КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 423283 томов
Объем библиотеки - 574 Гб.
Всего авторов - 201704
Пользователей - 96062

Впечатления

кирилл789 про Вонсович: Две стороны отражения (Любовная фантастика)

я бы ещё поставил "юмор" в жанры. отлично.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Вонсович: В паутине чужих заклинаний (Детективная фантастика)

отличный детективчик. влёт прочёл.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Вонсович: Убойная Академия (Фэнтези)

шикарная вещь.) а про кроликов - я плакал.)))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Вонсович: Плата за наивность (Фэнтези)

потрясающе. вещь эта продолжение "платы за одиночество", и начинается она с того, что после трагедии, когда ггня не смогла сказать "нет" к пристававшему к ней мужику в прошлой вещи, спровоцировав два убийства и много-много "нервных" потрясений, в этом опусе она тоже не говорит "нет"! кстати, главпреступник там сбежал. (ну, видать, тут обратно прибежит).
здесь к ней привязывается на улице курсант, прошло 1,5 года после трагедии и ей уже почти 20, и она ОПЯТЬ! не может отделаться! посреди людной улицы в центре города. СТРАЖУ ПОЗОВИ!!!
но дур жизнь ничему не учит. нечитаемо, афтарша.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Любопытная про Сладкая: Четвертая жена синей бороды (Любовная фантастика)


Насторожила фамилия аффторши или псевдоним, в принципе и так было понятно , что ничего хорошего в этом чтиве ждать не нужно. Но любопытство победило.
Аффторша, похоже, любитель секса, раз с таким наслаждение описывает соблазнение 25-летней девственницы, которая перед этим умело занимается оральным сексом. Так что ей легко и нетрудно было согласится на анальный секс, лишь бы не лишится девственной крови , нужной ей для ритуала избавления от проклятия фараона…А потом – любофф. О как! Это если кратенько.
Посмотрела на остальные книги, названия говорят сами за себя- Пленница, родить от дракона, Обитель порока, Два мужа для ведьмы. Трофей драконицы.. .И все заблокированно и можно только купить .И за эту чушь платить деньги??? Ну уж , увольте..
В топку и аффторшу и сие «произведение».

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Чернованова: Замуж за колдуна, или Любовь не предлагать (Любовная фантастика)


Автора не очень люблю, скучно у нее все и нудновато и со штампами. Но попалась книга под руку , прочитала и неожиданно не пожалела.
Хороший язык и слог, Посмеялась в некоторых главах от души. В то же время есть интрига и злодеи.
Скоротать вечер нормально!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Вонсович: Плата за одиночество (Фэнтези)

что безумно раздражает в вонсович, так это неспособность её ггнь сказать "нет". вот клеится к тебе мужик, достаёт так, что даже у меня, с другой стороны экрана, скрипят зубы. он тебе не нужен. он тебе не нравится. он следит за тобой. выслеживает до квартиры. да просто: тебе подозрительно - что ему от тебя надо??? ты - нищая из приюта, а он - вполне обеспечен, обвешан дорогими магическими цацками. и что ты делаешь? соглашаешься идти с ним на ужин? ты - дура, ггня?
все остальные твои проблемы - только собственная твоя заслуга. нет, мне не жалко таких. в 18 лет, даже после монастырского приюта (а особенно после монастырского, уж там точно не учили - под первого встречного), вести себя так? либо ты - дура, либо - дура. вариантов нет.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Страсть Волка (fb2)

- Страсть Волка 593 Кб, 169с. (скачать fb2) - Мирослава Адьяр

Настройки текста:



Страсть Волка Мирослава Адьяр

Пролог

Нестерпимо горячо и влажно. Так приятно, что хочется тянуться следом за прикосновениями невидимой руки, отдаться им полностью, слиться с ними. Я закусываю губу и умоляю всех известных мне богов, чтобы ласка не прекращалась, чтобы тяжесть внизу живота скручивалась плотнее, сворачивалась раскаленными пружинами и выстреливала в кровь мелкими пузырьками невыразимой сладости.

И от этого становится стыдно.

А потом уже — когда влажный жар чужих губ берет в плен набухший сосок — становится все равно.

Кричу в небо, в пьяную безграничную синеву, и не могу сдержать дрожь, когда сильная рука проходится по спине, властно, будто давно знает каждый мой изгиб, оглаживает ягодицы и требовательно раздвигает мне ноги, подбираясь к влажной горячей сердцевине.

Касается уверенно, безжалостно, растирает по складкам пряный сок, а крепкие пальцы проникают внутрь. Совсем чуть-чуть. Скользят по чувствительной плоти, растягивают, наполняют собой, а я мечусь из стороны в сторону, бормочу какую-то чушь, умоляю о большем, но мой мучитель не отвечает.

Он вообще ничего не говорит, только смотрит. Прожигает душу кобальтовой синевой нечеловеческих глаз и усмехается, обнажая острые волчьи клыки.

Смотрю вниз, и сердце прошивает укол страха.

Мой волк — большой мальчик.

Его каменная эрекция прижимается к низу моего живота и чуть покачивается, а я чувствую его жар, желание и нетерпение. Дикую потребность ворваться в меня, покорить, сделать своей.

Заявить права всеми возможными способами.

Как завороженная слежу за прозрачной капелькой, скатывающейся вниз по массивной — идеальной — головке. Темные, наполненные раскаленной кровью вены оплетают тяжелую длину, и кажется, что волк замер в ожидании под моим пристальным, изучающим взглядом.

Чего он ждет? Разрешения?

Или униженной мольбы?

Облизываю пересохшие губы и тянусь к вызывающе твердому члену. Очерчиваю головку кончиками пальцев и слышу глухой рык, сорвавшийся с идеальных чувственных губ.

Длины моих пальцев не хватает, чтобы взять его в кольцо, и я скулю от разочарования, потому что не смогу дотянуться до волка второй рукой.

— Скажи мне “да”, Нанна, — рычит он и подается вперед, проехавшись всей своей длиной по припухшим складкам. — Скажи “да” — и я весь буду твоим.

Открываю рот, чтобы выкрикнуть это проклятое “да”, потому что нет больше сил терпеть муку: я не способна справиться с пустотой, которую он может заполнить так правильно, так плотно!

Но язык не слушается, а из горла рвется только задушенный хрип.

Лицо моего волка расплывается перед глазами, искажается, тонет в накатившей черноте; и последнее, что я вижу, — синеву его глаз, наполненных невыносимым страданием.

Глава 1

Подскакиваю на постели с немым криком и хватаюсь за стиснутое спазмом горло. Простыни мокрые насквозь, а тончайшая сорочка противно липнет к разгоряченному, влажному от пота телу.

Всего лишь сон?..

Щеки краснеют от стыда, а в голове проносятся обрывки горячечного видения, и клянусь, я все еще чувствую прикосновение крепких пальцев к…

Медленно спускаю босые ступни на пол и невольно ежусь от холода. Гладкий деревянный паркет мягко поблескивает в свете потрескивающего очага, на стенах играют в салки глубокие тени, а за окном все еще танцует непроглядная зимняя тьма. Даже свет луны не может с ней справиться, отчего в груди колет от страха и волнения.

Сон не отступает, как я его не прогоняю. Льнет к рукам и спине, бежит мелкими мурашками по коже, прокручивается в мыслях снова и снова — и не остановить его, не стереть и не смыть холодной водой. Осторожно поднявшись, я цепляюсь пальцами за тяжелую ткань балдахина и делаю несколько судорожных вдохов.

“Скажи мне “да”, Нанна”.

Зажмуриваюсь до кровавых кругов, до болезненных искр под веками и на ощупь бреду к тяжелой фарфоровой чаше, наполненной ледяной водой. Запах лаванды бьет в нос, отрезвляя, но слова лихорадочным вихрем все вертятся и вертятся в голове.

Бросаю взгляд на вешалку у зеркала и целую минуту рассматриваю свой свадебный наряд: белоснежное кружево и затейливая вышивка.

Вот-вот я стану женой капитана-регента острова Таселау, но мой избранник не имеет ничего общего с мужчиной из ночного видения.

И это терзает меня с того самого дня, как волк начал топтаться в моих снах, будто у себя дома! Я чувствую вину, живу с ней, ношу с собой ежеминутно, скрываю за улыбками, когда беседую с отцом, прячу за смехом и шутками, когда гуляю с матерью. Не могу простить себе слабости, не могу смириться с терзающим меня голодом, потому что там, за размытой гранью сновидений, я мысленно давно сказала “да”.

И, наверное, никогда не скажу его вслух.

Кому? Незнакомец из сна в реальной жизни не спешил появляться, да и не бывает в реальной жизни таких людей…

Ведь не бывает же?

Тряхнув головой, я хватаю гребень и пытаюсь распутать светлые волосы, безжалостно свалявшиеся во время сна и похожие теперь на воронье гнездо. Прядка за прядкой, локон за локоном, медленно возвращаю себе душевное равновесие.

Все хорошо, все в порядке.

Все хорошо…

Отлично!

Сегодня я встречаюсь с Альгиром Верти. Матушка в восхищении: только и трещит о том, как мужчина хорош собой и как мне повезло с женихом.

Она — восторженная женщина, живущая историями о благородных правителях. Даже если бы Альгир въехал во двор замка с мечом наперевес и требовал бы отдать ему наш дом, матушка бы только в ладоши хлопала и умилялась тому, какой он порывистый и дерзкий.

Вернуть ее из мира сумасбродных фантазий уже невозможно. Только смириться.

Аккуратно уложив волосы, я снимаю с вешалки простое синее платье, которое почти теряется на фоне свадебного наряда. Это костюм для встречи, который должен убедить Альгира, — перед ним трепетная, нежная натура, готовая на что угодно ради своего будущего господина.

Даже щеки щипать не пришлось, изображая здоровый румянец — меня и так порядочно лихорадит, будто всю ночь я бегала по зимнему лесу в одной сорочке.

Внутри скребется уверенность, что Альгир и так знает, что никакой симпатии я к нему не испытываю. Самое большее — уважение к силе и положению.

Это не редкость для договорных браков. Есть надежда, что мы хотя бы не будем швыряться друг в друга посудой и справимся с… близкими отношениями.

Тяжело сглатываю и напоминаю себе, что и этого тоже не избежать.

Мужчина не будет сыт уважением — ему нужен наследник, как и любому правителю.

— Что-нибудь придумаю, — шепчу тихо и подмигиваю своему отражению в зеркале — бледному и перепуганному. — Вот посмотришь, Нанна, все будет хорошо.

И то, что я делаю это ради матушки и ее спасения, капитану-регенту знать не обязательно.

Визит Альгира — всего лишь вежливость. Он спокойно может сейчас же посадить меня в карету и увезти в замок, без церемоний и рассусоливаний, но мужчина любит, когда все идет по плану и не отступает от замысла ни на шаг.

Меня забавляет эта его черта: тяга к правильности, к красивым жестам. Если ухаживания, то с размахом; если подарки, то самые лучшие; если слова, то предельно сладкие и именно те, что хочет услышать любая девушка. Он читает людей, как открытые книги, вертит их так и эдак, давит на нужные точки.

Не могу сказать, что это не пугает меня до дрожи.

Я боюсь капитана-регента где-то в глубине души. На самом ее донышке плещется чувство неправильности, напускного благородства.

Он весь — фальш, как она есть, но я не могу это доказать: мне не хватает слов и знаний, правильных определений, тонкого чутья, какое было у моего брата, пусть великая Галакто тепло встретит его душу в своих чертогах.

Отгоняю сомнения, натягиваю на лицо приветливую улыбку, которая ничего не значит и ни к чему не обязывает, и медленно вхожу в гостиную.

Не знаю, куда девать руки, потому стискиваю краешек ленты, перехватывающей пояс, и стараюсь смотреть перед собой, чтобы тут же не натолкнуться на Альгира.

Мне неловко вот так сразу встречаться с ним взглядами — хочется подготовиться, вдохнуть глубоко и вернуть себе привычное равновесие.

Скрип. Тихие, едва слышные шаги по ковру.

Альгир протягивает руку, а я невольно вздрагиваю — и от капитана это не спрятать и не укрыть взволнованный взгляд за веером ресниц.

Теплые губы касаются ладони, когда мужчина все-таки берет в плен мои дрожащие пальцы, а пристальный взгляд светло-серых глаз вызывает странное давление в груди. Это не любовный трепет, не пылкая страсть, какая может вспыхнуть с первого взгляда.

Это волнение и… страх.

Я — кролик, стоящий перед удавом, и он вот-вот бросится, чтобы скрутить мне голову.

Высокий и широкоплечий, Альгир возвышается надо мной на добрых две головы. Рядом с таким мужчиной можно почувствовать себя слабой и беззащитной — что явно нравится матушке, но немного пугает меня.

Затянутый в форменную черную куртку, расшитую серебряной нитью, мужчина движется плавно, будто в танце, и походит на довольного кота — гибкого, уверенного и расслабленного, но это впечатление обманчиво. Альгир всегда готов к неприятностям — положение обязывает.

Густые каштановые волосы аккуратно зачесаны назад, широкие брови вразлет немного хмурятся, и хочется провести пальцами по упрямой складке, стереть ее, чтобы не портила идеальный облик капитана.

Серые глаза полны затаенных гроз. Кажется, что вот-вот в темной глубине вспыхнут золотом самые настоящие молнии. Взгляд скользит по моей шее, задерживается на бьющейся жилке, и я могу поклясться, что чувствую это.

Словно по коже скользят затянутые в перчатку пальцы.

Воздух вокруг нас густеет, нагревается, и я с трудом вдыхаю и продираюсь сквозь раскаленный кисель. Колени дрожат сильнее, и если бы не крепкая рука, держащая меня под локоть, я бы наверняка упала прямо здесь.

— Вы очаровательны, Нанна, — тихо рокочет мужчина. Его голос напоминает морскую волну, накатывающую на песчаный берег. Он вызывает дрожь и странно успокаивает, гипнотизирует и убаюкивает.

Страх и волнение отступают под натиском уверенной силы Альгира.

Он не предлагает мне сесть, нет.

Тянет за собой к высокой двери, ведущей в сад.

Толчок! Створки распахиваются настежь, впуская внутрь запахи вечной весны.

Под магическим куполом, установленным отцом несколько лет назад, тут всегда цветут цветы и щебечут живые птицы.

Баснословно дорого и непозволительно роскошно для обедневшего рода, но когда лекарь говорит, что это поможет обреченной матушке, отец готов пойти на что угодно.

И вот теперь этим “что угодно” станет мой брак с Альгиром.

— Признайтесь честно, — капитан улыбается и смотрит на меня из-под темных ресниц. — Я вам не нравлюсь, Нанна?

Что это? Вопрос с подвохом? Насмешка? Или какая-то проверка?

Нервничаю, как какая-нибудь девчонка, и с ужасом обдумываю все возможные варианты, а капитан начинает смеяться, чем совершенно ставит меня в тупик.

— Никаких проверок, обещаю.

Я невольно ахаю и прикрываю рот рукой.

— Вы читаете мысли, капитан?

— Зачем? У вас на лице все написано.

С трудом сглатываю горьковатую слюну и стараюсь говорить беззаботно, будто меня совсем-совсем ничего не тревожит:

— Вы меня немного пугаете. Но что в этом удивительного — мы почти не знакомы.

– “Пугаю”? — капитан удивленно изгибает бровь и склоняется над ближайшей пестрой клумбой. — Но я совершенно безобиден, дорогая! Как и этот цветок.

Он вкладывает в мою ладонь белоснежную гроздь ландышей, а я невольно вздрагиваю от приторного до головокружения аромата и потихоньку теряю нить беседы. Невежливо просто стоять и молчать, правда? Альгир же не просто так сюда приехал?

— Я приехал к вам с просьбой, Нанна.

Опять он все угадывает так, будто владеет чарами!

— Я хотел бы просить ваших родителей перенести церемонию в мой замок.

