающих ветвей, звонко шлепнула нечистого по лбу, попав ровно посередине между двух обломанных рожков, меша окончательно вышел из себя. Остановившись, как вкопанный, он негодующе замотал головой и, бросив разъяренный взгляд в спину даже не заметившей этого ворожеи, продолжившей, как ни в чем не бывало, идти вперед, в сердцах топнул ногой.

— Ну, и куда ты меня завела? — завопил он, сердито размахивая ручонками.

Ялика обернулась и непонимающе посмотрела на не на шутку разошедшегося бесенка.

— Сидели бы сейчас в теплой корчме, ели бы да пили вкусно, — продолжил тот, нисколько не обращая внимания на изумленную ворожею. — Так нет, потащились в глухомань эту! Мокнем теперь незнамо где, будто зверье какое! А из-за чего?

Меша вдруг осекся на полуслове, заметив, как ворожея вскинула бровь и с неподдельным любопытством чуть наклонила голову набок, словно желая лучше расслышать яростные причитания бесенка.

— Из-за чего, Митрофанушка? — с наигранной лаской в голосе переспросила она, пряча ехидную улыбку.

Нечистый, демонстративно сложив руки на груди, отвернулся и что-то пробурчал неразборчиво.

— Уж не из-за того ли, друже, — ехидно поинтересовалась Ялика, — что кто-то маленький, с копытцами да рожками, повадился в погреба со снедью на постоялом дворе лазить, где его за воровством жена корчмаря и застала?

— И что? — сердито выпалил бесенок, резко развернувшись и требовательно уставившись на ворожею.

— А то, что полдеревни, как об этом прознало, так за вилы и похватались.

— Подумаешь, — безразлично пожал плечами меша. — Чай, не впервой. Убежал бы как-нибудь.

Терпеливо вздохнув, Ялика наклонилась прямо к мордочке нечистого и, глядя ему прямо в черные глаза-бусинки, заговорщически спросила:

— А к кому же ты, дружочек, кинулся после того, как тебя за воровством поймали, о заступничестве и помощи умоляя? Да еще и на глазах всей корчмы!

Резко выпрямившись, молодая ведунья наставительно подняла указательный палец — так же, как любила делать ее наставница, старушка Яга, отчитывая свою ученицу за шалости и проступки.

Пристыженный, меша опустил глаза.

— Наше счастье, — примирительно заметила девушка, — что чтят и боятся в наших землях ворожей, а то мигом бы и тебя, и меня, за дружбу с нечистым, на вилы подняли.

— Прости, — только и нашел, что буркнуть все еще дующийся бесенок.

— Ладно уж, — ведунья ласково потрепала мешу промеж рожек. — Пойдем, нечего под дождем зазря мокнуть. Чай, недалеко уже…

Истеричное лошадиное ржанье и полный отчаяния человеческий крик, донесшиеся откуда-то из-за древесного частокола впереди, заставили ее осечься на полуслове и внимательно прислушаться. Уж не послышалось ли? Малодушный вопль повторился. На этот раз куда тише и дальше, словно кричавший кинулся бежать, не разбирая дороги, в отчаянной попытке скрыться от угрожающей ему опасности. А вслед ему понеслось многоголосное злобное хихиканье и угрожающее взрыкивание. Встревоженно переглянувшись, ворожея и меша бросились на звуки, нарушившие величие дремотной лесной тишины.

Кажется, неведомая угроза настигла жертву. Агонизирующий, наполненный предсмертными страхом и болью стон попавшей под удар лошади, как ударом хлыста, разорвал и без того уже потревоженную дремоту лесной чащобы. Точно с таким же отчаянным воем умирают на скотобойне под рукой неумелого мясника несчастные, приговоренные к неминуемой казни животные. Пробудившееся вдруг эхо, будто злорадно насмехаясь, многократно повторило этот безысходный плач погибающего в страшной муке создания. Смолк и человеческий крик.

Боясь не успеть, ворожея неслась сквозь лесную чащобу, подобно медведю-подранку, ломая некстати подвернувшиеся ветви и продираясь через заросли плотно переплетенного кустарника. Тяжело дышащий бесенок, то ли от усердия, то ли от быстрого бега, высунул мигом пересохший язык и изо всех сил старался не отстать от стремглав несущейся девушки. Быть может, страх остаться одному, лишившись защиты перед обманутым не без помощи бесенка Кадука, прибавлял ему силы. А может — иные, неведомые никому, кроме него самого, причины подталкивали в спину задыхающегося мешу. Как бы там ни было, но бесенку удавалось ни на шаг не отставать от своей спутницы, несмотря на то что ему то и дело приходилось в отчаянном рывке перепрыгивать через поваленные давним буреломом полусгнившие древесные стволы.

Стремительный бег вдруг оборвался на берегу небольшого, начавшего постепенно зарастать тиной и осокой озерца, заполненного мутной стоячей водой, по растревоженной тошнотворно-зеленоватой глади которой расходились концентрические круги.

Запыхавшаяся Ялика, чуть не угодив прямо в неприветливые водные объятия, неподвижно замерла на берегу, тревожно вглядываясь в непроглядную муть. Не успевший остановиться меша налетел на нее и кубарем откатился в сторону. Вскочив на ноги, он тут же занял оборонительную позицию, сжав перед собой крохотные кулачки и отважно водя мордочкой из стороны в сторону в поисках коварно затаившегося где-то рядом неприятеля.

Не встретив никакого сопротивления, меша шумно с облегчением выдохнул и, подозрительно оглянувшись, спросил возмущенно:

— Ну? И где?

Требовательный жест ворожеи заставил бесенка замолчать. Будто бы силясь разглядеть в мутной воде что-то, видимое только ей одной, Ялика медленно опустилась на корточки.

— Богинки, — тут же вскочив, прошептала она с тревогой в голосе и опасливо попятилась назад, подальше от берега.

В то же мгновение вода на середине озера вспучилась горбом, нехотя выпуская из своей темной глубины мужчину, лицо которого, облепленное тиной и илом, перекосила гримаса смертельного ужаса. Перепугано оглядевшись, он, совершая рваные, судорожные движения, торопливо поплыл к берегу.

— Быстрее, — крикнула Ялика, — в воде я не смогу тебе помочь!

Услышал ли ее несчастный — осталось загадкой, но, когда следом за ним со звонкими шлепками из мутной пучины показались три отвратительные мертвенно-серые морды, отдаленно напоминающие женские, из разверстых пастей которых во все стороны торчали кабаньи клыки, мужчина, обреченно вскрикнув, стал плыть быстрее.

С отвратительным хихиканьем богинки, загребая трехпалыми когтистыми лапами, бросились догонять ускользающую жертву.

Казалось, беглец не успеет, как вдруг Ялика, мучительно выдохнув, отрывисто взмахнула рукой. С пальцев ворожеи сорвалось бледно-зеленое свечение, которое, попав в воду за спиной мужчины, растеклось широкой слабо мерцающей дугой. Богинки вздрогнули, как от удара, натолкнувшись на возникшую из ниоткуда преграду, злобно шипя и отфыркиваясь, чуть замедлились, но преодолели ее без особого труда. Впрочем, секундной задержки оказалось достаточно для того, чтобы жертва, суматошно перебирая ногами и руками, выбралась из воды и без сил рухнула у ног ведуньи. Схватив обезумевшего от страха мужчину за воротник куртки, Ялика, напрягая все силы, на которые только была способна, поволокла его прочь от берега.

С воем разочарования и ярости озерные чудовища выползли на сушу. Припав огромными вздутыми животами к земле, нелепо расставив в стороны неестественно вывернутые руки, богинки прямо как были, на четвереньках, неуверенно замерли у края воды. Потом одна из них, должно быть, самая смелая или голодная, выпрямилась, встав на ноги. С громким отвратительным шлепком обвисшие, доходящие до самого живота груди чудища размашисто качнулись. Видимо, это кошмарное, неестественное движение того, что обычно является предметом вожделения мужчин, стало для спасенного последней каплей. Он пронзительно заверещал, нещадно брыкаясь в попытке вырваться из рук волокущей его Ялики, и вдруг, судорожно ойкнув, безвольно обмяк.

Яростно сверкая мутными, с мертвенной поволокой, глазами, вытянувшаяся во весь свой немалый рост, куда выше обычного человека, богинка, с трудом проталкивая звуки человеческой речи через звериную пасть, прохрипела:

— Добыча. Наша. Уйди.

Оглянувшись, в поисках меши, которого и след простыл, Ялика упрямо мотнула головой и резким движением выхватила из висящих на поясе ножен бесценный подарок Мортуса, навсегда ушедшего в хладное царство величественной Мары. Выкованный из серебра и небесной стали клинок, в котором дремала часть силы Праотца Сварога, отрывисто сверкнул в неверном свете пасмурного дня. Сорвавшиеся с лезвия искры, будто отблески огня неземной кузницы, ярким пламенеющим хороводом медленно закружились вокруг угрожающе выставившей пред собой кинжал ворожеи.

— Попробуй забери, тварь, — коротко бросила Ялика, загораживая собой безвольно распростершегося у ее ног мужчину.

Плотоядные оскалы растянули и без того отвратительные морды богинок, превратив их тошнотворные рыла в порождения ужасающего ночного кошмара, от которого с истошным криком просыпаешься посреди ночи в холодном поту, не в силах унять пробирающий озноб. Хрипя и рыча, чудища двинулись в сторону застывшей в напряжении девушки, неспешно обходя ее с трех сторон, намереваясь, по-видимому, окружить и, накинувшись разом, растерзать нахалку, дерзнувшую отобрать законную добычу.

Ополоумев от голода и жажды крови, терзавших чудовищную плоть, одна из богинок не выдержала и молниеносно, без подготовки, прыгнула. Выставив вперед длинные костлявые руки и широко раскрыв отвратительную зубастую пасть, она попыталась дотянуться до горла ворожеи. Ялике не оставалось ничего другого, как, пригнувшись, отскочить вбок и наотмашь, не глядя, полоснуть кинжалом. Сомкнувшиеся с глухим стуком челюсти чудовища промелькнули буквально в полупяди от лица ведуньи, обдав ее смрадом разлагающейся плоти и гнилостного болотного зловония. С раздирающим уши воем кошмарное создание приземлилось чуть в стороне от Ялики сразу на все четыре конечности, но, в итоге, не совладав с инерцией, пропахало когтями длинные рваные борозды в податливой рыхлой почве и кубарем покатилось в кусты, оставляя за собой пятна дымящейся черной крови. Остальные твари вместо того, чтобы прыгнуть, застыли уродливыми изваяниями. В глазах чудовищ отразились вполне человеческие страх и удивление. А сквозь жуткий оскал одного из них на секунду будто бы проступило мертвенно-бледное девичье личико. Раненая богинка с каким-то обиженным рыком выбралась, наконец, из кустов. Зажимая лапой длинный кровоточащий порез на боку, она с ненавистью уставилась на ранившую ее Ялику, но напасть снова не решилась.

Молчаливое противостояние, длившееся, казалось, чуть ли не вечность, нарушил меша. Вынырнув словно из ниоткуда, бесенок, зажав что-то в кулачке, ловко вскарабкался на голову истекающего кровью чудовища и впился маленькими зубками ему в ухо, свободной лапкой принявшись с остервенением вырывать из головы богинки клоки спутанных волос.

Страшилище взвыло от боли. Медленно пятясь и мотая головой, оно попыталось достать лапами впавшего в воинственное исступление мешу. Но отважному бесенку удавалось ловко уворачиваться от мелькающих рядом когтей. Сообразив наконец, что происходит, богинка рухнула спиной на землю, беспорядочно перекатываясь из стороны в сторону в попытке подмять под себя наносящего раны неприятеля.

Ее товарки, очнувшись от сковавшего их оцепенения, неуверенно, словно сомневаясь, сделали робкие шаги в сторону ворожеи, скаля клыкастые пасти и угрожающе порыкивая.

Катающейся по земле богинке удалось, наконец, схватить кусающегося бесенка. С размаху приложив его о землю, она встала, распрямляясь во весь рост, и отшвырнула в сторону досадную помеху. Шлепнувшись на землю, тот вскочил и, прихрамывая, кинулся к Ялике. Без сил рухнув у ног ворожеи, бесенок протянул ей раскрытую ладонь, на которой лежала смятая горстка цветов и листьев зверобоя.

— Ох, друже, — выдохнула ворожея, схватив принесенную мешей добычу.

Крепко зажав соцветия в кулаке, она широко замахнулась и выкинула руку вперед, раскрывая ладонь. Навстречу ринувшимся в атаку богинкам взмыл кружащийся вихрь золотистой пыльцы. Едва чудовища с разбега влетели в воспарившее перед ними облако, как оно, ярко вспыхнув, разлилось янтарной стеной прожигающего плоть тварей пламени.

Скуля и подвывая от полученных ожогов, богинки, сломя голову, кинулись к озеру. Обугленная до пепла кожа серой пылью вилась за ними следом.

Когда гудящее пламя осело, чудовищ и след простыл. Только расходящиеся по воде круги красноречиво говорили о том, что кошмарным созданиям удалось избежать смерти, укрывшись в спасительной пучине.

С тяжелым вздохом Ялика опустилась на колени рядом с бесчувственным мужчиной, и, устало проведя ладонью по волосам в безуспешной попытке пригладить растрепавшиеся пряди, с тревогой посмотрела на мешу. Тот, лежа на спине, широко раскинул лапки. Отсутствующий взгляд блуждал где-то в пасмурной выси. Бока бесенка ходили ходуном от частого судорожного дыхания. На промокшую от мороси черную шерстку налипла густая темно-бурая грязь.

— Тяжко тебе пришлось, родненький? — обеспокоенно спросила ворожея, и, протянув руку, ласково погладила измученного неравной схваткой бесенка промеж рожек.

Тот медленно, будто бы неуверенно, кивнул и, повернув голову набок, попытался сконцентрировать взгляд на Ялике.

— Ох, мать, не трогала бы ты меня, — со стоном выдавил он из себя. — Не ровен час, помру.

Ворожея испуганно отдернула руку, а меша, мечтательно вздохнув, вдруг добавил:

— Эх, ухи-то как хочется, да чтоб наваристой, да с цибулей золотистой. А лучше, жура с клецками.

— Да чтоб тебя лешие драли, — беззлобно выругалась Ялика. — Дурень ты, Нафаня.

Оскорбленный меша обиженно засопел.

— А кто тебе зверобоя приволок? — проворчал он.

— Твоя правда, — легко согласилась Ялика, мягко улыбнувшись. — Это ты ладно придумал. Я что-то и позабыла о том, как богинок верно спровадить.

— То-то же, — осклабился довольный похвалой бесенок. — Говорил же, пригожусь на что путное.

Тихий, едва слышный всплеск воды заставил обоих вздрогнуть. Меша, мигом забыв о своих страданиях, чуть ли не подлетел, вскакивая на ноги. Его встревоженный взгляд испуганно заметался по зеленоватой мути озера.

— Нам бы ноги уносить, — нервно заметил он, понизив голос до взволнованного шепота. — Да побыстрее.

Переведя настороженный взгляд на безвольным кулем валяющегося спасенного, так и не пришедшего в себя, бесенок недовольно заворчал:

— Ну ни дать, ни взять, аки ключница, мышь в подвале углядевшая. Его спасают, а он разлегся тут, да дрыхнет бессовестно!

— Оно и к лучшему, — серьезно заметила Ялика. — Так он тебя не углядел, и то ладно. Перекинулся бы ты, что ли?

— Где ж я тебе пенек-то найду, — искренне удивился Нафаня, смешно округлив глаза. — Чай, мы не на делянке дровосека.

— Так и ты не серый волк — через пеньки прыгать-то, — эхом отозвалась ворожея.

Митрофан обиженно насупился.

— Стараешься тут, стараешься, — пробубнил он, — а тебе слова доброго не скажут.

Бесенок, раздосадовано вздохнув, опустился на четвереньки и выгнул спину дугой. По вздыбленной шерсти пробежала легкая дрожь, и похожий на призрачную вуаль серый дымок на мгновение сделал его нелепые очертания зыбкими и расплывчатыми. А уже в следующую секунду вместо раскорячившегося в неуклюжей позе Митрофана рядом с Яликой солидно потягивался крупный черный кот, сверкая внимательными пронзительно-голубыми глазами. Зевнув, он с достоинством сел, грациозно обвил лапы пушистым хвостом и с невозмутимым видом принялся вылизывать лоснящуюся шерсть, очищая ее от налипшей грязи.

Удовлетворенно кивнув, Ялика склонилась над находящимся в беспамятстве мужчиной.

— Ворожить будешь? — совсем по-кошачьи промурлыкал меша.

— Еще чего! — возмутилась ведунья и наотмашь, со всей силы, залепила неудавшейся жертве богинок звонкую пощечину.

От удара мужчина дернулся, широко раскрыл ничего не понимающие глаза и, лихорадочно засучив конечностями, спиной вперед пополз прочь от склонившейся над ним ворожеи. Не спуская испуганного взгляда с не ожидавшей такой реакции Ялики, он попытался было закричать, но из перекошенного рта вырывалось лишь беспомощное хриплое сипение.

— Тихо ты, тихо, — успокаивающе произнесла ворожея, поднимаясь с земли. — Уходить надо, богинки могут и вернуться. Кто знает, сколько их там, в озере этом. С тремя-то еле сладила.

Похоже, самообладание все-таки вернулось к спасенному. Его взгляд прояснился, а он сам вскочил, суетливо отряхиваясь, и хрипло спросил:

— Ты сама-то кто будешь?

— Потом вопросы, — бросила Ялика через плечо, уверенно зашагав в сторону леса. — Через час-другой закат. Нечисть как раз после захода в полную силу входит. Так что, лучше нам к этому моменту оказаться как можно дальше. Ну, что встал? Или жизнь не мила?

Бросив обеспокоенный взгляд в сторону озера, мужчина решил не спорить и торопливо последовал за скрывшейся в густом подлеске ведуньей. На берегу изящным, горделивым изваянием застыл черный кот, пристально вглядывающийся в непроглядную муть злополучного озера.

С тихим всплеском над водной поверхностью приподнялась голова богинки. Левая сторона морды чудища оказалась обуглена. Сквозь страшные ожоги отвратительно белели кости черепа.

— С-сука! Велесово отродье, — прохрипела она, пуская по воде пузыри. — Скоро все изменится. Недолго тебе землю топтать.

Задержавшийся на берегу кот угрожающе выгнул спину, вздыбив шерсть на загривке, и агрессивно зашипел, яростно сверкая голубыми угольками глаз. Богинка предпочла ретироваться, нырнув на глубину.

Митрофан победно распушил хвост и стрелой кинулся вдогонку за ушедшими спутниками.

Спасенного звали Мстиславом. Было ему едва за двадцать. Жил парень в расположенном неподалеку торговом городе со странным названием Пересечень и зарабатывал тем, что содержал лавку, торгующую всякими мелкими вещицами, столь необходимыми городским красавицам для наведения внешнего лоска — навроде гребешков, заколок да зеркал.

— Так какого лешего тебя к тому озеру-то понесло? — спросила Ялика, не сбавляя быстрого шага.

— Ну, — замялся вдруг Мстислав, стараясь не отставать от ворожеи. — Я и не хотел.

— Ясное дело, что не хотел, — согласилась Ялика.

— Там, — парень неопределенно махнул рукой. — В Лопухах, деревенька такая недалече, Аленушка живет. Зазнобушка моя драгоценная. Я как раз к ней ехал, вдруг на тропке лесной девицу в срамном виде повстречал. Она мне рукой помахала, да зазывно так, ну и в кусты нырнула…

— И ты, конечно же, следом, — саркастически заметила ворожея, чуть заметно нахмурившись. Едва порозовевшие после пережитого щеки парня вдруг залились пунцовой краской.

— Ну, она, того, — промямлил он, — позы там всякие принимала.

Ялика усмехнулась.

— Да не смейся ты! — обозлился Мстислав, замолчал и, наконец, стыдливо опустив глаза, с трудом выдавил из себя:

— У меня там… ну, ты понимаешь… будто пожар буйный разгорелся, да естество мое силой такой, как никогда прежде, налилось… И перед глазами словно пелена какая опустилась. Я с коняги слез, под уздцы взял, да с тропки и сошел… А там она, ждет-дожидается. Облик девичий скинула… Я на коня — и тикать. В два прыжка, страховидла паскудная, догнала… Коню брюхо когтями страшными распорола, меня в охапку — и к озеру своему кинулась…

Паренька передернуло от неприятных воспоминаний. Он судорожно сглотнул, помолчал и печально протянул невпопад:

— Конягу-то как жалко. Добрая скотина была.

— Ох и дурень! — Взъярилась вдруг Ялика. — Коня он жалеет. Радовался бы, что жив остался. Рассказать бы твоей Аленке. Как кобель, за бабой голой увязался. Где ж ты видел, блудоум, чтобы девица, в чем мать родила, по лесной чащобе разгуливала?

Позади них раздался сухой треск ветвей и тихий шелест листвы. Глаза Мстислава округлились от ужаса, а он сам задрожал так, что осиновый лист на ветру удавился бы от зависти.

— Вернулись, страховидлы, — моментально бледнея, пролепетал он.

Сокрушенно вздохнув и остановившись, ворожея обернулась.

— Митрофанушка, прекращай пугать, — притворно-ласково позвала она и грозно подбоченилась. — Наш сластолюбец сейчас, того и гляди, дуба от страха даст или портки намочит.

Черная молния стремительно пронеслась среди нависающих ветвей и, спрыгнув с высоты, мягко приземлилась на левое плечо ворожеи. Кот тут же принялся тереться мордочкой о шею Ялики и едва слышно промурлыкал ей на ухо:

— Они у него после купания с девицами и без того мокрые.

Строгое выражение на лице ведуньи сменилось добродушной улыбкой. Погладив умостившегося на плече бесенка, она кивнула Мстиславу:

— Вот что, друже. Нам бы на тропу выбраться, а то, не ровен час, совсем заплутаем. Места знакомые?

— А как же, — обрадовался парень, изо всех сил стараясь унять постыдную дрожь в коленях. — Я-то думал, ты знаешь, куда ведешь, а оно вот что, значит, получается… Тут до Пересеченя совсем рукой подать, еще до заката будем.

Большие города с их вечной суетой, криками и толкотней Ялика недолюбливала. Куда милее ей были вольные просторы лугов, полей или первозданный сумрак лесов. Там тебя не толкали в плечо, сбивая с ног, там не орали прямо в ухо приставучие зазывалы, предлагая купить ненужные безделицы или посетить какую-нибудь харчевню с неаппетитным варевом вместо снеди. В конце концов, там не было всепроникающего и дерущего горло печного дыма, сизыми струйками вьющегося чуть ли не из каждой трубы, а над головой вместо скатов крыш нависали величественные древние исполины могучей чащи или, и вовсе, расстилалось безграничное приволье небесных далей. Большие города даже пахли отвратительно. Отравляя воздух запахом сотен и тысяч человеческих тел, животных, испражнений и нечистот, смешивающихся в городском чреве в едва переносимый смрад, они казались ворожее чем-то вроде гигантских чудовищ, чье зловонное дыхание, едва ли не сбивая с ног, заставляло легкие съеживаться в мучительных спазмах, а сердце биться куда быстрее в отчаянной попытке насытить кислородом изголодавшуюся по нему плоть.

С каждым шагом по тесным улицам, забитым снующим, казалось, без дела людом, настроение Ялики портилось, делаясь все более хмурым и тоскливым, под стать угрюмой погоде. Обернувшийся вокруг шеи ворожеи на манер пушистого воротника меша нелюдимо позыркивал по сторонам, раздраженно помахивая хвостом. Выразительный взгляд перекинувшегося в кота бесенка не предвещал ничего хорошего тому, кто отважился бы дотронуться до его лоснящейся черной шкурки.

Мстислав же, наоборот, едва путники миновали городские ворота, приободрился. Сумрачная печать пережитого на его насупленном лице уступила место жизнерадостной бодрости.

— Пересечень — не стольный град, конечно, — воодушевленно принялся рассказывать парень притихшим спутникам, — но и у нас народу хватает. Здесь, как раз, тракт торговый проходит, поэтому и людно так. Даже с далекого севера купцы, бывает, захаживают. Недавно вот поднатужились мы всем городом, и двор купеческий построили, а рядом палаты белокаменные. Там теперича городской глава да нарочитые мужи, старцы градские, заседают.

— А скажи-ка, милый друг, двор-то постоялый есть какой? — мрачно поинтересовалась Ялика, брезгливо отстраняясь от оборванца, попытавшегося ухватить ее за подол сарафана. Меша угрожающе зашипел, недвусмысленно демонстрируя острые зубы и когти. Нищий испуганно отшатнулся и тут же затерялся в толпе.

— Есть, и не один, — не без гордости отозвался Мстислав и принялся перечислять, — «Старая Телега» Драгослава Седого. Ох, до чего же и вкусную медовуху он варит. Еще «Под дубом». Его Пересвет держит. Правда, дуба там, отродясь, не было…

Он вдруг запнулся, смущенно почесал затылок и спросил:

— Слушай, а я ведь и не ведаю, как тебя звать-то?

— Ялика, — кивнула в ответ ворожея.

— Ялика, значит, — протянул Мстислав. — А почто тебе двор постоялый? У меня и остановишься. Неужто монеты зазря тратить будешь?

— Ну, уж нет, — улыбнулась ведунья, лукаво сверкнув глазами. — Не ровен час, твоя Аленка прознает. Обоим головы не сносить. Знаю я племя наше бабское. На постоялом дворе и спокойнее как-то, да и привычнее.

Мстислав призадумался, нервно теребя отворот куртки, а потом вдруг, просияв, от души захохотал, вызвав недоуменные взгляды прохожих, и без того искоса поглядывающих на путников. Видимо, яркий цветастый сарафан ворожеи сильно выделял ее из толпы горожан, в одеяниях которых преобладали блеклые, выцветшие от печного дыма и золы тона. Да и здоровый черный кот, вольготно устроившийся у Ялики на плечах, невольно приковывал к себе любопытные взгляды.

— И то правда, — наконец произнес Мстислав, посерьезнев. — Ох, и обозлилась бы зазнобушка. Ревнивая уж больно. Ни в жисть бы не отбрехался.

Спешащая немолодая женщина налетела вдруг на не успевшую увернуться от столкновения Ялику и, от неожиданности громко охнув, выронила из рук крынку. Ударившись о землю, сосуд обреченно звякнул и разлетелся на осколки, обдав прохожих белесой волной молочных брызг. Неприятно наморщившись, женщина тут же накинулась на опешившую ворожею, гневно потрясая в воздухе кулаками.

— Ты чего это, шлында, на людей честных кидаешься? — противно заверещала баба. — Кто мне теперича за молоко пролитое заплатит? Ну, чего зенки бесстыжие раскрыла? Давай, монету гони.

— Бабушка, — начала было не ожидавшая такого яростного напора ведунья.

— Крынку разбила, так еще и старухой древней обзывает! — скандально возмутилась тетка. — Монету, грю, гони за молоко разлитое!

Нахально схватив растерявшуюся ворожею за рукав, она потянула ее куда-то в сторону.

— Ну, по-хорошему не хочешь, — продолжала орать женщина, — так, поди, голова разберется.

Пришедший на помощь Мстислав, ничуть не стесняясь, грубо отпихнул скандалистку в сторону так, что той пришлось выпустить рукав ворожеи из своей крепкой хватки.

— Ааа! — закричала чуть ли не на всю улицу женщина, картинно заламывая руки. — Среди дня белого убивают!

— Пойдем, — спокойно обронил Мстислав, с неприязненным взглядом исподлобья вложил в ладонь скандальной тётки медяк и настойчиво, точно нашкодившего ребёнка, взяв Ялику за руку, увёл её прочь.

Едва за спиной у них стихли злобные причитания и проклятия не на шутку разошедшейся бабы, как парень облегченно выдохнул, отпуская ладонь девушки.

— Ох, сразу видно — не городская ты, — произнес он, сочувственно глядя на чуть ли не плачущую от несправедливой обиды Ялику. — Вот как поступим. Сперва ко мне заглянем, я хоть переоденусь после купания, а опосля тебя до «Поющего Алконоста» провожу. Постоялый двор такой. У Горбыля, хозяина, стало быть, не так, чтобы богато, но чисто, снедь хорошая, да и за постой берет немного. Там и потолкуем, как тебе быть дальше.

Дом Мстислава располагался на одной из примыкающих к торжищу улочек, так что путникам сперва пришлось миновать рыночную площадь, тесно заставленную разномастными лотками, между которыми, несмотря на клонящийся к закату день, в поисках необходимого деловито сновали горожане, цепкими взглядами рассматривая выложенный на прилавки товар. Гвалт при этом стоял невообразимый. Одни пытались торговаться, сбивая цену, другие ругались на чем свет стоит, не сойдясь в качестве купленного, третьи рвали глотки в попытках завлечь покупателей. Но над всем этим многообразием голосов, сливающихся в нечленораздельный гул, преобладал один, подобно медвежьему рыку в лесной чащобе разливаясь над торжищем.

— Истинно говорю Вам! — Истерично надрывался едва видимый в обступившей его плотной толпе зевак невысокий мужчина.

Лицо его скрывалось в тени широкого капюшона странной, доходящей до самых пят грубой рубахи неопределённого бурого цвета, перетянутой под внушительным брюхом простой пеньковой веревкой.

— Внемлите же! Боги предали нас, отвернувшись от сыновей своих перед лицом грядущего! Ибо грядет страшное. Мир погрязших в грехе, лености и блуде богов падет. И только пробудившийся Единый, первородный из всех созданий, проведет идущих по его следам праведников через огонь очищения к перерождению в новом, лучшем из миров.

— О чем это он? — тихо спросила Ялика шедшего чуть впереди Мстислава, во все глаза рассматривая говорившего, казалось, пребывающего в каком-то неистовом экстазе.

Ее провожатый не успел ответить. Рука проповедующего взметнулась вверх, и крючковатый сухой палец с грязным нестриженым ногтем указал прямо на ворожею.

— Ты! — зло выкрикнул мужчина, уверенно направившись в сторону опешившей Ялики. — Ты, служительница немощных богов! Где будут твои боги, если я прикажу внимающим мне разорвать тебя в клочья прямо здесь? Защитят ли они тебя от праведного гнева обманутых ими? Отвечай же, как есть, перед лицом тех, кому суждено решить твою участь!

Ничего не понимающая ворожея изумленно молчала, продолжая разглядывать подошедшего вплотную к ней проповедника, от которого разило застарелым потом и гнилостным зловонным дыханием.

— Видите, — торжествующе вскричал тот, поворачиваясь к возмущенно загудевшей толпе. — Молчит, паскудница, ибо знает, что время старых богов ушло, и не в силах они спасти её. Истинно говорю я вам! Склонитесь же перед праведностью первородного, пастыря нашего единого, пред ликом гнева его, пламенем очищающего, ибо только в этом сможете обрести спасение.

— Заканчивал бы ты, Тихомир, честной люд баламутить, — раздался за спиной Ялики, уверенный мужской бас.

От неожиданности ворожея вздрогнула. Обернувшись, она уперлась взглядом в нагрудную пластину кольчуги. Изображенная на ней золотистая рысь, тускло посверкивая в приглушенном свете пасмурного вечера, вытянулась в стремительном прыжке, угрожающе раскрыв зубастую пасть. Чтобы разглядеть говорившего, ворожее пришлось задрать голову высоко вверх. Массивные черты лица незнакомца, обрамленные упрямо топорщащейся на щеках густой темно-русой, с редкой проседью, бородой чем-то неуловимо походили на хищную морду животного, запечатленного на эмблеме. Сурово сошедшиеся на переносице брови и цепкий взгляд внимательных янтарных глаз дорисовали разыгравшемуся воображению Ялики образ дикого и опасного лесного хищника.

— Иди по добру, по здорову, — добродушно пророкотал здоровяк разом поникшему горлопану, демонстративно расправляя богатырские плечи.

— Что, Добрыня, правда не нравится? — дерзко выкрикнул Тихомир и, сдернув капюшон, продемонстрировал собравшимся блеклые незрячие глаза, подернутые белесой, как у дохлой рыбы, поволокой. — Я, может, и слеп, да истину вижу, — ехидно продолжил он, гордо вздернув опухший нос, покрытый частой сетью синюшных прожилок.

— Ну, как знаешь, повторять не буду, — угрюмо отозвался Добрыня, разминая шею огромными жилистыми руками. Смутьян хотел было сказать что-то еще, но передумал, должно быть, расслышав хруст, с которым здоровяк наклонял голову из стороны в сторону. Сообразив наконец, что никто из присутствующих не собирается вставать на его защиту, Тихомир суетливо подобрал полы своей странной рубахи и трусливо кинулся бежать, расталкивая прохожих, даром, что был незрячим.

— Вот и славно, — миролюбиво заметил Добрыня, отрешенно поглаживая бороду широченной ладонью. Ободряюще кивнув Ялике, он развернулся и, как ни в чем не бывало, пошел прочь.

Ворожея, казалось, впала в задумчивое оцепенение, провожая пытливым взглядом спину гиганта, подобно мощному волнолому рассекающего галдящее людское море.

— Погоди! — Наконец выкрикнула она и кинулась следом, тут же затерявшись в толпе. Оставшийся в одиночестве Мстислав удивленно захлопал глазами, а потом, спохватившись, ринулся следом за девушкой.

Догнать здоровяка оказалось непросто. И если перед ним спешащий по своим делам люд почтительно расступался, уступая дорогу, то Ялике приходилось лавировать в толпе, ежесекундно уклоняясь от столкновений с прохожими и рискуя налететь на некстати оказавшийся на пути прилавок. Всполошившийся меша, оглашая площадь диким кошачьим ором, изо всех сил пытался удержаться на плечах бегущей ворожеи, больно впившись когтями ей в спину. Распушенный хвост бесенка, отчаянно пытавшегося удержать равновесие и не сверзиться вниз, то обвивал шею Ялики на манер удавки, то нещадно хлестал ее по щекам.

В итоге запыхавшаяся Ялика просто впечаталась в спину Добрыни, остановившегося, чтобы купить у очередного лоточника, торгующего снедью, горшочек ягодной кулаги. Громко охнув, она растянулась на холодной земле у его ног.

— Ну, ты чего? — удивленно пробасил Добрыня, протягивая руку и помогая подняться.

— Потолковать надо, — коротко ответила Ялика, потирая ушибленную поясницу.

— Ну так бы и сказала, — согласился здоровяк и, расплатившись с лоточником, сунул прямо под нос ворожее горшочек ароматно пахнущей снеди, из которого торчала крохотная деревянная ложечка. — Будешь?

— Нет, — отказалась ворожея, однако протестующе заурчавший живот с ней не согласился. Добрыня усмехнулся и чуть ли не силком всучил ей лакомство.

— Да ешь, мне не жалко, — произнес он.

Кулага оказалась вкусной. Приятная сладость с бодрящей кислинкой патокой разлилась по языку и небу оголодавшей девушки, заставив ее на мгновение обо всем забыть. Оказавшийся на земле меша жалобно мяукнул и принялся тереться о ноги, всем своим видом демонстрируя то, что тоже не против полакомиться.

— Сама оголодала и зверя своего не кормишь, — неодобрительно заметил Добрыня. — Смотри как зыркает, того и гляди дырку на тебе прожжет.

Несмотря на протесты торговца, он отломил от колечка кровяной колбасы, на веревке подвешенной к крыше лотка, здоровенный ломоть и кинул возбужденно помахивающему самым кончиком хвоста коту. Довольно урча, тот нетерпеливо накинулся на угощение.

— Ну, так о чем потолковать хотела? — спросил Добрыня, окидывая странную парочку внимательным взглядом.

— Ты же дружинник? — осведомилась Ялика с набитым ртом.

— А ежели и да, то тебе-то с этого что?

— Тут озерцо недалеко в лесу, — торопливо пояснила ворожея, — там богинки гнездовище себе свили. Вот, насилу путника неразумного у них отбила.

Здоровяк нахмурился.

— Это того, кто тебя сейчас выглядывает? — Кивнул он в сторону растерянно озиравшегося в толпе парня.

— Его, — согласилась ворожея и помахала рукой, привлекая внимание Мстислава, потерявшего девушку из виду. Тот, заметив жест, обрадованно поспешил к ним.

— Значит, богинки, — задумчиво протянул Добрыня, вновь принявшись поглаживать непокорную бороду. — А сама-то как жива осталась, да еще и парня спасла?

— Ворожея я, — честно созналась Ялика. — Одна бы я и не справилась, да друг верный помог.

Загадочно улыбнувшись, она наклонилась и ласково погладила кота, с довольным видом умывающего после сытной трапезы лоснящуюся шерстку, старательно выглаживая ее розовым язычком.

— Ну, раз ворожба не справилась, чем мечи да топоры добрые помочь могут? — Деловито поинтересовался Добрыня.

— Их трое было. Может, в озере и еще прятались, но вряд ли, — сообщила ворожея, — они обычно всем выводком охотятся. Я их здорово потрепала. Если против них с десяток-другой дружинников будет, то они и напасть не решатся. На дне попрячутся. Коли в сети вплести побеги зверобоя, а сети эти поперек озера растянуть, то можно нежить выловить. Там и зарубить, пока они, опутанные, барахтаются. Богинки страсть, как зверобоя боятся, поэтому сети разорвать не смогут, а железо для них — верная смерть.

Чуть поразмыслив над сказанным, Добрыня решительно кивнул своим мыслям.

— Так и поступим. Соберу ребят, завтра с рассветом пойдем к озеру этому, — посмотрев на Ялику он спросил. — Дорогу покажешь?

— Я покажу, — храбро вызвался подошедший Мстислав, услышавший объяснения ворожеи и, похоже, всерьез вознамерившийся отомстить своим обидчицам за минуты пережитого страха и последовавшего за ним позора.

— Добро, — не стал возражать Добрыня, — едва солнце взойдет, чтоб у ворот городских был.

Мстислав лишь коротко кивнул, подтверждая серьезность своих намерений.

Переведя взгляд на ворожею, Добрыня приветливо подмигнул.

— Ну, пресветлая, боги дадут, свидимся, — произнес он. — За предупреждение да совет добрый благодарю.

— Меня Яликой звать, — опомнилась вдруг девушка.

С достоинством поклонившись, богатырь, принявшись тихо насвистывать какой-то задорный боевой мотив, растворился в толпе.

Всю дорогу до постоялого двора раздухарившийся Мстислав ни на секунду не замолкал, предвкушая завтрашнее сражение с монстрами, из которого он, без сомнения, выйдет храбрым победителем. Изрядно подуставшая от его нескончаемого хвастливого монолога Ялика лишь невпопад кивала, размышляя о странной проповеди, услышанной на торжище. Узнав о причине ее задумчивости, Мстислав лишь отмахнулся.

— Нашла, о чем печалиться, — равнодушно пожал он плечами, когда Ялика прямо спросила о Тихомире. — Пьяница запойный. Уж не знаю, чем он там потравился, но чуть богам душу не отдал. Насилу отошел, ослеп только. Мнит теперь себя провидцем. Народ стращает день деньской. Да кто ж его слушает-то? Он и раньше с головой не дружил, а теперь, видать, и вовсе умом тронулся.

Снятая ворожеей на постоялом дворе комната пусть и не отличалась изяществом убранства, но действительно, как и уверял хозяин, оказалась чистой и уютной. Кроме того, сюда не долетали пьяные крики и песни завсегдатаев из расположившегося на первом этаже трактира. Выпроводив не понимающего намеки Мстислава, уставшая за день от обилия впечатлений Ялика уснула, едва ее голова дотронулась до подушки. Так и не сменивший кошачьего обличия меша немного потоптался у нее в ногах, устраиваясь поудобнее, и, свернувшись калачиком, умиротворенно засопел.

Ворожее показалось, что она едва сомкнула глаза, как вкрадчивый стук в дверь вырвал её из томных объятий беззаботных сновидений, заставив всматриваться отсутствующим взглядом внезапно разбуженного человека в густую темень. Хозяйка-ночь укутала реальность мягким невесомым пологом призрачного сумрака, будто бы напевающего едва слышную колыбельную. Лишь узкая полоска дрожащего света, пробивающегося из-за закрытой двери, робко вторгалась в безмятежное царство дремы, чуть рассеивая бархатистую вуаль умиротворяющего мрака.

Стук повторился, на этот раз немного настойчивее.

С обреченным вздохом ворожея встала с кровати, растревожив тем самым недовольно заурчавшего мешу. За порогом, в отблесках трепещущего пламени свечи, неуверенно топтался сонный растрепанный хозяин постоялого двора.

— Там тебя требуют, — буркнул он неприветливо.

— Зачем? — не менее хмуро поинтересовалась Ялика.

— А мне почем знать? — пожал сутулыми плечами Горбыль, — дружинник какой-то. Говорит, дело срочное. Велел будить.

Спустившись вниз, ведунья застала ночного посетителя возбужденно меряющим шагами опустевшую корчму.

— Меня Добрыня послал, — обрадованно встрепенулся незнакомец, заметив Ялику. — Я с ног сбился, тебя, пресветлая, разыскивая. Чуть ли не во всех постоялых дворах побывал. Ох, и брани наслушался…

— Знамо дело, ночь ведь на дворе, — хмыкнула ворожея.

— Добрыня сказал, чтоб я без тебя не возвращался, — смущенно улыбаясь, заметил незнакомец.

— А почто я ему?

— Вот уж чего знать не знаю.

— Ох, что ж это за дела-то такие? — обреченно вздохнула Ялика, с трудом подавив зевоту. — Обожди, я хоть куртку накину. Зябко.

Город, как и большинство его обитателей, дремал, окунувшись в вязкий омут тягучих сновидений. Лишь изредка можно было услышать разудалые песни припозднившихся пьянчуг, приглушенные зыбучим пологом ночи, да разглядеть проблески теплого света, застенчиво пробивающегося из-за прикрытых ставней некоторых домов, чьи жители по известным только им самим причинам так и не отправились странствовать по бескрайнему царству снов.

Дружинник торопился. То и дело позевывающая Ялика едва поспевала за размашистым шагом провожатого. Увязавшийся за ней меша, разбуженный суетливыми сборами ворожеи, то отставал, с любопытством исследуя опустевшие проулочки, то забегал далеко вперед, бесследно растворяясь в ночной темени, чтобы через мгновение снова, подобно неугомонному призраку, возникнуть рядом, как ни в чем не бывало. Подобные выходки меши начали раздражать невыспавшуюся ведунью, каждый раз нервно вздрагивающую при очередном появлении вовсю развлекающегося бесенка. Она собралась было одернуть разыгравшегося Нафаню, как дружинник остановился.

— Пришли, — довольно возвестил он, распахивая неприметную в густой темноте дверь.

Гостеприимный поток неяркого света тут же залил кусочек улицы, разрушив своим согревающим волшебством пугающе сверхъестественные очертания окружающей реальности. Едва Ялика переступила порог, как в нос ей ударил металлический запах свежей крови. В дальнем конце скудно освещенного помещения, на простой деревянной лавке, прислонившись спиной к стене, полулежал мужчина, баюкая у груди изувеченный обрубок правой руки. Измученное лицо раненого покрывали крупные бисерины пота. Скатываясь по ходящим ходуном от нестерпимой боли скулам, они срывались с подбородка и падали вниз, на заляпанную пятнами полузасохшей крови кольчугу, украшенную эмблемой застывшей в прыжке золотистой рыси. Над раненым, опустившись на одно колено, склонился Добрыня и неразборчиво говорил что-то размеренным успокаивающим тоном.

Даже не обернувшись на осторожный скрип закрывающейся двери, здоровяк жестом подозвал к себе ворожею.

— …страшно, — услышала она обрывок сипящего стона раненого, подходя ближе.

Неприятный, но вполне терпимый запах крови рядом с изувеченным мужчиной превратился в невыносимый смрад, в котором разом смешались и запах смерти, и зловоние разлагающейся плоти, и вонь гниющих нечистот, и что-то еще, будто бы смутно знакомое. Сплюнув тягучую кислую слюну прямо на пол, Ялика едва совладала с накатившей волной тошноты.

— Кто это сделал? — мягко спросил Добрыня, аккуратно промокнув лоб раненого рушником.

— Не знаю, — давясь, прохрипел тот. — Это… Это налетело. Темно… Оно светится…

Он поперхнулся вдруг, закатывая глаза.

— Дальше, — встряхивая начавшего терять сознание мужчину, твердо приказал Добрыня.

— Да ты что? Ума лишился? — гневно выкрикнула Ялика, попытавшись отпихнуть в сторону здоровяка. — Ему помочь надо, а не допрашивать!

— Не мешай, дура! — прорычал Добрыня.

Проследив за его мимолетным взглядом, Ялика осеклась, тут же растеряв весь свой пыл.

Крови почему-то почти не было. Лишь заживо гниющая плоть, смрадными осклизлыми лоскутами сползающая с обломка неестественно чистой, белеющей кости перекушенного чуть ниже локтя запястья.

Раненый застонал, судорожно выгибаясь дугой, и откинул голову назад, обнажая шею, по которой змеилась частая сеть иссиня-черных пульсирующих прожилок.

— Оно… Оно. Всех… убило… — мучительно прохрипел он, страшно закатывая глаза. — Меня… конь… вынес… без памяти…

— Ничего, брат, все уже позади, — успокаивающе произнес Добрыня, незаметно вытаскивая нож. Раненый вдруг замолчал, прекратил кривиться и чистым, незамутненным взглядом посмотрел на Добрыню.

— Убей! Убей эту тварь! — попросил он. — Она ребят сожрала, меня… Она всех сожрет. Убей…

Новая волна спазмов выгнула страдающее от невозможной, нечеловеческой боли тело мужчины.

— Ты можешь ему помочь? — безнадежно спросил Ялику Добрыня, глядя ей прямо в глаза.

— Я… Я не знаю, что это, — призналась та. — Никогда такого не видела.

— Ясно, — коротко бросил здоровяк и прежде, чем ворожея успела его остановить, с размаха вонзил нож в ухо страдающего. Сверкнувший в неярком свете клинок с каким-то противоестественным, мерзким хрустом вошел в череп. Мужчина судорожно дернулся последний раз и затих. На его лице застыла странная улыбка, будто бы он в оставшееся мгновение своей жизни испытал ни с чем не сравнимое облегчение, избавившись наконец от невыносимой боли, нещадно терзавшей измученную плоть и сознание.

Добрыня аккуратно прикрыл умершему остекленевшие, лишенные искры жизни глаза.

— Он бы все равно умер, — словно оправдываясь за содеянное, пояснил здоровяк, вставая. — Незачем множить страдания.

— Может, и так, — тихо пробормотал Ялика, уставившись в пол. Хладнокровный взгляд дружинника стал ей неприятен. Было в нем что-то отталкивающее, неправильное. От человека, только что собственноручно оборвавшего жизнь боевого товарища, ждёшь чего угодно, но не решительной отчужденности.

Добрыня понимающе вздохнул.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — произнёс он наконец, когда напряжённая тишина сгустилась настолько, что тихое, вкрадчивое потрескивание свечей стало вдруг подобно оглушительному грому. — Но не ради твоего осуждения я тебя позвал. Смотри.

Тело мёртвого дружинника вдруг дернулось, выгибаясь дугой. Рот раскрылся в беззвучном крике, исторгнув из чрева мертвеца призрачное сияние. С отвратительным чавканьем голова мертвеца отделилась от туловища, упала на пол и подкатилась к ногам испуганно взвизгнувшей ворожеи. Широко распахнутые, остекленевшие, подернутые мутной пеленой глаза безучастно уставились на обмершую девушку.

«Совсем как у того безумца на площади», — отстранённо подумала Ялика, некстати вспомнив незрячий взгляд Тихомира. Обезглавленное тело забилось в конвульсиях. Грудь мёртвого дружинника, будто бы от противоестественного, невозможного дыхания, то раздувалась, с трудом умещаясь в сковывающей её прирост кольчуге, то безвольно опадала. С печальной обреченностью звякнула не выдержавшая металлическая сетка доспеха, уступив чудовищному напору обезумевшей плоти. Что-то мерзко хрустнуло, ломаясь. Невероятно раздувшаяся грудная клетка мертвеца лопнула, и из образовавшегося разлома хлынули потоки чёрной пузырящейся слизи. Внутри ужасающей раны, среди ошметков плоти и осколков переломанных ребер, заворочалось нечто пугающее, пытаясь выбраться из своего кошмарного вместилища.

Ялика с трудом подавила крик ужаса и отвращения, разглядев создание. Она уже видела похожее существо раньше. На одиноком хуторе, сожженном Мортусом. Правда, тогда оно было куда больше и массивнее. Вестник запредельного, иномирового кошмара, не знающий ни жалости, ни пощады, ни сочувствия, ни снисхождения, столь же ненасытный, как и его хозяин. С той лишь разницей, что пищей для одного служила мертвая плоть, а другому не хватило бы и целого живого мира, чтобы унять вечный голод.

Походившее на лишенную шерсти крысу создание агрессивно зарычало, скалясь частоколом изогнутых клыков, и злобно уставилось на отшатнувшуюся назад Ялику. Казалось, оно узнало ворожею. Удовлетворённо взрыкнув, чудовище прыгнуло.

Не ожидавший ничего подобного Добрыня только и смог, что оттолкнуть оцепеневшую девушку в сторону, отчего та, неловко споткнувшись, растянулась на дощатом полу.

Разочарованно скуля, существо проворно развернулось и приготовилось снова напасть.

Словно из ниоткуда возникший кот бесшумно налетел на крысеныша-переростка и, вцепившись тому зубами в горло, начал раздирать когтистыми лапами безволосую шкуру. В одно мгновение все было кончено. Перекусив гортань существа, меша оставил недвижимый труп противника и принялся отхаркиваться, с отвращением сплевывая черную кровь, заполнившую пасть.

— Ты это хотел показать? — задыхаясь от возмущения, спросила Ялика, поднимаясь с пола. — Не трогай!

Услышав гневный окрик ворожеи, Добрыня, собравшийся было за хвост поднять труп создания, немедленно отдернул руку.

— Он, — здоровяк бросил сумрачный взгляд на изуродованные останки товарища, — не единственный, кто ушёл живым от напавшей твари. Был ещё один. Умер до того, как я успел хоть что-то вызнать. Тоже после смерти превратился в страховидло. Поэтому-то за тобой и послал, едва понял, что и второй не жилец. Ялика, кивнув и сочувственно глядя прямо в глаза отчего-то замявшегося Добрыни, произнесла:

— Наверняка подумал, что если я не помогу, то ты спасешь хотя бы его душу, убив до того, как он обратится.

Здоровяк промолчал, но глаза не отвел. Взгляд Добрыни снова сделался твёрдым и собранным. На скулах заиграли желваки.

— Ты ведь видела этих тварей раньше? — с пугающей настойчивость в голосе спросил он.

— Да, видела, — не стала отпираться ворожея.

— И?

Ялика задумалась. Неужели жертва Мортуса оказалась напрасной? Он так и не смог освободиться от оков своего греха, надолго ставшего для него невыносимым проклятием? А ненасытное чудовище, затаившееся где-то за гранью приговоренного мира, вновь протянуло свои лапы к содрогнувшейся от животного ужаса реальности? Нет, она своими собственными глазами видела, как величественная Мара увела за собой освобожденного Мортуса в вечное царство смерти. Видела, как рухнули цепи, накрепко сковывающие его душу. Видела, как разрывалась связь между ним и тем чудовищем, что, подобно кукловоду, прячущемуся за ширмой, обрекла этого несчастного человека на вековечное служение, умело дергая за ниточки жажды неотвратимой мести и безграничного отчаяния.

Врата должны быть наглухо запечатаны.

Однако смердящий изуродованный труп воина и вылезшее из его заживо сгнившего чрева кошмарное создание красноречиво говорили об ином. Только на этот раз жаждущий разрушения вечно голодный монстр, притаившийся где-то за пределами реальности, нашёл иную лазейку.

— Добрыня, ты узнал, где напали на твоих ребят? — спросила Ялика наконец.

Нахмурившийся здоровяк покачал головой.

— Первый умер, так и не сказав ни слова, — горько произнёс он и, запнувшись, добавил, — Что со вторым случилось, ты и сама видела.

— Значит, лошадь вынесла… — задумчиво протянула ведунья. — Ее и спросим.

— Ты умом тронулась? — округлил глаза Добрыня.

— Может и тронулась, — неопределённо пожала плечами Ялика. — Лошадь где, спрашиваю? Я ведунья, как-никак. Иль запамятовал?

Когда забившаяся в дальний угол стойла перепуганная кобыла рыжей масти, несмотря на все ласковые уговоры, наотрез отказалась подойти ближе, Ялика уверенно перелезла через ограду. Лошадь истерично заржала, вставая на дыбы.

— Тихо, моя хорошая, — принялась уговаривать ее ворожея, протягивая кобыле раскрытую ладонь с припасенным лакомством.

Кобыла недоверчиво шевельнула ушами, всхрапнула и во все глаза уставилась на медленно приближающуюся ворожею.

— Не бойся, — едва слышно прошептала Ялика, делая ещё один аккуратный шажочек. То ли ласковые увещевания девушки подействовали, то ли угощение оказалось слишком заманчивым — но лошадь вдруг успокоилась и позволила аккуратно погладить себя по морде.

Обрадованная Ялика тут же что-то зашептала ей на ухо. Слушая девушку, кобыла то прядала ушами и тревожно всхрапывала, то вдруг, будто соглашаясь, качала головой. Скептически настроенный Добрыня, ждавший на дворе, не поверил своим глазам, когда ворожея вышла из конюшни, торжествующе ведя под уздцы оседланную лошадь. Ту самую, что ещё совсем недавно чуть не затоптала конюха, безуспешно пытавшегося успокоить перепуганное животное.

Ловко забравшись в седло, Ялика лукаво подмигнула недоверчиво выпучившему глаза Добрыне.

— Я верхом поеду, ты рядом пойдешь, а она, — ворожея ласково обняла кобылу за шею, — дорогу покажет.

Усмехнувшись, Ялика вдруг спросила, оглядываясь по сторонам:

— А куда это Митрофан-негодник опять запропастился?

Чёрный кот не заставил себя ждать. Спрыгнув с крыши конюшни прямо на плечи ворожеи, он заурчал и доверчиво потерся мордочкой о её щеку.

Добрыня благодушно хмыкнул и, вдруг вспомнив о чем-то, спросил, хмуря брови:

— Я вот что, пресветлая, мыслю, — он взял лошадь под уздцы. — Никуда ты не поедешь.

— Почему? — удивилась ворожея.

— Ну, сама посуди, — пробасил здоровяк. — Там чудище неведомое целый дозор порвало, а ты в одиночку, считай, туда собралась.

— Много ты понимаешь! — упрямо взмахнула головой девушка и, свесившись с лошади, попыталась отобрать поводья.

Не спуская с девушки неодобрительный взгляд, хмурый Добрыня, уклоняясь, сделал шаг в сторону. Кобыла нетерпеливо переставила ноги, отчего Ялика чуть не вывались из седла.

— Будет тебе, — примирительно вымолвил богатырь, протягивая для помощи руку.

Проигнорировав жест Добрыни, раздосадованная Ялика гневно уставилась на гиганта.

— Ты забыл, кто я? — сердито выпалила она, негодующе сверля богатыря взглядом.

— Нет, — покачал головой тот.

— Так вот послушай, друже, — девушка молниеносным движением вырвала-таки поводья из рук не ожидавшего такой прыти богатыря. — Я не умалишенная какая, в логово этой твари сломя голову кидаться не собираюсь. А вот осмотреться издалека надобно. Ты верно заметил, что со страхолюдиной этой целый дозор не справился. Сколько их там было? Пять? Десять?

— Двенадцать, — нехотя буркнул Добрыня.

— Целых двенадцать вооруженных всадников с этой тварью не сладили, — продолжила девушка, — а значит, сталь да железо тут мало помогут. Может, ворожба сдюжит. Только вот, для начала, нужно хотя бы понять, с чем дело имеешь. А посему — я еду, а ты можешь оставаться. В конце концов, тебе еще с богинками сладить надобно.

— Без меня справятся, — сердито насупившись, буркнул здоровяк, — А вот тебе помощь лишней не будет.

— Вот и славно, — сменив гнев на милость, согласилась Ялика, мягко улыбнувшись.

— Идем, что ли, — серьезно заявил Добрыня и схватился за рукоять меча, висящего на поясе. Обнажив лезвие на пядь, будто проверяя оружие, он с тихим шелестом отправил его обратно в ножны.

— Идем, — сухо повторил здоровяк и, немного обиженно повернувшись спиной к прячущей лукавую улыбку ворожее, направился в сторону городских ворот.

Уже почти рассвело, когда кобыла вывела путников из тихо перешептывающегося за спиной леса. Почти сразу за опушкой вставала стена вихрящегося непроглядного тумана, белесые клубы которого медленно перекатывались в воздухе и, будто бы едва заметно, пульсировали. Испуганно всхрапнув, лошадь встала, наотрез отказываясь идти дальше.

— Здесь это было, — прошептала Ялика, словно боясь громкими звуками потревожить зловеще сгустившуюся тишину.

— Ну, много разглядела, пресветлая? — хмыкнул Добрыня, настороженно оглядываясь по сторонам. Ялика спешилась. Нахмурившись, она опустилась на колени и, закрыв глаза, приложила раскрытые ладони к земле, запрокидывая голову назад. Кот, всю дорогу проспавший у нее на плечах, примостился рядом, выжидательно прислушиваясь.

— Плохое место, — раздался откуда-то сзади сухой старческий голос.

Добрыня среагировал молниеносно. Лезвие меча тускло замерцало в предрассветном сумраке, уткнувшись острием в шею низенького старичка с длинной, до самой земли, седой бородой, покрытой мхом и лишайником. Оперевшись на сухой крючковатый сук, который служил ему чем-то вроде посоха, незнакомец обиженно посмотрел на дружинника.

— Эх, — тяжело вздохнул дед и растворился в воздухе.

— Такой большой вымахал, а ума не нажил, — услышал Добрыня, рухнув на землю от ловко нанесенного старичком удара суком под коленки. В следующую секунду старичок возник рядом с навострившим уши мешей. Дотронувшись ладонью до лба животного, старик ворчливо произнес.

— А ты не прикидывайся.

Фигурка кота подернулась дымкой. Вернувшийся в истинное обличье бесенок принялся недоуменно разглядывать свои ручонки, будто и не видел их никогда до этого.

— Не люблю притворство, — сообщил старичок, усаживаясь на трухлявый пенек неподалеку и сложив руки на своем странном посохе.

Помолчав минуту, он продолжил, как ни в чем не бывало: — Вот лес, он никогда не притворяется. Всегда такой, каким ему быть положено. Весной — молодой да цветущий, летом — живой, полный сил…

Ялика жестом остановила вскочившего на ноги Добрыню, который, насупившись, угрожающе направился в сторону незнакомца.

Старичок и бровью не повел, словно это не ему грозила участь быть зарубленным разгневанным дружинником.

— Умудренный увяданием осенью, — продолжал он, глядя прямо перед собой. — Зимой спящий праведным сном. Всегда настоящий. Это вы, люди, хотите казаться лучше, чем есть, оттого и множите зло вокруг. Один за золото покупает себе прощение от грехов, другой, вроде, добро творит по своему разумению, да вот для других худо выходит, а третий настолько душой черен, что мёртв давно внутри. И все трое никак суть свою разглядеть не могут, притворяются, и себя, и других обманывая. Так во лжи и помирают, от правды прячась. А ложь остается.

Седобородый незнакомец вздохнул с горькой досадой и кивнул в сторону тумана.

— Вот, это место — мертвое, — сообщил он печально. — Не должно быть таким, но мертвое.

Старик шмыгнул носом и замолчал. Ялика перевела взгляд на медленно перекатывающиеся туманные валы. Из глубины вязкого марева глухо доносился заунывный басовитый гул, изредка прерываемый какими-то тяжелыми поскрипываниями и скорбным металлическим дребезгом. Странный звук пульсировал, переливаясь из стороны в сторону, подчиняясь тому же прерывистому ритму, что и танцующие клубы тумана. Как ни прислушивалась ворожея, но никакие иные звуки не нарушали пугающего молчания объятой чувством всепожирающего ужаса реальности. Казалось, мир, стараясь скрыть свое присутствие, испуганно отпрянул от незримой границы, за которой притаился невообразимый кошмар, грозящий неминуемой смертью всякому осмелившемуся переступить невидимую черту.

Словно почувствовав пристальный взгляд на своей изменчивой бугрящейся плоти, стена тумана вдруг качнулась вперед, обдав смердящей волной затхлости и разложения всех собравшихся на опушке.

— Что здесь произошло? — наконец спросила незнакомца Ялика, с трудом оторвав взгляд от завораживающего танца белесой мари.

Тот промолчал, лишь неопределённо пожав плечам.

— Да кто это? — не выдержал Добрыня, выразительно указав мечом на старика, который, впрочем, не обратил на этот жест абсолютно никакого внимания, продолжив с отсутствующим видом изучать пространство прямо перед собой. Подивившись несообразительности товарища, ворожея, разочаровано качнув головой, коротко пояснила:

— Лесовик.

Рассеянно почесав бороду, сидевший на пеньке дед важно кивнул, подтверждая слова девушки.

— А это? — недовольно пробасил Добрыня. — Ты, вроде, ворожея, а с поганью водишься…

Лезвие меча плавно качнулось в воздухе и указало на поперхнувшегося от возмущения бесенка.

— Это кто тут погань-то? — взъярился тот и ринулся к Добрыне, гневно размахивая кулаками. Лишь по счастливой случайности молниеносно отреагировавшей Ялике удалось предотвратить драку. Проворно извернувшись, она схватила мешу за лохматый загривок и приподняла над землёй. Тот, отчаянно брыкаясь, беспомощно замотал в воздухе копытцами, воинственно скалясь и продолжая махать кулачками. Выдохшись, он безвольно обвис в руках ворожеи.

— Меша я, дубина, — огрызнулся бесенок, буравя опешившего Добрыню яростным взглядом.

— Ну хватит, — оборвала его Ялика, недовольная выходкой товарища.

Предусмотрительно придерживая бесенка за шиворот, ворожея вернула его на землю и строго посмотрела на дружинника.

— А ты меч бы убрал пока. Чует моё сердце, намашешься ещё железякой своей, — сердито сказала она и, поочередно кивнув на притихшего мешу и лесовика, безразлично наблюдающего за происходящим, добавила уже мягче: — Тебе от этих двоих вреда никакого не будет.

Недоверчиво покачав головой, Добрыня все-таки решил не спорить и нехотя убрал оружие.

Убедившись, что ворожея не смотрит в его сторону, меша скорчил плотоядную гримасу и погрозил дружиннику кулаком, словно говоря этим, что не простил незаслуженной обиды.

Добрыня равнодушно пожал плечами.

— Здесь деревня была, —заявил вдруг старик горестно, — люди жили. Не лучше и не хуже, чем другие. Со своими горестями и радостями. Ни плохие, ни хорошие. Обычные люди. А потом сюда зло пришло. И не стало ни деревеньки, ни людей, ни, кхм… Других.

Лесовик замолчал, скорбно вздохнув. В печальном взгляде старика промелькнула невысказанная обреченность, тут же сменившаяся молчаливой мольбой.

— А зло откуда взялось? — осторожно спросила Ялика, внимательно разглядывая колышущуюся стену туманного варева.

— Я лесовик, — невесело заметил дед, покачав головой. — За лесом слежу, почём мне знать-то? Я в деревню эту и не заглядывал даже. Какое мне дело до людей и дел их? Был бы домовым или овинником каким, может и подсказал чего дельного, только вот и те, и другие заодно с людьми в месте этом проклятом без следа сгинули.

— Но что-то ты знать должен, — нетерпеливо оборвала его причитания ворожея. — Иначе из леса своего и носа не показал, а тем более не стал бы с нами беседы вести.

Старичок скривился, словно его поймали за чем-то неподобающим, шмыгнул носом и, рассеянно достав из бороды сучок, согласно кивнул, принявшись внимательно разглядывать свою добычу.

— Твоя правда, — недовольно буркнул он. — Кое-что и мне ведомо. Приходил сюда мужичок некий, к мастеру одному, что кукол дивных творил своим умением. Зачем приходил? То мне неведомо. Только выставил его мастер взашей, не солоно хлебавши. А наутро суженую его мертвой нашли. Мастер ее хоронить наотрез отказался, видать, умом от горя повредился. Дома с хладным трупом заперся, никого не пуская. А следом хворь непонятная по деревне пошла, жизни собирая. Мнится мне, что не хворь это была, а колдовство черное, проклятием гнилым наведенное.

Добродушно улыбнувшись, лесовик бросил хитрый взгляд на ворожею. Сучок в его руках вдруг ожил, пустив свежие отростки, тут же покрывшиеся молодой изумрудной зеленью. Воткнув саженец в землю, старичок удовлетворенно хмыкнул и лукаво подмигнул.

— Пусть растёт мне на радость, — заявил он, отряхивая руки.

— Пусть растёт, —терпеливо согласилась Ялика. — А дальше что было?

— Дальше? — непонятливо переспросил лесовик.

— После того, как хворь появилась? — стоически подсказала Ялика.

— Так, ведомо, сельчане мастера на вилы поднять хотели. Только туман этот клятый случился. Видать, в нем все головы и сложили, — старик попытался отряхнуть замызганную рубаху, но, видя тщетность своих попыток, досадливо скривился и продолжил. — Вчера вот дружинники по утру заявились. Уж как я ни старался их предупредить, чтобы сюда носа не совали — и тропинки путал, и ноги коням корнями оплетал, и стращал зверем лесным, а все одно деревню эту, окаянные, нашли на свою голову. В туман сунулись, только двое подранными обратно и вернулись. Уж не знаю, что за чудище там поселилось, но, видать, мечи для него все равно, как щепка супротив доспеха доброго.

— Ну, так чего ты им сам-то все не рассказал? Стращал он! — вмешался в разговор разгневанный Добрыня.

— Так не положено! — по-простецки заявил дед, осуждающе нахмурившись. — Где ж это видано, чтобы лесовик перед людом за просто так являлся?

— Ох, и дурень, — критически заметил меша, бросив выразительный взгляд на дружинника. — Он перед тобой-то появился только из-за того, что ты вместе с ней пожаловал, — меша кивнул на ворожею.

— Хватит, — оборвала начавшуюся перепалку Ялика, устало закатив глаза.

Добрыня и меша тут же насупились, принявшись перекидываться гневными взглядами.

— Дедушка, — обратилась ворожея к незлобиво посмеивающемуся лесовику. — А откуда ты-то это знаешь?

— Овинник рассказал, — пояснил тот печально. — Еще до того, как туман пришел. Теперича-то он, должно быть, в лапы чудищу попался. А я говорил ему — уходи, пока не поздно, а он заладил, мол, на кого хозяйство брошу… Дурень неразумный.

Ялика нахмурилась, пытаясь уложить в голове рассказанное лесовиком. По всему выходило так, что появление неведомого чудища, погубившего и деревню, и сунувшихся туда дружинников, было как-то связано с таинственным незнакомцем и печальной судьбой мастера-кукольника, потерявшего возлюбленную. Неужто и вправду все случившееся — результат черного проклятия, как и говорил лесовик? Вот только откуда взялись те создания, что так походили на вестников демона, когда-то давно пленившего Мортуса? Неужели это порождение хаоса и смерти все-таки нашло лазейку в незримом барьере, прежде надежно защищавшем реальность от вторжения извне? Может, не так уж и не прав был полусумасшедший провидец, говоря о скором конце этого мира? Неужто, Боги действительно бросили своих детей на поругание неведомому чудовищу?

— Я иду туда, — наконец-то решилась ворожея, откидывая прочь пелену тяжелых раздумий.

Остолбеневшие меша и Добрыня даже не успели ничего возразить, как белесая стена колышущегося тумана поглотила сделавшую отчаянный шаг Ялику.

— Пусть идет, — как ни в чем не бывало, заявил лесовик, останавливая ринувшихся следом товарищей ведуньи. Старик небрежно махнул рукой, и взметнувшаяся вверх трава мгновенно оплела ноги бесенка и дружинника, повалив на землю.

— Пусть идет, — добродушно повторил лесовик. — Она вернется, а вот вы — нет. Она ворожея, а, значит, побольше вашего знает и может. Да и защищает ее кое-что, вам неведомое. Может, и найдет она там что-то, что поможет чудовище побороть. А вот вы только сгинете зазря.

Едва туман с голодным чавканьем сомкнулся у Ялики за спиной, как отчаянная решимость, еще секунду назад толкнувшая ее на безрассудный шаг, испарилась, не оставив и следа. Налетевшая волна страха и какого-то запредельного отчаяния заставила сердце ворожеи сначала испуганно замереть, а потом сорваться в безумном галопирующем ритме, перебивающем дыхание и будто бы разрывающем грудную клетку. Ноги отказались идти вперед, наливаясь неподъемной тяжестью и прирастая к земле. Больше всего хотелось развернуться и бежать. Бежать, сломя голову, не разбирая дороги и не оглядываясь. Все равно куда, лишь бы подальше от вьющихся подобно выводку ядовитых змей языков тумана, сковывающего тело и оплетающего разум невидимыми, но вполне осязаемыми путами липкого страха.

Больше всего окружающая действительность походила на изнанку мира. Здесь тоже безраздельно властвовала смерть. Но не дремотное спокойствие упокоения, которым рано или поздно заканчивается земной путь всего живого, а чуждое самой жизни кошмарное ощущение бессмысленной, жестокой погибели, за которой последует лишь безграничная тьма всеобъемлющей, вечной пустоты, лишенной какого бы то ни было сострадания или жалости. Безвозвратная смерть не только тела, но и души. Смерть без надежды на избавление от медленно пожирающего человеческую сущность мрака.

С великим трудом преодолев сковавшее взбунтовавшееся тело оцепенение, Ялике удалось сделать крохотный шаг вперед. Сразу стало легче. Отступил завладевший плотью озноб, а к обезумевшему от страха сознанию вернулась способность ясно мыслить.

Словно испугавшись вновь разгоревшейся решимости ворожеи, туман вдруг поредел, отпрянул куда-то в сторону, застыв молчаливой стеной на самом краю видимости.

То ли разыгравшееся воображение сыграло с ней злую шутку, то ли среди клубов невесомой дымки и вправду скрывалось нечто, но Ялика вдруг разглядела в бурлящей пелене какое-то дерганое, ломаное движение. Впрочем, тут же прекратившееся, стоило только сосредоточить на нем взгляд. Послышалось невнятное металлическое дребезжание и стремительно удаляющийся дробный перестук, будто бы что-то многоногое пробежало где-то рядом, старательно не показываясь на глаза. Прогнав прочь остатки страха, Ялика быстро зашагала по тропинке, вспыхивающей мертвенным светом у нее под ногами с каждым сделанным шагом.

Деревенька встретила ворожею молчаливыми остовами сгнивших домов, неприветливо разглядывающих незваную гостью пустыми глазницами окон. Казалось, сама тьма, поселившаяся в глубине оконных проемов, провожала взглядом безрассудную чужачку, осмелившуюся нарушить границы ее мрачных, скованных мертвым оцепенением владений.

К немалому удивлению ворожеи, один из домов оказался совсем не тронутым царящим вокруг гнилостным разрушением. Окна избы лучились теплым мягким светом, ласково приглашая войти внутрь.

Ничуть не сомневаясь в том, что перед ней дом того самого мастера, Ялика толкнула тихо скрипнувшую дверь и обомлела. Прямо посреди тускло освещенной горницы на грубо сколоченном столе неподвижно лежала девушка в красном свадебном одеянии. Без сомнений, она была мертва. Ялика настороженно подошла ближе, не сводя пристального взгляда с мертвенно-бледного, лишенного малейших признаков жизни лица покойницы. У изголовья мертвой девушки, медленно покачиваясь в такт едва заметным движениям воздуха, горела полуоплывшая свеча, света которой едва хватало на то, чтобы рассеять густой затхлый мрак, наполнявший горницу. Вокруг стола в беспорядке, будто бы от неожиданно ворвавшегося урагана, валялись исписанные листы пожелтевшей бумаги.

Наклонившись, ворожея взяла один из них.

«За что? — прочитала она, с трудом разбирая в слабом свете написанные мелким торопливым почерком слова. — Почему она? Неужели существо из моих ночных кошмаров оказалось настолько мстительным, получив отказ, что решилось отобрать у меня то единственное, в чем и заключался смысл жизни, вознамерившись сломать мою волю? Или это был тот слепец, что приходил просить за своего отвратительного хозяина, скрывающегося на дне мировой бездны? Уже неважно. Она мертва. А скоро умру и я. И тогда голодный демон, поселившийся во мне, наконец-то вырвется на свободу, на веки вечные завладев моей душой и получив столь желанную ему плоть, мою плоть. Может, он и первородный, как говорил незрячий — но точно не бог, способный подарить спасение, а ненасытное, изнывающее от вечного неутолимого голода зло…»

Озаренная внезапной догадкой, Ялика отбросила прочитанный лист и суетливо подняла другой, в надежде найти подтверждение своим предположениям.

«Больше всего я боюсь, что, получив отказ, оно заберет у меня то единственное, ради чего я продолжаю жить, мучимый непрекращающимися кошмарами, каждую ночь сводящими меня с ума. Раньше оно только наблюдало. Молчаливый черный силуэт на фоне языков пламени, жадно тянущий ко мне свои руки… И зачем я ему? Вместилище… Так сказало оно однажды…»

Увлекшись чтением, ворожея не заметила, как тело мертвой девушки беззвучно дернулось, медленно повернуло голову и, мерцая, растворилось в воздухе, чтобы в следующую секунду появиться уже сидящей на краю стола. В абсолютной тишине, нарушаемой лишь размеренным дыханием углубившейся в чтение ворожеи, ноги покойницы опустились на пол. Она встала, неторопливо, будто прислушиваясь, склонила голову набок и судорожно открыла рот, будто бы пытаясь выдохнуть.

Свеча, мигнув, погасла. Ялика отбросила листок, с тревогой вглядываясь в жадно накинувшуюся на нее тьму. Где-то зашуршало. Донеслись чуть слышные шлепки босых ног по полу. Ворожея испуганно попятилась назад, к двери. Тихий, едва уловимый шепот, больше похожий на частые сбивчивые выдохи, пронесся по окутанной непроницаемой темнотой горнице. Невнятный, обволакивающий, проникающий в сознание — он будто бы доносился со всех сторон разом, пульсируя в голове подобно морскому прибою.

Потухшая было свеча вдруг снова вспыхнула, неумолимо вырвав окружающее из цепких лап непроглядной тьмы.

Кто-то нещадно схватил ворожею за плечи и резко развернул. Прямо напротив обмершей Ялики оказалось бледное лицо покойницы. Ворожея вскрикнула и попыталась вырваться из ее объятий, сдавивших, словно тисками. Мертвая девушка нечленораздельно захрипела, силясь что-то сказать. Из ее глаз хлынули черные вязкие слезы, которые, медленно стекая по щекам, срывались с подбородка и тягучими дымящимися кляксами расползались по платью покойной.

— Освободи меня, — наконец разобрала Ялика замогильный шепот, пульсирующий в голове.

В следующую секунду мертвая девушка отрывистым движением запрокинула голову назад и безвольной грудой плоти рухнула на пол. Из открытого рта, перекошенного нечеловеческой мукой, вырвался поток извивающихся, покрытой гнилостной слизью личинок. Ком отвратительных созданий в мгновение ока скрыл под собой тело покойницы.

Пламя свечи медленно опало, едва не погаснув. Отступившая было тьма вновь затопила окружающее почти непроглядным сумраком.

В неверном свете, среди копошащихся у ее ног личинок, испуганная Ялика разглядела деревянную куклу в красном свадебном платье, удивительно похожем на облачение покойницы.

Поддавшись неизвестно откуда взявшемуся наитию, ворожея, преодолевая отвращение, подняла игрушку, силясь разглядеть черты кукольного личика. Но ни глаз, ни рта на гладко отполированной деревянной поверхности не оказалось. А в следующее мгновение кукла осыпалась пеплом прямо в руки ворожеи. Мелким песком серый прах заструился меж пальцев и исчез, не долетев до пола.

С оглушительным звоном лопнули стекла на окнах. В горницу ворвался порыв ледяного ветра, окончательно потушивший и без того еле тлеющее пламя свечи. Это оказалось последней каплей. Не помня себя от страха, беспощадно сжавшего зашедшееся в безумном галопе сердце, Ялика кинулась прочь из дома. «Бежать!» — пульсировала в голове единственная мысль, пока ворожея, не разбирая дороги, стремглав неслась сквозь густую пелену тумана, скрывшего за своей клубящейся плотью реальность.

«Освободи», — вторгался в сознание настойчивый шепот.

Опомнилась Ялика только тогда, когда вырвалась из тумана, рухнув, как подкошенная, к ногам перепуганных товарищей, ждущих ее на опушке.

— Жива? — обеспокоенно спросил подлетевший меша, вглядываясь в лицо ворожеи, безвольно распластавшейся на земле. Краем глаза Ялика заметила, как Добрыня выхватил меч и тут же встал настороженный, готовый отразить удар неведомого противника. Раздраженно отпихнув в сторону лапку меши, заботливо погладившего ее по голове, Ялика, тяжело дыша, вскочила на ноги.

— Ты знал? — тут же накинулась она на беззаботно жующего травинку лесовика.

— О чем? — спросил тот. — О том, что чудища там нет? Знал. Оно еще вчера ушло куда-то. Как раз опосля того, как тех дружинников подрало.

— Так какого лешего ты, нечисть лесная, ее туда послал? — Взъярился вдруг Добрыня, гневно насупив брови, и угрожающе направил меч на старика.

— Лесовик я, не нечисть, — наставительно заметил дед, спрыгивая с пенька. — Она сама пошла. Так надо было.

— Кому? — спросила растерявшаяся Ялика.

— Тебе, — ответил старик, ловко уклонившись от подкравшегося меши, который попытался схватить его за подол рубахи. Получив по носу суком, служившим лесовику посохом, меша обиженно взвыл и кинулся к ворожее, ища у нее защиты и спасения.

— Ты ответы искала, — продолжил старичок, глупо хихикнув. — Нашла же ведь?

Растерявшая весь запал Ялика нехотя кивнула и, нахмурившись, сказала, обращаясь к товарищам:

— Пойдем отсюда. Здесь нам делать уже нечего.

— Нечего, — согласился лесовик и показал пальцем куда-то за спины сгрудившихся вокруг него товарищей. — Вон, и туман уже ушел. И вы идите.

Тягучая пелена марева, и правда, отступила. Ялика не без содрогания посмотрела на чернеющие чуть вдалеке остовы домов и, ни слова не говоря, взяв под узды сочувственно всхрапнувшую лошадь, уверенно зашагала прочь по тропинке, сразу за злосчастной опушкой, ныряющей в лесную чащу. Недоуменно переглянувшись, Добрыня и меша последовали за ней, оставив глупо улыбающегося старичка в одиночестве.

— Ну вот, я сделал то, что ты просил, — произнес он, едва троица скрылась среди деревьев. Так и не дождавшись ответа, он тяжко вздохнул, выплюнул травинку и, нырнув куда-то то за пенек, исчез, скрывшись в высокой зеленой траве.

В город возвращались в тягостном молчании. Лишь бодро трусившая за хмурой Яликой кобыла изредка всхрапывала, радуясь скорому возвращению домой. Быстро уставший меша, которому из-за маленького роста все время приходилось чуть ли не бегом догонять спутников, на ходу перекинулся котом и забрался на плечи ворожеи, казалось, даже не заметившей этого. Добрыня лишь неодобрительно хмыкнул, но говорить ничего не стал. Несколько раз ему чудилось, что кто-то, скрывающийся в густой чаще, преследует их, выдавая себя треском сухой ветви или возмущенным шелестом потревоженного подлеска. Тогда дружинник на мгновение замирал, настороженно положив руку на эфес меча, и внимательно прислушивался, с напряжением вглядываясь в густую чащу. Лишь единожды он краем глаза уловил какое-то размытое движение, будто бы мимо, избегая чуткого взгляда, промелькнул бдительный зверь, тут же скрывшийся среди древесных стволов. Добрыня успокоился и прекратил обращать внимание на, как он решил, скрытую от людского взора жизнь лесных обитателей.

У городских ворот путников встретили что-то возбужденно обсуждающие стражники.

Заметив приближающегося Добрыню, один из них тут же кинулся к командиру, не обратив никакого внимания на Ялику.