Не сразу осознаю, о какой церемонии речь.

О брачной? Но почему? Матушка так хотела, чтобы праздник прошел здесь, где все было мне родным…

— Я понимаю ваши сомнения, дорогая, — Альгир сжимает мою руку в теплой ладони и мягко поглаживает кожу большим пальцем. — Но, к сожалению, мне придется предстать перед правителем по срочному делу, сразу же после церемонии. И добраться в срок отсюда будет проблематично.

— Капитан Альгир!

Я не успеваю ничего ответить, как к нам подлетает матушка — белоснежное облако оборок и кружев — она сверкает ослепительной улыбкой и распространяет вокруг цветочное благоухание, в котором угадывается тонкий дух старой болезни. Белоснежная кожа лица сильно напудрена, чтобы скрыть россыпь темных пятен, покрывающих ее щеки и шею.

Лихорадочный блеск лиственно-зеленых глаз одновременно и пугает, и вызывает жалость, но я не смею ни жестом, ни словом показать, как мне страшно и тошно видеть ее такой… угасающей.

Все будет хорошо.

Все обязательно будет хорошо!

Альгир — человек слова. Он обещал помочь.

Матушка подхватывает капитана под локоть и тянет его в дом, а я так и стою в центре дорожки и смотрю на цветок, зажатый в дрожащей ладони.

“…я совершенно безобиден”.

Губы кривятся в кислой улыбке, а в груди стягивается холодный тошнотворный комок неопределенности, который я никак не могу распутать.

Разве вы не знаете, капитан, что ландыш — смертельно ядовит?

Разумеется, матушка не отказывает. Лепечет что-то тихонько, кокетливо поправляет выбившуюся из прически прядь волос и то и дело касается кончиками пальцев руки Альгира. Воздушная, невесомая и нереальная, она, как никогда, далека от меня в этот момент. Я чувствую себя камнем, на котором весело щебечет беззаботная птица.

Даже если с небес свалятся обе луны, то ее решительное: “Конечно-конечно, капитан, все, что захотите” — не изменится ни на одно слово. Я пытаюсь возражать — очень деликатно, конечно, но настойчиво, ведь это поместье — мой дом.

Моя единственная крепость, где все знакомо и привычно.

Необходимость проводить церемонию в чужом замке пугает, но разве я могу что-то изменить?

Матушка только раздраженно цыкает, взмахивает рукой, как крылом, и лучезарно улыбается капитану, будто мои слова — досадный шум.

— Нам придется уехать раньше, чтобы подготовить все к вашему приезду, — Альгир говорит мягко, как с ребенком, его взгляд искрится лукавством.

— Не переживайте, капитан! — чирикает матушка, а я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. — Нанна! Надеюсь, у тебя все готово?

Можно подумать, у меня столько вещей, что на их сбор придется потратить несколько дней.

— Да, мама, — тихо отвечаю я и стараюсь смотреть перед собой и не сталкиваться взглядом с женихом. Кто знает, как он воспримет мое недовольство, что скажет и не сочтет ли это капризом избалованного ребенка.

Смотрю в сторону, туда где пышно цветут темно-синие бархатные гортензии — гордость и радость матушки — и в голову приходит мысль, что у незнакомца из сна глаза были такого же оттенка.

Воспоминание бьет по щекам раскаленным стыдом и скручивает живот, выворачивает меня наизнанку и заставляет сбиться с шага. Всего на мгновение, но мне кажется, что все обязательно это заметят, однако никто не обращает внимания. Альгир все еще прислушивается к матушке, а она рассказывает ему какую-то нелепую чушь.

По большей части слухи и сплетни, в которых ни капли правды.

С трудом отрываюсь от цветов и бреду вперед, как в тумане, не в силах глубоко вдохнуть или отбросить непрошенные воспоминания. На языке перекатывается вкус чужих поцелуев, кончики пальцев покалывает от одного невыносимого желания — коснуться раскаленной, как песок пустыни, кожи незнакомца.

Наваждение какое-то!

“Скажи мне “да”, Нанна”.

Я не могу!

До меня, как сквозь вату, долетает восторженный голос матушки и тихий рокочущий ответ Альгира.

О чем они говорят?

Приди в себя, Нанна! Соберись!

— Прекрасно! — матушка хлопает в ладоши и вспархивает вверх по лестнице к двери, ведущей в гостиную. Я уже слышу перезвон тарелок и крохотных чайных чашек из тончайшего фарфора, приготовленных и оттертых от пыли специально к визиту капитана.

Прикрыв глаза, я глубоко вздыхаю и молюсь о терпении, чтобы выдержать сладкое до приторности щебетание и невозможный, полный гроз взгляд жениха.

Остаток дня быстро превращается в какой-то кошмар наяву, и на закате я уже готова вскочить на коня и нестись навстречу солнцу, подальше от пристального, невыносимого внимания матушки, которая беспокоится совершенно по любому поводу и проверят все по тысяче раз. Она перекладывает мои вещи так и эдак, неодобрительно рассматривает белье, цыкает, причмокивает и переступает с пятки на носок, доводя меня до состояния близкого к слепой ярости.

“Она просто нервничает, — успокаиваю себя я. — Я же знаю, как болезнь сказывается на ее эмоциональном самочувствии. Перетерпи, сцепи зубы, дождись отъезда — и вздохни спокойно”.

Спокойно, как же! Почему мне все время кажется, что я иду прямо в пасть к голодному льву?

Все смешивается в кашу, проносится перед глазами размытыми картинками, обрывками фраз, всхлипами матушки, которая в последний момент поддается тревоге и будто впервые понимает — дочь вот-вот уедет и после церемонии мы будем видеться разве что по большим праздникам, если вообще будем. Слишком неспокойно стало вокруг: Кидонию раздирают конфликты. Двенадцать великих островов готовы вцепиться друг другу в глотки при любой удобной возможности.

Я едва ли слышу прерывистый шепот матушки, когда она порывисто обнимает меня и чмокает в щеку. Закат окрасил ее лицо красным, как и хрустящий снег под нашими сапогами, и я тяжело сглатываю, чувствуя — вот он, дурной знак. Безмолвный запрет на это путешествие.

Но что я могу сделать? Ничего.

Устроившись в седле, я бросаю на поместье прощальный взгляд, и мне кажется, что в окне моей комнате кто-то стоит.

Зыбкая, размытая тень, которая рассматривает меня и держится тонкой рукой за горло, будто зажимает рану.

— Мы будем у Врат через два часа, — шепчет мне Альгир, подъехав вплотную. — Как вы себя чувствуете, Нанна? Вы за целый день не проронили ни слова.

— Я не имела права возражать, — я позволяю себе слабую улыбку, на которую Альгир охотно отвечает, будто мы сто лет знакомы. — Хотя и не хотела покидать дом так поспешно. Это место дорого мне, вы понимаете?

— Разумеется, — капитан серьезно кивает. — Мне очень жаль расстраивать вас, но приказы правителя — прежде всего. Мне не хотелось откладывать церемонию на неопределенный срок.

Попробовали бы вы отложить, Альгир.

Матушка бы от вас не отстала.

Воображение тут же вырисовывает картины того, как она написывает капитану длиннющие письма с жалобными вопросами, и я невольно смеюсь, прикрывая рот рукой.

— Надеюсь, вы хорошо держитесь в седле, — Альгир хитро улыбается.

Гордо вскинув подбородок, я пришпориваю коня и рвусь вперед, взметая за собой снежную крупу и мысленно представляя, что вот сейчас смогу оттолкнуться от земли и взмыть в бесконечное небо.

“Вратами” Альгир называет ничем не примечательную арку, стоящую чуть в стороне от основного пути.

Слуги, сопровождающие нас от поместья, быстро расчищают узкую тропку для лошадей и держатся чуть в стороне, недобро поглядывая на зеленовато-черный камень, светящийся изнутри.

Суеверный страх в людях силен, тут ничего не сделаешь.

На первый взгляд место кажется заброшенным, но я точно знаю — никто без магического дара не может пройти по этой тропе. Ничего удивительного, ведь когда-то, столетия назад, эти “короткие дороги” создали правители Эронгары, чьи имена запрещено произносить вслух. Великие чародеи прошлого оставили после себя много неизведанного, и Двери-в-Тень — лишь одно из таких чудес.

Альгир выглядит расслабленным, даже слишком, учитывая рядом с чем мы стоим. Что-то есть в его лице от беззаботного мальчишки, который только удивляется чудесам, но не боится их — и готов протянуть руку навстречу настоящей магии, стоит ей лишь позвать его.

Я знаю, что капитан наделен силой. Не огнекровной, конечно, ведь такие люди — большая редкость, но талант у Альгира есть. И именно он позволит нам сократить путешествие в замок на несколько дней.

Капитан спешивается и идет к каменной арке. Прямой и уверенный в себе, несгибаемый, как скала, он стягивает перчатки и касается шероховатой поверхности, что-то шепчет тихо. Не разобрать на таком расстоянии, да и не нужно это мне. Силой меня богиня Галакто обделила, решив, что в нашей семье магам не место.

В центре Врат зажигается крохотный красно-синий огонек. Он мечется от края до края арки, бьется об камень и тихо попискивает, как живой. Медленно разрастаясь во все стороны, шарик занимает все свободное пространство внутри и превращается в массивный полупрозрачный пузырь, в котором едва угадываются очертания высоченных деревьев и снежных шапок, лежащих на мохнатых лапах елей.

В душе ворочается тугой, колючий клубок беспокойства. Все сжимается и кричит о том, что мне стоит остановиться и подумать, все взвесить и, возможно, бежать, куда глаза глядят.

Немедленно.

Альгир поворачивается, награждает меня слабой улыбкой, и я не могу не улыбнуться в ответ, хотя выходит скорее кислая усмешка.

— Я пройду первым, Нанна, — тихо говорит он и доверительно склоняется ко мне, будто рассказывает какой-то невероятный секрет, — и встречу вас на другой стороне. Ничего не бойтесь, Врата совершенно безопасны.

— Правда? — я не могу удержаться от колкости. — А как же все эти истории о несчастных путниках, располовиненных схлопнувшимися Вратами? Одна нога здесь, а другая — там…

Альгир морщится, и становится заметно, что такие вопросы только раздражают капитана. Возможно, раздражают именно потому, что озвученные случаи бывали и он не может ничего гарантировать на самом деле.

— Вам не о чем беспокоиться, дорогая. Все зависит от открывающего, а у меня никогда не было проблем.

Все, что мне остается, — довериться, да?

Альгир отворачивается и взлетает в седло одним рывком. Пришпоривает коня, который ведет себя совершенно спокойно, будто всю жизнь только тем и занимался, что проходил через Врата.

Когда фигуру капитана смазывает магический пузырь, я невольно вздрагиваю, сжимаю руки в кулаки, цепляясь за поводья с такий силой, что ногти больно впиваются в ладони.

От другого мира, чужого и непонятного, меня отделяют всего несколько шагов, и еще никогда я не чувствовала себя такой… разделенной.

Я стою на распутье, не в силах определить собственные чувства.

И вот-вот я переступлю черту и не смогу вернуться назад.

Пузырь смыкается за капитаном, проглатывая его, и на мгновение я ощущаю вырвавшийся из Врат поток холодного, обжигающе ледяного воздуха.

Зимы у нас суровые, порой даже слишком, но то, что ударило в лицо, кажется мне самым настоящим воплощением смертоносной стужи. Во имя всего святого, что вообще на острове Таселау творится?!

Слуги, сопровождающие нас, несмело топчутся у самых Врат и посматривают в мою сторону.

Что же, не стану разочаровывать их.

Вдыхаю глубоко, до боли, до хруста в ребрах и пришпориваю лошадь. Она дергается и не сразу подходит к магической арке — ведет ушами и встревоженно фыркает.

Боится, и я это понимаю.

Тоже боюсь.

Дрожу и едва держусь в седле, но не смею выдать ни грамма чувств. Я не трусиха какая-нибудь и не поддамся, не отступлю перед первой же опасностью.

Стенки сферы расступаются в стороны, как кисель. Обволакивают нас, сдавливают плотно, из-за чего я невольно задерживаю дыхание, — а через секунду давлю невольный вскрик, когда резкий порыв ветра бросает в лицо снежную крупу и хлещет по щекам с такой силой, что мне приходится зажмуриться, сдерживая слезы.

Что-то заслоняет меня, укрывает от нестерпимого холода, и я решаюсь открыть глаза и осмотреться по сторонам.

Прямо впереди, среди острых пик и изломов серых скал, расположился замок: белоснежный, будто выточенный из одной колоссальной глыбы снега и льда. Острые шпили царапают хмурое, тяжелое небо, налитое синевой и закатным багрянцем, а где-то за ним, вдалеке, я отчетливо слышу шум воды.

На новый дом одновременно страшно и неловко смотреть.

Замок напоминает мне дракона, что затаился среди камней в ожидании добычи, и вокруг, насколько хватает глаз, расстилаются заснеженные земли. Только справа, вдалеке, курится тонкий дымок.

— Добро пожаловать в Волчий Клык, дорогая, — Альгир прикрывает меня от порывов ветра и даже не морщится от холода. Рядом с ним я кажусь себе изнеженной и неприспособленной к подобной жизни, как хрупкий цветок выброшенный на мороз из сада матушки. — Все это теперь и твое тоже.

Капитан улыбается, а я не могу оторвать взгляд от замка.

Волчий Клык, значит.

Очень уж подходящее название.

Глава 2

Мчусь через заснеженный лес, взметаю вокруг себя белоснежные жгуче-холодные хлопья и пытаюсь закрыться рукавом рубашки от летящей в лицо крупы. Давно уже не чувствую ступней, проваливающихся в кипящую белизну, израненных острыми ледышками и промерзшей черной землей. Сердце колотится в груди, бьется о ребра, пытаясь выломать их, раздробить, вырваться на волю и броситься прочь от проклятого места, оставшегося за спиной. Над головой разносится пронзительное “кар” и свист морозного ветра, а впереди — густые тени, от которых нет спасения.

Ветки деревьев, как живые, хватаются за одежду, рвут в клочья тончайший шелк и дергают из стороны в сторону, нарочно пытаясь свалить меня в снег.

Рвусь вперед, до хруста костей, до треска, до растянутых жил, и отбрасываю прочь цепкие черные ветки-пальцы, чтобы уже через секунду вывалиться на гладкий камень моста.

“Мы сегодня его уже проезжали, — громыхнуло в голове. — Это дорога к Волчьему Клыку”.

И правда, противоположная сторона была чуть выше леса, из-за чего в первый раз мне показалось, что замок окружен только белизной снегов и скалами, но стоило подъехать к краю колоссальной расщелины, где на дне плясали темные волны, как взору открылось невероятное зрелище.

Бесконечность мохнатых елей, тянущихся от самого края до замка, растекающихся полотном серебристо-зеленого моря.

Сейчас же белокаменный мост кажется мне непреодолимой, покрытой льдом преградой. Опора уходит из-под ног — и я падаю навзничь, крепко приложившись головой о холодные плиты. Мир рвется, как прогнившая ткань, разлетается обугленными клочками в стороны и искажается, когда я приподнимаюсь на локте и смотрю в направлении леса.

Среди массивных стволов воздух гораздо темнее и ходит ходуном, закручивается тугими спиралями.

Темнота корежит деревья, сдирает кору, оставляя на белой мякоти густые маслянистые потеки, скользит по оставшимся в снегу следам черными влажными языками. Что-то там движется, в этой непроглядной мгле.

Сверкает алыми глазами, усмехается криво, демонстрирует острые зубы-иглы.

Враг приближается медленно, облизывается, скалит жуткую пасть, а я не могу даже закричать, потому что не хватает воздуха и в горле сухо — не сглотнуть.