— Беда в городе, — выпалил он. — С ног сбились, тебя разыскивая.

— Что стряслось-то? — эхом отозвался мигом подобравшийся Добрыня.

— Мор, — коротко выпалил стражник. — Говорят, чуть ли не с десяток горожан за ночь богам души отдали.

— Что за мор?

— Ну, — неуверенно протянул стражник, — сам-то я, конечно, не видел, но толкуют, что в погань обращаются сразу после смерти. Вроде, на крыс похожи, но куда как больше, зубастее и отвратнее. Городской глава тебя к себе требует. А тебя и след простыл. Наши говорили, ты к гнездовищу богинок отправился до зари. Только ребята вернулись, а тебя с ними нет.

— Что еще? — все больше хмурясь, спросил Добрыня.

— Вроде, указ головы вышел, всех захворавших под контролем держать, а как помрут, вылезшую из них погань рубить нещадно…

— Не поможет, — прервала стражника очнувшаяся от раздумий Ялика.

— Добрыня, а кто это с тобой? Велено никого в город не пускать, — заметив, наконец, девушку, растерянно выпалил тот.

— Та, кто подсобить может, — пояснил здоровяк и, переведя испытующий взгляд на ворожею, с тенью надежды, промелькнувшей в голосе, спросил: — Так ведь?

Ялика быстро кивнула, соглашаясь, и коротко рассказала Добрыне о том, что ей удалось узнать в погибшей деревне. Слушавший ее богатырь с каждым словом мрачнел все больше и больше, сердито сдвигая брови и нервно поглаживая бороду. Совсем опешивший стражник лишь недоуменно таращил от удивления глаза.

— Тихомир, значит, — выслушав сбивчивый рассказ Ялики, заключил Добрыня, придя к тем же выводам, что и сама ворожея. — Вот давно я голове говорил, что нужно этого поганца из города гнать — так нет, мол, ежели всех неугодных высылать, так и купцы ходить перестанут. А теперь…

Здоровяк досадливо махнул рукой.

— Ты лошадь в конюшню отведи, — приказал он стражнику и, тяжело посмотрев из-под нахмуренных бровей на ворожею, добавил, обращаясь уже к ней: — Значит, так. Я сейчас к голове пойду, раз требует. Расскажу ему, что к чему, впредь наука будет, как смутьянов покрывать. Своим ребятам прикажу во что бы то ни стало Тихомира изловить. Ты же пока меня на постоялом дворе обожди. Как он там называется?

— «Поющий Алконост», вроде, — неуверенно отозвалась ворожея, совсем не обратившая внимания на название постоялого двора, где сняла комнату. — Хозяина Горбылем кличут.

— Горбыль? — как бы между прочим, уточнил Добрыня, и, не дожидаясь ответа, кивнул. — Там и свидимся, как управлюсь.

Остаток дня Ялика, изнывавшая от безделья и тягостной неизвестности, провела то бесцельно меряя снятую комнату шагами, то неподвижно замирая у единственного окна, тревожно вглядываясь в открывавшийся из него вид на задний двор. Не сводящий с нее внимательного взгляда меша, устроившись на подоконнике, сначала заклевал носом, а под вечер, когда почти стемнело, и вовсе, уютно свернувшись калачиком, заснул. Позавидовав беззаботности бесенка, которого все случившееся, похоже, не особо и тревожило, изводящая себя тягостными переживаниями Ялика решила спуститься в корчму, хотя есть ей не хотелось совершенно.

Горбыль, рассеянно протиравший и без того девственно чистые столы в пустой общей зале, сначала встретил ворожею неприветливым взглядом, но потом, заметив хмурое выражение ее лица, смягчился.

— Плохо дело, — пробубнил он, обведя грустным взглядом осиротевшие столы, — мор этот гостей почти всех распугал. Только ты из пришлых, считай, и осталась. Остальные, как прознали, тут же испарились, некоторые — так и вовсе за постой не заплатив.

Убрав тряпку за пояс, корчмарь задумчиво пожевал губу и, как бы невзначай, бросил:

— Коли уехать решишь, так и знай, деньги, хоть и вперед плачено, не верну. Мне еще убытки покрывать, а то, не ровен час, и самому бежать придется. Не дождавшись ответа от Ялики, пропустившей его слова мимо ушей, он удовлетворенно кашлянул, и, как ни в чем не бывало, спросил:

— Чем тебя потчевать-то?

— А? — переспросила ворожея, с головой погрузившаяся в тягостные раздумья, — не надо, не хочу.

— Так почто явилась? — недовольно буркнул корчмарь.

— Пить. Морс ягодный, — мягко улыбнулась Ялика, устраиваясь за первым попавшимся столом.

Бурчащий себе под нос что-то нелицеприятное о скупых гостях Горбыль скрылся за дверью, ведущей на кухню, а через мгновение возник на пороге, уже держа в руках глиняную кружку.

Не успел он поставить свою ношу на стол, как откуда-то со двора донеслись разгневанные окрики и неразборчивая брань.

Тут же забыв обо всем, Ялика ошалело бросилась на улицу, едва не снеся при этом Горбыля, которому, не смотря ни на что, удалось таки не расплескать содержимое кружки.

— Совсем ополоумела, что ли? — раздраженно бросил он вдогонку. Однако, ворожеи уже и след простыл. В ответ лишь протестующе хлопнула тяжелая входная дверь.

Выбежав из корчмы, Ялика чуть было не впечаталась носом в широкую грудь Добрыни, волочившего за собой какой-то брыкающийся куль, из которого доносилось невнятные стенания.

— Ну, будет тебе, — ласково произнес он, ловко поймав свободной рукой оступившуюся от неожиданности ворожею.

— Тихомир? — с надеждой спросила та, указав глазами на мешок.

— Он самый, поганец, — подтвердил Добрыня. — В трактире одном нашел. Лыка не вязал. Где только набрался, ума не приложу. Заявился в трактир закрытый, да буянить удумал, сивухи требуя, вот трактирщик за моими ребятами и послал, чтобы смутьяна утихомирить. А раз вся дружина по домам ходит, хворых ищет, то сам я и пошел. Насилу вдвоем с трактирщиком связали. И откуда только силы взялись?

С этими словами здоровяк развязал мешок, из которого к ногам ворожеи вывалился раскрасневшийся то ли от гнева, то ли от недостатка воздуха Тихомир, связанный по рукам и ногам. Нелепо извиваясь дождевым червем, он непрестанно мычал, безуспешно пытаясь вытолкать кляп, и безумно вращал слепыми глазами, отчего казалось, что те вот-вот выскочат из орбит.

— Пойдем внутрь, — указав головой на дверь корчмы, бросил Добрыня и, легко подняв слепца за шиворот, угрожающе добавил: — Потолкуем с ним, да расспросим хорошенько, что это за заразу он в город притащил, откуда, и как с ней бороться.

Едва они переступили порог, как на них тут же накинулся Горбыль.

— Это чего это вы удумали? — запротестовал он, загораживая собой проход. — Что люди подумают? Где это видано, чтобы ко мне в корчму всякий сброд связанным тащили? А вдруг кто прознает? Кривотолков потом не оберешься. Одни убытки будут.

— Ты бы, Горбыль, помолчал, — с угрозой в голосе заметил Добрыня. — А не то все твои посетители мигом прознают, как ты медовуху подслащенной водицей разбавляешь. То-то кривотолков да убытков будет.

— Ну не здесь же, не в зале, — заканючил хозяин.

— И вправду, Добрыня, — удивилась Ялика, — зачем ты его сюда притащил? В темнице, небось, разговорить сподручней было бы.

Здоровяк нахмурился.

— Нет темницы, лазарет там теперь для помирающих, — буркнул он. — Так сподручнее тварей вылупляющихся бить, а то ведь к каждому стража не приставишь.

Добрыня замолчал, но, догадавшись по недоумевающему выражению лица Ялики, что объяснений недостаточно, счел за лучшее растолковать.

— Тут ведь, Ялика, дело такое, что твари эти хворь и разносят. На людей кидаются, кого покусают или оцарапают — тот сам вскоре хворым делается. Пока суть да дело, пока разобрались, что к чему, многие пострадать успели, а посему решено было всех хворых в темницу свозить да за решетками держать.

— Решили, что твари так выбраться не смогут? — уточнила Ялика. — А вылупившихся сразу же на месте и забивать?

Добрыня кивнул, подтверждая ее догадки.

— Не поможет, — с сомнением покачала головой ворожея. — Не в них дело. Первопричину искать надо.

— Вот в этом-то наш друг любезный и поможет, — согласился дружинник. — Горбыль, где бы нам потолковать с этим человеком?

Трактирщик нехотя провел их на задний двор, где, указав на старый покосившийся дровяник, которого за другими хозяйственными постройками не было видно с улицы, тут же предпочел ретироваться, сделав вид, что ему нет никакого дела до того, что будет с пленником.

Недолго думая, Добрыня решил привязать Тихомира к одному из массивных столбов, служивших опорой для навеса, под которым когда-то хранились дрова. Едва он вытащил кляп изо рта слепца, как тот тут же попытался заорать во весь голос, за что немедленно получил от дружинника под дых.

— Значит так, — угрожающе процедил Добрыня, наклонившись к самому уху пленника. — Здесь рядом ворожея, и она будет задавать тебе вопросы, а ты, милый друг, на них будешь отвечать. Понял?

Тихомир лишь молча сплюнул ему под ноги и отвернулся. Усмехнувшись, Добрыня занес руку для удара.

— Не надо, — испуганно выдохнула Ялика.

— Ты знаешь иной способ по-быстрому его разговорить? — Хмуро переспросил дружинник.

— Нет, — честно созналась ворожея. — Требуемый для этого настой готовить долго, да и необходимых трав под рукой нет…

— Тогда молчи и не мешай, — оборвал ее Добрыня, нанося здоровенным кулаком удар в живот пленника.

Сколько еще потребовалось ударов, Ялика не считала. Отвернувшись в сторону, она лишь вздрагивала каждый раз, как до нее доносились болезненные стоны и судорожные выдохи пленника. А когда тот заговорил, ворожея услышала совсем не то, чего добивался Добрыня.

— Вам его не остановить, — прохрипел Тихомир, сплевывая кровь, наполнившую рот из-за разбитой губы. — Он все равно получит то, что хочет.

— И что же ему нужно? — притворно ласково поинтересовался Добрыня.

— Вы, люди, этот город, весь мир. Он пришел, чтобы сделать его чище. И я — его скромный слуга, приближающий час его триумфа, когда вы и подобные вам будете ползать на коленях у меня в ногах, моля о снисхождении.

Блаженная улыбка расползлась по лицу Тихомира.

— Сейчас я страдаю, но знаю, ради чего, — продолжил он, глядя куда-то перед собой, будто и вправду был способен видеть нечто, недоступное иным. — Он непременно защитит меня, и даже если я умру от ваших рук сейчас, он воскресит меня, когда явится в этот мир, чтобы я, его верный слуга, встал бок о бок с ним и справедливо вершил суд над теми, кто пойдет против его воли. Он очистит этот мир от скверны, сожжет его в очищающем пламени, чтобы возродить иным, девственным и нетронутым гнилью человеческого бытия. И только подобные мне, несущие слово его, заслужат милостивого прощения, обретя после смерти блаженство вечного рая.

— Это я уже слышал, — равнодушно перебил его Добрыня, доставая нож. — А теперь ты послушай. Сказывают, что далеко на востоке, под лучами восходящего солнца, живет дивный народ, а среди них есть множество храбрых и умелых воинов, знающих, в отличие от тебя, червя, что такое честь и верность.

Он приставил тускло сверкнувшее в густеющих сумерках лезвие к брюху Тихомира так, чтобы тот мог почувствовать его острую грань даже сквозь рубаху.

— Когда такой воин опозорит чем-нибудь себя или господина, которому служит, то сам вспарывает себе живот, да так, чтобы нутро не повредить, а затем достает потроха и обматывает их вокруг дерева. Так и висит на собственных кишках, пока не умрет в страшных муках, тем самым смыв с себя пятно позора.

Тихомир побледнел и нервно сглотнул, но промолчал. Добрыня чуть надавил на нож.

— Так вот, собака подзаборная, — зло процедил он. — Не ведаю, воскресит ли тебя тот, кому ты служишь, но обещаю, коли не заговоришь, провернуть с тобой подобное. И уж поверь, крови я не боюсь, много ее повидать пришлось на службе.

С каким-то неестественным хрустом лезвие распороло рубаху, оставив на бледном пузе пленника еле заметную царапину.

Тихомир дернулся, стал похож лицом на выбеленное полотно, и вдруг трусливо заплакал.

— Вам не изменить того, что предначертано, — давясь слезами, просипел он.

Гневно сведя брови, Добрыня чуть сместил лезвие, оставившее на коже пленника неглубокую рану, из которой тут же выступила кровь. Тихомир забился в истерике, как-то совсем по-собачьи подвывая и скуля.

— Я привел чудище в город, как и велел хозяин, — едва слышно сознался он и обреченно повис на удерживающих его веревках, бессильно опустив голову на грудь.

— Мастер-кукольник в него обратился? — вмешалась Ялика, отпихнув в сторону довольно хмыкнувшего Добрыню.

— Да, — ответил Тихомир. — Хозяин сказал прийти в деревню и забрать из дома мастера куклу. Где кукла лежит, туда и чудовище явится, хворь насылая.

— Ты его видел? — выпалила Ялика, схватив пленника за грудки. — Как с ним сладить?

— Не знаю, — промычал слепец. — Знаю только, что куклу нужно было в город пронести да схоронить где-то. Только я сперва с Богданом поквитаться решил за то, что над моими рассказами смеялся.

— Кукла где?

— У меня, не успел… — начал было пленник, но вдруг, подняв голову, уставился куда-то за спину ворожеи и истошно заверещал: — Не надо, хозяин, не надо! Я же все сделал, как ты просил.

Тихомир дернулся, выгнулся, так что затрещали связывающие его веревки, и забился в страшных конвульсиях.

Ялика испуганно отпрянула назад.

— Не надо! — умоляюще завыл слепец.

Его глаза налились вдруг чернотой, из ушей и носа побежали ручейки крови. Отвратительная гримаса нечеловеческой боли исказила его и без того малоприятное лицо. Не переставая выть, он так сильно сжал челюсти, что, казалось, раскрошил себе все зубы и начал неистово биться затылком о бревно, к которому был привязан. Череп не выдержал и с отвратительным хрустом лопнул, высвободив хлюпающее содержимое. Пару раз дернувшись, Тихомир обмяк и уставился невидящими глазами куда-то за спину пораженной произошедшим Ялики.

— Кукла, — прошептала она одними губами. — Нужно найти куклу.

Словно расслышав бормотание ворожеи, Добрыня тут же принялся деловито обыскивать безвольно повисший труп.

Вытащив из запазухи мертвеца какой-то тряпичный сверток, он немедля протянул добычу Ялике. Та, не сводя взгляда с Тихомира, медленно развернула сложенную ткань.

Внутри оказалась точно такая же кукла, как и в видениях, посетивших ворожею в деревне. Деревянная кукла, лишенная лица и облаченная в красное подвенечное платьице.

— И что нам с этим делать? — растерянно спросил Добрыня.

— Ох, знала бы я… — неуверенно откликнулась ворожея. Не успела она договорить, как старый дровяник, будто бы жалобно охнув, дрогнул и рассыпался в щепки, сметенный одним могучим ударом. Что-то, плохо различимое в темноте, схватило Добрыню сзади, стремительно подняло в воздух и, приложив о землю, отбросило в сторону. Беспорядочно махая руками в воздухе, дружинник перелетел через двор и впечатался в бревенчатую стену сарая, оказавшегося на пути.

Непонятно почему, вдруг вспыхнул труп Тихомира, поджигая остатки дровяника и выхватывая из мрака чудовищные очертания мерзкого создания, застывшего на самой границе света и тьмы. Должно быть, некогда оно и было тем самым мастером-кукольником, несчастной жертвой гнусного замысла чуждого всему живому кошмара, пришедшего из неведомой бездны, старого, как сама ткань реальности, безмерно голодного и движимого единственным желанием — уничтожить все, до чего только удастся дотянуться. Мало что в чудовище теперь напоминало о том, что некогда оно было живым человеком, ныне превратившегося в некое странное, уродливое подобие паука. Переломанное тело выгнулось грудью вверх, выставив неимоверно раздувшийся живот и вылезшие сквозь кожу обломки ребер. Ноги будто бы кто-то разрезал вдоль от паха до пят и вытянул так, чтобы каждая половина, обвитая ошметками плоти и лоскутами кожи, стала напоминать лапы насекомого. Увеличившийся до поистине гигантских размеров орган, размерами коего обычно безосновательно гордятся мужчины, покрытый сетью пульсирующих красных прожилок, обзавелся чем-то вроде скорпионьего жала и, извиваясь подобно змее, волочился следом за чудовищем. Многосуставчатые руки, каждый из пальцев которых превратился в острый изогнутый коготь, существо держало прижатыми к груди на манер богомола. Рот чудовища был открыт настолько широко, что верхняя часть головы запрокинулась назад, а из разверзшегося чрева, в окружении многочисленных, покрытых тягучей слюной саблевидных зубов, торчал огромный язык, усеянный отвратительными, бугрящимися наростами и кровоточащими язвами. Беспокойно покачиваясь из стороны в сторону, он будто бы ощупывал пространство перед собой.

Волна затхлого зловонного воздуха докатилась до остолбеневшей Ялики, которая, застыв на месте, не смогла ни отвести взгляд в сторону, ни броситься бежать. Ноги ворожеи словно приросли к земле, отказываясь подчиняться.

Неторопливо приблизившись и распрямив руку, чудовище вдруг нежно, словно дотрагиваясь до щеки возлюбленной, провело устрашающим когтем по голове куклы, которую девушка продолжала держать в руках. И без того перепуганная, Ялика чуть было не задохнулась от ужаса, когда монстр склонил голову набок так, чтобы хотя бы одним налившимся кровью глазом видеть оцепеневшую от страха ворожею. Медленно, как во сне, то, что некогда было кукольником, занесло над головой девушки свое отвратительное, истекающее дымящимся ядом жало.

«Глаза! — пронеслось в голове у Ялики. — Она же заперта в этой кукле».

Лишь каким-то чудом ворожея, рухнув на землю, уклонилась от нацеленного ей в грудь удара. Откатившись в сторону, она вскочила на ноги, и, пока чудовище медлительно разворачивалось, со всех ног кинулась к пылающим останкам дровяника. Подобрав обжигающий пальцы уголек, она, стараясь не обращать внимания на боль, суетливыми размашистыми движениями нанесла на лицо куклы две черные размазанные точки.

Вырвавшаяся из нарисованных глаз вспышка нестерпимо яркого света отбросила Ялику назад, заставив выпустить из рук игрушку.

А в следующее мгновение перед упавшей на землю Яликой уже стоял призрак девушки. Той самой, чей фантом она видела в доме кукольника. Душа убитой Тихомиром невесты мастера, заточенная в одну из его незавершенных работ. Плененная, чтобы сломить волю кукольника, лишив его желания жить и бороться, а затем превратить в кошмарного монстра, распространяющего вокруг себя смерть и порождающее других чудовищ, наконец-то обретших в реальности столь желанную плоть.

Медленно и абсолютно беззвучно девушка подошла к испуганно отпрянувшему созданию, любовно обняла, а затем одним стремительным движением вырвала из его груди дымящееся горячей кровью сердце.

Не издав ни единого звука, монстр тут же рухнул, как подкошенный, грудой мертвой плоти, сразу покрывшейся пульсирующими буграми пузырей, которые с тихими хлопками лопались, высвобождая мутный гной.

Спустя пару секунд от тела чудовища не осталось ничего, кроме мутной зловонной лужи. Все также не говоря ни слова, фантом девушки рассеялся в воздухе под налетевшим порывом ветерка, в клочья разорвавшего призрачную плоть. А следом, как по волшебству, унялось и пламя, неторопливо пожиравшее сломанный дровяник.

Вскочив на ноги, Ялика тут же бросилась к Добрыне, который неподвижно распластался у стены сарая. Убедившись, что богатырь жив и даже в сознании, она облегченно выдохнула.

Тот ласково обнял ее, прижав к могучей груди.

Веки девушки вдруг налились свинцом, и ей нестерпимо захотелось спать. Кажется, она так и провалилась в сон, прильнув к Добрыне и внимательно прислушиваясь к его дыханию и биению сердца.

Проснулась она уже в кровати. Должно быть, здоровяк перенес ее в комнату. Было темно. Молчаливо вглядываясь в ночной сумрак, исполняющий перед глазами замысловатый танец, Ялика безуспешно гадала, сколько она проспала, и та ли это ночь, когда ей пришлось столкнуться с чудовищем, или же уже следующая.

— Митрофан, — тихонько позвала она, устав терзать себя догадками.

— Чего тебе? — сонно отозвался меша с подоконника.

— Сколько я проспала?

— С тех пор, как тебя Добрыня принес, часа три-четыре миновало.

— А ты так на подоконнике и продрых? — с укоризной в голосе спросила девушка.

— А чего бы и нет? — беззаботно пробормотал бесенок, протяжно и с удовольствием зевнув.

— Тоже мне, помощничек нашелся, — фыркнула ворожея.

— Да видел я все, — недовольно заметил меша, спрыгивая на пол. — Помнишь, на подоконнике спал? Хотел было на подмогу кинуться, да ты и сама быстро управилась.

Ялика задумалась, а потом, спохватившись, спросила:

— А как там с хворью этой?

Запрыгнув на кровать, меша потоптался у ног ворожеи.

— Тот, кто хворым, но живым был, излечился в одночасье, как и не было ничего, — пробурчал он, бесцеремонно вытянувшись во весь рост. — А тем, кого Мара призвала, уже не поможешь.

— Почем знаешь?

— Так Добрыня заходил тебя проведать, вот все и рассказал.

Меша замолчал, а потом, встрепенувшись, вдруг спросил:

— Я вот что тут подумал: а как девица эта так ловко с мастером расправилась? И секунды не прошло.

Ворожея долго молчала перед тем, как ответить.

— Надеюсь, они снова встретятся в царстве Мары, — наконец пробормотала она едва слышно. — Во зле, что мастером сотворено, нет его вины. Они с невестой были всего лишь жертвой, не более. Любовь их и приговорила, и спасла — ведь может она как добром обернуться, так и горечью великой стать. Прав был покойный Тихомир, что-то грядет… Что-то страшное. И я как-то с этим связана.

История пятая. На ловца и зверь бежит...

Одиноко сидящая за столом полупустой корчмы Ялика отрешенно разглядывала дно опустевшей кружки. Из головы никак не выходили недавние события, когда ей снова пришлось столкнуться с кознями вознамерившегося поглотить мир древнего зла и сразиться с кошмарными порождениями его чужой воли. Неужели весь хитроумный план иномирового существа сводился лишь к тому, чтобы заразить ни в чем не повинных людей неизлечимой хворью, позволив тем самым своим отвратительным детищам обрести плоть в реальности? Но как это поможет разрушить невидимый барьер, отделяющий его от столь желанного им мира? От какого предложения, если верить найденным в погибшей деревне записям, отказался несчастный мастер-кукольник, обращенный в кровожадное чудовище, сеющее вокруг себя лишь хаос и смерть? Много ли еще бродит по свету безумных провидцев, подобных погибшему Тихомиру, в чьих сердцах поселилась неугасимая вера в лживые обещания о перерождении мира и искуплении грехов? И как суметь раз и навсегда отвадить притаившееся где-то за изнанкой мира вечно голодное чудовище, жадно протянувшее к реальности свои мерзкие щупальца? Ни на один из этих вопросов Ялика не могла дать хоть сколько-нибудь внятного ответа.

Сейчас как нельзя кстати пришелся бы мудрый совет старушки Яги. Но всеведущая наставница далеко. Да и вряд ли той доводилось сталкиваться с чем-то подобным.

Ялика безрадостно вздохнула. Похоже, разбираться со всем ей предстоит в одиночку. Ну, почти.

Донесшийся откуда-то грохот рухнувшей на пол посуды и последовавшие за этим гневные причитания недовольного Горбыля вырвали ворожею из плена тягостных раздумий. С громким стуком, заставившим вздрогнуть всех присутствующих в корчме, распахнулась дверь на кухню, откуда стремительно вылетел, грациозно перепрыгнув через невысокий порог, ехидно ухмыляющийся кот, тут же кинувшийся к ногам Ялике. Следом показался Горбыль. Пунцовый от гнева, он, угрожающе потрясая в воздухе кочергой, торопливо приблизился к замершей в ожидании скандала ворожее.

— У, погань, — зло процедил хозяин корчмы, безуспешно попытавшись ухватить кота, который, с самодовольным видом уклонившись от протянутой руки, спрятался под столом. — Опять, гад, повадился снедь тягать!

— И вправду, поганец, — не стала спорить Ялика, для верности сочувственно покачав головой.

— Ладно бы, по чуть-чуть, — не унимался разгневанный хозяин. — Так нет же, жрет, что тот волк, оголодавший опосля зимы.

Ворожее не оставалось ничего другого, кроме как обреченно вздохнуть.

— Я так мыслю, — уже спокойнее произнес Горбыль, указав кочергой на съежившуюся Ялику. — Еще раз животину твою за воровством поймаю — высеку так, что живого места не останется, а тебя, не посмотрю, что ведунья, взашей выгоню. Так и знай. А за попорченное дружком твоим заплатишь.

Ялика понятливо кивнула, соглашаясь с требованием.

— То-то же! — смилостивился хозяин, но все-таки погрозил кулаком коту, неосмотрительно высунувшему из-под стола любопытную мордочку. Бурчащий под нос всевозможные проклятия и ругательства Горбыль скрылся на кухне, напоследок с чувством хлопнув жалобно застонавшей дверью.

Редкие посетители, отвлеченные от еды громким скандалом, хмыкнув и перекинувшись парой ничего не значащих фраз, предпочли вернуться к трапезе, лишив своего внимания Ялику, раздосадованную проделками товарища.

— И за что мне все это? — горестно вопросила ворожея, когда меша отважился вылезти из своего ненадежного укрытия и гордо примостился рядом с ней на лавке. Словно не понимая, о чем идет речь, кот выразительно округлил глаза.

— Хочешь, чтобы нас выгнали? — тихо, чтобы не услышали окружающие, поинтересовалась Ялика, хлопнув мешу по лапе, которой тот попытался утянуть из стоящей перед ней тарелки кусок давно остывшей свинины.

— А я-то тут при чем? Это ты Горбылю скажи, — безапелляционно заявил бесенок, будто бы гордо приосанившись, — я же не какой-то мышелов блохастый, чтобы меня требухой да объедками кормить! Да и по уму я все делаю, он же знать не знает о том, кто я есть на самом-то деле. Думает, кот я обычный, а посему и за вилы хвататься никто не станет.

— По уму он, — передразнила его Ялика, нахмурив лоб. — Сам слышал: еще раз попадешься — и тебя, и меня вон выставят.

Навострив уши, меша задумался, не сводя голодного взгляда с тарелки ворожеи, которую та, заметив взгляд бесенка, тут же предусмотрительно отодвинула подальше.

— А выставят, — недовольно буркнул тот, поигрывая кончиком пушистого хвоста, — не велика беда. Чую, засиделись мы тут. Вокруг тишь да благодать воцарилась. Третий день сиднем сидим. Чего ждем-то? В путь дорогу пора.

Ответить ворожея не успела. Раздавшийся почти над самым ухом знакомый бас заставил ее осечься на полуслове.

— Куда это вы собрались? — дружелюбно спросил Добрыня, присаживаясь напротив.

— А твое какое дело? — тут же подозрительно огрызнулся меша.

— Не доводи до греха, — угрожающе предупредил его богатырь и, приветливо улыбнувшись отчего-то смутившейся ворожее, бросил на стол многозначительно звякнувший кошель. — Вот, из казны вытряс. Тут немного, конечно, но голова городской скуп стал неимоверно. Он и раньше-то щедростью не отличался, а сейчас, на старости лет, и подавно — за грош ломаный удавится.

— Это зачем? — принялась было отнекиваться Ялика, но Добрыня, не прекращая улыбаться, пододвинул кошель ближе.

— За труды твои, да за смелость, — пробасил он добродушно. — Без тебя совсем бы худо пришлось.

— Да нечего тут мяться, — встрял меша. — Пригодится, да и город, чай, не обеднеет.

Бросив на жадно сверкающего глазами кота осуждающий взгляд, Ялика неловко взяла кошель, оказавшийся совсем не тяжелым, что красноречиво говорило о скудном содержимом, и, с виноватым видом, будто чего-то стесняясь, повесила его на пояс.

— Не благодари, — удовлетворенно хмыкнул здоровяк, попытавшись, по своему обыкновению, пригладить топорщащуюся во все стороны бороду.

Убедившись в тщетности своих усилий, он заговорщически подмигнул смущенно молчавшей ворожее и, посерьезнев, наклонился так, чтобы Ялика могла расслышать его доверительный шепот.

— Я ж ведь не только за этим, пресветлая, пришел.

— Ну вот, приехали, — разочарованно вздохнул меша. — Никак, свататься пожаловал. Не позволю, так и знай. Не бывать этому. Никогда.

Опешивший Добрыня откинулся назад и вдруг покраснел.

— Нет, ты что? — смущенно пробубнил здоровяк, отводя в сторону растерянный взгляд. — По делу.

— Ну и дурень ты, Нафаня, — пожурила хихикающего мешу Ялика, пряча улыбку.

— Митрофан! — взъярился кот, грозно распушив хвост и показав клыки.

Окинув корчму пытливым взглядом, Добрыня обреченно махнул рукой и вновь едва слышно заговорил:

— Послушай, пресветлая, тут дело такое, что голова наш, видать, из ума совсем выжил. Ему за каким-то лешим рог Индрика понадобился. — Заметив недоверчивый взгляд Ялики, богатырь покачал головой. — Почто он ему сдался — ведать не ведаю, а только команду ловцов голова тайно собирает. Каждому по тысяче золотом обещает, а тому, кто рог самолично принесет — так и вовсе десять тысяч полновесных.

Меша, начавший было деловито намывать и без того лоснящуюся шерсть, вдруг встрепенулся, во все глаза уставившись на Добрыню.

— Так, а ты-то чего беспокоишься? — заметил Митрофан. — Да и откуда прознал об этом, раз голова тайно все провернуть хочет?

Добрыня как-то недобро посмотрел на мешу и процедил сквозь зубы:

— Вот еще, ответ перед нечистью всякой держать…

— Погоди, Добрынюшка, — настороженно прервала его мигом посерьезневшая Ялика. — Митрофан ведь дело говорит.

Сердито нахмурившись, так, что брови сошлись на переносице, Добрыня вновь принялся негодующе поглаживать бороду.

— А голова и меня звал, — раздраженно пояснил он. — И все бы ничего, да на дело это из казны деньги тратятся без меры. Того и гляди, весь город по миру пойдет.

— Ну, а тебе-то что? — не унимался меша. — Ты человек простой, служивый, знай, службу неси да не суй нос куда не следует.

Потерявший остатки самообладания Добрыня, покраснев от захлестнувшей его волны гнева, с такой силой впечатал огромный кулак в ни в чем не повинный стол, что находившаяся на нем посуда жалостно звякнула, а сидевший в корчме люд мигом повернул головы в сторону тяжело дышащего богатыря. Меша же, подпрыгнув на месте, прижал уши к голове и угрожающе оскалился. Даже Горбыль на секунду выглянул из кухни — проверить, не буянить ли удумали гости. Впрочем, натолкнувшись на звериный взгляд Добрыни, он тут же предпочел ретироваться, скрывшись за дверью. Остальные посетители тоже решили сделать вид, что ничего не произошло. Мол, с кем не бывает, ну ссорятся голубки влюбленные — так-то обычное дело.

— Да он мне как отец, — сквозь зубы зло прорычал здоровяк, уставившись в пустоту перед собой. — Вместе в дружине княжей служили на пограничье, вместе кровь по заставам проливали, вместе в Пересечень, как службу закончили, и пришли. Он вскоре головой городским сделался, а я, следом, старшим над дружиной.

С трудом совладав с гневом, Добрыня с надеждой посмотрел на Ялику.

— Поговорила бы ты с ним, пресветлая, — чуть ли не жалостливо взмолился он. — Меня Никодим и слушать не желает, а тебя, может, и послушает. Отговори его, богами прошу. Не за себя ведь, а ради блага друга ближнего. Если нарочитые мужи прознают, куда он монету звонкую из казны тратит, так не сносить ему головы.

— Да уж, друже, — неторопливо протянула Ялика, задумчиво разглаживая складки на сарафане. — Никодим твой, и вправду, головой скорбен. Как он Индрика-то ловить удумал? Ведомо же даже дитю неразумному, что зверь этот не по тучным пастбищам ходит, а у самых костей земли, там, куда смертным путь и вовсе заказан. Да и сомневаюсь я, что есть сила на земле, Индрика удержать способная.

— Ну, так ему и скажи об этом, — эхом отозвался Добрыня, пожав плечами. — Ты же ворожея, как никак, да и город своим умением уберегла — авось, твое слово да повесомей моего окажется.

Кивнув своим мыслям, Ялика решительно встала, чуть не опрокинув пустую кружку, застывшую в хрупком равновесии у самого края стола.

— Пойдем, Добрынюшка, поговорим с головой, что ли, — решительно заявила она, бросив задумчивый взгляд на явно обрадовавшегося здоровяка.

— Ну, вот дуреха, — разочарованно пробормотал меша. — И что мне с ней делать? Вечно в неприятности встревает всякие.

Сердито мотнув ушами, он кинулся следом за ворожеей, вышедшей из корчмы в сопровождении приободрившегося Добрыни. Чуть не получив закрывающейся дверью по носу, раздраженно мяукающий кот юркнул за порог под насмешливыми взглядами оставшихся посетителей.

Город, казалось, даже не заметил страшных событий трехдневной давности. Все также деловито сновал люд, занятый повседневными делами, все также драли глотки всевозможные зазывалы, и все тот же вездесущий печной дым, подчиняясь воле налетевшего ветерка, то и дело накрывал своими удушливыми объятиями улицы, заполненные беспечными обывателями. Лишь кое-где внимательный взгляд мог наткнуться на печальную избу, одна из стен которой, согласно древнему обычаю, была разобрана, чтобы вынести умершего, а затем и проводить его дух в иной мир, доверив жаркому пламени погребального костра бездыханное тело. Впрочем, подобные дома встречались нечасто. Да и выглянувшее, наконец, солнце, разогнавшее своими ласковыми лучами хмарь, устлавшую серой пеленой небо, заставило отвлечься от тягостных дум и печалей. Стараясь не отставать от уверенно рассекающего толпу Добрыни, Ялика незаметно для себя начала как-то совсем по-детски радоваться теплу светила и забавам его вечных спутников, солнечных зайчиков, беспечно игравших то на стенах домов, то на хмурых озабоченных лицах прохожих. Даже устроившийся на плечах ворожеи Митрофан, ворчливо сетующий на ее глупость, в конце концов успокоился и добродушно заурчал.

Обычно городской глава редко принимал посетителей, ссылаясь на занятость или неотложные дела, требующие его непосредственного участия. Но поток просителей почти никогда не иссякал, и перед воротами палат, построенных специально для головы и нарочитых мужей, изо дня в день толпился народ, желающий лично побеседовать с градоначальником. Большинство жалоб и проблем посетителей решалось на месте младшими служащими городского совета, а то и вовсе стражниками, охранявшими вход. Несмотря на это, каждый из пришедших требовал личного участия головы. К счастью, звание воеводы давало Добрыне ряд преимуществ перед обычными просителями.

Перекинувшись парой слов со стражниками, Добрыня ободряюще подмигнул растерянно хлопающей глазами ворожее и провел ее внутрь палат, не взирая на возмущенные крики оставшихся снаружи горожан. Миновав несколько лестниц и узких коридоров, богатырь остановился у двери, ведущей в рабочие покои городского головы.

— Надеюсь, у тебя получится, — буркнул он и, толкнув массивные створки, пригласил Ялику войти.

Ворожея ожидала увидеть кого угодно, но не седобородого старца, сидящего за резным дубовым столом и с отсутствующим видом выглядывающего за окном что-то, известное только ему самому. Обернувшись на шум, голова хмуро посмотрел на неуверенно застывшую у порога Ялику живыми пронзительными глазами, резко контрастирующими с его изможденным старческим видом, и, переведя взгляд ей за спину, неприветливо бросил:

— Опять поучать пришел? Мы, кажется, все уже выяснили.

— Никодим, — начал было Добрыня, которому, чтобы войти, пришлось оттеснить ворожею в сторону. Голова скорчил презрительную гримасу и с неприкрытым раздражением принялся перекладывать бумаги с одного края стола на другой.

— Ты же знаешь, что я своего решения не меняю, — твердо произнес он. — Твое счастье, что мы кровушку вместе проливали, а то бы уже давно запретил тебя пускать.

— Вот именно, — согласился Добрыня, подходя ближе, — кровушку проливали, потому-то за тебя и беспокоюсь. Коли меня не слушаешь, так людей, поболе твоего или моего ведающих, послушай. — Оперевшись руками о стол, богатырь угрожающе навис над Никодимом, буравя того гневным взглядом из-под насупленных бровей. Градоначальник как-то неуверенно заерзал на месте, втягивая голову в плечи, а потом вдруг, не отводя взгляда в сторону, вскочил и хлопнул раскрытой ладонью по столу. Молчаливое противостояние двух мужчин длилось буквально пару секунд. Но и этого оказалось достаточно, чтобы Ялика чуть ли не всем телом почувствовала тягостное напряжение, густым киселем разлившееся по покоям.

Не выдержав первым, Никодим безразлично махнул рукой и тяжело опустился, почти бессильно упал, в кресло.

— Ты совсем забылся, как я погляжу? — Неожиданно холодно произнес он и, посмотрев на обмершую ворожею, спросил: — Та самая?

Насупившийся Добрыня отрывисто кивнул, подтверждая этим догадку головы.

— Ну, и почто ты ее сюда притащил? — неприязненно поморщился Никодим.

— Зачем тебе рог Индрика? — оборвал его богатырь. — Признавайся.

Бросив насмешливый взгляд на бывшего соратника, Никодим процедил:

— Признаюсь, как на духу — не твое дело!

Побледневший Добрыня заскрежетал зубами, в бессильной ярости сжимая кулаки.

Молчавшая ворожея мягко положила ладонь на плечо пышущего гневом здоровяка, предупреждая его необдуманные слова или действия, вызванные неистовым раздражением, и тепло улыбнулась Никодиму.

— Да ты, как я погляжу, поумнее этого дуболома будешь, — снисходительно кивнул голова. — Чую, не отговаривать пришла.

— Нет, — тут же согласилась Ялика, властно сжав плечо вздрогнувшего, как от удара хлыста, Добрыни.

Голова удовлетворенно хмыкнул.

— Только знаешь, Никодим, — задумчиво протянула ворожея, не сводя внимательного взгляда со старика, — любопытство меня гложет: чем ты Индрика удержать задумал?

Старик, казалось, на секунду растерялся, а потом, не говоря ни слова, неожиданно легко поднялся с кресла, и, сложив на груди руки, повернулся спиной к гостям, уставившись в окно.

С трудом погасив новую вспышку гнева, Добрыня неприязненно повел плечами, скидывая руку ворожеи и, недовольно выдохнув, распрямился. Лишь свирепо раздувающиеся ноздри здоровяка, неподвижно застывшего подобно столбу посреди поля, говорили об обуревавших его эмоциях.

— Нашлись добрые люди, — наконец произнес Никодим после продолжительного молчания и, резко обернувшись, как будто обиженно нахмурившись, ожесточенно добавил, бросив мимолетный взгляд на ждавшую ответа Ялику: — Коли помочь хочешь, то приходи завтра на заре к воротам городским, а ежели мешать удумаешь, то, мыслю, найдется и против тебя средство, уж будь уверена.

Угрожающе улыбнувшись напоследок, он вновь отвернулся к окну, давая понять, что разговор закончен.

— Ох, Никодим, — обреченно вздохнул Добрыня и, грубо отпихнув попытавшуюся взять его за руку ворожею, вышел, едва слышно бросив перед тем, как раздраженно хлопнуть дверью: — Добром это не кончится.