Шаг назад — робкий и неуверенный. Камни скользят под израненными ступнями, жадно впитывают кровь, сочащуюся из порезов и царапин. Мрак неумолимо надвигается, но не нападает — он играет с загнанной в угол жертвой и оттягивает последний удар, который, я не сомневаюсь, разорвет меня на части.

— Куда же ты бежишь, маленький жаворонок? — рокочет темнота, а вокруг медленно открываются сотни глаз, и мгла живет, тянется ко мне, пытается ухватить за подол рубашки и заставляет вскрикнуть и отступить еще на шаг.

“Я смогу перебраться на другую сторону!” — колотится в голове горячечная мысль.

Резко развернувшись, я бросаюсь вверх по мосту, отчаянно цепляясь за оледеневшие перила.

— Ты что, не видишь? Дальше бежать некуда, — смеется тьма, а я застываю прямо посреди пустоты, и под ногами клубится бесконечное ничто. Даже воды не видно и не слышен тихий шелест волн.

Мрак повсюду: сдавливает раскаленными тисками, рвет рубашку, наматывает волосы на блестящую плеть и поворачивает так, что я смотрю прямо в алые глаза чудовища, пришедшего сожрать меня. Длинный раздвоенный язык проходится по шее, вызывая внутри волну холодного, колкого отвращения. Тварь принюхивается, глаза полыхают удивлением и обжигающей ненавистью.

Ворот рубашки трещит и рвется в клочья, обнажая плечи и грудь. Острый черный коготь скользит по коже, очерчивая узор под ключицей, которого там никогда не было! Опустив голову, я вижу тонкий круг с зажатым в нем изображением волка: простеньким, но узнаваемым.

Тварь с ревом бьет меня по лицу, сбивает с ног и обматывает черные щупальца вокруг горла. Я дергаюсь в сторону, захлебываюсь криком и впиваюсь пальцами в темноту: мечу в алые глаза, но не причиняю странному существу никакого вреда. Оно будто лишено тела, но может спокойно ломать кости и сдирать кожу.

Мимо проносится зыбкая, размытая тень — и темнота ревет от боли, отшвыривает меня прочь, к перилам. Затылок врезается в лед — и мир растекается перед глазами тусклой тошнотворной зеленью. Из последних сил я цепляюсь за ускользающие обрывки сознания, дрожу от ужаса и плачу навзрыд, наблюдая, как огромный черный волк кружится вокруг неизвестного врага.

Зверь рычит и клацает внушительными клыками, но мрак только хохочет и с легкостью уворачивается от любого, даже самого изощренного, удара.

Мост трясется, подо мной в стороны расходится сетка тонких трещин.

— Встань, — шиплю я самой себе и медленно поднимаюсь на ноги, едва удерживая равновесие и борясь с накатывающей тошнотой. — Беги!

Прочь! Прочь отсюда…

Не успеваю сделать и десяти шагов, как мост издает протяжное “врум” и камень уходит из-под стоп, позволяя мне рухнуть в пустоту.

Горло сдавливает удушающий спазм, запечатывая рвущийся наружу вскрик; несусь вниз с такой скоростью, что нет сомнений — расшибусь о воду и костей не соберут потом.

— Нанна! — врывается в уши протяжный, полный боли крик.

— Не найти тебе ее, проклятый принц, — шипит тьма в ответ. — Никогда!

Никогда…

Вода встречает меня холодом и болью, агонией и сломанными костями.

Я еще слышу, как над головой кто-то кричит мое имя, но разве это имеет значение?

Все, что остается, — отдаться стуже и позволить ей ворваться в легкие, поселиться в груди и утащить на самое дно, где нет ничего, кроме застывшей тишины.

Резко открываю глаза и бессмысленно таращусь в изрисованный тенями потолок. Пальцы стискивают краешек покрывала с такой силой, что дрожат руки, и стоит опустить тяжелые веки, как под ними вспыхивают самые настоящие радуги и мечутся красные мошки. Где-то под горлом глухо и болезненно колотится сердце, а волоски на руках стоят дыбом от пронзительного чувства падения, пришедшего из кошмарного сна.

Рядом, у кровати, подрагивает огонек свечи, а в комнате стоит такая густая тишина, что хоть ножом ее режь. Незнакомый запах щекочет ноздри, но я не могу повернуть голову, чтобы найти его источник. Все тело онемело, превратившись в неподвижное каменное изваяние.

Несколько раз глубоко вздохнув и прикрыв глаза, я напрягаюсь и приподнимаюсь на постели, упираясь локтями в белоснежные простыни.

Что это было? Сон казался таким реальным, таким осязаемым, что я все еще чувствую жжение на коже там, где видела странный рисунок.

Я даже оттягиваю горловину рубашки вниз, чтобы убедиться.

Ничего! Чисто.

Но во сне там точно был рисунок!

Запустив пальцы в растрепанные волосы, я с удивлением ойкаю, когда что-то острое впивается в ладонь. Выпутываю из густых прядей длинную черную щепку, которая никак не могла оказаться в комнате, потому что окна наглухо закрыты и я совершенно определенно не хожу во сне.

Вздрогнув всем телом, я вскакиваю с кровати и в два шага преодолеваю расстояние до камина, где мне слабо подмигивает охряное пламя.

Швыряю щепку в огонь и пристально наблюдаю, как она медленно обугливается.

Чего-то жду.

Возможно, что она начнет извиваться, словно уж на раскаленной сковордке, и верещать, совсем как тьма в моем сне.

Что это было? Реальность? Видение?

Предзнаменование?

Тряхнув головой, я возвращаюсь к постели и, опустившись на самый край, осознаю, что точно не смогу уснуть. Все во мне восстает против этого, кричит не закрывать глаза, не отдаваться обманчивому чувству безопасности, исходящему от этого места.

Скорее бы мама приехала.

Альгир должен все подготовить к церемонии, это займет всего пару дней, а потом провести через Врата моих родителей. И если быть совершенно честной, то я впервые за всю жизнь чувствую себя по-настоящему одинокой, даже брошенной.

Все здесь — чужое и непонятное. Слишком большое, слишком просторное, холодное.

Комната для меня чрезмерно велика, отчего дальние уголки прячутся в кромешной темноте. Тяжелые портьеры из темно-синего бархата закрывают окна, но я знаю, что все они разрисованы морозными узорами.

Бросаю взгляд на массивную дверь, украшенную искусной резьбой, и в голову приходит абсолютно невозможная мысль: почему бы не прогуляться по замку?

Чего мне бояться?

Мы с Альгиром спим в разных комнатах, потому что этого требуют традиции, так что потревожить сон капитана я не могу. А сидеть и бессмысленно пялиться в стену — еще хуже, чем попробовать уснуть.

Ничего страшного ведь не произойдет, если я осмотрю свои… будущие владения?

Капитан все равно оставит замок на мне после отъезда. Так почему бы не начать исследовать собственное жилье прямо сейчас?

Нервно хихикаю, представив, как это все выглядит.

Я, с колотящимся от страха и волнения сердцем, брожу по незнакомым коридорам и как закономерный итог — теряюсь в каменном нутре огромного Волчьего Клыка, который не осмотреть, думается мне, и за несколько лет.

Все лучше, чем оставаться в спальне и вздрагивать, поглядывая на темные углы.

— Что плохого может случиться, в самом деле? Позову на помощь, если потребуется.

Цепляюсь за эту мысль, как за спасительную соломинку, встаю и шарю взглядом по комнате, чтобы найти одежку поприличнее. Не разгуливать же по замку в короткой сорочке.

Простое домашнее платье, взятое из поместья, сиротливо висит на широкой спинке тяжелого стула, и я не задумываясь натягиваю его и завязываю за спиной широкий пояс. Впрыгиваю в мягкие кожанные туфли и хватаюсь за дверную ручку, тяну на себя с таким остервенением, будто от этого зависит моя жизнь и судьба.

Хочу выйти!

Эта комната будто душит меня.

Дверь поддается на удивление легко, и меня встречает тускло освещенный коридор, пропахший лавандой, холодом и засахарившимся медом. Ноги тотчас утонули в мягком густом ворсе темно-бордового ковра, тянущегося из конца в конец прохода.

Итак? Куда же пойти?

Я поворачиваю налево и медленно бреду вперед, касаясь кончиками пальцев стены. Мне нравится ощущение камня и дерева под рукой. От замка веет какой-то мрачной надежностью. Он пока еще мне не друг, но может поддержать, если потребуется.

В неровном свете свечей я могу рассмотреть висящие тут и там картины. Иногда обычные, какими украшала поместье и моя матушка, но изредка попадаются портреты, и я вчитываюсь в полустертые надписи на рамах, чтобы понять, кто передо мной.

Мужчины и женщины, иногда дети. Кое-где картины кажутся такими старыми, что дотронься рукой — и все полотно осядет пылью тебе под ноги.

На одной из них вижу Альгира и невольно замираю, чтобы рассмотреть капитана получше. Эта картина из старых, что вызывает внутри странную тревогу.

Мужчина выглядит совершенно умиротворенным. Впрочем, как и всегда. Темные волосы аккуратно зачесаны назад, серые глаза будто светятся изнутри и смотрят внимательно: в них застыла глубокая тоска, чувство безысходности — что никак не вяжется с внешним спокойствием. Будто что-то разъедает мысли капитана, тревожит до такой степени, что весь его облик отозвался на эту тревогу.

Чуть подаюсь вперед, чтобы рассмотреть мелкие детали, и не сразу слышу шорох за спиной и тихое покашливание.

Вскрикиваю и оборачиваюсь, только когда чья-то рука осторожно касается моего плеча. От неожиданности чуть не падаю на пол, но на удивление сильная хватка на локте не позволяет мне позорно растянуться посреди коридора.

— Простите, госпожа, я не хотел вас пугать! — гремит надо мной низкий незнакомый голос, а я вскидываю голову, чтобы посмотреть, кто это стал свидетелем моей ночной вылазки.

Напротив, вытянувшись в струнку, замирает высокий мужчина. На его лице выражения удивления и беспокойства сменяют друг друга, как в калейдоскопе, а в светло-зеленых глазах мелькают блики дрожащих свечей.

Незнакомец заметно старше Альгира: от уголков глаз расходятся острые лучики морщин, некогда темные волосы основательно разукрашены сединой, но фигура крепкая, руки явно привычны к тяжелому труду и, судя по всему, могли бы с легкостью орудовать мечом.

Мужчина широко улыбается, и мне кажется, что эта улыбка разгоняет тени по углам и освещает коридор не хуже свечей.

— Госпожа, почему вы не в комнате?

— Не спалось, — отвечаю я и смущенно отвожу взгляд. — Простите, я не должна была…

— Нет-нет, не стоит! — поспешно обрывает меня незнакомец. — Это теперь и ваш дом тоже. Но прошу вас: если захотите ночью прогуляться, то берите с собой хотя бы свечу. Мое старое сердце может и не выдержать еще одного столкновения с тенью в коридоре.

Я с удивлением понимаю, что мужчина шутит, и не могу удержаться от ответной улыбки.

— Раз вам не спится, то, возможно, хотите чаю? Я подберу такой, что способствует спокойному отдыху до самого рассвета.

Хочется крикнуть, что никакой отдых мне не нужен — слишком сильны еще воспоминания о кошмаре, — но почему-то внутри растет чувство, что если этот незнакомец обещает мне спокойный сон, то так и будет.

— С одним условием, — я киваю в сторону коридора. Ведь я так и не дошла до конца. — Вы мне все здесь покажете. И назовете свое имя.

Мужчина тихо хмыкает и, шагнув вперед, устраивает мою руку себе на сгиб локтя.

— Имран, госпожа. Я управляю делами в Волчьем Клыке. Продовольствие, прислуга, кухня и все, что требует моего вмешательства.

— У вас суровые зимы.

— Таселау славится своими лютыми морозами, но здесь вам не о чем волноваться. Замок был создан, чтобы выдержать не только нападение людей, но и ярость непогоды.

— Вы давно служите капитану Альгиру?

Имран с легкостью подстраивается под мой шаг, и кажется, что я вообще иду по коридору одна — настолько ненавязчивым ощущается присутствие мужчины.

— Я служил еще его родителям, да примет Галакто их души в своих чертогах. Можно сказать, что перешел капитану по наследству. — Мне не нужно смотреть на мужчину, чтобы понять: он усмехается. И это кажется мне странным и непривычным, даже дерзким. Альгир — жесткий человек, но Имран будто все еще видит в нем мальчишку, а не повзрослевшего хозяина Клыка.

Стоит только раскрыть рот, как мы выходим из коридора и замираем перед крутой лестницей, ведущей вниз. Справа есть еще один точно такой же коридор, но мужчина тянет меня к ступенькам и пристально следит за тем, чтобы я не споткнулась и не поскользнулась.

Сон почти выветривается из головы к тому моменту, как мы добираемся до просторной кухни, где совершенно тихо. Все веселье начнется утром, когда слуги займутся завтраком, а сейчас это идеальное место для мирной беседы.

Темными провалами зияют печи, где-то что-то потрескивает, а точно в центре стоит массивный деревянный стол, окруженный высокими табуретами. Воздух пропитан корицей, острым перцем и запахом жареного мяса и свежего хлеба.

Здесь… уютно, и я окончательно расслабляюсь и позволяю Имрану творить свою кухонную магию.

Он бросает в наполненный водой котел несколько ярко-красных камешков. Их свечение видно даже с того места, где я стою.

— Это зашарские светляки, — говорит мужчина, будто спиной чувствует мой интерес. — Люди пустыни используют их, чтобы греться и готовить пищу, когда пламя костра может выдать их присутствие.

Устроившись на табурете, я провожу ладонями по столешнице — гладкой, как шелк, отполированной, натертой до зеркального блеска сотнями прикосновений.

Передо мной выстраиваютя всевозможные пузатые склянки из синего стекла, и Имран открывает их по очереди, позволяя понюхать содержимое. Названия сливаются в голове в один сплошной гул, от которого ломит виски, а через мгновение мужчина останавливается и смотрит на одну из дальних банок.

— Вот этот подойдет, — говорит он тихо и, подхватив мерную ложку, отправляет в котел выбранный чай.

Повернувшись, он бросает на меня какой-то странный, тоскливый взгляд. Вся веселость испаряется в один момент, тонет в горькой зелени сверкающих глаз, и мне кажется, что они светятся изнутри так же, как горячие пустынные камни.

— По правде говоря, — начинает мужчина медленно, — у меня к вам есть серьезный разговор, Нанна.

Он ждет какой-то реакции, вопросов, возможно, возмущения. Все-таки называть будущую хозяйку по имени — дерзость для слуги; но, не получив в ответ ничего, кроме искреннего удивления, Имран неумолимо меняется, в его глазах будто угли разгораются и вспыхивают падающие звезды.

Я невольно ерзаю на табуретке и охаю от резкой боли в груди, что прошивает меня до самых лопаток и рассыпается ворохом раскаленных иголок.

Кожей ощущаю пристальный взгляд мужчины, но смотрит он не в глаза, а скользит ниже, там, где я видела во сне странный рисунок.

— На вас метка, Нанна, — тихо говорит Имран и складывает руки на широкой груди. Вся его фигура как-то странно искажается, спина уже не такая прямая, как всего секунду назад, — будто мужчина согнулся под непосильной ношей и никак не может разогнуться, чтобы сбросить груз с плеч.

Я застываю, склонившись над отполированным столом. Не ослышалась ли я? Не показалась ли мне эта странная фраза? Словно громом пораженная, невольно сжимаю платье на груди и чувствую, как в ладонь толкается что-то теплое, будто под кожей перекатывается плотный, нагретый солнцем клубочек шерсти.

Имран медленно достает из ближайшего шкафа две чашки и наливает в них чай массивным половником. Мужчина двигается уверенно и плавно, а меня колотит, как в лихорадке, и из горла вырываются рваные вздохи и хрипы.

Я задыхаюсь. Не могу протолкнуть в легкие загустевший воздух.

— Хранительница магов и магических сил. Знаете, как ее зовут?