Равнодушно пожав плечами, Никодим, не говоря ни слова, небрежно махнул растерявшейся Ялике рукой.

Запыхавшаяся ворожея догнала Добрыню уже на улице. Тот, несмотря на косые взгляды стражников, что-то гневно бормотал себе под нос, то и дело хватаясь за рукоять отсутствующего на поясе меча. Заметив подходящую Ялику, здоровяк зло скривился и сделал вид, что в упор не замечает спешащую к нему девушку.

— Погоди гневаться, друже, — миролюбиво произнесла ворожея, попытавшись ухватить Добрыню за рукав.

— Я тебя что просил? — негодующе бросил тот, неприязненно отстраняясь.

— Тут не все так просто, — с тяжким вздохом заметила Ялика.

— Да куда уж проще-то! — буркнул гигант, неопределенно кивнув головой.

— Послушай, — ворожея попыталась дотронуться до щеки раздувающего ноздри Добрыни, но тот, перехватив ее руку за запястье, отвернулся.

— Да не будь ты таким дуболомом! — взъярилась ворожея, раздосадовано топнув каблучком. — Черное дело твой Никодим задумал.

— Так, ежу понятно…

— Ежу понятно, а тебе, видать, нет, — огрызнулась Ялика, морщась и потирая освобожденную руку. — А ежели ему, и вправду, Индрика изловить удастся? Что тогда будет?

До этого сидевший с невозмутимым видом на плечах ворожеи меша вдруг выгнулся, потягиваясь, и, негодующе сверкнув глазами, чуть ли не нараспев продекламировал:

— Когда зверь рогом поворотится, словно облацы по поднебесью, вся мать-земля под ним всколыбается… Ну, понял наконец?

Остолбеневший Добрыня растерянно перевел взгляд с рассерженно уперевшей в бока руки ворожеи на лениво зевнувшего бесенка и беспомощно покачал головой.

Ялика, обреченно закатив глаза, всплеснула руками. Словно по заказу, густое одинокое облако, лениво плывущее по бескрайней синеве неба, на секунду заслонило своей клубящейся тушей ярко сиявшее до этого солнце, заставив Добрыню вздрогнуть и неуютно поежиться.

— Да зачем это Никодиму-то? — пробубнил он, провожая взглядом небесного путника, словно нехотя выпускающего светило из своих невесомых объятий.

— Вот и я знать хочу, — отозвалась Ялика, благодарно погладив заурчавшего мешу. — Отговорить Никодима, знамо дело, и сам видел, не выйдет, а посему нужно понять, почто ему рог Индрика сдался и как он зверя этого ловить собрался. Видать, средство какое, и вправду, есть, раз голова так уверен в успехе.

Смущенный собственной недальновидностью и тем, что несколько минут назад чуть было не обвинил ворожею в предательстве, Добрыня понятливо кивнул и, задрав голову, встревоженно посмотрел на белокаменные хоромы. На секунду ему показалось, что в одном из окон промелькнул знакомый силуэт. Должно быть, Никодим решил проследить за тем, куда направятся надоедливые гости, но заметив взгляд богатыря, предпочел скрыться в глубине палат.

— Я с тобой, — решительно заявил Добрыня.

Ожидавшая чего-то подобного Ялика упрямо мотнула головой.

— Ну уж нет, друже, — с добродушной улыбкой произнесла она. — Никодим знает, что ты против его затеи. А меня он видит первый раз, и потому-то ведать не ведает, что я задумала. Он человек, конечно, неглупый, и, думаю, здраво рассудил, что помощь кого-то вроде меня лишней не будет. Тем более, что отговаривать я его не стала.

— А ежели он решит, что ты ему и не нужна вовсе? — хмуро отозвался Добрыня, вынужденный признать правоту ворожеи.

— Тогда и думать будем, — пожала плечами Ялика и, потрепав беззаботно поглядывающего по сторонам бесенка, попросила: — Митрофан, друг мой чудный, не в службу, а в дружбу, последи пока за Никодимом — авось, что полезного вызнаешь. Мы же с Добрынюшкой на торжище прогуляемся, а опосля с тобой в корчме встретимся.

Ни слова не говоря, кот грациозно спрыгнул на землю, потянулся, лениво зевнув, и, гордо распушив хвост от переполнявшей его важности, тут же затерялся среди ног прохожих — поминай, как звали.

Как и раньше, на торговой площади было многолюдно и суетно. Только в этот раз к шумной разноголосице, полноводной рекой разливавшейся над торжищем, добавились залихватские мотивы скоморошьего представления, сопровождавшиеся заливистым смехом и одобрительными хлопками многочисленных зрителей.

Вдоволь насмотревшись на шутки и кривляния потешного люда, Ялика, нисколько не обращая внимания на недовольный бубнеж понуро следовавшего по пятам Добрыни, принялась бродить среди разномастных лавок, придирчиво рассматривая предлагаемый товар. Вскоре богатырь смирился с неизбежным и прекратил ворчать, а затем и вовсе прикупил у кстати подвернувшегося лоточника, торгующего свежей сдобой, два ароматных медовых кренделька, одним из которых тут же поделился с благодарной Яликой.

День уже клонился к закату, когда ворожея в самой дальней и малолюдной части торговой площади наконец-то нашла то, что ей требовалось. Хозяином лотка, напротив которого остановилась заинтересованная девушка, был огненно-рыжий, уже не молодой, но все еще крепкий мужчина, во рту которого не хватало нескольких передних зубов, а левый, по-видимому, выбитый, глаз закрывала черная повязка.

— Никак в дорогу дальнюю собралась, девица красная? — тут же сориентировался торговец, заметив любопытный взгляд ворожеи, остановившийся на одном из висевших плащей.

— Угу, — согласилась Ялика, аккуратно пробуя на ощупь необычайно ворсистую, напоминающую овечью шерсть, темно-синюю ткань одежи, украшенную по краям узорчатой черно-белой лентой с искусно вышитыми незнакомыми символами.

— Сразу видно опытного путешественника, — угодливо осклабился торговец. — В таких воины севера за море ходят. В нем завсегда тепло, а обернувшись, так и вовсе на голой земле спать можно.

С этими словами он накинул плащ на плечи скромно улыбнувшейся Ялики и застегнул у нее под горлом вычурную фибулу в форме свившегося кольцом крылатого ящера.

— Вот ведь брехун, — недовольно буркнул Добрыня.

Торговец обиженно округлил глаза и тут же зачастил:

— Я сам из Новограда, к нам северяне частенько захаживают по делам торговым. Бывало, и к ним на ладьи их драконоголовые подряжался, когда моложе был. Вот чем хочешь поклянусь, что плащ этот их работы.

— Да что мне клятвы твои, — махнул рукой Добрыня.

Рыжий мужик задумался, а потом вдруг просиял.

— Так на меня хоть погляди, — он пальцем показал на свою огненную шевелюру. — Много среди нашего люда таких, а?

— И что с того? — непонимающе буркнул Добрыня.

— А то, что, видать, матушка моя, по молодости да глупости, с одним из северян и спуталась, а через девять месяцев мной разродилась.

— Тоже мне доказательство, — скептически заметил богатырь, нахмурившись.

Он хотел было добавить что-то еще, но, заметив укоризненный взгляд Ялики, брошенный в его сторону, решил промолчать.

— А мне нравится, — весело заключила девушка, закружившись на месте так, что полы плаща взметнулись вверх.

— Коли возьмешь, не прогадаешь, — переключил внимание на нее торговец. — Недорого ведь прошу. Один золотой всего.

— Что? — не выдержал Добрыня, угрожающе нависнув над рыжим мужиком, который хоть и был крепко сложен, но на фоне гиганта-богатыря казался безусым юнцом только-только научившимся держать меч в руках. — В своем ли ты уме, мил человек, коли за тряпицу такие деньжищи требуешь? Это ж добрую неделю на постоялом дворе жить можно.

— Ну да и живи, коли тебе так потребно, — ничуть не испугавшись, огрызнулся рыжий.

Впрочем, Ялика спорить о стоимости плаща не стала и без сожаления, не смотря на уговоры Добрыни, рассталась с золотой монетой. Прикусив драгоценный кругляш и убедившись в его подлинности, торговец доверительно сообщил:

— Северяне верят, что руны, на одеже вышитые, от злого взгляда хранят да руку того, кто плащ носит, в бою прямо в цель направляют. У северян боги, конечно, свои, да я много повидал и мнится мне, что все едино. Чай, боги севера в трудную минуту и тебе на помощь придут, на зов откликнувшись.

К постоялому двору друзья пришли уже после заката. Последние лучи светила, будто прощаясь, буквально на секунду окрасили ярким багрянцем небо и, мигнув, погасли, передавая власть над уставшим за день миром заботливым дланям ночи, тут же принявшейся напевать свою извечную колыбельную, по раз и навсегда установленному порядку убаюкивающую одних земных тварей и пробуждающую других, чье существование немыслимо при свете яркого солнца. И только люди, по не ведомой никому причине, отказывались подчиняться извечному закону, упорно продолжая бодрствовать даже после заката.

Едва друзья подошли к дверям корчмы, как откуда-то из темноты вынырнул меша, тут же усевшийся у порога с недовольным видом.

— Ну, и где вас лешие носят? — негодующе спросил он, раздраженно обвивая ноги хвостом. — Не ровен час, от кого-нибудь из посетителей сапогом по морде схлопочу.

— Страдалец, — саркастически заметила Ялика. — Ты лучше расскажи, что там с нашим Никодимом.

Кот обиженно фыркнул.

— А ничего. Весь день безвылазно в палатах просидел, а потом домой пошел.

— Что, совсем ничего? — разочарованно спросила ворожея, переглянувшись с нахмурившимся Добрыней.

Меша задумался.

— Разве что… — неуверенно протянул он, словно прикидывая, стоит ли рассказывать.

— Да не томи ты, — как-то зло процедил богатырь и, схватив за загривок не успевшего отпрыгнуть мешу, поднял того над землей и от души встряхнул. Возмущенный столь бесцеремонным обращением, бесенок угрожающе оскалился, показав молочно-белые клыки, зашипел и, ловко извернувшись, наотмашь полоснул когтями по державшей его руке. Не ожидавший этого Добрыня разжал пальцы. Приземлившись на все четыре лапы и шустро отпрыгнув в сторону, меша занял оборонительную позицию, выгибая спину дугой и гневно размахивая агрессивно распушенным хвостом.

— Еще раз так сделаешь, — почти прорычал он, — на лоскуты располосую, не посмотрю, что ты, дуболом, такой здоровый вымахал. И она, — меша, сердито мотнув ушами, кивнул на оторопевшую ворожею, — меня ни в жисть не остановит. Понял, лоб толоконный?

Растерявшаяся было Ялика, пихнув разгневанного Добрыню острым локотком в бок, встала между бранящимися.

— Хватит, — не терпящим возражений тоном заявила она. — Митрофан, рассказывай.

Недобро сверкнув глазами, меша перевел взгляд на ворожею.

— Вот не слушаешь ты советов добрых, — буркнул он обиженно. — Говорил, уходить надо. Так нет, теперь с этим дуболомом и его приятелем непутевым возись тут.

— Митрофан! — прикрикнула ворожея, бросив хмурый взгляд на причитающего кота. Тот сразу же осекся.

— Тут дело такое, — нехотя начал бесенок, переминаясь с лапы на лапу. — Не знаю даже, имеет ли это какое-то значение… В общем, когда Никодим ваш домой вернулся, да, как ни в чем не бывало, спать завалился, думал я потолковать с обитателями дома — авось, кто что интересного расскажет.

Меша на секунду замялся, навострив уши, неуверенно повел усами и продолжил:

— И вот, что странно. Никого не нашел. Ни банника, ни амбарника, никого. А хозяйство-то у вашего головы — будь здоров, кто-нибудь, да должен быть.

— Ну, бывал я у Никодима дома, — с сомнением в голосе заметил Добрыня, пожимая плечами. — Дом как дом, ну, разве что, богаче, чем остальные. Так то дом городского головы, каким еще ему быть-то? А что людей нет, так Никодим говорил — у него приходящие работают, мол, он привык к одиночеству.

Не простивший обиды бесенок тут же оскалился.

— Я же не о людях толкую, тугодум, — прошипел он и, жалобно посмотрев на задумавшуюся ворожею, проканючил, выразительно скосив глаза на богатыря. — Может, ну его, дуболома этого?

— Значит, так и не нашел никого? — сделав вид, что не заметила намеков кота, спросила Ялика.

— И нет, и да, — уклончиво ответил меша. — Домовика углядел, только тот разговаривать не захотел даже. Меня увидел, сразу же за угол дома тикать бросился. И след простыл. Я еще подумал, чего-то это домовик по двору шляется, они ж обычно из дома ни ногой…

— А сколько лет Никодиму? — вдруг совсем невпопад спросила ворожея, буравя взглядом растерявшегося от такого внимания Добрыню.

— Да в прошлом году шестой десяток пошел, — буркнул тот.

— А выглядит, как глубокий старик.

— Всяко бывает, — пожал плечами богатырь.

— Мнится мне, — задумчиво протянула ворожея, отрешенно уставившись в небо, — я догадалась, зачем Никодим Индрика изловить собрался.

И меша и Добрыня недоверчиво округлили глаза. Заметив это, Ялика мягко улыбнулась.

— Тот, кого ты, Митрофан, видел — вовсе не домовик, а, похоже, хованец, — пояснила она.

— Это что за нечисть такая? — непонятливо переспросил богатырь, принявшись теребить многострадальную бороду.

— А что, сходится, — обрадованно заключил меша после недолгих размышлений. — Ни амбарник, ни дворовой с этим поганцем рядом жить не станут, потому-то так и пусто в никодимовом доме. Да и сам Никодим уж больно стар для своих лет.

— Видать, хованец из него силы и тянет, смерть приближая, — подтвердила Ялика.

— Так, а Индрик-то почто сдался? — недоумевая, поинтересовался Добрыня.

Ворожея горько усмехнулась, а меша скорчил презрительную гримасу, всем своим видом давая понять, что он думает об умственных способностях богатыря.

— Эх, друже, — вздохнула Ялика. — Хованец — существо, конечно, зловредное, душу того, кому служит, после смерти хозяина себе прибирает. Да вот только, пока тот жив, будет его всячески облагодетельствовать, ни в чем потребности хозяин знать не будет до самой смерти. Никодим твой как-то заставил хованца себе служить, а как время расплачиваться пришло, то задумал договор нарушить — жить-то охота. Духа этого только гром погубить и может, да не простой гром, а тот, что в себе силу кузницы Сварога-прародителя несет.

— Ну, а Индрик-то при чем? — Так и не догадался наморщивший лоб Добрыня.

— Вот дурень, — огрызнулся меша, от греха подальше прячась у ног ворожеи.

— Когда Сварог в своей кузне небесной мир творил, — принялась терпеливо объяснять Ялика, заметив, как посмурнел после слов бесенка богатырь, — то первым его детищем был Индрик, потому-то все остальные звери ему кланяются, а в роге Индрика грохот молота и наковальни заключен, им он проходы для воды под землей прокладывает, громом твердь земную раздвигая.

На мгновение Ялика осеклась, задумавшись, и, раздосадовано вздохнув, спросила, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Знать бы только, кто Никодима на это надоумил?

— Не помощник я тебе тут, — отозвался Добрыня, понуро опустив голову.

Посмотрев на него, Ялика вдруг ласково улыбнулась.

— Верно, — кивнула она, соглашаясь, и вдруг, с чувством прильнув к здоровяку, ласково обняла его. Смутившийся Добрыня, мигом потеряв дар речи, покраснел, неловко пряча взгляд. Заметив его растерянность, Ялика весело рассмеялась и, встав, на цыпочки, нежно поцеловала того в ощетинившуюся непокорной бородой щеку.

— Ты лучше домой ступай, — как бы невзначай бросила она. — Вернусь, все расскажу. И не спорь, я одна пойду.

Растерявшийся Добрыня только и смог, что согласно кивнуть. Ловко подхватив огорошенного поведением девушки кота, Ялика, не прекращая улыбаться, скрылась в корчме, мягко прикрыв за собой дверь и оставив окаменевшего Добрыню в одиночестве. Тот постоял еще пару минут, глупо пялясь в пустоту перед собой и рассеянно потирая щеку, а потом, вмиг посерьезнев и бросив задумчивый взгляд на закрытую дверь, решительно развернулся на месте и пошел прочь от корчмы.

Отказавшись от настойчивых предложений Горбыля отужинать, Ялика поднялась к себе в комнату. Умывшись под хитрым прищуром меши, не сводившего с нее пытливых глаз, ворожея, ни слова не говоря, отправилась спать. Недоумевающий бесенок хотел было что-то сказать, но, когда девушка затушила лучину, передумал и, тяжко вздохнув, грациозно запрыгнул на подоконник. Устраиваясь поудобнее, он долго и шумно ерзал на месте, а потом, свернувшись клубком, притворился спящим, продолжая внимательно наблюдать за беспокойно ворочающейся в кровати ворожеей из-под полуопущенных век.

Проснулась Ялика незадолго до рассвета, когда побледневшая луна уже приготовилась уступить свое место на небосводе яркому дневному светилу, а колючие звезды померкли, медленно убегая прочь от неспешно наливающегося багрянцем горизонта.

Наскоро собравшись, ворожея попыталась растолкать мирно посапывающего мешу, но тот, сонно зевнув, тут же перевернулся на другой бок и снова беззаботно захрапел. Недовольно нахмурившись, Ялика просто спихнула его с подоконника.

— Хватит дрыхнуть, лежебока, — беззлобно проворчала девушка, накидывая на плечи приобретенный вчера плащ. На мгновение Ялике почудилось, что вышитые на нем руны будто бы налились серебром и таинственно замерцали в неверном предрассветном сумраке.

— Ладная вещица, — чуть ли не с восхищением заметил лениво потягивающийся бесенок.

— Ты мне зубы-то не заговаривай! — отозвалась ворожея, с любопытством разглядывая медленно затухающее свечение, исходившее от рун. — Ты со мной идешь, или так и будешь бессовестно дрыхнуть, как давеча?

— Конечно, с тобой пойду, — гневно сверкнув глазами, буркнул меша и пробормотал едва слышно: — Оставишь ее, как же! Опять влезет туда, куда не следует.

Боясь опоздать, Ялика в сопровождении легко бегущего рядом Митрофана пронеслась по пустынным улицам все еще спящего города, словно ласковый весенний ветерок над цветущим полем. Друзья оказались у ворот как раз в тот момент, когда приветливое солнце наконец-то неспешно вынырнуло из-за горизонта, нежно обняв своими теплыми лучами коньки крыш окружающих домов.

К немалому удивлению ворожеи, Никодим, облачившийся в кольчугу наподобие той, что носил Добрыня, ждал ее в одиночестве. Ялике сразу же бросилось в глаза, что доспех для пожилого мужчины был тяжеловат. Выглядевший изможденным Никодим словно бы пригибался к земле, понуро опуская плечи и съеживаясь под не таким уж и большим весом. А когда мужчина, заметив спешащую девушку, неловко сделал шаг навстречу, то ножны меча самым коварным образом больно стукнули его по колену, заставив в сердцах чертыхнуться и поморщиться.

— Решилась-таки, — как-то печально улыбнулся Никодим. — Авось, подсобишь, как-никак, человек знающий.

— А ты один идти за Индриком собрался? — не скрывая ехидства, поинтересовалась Ялика.

Никодим неприязненно поморщился, бросив исподлобья тяжелый взгляд на ворожею.

— Нет, — коротко ответил он несколько брезгливо. — Идем.

Без каких-либо заминок путники миновали городские ворота, направившись по широкому тракту, пыльной змеей вьющемуся среди все еще дремлющих полей, в сторону настороженно темнеющего у горизонта леса.

Двое стражников, несших у ворот караул и оттого маявшихся от безделья, проводили медленно удаляющиеся фигуры ленивыми взглядами.

— Куда это голова собрался? — вяло спросил один из них, самозабвенно ковыряясь в ухе давно немытым пальцем.

— Тебе-то какое дело? — нехотя отозвался другой. — Знай, службу неси.

Внимательно изучив содержимое, извлеченное из уха, первый стражник вздохнул, брезгливо вытер палец о штанину и, от души сплюнув, мечтательно заявил:

— Скоро сменщики придут, а там уж можно будет в трактире пару кружек медовухи пропустить.

— А ведь ладная мысль, — немного подумав, отозвался второй, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. И никто из них не заметил сумрачную фигуру, неслышно прокравшуюся у них за спиной и тут же растворившуюся в высоких зарослях придорожных кустов. Лишь горделиво рассекающий небесные просторы сапсан, с первыми лучами солнца отправившийся на охоту, обратил внимание на едва заметное движение, потревожившее покрытые вездесущей придорожной пылью ветви кустарника. Хищно рухнув вниз, он разочарованно заклекотал, не обнаружив добычи, и перед самой землей, расправив крылья, снова взмыл высоко в небо.

Несмотря на то, что Никодим казался старым и изможденным, Ялика с трудом за ним поспевала. Быстро выбившийся из сил Митрофан, как и всегда, устроился у ворожеи на плечах, блаженно намурлыкивая той в ухо какую-то задорную мелодию. У самой опушки, там, где тракт скрывался в глухой чащобе, путников уже ждали. Трое бородатых мужчин неопределенного возраста, чей внешний вид и злорадные ухмылки более всего напоминали бандитов, обирающих на большаках незадачливых путников, безмолвно вынырнули из тихого лесного сумрака. Двое остались стоять, перегородив дорогу и выразительно поигрывая дубинками, а третий, самый рослый и крепкий, сделал пару шагов навстречу Никодиму, широко раскинув руки для дружеских объятий.

— Кого это ты привел? — будто отхаркиваясь, прохрипел он, окинув ворожею цепким колючим взглядом. На секунду Ялике показалось, что в холодных, будто бы мертвых глазах мужчины промелькнула затаенная угроза и какая-то ядовитая животная ненависть.

— Это та самая ворожея, что город от хвори спасла, — пояснил Никодим, неприязненно уклоняясь от объятий. — Ялика. Всяко подсобит в нашем деле.

— А… — безразлично пожал плечами мужчина и протянул руку ворожее. — Ялика, значит. А меня Охотником кличут.

Ворожея, сделав вид, что не заметила протянутой руки, молча отступила на шаг назад. Сидевший у нее на плечах меша угрожающе оскалился.

— Ну, как знаешь, — расплылся в хищной неприятной улыбке Охотник. — Не велика беда.

Отрывисто кивнув своим заскучавшим было товарищам, он, больше ни слова не говоря, нырнул в лесную чащу, скрывшись среди могучих зарослей подлеска. Ялика и Никодим непонимающе переглянулись и кинулись следом. Компаньоны Охотника выждали пару мгновений, воровато оглядываясь по сторонам, и, хищно ухмыльнувшись, последовали за ушедшими.

— Может, ты посвятишь меня в подробности всей этой затеи? — Недовольно спросила Ялика, когда ей наконец-то удалось догнать Охотника, проворно лавирующего среди древесных стволов и ловко уклоняющегося от вездесущих ветвей кустарника, так и норовивших оцарапать или хлестко ударить по лицу или рукам.

— А Никодим не рассказал? — как будто удивившись, переспросил мужчина, неожиданно галантно придержав перед ворожеей очередную ветвь. Ялика молча покачала головой.

— Здесь недалеко, — нехотя принялся объяснять Охотник, — болото есть, огромное, что твой океан, топкое да непроходимое — мигом увязнешь, и поминай, как звали. Места там гиблые, а потому туда никто и не захаживает. Только я тропку потаенную знаю. По ней можно до кургана древнего дойти, такого древнего, что он, наверное, еще сотворение земной тверди помнит. А на его вершине дольмен есть, от времени и непогоды рассыпался уже весь почти. В нем вход в туннели, что к подземной реке ведут. Река эта в озеро впадает, куда Индрик-зверь воды испить каждый день приходит.

— Идем туда, незнамо куда, — недоверчиво хмыкнула Ялика.

— Ну почему же, — неопределенно пожал плечами мужчина. — Бывал я там, да и зверя чудного видел своими глазами.

Явно что-то недоговаривающий Охотник задорно подмигнул ворожее.

— Ребята, вот, соврать не дадут. Правда? —

Идущие чуть позади ребята как-то по-идиотски заулыбались и дружно закивали головами, будто фарфоровые болванчики, что так любили привозить с далекого Востока купцы.

— Ну, хорошо, — не стала спорить Ялика. — Пусть так. А Индрика ты чем ловить удумал? Всякий знает, что никакие путы его не удержат. И людей он чурается, ближе, чем на полет стрелы не подойдет.

Охотник скабрезно осклабился и заржал.

— Легенды гласят, — давясь мерзким смехом, заявил он, — что любит зверь дев, мужской ласки не ведавших. Уж так любит, что естество свое сладострастное по земле волочить начинает, едва такую издалека заприметит. Да только где нынче дев таких сыщешь?

Ялика смутилась, заливаясь пунцовой краской, и с некоторой опаской посмотрела на Охотника, который, ничуть не стесняясь, ощупал фигуру ворожеи неуютным оценивающим взглядом и тут же отвел глаза в сторону, чтобы скрыть разгоревшуюся в них звериную похоть.

— Да не бойся ты, — беззаботно махнул он рукой. — Есть средство куда как вернее. Придем, сама увидишь.

— Уж больно ты много для разбойника знаешь, — ожесточенно заметила Ялика и неприязненно спросила: — Я ж ведь не ошиблась в том, как ты и дружки твои на хлеб зарабатываете?

— На зверя лесного охотимся, тем и живем, — коротко бросил мужчина, мигом растеряв всякое желание продолжать беседу.

Презрительно скривившись, словно ворожея своими словами нанесла ему невыносимое оскорбление, Охотник легко перемахнул через поваленное дерево, и, не останавливаясь, пошел, как ни в чем не бывало, дальше, предоставив Ялике возможность самой разбираться с оказавшимся на пути препятствием.

— Ты что, и вправду решила вот этим вот помогать? — разъяренно зашипел ей в ухо меша. — Они же зверя сгубят, недорого возьмут, да и тебя заодно.

— Тихо ты, — едва слышно оборвала его ворожея, неловко перебираясь через заросшее скользким мхом и лишайниками бревно. — Надо для начала понять, что они задумали, чую, все не так просто, как Никодим считает…

Ялика осеклась, заметив, что один из дружков Охотника как-то недобро поглядывает в ее сторону, явно пытаясь расслышать, что там бормочет себе под нос увязавшаяся с ними деваха. Приветливо улыбнувшись, ведунья сделала вид, что просто решила приласкать умостившегося на плечах кота. Разбойник в ответ ощерил редкие зубы, но взгляд отводить не стал. Меланхолично поглаживая мешу, ворожея прошла мимо, но еще какое-то время чувствовала, как лиходей недоверчиво пялится ей в спину, следуя буквально по пятам.

Повисшее тугой пеленой зловещее молчание нарушал лишь сухой хруст веток под ногами, вкрадчивое шуршание потревоженной листвы, да редкие вскрики лесных птиц. Охотник, явно замысливший недоброе, не соврал. Болото оказалось недалеко. Яркое, с трудом пробивающееся сквозь плотные древесные кроны, солнце едва преодолело четверть своего обычного дневного пути, как под ногами путников жадно зачавкала насыщенная влагой земля. Частокол могучих лесных великанов сначала поредел, а потом и вовсе сменился зарослями высокого камыша да редкими белоствольными березами, приветливо вторящими шелестом раскидистых крон задорному кваканью лягушек и назойливому гудению приставучего комарья.

— Дальше идем след в след, — нарушил гнетущее молчание вдруг остановившийся проводник.

Когда все остальные сгрудились у него за спиной, толкаясь и мешая друг другу в бесполезных попытках не набрать в обувь вонючей болотной жижи, он указал пальцем на виднеющийся вдали заросший грязно-бурой травой высокий, чуть ли не до самого неба, холм, на вершине которого с трудом можно было углядеть груду камней. Должно быть, это все, что осталось от дольмена, о котором разбойник поведал Ялике по пути к болоту.

— Нам туда, — пояснил он свой жест и смело шагнул вперед. Против ожидания, как того искренне хотела бы ворожея, мужчина не ушел с головой в разверзшуюся под ногами трясину, заросшую обманчивой ряской.

— Тут, под водой, плиты каменные, — самодовольно заявил он и для подтверждения своих слов подпрыгнул на месте, обдав остальных зловонной тучей крупных брызг. — Навроде дороги. Ее, должно быть, проложили тогда же, когда и курган возводили, к нему она и ведет. Петляет только сильно. Так что в сторону ни ногой. Как так получилось, ведать не ведаю, а по сторонам от дороги трясина бездонная. С головой уйдете и охнуть не успеете, никто не поможет.

— И откуда ты такой всезнающий выискался? — недовольно буркнула Ялика.

Охотник зло посмотрел на нее и процедил сквозь зубы:

— Мнится мне, девчуля, что Никодим тебя с собой взял не для того, чтобы чужие секреты вызнавать.

Задумчиво молчавший все это время голова остервенело заиграл желваками и, наклонившись к самому уху ворожеи, ожесточенно прошептал:

— Мешать удумаешь — зарублю, так и знай, — он выразительно скосил глаза на висевший у него на поясе меч, сжав рукоять так, что побелели костяшки пальцев.

Меша оскалил зубы и попытался вцепиться когтями в лицо Никодиму.

— И животину твою беспутную, — мрачно добавил старик, с невероятной для своего немощного вида прытью уклонившись от острых кошачьих когтей, стремительно промелькнувших буквально в одном вершке от его глаз.

Ничуть не испугавшись прозвучавшей угрозы, Ялика разочарованно покачала головой.

— Кто он? — не терпящим возражений тоном спросила она.

— Друг, — вставая с нагло ухмыляющимся Охотником бок о бок, зло бросил Никодим. — Ну, а ежели тебе не по нраву такой ответ, то проваливай на все четыре стороны.

Решившая во что бы то ни стало докопаться до истины Ялика, старательно игнорируя когти меши, больно впившиеся в плечи, упрямо мотнула головой. Отчаявшийся привлечь ее внимание бесенок не выдержал и вцепился зубами ей в ухо. Ворожея тихонько охнула и рассеянно погладила кота по загривку.

— Идем уже, нечего время за зря терять, — решительно заявила она наконец. Митрофан разочарованно засопел, а потянувшиеся было к оружию головорезы, выжидательно затаившие дыхание у ведуньи за спиной, расслабились, пряча ехидные улыбки.

До кургана добрались уже после заката. Как и говорил Охотник, тайная дорога, скрытая толщей болотной воды, сильно петляла, порой делая чуть-ли не полный круг. Более всего своими прихотливыми изгибами она напоминала следы, оставляемые на песке неторопливо ползущей змеей. К тому же слой воды и болотной жижи в разных местах заметно разнился. Путники, ведомые настороженно выискивающим одному ему ведомые знаки Охотником, то споро шли по мелководью, поднимая тучи брызг, ошметки тины и вязкого ила, то едва заметно продвигались вперед, почти по шею погрузившись в застоявшуюся вонючую жижу и с большим трудом борясь с ее властным тягучим сопротивлением. Когда опостылевшая трясина осталась позади, а проложенная неизвестными, давно почившими в пыли веков строителями, дорога прихотливо зазмеилась по покатым бокам холма, Ялика вздохнула было с облегчением, искренне радуясь тому, что самая сложная часть пути осталась позади. Но, бросив мимолетный взгляд наверх, она готова была чуть ли не расплакаться. Темная громада древнего кургана нависла над ней необъятной громадой, попирающей своей массивной тушей небо, будто бы испуганно отпрянувшее куда-то в сторону. Разочарованной девушке только и оставалось, что, собрав остатки воли и неумолимо тающих сил, безропотно плестись следом за, казалось, так и не потерявшими молодецкой прыти спутниками.

В тщетной попытке укрыться от спустившейся на землю ночной прохлады и разыгравшегося вдруг ветра ворожея зябко куталась в холодную ткань насквозь промокшего плаща, меланхолично переставляя будто бы налитые свинцовой тяжестью ноги и хмуро прислушиваясь к размеренному хлюпанью воды в безнадежно испорченных сапожках. Убаюканная ритмичными звуками, она то проваливалась куда-то за границу реальности, почти засыпая на ходу, то вдруг, стряхнув с себя промозглое оцепенение, ускоряла шаг, чтобы через несколько мгновений снова впасть в немую вязкую дремоту. В какой-то момент ей почудилось, что бредет она так уже не одну сотню лет — неведомо, зачем и неведомо, куда. А единственная цель всего ее, в общем-то, бессмысленного существования — сделать еще один крохотный шаг. Назло пронизывающему ветру, словно вознамерившемуся скинуть Ялику вниз, безжалостно утопив в лежащем где-то далеко у подножия ненавистном болоте. Назло проклятому кургану, нагло усмехающемуся прямо в лицо самонадеянной нахалке, дерзнувшей покорить недоступную вершину, куда столетиями не ступала нога человека. Назло всей реальности, коварно ополчившейся против выбившейся из сил девушки. Лишь еще один шаг… Один крохотный, бессмысленный шаг.

Безучастно смотрящая под ноги Ялика вынырнула из дремотного оцепенения, железными тисками сковавшего сознание, только тогда, когда почти уткнулась носом в спину остановившегося вдруг Охотника.

Подняв рассеянный взгляд, она с удивлением обнаружила, что находится на самой вершине кургана, окутанного пеленой призрачного света игольчатых звезд да стыдливым сиянием робкого полумесяца.

— Намаялась, небось? — участливо поинтересовался Охотник и хищно улыбнулся.

Почувствовав угрозу в плотоядной гримасе, до неузнаваемости исказившей лицо мужчины, Ялика испуганно дернулась в сторону. Но головорез, предугадав намерение ведуньи сбежать, схватил ее за руку и, не прекращая отвратительно скалиться, настойчиво привлек к себе.

— Куда это ты собралась?

Разъяренный меша, до этого будто бы мирно спавший на плечах девушки, молнией взвился в воздух. Утробно рыча и беспорядочно молотя лапами, он вцепился зубами в шею не ожидавшего ничего подобного Охотника, заставив разжать железную хватку. Вырвавшаяся было ворожея тут же рухнула, как подкошенная, даже не успев понять, отчего ее ноги, сделавшиеся вдруг такими ватными, безвольно подогнулись, а взгляд затопила пелена кроваво-красного тумана. Перед тем, как великодушная тьма завладела ее сознанием, спасая от неминуемой боли, распростершаяся на камнях Ялика смогла разглядеть фигуру одного из товарищей Охотника, вновь заносящего обагренную кровью дубину.

— Ишь ты, мразь ведьмовская, никак, слинять удумала, — сквозь вату, заложившую уши, расслышала она хлесткие, как пощечина, слова и провалилась в спасительное забытье, услужливо принявшее девушку, сраженную предательским ударом в спину, в свои сострадательные объятия.

Плавно покачиваясь в заботливых дланях опутавшей ее сознание тьмы, Ялика будто бы навсегда растворилась в уютной, всепрощающей и такой заманчивой вечности. Вечности, где не было ни страхов, ни тревог, ни забот, ни переживаний. Лишь тихое безграничное умиротворение, начисто лишенное слепой безрассудности чувств и непостижимого водоворота эмоций, неудержимо подчиняющих своей воле любое хоть сколько-нибудь разумное создание, безраздельно властвуя над его помыслами и поступками от восхода и до заката столь короткой, столь незаметной и незначительной жизни. Именно ощущение собственной ничтожности перед распростершей над ней черные крылья бесконечности заставило девушку отринуть лживые посулы и попытаться открыть глаза. Тьма оказалась мстительной. На медленно приходящую в сознание ворожею тут же налетела лавина холодной пронзительной боли, сминающей своим безжалостным напором любые попытки к сопротивлению. Пересохший рот свело судорогой, неподъемная голова отозвалась зловещим гулом тревожного набата, а будто бы окаменевшее тело наотрез отказалось подчиняться утратившему над ним власть разуму.

Ялика то ли застонала, то ли захрипела, попытавшись освободиться от удерживающих холодных шершавых пут, многочисленными живыми и пульсирующими кольцами обвивших ее торс.

— Тиш-ше, — успокаивающе прошипело где-то рядом. — Скоро все закончится. Я подарю тебе тихую с-с-смерть.

Из вязкой плотной пелены тьмы прямо перед лицом испуганно дернувшейся Ялики вынырнула гигантская, слабо светящаяся серым мертвенным светом голова змеи.

Два бесстрастных немигающих глаза с черными вертикальными зрачками холодно уставились на девушку. Раздвоенный язык огромного пресмыкающегося мягко, почти нежно и заботливо дотронулся до щеки обмершей Ялики, заставив ее подавиться истошным воплем, полным страха и отчаяния.

Тиски змеиных колец, обвивающих тело девушки, сжались. Воздух с каким-то зловещим шипением покинул легкие насмерть перепуганной ворожеи. Она зашлась кашлем.

— Тиш-ше, — настойчиво повторила змея, не сводя с бьющейся в конвульсиях девушки бесстрастного взгляда. — Это не больно. Один укус, и ты уснешь. Просто уснешь.

— Зачем тебе моя смерть? — собрав остатки мужества и быстро тающих сил, прохрипела Ялика. Змея, казалось, задумалась, чуть ослабив хватку. Моргнув, пресмыкающееся гипнотически покачало уродливой головой.

— Так нужно, — наконец произнес гад, вновь стискивая удушающие объятия. — Ты меш-ш-аешь. Так сказал…

Гигантский аспид на мгновение осекся, словно медленно подбирая нужное слово.

— Человек, — неуверенно прошипел он, отвернув голову и уставившись в пустоту перед собой отсутствующим взглядом. — Нет, не человек. Уж-же не человек. Нечто большее…

Медленно покачивающийся из стороны в сторону змей замолчал. Воспользовавшись его задумчивой отрешенностью, Ялика попыталась было хоть немного ослабить душащие тиски. Но куда там! Что могла противопоставить хрупкая девушка сокрушающей силе могучих мышц гиганта, способных, казалось, в мгновение ока перетереть в невесомую пыль самый твердый камень, видевший создание всего сущего? Зато отчаянные дергания девушки привлекли внимание чудища, вырвав того из плена меланхоличной задумчивости. Оно вновь уставилось на тут же нерешительно притихшую Ялику странным холодным и безжизненным взглядом.

— Да, он прав, — будто бы сонно заключил аспид. — В тебе ес-с-ть Ис-с-кра…

— Искра? — чуть ли не сорвалась на отчаянный крик Ялика, без особой надежды попытавшись своим вопросом оттянуть неизбежное, лишь бы выиграть еще пару мгновений драгоценной жизни, которая была сейчас, словно вода, стремительно ускользающая сквозь пальцы сжатого кулака. К удивлению охваченной страхом девушки, стеклянный взгляд змея вдруг потеплел и засиял живым любопытством. Он отрывисто мигнул, заинтересованно склонив массивную голову набок, и неожиданно спросил:

— Как ты думаеш-шь, где мы?

На мгновение ярко вспыхнул мягкий изумрудный свет, выхватив из пелены тьмы неясные очертания огромных каменных колонн, чьи вершины терялись в загадочном сумраке на недоступной взгляду высоте, и странных полуразрушенных изваяний, в чьих прихотливых изгибах угадывалось нечто общее с пленившим Ялику созданием. Но в следующее мгновение вновь властно навалилась тьма, будто рассердившись неуместному вторжению в уже давно ставшими ее владения.

— В пещере, — предположила ворожея. — Быть может, в некрополе.

Змей медленно кивнул.

— Некрополь… — отрывисто прошипел он, задумчиво пробуя слово на вкус. — Пож-ж-алуй, некрополь и ес-с-ть. Все, что ос-с-талось от некогда могучего царства тех, кого вы, люди, прозвали змеелюдами.

По кольцам, надежно удерживающим Ялику, пробежала волна негодующих спазмов, и откуда-то из мрака донесся грохот падающих камней. Легкое движение застоявшегося воздуха принесло запах многовековой пыли и древней могильной затхлости.

— Только я и этот некрополь, — произнес аспид, медленно опуская девушку на землю и освобождая из холодных извивающихся объятий. В голосе чудища Ялике послышались неизбывная тоска и горькое, щемящее сердце сожаление. Робкая надежда на спасение разгорелась было в душе ворожеи, но мигом превратилась в невесомый пепел, едва змей заговорил снова.