Что?..

О чем он говорит?..

— Королевство Эронгары, объединявшее семь из двенадцати великих островов и бесславно павшее два столетия назад, почитало ее как великую богиню, ведь чародейство в нашем мире — главенствует над всем.

— Инлада, — прохрипела я, не понимая к чему ведут эти вопросы. — Мать всех магов.

— Правильно, — Инмар широко улыбается, будто я отвечаю на экзамене и от этих ответов зависит моя жизнь. — И самым редким даром были "глаза Инлады", позволявшие видеть суть вещей.

— Зачем вы все это рассказываете? — я нервно отхлебываю из протянутой чашки, обхватываю ее дрожащими ладонями и никак не могу справиться с накатывающей паникой. — Вы собирались прочитать мне серьезную лекцию по истории?

— Нет, я лишь готовлю вас к тому, что "вижу". Я был награжден “глазами Инлады”. Или проклят ими — тут смотря с какой стороны посмотреть, — Инмар невесело усмехнулся. — Я увидел метку, как только вы переступили порог Волчьего Клыка. Вам нельзя оставаться здесь, Нанна. Альгир давно вас искал и не пощадит ни вас, ни вашу семью.

Это все дурной сон. Еще один!

— Это какая-то шутка?! Мы с капитаном Альгиром помолвлены!

— Вы — далеко не первая невеста.

Я так и замираю с разинутым ртом, силясь выдавить хоть слово. Имран смотрит с жалостью, отчего становится только хуже.

— Я не понимаю…

— Что вы знаете о капитане, Нанна? Помимо того, что он может помочь вашей матери.

— Вы и об этом в курсе?

Мужчина не отрицает — просто едва заметно пожимает плечами, будто говорит, что здесь нет таких секретов, о которых он бы не знал. И, возможно, у самого Альгира нет тайн от своего преданного слуги.

Что, если это какая-нибудь проверка? Могу ли я этому мужчине доверять? Одно неверное суждение или вывод — и у добросовестного Имрана есть повод донести до хозяина, что невеста у него ненадежная.

— Альгира назначил капитаном-регентом Таселау правитель Кидонии. Бывшего королевства Эронгары, — добавляю шепотом. — Альгир всегда славился своими целительскими талантами. У него множество знакомых лекарей, способных, по их словам, даже мертвого из могилы поднять. О том, что у капитана раньше были невесты, — я не знала. Матушка не посвящала меня в такие… тонкости.

Давлю смешок и несмело смотрю на Имрана, но он остается таким же серьезным.

— Вы не были удивлены тем, что капитан выбрал именно вас?

— Я…

— Внезапный акт доброй воли, от такого влиятельного человека, да еще так вовремя.

Я что-то лепечу, будто оправдываюсь, но на самом деле не знаю, что ответить вразумительного.

Матушка поставила меня перед фактом, который даже не обсуждался, и я приняла это, потому что болезнь развивалась, а брак с самым известным лекарем на всех двенадцати великих островах — путь к исцелению.

Я видела Альгира редко, когда он осчастливливал наше поместье своими визитами, и капитан — предельно обходительный, но при этом закрытый и отстраненный — не походил на человека, который женится на первой попавшейся девушке, но меня это совершенно не волновало.

Как не волновало и то, что он сделал предложение после первой же встречи, на приеме в честь дня рождения правителя Кидонии.

Вопрос Имрана ставит меня в тупик, и я почти слышу, как в голове начинают скрежетать шестеренки, разболтанные кошмаром.

— Альгир выбрал вас не случайно, вы — особенная женщина, Нанна. Волк отметил вас, — говорит мужчина, медленно отпивая из своей чашки. — И именно это подтолкнуло капитана действовать. Забрать вас, спрятать от проклятого принца и… лишить его возможности снять проклятье. Навсегда. Вы же понимаете, что я имею в виду?

Я невольно усмехаюсь и бросаю взгляд на дверь. Прикидываю, успею ли сорваться с места и сбежать. Вот только куда? В комнату? Рано или поздно придется из нее выйти и встретиться с реальностью, какой бы она ни была.

— Зачем вы мне все это рассказываете? Вы же, вроде как, Альгира вырастили. Разве не вы — его преданный слуга? И в огонь, и в воду — вот эта вот вся история?

— Я устал, — вдруг говорит Имран, и я понимаю: и правда устал. Невыносимо, тяжело, отчаянно вымотался, и все в нем — взгляд, движения, даже то, как он держит проклятую чашку с чаем, — кричит о бесконечной борьбе. Не с Альгиром, нет. С самим собой. — И увидев вас в коридоре, такую беззащитную, я не мог молчать. Я и так делал это слишком долго. Хотя, возможно… нет, я не смел говорить!

— Имран… Вы же осознаете, что ставите меня в двусмысленное положение и ваши слова остаются лишь словами? Если вы в самом деле наделены даром видеть суть вещей, то сможете с легкостью меня понять.

Цепляюсь за здравый смысл. Пытаюсь вести себя так, как и повел бы себя любой разумный человек: требую доказательств, которых не может быть, если Имрана просто подослали для проверки.

Но мужчина не отнекивается, не возражает и ничего не говорит, только смотрит так пронзительно, что хочется сорваться с места и бежать прочь, спрятаться в спальне и никогда не выходить.

— Разумеется, — Имран отставляет чашку в сторону. — И мне есть что вам показать.

Мне уже и не интересен замок, не интересны коридоры и переходы, лестницы и обитые деревом стены, безразличны портреты. Иду за Имраном, как привязанная, и смотрю только на его широкую спину. Вдруг обманет? Вдруг все это очередной мучительный сон? Может, стоило просто отмахнуться и вернуться в комнату, скрутиться клубочком под одеялом и думать-думать-думать, что происходящее мне лишь показалось и все совсем не так? Дождаться утра, первых рассветных лучей, которые всегда несут с собой облегчение, смывая ночные кошмары и даруя ясность ума.

Смогла бы я?

Смогла бы сделать вид, что все в полном порядке?

Нет. Слишком сильны напряжение, сомнения и страх. Невыносимо просто жить дальше под давлением бесконечных вопросов и дурных знамений.

Имран поворачивает влево и касается чего-то на стене. В сумраке коридора, разгоняемого только светом крохотной свечи в руке моего провожатого, мне удается разобрать, что это одна из деревянных панелей, но больше не вижу ничего. Впереди что-то скрипит и шуршит, недовольно стонет, будто своим вторжением мы разбудили древнего стража этих проходов.

В нос бьют запахи плесени и сырости, меня окутывает промозглым духом старых подземелий. Под подошвами туфель скрипит пыль, и я думаю о том, как же давно здесь никого не было. Становится жутко от одной только мысли, что впереди ждет банальная ловушка. Может, это сам Имран, а не его господин хранит свои жуткие тайны в этих промозглых застенках? И не найти ли мне пути к отступлению?

— Не отставайте, Нанна! — приказывает мужчина резко, и от его тона по позвоночнику бегут холодные мурашки. В Имране не остается ни капли от почтительности слуги. Сейчас со мной говорит человек, который умеет приказывать.

И не выносит непослушания.

Ускорив шаг, я утыкаюсь взглядом в спину проводника и держусь как можно ближе.

Холод вокруг — почти осязаемый. Клянусь Галакто, его можно потрогать руками. Колючий, по-зимнему студеный воздух врывается в легкие и вылетает обратно густыми облачками белого пара. Руки немеют, стоит только случайно опереться о стену или коснуться локтем покрытого изморозью камня.

Мне хочется сбежать, но нет, так нельзя.

Раз уж сама требую доказательств, то нужно принять их достойно, а не ломиться к выходу — ведь всегда остается крохотный шанс, что Имран не соврал.

Что все это не просто так: церемония в этом замке, хотя ее спокойно можно было провести в поместье, и отъезд из дома, и выбор капитана.

Матушка…

Что, если все это правда?

Что, если мужчина на самом деле сейчас покажет такое, после чего не останется сомнений — пора спасать собственную жизнь!

Я не смогу просто сбежать. Матушку Альгир обещал провести через Врата для присутствия на церемонии. Все это затевалось только с одной целью — помочь матушке, но что потом?

Если я исчезну, то как капитан себя поведет?

Стискиваю руки в кулаки и закусываю губу с такой силой, что чувствую привкус крови во рту.

Разве я смогу сбежать, если родной человек тоже угодит в ловушку?

Я должна буду выбирать?

Нет. Нет, только не так!

Все вопросы вылетают из головы, когда Имран останавливается и кивком указывает на массивную черную дверь, обитую железом. Кажется, что сдвинуть ее с места невозможно, но мужчина проводит ладонью по гладкой поверхности, вычерчивая пальцем странные узоры и завитушки. Не знаю этого языка, не могу понять ни единого символа, любовно выписанного слугой Альгира.

Он действительно наслаждается тем, что делает. Огонек свечи пляшет на резких изломах его лица, и я вижу, что мужчина будто молодеет на двадцать лет и стряхивает оцепенение и страх.

Толкает дверь внутрь, и я невольно зажмуриваюсь, потому что меня колотит от волнения. Тошнота плещется под горлом разъедающей кислотой, и нет сил пошевелить даже пальцем, но мягкое прикосновение к запястью заставляет сделать шаг, а за ним — еще один и еще.

— Вы должны увидеть это, Нанна.

Бережная хватка на плечах — и я невольно вздрагиваю, потому что в этом касании уверенность соседствует с дрожью; и мне совсем не нравится то, что творится вокруг. Кажется, что вот-вот захлопнется дверца клетки и я уже не смогу вырваться на свободу.

Медленно приоткрываю веки и пытаюсь проморгаться, потому что свет, бьющий со всех сторон, — ослепительно яркий, холодный, как рассветное время в снежной пустоши.

Прикрываю глаза рукой и осторожно осматриваюсь по сторонам.

В первое мгновение ничего не могу понять. Вокруг — низкие деревянные столы, отполированные временем, темные, покрытые бордовыми и серыми пятнами. Книжные шкафы занимают все свободное пространство, а пол под ногами настолько ледяной, что в пятки впиваются острые иглы смертоносного мороза.

Вообще, в помещении невыносимо холодно.

Как в могильной комнате, где обычно хранят тела перед погребением…

Поднимаю голову и застываю на несколько мгновений.

Сердце замирает в груди, а через секунду пускается в безудержный пляс ужаса.

Напротив двери, в прозрачных сосудах, я вижу шесть тел. Точнее то, что когда-то было телами. Сейчас это разодранные куклы: рассеченная кожа на животах растянута в стороны, обнажая нутро до самого последнего дюйма. Внутри ничего нет, кроме голубоватой прозрачной жидкости, и хорошо видны белоснежные ребра и позвонки. Головы обриты налысо, выскоблены до блеска, а глаза широко распахнуты, веки закреплены так, что в мое сознание ввинчивается лишь одна мысль: они следят за тобой.

Дурнота накатывает с такой силой, что приходится зажать рот рукой, а мимо проходит Имран и становится так, что я вижу только его спину.

— Моя жизнь — это дорога, выстланная ошибками, Нанна, — тихо говорит мужчина. — Вот, что случится с вами, если вы останетесь в Клыке. Несколько дней назад капитан заказал еще одну капсулу… — Имран поворачивается, и я смотрю в его глаза, полные темноты и холода, — для новой невесты.

— Почему?.. — лепечу я и ненавижу собственные голос, дрожащий от ужаса и гадливости. — Я не понимаю…

— Вам нужно уйти! — рявкает мужчина, и я вздрагиваю всем телом и пячусь назад, к двери. — Если будет на то воля Галакто, то волк все расскажет своей женщине.

— Если будет на то моя воля, — слышится за спиной, и в следующую секунду Имран падает, как подрубленное дерево, а в воздухе застывает кроваво-красное облачко. Мужчина хрипит и сжимается в клубок, а на его рубашке медленно расцветают кровавые маки и под боком растекается алая лужа.

Я хочу закричать, рвануться прочь, но что-то холодное и тяжелое врезается в висок — и мир меркнет и расслаивается, оставляя меня один на один с хохочущей темнотой.

В нос врывается острый неприятный запах, и хочется отвернуться, отстраниться и спрятаться подальше — только бы не чувствовать его, не втягивать в легкие с каждым коротким тяжелым вдохом.

С трудом поднимаю опухшие веки и вижу перед собой Альгира, который рассматривает меня и совершенно не мигает. Его взгляд сосредоточен на моем лице, а руки спрятаны за спиной. Мужчина похож на ученого, изучающего подопытную зверушку, которую вот-вот должны вскрыть и выпотрошить.

Повернув голову в сторону, я вижу Имрана, лежащего на полу, и, к моему удивлению, он все еще дышит. Хрипло и слабо, но дышит! Почему-то меня это невероятно радует и даже вызывает что-то похожее на облегчение.

Но ведь раны кажутся такими серьезными! Он истекает кровью, даже рубашка на груди красная, промокшая насквозь, но Имран все еще не отправился в чертоги Галакто.

И почему капитан его не добьет?

Дернувшись, я понимаю, что крепко привязана к вертикальной доске, а руки закреплены над головой кожаными ремнями. Тут без посторонней помощи не вырваться! И поблизости нет ничего острого, чтобы освободиться.

— О чем думаете, Нанна? — спрашивает Альгир, а в его голосе — ни единой эмоции. Он точно каменный, ничего не чувствующий. — О моем дорогом Имране? Не стоит. Вам лучше волноваться о собственной судьбе.

— П-почему? — губы едва шевелятся, рот и язык кажутся чужими, распухшими и пересохшими. Душу бы продала за глоток влаги, даже самый маленький! — Чего вы от меня хотите? Эти женщины…чем они провинились перед вами?!

— Я бы дал вам пожить, Нанна, вы меня развлекаете, — Альгир улыбается, но его глаза остаются холодными, как лед вокруг замка. — Вы самоотверженный, чуткий, добрый человек, готовый на что угодно, только бы помочь близким, и это — ценное качество. Я бы даже мог подарить вашей матери несколько лишних лет жизни, которых у нее не было… — капитан поворачивается к Имрану, — и уже не будет, к сожалению. Он попытался вмешаться в естественный ход вещей, а за это придется заплатить.

– “Естественный ход”?! — я чуть не задохнулась от ужаса, вспоминая упрятанные в колбы тела других невест. — Вы — убийца! Мои родители об этом узнают! И правитель!

Улыбка Альгира становится шире, превращаясь в настоящий хищный оскал.

— О, дорогая, вы думаете, что он не в курсе? У всего есть причина и это, — он обводит комнату широким хозяйским жестом. — Не исключение. И было бы невозможно без поддержки.

Слова застревают в горле, а глаза сами по себе расширяются от удивления и страха.

Что?..

Правитель в курсе?..

Это какая-то шутка! Вот сейчас я проснусь и окажусь у себя дома, в собственной постели, а матушка будет потом смотреть с испугом и волнением, когда я расскажу о жутком кошмаре, кажущимся таким реальным.

Все это ненастоящее!

Ненастоящее…

— Мне жаль, что все так сложилось, Нанна, — говорит Альгир, а я не вижу в его взгляде ни капли сожаления. — И жаль, что не могу убить тебя, мой заклятый друг, — повернувшись к Имрану, капитан чуть наклоняется, чтобы рассмотреть дело рук своих. — Мы связаны прочными узами, но не думай, что я оставлю твой проступок без внимания.

— Я и не думаю, — хрипит Имран в ответ и резко проводит окровавленной рукой по полу, как раз под лицом Альгира.

Все происходит так быстро, что я даже не успеваю вскрикнуть — звуки застывают на губах, дрожат и ломаются, как снежный наст.

Вверх бьет столб обжигающего пламени, и Альгир кричит раненым зверем и отскакивает в сторону, заслоняя обожженное лицо. Кожа под его пальцами покрывается волдырями, лопается, истекает кровью и сукровицей, но я уже ничего не вижу, кроме фигуры Имрана, и чувствую только мертвую хватку крепких пальцев на запястьях.

Мужчина тянет меня прочь, подхватывает на руки и сдавленно охает, когда я случайно бью его локтем в грудь.

Он вылетает из комнаты, несется прочь, и я зажимаю рот ладонями, когда слышу громоподобный рев и вижу, как шевелятся тени на деревянных панелях, тянут к нам скрюченные пальцы, цепляются за одежду, путаются в ногах и тормозят изо всех сил.

Я слышу, как трещат стены, как стонет камень, и все вокруг напрягается, натягивается тончайшими струнами, готовыми в любой момент лопнуть от напряжения.

Мы петляем по коридорам несколько бесконечных минут, прежде чем Имран, задыхаясь и сгибаясь от боли, ставит меня на ноги и подталкивает к еще одной двери.

— Вы должны бежать, Нанна!

Растерянно смотрю на него, а потом на спасительный выход.

За дверью я слышу приглушенное ржание и постукивание копыт.

Конюшни…

— Но как же вы?! Альгир вас убьет!

Мужчина качает головой и поднимает руку, когда я хочу возразить.

— Я не могу уйти, и это не обсуждается.

Он буквально хватает меня за шиворот и выталкивает прочь, на широкую отполированную лестницу, ведущую вниз.

Дверь за спиной оглушительно хлопает, а зáмок ревет, трясется над головой, и я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме этих леденящих кровь звуков.

Дернув ручку, я понимаю, что дверь заперта, а за ней — тишина, даже шагов не слышно.

Как же так?!

Отступаю назад, отчаянно бью по темному дереву, но куда там! Слуга наглухо запер выход за собой.

Что же с ним теперь будет?!..

А со мной?

— Бежать… нужно бежать… — повторяю снова и снова, несясь вниз по лестнице. — Прочь отсюда!

Глава 3

Я рассчитываю добраться до ближайшего города, но лес вокруг кажется бесконечным. Темные мохнатые ели обступают со всех сторон, цепляются за подол платья, бьют по лицу и больно дергают за волосы.

Мне остается только благодарно вспомнить Имрана, потому что к седлу подходящей лошади была приторочена дорожная сумка и теплый плащ. Только это спасает меня от мгновенной смерти в острых когтях зимней стужи.

А если бы я отказалась?

Впрочем, какой смысл думать об этом сейчас, когда страх перекатывается под сердцем колючим комком и в голове роятся мысли.

Тысячи мыслей.

Я должна вернуться домой, к матушке. Предупредить ее, рассказать о капитане! Нельзя просто так все это оставить, я не могу! Перед глазами все еще стоят женщины, упрятанные в бездушное нутро странных колб. Никто, ни одно разумное существо не должно погибать такой ужасной смертью. У этих невест, полных каких-то надежд и желаний, есть семьи, мечты, будущее.

Было…

Все это у них было когда-то.

Альгир все это забрал, растоптал и упрятал в голубоватый раствор, лишив загубленные души даже положенного погребения. Они никогда не найдут покоя в чертогах Галакто, они никогда не вернутся в мир к тем, кто может их ждать, они не получат новые тела, не познают счастье нового рождения.

Это отвратительно! Чудовищно!

Страшно.

Лошадь несется вперед, проваливается в снег, но не останавливается — ее гонит животный ужас и мой крик. Оборачиваюсь, чтобы проверить — преследуют ли нас. За спиной — никого, только снег и мохнатые ели, но я замечаю густые черные тени, скользящие по дороге, тянущие к нам изогнутые щупальца. Кажется, что даже если Альгир не отправил в погоню своих людей, то неведомая сила, пропитавшая его замок, вырвалась на свободу.

— Мы обязательно выберемся, — шепчу я, прижимаясь к шее лошади. — Мы это просто так не оставим.

Встревоженное ржание заставляет меня вскинуть голову — и тут животина встает как вкопанная и поднимается на дыбы.

Вскрикнув от страха, я цепляюсь за гриву и замечаю, что в морду несчастного животного впилось что-то черное, похожее на чернильную кляксу.

Лошадь заваливается на бок, и я откатываюсь в снег, подо мной хрустит подмерзшая ледяная корочка и больно впивается в ладони; я бьюсь спиной о ствол ближайшей ели и не могу сфокусировать взгляд на происходящем. Мир перед глазами плывет, взрывается разноцветными кругами.

Чернота мне не кажется — она выползает из-под сугробов и корней деревьев, стягивается вокруг нас плотным кругом. Вскакиваю на ноги и жалею, что под рукой нет никакого оружия, даже банальной палки.

Мрак оплетает стволы и ветки, тянется к бьющейся в снегу лошади и протягивает острые щупальца-когти к моим лодыжкам. Он будто играет с добычей перед тем, как разорвать ее на части.

Или подчиняется чужим приказам.

Неужели даже земли вокруг замка находятся во власти Альгира?!

Некуда бежать! Если сделать хотя бы шаг в сторону, то угожу прямо в колышущееся черное месиво, откуда, как я догадываюсь, выбраться уже не удастся. Я не нужна капитану живой, ему просто не хочется отпускать добычу.

Нет. Я не могу умереть вот так…

Черное щупальце врезается в дерево, выбивая из него острые длинные щепки, и я едва успеваю пригнуться и накрыть голову руками. Из горла вылетает непроизвольный крик, а в уголках глаз скапливается соленая влага. Злые слезы жгут щеки, и я окончательно перестаю видеть за мутной пеленой бессильных рыданий. Прижимаюсь к спине лошади — уже затихшей — и молюсь Галакто, чтобы смерть была быстрой.

Альгиру хотя бы не достанется мое тело.

Я смогу вернуться, пусть даже через тысячу лет…

Протяжный волчий вой выводит меня из оцепенения, и в первое мгновение в голову приходит лихорадочная мысль, что еще только волков в этих лесах не хватает и теперь-то им будет чем поживиться после того, как чернота с нами разделается.

Зажмуриваюсь, когда одно из мерзких щупалец подползает слишком близко, вжимаюсь спиной в тело лошади и закрываю голову руками, будто это может спасти от расправы.

От хруста и треска, разрывающего лес на части, меня пробирает крупная дрожь, пальцы впиваются в волосы с такой силой, что если я попытаюсь разжать их, то выдеру парочку внушительных прядей. Ногти врезаются в ладони, но я не чувствую боли, хочу только, чтобы все скорее закончилось.

Вой повторяется, но уже намного ближе. Что-то шуршит и хрустит, пищит, как стая задушенных мышей, и земля подо мной вибрирует, ходит ходуном, содрогаясь в агонии.

И через мгновение все стихает. На лицо оседают холодные крупинки снега, скатываются по щекам и скапливаются на подбородке тяжелыми каплями влаги. Нет сил открыть глаза.

Невыносимо страшно смотреть.

Первый звук, врывающийся в глухую черноту, окутавшую мое сознание, — вибрирующее рычание. Чье-то теплое дыхание обдает щеку, я приоткрываю слипшиеся веки и сталкиваюсь нос к носу с огромным волком, который впечатывает меня взглядом в снег. Глаза у него синие-синие, совсем не звериные, полные затаенных гроз, вспыхивающих золотых искр.

Я успеваю попрощаться с жизнью еще раз, но волк только подходит ближе и облизывает мою щеку широким горячим языком.

Удивленно охнув, я пытаюсь отстраниться — но бежать некуда, да и смысла нет. Мне не тягаться в скорости с диким зверем.

— Кто ты? — лепечу тихо, а волк склоняет голову набок и смотрит пристально, изучающе.

Он чуть прижимает уши и упирается массивным лбом мне в грудь, туда, где во сне горит огнем волчий знак. Глубокое низкое урчание проходит сквозь меня, заставляет расслабиться и глянуть в сторону, где до этого колыхалось черное море.

Из снега повсюду торчат изогнутые черные сосульки — и ни одного движения.

Магия какая-то…

Снова поворачиваюсь к волку и осторожно поднимаю руку — хочу коснуться странного зверя, а он только этого и ждет: ластится, ныряет под ладонь, чуть прикрывает глаза, наслаждаясь лаской, а я не могу сдержать слез, на этот раз от облегчения. Подаюсь вперед и обхватываю мощную шею зверя, утыкаюсь лицом в густую шерсть и реву навзрыд, выплескивая все скопившееся напряжение.

Волк терпеливо ждет и щекочет дыханием волосы на макушке.

Через минуту он тихо рычит и качает головой, совсем по-человечески, указывая себе на спину.

— Что?

Еще одно требовательное движение, и волк аккуратно прихватывает зубами подол моего платья и тянет в сторону, заставляя встать. Новый кивок на спину — и я невольно съеживаюсь.

Он хочет, чтобы я на нем ехала?

“Быстрее, Нанна, — звучит в голове чужая мысль, а я охаю и прижимаю руки к вискам, — пожалуйста”.

— Х-хорошо.

Перекидываю ногу через прижавшегося к земле зверя и вскрикиваю, когда волк срывается с места и летит вперед, как выпущенная стрела. Подо мной перекатываются тугие мощные мышцы, и ледяной ветер бьет в лицо, вынуждая прильнуть к широкой спине и вцепиться в густую черную шерсть дрожащими пальцами.

“Ничего не бойся”.

Вот только как тут не бояться, если вырвавшись из одного кошмара, я могу нестись в объятия другого?

Вдруг и этот спаситель окажется новым тюремщиком?

И смогу ли я сбежать снова, оказавшись в очередной западне?

До ближайшего подобия города мы добираемся только к закату. Все это время волк мчится без устали, даже не останавливается ради минутной передышки, не позволяет мне слезть и несется, несется вперед с такой скоростью, будто снег под его лапами раскалился до красна и вот-вот испепелит кости.

Я не смею перечить, потому что кажется — зверь знает, как лучше, и не причинит мне вреда. Эта странная безоговорочная уверенность смущает и волнует меня, но пока рано о чем-то говорить. Из леса спаслась — и на том спасибо, но что теперь?

Матушка еще ни о чем не подозревает. Альгир может в любой момент заявиться к нам в поместье и забрать ее, а я никак не могу этого допустить! Нужно вернуться, любой ценой. Предупредить, спасти из лап убийцы.

Волк улавливает мои мысли, чувствует беспокойство и ведет ушами, прислушиваясь. Я не знаю, какой у него план, но не могу бросить семью, это бесчеловечно!

В лицо бьет снежная крупа, больно царапает щеку, и я прижимаюсь к загривку зверя и молюсь, чтобы мне скорее позволили сойти на твердую землю.

“Мы почти на месте, Нанна, — низкое хриплое рычание колотится в голове, а я дрожу и невольно киваю. — Скоро сможешь согреться и поесть”.

В животе предательски заурчало, а ведь я решила, что думать о еде, после всего увиденного и услышанного, никогда не смогу. Тело решает иначе, и желудок снова протяжно вибрирует; я нетерпеливо ерзаю на мощной спине волка, стараясь унять предвкушение от одной только мысли о горячем ужине.

Когда лес остается позади, я решаюсь снова посмотреть вперед и вижу высокие стены города.

По-видимому, замок Альгира не так уж и далеко от человеческого жилья, хоть в первый день я и не заметила, что здесь тоже есть люди. Дымок курился совсем с другой стороны. Вероятно все эти городки прочно связаны с Клыком и его обитателями. Кто-то же должен снабжать капитана продуктами и рабочей силой.

Это значит, что нам совсем-совсем нельзя задерживаться тут надолго!

Где, если не здесь, Альгир будет меня искать?

“Слезай, Нанна”, — волк чуть сгибает лапы и позволяет мне спуститься на землю.

Мы все еще скрыты рядом елей, и в просветах хорошо видно, что городок хоть и маленький, но на стене стоит стража, а значит — просто так войти не получится.

От страха подгибаются коленки, а в висках стучат тысячи молоточков колкой боли. Мозг работает на полную катушку, подбрасывая мне новые и новые возможности и кошмары — такие реальные, что хочется плакать от бессилия.

Вот сейчас стража заметит нас и бросится в атаку. Меня вернут капитану, обязательно вернут! И я займу место в такой же банке, в голубоватом растворе, выпотрошенная и обездушенная.

Уничтоженная.

Не слышу топтания зверя рядом и быстро оборачиваюсь.

Волка за спиной не оказывается, и я шарю взглядом по мохнатым елкам и только открываю рот, чтобы позвать своего спасителя… да так и замираю, судорожно выталкивая из горла белесые облачка пара.

Я не знаю его имени.

— Эй! — слова вылетают со свистом, и я сразу же пугливо смотрю в сторону стен города. Меня не могут заметить с такого расстояния, но все же… — Волчара, ты где?! Эй!

Может, не стоит так грубо? Волчара.

Обидится еще, бросит одну.

“Меня зовут Халлтор”.

От неожиданности подпрыгиваю на месте и позорно поскальзываюсь на притоптаном снегу. Меня ведет в сторону, но под ладонью вдруг ощущается гладкий густой мех — и я опираюсь на мощную спину зверя.

“Посмотри на меня, Нанна”, — тон у волка требовательный и властный, как у человека, привыкшего повелевать и подчинять себе, но совсем не такой отстраненно-командный, как у Альгира. Я чувствую, что ему важно, чтобы я не пряталась и не боялась.

Осторожно поворачиваюсь, все еще стараясь смотреть куда-то в сторону.

Какие все-таки красивые елки в этом лесу…

“Нанна…”

Пальцы невольно перебирают мех, и я ловлю себя на мысли, что гладить дикого зверя вот так запросто — безумно приятно.

— Как мы попадем в город?

Мне кажется, что волк очень по-человечески ведет плечами.

“Ты притворишься анималой и войдешь. Эти люди пугливые, к магии непривычные: заметив такую красавицу, верхом на волке, они подумают, что к ним сама богиня войны явилась”.

– “Анималой”? Повелителем животных? Но ведь… лишнее внимание…

“Не волнуйся, мы тщательно скроем свои следы и двинемся в путь еще до восхода. Вот посмотришь, все будет хорошо”.

Волк упирается лбом мне в поясницу и настырно толкает вперед, вынуждая сделать несколько шагов к городу.

— А если они что-нибудь спросят?!

“Доверься мне, ну!”

— Подожди, я так не могу!

Волк недовольно рычит и толкает сильнее, даже грубо, отчего коленки подламываются и я падаю в снег, сгребая ледяную колкую крупу ладонями.

“Тебе нужно туда попасть, — в голове колет и громыхает, раздраженный голос заволакивает собой все мысли, рвет их и разбрасывает по сторонам. — Тебе нужна подходящая одежда, припасы. Мы не задержимся надолго, а в этих тряпках в Таселау не выжить”.

— Ладно… ладно! — я поднимаюсь на ноги и зло зыркаю на волка. И так все на мне до последней нитки промокло и заледенело, зачем в снег еще пихать?

Зверь кивает на свою спину и припадает к земле.

— Ты расскажешь мне…

“Все, что захочешь, — мысль поспешная и раздраженная. — Но для начала мы укроемся за стеной”.

Стражник останавливает меня у самых ворот. Здоровенный детина, держащий руку на рукояти клинка и смотрящий на волка без тени страха, хотя зверь такого размера мог нагнать жути даже на самого смелого из мужчин. В светло-серых глазах — застаревшая усталость.

— Имя и причина визита! — рявкает стражник так, что у меня невольно сжимается желудок и к горлу подкатывает волна удушливой паники.

— Я — анимала Тэлиса из Нереха! Прибыла сюда…

Имя срывается с губ само собой — первое, что на ум пришло, но недовольства волка я не чувствую, значит, пока все идет, как надо.

“По просьбе кагара Ралона, — гремит в голове. — Это связано с его дочерью Ликоль”.

Без запинки повторяю за волком и понижаю голос до шепота на последней фразе, чтобы напустить таинственности.