— Не теш-шь себя глупыми чаяниями, — угадав ее мысли, обронил он. — Нет, я все равно подарю тебе с-с-мерть, и даже если вдруг удастся сбежать, все равно тут ты и с-с-гинешь. Это место строили не люди и не для людей. Тебе выбирать: либо тихая и быстрая с-с-мерть от моего милосердного яда, либо страшная мучительная погибель с-с-реди хлада и тьмы.

Ворожея согласно кивнула:

— Ну, раз уж мне все одно суждено погибнуть, то хоть поведай, ради чего?

Изгибы змеиного тела снова пришли в движение, свиваясь в тугое кольцо перед застывшей каменным истуканом девушкой. Змей медленно опустил голову.

— А разве с-с-мерть бывает ради чего-то? — с живым интересом спросил он. — Она просто случается, потому что так должно быть.

До ушей Ялики донесся едва слышимый в густом мраке шорох. Что-то стукнулось о ноги вздрогнувшей от неожиданности девушки. Мягкое изумрудное свечение выхватило из недовольно отступившего мрака часть окружающего пространства. Неверно подрагивающего марева едва хватило на то, чтобы ворожея смогла разглядеть оторванную голову Никодима, уткнувшуюся бледным лбом в ее сапоги. На старческом лице навсегда застыла маска нечеловеческой муки и запредельного ужаса. Из начисто выжженных глазниц сочилась вязкая зеленоватая жижа, обезображенный предсмертной судорогой рот скривился в беззвучном крике, распухший, покрытый белесой пеной язык вывалился наружу. Взвизгнув от омерзения, Ялика отшатнулась назад, споткнулась и неловко растянулась на земле.

— Он хотел обмануть с-с-мерть, — донеслось до нее шипение. Отчаянно перебирая путающимися ногами, она испуганно поползла назад, не сводя боязливого взгляда с медленно следующей за ней морды гигантского аспида. — Но смерть должна была случиться. Радос-с-тно мне от того, что пал он от моего яда и по моему желанию.

Уперевшись спиной то ли в колонну, то ли в стену, Ялика пугливо поджала колени к груди и, тяжело дыша от пережитого ужаса, прошептала, едва шевеля пересохшими губами:

— Это и есть твоя тихая смерть? Это ты мне предлагаешь?

Выражение кошмарной морды, угрожающе нависшей над ней, не изменилось, но девушке показалось, что в жутких, будто бы остекленевших глазах змея на мгновение промелькнуло что-то, похожее на мимолетное удовлетворение.

— Нет, — немного помедлив, ответил аспид. — Ты просто уснеш-шь. Без боли и страха. Да. Уснеш-шь.

Он вновь замолчал, обдумывая сказанное. А когда заговорил, и без того парализованную не знающим снисхождения жалом ужаса ведунью пробрал леденящий озноб от холодной расчетливой злобы и жестокости, притаившихся в словах змея.

— Он зас-служил боль и муку. Он зас-служил страх. Он зас-служил… Да. Бес-спомощный с-страх перед неотвратимым. Так должно.

— За что? — Набравшись смелости, выпалила Ялика. Размеренно покачиваясь, аспид опустил голову, почти уткнувшись носом в лицо попытавшейся отстраниться девушки.

— Он убил. Последнюю. Дочь. Да. Дочь рода. Мою дочь. Ту, кто мог бы возродить. Надежду.

— Значит, месть, — с трудом уняв предательскую дрожь в голосе, заключила ворожея. Не спуская с Ялики застывшего немигающего взгляда, кошмарный гигант отвел голову назад, будто бы собираясь нанести роковой удар.

— Мес-с-сть. С-слишком низко. С-слишком по-человечески, — прошипел он ожесточенно. — С-справедливость. Воздаяние. Да.

Яростно дыша, аспид угрожающе обнажил призрачно сверкнувшие клыки, покрытые тягучей слюной. Сорвавшиеся вниз капли яда в мгновение ока прожгли в каменном полу черные, чадящие белесым дымом отметины. Ялика испуганно зажмурилась. Казалось, еще секунда, и разъяренный змей нанесет удар, безжалостно оборвав существование так и не успевшей как следует пожить девушки. Но вместо вкрадчивой поступи неминуемой смерти, не знающей ни жалости, ни сострадания, ворожея услышала лишь раздраженное шипение и тяжелое дыхание, вырывающееся из пасти разгневанного чудовища. Медленно открыв глаза, она увидела, что змей, справившись с волной необузданного гнева, вновь принялся монотонно покачиваться из стороны в сторону.

— Она любила, — холодно произнес аспид после долгого тягостного молчания, нарушаемого лишь частым биением обезумевшего сердца Ялики да тихим размеренным дыханием успокоившегося чудовища. — Ради него отринула свой род. Да. С-свое предназ-значение. Ради него с-стала во всем подобна человеку — и телом, и душ-шой.

Неторопливо приблизившись, змей задумчиво ощупал сухим раздвоенным языком лицо обмершей ворожеи.

— Он отравил ее с-своим поганым с-семенем. А когда она понес-сла, убил.

— И нерожденное дитя, — искренне ужаснувшись, догадалась Ялика. — Так вот как Никодим, пес шелудивый, хованца заполучил. Это его дитя, плоть от плоти…

— Плоть от плоти, — согласился змей. — Порож-ждение жажды власти. Да. То, чем живут люди. Убивш-шее ту, что могла подарить надежду моему роду. А теперь я лиш-шу надежды ваш-ш. Его привели ко мне. Вз-замен я дал знание. Да. З-знание тому, кто способен извести мерзкое людское племя. Указ-зал путь к Первозверю. Да. Указ-зал, — аспид на секунду устало опустил веки. — Но с-сначала я подарю тебе благо неведения. Да. Неведение того, как сгинут все, подобные тебе.

Какая-то неясная тень, показавшаяся Ялике смутно знакомой, настороженно промелькнула позади возбужденно поигрывающего массивными кольцами чудовища и тут же без следа растворилась, укрывшись под саваном жадно притаившейся в ожидании неминуемой развязки тьмы. В душе смирившейся с неизбежным ворожеи вновь разгорелся крохотный огонек надежды.

— Милосердно, — отрывисто произнесла девушка, решившая во что бы то ни стало потянуть время. — Но почему?

— В тебе есть Искра, — отозвался змей с неожиданной готовностью. — В ней тоже была. Ты можешь подарить надежду. С-спасти. Но тебя нужно убить. Лишить подобных тебе надежды, как это сделали с моим народом.

— Искра? Дар Богов? — непонимающе переспросила Ялика, тщетно силясь разглядеть хоть что-нибудь позади аспида.

— Боги? — чуть помедлив, надменно, как показалось девушке, прошипело чудовище. — Порождение веры тех, кто видит себя плодом, зачатым по воле собственных творений? Нет. Искра изначального. Пламени, с-сотворивш-шего мир. Из которого вышел мой народ на заре творения.

Лихорадочно мечущийся в поисках возможного спасения взгляд девушки наконец-то выхватил из мрака фигуру Добрыни. Тот, зажав в руке тускло поблескивающий меч, неслышно подкрадывался к чудовищу, низко пригнувшись к земле и стараясь не выдать себя ни случайным звуком осторожных шагов, ни сорвавшимся с уст шелестом затаенного дыхания.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — торопливо спросила Ялика и храбро посмотрела прямо в глаза аспида, чтобы случайно не выдать своим взглядом таящегося позади Добрыню. Словно почуяв неладное, змей дернулся, как от удара, и беспокойно обернулся. Заметив замершего было воина, чудовище безрассудно ринулось в стремительную атаку. Лишь чудом богатырю посчастливилось отпрыгнуть в сторону, в последний момент уклонившись от пронесшейся совсем рядом раскрытой пасти, истекающей слюной и ядом. Тут же развернувшись на месте, Добрыня, не теряя драгоценных мгновений, наотмашь полоснул острым клинком по скользящей мимо туше гигантского змея. Взвыв не то от боли, не то от досады вперемешку с яростью, чудовище попыталось достать ранившего его наглеца, извернувшись немыслимым образом и щелкнув у него перед носом ужасающей пастью. Но так и не сумев погасить инерцию огромного тела, змей с оглушающим грохотом врезался в одну из древних колонн. Не выдержав яростного напора, та сначала чуть качнулась, а затем легко рассыпалась гигантскими каменными глыбами, погребая под своей массой часть извивающегося тела аспида и лишая того подвижности. Мигом сообразив, что другого шанса не будет, Добрыня храбро ринулся навстречу яростно шипящей и клацающей ядовитыми клыками пасти. Увернувшись от беспорядочно молотящего воздух хвоста чудовища, способного одним ударом переломать все кости, он поднырнул под голову змея, вскидывая вверх руку с зажатым в ней мечом. С жадным тошнотворным хрустом лезвие вонзилось в плоть аспида, угодив тому прямо под подбородок, прошло сквозь нижнюю челюсть, небо и алчно впилось мозг. Разбрызгивая фонтаны крови, слюны и яда, голова змея взвилась вверх, вырывая оружие из рук богатыря, удивленно моргнула, будто не веря в собственную смерть, и безвольно рухнула вниз, скрывшись в извивах забившегося в агонии тела. С последними конвульсиями поверженного чудовища вдруг погасло изумрудное сияние, пусть и слабо, но освещавшее небольшой клочок отобранного у почти всесильного мрака пространства. Вечно голодная и ненасытная тьма тут же обрадованно ринулась на беспомощных перед ее непреклонным величием людей.

Ничего не видя перед собой в густой темени, Ялика стремглав бросилась к тому месту, где над уже поверженным врагом недвижно застыл Добрыня. Найдя воина по тяжелому шумному дыханию, ворожея обрадованно прильнула к его груди, уткнувшись носом в холодную сталь кольчуги, и зашлась тихим беззвучным плачем. Смущенно хмыкнув, богатырь обнял рыдающую девушку и рассеянно погладил ее по голове.

— Ну, будет тебе, — услышала она его тихий, полный неожиданной ласки и заботы шепот. — И без меня бы справилась. Как-никак, а ворожея. Спалила бы чарами какими, и вся недолга.

Непонятно почему радуясь тому, что здоровяк не видит ее зареванного лица, Ялика слабо улыбнулась.

— Это только в сказках чары такие бывают, — шмыгая носом и давясь слезами облегчения и радости, тихонько отозвалась она и вдруг, вспомнив, твердо сказала: — Мразью твой Никодим оказался.

Тяжело вздохнув, Добрыня кивнул, соглашаясь.

— Знаю. Слышал.

Они еще долго стояли так, укутанные невесомым покрывалом тьмы, молча прижавшись друг к другу и чутко прислушиваясь к тому, как их сердца вдруг трепетно забились в унисон, пообещав каждому из них нечто большее, чем обыкновенная привязанность или сиюминутная страсть. Испугавшись этого, нового для себя, чувства, Ялика нерешительно отстранилась, уперевшись руками в грудь здоровяка, и попыталась ускользнуть из его объятий, ставших вдруг слишком трепетными, слишком чувственными, слишком желанными, но вместе с тем и какими-то болезненно постыдными. В ответ Добрыня лишь еще крепче прижал ее к себе.

— Может, хватит уже, голубки? — услышали они вдруг недовольное ворчание, безжалостно сорвавшее с них пелену необъяснимо притягательного забытья. Два немигающих кошачьих глаза, пылающих в темноте, будто уголья в печи, ехидно уставились на стыдливо отстранившихся друг от друга людей.

— Митрофанушка, и ты здесь! — обрадовалась ворожея. — Но как? Я ведь думала, тебя Охотник сгубил, или змей этот. А Добрыня, так и вовсе в городе должен быть.

— Не на того напали, — гордо заявил меша. — Я Охотника того подрал слегка, и давай бежать за подмогой. Мы с Добрыней заранее, еще в городе, договорились, что он следом пойдет, от взглядов любопытных хоронясь. Вот он тенью невидимой за нами и шел, пока в болото не уперся. Кто ж знать-то мог, что Охотник, поганец этакий, через топи поведет? На твое счастье, сговорился я с болотником местным, что он Добрыню тропой короткой прямо через трясину проведет. А миновав болото, мы просто за Охотником с дружками его, тебя с Никодимом связанным волоком волокущими, в лабиринты подземные последовали, удобного момента выжидая. Змей тут их встретил, чары указующие сотворил, навроде огонька блуждающего. Охотник-то с дружками ушли, а тебя и Никодима на растерзание змею бросили…

— Что ты ему пообещал? — упавшим голосом оборвала бесенка Ялика, всей душой почуявшая неладное.

Меша как-то неловко осекся и замолчал.

— Вместе с ним к Кадуку с повинной явиться, — глупо хихикнув, сказал он наконец.

— Ох и дурень ты, Нафаня, — обреченно выдохнула Ялика. — Кадук же тебя со свету сживет.

— Сживет, — согласился бесенок. — А только тебя спасать надо было? Надо! Вот и нечего тут горевать.

— Не ведаю, чем ты там Кадуку этому насолил, но забудь об обещании, и всего делов-то, — буркнул вдруг Добрыня.

— Как был дурнем, так и остался, — безнадежно вздохнув, заметил меша. — Не могу. Я клятву дал. Ту, что нарушить нельзя.

— Ох, Митрофанушка, горе ты мое, — только и смогла прошептать Ялика, на глазах которой опять выступили слезы.

— Да где наша не пропадала! Сдюжу как-нибудь! — Преувеличенно беззаботно произнес меша и, услышав жалостливые всхлипывания ворожеи, тут же добавил. — Ты что, опять реветь удумала? Прекрати, потом с моей клятвой разберемся. У нас дело есть. Тебя спасли. Нужно и от Индрика-зверя беду отвести.

— Так мертв же уже Никодим, — глухо заметил из темноты Добрыня.

— И чем ты слушал? — раздраженно огрызнулся бесенок. — Аспид поганый сказал же, что за жизнь Никодима указал дорогу к Первозверю. А вот за каким лешим это Охотнику?

— Ну, пусть так, — заупрямился богатырь. — Охотник дорогу знает, а мы-то ведать не ведаем. Да и не видно же ни зги. Это для тебя, поганца, тьма, что мать родная. Я же котомку свою походную бросил, едва змея увидал да опасность, Ялике грозящую, почуял. А теперь все — и кремень, и кресало, и факелы, загодя приготовленные — незнамо где. Ищи-свищи теперь в темени этой проклятущей. Да и как Охотника искать? Сюда-то забрались, а как выбираться?

Он разгневанно засопел и, чуть погодя, с сожалением пробормотал:

— Еще и без меча остался. Считай, как без рук совсем. Чем обороняться-то будем?

— Силушкой-то тебя не обделили, — презрительно захихикал меша. — А вот с умом да разумом обидели.

— Будет вам, как собакам брехливым, лаяться, — примирительно произнесла Ялика, уже давно заприметившая, что руны, вышитые на ее плаще, слабо мерцают, настойчиво прогоняя недовольно ворочающуюся тьму.

Свет, исходивший от загадочных символов, оказался, конечно, совсем слабым и тусклым, но его вполне хватало на то, чтобы разглядеть в темноте и кошачий силуэт бесенка, нетерпеливо помахивающего распушенным хвостом, и пышущую праведным гневом от незаслуженной обиды могучую фигуру Добрыни, высокомерно скрестившего на груди руки и презрительно отвернувшегося куда-то в сторону.

— А факелы нам и не нужны, — обрадованно заключила Ялика, любуясь завораживающим взгляд свечением.

Привлеченный ее словами богатырь только и смог, что удивленно вытаращить глаза.

— Ишь ты, торговец, шельмец, не обманул, — восхищенно пробормотал он и, насупив вдруг брови, серьезно добавил: — Свет какой-никакой есть, а толку? Дорогу-то никто не ведает?

Проигнорировав вопрос, Ялика, дивясь охватившей ее беспричинной радости, будто волчок закружилась на месте, глупо улыбаясь и хихикая. Полы плаща взметнулись в стороны и вверх. Слабо мерцающий конус словно завесой призрачного света скрыл вертящуюся, будто в каком-то неведомом танце, ворожею. Недоуменно вскинув брови, Добрыня критически хмыкнул.

— Красиво, — буркнул он. — Только как это поможет нам выбраться отсюда?

— Не знаю, — честно созналась ворожея, беспомощно замерев на месте. Она хотела, было, добавить что-то еще, но какой-то странный шершавый и скользящий звук привлек ее внимание. От неуместного оживления не осталось и следа. Ялика встревоженно прислушалась. Меша, по примеру ворожеи навостривший уши, вдруг утробно взрыкнул, подпрыгивая на месте, на лету перекувыркнулся через себя и, приземлившись, прижал лапой что-то извивающееся и обиженно шипящее к полу.

— Ох, опять гады ползучие, — выдохнул Добрыня, одобрительно наблюдая за тем, как бесенок уже собрался, было, оборвать жизнь змеи, перекусив ей шею.

— Не надо! — вскричала Ялика, и, отпихнув изумленного бесенка в сторону, аккуратно взяла извивающееся тельце на руки.

Неодобрительно покачав головой, она ласково, едва касаясь сухой шершавой кожи, погладила змею по голове.

— Ослеп совсем? — недовольно бросила ворожея. — Это ж вужалка. Видишь, пятнышки желтые, серьги золотые на ушах? Беды от нее не будет. Верно?

Словно поняв смысл ее слов, змея, моргнув, приподняла голову и величаво кивнула.

Мягко улыбнувшись в ответ, Ялика наклонилась, выпуская вужалку из своих рук. Та тут же заструилась куда-то. Остановившись на самой границе мрака и освещенного пространства, змея вдруг замерла, что-то обдумывая, и неторопливо повернула голову, будто бы приглашая последовать за ней.

— Ты хочешь, чтобы мы с тобой пошли? — спросила Ялика.

Змея кивнула, не сводя с ворожеи пристального взгляда, лучащегося удивительным разумом и пониманием.

— Хорошо, — тут же легко согласилась девушка, делая решительный шаг.

Удовлетворенная ответом, змейка тут же черным вьюном скользнула вперед.

— Что еще за вужалки такие? — недовольно пробормотал себе под нос Добрыня.

Услышавший его сердитый бубнеж меша в притворном удивлении округлил глаза.

— Тебе что, сказок никто не сказывал? — ехидно отозвался он. — Дочери змеиного царя это! Того самого, которого ты храбро зарубил.

— А ежели они зло какое против нас задумали? Так добром это не кончится.

— Эх, дурень! — обреченно вздохнул бесенок, вприпрыжку кинувшись догонять Ялику. — Чтобы вужалки, да зло сотворили! Идем, дурья твоя башка, а то один тут в темноте и сгинешь.

Добрыня, стиснув зубы, предпочел промолчать.

Никто из друзей не мог сказать, сколько прошло времени с того момента, как они покинули место гибели змеиного царя. Пройденные пещеры, более всего походившие на давно опустевшие и заброшенные мрачные залы, извилистые тоннели и коридоры, прихотливым лабиринтом вьющиеся где-то глубоко под землей, без конца сменяли друг друга, словно в причудливом калейдоскопе картинок, где предыдущая была почти неотличима от следующей. Одно можно было сказать с уверенностью — казавшийся бесконечным путь уводил друзей все глубже и глубже, к самым костям земли. С каждым шагом мрачнеющая все больше и больше Ялика безуспешно гадала о том, куда одна из дочерей бесславно сгинувшего царя змей ведет покорно следующих за ней друзей, что она хочет им показать и как это связано с затерявшимся среди необозримых глубин Охотником и его загадочными целями. И связано ли вообще?

Терпеливо считающий развилки и пересечения тоннелей Добрыня без устали поминал нехорошими словами Никодима, по чьей воле и он, и Ялика, и даже этот несносный бесенок, пропади он пропадом, оказались незнамо где, незнамо зачем. И одному Велесу известно, покинут ли они когда-нибудь эти проклятущие подземелья? Смогут ли вновь насладиться ласковыми лучами согревающего солнца? Увидят ли безграничную высь небосвода вместо низкого однообразия каменных потолков, угрожающе нависающих над головой и пугающих разум своей невообразимой громадой? Доведется ли им снова вдыхать полной грудью свежий бодрящий воздух, чувствуя его трепетные прикосновения к лицу и рукам, а не ощущать в судорожно сжимающихся легких холодный, застоявшийся, мертвенный, лишенный хоть какого-нибудь движения дух уходящих в бесконечность пещер и тоннелей. «Впрочем, — решил вскоре Добрыня, горестно вздохнув, — почем Велесу знать? Он-то, небось, в такие глубины и не заглядывает никогда».

И только меша, памятуя о данной болотнику клятве, старался ни о чем не думать, изо всех сил радуясь неумолимо ускользающим мгновениям благостной свободы и усердно прогоняя тягостные раздумья о неминуемой расправе, которую ему, без сомнений, учинит Кадук, разъяренный предательством непокорного бесенка. А уж карать провинившихся тот любил и умел. В прошлый раз за куда меньшее прегрешение он обломал меше рога, лишив почти всех бесовских сил. Мыслей же о том, что жестокий и хитроумный Кадук мог придумать теперь, Митрофан избегал особо старательно, искренне надеясь хотя бы сохранить жизнь.

Несколько раз путникам приходилось пересекать подземные ручьи, преграждающие дальнейший путь веселыми, непринужденно журчащими потоками. Тогда вужалка останавливалась, сворачивалась в клубок и, не скрывая любопытства, наблюдала, как ее выбившиеся из сил спутники тяжело опускались на колени перед хрустальными струйками ручейка и с радостью пили, искренне наслаждаясь каждым глотком холодной, до ломоты в зубах, но удивительно освежающей и бодрящей воды.

В какой-то момент Ялика заметила, что стены очередного безликого тоннеля, неспешно проплывающие мимо, сделались вдруг необычайно гладкими, будто бы их обработала рука старательного камнетеса. Дотронувшись до ровной, отполированной то ли неспешными потоками терпеливой воды, то ли трудолюбивыми руками неведомых мастеров поверхности девушка тут же испуганно отдернула руку. Против ожидания, стена оказалось теплой. Приглядевшись, изумленная Ялика смогла разглядеть нежное изумрудное сияние, неверно пробивающееся откуда-то из глубины почти зеркальной стены. С каждым шагом, с каждым плавным изгибом тоннеля или его резким поворотом удивительное свечение сводов подземного коридора становилось все сильнее, будто бы излучая какую-то невероятную, сказочную силу, мягко принявшую уставших путников в свои благосклонные и, как казалось, исцеляющие объятия.

Неожиданно для всех тоннель оборвался на берегу подземного озера, беззаботно раскинувшего свою неподвижную зеркальную гладь, словно птица крылья, широко по сторонам. Опешившие друзья, чуть не замочив ноги, неподвижно застыли на каменном берегу, с немалым удивлением вглядываясь в свои изумленные отражения, обрамленные изумрудной аурой и подернутые легкой рябью, потревоженной их шагами воды. А потому никто из них не обратил внимания на то, как златоухая вужалка, удовлетворенно ощупав раздвоенным языком пространство перед собой и благодушно моргнув, тут же скрылась, будто бы растворившись, в одной из трещин, прихотливо извивающихся вдоль кромки воды.

Первым опомнился Добрыня.

— Говорил же, добром это не кончится, — как будто торжествующе буркнул он, безуспешно шаря глазами по полу в поисках незаметно ускользнувшей провожатой. — Завела куда подальше, для надежности, и бросила…

Мелкая, но ощутимая дрожь под ногами в мгновение ока оборвала его недовольные причитания и заставила бросить недоумевающий взгляд сначала на застывших в немом изумлении товарищей, а потом и на озеро, покрывшееся вдруг ознобом частых волн. Прямо посреди обезумевшего водоема медленно и величественно набухал пенящийся водяной горб. Он ширился и распухал, становясь с каждым мгновением все больше, пока не лопнул искристой тучей взметнувшихся брызг, выпуская из своего бурлящего чрева арку каменного моста, подобно лезвию гигантского меча рассекшего водную гладь надвое и клокочущей, бурной лентой устремившегося прямо к ногам остолбеневших, не верящим своим глазам путников.

Ошеломленная Ялика сделала робкий неуверенный шаг. Убедившись в том, что вынырнувший из водной пучины мост — не наведенный морок или плод разыгравшегося воображения, она легко побежала по нему вперед, остановившись лишь на мгновение, чтобы небрежным кивком головы пригласить потерявших дар речи товарищей, застывших у подножия каменной переправы недвижными истуканами, последовать ее примеру. Недоверчиво хмурящий брови Добрыня с сомнением покачал головой, но заметив, что меша беззаботно затрусил за удаляющейся ворожеей, беззвучно выругался и двинулся следом, бубня себе под нос что-то о необдуманном безрассудстве чрезмерно смелой девицы.

Едва друзья достигли середины моста, как затихшая было водная гладь вновь пришла в лихорадочное движение, зловеще забурлив и почти мгновенно покрывшись белесой, пузырящейся пеной. Медленно испаряясь, мутная молочная накипь тут же превращалась в длинные языки туманного варева, жадно тянущего вверх свои прихотливо извивающиеся призрачные щупальца. Не прошло и пары секунд, как стремительно нахлынувшая стена эфемерной дымки властно приняла испуганно вздрогнувшую реальность в свое бьющееся в нестерпимых судорогах чрево. Бодро вышагивающая чуть впереди Ялика, казалось, даже не обратила внимания на происходящее вокруг, продолжая уверенно идти к неведомой ни ей, ни ее спутникам цели. В навалившейся вдруг хмари не чувствовалось угрозы, а только лишь тихое вкрадчивое спокойствие и расслабляющее умиротворение, обещавшее сладостное забытье и покой. И, тем не менее, растерявший всю прыть меша стал как-то испуганно и неуверенно жаться к ногам ворожеи, а еще больше нахмурившийся и недоверчиво вглядывающийся в прихотливые извивы тумана Добрыня неожиданно взял девушку за руку, между делом подивившись необычайной холодности ее ладони. Так они и брели среди вьющихся клубов убаюкивающего марева. Лениво перекатывающаяся перед глазами дымка флегматично пожирала звуки шагов, так что вскоре друзьям стало чудиться, будто бы они не идут, а парят где-то в пустоте, участливо поддерживаемые заботливыми дланями какого-то неведомого призрачного существа.

Совсем потерявшие счет времени путники даже не заметили, как клубящийся вокруг них изменчивый и непостоянный туман заискрился всеми цветами радуги, лишившись своей иллюзорной загадочности и, вдруг засияв совсем нестерпимым светом, бесшумно осыпался по сторонам дождем медленно опускающихся на землю огненных брызг. Устав без конца удивляться происходящим с реальностью метаморфозам, друзья не остановились даже тогда, когда последняя искорка бесследно растворилась в незаметно сгустившейся тьме. Внезапная вспышка яркого света заставила их прервать череду безучастных ко всему происходящему шагов и беспомощно застыть на месте, зажмурив глаза в отчаянной попытке защитить их от ярящегося буйства расцветшего впереди зарева невозможного пожара.

— Мы указали тебе путь, и ты пришла! — услышала Ялика тихие мелодичные голоса, напоминающие то ли беззаботный шорох весенней листвы, то ли легчайшее прикосновение игривого ветерка, и испуганно распахнула нещадно слезящиеся глаза.

Сквозь нестерпимо яркую пелену огненной завесы, окружившую ее со всех сторон, изумленная ворожея с трудом смогла различить пару извивающихся в замысловатом хороводе фигур. Две вужалки, скинувшие свои змеиные шкуры и представшие перед взором Ялики в своем истинном обличии полуженщин-полузмей, то выныривали из стены пламени, то, переплетая тела, вновь растворялись в его полыхающем чреве. Чуждая миру живых, неестественная красота дочерей царя аспидов завораживала и притягивала к себе взгляд пораженной небывалым чудом ведуньи ничуть не меньше, чем их не прерывающийся ни на одно мгновение гипнотический танец.

— Где я? — только и смогла выдавить из себя Ялика.

— Это Знич, пламя изначального, — был ответ, словно произнесенный бесконечным множеством уст одновременно.

— За друзей не тревожься, — угадав мысли ворожеи, продолжили вужалки. — Вы скоро вновь увидитесь.

— Зачем я здесь? — тихо спросила Ялика.

— Чтобы найти ответы. Мы поможем.

— Но почему? — искренне удивилась ворожея. — Ваш отец так жаждал мести за убитую дочь и страстно желал гибели и мне, и всем людям разом.

— Мы давно оплакали нашу сестру. Это ее выбор и ее судьба. Так должно. Мы помогаем не тебе или тебе подобным, но миру. Наше время уходит — но что-то кончается, а что-то начинается. Искра не должна потухнуть.

— Да о какой Искре вы все талдычите, словно сговорившись? — потеряла терпение вдруг не на шутку разозлившаяся Ялика.

— Ты сама поймешь.

С этими словами вужалки вдруг оборвали свой причудливый хоровод, беззвучно растворившись во вспыхнувшем и тут же опавшем пламени. Совсем растерявшаяся и ничего не понимающая Ялика очутилась вдруг в одиночестве, беспомощно плавая в холодной звенящей пустоте. А всего лишь через крохотное мгновение на беззащитную перед чудовищным напором девушку всесокрушающей лавиной обрушилась череда образов, безжалостно смявших волю, подобно мягкому бумажному кулю, и разделивших сознание на тысячу крохотных осколков, каждый из которых начал существовать сам по себе, независимо от других. Нахлынувшие видения проносились перед внутренним взором потерявшей целостность восприятия девушки будто несущийся в смертельном галопе табун обезумевших лошадей, перемешиваясь и наслаиваясь друг на друга. Ялике с большим трудом удавалось сохранить хоть толику рассудка в этом фантасмагоричном мельтешении размытых картинок и зыбких галлюцинаций.

А потом она увидела. Увидела смерть Индрика.

Могучий белоснежный зверь, почти ничем не отличимый от обычного коня, за исключением своих гигантских размеров и рога на лбу, сияющего светом первородного огня, умиротворенно склонился над безмятежной гладью воды огромного подземного озера. Как вдруг, будто бы услышав что-то, Первозверь забеспокоился. Тряхнув молочной гривой, он настороженно поднял голову и беспокойно вгляделся в окружающий мрак, опасливо прядая ушами и раздраженно пофыркивая.

Три едва различимые тени — две, имевшие вполне человеческие очертания, и третья, более всего походившая на размазанную чернильную кляксу, будто бы сотканную из лоскутов непроглядной, чуждой всему живому тьмы, медленно подкрадывались к обеспокоенному их вторжением Индрику.

Скрывающиеся во мраке фигуры вдруг обрели плоть. Пребывающая в каком-то странном оцепенении Ялика сразу же узнала Охотника и его дружков. Она хотела было закричать, предупреждая Первозверя о грозящей ему опасности, но с ее бесплотных губ сорвался лишь беззвучный шепот, не способный в своем бессилии потревожить даже застывший в хрупкой неподвижности воздух.

Бормоча что-то умиротворяющее, Охотник сделал пару шагов навстречу опасливо замершему Индрику и доверительно протянул тому раскрытую ладонь, будто бы предлагая угоститься. Догадавшаяся о своей бесплотности ворожея только и смогла, что удивиться. Предложенным коварным Охотником лакомством оказалось неведомо откуда взявшееся у него золотое яблоко, то самое, что созревало лишь в Небесном Саду — единственное, чем можно было заслужить расположение недоверчивого к людям Первозверя. Индрик всхрапнул, замотал головой и потянулся к угощению, недоверчиво раздувая ноздри. Двое товарищей Охотника, медленно обойдя принюхивающегося зверя по бокам, одним стремительным движением накинули на него широкую сеть. На первый взгляд ничего необычного в ловчих снастях не было. Ровно такими же обычно и пользуются зверобои во всех уголках света. Но когда Первозверь, страшно захрипев, угрожающе встал на дыбы, еще больше путаясь в сетях, и рухнул на землю, будто раздавленный неподъемной тяжестью, Ялика пригляделась к снастям. И ужаснулась. По толстым нитям вдруг забегали непроглядно черные всполохи, оставляющие на шкуре несчастного животного страшные, кровоточащие ожоги. От нестерпимой боли, раздирающей плоть, Индрик, захлебнувшись истошным криком, забился в мучительных конвульсиях, пытаясь скинуть с себя причиняющие невероятные муки снасти. Пораженная увиденным ворожея поняла вдруг, что в нити сетей каким-то невероятным, запредельно черным волшебством была вплетена мрачная суть того, что люди обычно называли грехами. Кровавое братоубийство, вероломное предательство, всепожирающая алчность, неконтролируемая ярость — все то зло и жестокость, что долгими веками взращивало и вскармливало в своих душах человечество, слилось в нечто невообразимо ужасное, в то, что сокрушающей тяжестью пало на изначально непорочного Первозверя, мгновенно пригвоздив того к земле и навсегда похоронив его свет и чистоту под отвратительной грязью людского грехопадения.

Зловеще ухмыляющийся Охотник стремительно подскочил к бьющемуся в чудовищной агонии зверю, каким-то чудом извернулся, избежав удара могучих копыт, обеими руками схватился за потускневший рог Индрика и с невероятной силой потянул на себя. Отвратительный хруст разрываемой плоти, казалось, на секунду оглушил беспомощную ворожею, заставив содрогнуться всей своей бесплотной сущностью и на короткие мгновения разделить с поверженным Индриком его непостижимо мучительную боль.

Из черной раны на лбу Первозверя хлынул фонтан необычайно яркой в царившем вокруг мраке крови. Умирающий зверь замер на секунду, будто бы осознавая происшедшее с ним, и вдруг, страшно хрипя, забился в предсмертной агонии. Никогда еще Ялике не доводилось видеть и чувствовать ничего страшнее и отвратительнее. Казалось, ей пришлось разделить последние секунды жизни зверя, милосердно приняв на себя часть его боли, чтобы облегчить его боль и страдания. Торжествующий Охотник, покрытый кровавыми разводами, ликующе воздел к небу руки с зажатым в них рогом. Вслед за медленно угасающей жизнью Индрика, угасало и видение. Но перед тем, как сознание Ялики вновь погрузилось в благостную тьму, она увидела, как Охотник, вновь превратившийся в черное размазанное пятно, двумя стремительными ударами, не знающими ни пощады, ни преграды, оборвал существование своих товарищей, каким-то невероятным образом смяв и превратив их плоть в жалкие кровоточащие ошметки.

Давясь слезами боли и сожаления, Ялика, раз за разом переживая увиденное, безвольно растворилась в сострадательных объятиях молчаливого мрака, всецело завладевшего ее сознанием. И лишь вновь нахлынувшие образы смогли выдернуть девушку из равнодушной меланхолии, бессильной злости и разрывающего душу отчаяния. На этот раз она увидела волчицу, забившуюся от посторонних взглядов в укромное логово. Волчицу, готовую вот-вот разрешиться от тяжкого бремени, жалостливо скулящую и беспокойно мечущуюся в предродовых схватках. И вновь Ялика могла лишь наблюдать, не в силах ни помочь, ни хоть как-то облегчить боль страдающего животного. Тело волчицы била частая мелкая дрожь. Она отчаянно скулила, выгибаясь дугой, яростно билась головой о землю, вывалив покрытый кровавой слюной язык и отчаянно вращая обезумевшими от нестерпимой муки глазами. Ее невероятно раздувшийся живот вдруг запульсировал, будто бы какое-то неведомое чудовище старалось проложить себе путь сквозь плоть страдающего животного. На губах отчаянно хрипящей волчицы выступила пена. От невероятного напряжения лопнули глаза. А из ее кровоточащего, сведенного судорогой чрева с каким-то мерзким хрустом и чавканьем вывалился покрытый слизью и кровью младенец. Человеческий младенец, тут же принявшийся пожирать плоть убитой им матери. Не в силах справиться с отвращением, Ялика зажмурилась, а когда снова открыла глаза, то увидела Охотника, заботливо баюкающего на руках того самого младенца. Кошмарный ребенок, блаженно улыбаясь и гукая, сжимал в руках тускло сверкающий рог Индрика, словно какую-то чудовищную погремушку.

Видение рассыпалось искрящимся дождем сотен тысяч осколков, уступив место новому образу. Образу Великого Древа. Древа, удерживающего могучими корнями земную твердь и попирающего своей невероятной кроной бесконечный простор небесного океана. Древа, хранящего жизни всего сущего. Ялика, не успевшая прийти в себя после тошнотворного зрелища родов волчицы, вдруг с изумлением ощутила внутри себя какую-то странную настойчивую пульсацию, будто у нее было не одно, а два сердца, размеренно бьющихся в унисон. Она медленно опустила ошеломленный взгляд. Словно в каком-то кошмарном сне, девушка увидела сквозь сделавшуюся прозрачной плоть, что у нее прямо под сердцем бьется и трепещет крохотный язычок пламени. Он не обжигал и не причинял боли, а лишь ласково согревал ее своим нежным теплом. Великое Древо обеспокоенно зашумело кроной, заволновалось и вдруг вспыхнуло изнутри ослепительно ярким огнем, удивительно похожим на тот, что пульсировал в груди у потрясенной ворожеи. Ялика испуганно отшатнулась и тут же провалилась в пустоту, неожиданно разверзшуюся у нее под ногами.

И снова спасительная тьма в очередной раз пришла ей на помощь, ласково укутав потревоженный невероятными видениями разум в легчайшую пелену благостного забытья.

Первое, что Ялика увидела, открыв глаза, было взволнованное лицо Добрыни, тревожно склонившегося над ней на фоне глубоко ночного неба, усыпанного уже начавшими тускнеть звездами.

— Где я? — спросила она, поморщившись от того, что какой-то камень больно впился ей в спину.

— Жива, хвала Богам, — с заметным облегчением выдохнул богатырь.

Ялика села, беспокойно оглядываясь по сторонам. Неведомо как, но она оказалась на вершине того самого кургана, куда ее недавно привел коварный Охотник. Вот только ни его самого, ни его дружков, ни Никодима видно не было. Значит, все приключившееся с ней в подземном царстве — всего лишь иллюзорные видения, порожденные предательским ударом? Вот только, что здесь делает Добрыня?

— Неужели мне все привиделось? — рассеянно моргая, спросила она недоверчиво. — И Аспид, и смерть Никодима, и подземное царство, и гибель Индрика…

Встревоженно охнув, девушка вдруг вскочила, кинувшись было ко входу в полуразрушенный дольмен, но ничего не понимающий Добрыня успел схватить ее за руку.

— О чем ты говоришь? — переспросил он.

— Индрик мертв, — задыхаясь от ужаса нахлынувших воспоминаний, обреченно простонала Ялика.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела. Вужалки мне показали…

— Вужалки? Показали? — округлил глаза Добрыня. — Погоди-ка, мы были в тумане этом проклятущем, а потом, неведомо как, оказались уже здесь. Ты закричала вдруг и рухнула, словно подкошенная.

Кое-как совладав с пробирающим ее ознобом, ворожея тихо опустилась на землю рядом с замершим в изумлении богатырем.

— Где Митрофан? — рассеянно пошарив вокруг глазами, прошептала обескураженная Ялика.

— Внизу, у подножия кургана, пошел с болотником договариваться, чтобы тот нас снова через топи провел.

— И ты его отпустил? — вскричала ворожея. — Болотник же его заберет!

Вскочив на ноги, она, как ополоумевшая, кинулась бежать вниз по склону, не разбирая дороги и страстно желая во что бы то ни стало успеть оградить верного друга от безрассудного шага.

— Можно подумать, я бы смог его остановить, — недовольно буркнул Добрыня, бросаясь вдогонку за стремительно бегущей ворожеей.

Несколько раз она, неловко поскользнувшись, чуть было не кубарем скатывалась по склону, но неотступно следующий по пятам богатырь успевал буквально в последний момент подхватить ее на руки, возвращая утраченное равновесие.

Выбившиеся из сил и задыхающиеся от изматывающего спринта друзья достигли болота, лениво раскинувшего, куда хватало взгляда, свои равнодушные топи как раз в тот момент, когда обреченно склонивший голову меша, скинувший обличье кота, собирался покорно вложить свою ладонь в раскрытую длань болотника. Вид грязного лохматого старика, покрытого ряской и болотной тиной, сжимающего в свободной руке ржавый фонарь, внутри которого, словно живой мотылек, бился обманчивый болотный огонек, заставил и без того мчащуюся чуть ли не со скоростью ураганного ветра Ялику увеличить темп безумного бега.

— Нет! Стой! Не надо! — что есть мочи заорала девушка.