Стражник смотрит недоверчиво и, повернувшись к стене, что-то кричит. Это гортанное, неприятное слуху наречие Таселау — и я невольно морщусь, с тоской вспоминая мелодичный язык родного острова. Там слова растягивают, как раскаленный мед, перекатывают буквы на языке и мягко выталкивают изо рта. Здесь же крики рваные и грубые, стремительные, как взмах клинка, и такие же острые для восприятия.

Стражник хмурится и потирает лоб рукой.

— Кагар сегодня уже принял одну анималу. О второй речи не было.

Грудь сжимает ледяной обруч страха, но я стараюсь держаться прямо и не подавать виду, что внутренний голос орет во все горло разворачиваться и бежать прочь, куда глаза глядят.

Но я не могу вот так просто отступить! Если я сейчас не попаду в город, то так и сгину от голода и холода. И кто тогда защитит матушку? Кто тогда спасет ее от Альгира?!

— Может, тогда позовем кагара лично, чтобы он разъяснил, какого хрена я проделала путь через два великих моста?!

Мужчина застывает, смотрит на меня неуверенно и переминается с ноги на ногу. Волк подо мной напрягается — он сможет унести и себя и меня, если разговор повернет в совсем уж неправильное русло.

“Воу, — тихо присвистывает Халлтор. — Не перегни палку”.

— Так что? Кто из вас доложит кагару о том, что за воротами топчется промерзшая насквозь анимала?! Кто из вас будет держать ответ, если его дочь не получит помощь вовремя?

Стражник бледнеет, как полотно, и снова поворачивается к стене. По тону понятно, что приказания отдает. Через несколько долгих, бесконечных секунд ворота расходятся в стороны, открывая вымощенную белоснежным камнем дорогу и кукольно-игрушечные разноцветные домики, тесно прижатые друг к другу.

Гордо вскинув голову, я подталкиваю волка, и мы въезжаем внутрь и ловим на себе зачарованные взгляды детей, крутящихся стайкой у самых ворот.

Представляю, как мы смотримся со стороны. Это и правда похоже на какую-то ожившую сказку. Дева на волке въезжает в город — подходящее начало для какой-нибудь баллады.

Если только эта дева не валится с ног от холода, усталости и постоянного страха, что вот-вот кто-нибудь обязательно придет под стены и потребует выдать беглянку. Одна только мысль об Альгире вызывает в теле неудержимую дрожь, а спину прошибает холодным потом.

— Это был самый отвратительный из возможных планов, — шиплю недовольно, а волк бредет в сторону массивного бревенчатого здания, которое сильно выделяется на фоне общей “пряничности”.

“Ты была так хороша, что я даже забыл, что хотел сказать, — в голосе волка отчетливо сквозит смех. — И тебя пустили. Что еще нужно?”

— А что не так с дочерью кагара?

Халлтор долго молчит, мне даже кажется, что он и вовсе не собирается отвечать, но голос, зазвучавший в моей голове полон тоски и злости. На себя, на весь мир вокруг.

“Она — оборотень. Ралон созвал магов и повелителей животных сюда в надежде, что ее «исцелят». Наивный дурак”.

— У меня дома оборотней не было. — Пальцы так сильно стискивают шерсть волка, что я опасаюсь не разогнуть их, когда потребуется. — Я только истории слышала о великой охоте, когда почти всех зверей перебили.

Волк дергает головой и утробно рычит.

“Его дочь могла бы исцелиться, если бы папаша не совал нос в дела, в которых ничего не смыслит!”

— Значит, лекарство есть?

“Какая ты догадливая! — едко протягивает Халлтор. — Рождение ребенка от предназначенного человека. Все очень просто”.

Пытаюсь переварить услышанное.

— Но на это могут уйти годы. Вон сколько людей вокруг! Как она найдет своего?

“Я же тебя нашел”.

Замираю и слышу только, как грохочет сердце в груди и пульсирует кровь в висках. Мне не слышится?

“Оборотни «награждены» долголетием, — продолжает Халлтор. — Мы не состаримся и не умрем, пока не обретем продолжение в своих детях, а их мы можем получить только от избранных женщины или мужчины. Вот такой у Галакто — нашей любящей богини, да сгорит ее задница на сверкающем троне, — способ проучить те души, что плохо себя вели при жизни”.

— И что ты такого натворил в прошлой жизни? — не могу удержаться от смешка.

“Я был проклят, со мной все иначе, — невозмутимо отвечает волк. — А вот дочь кагара родилась оборотнем, но исход один. Лекарства, привычного для обычных людей, не существует, когда ты и зверь — единое целое”.

Он ловко взлетает вверх по лестнице и останавливается, позволяя мне спуститься на дощатое крыльцо, залитое закатным багрянцем.

В трактире шумно, душно и пахнет жареным мясом и наваристой похлебкой. В животе предательски урчит, и я только радуюсь, что вокруг такой гомон и никто не услышит возмущение моего желудка.

Посетители провожают нас удивленными взглядами и открытыми ртами, шум падает до той критической отметки, когда можно различить, как по воздуху скользят пылинки; но волк становится между людом и мной, оттесняя к стойке, где неловко топчется хозяин.

От одного только взгляда Халлтора можно стечь под стол и остаться там навсегда, но тучный мужчина утирает пот со лба и смотрит на меня почти с мольбой.

— Комнату, — сиплю я и захожусь судорожным кашлем.

— Расплачиваться чем б-будете?

“У меня на шее”.

Повернувшись к волку, я касаюсь шерсти и нащупываю под ней тонкий кожаный шнурок, на котором болтается небольшой мешочек, расшитый мелкими разноцветными бусинами.

“Две красные пластинки, и пусть принесут в комнату горячую еду”, — командует волк.

И я послушно достаю из мешочка пластинки и отдаю их трясущемуся хозяину.

— Горячий ужин подай немедленно, — хватаю протянутый массивный ключ и стараюсь придать голосу командный тон, но из-за крупной дрожи выходит жалко. Волк тянет меня за рукав в сторону лестницы, и постепенно за спиной снова начинается шум и галдеж.

С трудом переставляю ноги и тяжело опираюсь на зверя, потому что тепло после ледяной стужи накрывает меня с такой силой, что хочется лечь прямо посреди коридора и никогда не вставать. С платья капает, волосы похожи на свалявшийся стог соломы, а в носу неприятно чешется. Волк рядом тихо порыкивает и останавливается у одной из комнат. Стоит только провернуть ключ в замочной скважине, как я вваливаюсь внутрь и едва не падаю, но каким-то чудом не врезаюсь лицом в грубые доски.

Потому что меня поддерживают совершенно человеческие руки, а затылок щекочет горячее человеческое дыхание.

Резко оборачиваюсь, и первое, что вышибает пол у меня из-под ног, — совершенно синие нечеловеческие глаза мужчины.

Я знаю эти глаза. Знаю эти черные густые волосы, которые так приятно перебирать пальцами, знаю изгиб тонких губ и упрямый подбородок, знаю черты этого лица, как оно хмурится в моменты особого напряжения, вкус прерывистого дыхания, — все-все знаю о том, каким может быть именно этот мужчина.

И я вижу, что Халлтор это понимает. Замечает в моем взгляде, слышит в судорожном вздохе.

Я даже не сразу осознаю, что мужчина полностью одет, и это приводит меня в замешательство. Что это за магия такая?

Слышу короткий смешок и оказываюсь в капкане крепких рук, отчего каждый новый вздох дается с большим трудом, ведь медвежьи объятья вот-вот сломают мне ребра!

Под пальцами чувствуется самая обычная ткань и плотная кожа, в грудь впиваются крохотные пуговички рубашки, а в живот упирается пряжка ремня.

Я очень надеюсь, что это просто пряжка ремня.

— Почему ты в одежде? — слова сами собой срываются с губ и кажутся мне невероятно глупыми, но только что за спиной стоял здоровенный волк, а сейчас мужчина полностью одет.

— Разочарована? — его низкий вибрирующий голос заставляет меня дрожать всем телом, но вопрос поднимает внутри меня бурю самого настоящего возмущения. Вскидываю голову и с вызовом встречаю насмешливый взгляд.

— Ничего подобного!

— Вижу же, что ты удивлена, — продолжая улыбаться, Халлтор все еще удерживает меня одной рукой, а второй — тянется к шнуровке платья на моей груди.

— Что ты делаешь?! — уперевшись ладонями в широкие плечи мужчины, я дергаюсь в сторону, но куда там! С таким же успехом я могу пытаться сдвинуть скалу.

Халлтор даже не слушает ничего, продолжая ловко распутывать шнуровку. Когда же я перехватываю его руки дрожащими ладонями и вот-вот готова разрыдаться от беспомощности, мужчина смотрит на меня внимательно и тяжело вздыхает.

— Нанна, платье насквозь мокрое, его нужно снять.

— Я сама могу…

— Ты на ногах не держишься, — Халлтор качает головой и, секунду помолчав, добавляет: — Я уже видел тебя без одежды, — он наклоняется к моему уху и шепчет тихо, обдавая кожу теплым дыханием, — ты так и не сказала мне “да”.

Я не поднимаю голову, продолжаю разглядывать руки, что так умело пытаются вытряхнуть меня из влажной ткани. Крепкие, сильные, под кожей проступают наполненные кровью вены; длинные пальцы подцепляют тонкие ленты и тянут на себя, вытягивая их из петелек.

Почему я сразу не поняла? Ведь эти синие глаза невозможно ни с чем спутать.

Усталость и страх, боль, волнение о семье — все смешивается и давит на вялые мысли, отчего очевидное сходство Халлтора с образом из моих снов ускользает и смазывается, но мужчина не дает мне ни единого шанса забыть.

— Нанна, я не сделаю тебе ничего плохого.

Опускаю руки, позволяя волку делать все, что нужно. Ноги подкашиваются от слабости, и Халлтор прав: я просто не смогу раздеться самостоятельно — прямо так и усну, в мокрой одежде и обуви.

Халлтор раскрывает ворот платья, стягивая ткань с плеч, тянет вниз, и мне кажется, что я слышу треск. Мужчина опускается на колени и смотрит на меня снизу вверх, ищет что-то во взгляде.

Он протягивает мне руку и помогает переступить с ноги на ногу, чтобы выбраться из плена влажного липкого хлопка. Платье отлетает в сторону, а чуткие пальцы касаются моих щиколоток и стаскивают с меня мягкие туфли. Оставшись лишь в одном белье, я обхватываю себя руками, чтобы хоть как-то прикрыться и спрятаться от пристального взгляда звериных глаз.

Поднявшись на ноги, Халлтор идет в противоположный угол комнаты, отгороженный невысокой тканевой шторкой. Я слышу плеск воды и вижу красноватое свечение, как в замке, когда Имран с помощью волшебных камней грел для меня чай.

Воспоминания причиняют мне физическую боль, отчего хочется тихо заскулить и спрятаться в самый дальний и темный закуток комнаты. Каждая мысль окрашена страхом и волнением. Что будет с матушкой? Как мне вернуться домой? Я не могу использовать Врата, а волк не похож на мага достаточно сильного, чтобы открыть их.

Дорога “пешком” займет не один день!

Мне пора бежать, нестись со всех ног, а я торчу здесь, с незнакомым мужиком и собираюсь беззаботно нежиться в ванне!

Разве это правильно?

— Нанна, — голос Халлтора громыхает над головой, как колокол, отчего я невольно подаюсь назад, отступаю и вот-вот готова броситься бежать. — Тебе нужно согреться.

Он подхватывает меня на руки с такой легкостью, будто я ничего не вешу. Стоит только зайти за шторку, как я чувствую запах лаванды и травяного мыла, а от стоящей там ванны вверх поднимаются крохотные завитки пара.

Кончики пальцев касаются горячей воды, и я вздрагиваю, закусываю губу, когда Халлтор опускает меня вниз, и невольно сжимаю руки на его шее, вызывая у волка тихий смешок.

— Догадываешься, почему здесь так мало воды?

Ответить я не успеваю, потому что мужчина с легкостью избавляется от одежды и забирается в ванну. Сжимаюсь и отодвигаюсь к высокому бортику, до глубины души возмущенная такой дерзостью.

— Ч-что ты делаешь?!

— Собираюсь мыться, — хмыкает Халлтор. — А на что это похоже?

— Ты мог бы это сделать и после меня…

— Мог бы, — он пожимает плечами, и я невольно любуюсь тугими мускулами, играющими под смуглой кожей. — Но у нас нет времени на долгое сидение в ванной. Солнце почти село, ближе к рассвету я уйду в город за снаряжением для тебя. Я хотел пробыть здесь хотя бы сутки, но лучше собраться ночью и с первыми лучами убраться подальше, пока кагару не доложили еще об одной “анимале”, что появилась в городе. Пока я буду собираться, ты сможешь поспать.

— Я должна вернуться домой.

— Это исключено, — холодно отрезает Халлтор, а у меня сердце испуганно колотится, и только одна мысль в голове: я должна вернуться!

— Альгир явится туда! Он убьет мою семью!

— Я не собираюсь это обсуждать, Нанна.

— Что ты себе позволяешь?! — я выскакиваю из ванной, как есть, дышу тяжело и уже прокручиваю в голове, как брошусь прочь, только бы вернуться домой, только бы сбежать! — Это. Моя. Семья!

— Я знаю, что из себя представляет Альгир, а ты — нет.

— Так объясни мне! Ведь в каком-то смысле он решил со мной развлечься из-за тебя. Из-за этой… — я не могу справиться с охватившим меня кипучим гневом, — проклятой метки! Я этого не просила!

— Я тоже не просил! — рявкает Халлтор в ответ. Его синие глаза темнеют почти до черноты, и я чувствую — он в таком же раздрае, как и я, но не могу унять негодование, клокочущее в груди. Это все какие-то их тайные игры, и я совершенно точно не хочу в этом участвовать! И плевать я хотела на эти оборотнические заморочки! — Но так сложились обстоятельства, мы не можем противостоять им…

— Ты ничего от меня не получишь, пока не поможешь моей семье!

Выскакиваю из ванны и тянусь к полотну на высоком табурете, но сдавленно вскрикиваю, когда сильные руки сжимают мои плечи до боли и толкают на кровать. Халлтор наваливается сверху, и я пытаюсь закричать, но ладонь зажимает мне рот, а я чувствую возбуждение мужчины, упирающееся мне в живот.

Нет! Только не так…

— Я ведь могу взять тебя силой.

Я мотаю головой, и он убирает руку.

— Нет, — выдыхаю в его лицо и чуть приподнимаюсь, почти касаюсь губами его губ. — Иначе во сне ты бы не просил сказать тебе “да”. Не такой ты… человек, Халлтор. Или не все так просто с твоим проклятьем.

Он хмурится, прожигает меня насквозь разъяренным взглядом, но ничего не говорит.

Значит, я права? Ткнула пальцем в небо и угадала?

— Альгира невозможно убить обычным оружием, — говорит Халлтор, но я чувствую его сомнения. И точно знаю, что он хочет меня, но не может взять без этого дурацкого “да”.

Следовательно, ему придется его заслужить, потому что без семьи — и меня нет. И нет никого мне дороже, чем люди воспитавшие меня, давшие мне все, создавшие меня; разве смогу я жить спокойно, если даже не попытаюсь их спасти?

Разве достойна я жить, если не смогу отобрать у Альгира то, что ему не принадлежит?

— Тогда нам придется найти подходящее оружие.

Халлтор хмыкает, прижимает меня теснее и целует так яростно, будто хочет этим изменить мое решение. Раскаленный язык врывается мне в рот, и я со стыдом чувствую, что все тело отвечает на грубую ласку, рязмякает, как масло на жарком солнце, и я тянусь следом за размашистыми движениями широких ладоней.

— Отзывчивая девочка, — шепчет Халлтор, ведя рукой по моему бедру, подбираясь к тому месту, где раньше меня не касался ни один мужчина. Он уверенно скользит пальцами по чувствительной коже и чуть проникает внутрь, заставляя меня громко вскрикнуть.

— Помоги мне, — шепчу в его приоткрытые губы. — Я сделаю все, что захочешь.

— Только один шанс, сладкая, — он прикусывает нежную кожу на моей шее, и это так приятно, что поджимаются пальцы на ногах. — Большего я не могу дать.

— Один шанс, — повторяю я. — Этого достаточно.

Волк широко улыбается и подхватывает меня на руки, стаскивая с кровати.

— Договорились! А теперь давай насладимся горячей водой.

К концу этого самого странного в моей жизни купания я уже совершенно ничего не соображаю. Халлтор выносит меня из ванной, тщательно обтирает грубым полотном и, завернув в покрывало, кладет на кровать, что-то тихо нашептывая. Я улавливаю только отдельные слова, но низкий голос мужчины успокаивает. Кажется, что я в полной безопасности, что не может случиться ничего плохого рядом с этим странным человеком-волком.

Его сила защитит меня.

Мне искренне хочется довериться его слову, верить, что он непременно спасет мою семью, поможет вытащить их из лап Альгира.

Короткое теплое прикосновение к щеке — и я приоткрываю глаза, из последних сил пытаясь удержать себя на самом краешке между сном и явью. Комната расплывается мутным маревом, и напротив я вижу глаза Халлтора, наполненные золотыми искрами и отблесками свечей.

— У тебя есть время поспать, — говорит он, — я скоро вернусь, ягодка.

Сонно зевнув, я прикрываю веки.

— «Ягодка»?..

Халлтор усмехается и бережно касается моего лица шершавыми пальцами, скользит вниз, туда, где под ключицами пульсирует жаркий комок метки.

Урвав у меня быстрый поцелуй, мужчина отстраняется и идет к табурету, где оставил свою одежду.

— Ты на вкус как ежевика. И такая же колючая.

Слышу только шуршание ткани и звяканье ремня; легкие, едва различимые шаги. Мужчина даже в тяжелых сапогах двигается почти бесшумно. Щелчок замка подсказывает, что в комнате я теперь одна; делаю глубокий вдох — и кромешный теплый мрак проглатывает меня с головой, утягивая в сон без сновидений.

Кажется, что проходит всего несколько секунд, как что-то теплое касается шеи, щекочет кожу и движется вниз, оглаживая каждый позвонок.

— Просыпайся, Нанна.

Поворачиваюсь и сонно пытаюсь натянуть покрывало, но сильная рука не дает этого сделать, властно проходит по моему боку, рассыпая на коже колючки уличного холода.

Резко поднимаюсь — и мы с волком чуть не сталкиваемся лбами, отчего Халлтор тихо смеется. Заливаюсь густым румянцем и пытаюсь снова натянуть покрывало, но мужчина просто отбрасывает его в сторону и окидывает меня таким голодным взглядом, что воздух встает поперек горла, а во рту становится совершенно сухо.

Я все могу отдать за глоток воды.

— Думаю, что с размером я угадал, — хрипло рычит Халлтор и бросает мне плотный тяжелый сверток. Мне некуда скрыться от пронзительного взгляда синих глаз, невозможно сбежать от растекающегося по телу жара, невозможно хоть как-то описать странные ощущения тяжести и жжения в груди, и в голове все путается.

Это жутко пугает меня, потому что тяга к совершенно незнакомому мужчине не может закончиться ничем хорошим. Невозможно вот так вот запросто проникнуться подобными чувствами к чужаку, который был только гостем из снов, туманной грезой.

Отчего-то в памяти всплывают его слова о ребенке, что должен снять проклятие с оборотня.

Рождение ребенка от избранного человека.

У мужчины не может быть искренних чувств, разве нет? Страсть, желание и потребность обрести себя как человека, избавиться от проклятия. Это имеет отношение к чему угодно, но только не к искреннему чувству.

Не к любви.

Вот только разве смогу я сказать “нет”? И если смогу, то как долго буду сопротивляться? Точнее, как долго волк мне это позволит?

Моя догадка о “добровольности” оказалась верна, но…

Только через минуту я понимаю, что просто сижу на кровати, совершенно голая, и сжимаю в руках сверток, так и не развернув его. Смущение и стыд отступают на второй план рядом с мыслями о том, что меня ждет в итоге.

— Нанна. — Поднимаю голову и вижу, что волк рассматривает меня со странным волнением во взгляде. Будто все мои мысли для него — открытая книга.

— Почему ты сказал, что Альгира просто так нельзя убить?

Волк забирает у меня сверток и разматывает его сам. Раскладывает на кровати плотные штаны, кофту из плотной ткани с длинным рукавом, больше похожую на какую-то гибкую броню, и свободный темно-серый свитер грубой вязки.

Замечаю пару комплектов белья и краснею еще сильнее, но мужчина остается совершенно невозмутимым, продолжая раскладывать все это добро на кровати.

Он опускается передо мной на колени и тянет за щиколотки к краю, отчего я сдавленно охаю и пытаюсь вырваться, но из капкана крепких пальцев вывернуться просто невозможно.

Он не сделает мне ничего плохого, правда?

Халлтор подхватывает трусики и одевает меня, как маленького ребенка, только командуя, когда встать, повернуться, поднять руки или ноги. Грубые пальцы словно вычерчивают на коже огненные метки и завитки, отчего я дрожу, как в лихорадке, но всем видом пытаюсь показать, что все нормально.

В глаза волка не смотрю, потому что он сразу все поймет.

— Что ты знаешь о королевстве Эронгара, Нанна?

— Когда-то в него входило семь великих островов, — отвечаю я. — Двести лет назад Эронгара перестала существовать. Сейчас его называют Кидонией.

— Что такого случилось, знаешь? — Халлтор делает вид, что ему на самом деле интересно, но я прекрасно вижу, что все это — игра и желание подразнить меня, не более того.

— Не знаю, — передразниваю волка и замолкаю, не собираясь отвечать на странные вопросы, которые, как мне кажется, не имеют никакого отношения к Альгиру. Это какая-то попытка меня запутать.

— У Эронгары было семь правителей, — Халлтор не обращает внимания на мое недовольство и жестом приказывает поднять руки, чтобы натянуть через голову плотную рубаху, которую я приняла за броню. — Каждый отвечал за свой великий остров, и вместе они управляли самой большой из существовавших империй. До определенного момента.

Волк затягивает на моей талии несколько тонких поясков и окидывает пристальным взглядом дело рук своих.

— Семь правителей были магами, и они всегда прекрасно относились к людям силы, к тем, кто способен творить чары. Их почитали, награждали и уповали на их могущество. “Магия” — это то, что сохраняет острова в том виде, в каком они есть сейчас. И все это тоже так работало до определенного момента.

Халлтор поднимается и указывает на стол у стены, где стоит поднос.

Я совсем забыла, что попросила принести горячий ужин, а купание совершенно меня отключило.

Мужчина упирается в край стола и скрещивает руки на груди.

— Семь правителей не знали, откуда взялась болезнь, начавшая косить магов направо и налево. — Синие глаза темнеют почти до черноты. — Их приходилось изолировать и запирать, отстраивать целые поселения для чародеев, пораженных недугом. Правителям приходилось выбирать между преданными им магами и обычными людьми, которые так же нуждались в защите, — что не могло не вызвать недовольство. И именно в одном из таких поселений родилась колдунья Арвана, которая спустя двадцать лет поднимет восстание против правителей Эронгары…

Халлтор прикрывает глаза и тяжело вздыхает.

— …и уничтожит нас, превратив в то, что есть сейчас.

Он откидывает голову назад, и мне кажется, что мужчина искренне жалеет, что вообще начал этот разговор.

— Я не буду погружать тебя во всю эту историю с подробностями, Нанна, — холодно бросает Халлтор. — Скажу только, что сын этой самой колдуньи сейчас сидит на троне Кидонии и его капитаны-регенты — далеко не простые люди. Альгир в том числе. Куда делась сама Арвана после своего триумфального проклятия меня и моих братьев — не могу знать. Она исчезла — и мрак с ней.

— Так ты хочешь снять проклятие не просто ради свободы? Хочешь отвоевать свою землю?

— Люди никогда не примут своих бывших правителей! — рявкает мужчина и стискивает зубы, будто мой вопрос причиняет ему физическую боль. — И маги никогда не примут — слишком сильна прошлая обида, слишком глубоки ее корни. Времена принцев Эронгары прошло.

— Значит, Альгир — бессмертное чудовище, жившее…еще в то время?

— Радует, что ты такая догадливая, — хмыкает волк и отворачивается. Кажется, что он вообще не хочет продолжать разговор. Будто раны прошлого еще не зажили, не затянулись и вовсю кровоточат, отравляя его душу. — Если ты желаешь спасти свою семью, то нужно достать оружие, способное хотя бы ранить капитана. Это нелегко. Это смертельно опасно. И я могу сказать, что твоя семья, скорее всего, уже мертва.

— Я не отступлю, пока не увижу все своими глазами!

Халлтор замирает. Он не оборачивается, не смотрит на меня и ничего не отвечает. Думает о чем-то своем?

Мне нужна его помощь.

Очень сильно нужна.

Я пообещала ему себя, если волк сделает то, что я прошу, — но достаточно ли этого? Что, если он передумает?

Поднимаюсь с кровати и осторожно подхожу к мужчине. Он такой высокий и настолько широк в плечах, что я могу с легкостью укрыться за его спиной. Литые мышцы перекатываются под плотной тканью рубашки, руки напряжены до предела.

Стоит только коснуться волка ладонями, как он весь каменеет. Хоть я и не могу обхватить его руками за грудь, но обнимаю так крепко, как только получается, и утыкаюсь носом в спину между лопатками.

— Мне нужна помощь.

Халлтор тяжело вздыхает.

— Я знаю. И это только все усложняет.

Глава 4

Волк заставляет меня поесть, хотя кусок в горло не лезет, и все, что хочется сделать, — двинуться в путь, не тратить время попусту и действовать; но Халлтор неумолим и пригрозил с места не сдвинуться, если я не проглочу все, до последней крошки.

Пока я занимаюсь едой, волк аккуратно заплетает мои волосы, и это кажется мне настолько странным и непривычным, что я невольно ежусь от каждого легкого прикосновения. Мужчина будто приучает меня к собственным рукам, к своему присутствию, к физическому контакту и сам получает от этого удовольствие.

Горизонт алеет, скоро должно взойти солнце — и Халлтор касается моего плеча и указывает на окно.

Я вопросительно изгибаю бровь и пытаюсь понять, почему нельзя просто выйти через дверь.

— Пусть люди думают, что мы еще здесь, — Халлтор распахивает тяжелые створки — и в комнату врывается ледяной ветер улицы, бросает в лицо пригоршню колких снежинок. Натягиваю подбитый мехом плащ и смотрю вниз. Второй этаж — не шутки, но волку будто все по плечу. Он перескакивает через подоконник в одно движение и приземляется, взметая вокруг себя белое облако снега.

Задрав голову, он машет мне рукой.

Высоковато для прыжка, нет?

Как наяву слышу треск собственных костей при неудачном приземлении.

Хватит трусить, Нанна!

Не так уж тут и высоко. Всего-то второй этаж…

Усевшись на подоконнике, я свешиваю ноги вниз и, глубоко вздохнув, соскальзываю прямо в руки мужчины, едва сдерживая испуганный крик.

— Ну вот, не так уж и страшно, правда?

Под сапогами хрустит снег, а холод только чуть касается щеки, зарывается в волосы на затылке и жалит кончики пальцев. Одежка не позволяет ледяной стуже коснуться кожи.

Небо над нами медленно светлеет, гаснут гвоздики звезд, а красная полоса у горизонта ширится, и вот-вот покажется огненный край солнца.

— Как мы пройдем мимо стражников? — изо рта вырывается облачко белого пара, а язык пощипывает морозной стужей.

— Нет нужды, — качает головой Халлтор и достает из нагрудного кармана крохотный камешек ярко-красного цвета.

Как застывшая кровь.

Он крутит его перед моим носом так и эдак, показывая вспыхивающие внутри искры и вихри.

— Давай представим, что я к магии не имею никакого отношения, — говорю тихо и осматриваюсь по сторонам — только бы не заметил никто двух истуканов, замерших под окнами трактира.

— Это карманный портал. Врата в миниатюре.

Я удивленно хлопаю глазами и перевожу взгляд с Халлтора на камень.

— Так мы могли переместиться куда угодно, но вместо этого бежали по лесу, притворялись не пойми кем, рискуя попасть в лапы стражи?! И ты этой штукой мог бы забросить меня домой!

— Штучка эта одноразовая и не работает так, как тебе хочется. Она открывает двери только в определенные места, — рычит Халлтор в ответ. — Я собирался сохранить ее до лучших времен, но раз тебе так приспичило спасти семью…

От волка веет таким пренебрежением, что я не могу удержать язык за зубами:

— Можно подумать, для своей семьи ты бы не сделал то же самое!

Халлтор усмехается, сверкая внушительными клыками.

— А ты забавная, ягодка.

Хмурюсь и отступаю назад, краем глаза замечаю какую-то тень, но стоит только попытаться ее рассмотреть, как темнота растворяется без следа.

Показалось, наверное…

— И куда мы направляемся?

— В Нерех.

— Это же другой остров!

Я готова препираться до последнего — как мы потом вернемся, если камешек одноразовый? Что, если вообще застрянем там? И зачем Нерех?! Это так далеко от дома, а матушка не сможет ждать! Неужели необходимое оружие можно отыскать только там?

Но Халлтор прикладывает палец к губам и тянет меня в сторону соседних домов, петляет в узких улочках и постоянно осматривается, будто боится преследования. Мы крадемся так несколько минут, выискиваем что-то, а мужчина пристально рассматривает каждое жилище и закуток, пытаясь найти невидимые моему глазу знаки.

Когда уже кажется, что поиски не увенчаются успехом, Халлтор останавливается в крохотном тупике, где дома стоят так плотно, что между ними может проскользнуть разве что мышь. И то не очень большая.

— Мой брат нам поможет, Нанна, тебе нужно мне довериться.

— Твой брат вообще в курсе, что мы ему вот-вот свалимся как снег на голову?

— Не переживай, Виго знает, что я могу заявиться в любое время.

Что-то трещит за спиной, но, резко обернувшись, я не вижу ничего, кроме обшарпанных боков домов и наших следов на снегу.

Чувство, что кто-то постоянно крутится поблизости, следит и высматривает, никуда не пропадает — оно только растет, как катящийся с горы снежный ком, но Халлтор ничего не замечает, занятый своими мыслями.

Он подходит к одной из стен, чертит что-то в воздухе и приговаривает слова на неизвестном мне языке. Камень в его ладони вспыхивает крохотным солнцем — и весь тупичок, где мы стоим, заливает золотистой вспышкой.

Проморгавшись и вытерев набежавшие слезы, я во все глаза рассматриваю самую настоящую дверь, появившуюся там, где до этого была лишь голая каменная кладка.

Толкнув створки, Халлтор подзывает меня и указывает вперед, через дверной проем, откуда веет теплом и нос щекочут запахи незнакомых специй, жгучего перца и разогретого солнцем песка. По ту сторону тоже брезжит рассвет, но нестерпимый жар песков еще не вошел в полную силу.

Тени вьются под ногами, цепляются за одежду и скользят по рукам, а в спину упирается крепкая ладонь волка и подталкивает вперед, вынуждая шагнуть в портал.

Песок под подошвами сапог расходится в разные стороны, кажется зыбким, как жидкое тесто, — и я кубарем качусь вниз, когда ноги цепляются друг за друга и подкашиваются от того, что опора просто исчезает, будто ее и нет вовсе.

Растянувшись на песке, я слышу, как хлопает дверь и тихие, шуршащие шаги волка.

— Устала? — хмыкает Халлтор и протягивает мне руку.

— Как здесь вообще можно стоять? — ворчу недовольно и цепляюсь за мужчину мертвой хваткой.