Ей показалось, что отчаянный крик, сорвавшийся с ее губ, разорвал реальность подобно раскатистому грохоту сорвавшихся в пропасть камней, но ее почти лишенные кислорода легкие и сведенная судорогой пересохшая гортань смогли исторгнуть из себя лишь слабый хрип, более похожий на последний стон умирающего. То ли меша все-таки услышал ее, то ли его внимание привлек громоподобный топот приближающихся друзей, но он беспокойно обернулся.

— Ну чего орешь? — как-то безразлично спросил он.

— Митрофан, не надо, мы что-нибудь обязательно придумаем, — падая на колени рядом с опешившим бесенком, взмолилась Ялика, трепетно прижав его к груди.

— Ты же знаешь, я дал слово, — отбрыкиваясь и пихаясь, что есть мочи, выдохнул меша. — А болотник меня к Кадуку проводит и вернется, вас из болота выведет.

— Что он попросил на этот раз? — чуть ли не плача, спросила Ялика.

— Душу вон того здоровяка, что за тобой следом бежал, — невесело хихикнул бесенок и, заметив рассерженный взгляд подоспевшего Добрыни, решил-таки добавить: — Шучу я. Ничего болотник не попросил. Я с ним еще тогда, в первый раз, условился — я иду с ним, а он здоровяка к кургану проводит, а затем обратно, кто бы с ним не шел.

— Ох, Митрофанушка, — горестно вздохнула Ялика, нехотя опуская его из своих удушающих объятий.

— Ну все, попрощались и хватит, — тихо буркнул бесенок, ободряюще кивнув молча плачущей ворожее.

Сказав это, он, как ни в чем не бывало, отвернулся, мечтательно посмотрел на небо и взял протянутую болотником руку.

— Дадут Боги, свидимся еще, — беззаботно бросил меша через плечо. Болотник, удовлетворенно хихикнув, собрался было сделать шаг к родной трясине, но остановился, будто упершись в невидимую стену. Позади него прямо в воздухе заискрились призрачно мерцающие линии, закручиваясь вихрем и переплетаясь между собой.

— Мара, — восхищенно выдохнула обомлевшая ворожея, не только уже видевшая подобное, но и сама ткавшая нить заклинания, призывающего величественную богиню в мир живых.

Явившая свой грозный лик Мара холодно посмотрела на испуганно замершего болотника, будто бы сжавшегося под ее пристальным взглядом, и, уткнув свой устрашающий посох тому в грудь, заставила отпустить руку меши. Налетевший порыв стылого ветра безжалостно потушил тревожно мигнувший огонек в ржавом фонаре духа трясины. Тот, трусливо скуля, попятился назад, не сводя перепуганного взгляда с хмурящей брови богини, уже в следующую секунду развернулся на месте и, обиженно подвывая, кинулся бежать, разбрызгивая по сторонам болотную грязь и тину. Зябко улыбнувшись, Мара, не говоря ни слова, наклонилась над замершим в благоговейном ужасе мешей и что-то вложила ему в ладонь. Властно кивнув Ялике, она медленно истаяла в светящемся вихре пришедшего в движение воздуха.

— Что происходит? — опомнился вдруг выпучивший глаза Добрыня, до этого восхищенно наблюдавший за происходящим, затаив дыхание и боясь привлечь внимание богини.

— Мара, — прошептала в ответ Ялика. — Это была Мара, и она освободила Митрофана от данной клятвы. И, похоже, подарила свободу от власти Кадука.

Не верящий своим глазам меша уставился на то, что вложила ему в ладонь стылая богиня хлада, а потом, сжав кулачок, радостно запрыгал на месте, чуть не провалившись при этом в болотную жижу.

— Свободен! Свободен! Свободен! — разнесся над топями его торжествующий крик.

Блаженно улыбаясь, он показал обомлевшим друзьям обломки рожек, которые, вспыхнув, тут же рассыпались невесомым пеплом прямо у него на ладони. Налетевший порыв ветра подхватил золу и закружил вокруг головы счастливо улыбающегося бесенка. А в следующее мгновение он уже недоверчиво ощупывал лапками два аккуратных рожка, торчащих между его ушей.

— Но почему? — не унимался Добрыня.

— Он своей жизнью ради меня и тебя пожертвовал. Понимаешь? — попыталась объяснить Ялика, искренне радуясь за получившего свободу Митрофана.

— Нет, — честно сознался здоровяк, пряча добродушную улыбку в лохматой бороде.

— Эй, ну чего встали? — заорал им меша, призывно замахав лапкой. — Я, конечно, короткой тропы не ведаю, как болотник, но той же дорогой, что Охотник вел, обратно выведу. — Он осекся, на секунду задумавшись, и заметил: — А Индрика-то мы не спасли?

— Не спасли, — горько отозвалась Ялика и, ласково посмотрев на отчего-то смутившегося Добрыню, сказала: — Пойдем, здесь нам делать больше нечего.

— А нам расскажешь? — неуместно хихикнул меша, не прекращая искренне радоваться нежданно-негаданно свалившемуся на него счастью.

— Вот в корчме у Горбыля, в тепле да сытости окажемся, так и расскажу все, — легко согласилась Ялика, лукаво улыбнувшись и задорно сверкнув лучистыми глазами.

И она, конечно, рассказала, отчего-то утаив лишь свои странные видения о Древе Жизни…

История шестая. Взгляд из бездны

С тех самых пор, как Ялика покинула подземное царство Аспида, ее неотступно преследовал один и тот же, назойливо повторяющийся почти каждую ночь кошмар. И стоило только закрыть глаза, как она тут же проваливалась в тошнотворную бездну панического страха, пробуждаемого чередой жутких образов и пугающе бредовых видений.

Ослепляющие языки пламени, словно причудливые изваяния, порожденные воспаленным иномировым сознанием, с жадностью тянули к ней свои неподвижные призрачные длани в настойчивой попытке схватить, безжалостно смять волю и разум, и навсегда утащить в свое пылающее яростью и гневом лоно.

Безотчетный страх перед надвигающейся, пока еще невидимой угрозой, поглотил скорчившийся в мучительных спазмах рассудок Ялики. Потерявшая всякую связь с реальностью, насмерть перепуганная девушка скорее ощутила, чем услышала, медленно и неотвратимо приближающиеся тяжелые шаги. Словно подчиняясь какому-то неведомому заклинанию, окружающее вдруг скинуло сдерживающие его оковы, стремительно оживая и приходя в движение.

Пробудившееся от сонной неподвижности пламя, обдало лицо девушки нестерпимым жаром, в одно мгновение, заставив ее беспомощно зажмуриться и вскинуть руки в неловкой попытке защититься от гнева, пришедшего в неистовство огня.

Невообразимая какофония звуков, будто бы прорвав неосязаемую плотину, чудовищной волной обрушилось на сжавшуюся в ужасе ворожею, принявшись безжалостно терзать ее слух. В оглушающей разноголосице с трудом угадывались мрачные завывания ураганного ветра, неясные выкрики и стоны, будто бы человеческие, но более всего походившие на предсмертные вопли погибающих в невероятных муках животных, душераздирающее скрежетание, сопровождаемое едва слышными шорохами и низкий монотонный хрип неведомого чудовища, то и дело срывающийся в невыносимо-тоскливый вой.

И громоподобные шаги, неизбежно приближающие с каждой секундой, с каждым биением обезумевшего, захлебывающегося кровью сердца.

Даже сквозь плотно закрытые веки Ялика ощущала направленный в ее сторону нечеловеческий, пришедший откуда-то из самых глубин вековечной тьмы, взгляд. Взгляд полный неприкрытой ненависти и злобы ко всему живому, обездвиживающий и в одночасье лишающий воли к сопротивлению. Взгляд, безжалостно опаляющий не только беззащитную плоть, но и дотла выжигающий своей яростью душу.

Неожиданно все стихло.

Собрав остатки неотвратимо рассыпающейся словно песок воли, Ялика все-таки заставила себя открыть глаза, чтобы в последние мгновение перед неизбежным небытием узреть кошмарное порождение тьмы, вознамерившееся во чтобы то ни стало прервать ее земной путь.

Против ожиданий, увиденное оказалось куда прозаичнее и вместе с тем несоизмеримо страшнее самого ужасающего чудовища, вышедшего из неизведанных глубин тьмы или поднявшегося со дна обезумевшей фантазии безвестного художника, лишенного малейших проблесков разума и безнадежно погрязшего в грязи собственных бесконечных кошмаров.

Волна спазмов немилосердно подкатила к горлу девушки.

Покрытый с ног до головы кровью и кусками плоти, младенец жадно копошился среди окровавленных ошметков тела того, кого Ялика некогда знала, как Охотника. Странная, беззаботно-блаженная улыбка отвратительной маской застыла на бледном лице мертвеца, словно тот, умирая, испытал недоступное никому из живущих наслаждение.

Прервав кошмарную трапезу, младенец с живым интересом уставился на обмершую девушку, безуспешно пытающуюся справиться с накатывающей тошнотой. Плотоядно оскалившись и обнажив ряд мелких игольчатых зубов, он вдруг моргнул. Вертикальные кошачьи зрачки глаз, расползлись, превращаясь в бездонные океаны тьмы. Обрадовано загугукав, жуткое дитя медленно поползло к Ялике, ежесекундно поскальзываясь в крови и окуная зловещую морду в разлитую вокруг кровь.

Не в силах больше выносить происходящее, Ялика истошно завопила и бросилась бежать прочь. Куда угодно, лишь бы оказаться как можно дальше от тошнотворно-омерзительного младенца. И как это часто бывает в кошмарах, реальность, вдруг сделавшись вязкой, превратилась в густой кисель. С трудом преодолевая тягучее, отнимающее силы сопротивление окружающего, девушка только неимоверным усилием воли заставляла себя переставлять ноги, а вослед ей неслось недовольное, будто бы обиженное мычание неотступно преследовавшего ее младенца.

Сокрушительный удар в спину сбил ее с ног, безжалостно выбив остатки воздуха из болезненно сжавшихся легких. Рухнув, как подкошенная, она безуспешно попыталась закричать.

И вдруг проснулась.

Судорожно хватая ртом воздух, в попытке унять сорвавшееся в бешеный галоп сердце, юная ворожея бессмысленно уставилась в деревянный потолок, прячущийся в глубине предрассветных сумерек. Подобные кошмары неумолимо повторялись почти каждую ночь, с тех самых пор как ей удалось живой и невредимой выбраться из темного царства аспидов. Чем они были — зловещим предзнаменованием грядущего или же тягостными, безумными сновидениями, коварно вившими гнездо в глубинах ее измученного разума? Оставалось только гадать. И в ужасе ожидать наступления следующей ночи.

Немного успокоившись и приведя мысли в порядок, Ялика поднялась с кровати, стараясь не разбудить мешу, беззаботно сопящего рядом, и, накинув на плечи плащ, тихо выскользнула из комнаты, беззвучно притворив за собой дверь.

Постоялый двор, в котором она с друзьями остановилась в Новограде, мало чем отличался от памятной корчмы Горбыля, впрочем, как и все подобные заведения в любом уголке известного мира, поэтому найти выход на улицу даже в почти полной темноте оказалось не сложно.

Оказавшись снаружи, Ялика зябко повела плечами и плотнее закуталась в плащ. Здесь, далеко на севере, ночи в самом конце серпня были куда холоднее, напоминая своим прохладным дыханием о скором приближении хмурой осени.

Вздохнув полной грудью, чтобы наконец-то избавиться от липких прикосновений недавнего кошмара, девушка подняла голову. Сквозь редкие просветы в низких лохматых облаках на нее будто бы с какой-то затаенной благосклонностью посмотрели колючие искорки звезд, все еще украшавшие своим призрачным сиянием уже начавший светлеть перед рассветом небосвод.

— Опять? — услышала Ялика за спиной обеспокоенный голос Добрыни.

Должно быть она как-то ненароком потревожила его чуткий сон, даже несмотря на то, что богатырь спал в соседней комнате.

Ничего не говоря, девушка лишь отчужденно кивнула. Здоровяк попытался было обнять зябко кутающуюся в плащ ведунью, но та легким, почти неуловимым движением отстранилась.

— Не надо, — едва слышно пробормотала Ялика. Отчего-то заботливые объятия богатыря сделались ей вдруг не просто неприятными, а какими-то чужими, холодными и совсем неуместными. Добрыня обиженно засопел, но, видимо, решил не уходить.

— Интересно, куда Колояр запропастился? — нарушила неловкое молчание Ялика.

Колояром звали того самого рыжебородого торговца, с которым друзья познакомились в Пересечене, и у которого был куплен плащ, выручивший их в подземельях аспидов, и согревающий девушку этой прохладной ночью. Именно этот странноватый северянин тайно вывез друзей на своей телеге, груженной диковинными товарами, из охваченного волнениями города, когда его жители прознали о пропаже головы. Злые языки тогда на всякий лад принялись утверждать, что это именно проклятая всеми богами ведьма виновата в таинственном исчезновении градоначальника и требовали во что бы то ни стало сжечь чертовку, чтобы и другим неповадно было. Успокоить разгневанных, будто бы разом сошедших с ума горожан Добрыня не смог ни уговорами, ни напоминаниями о том, что именно Ялика помогла избавить город от недавно свалившейся на него неизвестной хвори. Именно поэтому, ведунье не оставалось ничего другого, кроме, как попытаться бежать из Пересеченя. Встреченный Добрыней на торжище Колояр, так кстати собиравшийся вернуться домой в Новоград, согласился помочь, поскольку, как он философски заметил, не понаслышке знает о том, вчерашний спаситель на следующий день может быть превращен молвой в лиходея и душегубца.

— Пес его знает, — чуть помедлив, отозвался Добрыня и вновь попытался заключить девушку в свои объятия.

На этот раз та не стала противиться. Удовлетворенно хмыкнув, или это только почудилось Ялике, здоровяк любовно и трепетно прижал ее к себе, словно боясь спугнуть ее неосторожным, неуклюжим движением. Странно, но ведунье вдруг сделалось необычайно легко и беззаботно, как никогда до этого, будто бы волны заботы и ласки, исходящие от богатыря, мигом смыли все ее ночные страхи и переживания. По телу девушки разлилось необычайно приятное тепло, а ее зачерствевшее, покрывшееся ледяной коркой сердце, вдруг оживленно затрепетало, радостно вторя взволнованному биению в груди богатыря.

— Я тут подумал, — неловко замявшись, прошептал Добрыня. — Может мы здесь останемся… Обживемся как-нибудь…

— Ох, Добрынюшка, — выдохнула Ялика, всем телом чувствуя, как напрягся здоровяк. — Ты же знаешь, я не могу. Я начала то, во что лезть не следовало бы. Нет мне теперь спокойной жизни. То создание, которому я дорогу перешла, в покое меня теперь не оставит. Те видения, что показали мне вужалки… Я знаю… Я должна защитить Великое Древо. Не знаю как, но должна.

— Не держи зла, пресветлая, — недовольно буркнул Добрыня. — Но та тьма, о которой ты говоришь, она ведь не из нашего мира?

Ялика коротко кивнула.

— А ты всего лишь человек, — горячо продолжил здоровяк. — Пусть о тайных знаниях ведающая, но... Что ты можешь ему противопоставить? Сгинешь только зазря! Может, пусть боги с ним разбираются? Чай, у них сил и достанет, с поганью этой раз и навсегда разделаться?

— Боги? — горько отозвалась ворожея. — Где они? Тихомир говорил, помнишь, что они покинули нас. Может так оно и есть, а может и нет. Вот только не всегда боги помочь могут там, где человек сам должен справиться. Понимаешь? Это мой мир, я в нем родилась, бежать некуда, нигде не спрячешься, другого у меня нет, да и у тебя тоже… Ведь то чудище пожрет не только меня, но и все сущее, ни перед чем не остановится. Костьми лягу, но попытаюсь его остановить. Так остается надежда… Кажется, так Царь-Аспид говорил. Надежда! На то, что ты жить будешь, что Митрофан целехонек останется, что солнце будет всходить по утрам, что люди жить будут… Мир жить будет… Пусть меня в нем и не будет уже…

— Неправильно это! — зло заметил Добрыня, выпуская Ялику из своих объятий. — Не должно так быть.

— Может и не должно, — примирительно обронила Ялика, поворачиваясь лицом к здоровяку и доверительно заглядывая в его полные бессильной ярости глаза. — Другого пути я не вижу. Колояр обещал подсобить ладью найти, на которой по морю можно будет до Буяна дойти.

— А что там? — с нажимом спросил здоровяк. — Что ты там найти жаждешь?

— Давно, я еще в ученицах ходила, — неожиданно тепло произнесла ворожея, словно воспоминания о прошлом всколыхнули в ней давно забытое чувство умиротворения и покоя, — в одной древней книге, тайком от наставницы прочитала я о диковинном племени ранов, обитавшем на Буяне-острове. Почитали они Свентовита-бога, светлейшего в победах, да в ответах самого ведающего. По заветам его жили, в гармонии и ладу со всем сущим, а потому им в благодарность многие тайны мироздания богом были открыты. А потом то ли война случилась какая, то ли они бога чем-то прогневали, а только земли их разом обезлюдели, от могучих городов да богатых селений только руины и остались. Может быть, что там я смогу найти ответы, как с напастью, на мир свалившейся справиться? А может, сам бог до ответа снизойдет, коли я к алтарю его явиться отважусь. Сколько ни думала, а иных способов так и не надумала.

— Как бы там ни было, — твердо произнес богатырь, не отводя взгляда и сжимая кулаки. — Я с тобой, хоть на Буян-остров, хоть к самому Кащеевому престолу. Перун мне свидетель, сам полягу, а тебя оберегу.

— Добрынюшка, милый, — едва сдержав выступившие на глазах слезы, пробормотала Ялика и нежно провела ладонью по заросшей густой бородой щеке здоровяка. — Не давай клятвы, которые, может статься, и сдержать не сможешь. Не надо.

Добрыня попытался было отвернуться, но Ялика вдруг всем телом прильнула к нему, а потом, встав на цыпочки, впилась жадным, горячим поцелуем в его губы.

— Не надо, — отстранившись через какое-то время ласково произнесла она, положив голову ему на грудь, и, внимательно прислушавшись к биению его сердца, едва слышно прошептала. — Пусть будет так, как должно. Пусть…

И только беззаботные крики петухов, радостно приветствующих очередной восход светила, заставили их разомкнуть объятия.

Колояр объявился через несколько дней.

Сидящие в обеденном зале Ялика и Добрыня, смиренно ожидавшие свои заказы, сначала услышали доносящуюся снаружи корчмы невнятную ругань. А потом тяжелая деревянная дверь, ведущая на улицу, вздрогнув, как от удара, с возмущенным скрипом распахнулась настежь, и в помещение, едва протиснувшись в узкий для него проем, ввалился чертыхающийся и бранящийся мужчина.

— Да чтоб вас, перуновы дети! — едва не стукнувшись белокурой головой о дверной косяк, громогласно пробасил он с заметным акцентом, характерным для уроженцев северных земель. — Кто, тролличье дерьмо, вас строить-то учил, Хель вас побери? Двери узкие, потолки низкие…

— Прекратил бы ты, Ульв, богов зазря поминать, — тут же отозвался вошедший следом Колояр, казавшийся на фоне поистине огромного спутника чуть ли не худосочным подростком.

Гигант с невозмутимым видом покачал головой из стороны в сторону, будто бы расправляя затекшую шею, и, горделиво одернув короткую, едва доходившую до бедер, куртку из плотной кожи, окинул пристальным взглядом обеденный зал, задумчиво поглаживая густую словно медвежья шкура бороду, заплетенную в частые косички и украшенную серебряными бусинками.

— Эта что ли? — спросил он, приметив замершую в изумлении Ялику, и, не дожидаясь ответа, сразу направился в ее сторону.

Добрыня вскочил из-за стола, приготовившийся вступить в явно неравную схватку, но подошедший гигант, смерив его оценивающим взглядом и усмехнувшись, лишь благосклонно кивнул, будто бы отдавая должное смелости богатыря.

— Не со злом пожаловал, — пояснил Ульв и взгромоздился на жалобно заскрипевшую под его могучим весом скамью. Мимоходом бросив на пораженную ворожею пытливый взгляд из-под кустистых бровей, он продолжил, как ни в чем не бывало. — Рыжий задохлик говорил, что ты драккар ищешь?

Упомянутый столь нелицеприятным образом Колояр, возмущенно скривился, но спорить не стал. Смущенно улыбнувшись рыжебородый, тихо сел рядом с Яликой.

— Это Ульв, мой давний знакомец, — счел за лучшее разъяснить торговец, заметив, как медленно опустившийся на место Добрыня, решивший что до поры до времени угроза миновала, неодобрительно рассматривает пришельца.

— Да, так меня зовут, — самодовольно подтвердил слова Колояра гигант. — Ульв из рода Снэбьерна. Под этим именем меня знают друзья. Враги же прозвали Волчьей Пастью — норд хохотнул, — за то, что, как волк, не разжимаю челюсти, пока неприятель не истечет кровью.

— Надоел ты со своим бахвальством, — устало оборвал его торговец, притворно закатив глаза. — Сколько можно? А? И на тебя управа когда-нибудь сыщется. Все под одним солнцем ходим.

— Может и так, — тут же отозвался Ульв, равнодушно пожав широкими плечами. — Не встретил пока.

— От тебя только драккар и команда сейчас требуются, — беззлобно огрызнулся Колояр. — А небылицы, тебя восхваляющие, будешь за кружкой глега девицам продажным в корчмах рассказывать, дабы они ночь с тобой провели. Они такое любят, окромя монет полновесных, разумеется.

Не дав искренне возмущенному норду возможности ответить, торговец поспешил продолжить, обращаясь уже к Ялике, прячущей робкую улыбку:

— Ульв — ярл. Ты говорила, что тебе ладья потребна. Вот, с ним можно обо всем сговориться. Ты не смотри, что он разумом неспешный, боги, видать, после того, как его силушкой недюжей облагодетельствовали, отдохнуть решили, вот он остротой ума и не может похвастаться. Но в остальном, да — человек надежный. Окромя того, больше северян в мореходстве никто не смыслит. Уж больно море они любят, как родителя почитают, а оно их и оберегает, никому, считай, не охота по волнам, аки посуху, ходить, берегов не видя, оно же их и кормит. Погано, правда, кормит. Ох, попробовала бы ты только, пресветлая, их рыбу, словно капуста, квашенную…

Колояра передернуло всем телом. Он скривил такую выразительную гримасу, что всем присутствующим немедленно стало ясно, что тот думает о подобных угощениях.

— Ах, ты ж гармова отрыжка, — благодушно расхохотался норд. — Уделал, нечего сказать. За то и вожу с тобой, задохликом, дружбу, что за словом в карман никогда не лезешь.

Впрочем, тут же посерьезнев, Ульв перевел взгляд с Колояра, на молчащую ворожею.

— Так зачем тебе драккар? — спросил он. — Куда идти надо?

Несмотря на предостерегающие покачивания головы Добрыни, Ялика, чуть помедлив, словно взвешивая все за и против, коротко ответила:

— Буян-остров.

— Буян, говоришь, — задумчиво повторил ярл, растерянно почесав затылок. — Первый раз слышу, Готланд знаю, на Рюген тоже хаживал… Это ж где такой остров-то есть? В каком море?

— Направление я укажу, — загадочно ответила ворожея. — Только в море выйди, а все остальное — моя забота.

— Ну, хорошо, — недоверчиво протянул норд, внимательно изучая похабный рисунок, выцарапанный на столе кем-то из прошлых посетителей корчмы. — Допустим, я согласен. А моя выгода с этого какая будет? Чем платить собираешься? Имей в виду, ты хоть и телом ладна, лицом смазлива, да золото с серебром куда приятнее взгляд ласкает.

Не выдержавший грязных намеков Добрыня, вскочил и без предупреждения наотмашь впечатал крепко сжатый кулак в самодовольное лицо наглого северянина. Тот даже не шелохнулся.

Растянув рот в благолепной улыбке, Ульв, тяжело опершись о стол, медленно поднялся со скамьи и угрожающе нависнув над яростно сверкающим глазами богатырем произнес абсолютно будничным тоном:

— Хорош. Молодец. А теперь моя очередь.

Норд замахнулся было для ответного удара, но возникший перед ним словно из ниоткуда Колояр успел остановить грозящую превратиться в избиение драку, примирительно выставив руки с раскрытыми ладонями перед собой.

— Ты сам виноват, — с неожиданной угрозой в голосе тихо произнес торговец. — Я тебе говорил, чтобы ты язык свой не распускал?

Гигант с сомнением посмотрел на стоящего перед ним рыжебородого, будто бы прикидывая что-то в уме, поиграл желваками, а потом, беззаботно махнув рукой, вернулся на место, раздосадовано потирая ушибленную скулу.

— Твоя правда, — виновато, словно нашкодивший ребенок, пробубнил он и, смущенно опустив голову, чтобы не встретится ни с кем взглядом, произнес, явно обращаясь к потерявшей дар речи ворожее. — Не держи на меня зла, должно быть сам Хведрунг говорил моими устами.

— То-то же, — удовлетворенно заметил Колояр и примирительно улыбнулся гневно раздувающему ноздри Добрыне. — А ты садись, в ногах ведь правды нет.

Взбешенный богатырь, украдкой бросив вопрошающий взгляд на едва заметно качнувшую головой Ялику, тяжело вздохнул, но решил-таки последовать совету рыжебородого.

— Ну вот, — беззаботно продолжил Колояр. — С недопониманием разобрались, теперь вернемся к делам насущным. Ульву помощь знающего человека нужна. А ты, пресветлая, как раз ему подсобить можешь. Сдюжишь, так иной платы с тебя Ульв требовать не станет. Верно ведь говорю?

Обиженно насупившийся норд, молча кивнул, соглашаясь.

— Сказывай давай, — поторопил его торговец.

Северянин замялся, прикидывая с чего начать, и нервно перебирая вплетенные в бороду бусины, заговорил, понизив голос до едва слышного шепота:

— С месяц назад, или около того, взбрела мне в голову блажь, будь она трижды неладна, поохотится в окрестных лесах. А что, рассудил я, Гуди, помощник мой, с торговыми делами справляется не в пример лучше, вот, пускай он этим и забавляется, а я себе поинтереснее занятие найду. Как раз кое-кому из ребят моих уже надоело до жути бездельем маяться, девок по подворотням мять, да медовуху без продыху по корчмам глушить. Вот, стало быть, я, Одд и Льетольв за дичью в чащи окрестные и двинули. Только незадача с этим вышла, никакого зверя так и не повстречали. Что ж, бывает. Решили обратно выдвигаться, да только день уже к закату клониться стал, вот мы и решили в лесу заночевать — места не то чтобы плохо знаем, но по темноте заплутать не долго. Стали место для ночлега искать, полянку какую подходящую выглядывать. А тут Одд возьми да провались сквозь землю, так и видали его. Только крик и слышен. Ну, мы с Льетольвом, к нему и кинулись на подмогу, мало ли куда он навернулся, ногу вывихнул или, того пуще, вообще сломал. И точно так и есть. Угораздило его в пещеру какую-то сверзиться. Лежит, орет благим матом, за лодыжку держится и Йормунганда, добрым словом поминает…

Ульв осекся на полуслове и горестно усмехнулся.

— Эх, знал бы к чему это все приведет… В жизни бы туда не полез. Но делать нечего, обвязались мы с Льетольвом веревкам, да в провал тот сиганули — товарища, как никак, выручать надо. Спустились, значит, смотрим, а весь пол костяками выбеленными усыпан, и столько их, что не разобрать, то ли человечьи, то ли звериные, а у самой дальней стены — не то камень, не то алтарь, и над ним что-то навроде саркофага без крышки, будто из чистейшего горного хрусталя выточенного. На цепях висит, земли не касаясь. Присмотрелись — внутри девица лежит, да такая красивая, что глаз не оторвать. Из одежды на ней только серебряный медальон диковинный, аккурат промеж титек болтается. В центре — вроде как солнце многолучевое выбито, да только лучи противосолонь вьются, а по краям — руны какие-то светило это опоясывают. Ну, Льетольв, голова пустая, недолго думая, цацку-то драгоценную и схватил, мол, чего добру пропадать. Только сделал это, как девица всем телом своим нагим вздрогнула, да тут же прахом и рассыпалась, будто и не было никогда. Льетольв от неожиданности украшение из рук-то и выпустил, так оно с таким жутким грохотом на алтарь упало, будто плиту чугунную уронил кто.

Внимательно слушавшая рассказ норда, Ялика неодобрительно покачала головой.

— И кто был первый? — деловито поинтересовалась она, не дожидаясь окончания истории.

— Чего? — непонимающе переспросил Ульв.

— Кого первым забрала?

— Пока, хвала Одину, все живы, — неопределённо пожал плечами ярл. — Только нутром чую, ненадолго это. Льетольв, чтоб его, пробудил что-то такое, с чем нам самим ни в жизнь не сладить. Мы все мужи достойные, перед опасностью не бежим словно псы побитые, хвосты поджимая, но тут… Нечеловеческое это… Не живое, в общем. Как с этим сладить, ума не приложу.

— Ежели бы ты, голова чугунная, — неожиданно вновь подал голос Колояр, — нормально сказывал, а не тень на плетень своими недомолвками да загадками наводил, то помочь тебе было бы куда проще…

Отчего-то смутившийся Ульв укоризненно посмотрел на рыжебородого.

— Тут дело такое, — буркнул он недовольно — срамное. Явилась мне во сне девица та, из саркофага хрустального, да не просто явилась, а непотребства всякие предлагать начала. И так настойчиво, что сил противиться нет. В общем, возлег я с ней, как муж с женой, не особо-то и кочевряжась. Думал, сон все-таки. Ну, под конец, когда мне совсем уж хорошо сделалось, она возьми да укуси меня за шею, как раз там, где жилка бьется. И такая нега по телу в этот момент разлилась, никогда такого прежде не было… А утром проснулся, как из могилы вылез. Ни сил в теле, ни радости на душе. Одна тоска черная, да на шее ранки глубокие, кровью сочащиеся, будто кто-то клыками тонкими кожу проколол. Я сразу смекнул, что дело тут нечисто. Гляжу, а Одд с Льетольвом смурные ходят, меня ничуть не лучше. Потолковал с ними. Так им тоже самое ночью чудилось. Страшно стало, до жути. Однако ж, следующая ночь спокойно прошла, и за ней идущая тоже… Неделя минула, я успокоился, мало ли какие чудеса на свете бывают. Напилась гадина кровушки моей да отстала. Ребята тоже и думать забыли. В общем, повторилось все… Только на утро еще хуже было, чем в прошлый раз. Душа страдает, волком воет, в тисках бьется. Словом, такая тоска смертная одолела, что хоть сам ложись да богам душу вручай. Ничего не хочется, свет белый не мил. У ребят тоже самое. Понял я тогда, что третий раз последним для нас будет. А тут как раз Колояр пожаловал, друг давнишний. Слово за слово и вот я тут, перед тобой, пресветлая, исповедь держу…

Северянин замолчал и выжидательно уставился на ворожею. Та, не обратив никакого внимания на полный надежды и отчаянной мольбы взгляд норда, чуть склонила голову набок, словно настороженно прислушиваясь к своим собственным мыслям, и принялась задумчиво покусывать губы.

— Пожалуй, ты прав, Ульв, — наконец-то нарушила она гнетущее молчание — третий раз последним для вас будет. Вы, сами того не ведая, Моровую Деву пробудили. Видать, ее когда-то давно в той пещере заточили. Ни живую, ни мертвую. Да от людей скрыли заклятьем страшным, на кровушке густо замешанным. Уж не знаю почему, то ли из-за того, что колдовавшему умения не хватило, то ли еще почему, но заклятье со временем силы свои утратило. Потому-то Одд, на вашу беду, в пещеру ту и провалился, исторгла земля-матушка зло в себе заточенное. Все бы ничего, если бы Льетольв печать не сорвал. Девица, которая в саркофаге покоилась, по добру ли, по принуждению, но телом своим пожертвовала, чтобы узилищем для Моровой Девы стать. Пока плоть в прах не распадется. А для того, чтобы этого никогда не случилось, и нужен был оберег, который вы по недоразумению за простое украшение приняли.

— Ну, теперь-то хоть понятно, что за напасть за нами охотится, — с кривой усмешкой отозвался норд. — Только, как знания эти помогут от беды уберечься?

— Ну, коли знаешь, против чего сражаться надобно, — философски заключил Колояр. — То и средство найти легче. Так, пресветлая?

— И то верно, — доброжелательно улыбнувшись, согласилась Ялика. — Погани разбуженной ты, Ульв, и други твои нужны, как раз для того, чтобы плоть в реальном мире обрести. Из семени вашего, по большой глупости ей дарованного, плоть и нарастет, а кровь ваша подобие жизни подарит. Ваше счастье, что по какому-то неведомому правилу, всякая нечисть и нежить число «три» страсть как любит. Трое вас, три раза она к вам явиться должна, три раза вы добровольно должны ей дар принести.

— Ну, значит, третьему разу не бывать! — самодовольно заявил Ульв. — Откажу, какими бы наслаждениями не соблазняла, ну ее к Хель, напасть эту.

Недоверчиво хмыкнув, Ялика склонила голову набок и, даже не попытавшись скрыть недоверие, ехидно поинтересовалась:

— Уверен, что воли достанет? Она ведь просто так не отстанет, пока желаемое не получит. Рано или поздно поддашься ее чарам. И все пиши — пропало. Дело-то даже не в вас троих. Это Моровая Дева пока призраку подобна, живым вредить не может, окромя тех, кто ее пробудил. Обретшую же плоть так запросто назад, в духа бесплотного, не оборотишь. Многие полягут, от ее поцелуев смертоносных, пока она голод свой не утолит, или пока не найдется тот, кто с ней на равных потягаться сможет.

— Так делать-то что? — взорвался Ульв, яростно стукнув по столу кулаком так, что скрывающаяся в щелях между плотно подогнанными друг к другу досками пыль возмущенно поднялась в воздух и закружилась в неспешном танце, заставив присутствующих морщиться и тереть зачесавшиеся вдруг носы.

— Побороть ее, пока она слаба, — бесстрастно, будто сообщая какую-то ничего не значащую новость, объявила Ялика, и, предвосхищая шквал вопросов, добавила. — В физическом мире она не существует, во всяком случае, пока, а потому нужно немного схитрить и обманом заставить уйти в мир иной.

— И как это сделать? — искренне удивился норд.

— Вернуться туда, где все началось и отдать ей тех, кто прервал ее сон.

— Вот уж ни в жисть, — задохнулся от возмущения Ульв. — Придумай иной способ.

— Иного нет.

— А ты придумай…

— Ну, раз пресветлая говорит, что другого способа угомонить поганку нет, — вновь подал голос Колояр, многозначительно растягивая слова и задумчиво почесывая бороденку, — то и спорить с ней резона нет. Пусть расскажет.

Не поверивший своим ушам Ульв оторопело уставился на приятеля, ожесточенно играя желваками. Многочисленные косички его бороды пришли в движение и стали напоминать странноватые щупальца диковинного обитателя морских глубин.

— Ах ты, дерьмо собачье, никак от меня избавиться надумал? — угрожающе процедил он. — Словно Хведрунг коварно нож в спину вонзить намереваешься? Да кому? Тому, кто тебе жизнь доверил?

— Да угомонись ты уже, — небрежно махнул рукой Колояр. — Как пес брехливый, честно слово. Сложновата партейка-то для такого остолопа, как ты. Реши я тебя прикончить, так труп твой хладный с перерезанным горлом давно бы уже в канаве придорожной гнил да червей помойных кормил. Пусть ворожея договорит. Чую, небывалое она что-то придумала.

— Не хитрое дело, — равнодушно пожала плечами девушка. — Заставить ее поверить в то, что она получила надобное. Вас троих, — Ялика коротко кивнула в сторону остервенело заскрежетавшего зубами Ульва, — я в сон, ничем от смерти не отличимый погружу. Вернее, не так — вы на самом деле мертвы будете. А вот ваши жизни, я охраню, не спрашивай как, не твоего ума дело. Поганка мертвой кровушки вашей хлебнет, да только не силу полную получит, как ожидает, а на миг краткий смертной сделается. А вот тут-то я ее и подловлю, в Серые Пределы отправлю, да вход по-надёжнее запечатаю.

— Сказываешь-то ты ладно, — буркнул Ульв. — Только почему именно в пещере той волшбу твою творить надобно?

— И тут все просто, — не стала утаивать Ялика. — Каким бы неумехой не был чародей давнишний, Моровую Деву упокоивший, а заклинание мощное сотворить сумел. Его-то силой оставшейся я и воспользуюсь, и себя, и вас оберегая. Окромя того, мне просто там сподручнее будет врата в мир мертвых открыть.

И без того мрачный Ульв еще больше нахмурился, беззвучно зашевелил губами, словно разговаривая сам с собой, и, уладив-таки внутренние противоречия, холодно произнес:

— Ну, будь по-твоему. Но ежели опростоволосишься, то не сносить тебе головы…

— Ежели так выйдет, что Моровая Дева верх возьмет— горько усмехнулась Ялика, — то встретимся мы с тобой в тот же миг, Волчья Пасть, в мире мертвых, а там уж твои угрозы мне не страшны будут, впрочем, ты о них и не вспомнишь даже. На изнанке мира всем все едино сделается, и мне, и тебе, и дружкам твоим. Уж поверь моему слову. Довелось и там побывать.

— То, что ты своей жизнью наравне с нами рисковать вознамерилась, — неожиданно почтительно заявил вдруг Ульв, — дает мне надежду, на искренность твоих слов.

— Хорошо, если так, — тут же отозвалась ворожея. — Коли со всем согласен, то выдвигаться можем хоть сейчас.

Гигант с удивлением вскинул брови.

— Ишь ты, резвая какая, — гоготнул он не к месту. — Мне бы для начала Одда с Льетольвом разыскать. Небось набираются где, как в последний раз, — Ульв вдруг осекся, и, взгрустнув, раздосадовано почесал затылок, — Хотя, может статься, что в последний раз и набираются. Давай так, через два часа здесь и встретимся.

Удовлетворенно кивнув, северянин поднялся из-за стола, окинул задумчивым взглядом собравшихся и, не говоря больше ни слова, вышел из корчмы. Посидев еще с минуту в тягостном молчании, Колояр, тоже вдруг решил проститься, неловко сославшись на неотложные дела, отложить которые пришлось только ради того, чтобы помочь другу.

— Добрыня, — устало вздохнула Ялика, заметив, что богатырь собрался накинуться на нее с уговорами отказаться от опасного мероприятия, едва рыжебородый торговец отошел от стола. — Не уговаривай. Не надо, и идти за мной следом тоже не надо. Даже и не думай. Не хватало только еще и за твою жизнь опасаться. Толку от тебя там будет чуть, а вот всех в могилу свести, действием или словом неосторожным, ты, пожалуй, сможешь. А коли помочь хочешь, то найди лучше Митрофана, а то его со вчерашнего дня не видать. Коли дело выгорит, завтра-послезавтра уйдем из Новограда.

«О себе бы лучше побеспокоилась», — с неудовольствием подумал, обиженный неожиданной отповедью, здоровяк, но спорить не стал, рассудив, что от уговоров толку не будет. А раз так, то и воздух сотрясать нечего. Впрочем, Ялика благоразумно не поверила в его молчаливую покорность и, скрепя сердце, решилась на маленькую хитрость. Под благовидным предлогом девушка поднялась в снятую комнату, скрывшись от назойливого взора без меры заботливого богатыря. Не забыв прихватить свою котомку и подаренный Мортусом кинжал, она с ловкость заправского ярмарочного фигляра махнула в открытое окно на крышу стоящего рядом дровяного навеса и, ловко спустившись с него на землю, выскользнула на улицу, так никем кроме дворовой живности и не замеченная. Затаившись в одном из неприметных проулков неподалеку, ворожея надеялась перехватить вернувшегося ярла до того, как тот войдет в корчму. Когда Добрыня, кажется, так ничего и не заподозривший, раскроет обман, будет уже поздно. Стараясь не обращать внимания на муки совести, терзающие душу острыми коготками неловкости и раскаяния, Ялика всеми силами пыталась убедить себя в том, что поступает правильно. Ведь, если богатырь останется в Новограде, то ей, вступившей в схватку с Моровой Девой, не будет нужды беспокоиться еще и о его безопасности. А значит, тот останется жив.

Добрыня. Человек, в одночасье ставший вдруг самым родным, близким и любимым, одна мысль о котором заставляла сердце восторженно биться, а душу радостно замирать в неведомой доселе истоме.

Он точно останется жив. Жив, не смотря ни на что.

В то мгновение, когда ворожея заприметила ярла, торопливо вышагивающего по улице в сопровождении двух столь же могучих, как и он сам, товарищей, от мучительных сомнений не осталось и малейшего следа. А потому девушка искренне обрадовалась тому, что ее, в общем-то нехитрый, план удался.

От места, куда Ульв привел Ялику, издали несло могильной затхлостью и холодом, бороться с которыми по-осеннему споро клонящееся к закату солнце, беззаботно растратившее изрядную долю своего дневного задора, уже не могло. Растительность, окружавшая черный провал в земле, таинственным образом ссохлась, превратившись не то в выгоревшую золу, не то в безжизненный прах. Казалось, даже неосторожное движение воздуха, встревоженного крадущимися шагами путников, может легко разрушить тихое величие воцарившееся здесь царство смерти. Коснись только, и уродливые, обезображенные, искореженные какой-то запредельной мукой остовы деревьев и кустарника тут же распадутся, превращаясь в удушливую серую пыль, ровным слоем оседающую на и без того сухую, лишенную малейшей искорки жизни землю.

— Не было так раньше, — коротко заметил Ульв, заметив, как Ялика в удивлении повела бровями. — Вот чем хочешь поклянусь. Не было такого.

— Плохо это, — задумчиво отозвалась ворожея, медленно опустилась на колени и начала бессмысленно перебирать руками безжизненную почву. — Ох, как плохо. Тяжело придется. Не думала я, что все так будет. Здесь не просто место упокоения Моровой Девы, здесь мир мертвых потихоньку к живым просачивается. Видишь, как всякая жизнь отсюда уходит? Трава, деревья — все высушенное, здесь сама земля родить перестала, в прах бесплодный обернувшись. Птица не вскрикнет, зверь не рыкнет. Всё живое места этого сторонится.

— Может оно как-нибудь без нас обойдется? — неуверенно протянул ярл, не сводя пристального взгляда с рук девушки. То начинающих хаотично порхать над землей, словно бы настороженно ощупывая воздух, то вдруг замирающих в трепетных, полных сочувствия и боли прикосновениях к обескровленной, лишенной божественного дара живорождения пеплоподобной поверхности.

— Нет, — не терпящим возражений тоном заявила Ялика, резко вскидывая голову.

Ульв с товарищами в мимолетном испуге отступили на шаг назад, почти синхронно схватившись за рукояти висящих на поясах ножей. Глаза ворожеи превратились вдруг в два бездонных колодца, со дна которых на оторопевших, потерявших дар речи северян посмотрела неприветливо клубящаяся тьма. Будто бы мимоходом скользнула по ним обжигающе холодным взглядом и равнодушно отпрянула куда-то в сторону. Ялика моргнула. Тьма покорно отступила, нехотя возвращая глазам девушки природный цвет.

— Нет, — медленно и совсем не по-женски твердо повторила девушка. — Никто вас не заставлял печать срывать, но ежели вышло так, то и ответ держите за свои действия, как это подобает воинам, а не псам шелудивым.

Товарищи Ульва, непонимающе переглянулись и с невысказанным вопросом уставились на своего предводителя. Ярл, неопределенно пожав плечами, обреченно вздохнул и, тщательно подбирая слова, перевел им речь ворожеи, после чего благосклонно пояснил удивившейся было девушке:

— Не глаголют они по-вашенски.

— Не важно, — отозвалась Ялика. — Главное, чтобы ты меня понимал, а им уж сам растолкуешь.

— Добро, — деловито согласился Ульв. — Что делать-то?

Оглянувшись по сторонам, ворожея задумалась, а потом, собравшись с духом, нерешительно подошла к краю зияющего в земле провала и осторожно заглянула вниз.

Слабые солнечные лучи заходящего солнца с трудом разгоняли безраздельно царящий мрак пещеры, однако даже их скупого света оказалось достаточно для того, чтобы ведунья смогла разглядеть увитые сухими древесными корнями сводчатые стены, сложенные то ли из тщательно подогнанных друг к другу продолговатых камней, то ли из какого-то серого кирпича.

— Это крипта, — коротко бросила она неслышно подошедшему Ульву.

— Я и сам уже вижу, — отозвался тот. — Крипта, пещера — не важно, место-то, без сомнений, плохое.

— Давай спускаться, — решительно кивнула Ялика. — До заката многое сотворить надобно.

Оказавшись внутри, ворожея едва не задохнулась от резко ударившего в нос застарелого запаха смерти. Смерти мучительной и противоестественной.

Как и рассказывал Ульв, пол крипты скрывался под слоем сотен и тысяч старых, выбеленных временем костяков, отозвавшихся на робкие шаги Ялики многоголосицей омерзительно сухого треска и тоскливо-протяжного хруста, в котором девушке на мгновение почудились страшные агонизирующие крики, полные невыразимой боли и беспредельного отчаяния. С трудом, преодолевая чувство липкого животного ужаса, навязчиво засевшего в сознании, Ялика, старательно игнорируя омерзительные звуки ломающихся под ногами костей и черепов, опасливо приблизилась к алтарю с висящим над ним пустым саркофагом.

Поверхность жертвенного камня, изрезанную неизвестными ворожее рунами, покрывали брызги и разводы почерневшей от времени, застарелой крови. Должно быть, именно здесь когда-то принесли в жертву тех несчастных, чьи кости ныне скрывали пол крипты под своим бесконечным множеством, и чья пролитая кровь долгие годы удерживала в небытии злобный дух Моровой Девы.

Ошарашенная увиденным, Ялика боязливо коснулась кончиками пальцев вырезанных на жертвеннике рун. Каменная гладь жуткого алтаря оказалась теплой и влажной. С отвращением, отдернув руку, ворожея посмотрела на свою ладонь. Кончики пальцев оказались перепачканы в чем-то липком и тягучем, словно кисель.

— Что это? — выдохнул прямо в ухо неотступно следующий за девушкой Ульв.

— Кровь. Будто бы сам не видишь, — Ялику передернуло.

— Колдовство это черное, — пробубнил Ульв, изумленно наблюдая за тем, как рубиновые разводы на пальцах ворожеи вдруг запузырились и растаяли без следа, в мгновение ока, превратившись в струйки легковесной черной дымки. — Ты уверена, что сладишь с этим зловредством?

— Боюсь, что теперь у меня и выбора-то особо нет, — решив не кривить душой, честно призналась Ялика. — Слишком все плохо. Если этому конец не положить, то зло черное по миру, словно клякса, расползаться начнет. Может, кто средство и найдет, как с бедой этой справиться, да только вот народу немеряно поляжет. Нет, способ Моровую Деву упокоить, точно найдется, он у нас и сейчас перед глазами, — сотни ни в чем не повинных, своими жизнями, кровью своей бестию удержавшие. Но кто поручится, что через десяток-другой лет, кто-нибудь снова сюда не угодит да заклятие по дурости своей не нарушит?

Ярл задумался, а потом, неожиданно, упрямо тряхнул головой, отчего бусины в его бороде, столкнувшись друг с другом, скорбно тренькнули. В тягучей тишине крипты этот короткий, отрывистый звук показался всем чуть ли не тревожным гулом набата, предвещающего грядущее несчастье.

— Ну, раз так, — заключил Ульв наконец, попытавшись растянуть губы в неком подобии ободряющей улыбки. Впрочем, получилось это у него из рук вон плохо. — То, полагаю, у нас с ребятами тоже выбор не богатый? Либо сдюжим, либо погань моровая нас так или иначе в могилы сведет. Только от того, если тебе верить, еще и сильнее станет.

Девушка горестно промолчала, бросив через плечо на разом поникшего северянина короткий, полный сочувствия и печали взгляд.

— Начнем? — собравшись с духом, как-то буднично осведомилась Ялика, будто бы это не ей предстояло вступить в схватку с чудовищным порождением мира мертвых, лишь по нелепой случайности получившим свободу от многовековых оков могущественного заклятия.

Северянин, пожав плечами, просто кивнул в ответ и отрывистым взмахом руки подозвал своих товарищей, которые в молчаливой растерянности топтались у спуска в крипту, то и дело, бросая встревоженные взгляды в сторону своего предводителя.

— Командуй, пресветлая, — с достоинством разрешил ярл. — Сказывай, что делать, а я уж переведу этим остолопам.

Обрадованная добровольной покорностью северян, Ялика деловито извлекла из недр верной котомки настороженно сверкнувший в полумраке стеклянный пузырек, наполненный какой-то вязкой, мутно-зеленой жидкостью.

— Это отвар сон-травы, — предупредительно объяснила она, заметив недоуменные взгляды нордов. — Здорово помогает при бессоннице.

Ярл, понятливо кивнул, и перевел слова ворожеи товарищам.

— А это, — Ялика продемонстрировала еще один пузырек, в котором находилось какая-то мелкая красноватая пыльца. — Высушенные и растолченные ягоды ландыша.

— Зачем это? Неужто сама не знаешь, что это смерть верная, — искренне удивился Ульв.

— Это-то мне и надо, — согласилась ворожея. — Надеюсь, фляга с водой сыщется?

Ничего не понимающий ярл неторопливо снял с пояса кожаный сосуд и, чуть помедлив, с сомнением протянул его иронично усмехнувшейся Ялике. Отчего-то нерешительность северянина показалась ворожее донельзя нелепой и беспричинной (того в любом случае ожидала смерть, неважно, что послужит тому причиной — яд или же смертельные объятия нежити). Уж она-то сама верно предпочла бы отраву, чтобы умереть относительно тихо и безболезненно, нежели оказаться досуха выпитой зловредной нечистью.

— А теперь, — уверенно продолжила девушка, — пусть каждый из вас смешает каплю своей крови с водой в этой фляге.

Не дожидаясь неуместных расспросов, она несколько суетливо выхватила кинжал из ножен, и, болезненно поморщившись, сделала короткий надрез на оттопыренном в сторону большом пальце руки, державшей заранее открытый сосуд. Убрав оружие, она ловко перехватила флягу и аккуратно надавила на свежий надрез, из которого тут же выступила удивительно яркая в неспешно густеющих сумерках рубиновая капля. Неторопливо, будто в каком-то замедленном диковинном сне, она сорвалась с кончика пальца и с тихим, едва слышным плеском, упала в воду.

Ялика тут же протянула флягу оторопевшему было Одду.

Впрочем, быстро сообразив, что от него хотят и без запоздавшего перевода, тот, равнодушно пожал плечами, будто бы только что увиденное, было чем-то обыкновенным, чему совсем не следует удивляться, и, не спеша, повторил действия ворожеи.

Побывав в руках Льетольва и Ульва, с невозмутимым видом проделавших необходимые манипуляции, фляга, сделав полный круг, вернулась к Ялике, которая, не медля, отхлебнула из нее и, с трудом подавив нахлынувшую тошноту, не то прочитала речитативом, не то пропела:


Выпитым вместе связаны,

Долей единой скованы,

Кровью друг другу указаны,

Словом одним зачарованы.


Не ожидавшие ничего подобного северяне, как один, не сговариваясь, сочно выругались на родном языке.

— Объяснишь, может? — даже не постаравшись скрыть неприязнь, поинтересовался Ульв, брезгливо поморщившись.

— Так надо, поверь, — с мукой в голосе отозвалась ворожея. — Неужто не видишь, что мне самой это неприятно. Но иначе никак не связать наши жизни воедино.

— Зачем? — в изумлении вскинул брови Ульв.

— Потому что сейчас вы умрете, — каким-то совсем обыденным тоном произнесла Ялика, словно ей уже не раз приходилось проделывать нечто подобное. Заметив, как напрягся ярл, девушка обреченно вздохнула и мягко продолжила. — Нужно сделать так, чтобы Моровая Дева испила вашей мертвой крови. Именно мертвой. Для этого и нужна сон-трава и ягоды ландыша. А теперь, — Ялика строго посмотрела на неожиданно стушевавшегося под ее пристальным взглядом Ульва. — Слушай внимательно, и товарищам своим слово в слово переведи, а не то — быть беде. Сейчас, вы по очереди изопьете воды, да той самой, с вашей и моей кровью, только наперед я добавлю в нее толченые ягоды ландыша. Отсчитаете по три удара сердца, ровно по три, запомни, и следом выпьете по маленькому глотку из этой склянки, — ведунья продемонстрировала пузырек с зеленым отваром и отдала его норду. — Будет больно. Смерть почти всегда идет рука об руку с болью. Но не бойтесь, сон-трава облегчит муки. Вы уснете. Краткий миг боли, а затем забытье.

— Боли мы не боимся, — возразил Ульв, гордо расправив плечи, с интересом встряхнул пузырек. — Я вот только знать хочу, ты нас спасти пытаешься или в жертву принести?

— Попытаюсь спасти, — устало ответила девушка. — Вы умрете не по-настоящему. Где-то на границе между мирами мертвых и живых останетесь. Умрут только ваши тела. Мне, чтобы Моровую Деву обмануть, нужно души от плоти отделить, так она их выпить не сможет. Я не зря свою жизнь, свой дух, свою кровь с вашими связала — пока жива я, ваши души далеко в Серые пределы не уйдут. Если, задуманное удастся, — Ялика запнулась вдруг на полуслове. — Когда все закончится — вы проснетесь, как ни в чем не бывало. Мы либо вместе выкарабкаемся, либо вместе же и сгинем.

Критически хмыкнув, ярл стал переводить слова ворожеи. Одду явно не понравилось услышанное. Отчаянно жестикулируя и бросая в сторону ворожеи недобрые взгляды, тот начал было спорить, но смачная затрещина мигом развеяла все его сомнения. Льетольв же, напротив, воспринял услышанное с истинно северным хладнокровием. Лишь заметив, что Ялика не сводит с них внимательного взгляда и настороженно прислушивается к звукам незнакомой речи, он неожиданно ободряюще улыбнулся ей в ответ.

Первым был Одд. Не переставая тихо бормотать под нос всевозможные ругательства, он, подчинившись указаниям Ялики, тяжело опустился на пол, оперся спиной об алтарь и сделал могучий глоток из протянутой ему ворожеей фляги. Помедлил, видимо, отсчитывая удары сердца, и тут же отрывисто приложился к загодя приготовленному пузырьку с отваром.

Вернув бутылек и флягу девушке, он еще какое-то время просто сидел, непонимающе хлопая глазами, а потом вдруг, стиснув зубы, остервенело зарычал, выгнулся дугой и обмяк, безвольно уронив голову на грудь.

Следующим за ним Льетольв, расположившийся плечом к плечу с товарищем, умер, не издав ни звука — просто закрыл глаза и как будто с великим облегчением тихо выдохнул.

Оказавшийся последним Ульв тоже предпочел уйти в гордом молчании. До самого конца ярл не сводил с ворожеи равнодушного немигающего взгляда, ни движением, ни звуком не выдавая своих чувств. И лишь перед тем, как в последний раз судорожно вздохнуть, как будто отрывисто кивнул девушке. Мол, не подведи, пресветлая! Или ей это только показалось?

С предсмертным вздохом ярла неожиданно угасло и солнце. Словно вечный небесный огонь вдруг решил проводить почивших северян в их последний путь, вместе с ними пройдя по незримой тропе, уготованной каждому живущему в конце земного пути.

Скорбно застывшая в сгустившемся тяжелом мраке крипты Ялика вздрогнула, как от удара плетью, когда ее взгляд выхватил вдруг из темноты странный металлический отблеск, яркой искрой мигнувший где-то на каменной поверхности жертвенника. Источником вспышки оказался медальон. И как она раньше его не заметила? Говорил же Ульв, что Льетольв выронил украшение в тот же миг, когда прахом рассыпалось тело девушки, чья мертвая плоть служила узилищем для Моровой Девы.

Но ведь и никто из северян не обратил на него никакого внимания?

Настороженно подойдя ближе, Ялика попыталась подобрать необычный оберег, и тут же отдернула руку, порезавшись о его неожиданно острые лучи, которые, словно паучьи лапки, стремительно разбегались по сторонам из его сердцевины, прихотливо огибая орнамент выгравированных рун.

Изумленная девушка не поверила своим глазам.

Ее кровь, оставшаяся на гранях медальона, тоненькими ручейками зазмеилась вдруг к его центру и, собравшись там в крупную рубиновую каплю, будто бы подсвеченную изнутри призрачным светом, исходящим от оберега, запульсировала, к безмерному удивлению обомлевшей девушки, в такт ее сердцу. Через мгновение рубиновая жемчужина, зловеще вспыхнув напоследок, растеклась уродливой кляксой и с ядовитым шипением впиталась в тут же угасшую поверхность оберега.

Внутри у ворожеи что-то оборвалось.

Она узнала оберег.

Черное солнце.

Солнце, что освещает мертвенным светом навье царство.

С обреченной неотвратимостью Ялика вдруг осознала, что какая-то неведомая всемогущая воля, незримо скрывающаяся где-то за гранью мироздания, только что, утолив жажду ее кровью, сковала судьбу девушки неосязаемыми, невидимыми нитями предназначения, посулив ее грядущее на откуп чему-то или кому-то, не принадлежащему ни миру мертвых, ни миру живых.

Тем страшнее оказалось задуманное.

Ялика лукавила, когда говорила Ульву о том, что, проведя ритуал, связала его душу и души его товарищей со своей жизнью. Их еще только предстояло найти, в мире навьем, чтобы удержать на самой границе двух миров и не дать перейти огненную реку, с другого берега которой, уже не будет возврата. А выпитая кровь укажет ведунье путь в междумирье.

В одном девушка не солгала.

Пока она жива, у северян действительно остается надежда на то, чтобы вернуться в мир живых в плоти, вновь увидеть столь любимое ими море, направить змееголовый драккар наперерез белопенным волнам и после долгих, полных тягот и лишений странствий в чужих краях все-таки вернуться к родным берегам.

Пока она жива…

Заворочавшееся где-то под тяжело бухающим сердцем щемящее чувство тревоги и злорадно вторящее ему ощущение неотвратимо приближающегося конца чуть было не столкнули девушку в мрачную бездну глухого отчаяния. Она вдруг, как никогда остро, почувствовала всю хрупкость человеческого бытия, неминуемо заканчивающегося цепкими объятиями вековечной смерти, иногда — спасительно-милосердной, иногда — чудовищно, невыносимо жестокой и бессмысленной, но почти всегда — непредсказуемо-внезапной. Незримой тенью, скользя по следам каждого из живущих, смерть, одинаково равнодушная и к поклонениям, и к проклятиям, неотвратимо уравнивала всех перед ликом своего молчаливого величия. И что бы ни вообразил о своей природе человек, как бы ни изворачивался в нелепых попытках самоутвердиться, подчеркнуть свое пустое перед глазами вечности могущество, как бы ни старался возвыситься над остальным миром, заботливо вскармливая в душе многоголовое чудовище напыщенной гордыни, надменной заносчивости и высокомерной спеси — смерть всегда получает свое. Вдоволь наигравшись в скорбную добродетель, она подобно сумасбродному кукловоду равнодушным, точно выверенным движением перерезает нити, делавшие агонизирующую марионетку живой, и бесстрастно, словно кучу ненужного тряпья, скармливает наскучившую игрушку жадному, вечно голодному пламени хладного небытия.

Лишь каким-то запредельным усилием воли Ялике удалось отогнать мрачные, выбивающие из равновесия мысли и взять себя в руки, справившись с нахлынувшей волной меланхоличного безразличия.

Действуя скорее по наитию, нежели, полностью отдавая отчет в совершенном, ворожея аккуратно, почти нежно, подобрала оберег и одним стремительным движением убрала в котомку. Пусть там полежит. Придет время — и с этой напастью разберется.

Пока же гораздо важнее разделаться с Моровой Девой. Едва взойдет луна, нежить явится за тем, что ей задолжали несчастные северяне. Времени осталось не так уж и много.

Ничуть не страшась того, что предстояло совершить, Ялика не спеша опустилась на пол перед бездыханными телами нордов и, скрестив ноги, глубоко вздохнула, закрывая глаза и стараясь очистить сознание от ненужных, сбивающих настрой, мыслей. Единожды она переступила порог мира мертвых, спасая детей Огнеяры от козней зловредного Кадука. Тогда для перехода ей понадобилась мертвая вода. Но мир навьев коварен и навсегда запоминает тех живых, кто, не умерев, по собственной ли воле или же по нелепой случайности становится на тропу мертвых. Уж больно такие гости, чувствующие биение сердца в груди, ток крови в венах, осязающие прикосновения воздуха к коже, помнящие удовольствия плоти и восторг духа, лакомы для изголодавшихся по живым эмоциям хозяев серой и безрадостной изнанки мира. Однажды приоткрыв, дверь в Навь уже не закроешь. Тропа мертвых всегда будет ждать где-то рядом, готовая, стоит лишь только ослабить внимание, услужливо развернуть свое монотонное, выцветшее полотно под ногами. А прячущиеся на обочине, вечно голодные тени, уродливые, исковерканные отражения живущих, с радостью лишат зазевавшегося путника даже малейшего шанса на посмертие, пожрав не только его плоть, но и бессмертную душу.

Заставив себя дышать ровно и размеренно, Ялика усилием воли попыталась успокоить встревоженное сердце, мечущееся в груди, словно приговоренный к смерти узник в тесной тюремной камере. Угомонить своевольное удалось далеко не сразу. Призвав на помощь воображение, девушка представила себя свободно парящей посреди безбрежного океана всепоглощающей равнодушной пустоты. Настолько грандиозную, древнюю и величественную, что, казалось, ни один звук, ни одно движение, будь то сбивчивое дыхание или же неосознанный судорожный взмах руки, не в силах хоть как-то повлиять на ее непостижимую, иррациональную монументальность.

Словно испугавшись этой непостижимой громады, от мрачного холода которой замерло вдруг само время, сердце девушки растерянно дернулось, замедляясь, обеспокоено сократилось еще несколько раз, и наконец, оробело замерло.

Ялика почувствовала, как дыхание могильного холода, злорадно коснувшись кончиков пальцев, неспешными ручейками заструилось по рукам. Времени на поиски северян не так уж и много. Если ледяная стужа доберется до сердца, девушка уже никогда не сможет вернуться назад. Нет, конечно, она не умрет, но и найти дорогу к оставленному где-то там, в реальном мире, живому телу не сможет, навсегда скованная и плененная бездушным холодом изнанки мира. Так и будет она скитаться бесплотным духом по бескрайним просторам, не в силах ни умереть, ни вновь почувствовать себя живой. Пока какой-нибудь обитатель Серых Пределов, привлеченный запахом ее памяти, не положит конец бессмысленному существованию лишенной тела души.

Разогнав черную тучу горестных мыслей, Ялика заставила себя медленно открыть глаза.

Мир мертвых, как и в прошлый раз, встретил ворожею густым клубящимся маревом, которое, впрочем, с первым же ее шагом испуганно отпрянуло куда-то в сторону, открыв взору девушки ровную, плоскую, как блин, равнину, словно бы выжженную невиданным пламенем. Безжизненное плато, скупо освещенное мертвенно-серым светом, безрадостно льющимся с монотонно свинцового неба, властно раскинулось до самого горизонта. Ни кустика, ни деревца, лишь редкие закопченные и оплавленные чудовищным жаром валуны, да серый пепел под ногами. Стоило лишь только потревожить его вековечный покой, как в воздух тут же поднимались искрящиеся красными мушками дымчато-хмурые вихри. Закручиваясь прихотливо извивающимися спиралями, они освобождали из своего безрадостного чрева сотни огнистых искр и обреченно-медленно опадали на землю.

Неподвижно замерев на месте, Ялика опасливо прислушалась к своим ощущениям. Внезапно сознание девушки захлестнуло мучительной волной неизбывной, болезненно-беспомощной тоски. Настолько тягучей и пронзительной, полной невыразимого отчаяния, что ворожея сразу же догадалась о ее истинной природе. Только души умерших раньше предначертанного срока, могут испытывать подобные муки, страдая от постигшей их несправедливой участи. Слишком хорошо они помнили, каково это быть живым, и оттого, попав в лишенные какой бы то ни было радости и надежды чертоги смерти, тяготились своими воспоминаниями, причиняющими невыразимые страдания. Лишь перейдя по Калинову Мосту, души умерших наконец-то обретают покой, в одно мгновение, лишившись в бурлящем пламени течения Пучай-реки, всякой памяти о прошлой жизни.

Именно этого и не должна допустить Ялика. Ей, во что бы то ни стало, нужно найти бесплотные души северян, задержать их на границе двух миров, не позволив совершить роковой шаг по Калинову Мосту, с которого уже не будет возврата. А выпитая кровь ей в этом поможет, указав направление.

Не в силах больше сдерживать всесокрушающий шквал горести и печали, Ялика неожиданно для себя завыла, как-то совсем по-звериному, надсадно и заунывно. На ее глазах вдруг выступили кровавые слезы. Взор заволокло красным туманом, в одночасье превратившим выцветшую, пепельно-серую реальность вокруг в огненно-яркую, пламенеющую алым пустошь. Невесомо сорвавшись с ресниц, три рубиновые капли устремились было к земле, но где-то на полпути замерли на мгновение, а потом, покружившись вокруг остолбеневшей ворожеи в неком хаотичном подобии танца, и неуловимо для взгляда, разом превратились в пульсирующие красные нити, протянувшиеся к далекому горизонту. Совсем не ожидавшая подобного Ялика едва успела подхватить кровяные жилки до того, как те безвольно опали к ее ногам.

Разбуженный то ли сильными эмоциями, захлестнувшими ведунью, то ли творимой волшбой, устилавший безжизненную равнину прах вдруг забурлил, на глазах оживая и превращаясь в кошмарные подобия скрюченных в мучительной судороге рук, тут же алчно потянувшихся к девушке.

Сбросив холодное оцепенение, насмерть перепуганная Ялика бросилась бежать в том направлении, куда вились тонкие алеющие нити, изо всех сил стараясь не разорвать их неловким движением или не угодить в цепкую хватку жуткого леса и его слепо шарящих в воздухе пепельных дланей. Яростно налетевший не пойми откуда порыв затхлого, гнилостного ветра, чуть ли не сбившего ворожею с ног, принес на своих зловонных крыльях отзвуки злого вороньего грая, то и дело перебиваемого едва слышимыми всхлипываниями, и сменяющиеся жалостливыми повизгиваниями.

К счастью растревоженный прах вскоре успокоился, а за ним унялся и ветер. Но изрядно выбившаяся из сил ворожея, не жалея себя, продолжала бежать. Ледяные ручейки омертвения все ближе и ближе подбирались к ее сердцу. Еще немного и весь ее план рассыплется, подобно песчаному замку. И даже, если ей удастся вернуться из Серых Пределов живой и невредимой, то северянам этого сделать будет уже не суждено. Конечно, Моровая Дева, не вкусив души, освободивших ее, не сможет получить безмерно желаемое могущество. Но несчастным нордам, столь отважно доверившим свои жизни ворожее, это уже не поможет. А, значит, их смерти окажутся напрасными.

По участившейся пульсации, то и дело пробегавшей по нитям и больше всего напоминавшей ток крови в венах, девушка поняла, что все-таки неумолимо приближается к своей цели. Лишь бы успеть. Лишь бы обогнать смерть, кажущуюся обманчиво неспешной и медлительной.

Когда неумолимо тающие силы уже чуть было совсем не покинули Ялику, заставив ту перейти на сбивчивый торопливый шаг, на горизонте замаячили призрачные фигуры. Совершив отчаянный, невозможный в реальном мире рывок, ободренная крохотным успехом ведунья чуть ли не в три прыжка догнала уныло бредущих навстречу вечному забвению призраков нордов, чьи тела в этот же самый момент лежали бездыханными у жертвенника проклятой крипты.

Схватив одного из них за плечо, кажется, это был Ульв, ворожея заставила его замереть. Будто бы растерявшись на мгновение, норд медленно обернулся и воззрился на запыхавшуюся девушку пустым безжизненным взглядом. Два его товарища, сделав еще пару шагов, безучастно остановились чуть впереди, налетев на невидимую стену.

— Ты? — не меняя выражения лица, холодно спросил Ульв. — Ты обманула. Предала.

Ялика упрямо мотнула головой.

— Нет, — выдавила она из себя. — Я пришла за вами.

— Поздно, — холодно отрезал ярл. — Неужто сама не видишь?

Произнесенные им слова разогнали кровавую пелену, до сих пор застилавшую взор ворожеи, и она, вдруг прозрев, увидела, что все вокруг залито радужным переменчивым сиянием, рассеивающим серую липкую хмарь, бесстрастно баюкающую на своих дланях сумеречную реальность.

— Зов привел нас к тебе, могучая Модгуд, — припав на одно колено и в почтении склонив голову, произнес Ульв.

Ничего не понимающая Ялика обернулась и в ужасе ахнула.

Прямо у нее за спиной, попирая своими могучими плечами само небо, огромной нерушимой скалой возвышалась великанша. Необычайно уродливая и отталкивающая, она казалась отвратительным, извращенным порождением противоестественного кошмара неведомого умалишенного, в чьих воспаленных безумием снах, потерявших всякую связь с реальность, только и могло зародиться подобное чудовище.

— Назови себя! — презрительно скривилась Модгуд, уставившись на обмершую в страхе Ялику. — Тебе не место здесь, смертная. Звенящие цепи Гьялларбру говорят мне об этом.

— Да бесы тебя побери! — с чувством выругалась девушка, устало опускаясь на землю.

— Зачем ты здесь? — угрожающе повторила свой вопрос Модгуд, склонившись и обдав девушку своим удивительно холодным зловонным дыханием.

— Я пришла за Ульвом, Льетольвом и Оддом, — чуть помедлив с ответом, произнесла ворожея, так и не найдя ничего лучше, кроме как сказать правду. — Их время еще не пришло.

— Да кто ты такая, чтобы судить об этом? — взъярилась вдруг великанша. — Ты всего лишь смертная. Не тебе нарушать установленный миропорядок. Даже богам это не подвластно.

От громоподобного рева чудовища, казалось, земля заходила ходуном, а небо испуганно отпрянуло куда-то на недоступную взгляду высоту.

— Убирайся! — прорычала Модгуд. — Пусть умершие, как это установлено из века, перейдут через Гьелль. Без препятствий, взойдя на Гьялларбру.

— Нет! — вскочив на ноги, твердо заявила Ялика и без малейших признаков страха заглянула прямо в призрачно-ледяные глаза великанши. — Не за тем я сюда пришла, чтобы уйти не солоно хлебавши.

Опешившая от такой неприкрытой дерзости Модгуд только и смогла, что прорычать нечто нечленораздельное и, широко замахнувшись, с остервенением впечатать чудовищную ладонь прямо в то место, где всего секунду назад была девушка. Кубарем откатившись в сторону, Ялика, тяжело дыша, поднялась на ноги. На что она надеялась? Что могла противопоставить чудовищной силе великанши? Все ее знания, весь ее не такой уж и большой опыт оказались вдруг абсолютно бесполезны? Да и как неспешное, опирающееся на силу жизни, ведовство могло помочь в мире, где невозбранно царствовала смерть?

И вдруг внутри девушки что-то надломилось. Испепеляющие душу гнев и ярость заволокли сознание тяжелой душной пеленой, скрывая под своим непроницаемым покровом все то светлое, чистое и невинное, что делало ее Яликой. Пресветлой ворожеей, более всего любящей и ценящей жизнь в любых ее проявлениях. Будь то непреклонная воля крохотного семечка, упрямо тянущегося сквозь толщу живородящей земли к благословенному теплу солнца, или же истошный, полный невыразимых страданий крик роженицы, через муки и боль дарующей жизнь своему дитю.

Все это ушло, оказалось начисто вымыто из души девушки всесокрушающей, не знающей преград волной черной, непроницаемой злобы и исступленного остервенения. Яростный шторм плохо контролируемого гнева словно бы придал ворожее силы, против воли одарив недоступными прежде знаниями. С какой-то болезненной ясностью, Ялика осознала, что пепел у нее под ногами, до этого казавшийся бесплодным и безжизненным, все еще помнил то невообразимо далекое время, когда он тоже был живым. Оттого беспомощно терзался и страдал, желая еще хоть на крохотное мгновение вновь вкусить сладострастную деятельность жизни, такую желанную и такую для него недоступную. Подобно самой девушке в эти, казавшиеся бесконечными, секунды, он испытывал лютую ненависть ко всему его окружающему, медленно сгорая в бушующем пламени саморазрушения, озлобленности и неистовства. Нужно было лишь немного подтолкнуть, направить его необузданную силу в нужном направлении.

Усмехнувшись так, что черты ее миловидного лица неожиданно превратились в некое подобие неприятной, омерзительной маски, Ялика, не спеша, наклонилась и зачерпнула полную ладонь пепла, который, безропотно повинуясь ее гневу, с готовностью занялся алым огнем и медленно заструился сквозь ее пальцы. Тяжело опадая на землю, капли пламени, покрытые частыми прожилками непроглядной тьмы, медленно расплывались кипящими кляксами. Не переставая уродливо кривить рот, девушка надменно выпрямилась. А в следующую секунду посреди бушующего и ярящегося моря черно-алого огня, жадно вытянувшего свои опаляющие языки высоко в небо, показалось нечто донельзя зловещее и величественное, коварно примерившее на себя маску той, кого когда-то звали Яликой.

Бьющееся в судорогах где-то на задворках пожираемого необузданной яростью чужеродного сознания то немногое, что еще осталось от ворожеи, с запоздалым ужасом узнало в занявшей ее место сущности пришельца из своих кошмаров.

— Кто ты? — с испугом в голосе прорычала Модгуд и трусливо отступила на шаг назад, избегая обжигающих прикосновений разъяренного пламени.

— Прочь, чудовище! — выкрикнула ворожея. Или это была сущность, занявшая ее место?

Повинуясь небрежному взмаху руки Ялики, пламя обрадовано взмыло вверх, качнулось из стороны в сторону, словно пробуя свои силы, и со злым гулом устремилось в сторону великанши. Та, дернувшись как от удара, угрожающе оскалила пасть, обнажив ряды белоснежных, похожих на сталактиты, зубов и с натугой выдохнула. С ее губ, покрывшихся вдруг тонкой коркой изморози, с ужасающим свистом и воем сорвался вихрь ледяного воздуха. Повеяло жутким холодом. На краткий миг показалось, что остервенело ревущий смерч, сумеет преодолеть стену пляшущего вокруг ворожеи иномирового огня. Но девушка лишь безумно рассмеялась в ответ и, сделав короткий шаг вперед, играючи легко преодолела чудовищное сопротивление ледяного дыхания великанши. Ведомое ее волей пламя, почернев, взметнулось до самого неба. Затем, не знающей преград лавиной, обрушилось на Модгуд, попытавшейся беспомощно защититься вскинутыми к лицу руками.

Исступленное буйство черного огня, продолжалось всего несколько секунд, но и этого оказалось достаточно для того, чтобы великанша тяжело рухнула на землю, опустившись на одно колено и выставив вперед руку. Ее кожа местами оплавилась и растрескалась, обнажив почерневшую от запредельного жара плоть, чадящую призрачно-синим дымком.

Впрочем, в следующую секунду Модгуд уже твердо стояла на ногах. Напряженно расправив плечи, будто бы скидывая невидимый груз, великанша тяжело посмотрела на ворожею.

— Ты назвала меня чудовищем, — наконец-то произнесла Модгуд. — но посмотри на себя! Кто ты? Сила, что бурлит в тебе подобно огненным рекам у костей гор, не твоя. Она не принадлежит миру живых, не пришла из мира мертвых. Злая, беспощадная, жаждущая лишь одного — разрушения ради разрушения. Остановись, пока она не поглотила тебя целиком, а за ним и все сущее.

Сказанное нестерпимо больно хлестнуло по сжавшемуся в каком-то безразличном оцепенении сознанию ворожеи, в одночасье, заставив пробудиться и невозможным усилием воли разорвать сковавшие ее разум цепи гнева. Поселившийся внутри монстр, о существовании которого Ялика даже не подозревала, огрызаясь и разбрызгивая ядовитую слюну, нехотя отступил. Затаился, свив уютное гнездо где-то глубоко в душе ворожеи. Придет время, и он вернется. И кто знает удастся ли в следующей раз удержать в узде это безумное, кровожадное чудовище, способное повелевать силами недоступными никому из когда-либо живших?

Вместе с уснувшим монстром, в одночасье испарилась и страшное, запредельное могущество, которым с неожиданной для себя легкостью еще мгновение назад повелевала одержимая запредельным гневом ворожея. Обессиленная Ялика с тяжким стоном рухнула на колени.

Наблюдавшая за ней великанша как будто удовлетворенно усмехнулась.

— Теперь я вижу, — печально склонив уродливую голову, произнесла она. — Да, вижу. Пожалуй, ты та, кому суждено либо спасти этот мир, либо навсегда погрузить его в черное горнило хаоса и разрушения. Но не обольщайся, ты всего лишь игрушка в руках случая.

Модгуд помолчала, словно что-то обдумывая.

— Наверное, лучшим выходом было бы прервать твое существование, — прорычала она наконец. — Пока я еще могу справиться с тобой. Это мое царство. Мрачная Хель благосклонна ко мне, а потому с радостью поделится своим могуществом. Но на твое место рано или поздно встанет другой. Тот, кто с легкостью поддастся на сладкоречивые уговоры тьмы, отныне живущей в тебе, смертная, и с великой радостью примет ее силу. В тебе же еще горит благодатный огонь надежды…

— Опять за свое? — раздраженно оборвала ее ворожея. — Талдычите, словно бабы базарные, о какой-то надежде, даже не потрудившись толком объяснить, чего вам всем от меня надо.

Великанша неожиданно благосклонно усмехнулась.

— В малых знаниях не много беды, — мягко, словно пытаясь объяснить неразумному ребенку очевидные вещи, сказала Модгуд. — В больших же, особенно принесенных в дар, таится великая опасность. Придет время, и ты, смертная, все поймешь. Скажу лишь одно. Если долго смотреть в бездну, то бездна тоже посмотрит на тебя. Остерегайся, ты ходишь по самому краю. Один неверный шаг — и тьма непременно получит свое. А теперь ступай!

Великанша благосклонно махнула рукой.

— Постой! — крикнула Ялика. — Объясни хотя бы, почему я оказалась здесь, в твоих владениях, в твоей власти.

Казалось, Модгуд искренне удивилась.

— А ты еще не догадалась? — как-то неуверенно переспросила она, помедлила секунду и загадочно ответила. — Пожалуй, от этих знаний тебе, смертная, вреда не будет, а в трудную минуту они могут и помочь. Ты шла по следу тех, кто верит в иных богов. Они-то тебя и привели ко мне. Так было установлено на заре мироздания — каждому свое. Но устройство миропорядка гораздо сложнее, чем кажется любому из живущих. У каждого из нас, богов, чудовищ, духов множество имен, но все мы — лишь бледные призраки тех сил, что издревле владеют миром. Но лишь живущие могут наделить нас истинным, недоступным им самим, могуществом.

— Кажется, я понимаю, — отозвалась Ялика, нахмурившись. — О чем-то подобном говорил и Аспид. Порождение веры тех, кто видит себя зачатым по воле собственных творений.

— Хорошо, — кивнула великанша. — Иди, время почти на исходе. Иначе навсегда останешься здесь.

— А они? — торопливо выпалила девушка, кивнув на застывших будто статуи северян, и болезненно поморщилась от того, что грудь вдруг сдавило железными тисками ледяного холода. Когда она перевела взгляд назад, от великанши не осталось и следа, будто бы и не было ее никогда.

Ялика растерянно посмотрела на чуть обуглившиеся концы красных нитей, которые она, не смотря ни на что, продолжала сжимать в руках. Боль нарастала, подобно лавине, стремительно несущейся по склонам гор. Времени, и вправду, оставалось совсем ничего.

Решительно отбросив в сторону всякие мысли о словах великанши, потом, в ином месте и при других обстоятельствах, думать будет, ворожея отрывисто встряхнула нити. Те, подчинившись неслышному приказу, задрожали, набухли, превращаясь в пульсирующие вены, и, лопнув с мерзким чавканьем, исторгли из своего чрева алые, извивающиеся смерчи. Устремившись к неподвижным северянам, получившие свободу вихри мгновенно опутали тех змеистыми потоками кроваво-красного пламени. Корчась не то в агонии, не то в неком подобии хаотичного танца, огненные коконы зависли в воздухе, а потом, нестерпимо вспыхнув, бессильно опали. Три рубиновые икринки, так похожие на застывшие капли крови, медленно опустились на подставленную ладонь ворожеи. Крепко зажав их в кулаке, Ялика, стараясь не обращать внимания на нестерпимый холод, медленно расползающийся по телу, прикрыла глаза и неимоверным усилием воли заставила уснувшее было сердце скинуть с себя мертвенные оковы безмолвного, равнодушного оцепенения.

Очнулась она на полу крипты, свернувшись подобно младенцу в утробе матери и мучительно ловя посиневшим ртом затхлый, застоявшийся, но такой живительный и желанный воздух. С тревогой прислушиваясь к сбивчивому речитативу захлебывающегося сердца и тяжелому, пульсирующему гулу в ушах от разбегающейся по венам крови, девушка, как никогда прежде, была рада вновь ощутить себя живой. Поселившиеся глубоко в груди боль и замогильный холод медленно отступили. Взамен же пришло благодатное тепло, неторопливо согревающее измученное тело.

Едва придя в себя, ворожея вскочила на ноги и стремглав бросилась к лежащим у жертвенника северянам. Как это ни странно, но ни один из них не походил на бездыханного мертвеца. Казалось, что мужчины, измученные тяготами дня, просто прилегли отдохнуть, пусть и в столь неподходящем для этого месте. Еще секунда, и они вздохнут полной грудью, расправят могучие плечи, сладко потянутся, прогоняя остатки сна, и откроют глаза. Но это впечатление было обманчивым. Ни один мускул не дрогнул на лице Ульва, когда Ялика осторожно дотронулась до его шеи, пытаясь нащупать едва бьющуюся жилку. Пусть и не сразу, но ей удалось почувствовать слабый, почти незаметный пульс.

Это хорошо. Это значит, что смертные тела северян, все еще не утратили дыхание жизни, пусть в них и нет того, что наполняло их и делало самими собой — бессмертных душ. Девушка удовлетворенно улыбнулась и раскрыла сжатую ладонь. Три маленьких рубиновых жемчужины тускло сверкнули в почти полной темноте крипты. Она тут же убрала их за пазуху. Так надежнее будет. Не потеряются.

Что ж первая часть, задуманного удалась. И когда Моровая Дева все-таки явится за тем, что она считает своим по праву, то получит лишь малую толику того, на что рассчитывает. Испив не вполне живой крови, она обретет смертную плоть. Души же, дарующие таким, как она, порождениям нави, нечто вроде бессмертия, и наделяющие запредельной силой, останутся в безопасности. А раз так, то и справиться с ней можно будет вполне обычными, земными способами. Нож в сердце — и вся недолга. Тем более, если нож — это серебряный клинок, выкованный из небесного огня, что яркими искрами падают на землю из кузницы Сварога-Праотца, когда тот берет в руки свой молот.

Ялика с благоговейным трепетом погладила ножны, в которых до поры до времени дремал заветный кинжал.

Вот только как удержать поганку? Не станет же она сама подставляться под смертоносный удар. Лишенная хитроумным обманом изрядной доли своих способностей, она, будучи от природы наделенной нечеловеческими силами и проворством, по-прежнему останется неимоверно опасным противником. И уж, конечно, не хрупкой девушке надлежит тягаться с таким могучим соперником. Пожалуй, даже Ульв с товарищами не смогли бы хоть как-то сдержать ярость раскрывшей подлог Моровой Девы, не будь они сейчас в столь беспомощном состоянии.

Решение пришло само собой.

Неизвестные строители крипты не зря щедро проливали реки крови, стараясь запечатать место упокоения нежити. Гнев, обида, боль и муки несчастных жертв, чьи жизни без малейшей жалости обрывались здесь коротким взмахом ножа или меча, до сих пор ощущались в затхлом, гнилостном воздухе проклятого склепа, наполняя тесное пространство безысходным ощущением предсмертного ужаса.

Плохо заимствовать силы у мертвых. Тем более у тех, кто расстался с жизнью против собственной воли. Неизвестно, что мироздание попросит взамен. Но иного пути Ялика не видела.

Отринув всякие сомнения, и заранее проклиная себя за содеянное, девушка мысленно потянулась к памяти мертвецов. И те, словно бы давно ждали этого, с готовностью откликнулись на ее зов. Возникнув из пустоты, они встали рядом с ней. Мужчины, женщины, дети — сотни и тысячи молчаливых призраков, чья плоть давно превратилась в иссушенные и выбеленные течением времени кости, а пролитая кровь бесследно истлела, но чьи мысли и чувства остались недосягаемыми для безжалостного дыхания смерти. Они были здесь. Скорбно взирали на нее из пустых глазниц черепов. Касались ее рук и лица. Беззвучно плакали и молили, страстно желая лишь одного — обрести долгожданный покой, пусть даже и такой страшной ценой, как собственное посмертие. Слишком долго находились они в плену сотворенного некогда заклятия, слишком велико было их отчаяние и слишком сильна память о пережитом ужасе.

Словно терзаемый вечным голодом упырь, ворожея насыщалась силами неупокоенных. Никогда не пройти этим несчастным, истерзанным и измученным душам тропой мертвых. Никогда не обрести им вечное упокоение на просторах иного мира. Никогда не встретятся они с родными и близкими под другим, мертвым, солнцем.

Но они были готовы даже к этому. Готовы к тому, чтобы, повинуясь приказу ворожеи, с яростью набросится на указанную цель, а, выполнив предначертанное, обрести свободу и навсегда растворится без памяти и следа. А пока они готовы еще немного подождать. Ведь для них, бесконечно долго страдающих в кошмарном плену, быстротечные минуты или часы —ничто перед лицом благостной вечности.

Призраки ушли. И лишь неимоверно потяжелевшая левая рука ворожеи, почерневшая и обуглившаяся, напоминала о полученной силе и заключенном договоре. Боли не было. Ее место в изуродованной конечности, безвольной плетью повисшей вдоль тела, заняло ощущение навязчивой пульсации, словно бы под обгоревшей кожей тяжело ворочалось и перекатывалось нечто живое и безмерно отвратительное. Таковой оказалась цена, запрошенная за свою помощь мертвыми. Может быть, руку еще и удастся спасти, если не держать заключенную в ней силу слишком долго?

Ялика и не заметила, как в провал, слепо зияющий в потолке крипты, скользнула размытая тень. Мягко ступая по костям, чтобы ненароком не выдать себя неосторожным звуком, она почти неслышно подкралась к замершей в странном оцепенении ворожее.

— Да уж, как не смотри, а место-то гиблое — услышала она показавшийся знакомым голос, полный брезгливости и отвращения.

Судорожно вздрогнув, девушка в полной тишине метнулась в сторону, на ходу выхватывая здоровой рукой кинжал из ножен, и, направив тускло мигнувшее серебром лезвие в сторону неведомого пришельца, с нескрываемым облегчением выдохнула.

— Митрофан! — укоризненно прошептала она. На гневный окрик сил уже не нашлось.

— Слов нет, какая же ты дуреха, — с сожалением произнес меша, скользнув печальным взглядом по искалеченной руке девушки. — Неужто сама не знаешь, что с мертвяками сговариваться, себе дороже выходит. После такого называть тебя пресветлой язык уже не повернется. Ни дать ни взять, окудница зловредная, недоброе замыслившая.

— Не тебе меня осуждать, нечистый! — взъярилась Ялика, зло сверкнув потемневшими вдруг глазами.

Ничуть не испугавшись внезапной вспышки гнева, несправедливо обрушившейся на него, меша спокойно сел и беспечно обвил хвостом лапы.

— Ты права, не мне судить, — легко согласился он. — Но скажи, неужто иного способа не нашлось?

С трудом уняв неожиданно поднявшуюся волну плохо контролируемой ярости, девушка устало опустила голову, растерянно шаря невидящим взглядом у себя под ногами.

— Митрофанушка, прости, — тихо прошептала она, измученно прикрыв лицо рукой, и чуть ли не до крови закусила губу, лишь бы не расплакаться. — Сама не ведаю, что на меня нашло.

— Да я и не в обиде вовсе, — миролюбиво отозвался бесенок. Однако его тон говорил об обратном. — Кто я, чтобы на правду обижаться? Дух нечистый, погань и нежить, всякой благости лишенная!

— Ну, будет тебе, — чуть более резко, чем следовало, оборвала его причитания ворожея. — Не время, да и не место. Лучше скажи, один пришел или Добрыня хвостом увязался.

— Один, — меша оскорбленно засопел, возмущенно поигрывая распушенным хвостом. — Что я пень какой, разума не имеющий? Добрыня твой, едва я на постоялый двор заявился, с делами своими разделавшись, мне все как на духу и вывалил. Так я сразу же и смекнул, раз ты тайно ушла, так тому и быть надлежит. А посему, пускай дуболом этот пока в Новограде посидит, твоего возвращения дожидаясь. А мне, — меша важно надулся, — а мне ты и не указ вовсе.

— А как нашел меня? — неожиданно мягко улыбнувшись, спросила ворожея.

Хитро сверкнув, огромными, как пятаки, глазами, меша вдруг весь подобрался, напружинился и, легко взмыв в воздух, запрыгнул на свое излюбленное место, левое плечо девушки. Неуверенно потоптавшись, он скорчил настолько недовольную гримасу, насколько это позволяло сделать кошачье обличье, и, сердито фыркнув, предпочел перебраться на другую сторону.

— Нешто запамятовала? — с укором шепнул меша прямо в ухо ворожеи, нежно потершись пушистой мордочкой о ее щеку. — Я же бес, как никак, а уж у нашего-то племени свои способы требуемое сыскать завсегда имеются.

— Уже скоро, — совсем невпопад обронила девушка, заметив, что тревожный сумрак крипты разогнали косые серебристые нити призрачного лунного света, пробившиеся сквозь разлом в потолке.

И оказалась права.

Ждать пришлось недолго.

Едва друзья успели затаиться у противоположной стены, укрывшись в сгустившихся за столбами лунного света тенях, как обладавший куда более острым слухом бесенок встревожился. Навострив уши, меша нервно поводил головой из стороны в сторону, будто бы прислушиваясь к чему-то и, угрожающе вздыбив шерсть на загривке, беззвучно оскалился, зло сверкая глазами. А потом уже и до ушей Ялики донеслись не то тихие монотонные стоны и всхлипывания, не то короткие неразборчивые литания.

С каким-то сверхъестественным, иррациональным скрипом ожил саркофаг. Оглушающе лязгая цепями, он медленно качнулся из стороны в сторону. Раз. Другой. Словно внутри беспокойно ворочалось нечто невидимое и неосязаемое, и вдруг замер. В абсолютной тишине, на краткий миг воцарившейся в склепе, послышался отвратный скрежет, и хрустальная поверхность мгновенно покрылась сетью прихотливо извивающихся трещин. Обреченно звякнув, саркофаг разлетелся по сторонам бесконечным множеством сверкающих пылинок.

На секунду неподвижно замершей в тревожном ожидании Ялике почудилось, что сквозь медленно опускающуюся завесу искрящихся всеми цветами радуги частиц, прямо на алтаре проступили неясные контуры человеческого тела. Левая рука ворожеи тут же отозвалась участившейся пульсацией, ставшей вдруг невыносимо болезненной. Мучительно поморщившись, девушка почти беззвучно зашипела и, чтобы хоть как-то унять пламя разгорающейся боли, отчаянно схватилась здоровой рукой за изувеченное плечо чуть выше локтя. Обгоревшая плоть немедленно лопнула и из-под побелевших пальцев ведуньи брызнула кровь. Но Ялика, не сводящая пристального взгляда с того, что происходит у жертвенника, казалась, даже не заметила этого.

Вновь послышался заунывный плач, и едва различимая призрачная фигура, отрывисто мерцая и подрагивая, материализовалась прямо перед застывшими в мертвой неподвижности северянами. Склонившись над Ульвом, она с необычайной легкостью приподняла его массивное тело над землей. Голова норда безвольно откинулась назад, и призрачная Моровая Дева алчно припала к шее мужчины в долгом сладострастном поцелуе. Насытившись, она удовлетворенно взвыла и, легко, будто пушинку, отшвырнув Ульва в сторону, тут же жадно накинулась на Льетольва.

С каждой каплей выпитой крови бесплотный призрак становился все более и более осязаемым, постепенно обретая реальные очертания. И когда с последней жертвой было покончено, то перед настороженным взглядом таящейся в сумраке ворожеи оказался уже не эфемерный фантом, а вполне реальная девушка из плоти и крови. Она действительно, как и говорил Ульв, была необычайно красива. Вот только глаза — выцветшие остекленевшие провалы в ничто, лишенные всяких эмоций и чувств, выдавали ее истинную сущность. С каким-то диким, звериным наслаждением Моровая Дева размазала руками остатки крови на губах по лицу, шее, груди, похотливо опускаясь все ниже и ниже, а потом сладострастно завыла, резко откинув голову назад и плотоядно обнажив тонкие, как иглы, клыки. Словно бы в этот момент ее накрыло волной неконтролируемого удовольствия и сладостной неги. Задрожав всем телом, она без сил рухнула на колени и часто задышала, яростно извиваясь и выгибая спину в блаженной истоме.

Наблюдавшую за этой картиной Ялику передернула от омерзения. Она, с трудом преодолевая сопротивление вышедшей из повиновения плоти, тяжело вскинула искалеченную руку, направив ее в сторону бьющейся в судорогах наслаждения Моровой Девы. Затаившиеся до поры до времени призраки подчинились безмолвному приказу ворожеи. И без того изуродованная рука взорвалась кровавыми ошметками, обнажив ослепительно белые в сумраке крипты кости. С кончиков пальцев ворожеи сорвались потоки сумрачного пламени. Переплетаясь и сталкиваясь друг с другом, они плотным потоком устремились к чудовищу, принявшему облик прекрасной девушки. Вскинув голову в безмерном удивлении, Моровая Дева попыталась уклониться. Так и оставшись на четвереньках, она с невозможной, запредельной резвостью отпрыгнула в сторону, но получившие краткий миг свободы неупокоенные фантомы настигли ее прямо в воздухе и опутав призрачными сетями своих эфемерных тел, намертво пригвоздили к камню алтаря.

Шипя от нестерпимой боли и сплевывая сгустки крови из прокушенной губы, Ялика стремглав кинулась к поверженному чудовищу, на ходу занося для рокового удара выхваченный из ножен кинжал. Но вместо того, чтобы пронзить сердце чудовища, она, повинуясь неизвестно откуда пришедшему наитию, одним размашистым, выверенным движением вспорола ему грудину. Вспыхнувшее серебром лезвие легко, почти не встречая сопротивление, прошло сквозь плоть монстра, оставив после себя глубокую, сочащуюся густой кровью рану. Смертельно раненная, как показалось в тот момент ворожее, Моровая Дева, яростно скуля и подвывая, корчилась и извивалась в цепкой хватке, удерживающих ее призраков.

Отшвырнув в сторону бесполезное теперь оружие, ворожея бросила мимолетный взгляд на то, что осталось от ее левой руки, ожидая увидеть лишь свисающие кровавые лохмотья. Но ослепительно белые кости, начисто лишенные мышц и кожи, все еще удерживались вместе какой-то неведомой силой. Вспыхнувшая боль рассеялась без следа, уступив место блаженному холоду, медленно разливающему от плеча к кончикам пальцев. Изумленная Ялика медленно подняла руку, неуверенно пошевелила пальцами, несколько раз сжала ладонь в кулак, не веря свои глазам, и, истошно завопив, стремительным, почти не различимым движением погрузила изуродованную конечность в плоть чудовища.

Выполнившие свое предназначение призраки, медленно растворившись в воздухе, ушли, освободив бьющееся в агонии чудовище. Хватая пересохшим ртом воздух, Ялика отступила на шаг назад. В ее окровавленной костяной руке билось исходящее паром сердце, безжалостно вырванное из груди Моровой Девы. Жалобно скулящее чудовище грузно сползло на пол. Вытянув руки в молитвенном жесте, оно сделало неуклюжую попытку встать, но девушка, коротко качнув головой, без тени сомнения сжала пальцы. С мерзким, отвратительным чавканьем сердце Моровой Девы лопнуло, осыпавшись сухим, безжизненным прахом. А следом за ним и чудовище, так и не успевшее осознать своей смерти, на этот раз уже окончательной.

Из глаз Ялики градом хлынули слезы. Остервенело размазывая их по лицу, она кинулась к безжизненно распростертым на полу северянам. Не ожидавший подобной прыти бесенок не удержался у нее на плечах, где он просидел все это время, и кубарем скатился на пол. Самозабвенно ругаясь и шипя, он тут же вскочил на лапы и опрометью бросился следом.

С тревогой склонившись над бездыханными северянами, ворожея бережно достала из-за пазухи рубиновые жемчужины и вдруг с каким-то запредельным отчаянием сжала их в кулаке. Те, не выдержав напора, тоскливо хрустнули под ее пальцами. Когда же девушка медленно, не торопясь, раскрыла ладонь, то среди алых осколков оказались три крошечные переливающиеся искорки. Давясь прерывистыми всхлипами и беззвучно шевеля губами, Ялика прошептала что-то и тихонько подула. Взвившиеся от ее дыхания огоньки, медленно угасая, опустились на безвольные, лишенные признаков жизни тела северян. Вздрогнув, как от прикосновения раскаленного металла, мужчины вдруг судорожно вздохнули. И уже спустя секунду, их лица налились здоровым румянцем, а плотно прикрытые веки трепетно задрожали, будто бы норды, распрощавшись со сладкими объятиями сна, вот-вот должны были проснуться.

Облегченно выдохнув, Ялика тяжело опустилась рядом. Поджав колени к груди, она принялась задумчиво перебирать усеивающие пол костяки.

Внимательно наблюдавший со стороны за ее действиями меша грациозно сел рядом и спросил:

— Все закончилось?

— Для них? — отрешенно переспросила Ялика и, не дожидаясь ответа, устало добавила. — Все с ними будет в порядке. К утру, думаю, очнутся.

— А рука как? Болит? — меша сочувственно потерся о колени ворожеи.

Девушка равнодушно посмотрела на свою преобразившуюся конечность и, пожав плечами, покачала головой. Благоразумно решив не донимать ворожею лишними вопросами, Митрофан удовлетворился таким ответом и замолчал.

Молчала и Ялика.

Так и просидели они в звенящей тишине крипты почти до самого рассвета, прислушиваясь к равномерному дыханию спящих северян и доносящимся из провала в потолке звукам живого ночного леса. Лишь иногда, Ялика, будто бы на краткий миг, очнувшись от завладевшего ей неподвижного, задумчивого оцепенения принималась безучастно поглаживать свернувшегося в клубок бесенка, который, даже не поднимая головы, тут же начинал благодарно урчать, будто бы на самом деле был настоящим котом, а не нечистым духом, по странной прихоти решившим остаться в этом обличье.

И лишь когда сгустившаяся перед самым восходом тьма, никак не желающая расставаться со своим владычеством над миром, укутала окружающее в почти непроницаемую для взгляда пелену, Ялика, вынырнув вдруг из немой онемелости, хрипло прошептала, судорожно выталкивая слова из пересохшей гортани:

— Если долго смотреть в бездну, то бездна тоже посмотрит на тебя!

Девушка вскочила и беспокойно заметалась в тесном пространстве склепа, словно дикий, свободолюбивый зверь, посаженный в ненавистную клетку. Задремавший было Митрофан лениво приподнял голову и, навострив уши, стал провожать ворожею настороженным взглядом внимательных глаз. Суетливо перебегая от стены к стене, Ялика что-то не слышно забормотала себе под нос. Когда бесенок, уже устав водить головой из стороны в сторону, собирался вновь задремать, Ялика вдруг неподвижно замерла в центре склепа. Выдохнув с явным облегчением, она раздраженно откинула свалившуюся на лоб прядь волос и зашлась каким-то странным, истеричным хохотом. Ничего не понимающий бесенок с удивлением округлил глаза.

— Да ты, мать, никак умом тронулось? — спросил он неодобрительно.

— Митрофанушка, родненький мой, — лучась непомерным весельем отозвалась девушка, с трудом унимая пробирающий ее смех. — Я ведь все-все осознала! Понимаешь? Все! Вот до последней, самой малюсенькой, капельки!

Митрофан очумело встряхнул головой, потребовав тем самым объяснений.

— Вот это, — Ялика продемонстрировала бесенку выуженный из котомки оберег, то самое Навье Солнце, что когда-то покоилось на груди разбуженной нордами Моровой Девы. — Это ключ ко всему! Я услышала зов... Он мне рассказал... Объяснил. Все, вот абсолютно все, что со мной приключилось, все эти чудовища, сражения, все это было не просто так. Модгуд сказала мне, что я лишь безвольная игрушка в руках случая. Но это не так! Что-то все это время, всю мою жизнь, словно бы вело меня сюда, в этот склеп проклятущий, вот к этой самой вещице.

— Ключ к чему? — сладко потянувшись и состроив недоверчивую гримасу, переспросил бесенок.

Вместо ответа девушка счастливо улыбнулась и смяла зажатый в костяной руке оберег. Медальон замерцал, разгораясь ослепительным светом, оплыл и, потеряв четкие очертания, густыми тягучими каплями серебра просочился сквозь сжатые пальцы ворожеи, расплываясь на полу жирной мерцающей кляксой. Зеркальная поверхность лужицы расплавленного металла подернулась зыбкой рябью, пришла в движение, с нарастающей скоростью закручиваясь вокруг центра, и, вдруг потемнев, расширилась, в мгновение ока, превратившись в зияющую непроглядной чернотой бездну, занявшую своей темной вихрящейся массой едва ли не половину свободного пространства склепа.

— К ответам, — глупо хихикнула ворожея.

Суетливо подобрав кинжал, отброшенный в сторону во время сражения с Моровой Девой, Ялика, заливаясь блаженным хохотом, с разбега сиганула в клубящуюся у ног бездонную тьму. Все произошло настолько стремительно, что растерянно хлопающий глазами Митрофан даже не успел осознать случившееся. Но, заметив, что черный вихрь разверзшейся бездны стал замедлять свое бешеное вращение и вновь подернулся легким налетом серебра, тут же вскочил на ноги и, не раздумывая, прыгнул следом за девушкой.

Отважный бесенок оказался вдруг в плотной смоляной пустоте. Набегающие потоки злорадно завывающего в ушах ветра в один миг сорвали с него привычное обличье кота, обнажив истинную сущность. Окружающая тьма равнодушно сжала свои холодные объятия. И чтобы хоть как-то разогнать навалившееся чувство безысходного одиночества и первобытного ужаса, меша, что есть мочи, завопил. Но ледяной, обжигающий кожу ветер, ощущая свое беспредельное могущество, торжествующе затолкал сорвавшийся с губ бесенка истошный крик обратно ему в глотку. Не найдя иного выхода дух, смиренно подчинился неизбежному.

А потом тьму вокруг падающего в никуда Митрофана милосердно разогнали звезды. Пронзив своими колкими, неимоверно острыми лучами массивную тушу густого мрака, они заставили его испуганно отпрянуть в стороны. Отступить и затаиться где-то поблизости. Чтобы уже в следующее мгновение, накопив силу и решимость, вновь расправить свои непроглядно-черные крылья и попытаться дотянуться до нахальных бесстыдниц, дерзко пронзающих бесконечную громаду его плоти тонкими копьями серебристого света. Смять и раздавить их одним могучим, стремительным ударом. И отхлынуть, раз, за разом повторяя бесплотные, обреченные на неминуемый провал попытки.

Увлекшись наблюдением за бесконечным противостоянием тьмы и света, Митрофан и не заметил, как оказался по горло в соленой морской воде. И уже в следующее мгновение отчаянно барахтающегося бесенка, вынесло набегающей волной на каменистый берег. Изумленный, не поверивший в свое чудесное спасение, бесенок огляделся. В бездонном, иссиня-черном небе полыхнули вдруг огненные зарницы, словно бы какой-то неведомый исполин на самом верху вздыбившейся из морской пучины горы, попытался высечь искры, ударяя камнем о камень. Яркие всполохи выхватили из темноты до боли знакомую фигурку ворожеи, решительно карабкающуюся к далекой вершине по высеченной давным-давно, еще заре этого мира, лестнице в высившейся громаде скалы.

Покрывшийся частыми мурашками благоговейного трепета Меша узнал это место. Алатырь-камень, на самой вершине которого, недоступной ни смертным, ни духам, от века растет исполинский дуб — несокрушимый центр мироздания, крепко опутавший своими всепроникающими корнями землю, а на плечах могучей кроны удерживающий небосвод. Как гласили легенды, бессчетные поколения живущих передававшиеся из уст в уста, именно здесь Сварог-Праотец, сошедший из поднебесья, по велению Рода, сотворившего сущее, впервые ударил своим молотом о камень, вдохнув жизнь в бесплотный прежде мир.

Земля под ногами бесенка мелко задрожала, покрывшись частой сетью пламенеющих трещин, разбегающихся вниз от вершины скалы.

Решивший не терять драгоценного времени, словно песок ускользающего сквозь пальцы, Митрофан кинулся догонять ворожею, тщетно гадая о том, что же происходит там, у корней Великого Древа, и как, и самое главное, зачем, Ялика, а следом и он, очутились здесь. Карабкаясь вверх, бесенок начал было считать ступеньки, предназначенные для кого-то куда большего, чем он сам, роста, но, сбившись где-то на третьей сотне, бросил это безнадежное занятие.

И когда он, обуреваемый плохими предчувствиями, наконец-то смог преодолеть казавшийся почти бесконечным подъем, то увиденное привело его в неописуемый ужас. Из разлома у самых могучих корней Древа высоко в небо били фонтаны нестерпимо яркого подземного пламени, того, что еще называли кровью земли. Жадно облизывали они почерневший ствол исполинского дуба и ненасытно тянулись к его занявшимся огнем ветвям.

На фоне гудящей стены бушующего пожара, медленно пожирающего Великое Древо, насмерть перепуганный меша заметил две сошедшиеся в явно неравной схватке темнеющие фигуры. Бесформенная, лишенная четких очертаний и линий тень, непринужденно скользнув в сторону от нацеленного ей в грудь кинжала, цепко схватила Ялику за шею и приподняла над землей. Задыхающаяся в стальной хватке противника девушка, беспомощно заколотила ногами в воздухе и выронила бесполезное оружие, попытавшись разжать сжимающие горло пальцы.

— Митрофан, стой! — только и смогла сипло прохрипеть ворожея, краем глаза заметив, как совсем ополоумевший от страха за ее жизнь меша сорвался с места.

Бесенок прыгнул, вытягиваясь в воздухе черной молнией, видимо намереваясь вцепиться в то место, где у противника ворожеи должны были находиться глаза, постаравшись, если не ослепить его, то хотя бы отвлечь внимание на себя, заставив освободить девушку.

Но безрассудному плану меши так и не суждено было сбыться.

Даже не повернув в его сторону головы, тень свободной рукой играючи перехватила Митрофана поперек туловища прямо в прыжке, и, не замахиваясь, одним чудовищным ударом впечатала его в камень. Во все стороны брызнули кровь, ошметки плоти и обломки костей. Изуродованное и переломанное тельце отважного духа так и осталось лежать на земле, скованное неподвижностью бессмысленной смерти.

— Зачем? — надсадно закричала Ялика, кулем выпав из разжавшихся объятий противника.

— Он бы все равно умер, как и все, — бесцветным, лишенным эмоций голосом ответила тень.

— Зачем тебе гибель мира? — не отрывая взгляда от лишенного черт лица, Ялика лихорадочно шарила руками по земле, пытаясь нащупать выпавший кинжал. Когда ей это наконец-то удалось, она крепко, до невозможной боли в костяной ладони, стиснула холодную рукоять, на краткий миг вселившую уверенность и подарившую иллюзию защиты.

— Потому что таков установленный порядок. Что-то кончается, что-то начинается. Как старое, изъеденное жуками и личинками, порченное гнилью дерево в лесу, рано или поздно поддавшись напору ветра, падает, уступая место молодой поросли, так и этот мир — результат давно уставших, утративших интерес к собственному творению богов, должен навсегда сгинуть в пламени разрушения, чтобы дать жизнь чему-то новому.

— Кажется, я узнаю тебя, — отрывисто произнесла ворожея, медленно поднимаясь на ноги. — Так вот зачем тебе нужен был рог Индрика! С помощью заключенной в нем силы первотворца, ты решил уничтожить столп мира, разрушив его первооснову и утопив сущее в собственной крови? Охотник, или как там тебя на самом деле зовут! Ведь так?

Казалось, тень усмехнулась.

— Охотник? — переспросила она, словно пробуя это имя на вкус, и сквозь плотную пелену мрака на ее лице, на секунду проступили знакомые очертания. — Нет, я пожрала его. Как пожрала и давшую мне жизнь, и многих других.

Перед глазами ворожеи пробежала череда образов, поочередно проступивших на неком подобии лица тени. Лишь некоторые из них оказались знакомы девушке. Несчастная Огнеяра, чуть не отдавшая своих собственных детей в лапы Кадука. Обезумевший от горя мастер-кукольник, ставший чудовищем. Незрячий Тихомир, проповедовавший об очищающем пламени…

Тень, отрывисто мигнув, исчезла, а на ее месте вдруг возник кошмарный младенец из снов Ялики. Жалостливо протягивая к ней крохотные ручонки, словно к родной матери, он зловеще оскалился.

— Узнаешь? — спросил младенец все тем же бесплотным голосом.

— Кто же ты?

Прозвучавший ответ лишил Ялику остатков самообладания.

— Я это ты! — возникнув из воздуха прямо напротив обомлевшей девушки, выдохнул ей в лицо двойник, почти ничем не отличимый от нее самой, кроме того, что его левая рука выглядела вполне здоровой. — Кровь от крови твоей! Помнишь, как ты сражалась с лоймой на изнанке мира? Помнишь, как опрометчиво воспользовалась в мире мертвых силой собственной крови, чтобы спасти жизнь? Тот, кого ты называла Охотником, не будучи моим отцом, дал человеческое семя, дикая волчица же взрастила в своем чреве. Люди, отринувшие старых богов, поверившее в очищающее пламя, дали мне силы.

— Но как это возможно? — не поверив своим ушам.

— Если долго смотреть во тьму, то тьма посмотрит на тебя в ответ, — скривила рот в кривой усмешке близнец ворожеи. — Видишь, я знаю все, что знаешь ты. Кровь связала нас воедино. И теперь тот, кому ты некогда помешала, освободив Мортуса, нарушив естественный порядок вещей и продлив агонию этого мира, смотрит на тебя моими глазами. Тот, кто вдохнул в меня жизнь.

Чувственно обняв ворожею за плечи, двойник склонила голову, и страстно прошептала, чуть ли не касаясь губами ее уха.

— Загляни же вглубь себя! Что же ты там видишь? Тьму, поселившуюся в душе ровно в тот миг, как твоя рука оборвала существование Мортуса. Тьму, медленно пожирающую тебя изнутри. Тьму, что так страстно желает стать частью меня!

Оттолкнув жарко прижавшуюся к ней все телом копию, Ялика вырвалась из объятий и попыталась бежать. Все равно куда, лишь бы не видеть эти бездонные, затопленные изнутри непроглядным мраком глаза. Мраком, нашедшим неожиданный отклик в сжавшейся в испуганный комок душе. Но двойник, словно бы предвидя ее отчаянную попытку скрыться, успела схватить бросившуюся прочь девушку за руку и вновь горячо прижала к себе.

— Знаешь, — взволнованно произнесла она, возбужденно проведя кончиком языка по губам. — А ведь и во мне есть частичка света, освещающего твою жизнь. Бледная тень той могучей силы, что живет в тебе. И она так же страстно желает стать частью тебя, как живущая в тебе тьма, желает стать частью меня. Мы должны стать единым целым. Я — безжалостное пламя разрушения, а ты, моя сестра — благодатный огонь, дарующий жизнь.

Ялика вдруг успокоилась и прекратила попытки вырваться. Сказанные двойником слова пробудили воспоминания. Искра, дающая жизнь и надежду. Перед внутренним взором ворожеи возник образ бьющегося глубоко внутри нее огнистого сердца. Теперь она знала, что должна совершить, чтобы спасти гибнущий на ее глазах мир. Знала, как вновь вдохнуть в него жизнь.

— Хорошо, сестра, — прошептала она, прильнув к двойнику.

Их переплетенные, трепетно прижавшиеся друг к другу тела, оторвались от земли и, зависнув в воздухе, вспыхнули вдруг каким-то неземным, иномировым и доселе невозможным пламенем, в котором подобно им самим сплелись свет и тьма. Каждая из них, поглощаемая другой, кричала, одновременно испытывая и нечеловеческие муки, и блаженство сладкой истомы. И каждая из них, став неотъемлемой частью другой, бесконечно умирала и бесконечно возрождалась из небытия. Пока не обрела целостность и единство.

— Вот только, сестра, я не хочу гибели мира, — медленно опускаясь вниз, горько произнесла переродившаяся Ялика, внутри которой теперь помимо ее сознания билась и мысль сестры-близнеца. И едва она окруженная ореолом неземного сияния, коснулась пальцами ног поверхности Алатырь-камня, как тот испуганно вздрогнул и жалобно застонал, словно бы отказываясь принимать на себя неподъемную тяжесть ее новой сущности.

Протяжно сверкнуло серебром лезвие кинжала, зажатого в костяной руке ворожеи, и из ее распоротого горла высоко в небо взлетели потоки крови, переливающейся запредельными, нереальными, сверхъестественными цветами. Жемчужные капли благодатным дождем обрушились вниз, унимая ярость бушующего пожара, залечивая ожоги Древа Жизни и исцеляя раненную плоть камня.

С тихим шуршанием выпал из руки ворожеи покрывшийся черной копотью кинжал, печально звякнул, ударившись о камень, и тут же рассыпался тысячей мелких осколков, словно был сделан не из металла, а хрупкого стекла. Шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу, умирающая девушка, подошла к Древу и, прижавшись к нему всем телом, последний раз взглянула на бездонное, уже начавшее светлеть небо. Удовлетворенно улыбнувшись, Ялика безжизненно сползла на землю, так и не выпустив ствол исполинского дуба из своих трепетных объятий.

Крона Великого Древа вдруг взволновано зашумела, оживая, а его корни, приходя в движение, трепетно и торжественно оплели мертвое тело, навсегда скрыв его под своей вековечной толщей.

Далекий горизонт озарился яркой вспышкой зарницы, возвестив миру о начале нового дня.

Эпилог

— Жаль девчушку, — печально произнес рыжебородый.

— Она совершила то, что должно, — без тени сочувствия отрезал седовласый и, как когда-то давно, сорвал с нависшей над ним ветки исполинского дерева, желудь. От своих собратьев тот отличался необычной, будто бы перламутровой, скорлупой.

Он с усилием разломил диковинный желудь пополам. Но вместо обычного плода внутри оказалась крошечная, бьющаяся словно живое сердце, искорка. Наклонившись, седовласый бережно положил ее на землю и легонько подул, как это обычно делают те, кто хочет получить дарующее тепло и свет пламя из упавших на сухой мох огнистых капелек, высеченных ударом о кресало. А когда мужчина распрямился, то у его ног зашелся родовым криком младенец. Светловолосая девочка. На вид — совсем обычный человеческий ребенок. Вот только глаза у дитя почему-то были разными. Левый казался устрашающим провалом в черную холодную бездну, правый же необычайно ярко лучился синевой чистого неба. Но отнюдь не это было самым удивительным в истошно кричащем младенце, а его левая рука, начисто лишенная мышц, сухожилий и кожи от локтя до самой кисти. Лишь неведомо как удерживаемые вместе белые кости. Впрочем, изуродованная столь странным образом конечность совсем не доставляла ребенку хоть, сколько бы то ни было, заметного неудобства.

Девочка, успокоившись, замолчала и, счастливо гукая, принялась беззаботно ползать вокруг.

— Ах ты ж, старый ты пройдоха! — удивленно воскликнул рыжебородый.

Но еще большим было его удивление, когда заметно подросшая девчушка вдруг встала, вцепившись в штанину седовласого, и чистым, как горный ручеек голоском спросила, преданно заглядывая в глаза:

— Папа?

— Ну можно и так сказать, — ласково улыбнулся мужчина в ответ.

Вскоре, попрощавшись, рыжебородый ушел, оставив товарища наблюдать за тем, как растет его подопечная. Сев у ствола дерева на расстеленную медвежью шкуру, и прислонившись к нему спиной, тот быстро задремал, разморенный ласковым перешептыванием кроны над головой и нежными прикосновениями солнца.

Из сладких объятий дремы его вырвал тихий плач девочки, которой на вид теперь было около десяти лет. Всхлипывая и размазывая по щекам жемчужные слезы, она бережно баюкала на руках переломанный, изуродованный трупик какого-то создания, в котором с трудом можно было узнать рогатого бесенка. И едва сорвавшаяся с ее век слезинка упала на тельце несчастного, как самым чудесным образом все чудовищные раны на нем затянулись, кости срослись, а сам он, судорожно вздохнув, ожил.

Заметив это, девчушка тут же прекратила рыдать и радостно засмеялась, еще крепче прижав ожившего бесенка к своей груди. Тот вырвался из ее объятий и, округлив глаза от безмерного удивления, принялся недоверчиво ощупывать себя со всех сторон.

— Хорошо, — довольно улыбнувшись, произнес седобородый.

Он встал, накинул на плечи медвежью шкуру, и, не спеша, подойдя к заливающейся громким счастливым хохотом девочке, протянул ей раскрытую ладонь.

— Пойдем, дочь. Мне надо многое тебе показать.

Вмиг утратив игривый настрой, девчушка лишь коротко кивнула.

Оживший бесенок, порывался было что-то сказать, но, наткнувшись на суровый взгляд седобородого осекся.

И они ушли.

А когда вернулись, проведя в бесчисленных странствиях много дней и повидав множество великих чудес, которыми так богата земля, девочка, повзрослевшая и превратившаяся в девушку, грустно сказала седобородому:

— Отец, я все вспомнила.

— Хорошо, — коротко кивнул тот.

— Знай, я не держу обиды, ведь так было должно.

— Я знаю.

— Но почему ты не помогал мне?

Седобородый горестно вздохнул.

— Помогал. Как мог. Не напрямую. Мироздание не любит, когда вмешиваются в естественный ход вещей. Потому-то ты и должна была все осознать сама. Кроме того, — мужчина кивнул на бесенка, который обернувшись черным котом ласково потерся о ноги девушки. — Он был рядом. Наставлял, где надо, и оберегал, как умел.

Седобородый вдруг осекся, будто его отвлек слышимый только ему звук.

— Ты справилась. Это главное. А теперь мне надо идти.

— Отец, постой, мне еще о многом нужно тебя спросить.

— Ты все поймешь сама, дочь, — коротко ответил мужчина, наклонился и нежно, по-отечески, поцеловал ее лоб. — Так будет лучше, поверь.

— Скажи хоть, зачем той сущности нужна была гибель мира?

— Потому что таков порядок вещей. Она такая же часть мироздания, как и я сам, мои братья и сестры, ты, все живущие, все сущее. Все рождается, и все умирает. Рано или поздно.

Седобородый ушел, а девушка, проводив его долгим взглядом, тяжело вздохнула и устало опустилась на землю у корней исполинского дуба. Поджав колени к груди, она задумалась.

— Ялика? — позвал вдруг бесенок, сворачиваясь пушистым клубком у ног девушки, меланхолично разглядывающей пустоту перед глазами.

— Что, Митрофан?

— А как же Добрыня, он же место себе, небось, не находит.

— Надеюсь, он давно оплакал мою смерть — горестно отозвалась девушка. — Не думаю, что я нынешняя придусь ему по сердцу. Пусть лучше помнит меня прежней.

— А кто ты теперь? Богиня?

Ялика посмотрела на свою левую костяную руку, потом перевела задумчивый взгляд на здоровую правую, и равнодушно пожала плечами.

— Не знаю. Быть может, равновесие?


Оглавление

  • Пролог
  • История первая. Серый волчок
  • История вторая. Мортус
  • История третья. Кадук
  • История четвертая. Время проклятых
  • История пятая. На ловца и зверь бежит...
  • История шестая. Взгляд из бездны
  • Эпилог