— Ты привыкнешь, — он осматривается и указывает на дым в нескольких милях от того места, где мы находимся. — Идем. Познакомишься с моим братом.

Рядом скользит какая-то тень, и я резко поворачиваюсь, потому что кажется, что нечто пристально за нами наблюдает.

Ведь у обычных теней не бывает ярко-желтых глаз, сверкнувших в рассветных лучах совсем рядом, в нескольких шагах от Халлтора.

Волк напрягается и сжимает мою руку в широкой ладони, но среди бесконечных песчаных волн растекаются сотни, тысячи теней и ни одной — подозрительной.

— Я тебя в обиду не дам, — говорит мужчина, а я невольно вздрагиваю.

Это просто мое воображение, вот и все.

Нет здесь никаких опасностей. Правда?

Когда мы подходим к импровизированной стоянке, где весело потрескивает костер и во всю что-то жарится, насаженное на вертел, я застываю и во все глаза рассматриваю массивный корпус летающего корабля. Блестящее черное дерево, покрытое замысловатой резьбой, отполированное долгими годами скольжения по бескрайним пескам Нереха.

Чуть подрагивают золотистые паруса, почти прозрачные, похожие на паутину или пчелиные соты с массивными “ячейками”, где солнечный свет путается, вязнет, как в смоле; носовая фигура в виде попугая раскинула огромные крылья, обняла ими корабль почти до середины и гордо смотрит вперед, туда, где с минуты на минуту должно подняться раскаленное солнце. Каждое перышко экзотической птицы любовно раскрашено в разные цвета, отчего кажется, что попугай вот-вот оторвется от парусника и рванет в бледно-синее небо.

Вначале я не замечаю, но присмотревшись понимаю, что корабль висит над песком. Пестрый красавец поднят всего на пять-шесть дюймов, но совершенно точно не касается шуршащих под ним барханов.

Халлтор окончательно расслабляется, и я впервые вижу на его лице широкую улыбку. Настоящую, открытую, как у человека, вернувшегося домой после долгого изматывающего путешествия.

Я невольно любуюсь этими изменениями, заглядываю в синие глаза и замечаю там только радость и золотистые искры.

Мужчина крепко обнимает меня за плечи, прижимает к боку и целует в макушку, глубоко вдыхает травяной запах волос и трется носом о щеку, будто мы уже тысячу лет вместе и все совсем не так страшно, как кажется.

И все проблемы обязательно решатся и отойдут на второй план.

Нежность Халлтора удивляет меня. Я теряюсь в мягких прикосновениях, поднимаю голову — и мы с волком сталкиваемся взглядами, почти соприкасаемся носами.

Слишком близко…

Отойти бы в сторону, но ноги не держат, а рука сама тянется к лицу мужчины — напряженному и бледному — застывшему в ожидании ласки.

Поглаживая кончиками пальцев колючую щеку, стараюсь не отводить взгляд. Это кажется мне очень важным — смотреть в его глаза без сомнений, показать, что совсем это не страшно — ласкать волка. Смелею и дотрагиваюсь до чувственных губ, а Халлтор неожиданно открывает рот и касается пальцев языком — горячим, как угольки костра.

Волк прикусывает кожу до легкой боли и позволяет почувствовать клыки.

Острые. Будет больно, если он меня по-настоящему укусит.

— Нанна. — Не могу отрицать — мне нравится, как он произносит мое имя. На выдохе, перекатывая слово на языке, как шарик застывшей карамели. Смакует его, пробует на вкус.

Ветер оглаживает лицо, и я чувствую пряный запах можжевельника и дикого меда. И чем сильнее волк прижимает меня к груди, тем глубже под кожу проникает эта горько-терпкая сладость.

Именно в этот момент, в это короткое мгновение покоя и открытости, ничто не имеет значения.

В стороне раздается шуршание ткани, и из небольшого цветастого шатра нам навстречу выходит высокий мужчина. Он под стать своему кораблю — такой же “разноцветный”, пестрый, как тот раскрашенный попугай, и я бы сказала “воздушный”, если бы не внушительное телосложение, почти такое же, как у волка. Впрочем, незнакомец двигается легко и быстро, как и Халлтор. Широкий разворот мускулистых плеч и высокий рост совершенно его не сковывают.

Ветер дергает его за огненно-рыжие волосы и зарывается невидимыми пальцами в короткий хвост, стянутый на затылке кожаным ремешком. Из-под широких рыжих бровей вразлет меня рассматривают совершенно нечеловеческие янтарные глаза — и в них куда больше насмешливости и веселости, чем какого-то интереса.

Мужчина будто всем своим видом говорит: “Я знаю, кто ты”.

Незнакомец крепко обнимает волка и хлопает его по мощному плечу. Оба мужчины обмениваются репликами на языке, которого я совершенно не понимаю, и даже не могу предположить, что это за наречие.

— Жизнь тебя хорошо потрепала, Виго! — хохочет Халлтор. — Щетиной зарос, в пустыне живешь. Чем тебя городские стены так обидели?

— Мерай ненавидит города, — голос у Виго низкий, но в нем нет той скрытой, затаенной агрессии, как у волка. Он будто не говорит, а напевает, слова даются ему легко, вообще не задерживаются на языке. — Я не могу ей отказать.

— Дядя Халлтор! — раздается со стороны второй цветастой палатки, и на песок выкатывается девчонка лет двенадцати, с растрепанной копной черных кудряшек. Она недовольно сопит, поднимается на ноги и смотрит на меня так настороженно, будто перед ней хищник какой-нибудь.

Отряхнув темно-синие шаровары от песка, она радостно смеется и бежит навстречу волку, совершенно без страха бросается в раскрытые объятья и обвивает шею мужчины руками.

Дочка Виго? Значит ли это, что свое проклятие он снял?

Хотя они совсем не похожи.

Девчонка светлокожая, черноволосая, курносая, почти невесомая в этих своих цветастых штанах и свободной рубахе. Фея из далеких земель, не иначе. И лицо у нее чистое, сияющее, а не как у отца — обсыпанное золотистыми веснушками.

— Я давно ждал от тебя вестей, Халлтор, — Виго подталкивает девочку к шатру, не обращая внимания на ее недовольное ворчание, а сам идет к кораблю. Малышка дует губы и скрывается за пологом разноцветной палатки, но я вижу, что она наблюдает за происходящим через небольшую щель.

Любопытная какая.

— Но совершенно не ожидал, что ты будешь не один, — мужчина бросает на меня красноречивый взгляд, осматривает так пристально, что становится не по себе. — И не думал, что боги одарят и тебя.

— Тут больше наказали, чем одарили, — ворчит волк, а мне становится смешно.

Совершенно неожиданно, совсем чуть-чуть.

Кто-то определенно точно мнит себя невероятным подарком.

Заметив слабую улыбку, Халлтор только раздраженно фыркает и продолжает разговор с братом.

Я внимательно прислушиваюсь к беседе, собираю по крупицам все, что можно урвать. Судя по всему, волк поддерживает какие-никакие отношения с другими братьями. Отправляет им весточки, знает о них последние новости, следит, наблюдает, пусть даже из-за угла, не вмешиваясь в ход вещей.

Не назвала бы девчонка его “дядей Халлтором”, если бы видела впервые, не бросилась бы обнимать, если бы знала — перед ней чужак, который тащит за собой целый хвост проблем.

Для нее он родной и близкий человек, а уж дети, как никто другой, чувствуют острее. Они всегда больше полагаются на чутье.

— Можно подумать, для своей семьи ты бы не сделал то же самое!

— А ты забавная, ягодка.

И кто из нас теперь “забавный”, волк? Ведь я вижу, что ты бы ради них прыгнул даже в объятья кромешного мрака.

— Так зачем ты здесь, брат? — Виго останавливается у корабля и похлопывает его по гладкому боку.

— Мне нужно добраться до старого схрона нашей семьи.

Мужчина удивленно вскидывает брови и смотрит на Халлтора так, будто вообще видит впервые.

— Ты с ума сошел?

— Сейчас оружие из огневика не достать, а у меня нет времени искать мастера, чтобы изготовить его.

Виго скрещивает руки на груди и переводит взгляд на меня. Халлтор, уловив его настроение, хочет вмешаться, но брат останавливает его взмахом руки.

— Ничего не хочешь мне рассказать, м?

Я запинаюсь на полуслове, потому что вижу в глубине янтарных радужек самые настоящие бури, что вот-вот обрушатся на мою голову.

— Моя семья попала в беду из-за меня, — слова даются с трудом, будто я выталкиваю из горла колючки. — Они могут оказаться в заложниках у капитана-регента Таселау, — понижаю голос до шепота и утыкаюсь взглядом под ноги, где песчинки, гонимые ветром, вертятся в причудливом танце. — Я попросила помощи у Халлтора.

— Очень удобно, учитывая, что он не может отказать!

— Виго, не надо…

— Что “не надо”? — мужчина опирается спиной на борт корабля и закидывает руки за голову. — Она ведь про Альгира говорит, очнись! Я даже не думал, что ты в Таселау за женщиной идешь, а теперь все на места встало. Это самоубийство — он только и ждет, когда ты попадешь в его сети! Этот сукин выродок охотится за тобой слишком давно.

— Я пообещал, — отрезал волк. — И сдержу слово.

Виго сплевывает на землю, и кажется, что сейчас он испепелит меня на месте.

— Чтоб тебя, Халл, — мужчина ведет плечами и тяжело вздыхает. — Я дам ей оружие. Не спорь! Раз уж ты не обеспокоился ее снаряжением, то я сам это сделаю. Нечего за нашими спинами отсиживаться, раз это ее семья.

Он шагает к своему шатру, и я слышу, как тихие злые слова срываются с его губ:

— Слава Галакто, что она бережет меня от таких суженых.

Залившись краской стыда, я отворачиваюсь и стараюсь не смотреть на волка. Не хочу видеть в его взгляде согласие с братом.

Я просто хочу спасти семью. Я не могу справиться с этим одна.

Крепкие пальцы сдавливают мои плечи, и теплое дыхание волка оглаживает шею.

— Прости ему горячность. Виго пережил много потерь.

— Он ведь прав! Я воспользовалась ситуацией, — на глаза наворачиваются непрошеные слезы, которые я поспешно смахиваю. Не хватает еще тут позорно разреветься. — Я трусливо сбежала из замка, не подумав о том, что будет дальше. Мне было так страшно и тоскливо, что в голове осталась только одна мысль — спастись.

Халлтор подошел ближе, почти прижался к моей спине и положил подбородок на мою макушку.

— Даже самая последняя букашка хочет жить. Муравей по доброй воле не полезет в костер.

— И еще я… боюсь тебя. Мне страшно, понимаешь? Я не хочу, чтобы ты думал, будто я хладнокровная манипуляторша какая-то. Просто все закрутилось слишком быстро, а я понимаю так мало, и все такое странное, незнакомое и жуткое. Альгир казался мне самым обычным мужчиной — и вот… Наверное, я несправедлива к тебе, ведь ты спас меня в том лесу.

Я зажмуриваюсь, ожидая его реакции, и прижимаю руки к груди. Туда, где под одеждой пульсирует волчий знак.

Мужчина же только тяжело вздыхает.

— Сражение с одним из самых опасных людей в этом мире — самый странный способ потянуть время, с каким я сталкивался.

— Все не так…

— Я дразню тебя, Нанна, вот и все, — он склоняется ниже и прихватывает острыми зубами мое ухо, отчего сердце чуть не выскакивает из груди. — Мы все уладим. Разберемся с твоей семьей, а потом… придется напомнить тебе все то, что ты говорила мне во сне.

“Снаряжение”, что выдает мне Виго, — чуть изогнутый клинок, расширяющийся к низу, с перемотанной черной кожей рукоятью и витиеватым узором на лезвии. Оружие точно не новое — кожа в некоторых местах потерта, а на навершии — массивной голове морского конька, загнутой вниз и частично закрывающей пальцы, — видны крохотные царапинки. У клинка нет гарды, и выглядит он совсем не так, как привычный меч отца.

Правда, оружие ложится в ладонь как влитое.

— Это мой старый клинок, — поясняет стоящая рядом Мерай. Она переступает с пятки на носок и рассматривает меня исподлобья, серые глазищи поблескивают, а губы то и дело растягиваются в улыбке. — Виго сказал, что он как раз для женской руки.

— Сто лет не держала клинок, — бормочу смущенно. — Отец когда-то учил меня обращаться с оружием, но матушка эти занятия быстро пресекла.

Мерай аккуратно складывает цветастые теплые покрывала и отдает их мне, указывая на корабль, у которого возятся мужчины, — мол, вон туда отнеси.

— Почему?

— Не женское это дело, — усмехаюсь, понимая, как глупо это теперь звучит, особенно здесь. Передо мной стоит совсем еще девчонка, а она точно знает, как обращаться с мечом.

— Ничего страшного, — Мерай беззаботно пожимает плечами. — Жить захочешь — быстро все уроки вспомнятся.

С губ срывается нервный смешок.

Шутница. Хорошо если малышка окажется права.

Иначе придется кормить местных тварей собственным телом. Здесь же наверняка водится какая-нибудь опасная живность.

Я несу покрывала и пытаюсь удержать равновесие на песке, что совсем не так просто, как кажется. Помня о своем позорном падении при переходе через портал, я стараюсь ставить ноги аккуратно и не торопиться, потому что меньше всего мне хочется опозориться еще и перед Виго. Брат волка и так невысокого обо мне мнения — не хотелось бы, чтобы он подумал, что я — обуза, достойная только быстрой милосердной смерти среди дюн.

Ха-ха, ты смешная, Нанна. Он и так уже думает, что от тебя — одни только беды.

Это несправедливо, но что я могу сделать? Ведь Халлтор — его брат, а мы всегда на стороне тех, кто нам ближе.

Волк забирает у меня покрывала, а Мерай перекидывается парой фраз с отцом на все том же, незнакомом мне, языке. Виго кивает в сторону двух плотных сумок, стоящих прямо на песке, и окидывает меня знакомым испепеляющим взглядом. Кажется, мужчина только и ждет, чтобы вскинуть руки и закричать: “Ага! Я же тебе говорил!”

Стоит нам отойти, как я решаюсь задать мучающий меня вопрос:

— А Виго, он… — мнусь, потому что это как бы совсем не мое дело, но отчего-то хочется подружиться с этой милой девчушкой. Она кажется мне каким-то островком умиротворения в океане бесконечных проблем. Крохотным лучиком света в череде марширующих мимо меня теней и сомнений.

— Он мне не отец, — девочка пожимает плечами и смеется, поймав мой удивленный взгляд. — Да ладно, я же вижу о чем спросить хочется! И заметила, как ты нас сравниваешь.

— А где твоя семья?

Мерай морщится, как от колкой боли под ребрами.

— Пустыня забрала их, — она пожимает плечами, совсем буднично, будто разговор идет о гнилых яблоках на рынке. — Так иногда случается.

Она смотрит в сторону Халлтора и Виго, которые возятся у корабля, загружая на него собранные палатки и дорожную утварь.

— Они теперь моя семья. Виго пообещал маме, что присмотрит за мной — что он и делает уже, кажется… пять лет.

— Виго выглядит… довольно опасным.

И рассерженным.

— Не обижайся на него, — девочка мягко сжимает мою руку и ободряюще гладит по плечу. — Он просто… как это сказать? Ну, защитник он, понимаешь? И вечно рвется всех оберегать, огораживать высокими заборами. Если кто-то мешает ему “оберегать”, то он сразу записывает его во враги.

— Я понимаю.

Девчонка тихо смеется.

— Дядя Халлтор тебя в обиду не даст.

— Пора выдвигаться! — рявкает Виго. — Буря приближается, тут укрыться негде — придется лететь. Может, успеем добраться до ближайшего убежища.

Он указывает на небо, и я поднимаю голову, чтобы рассмотреть, что же там такого происходит.

По розоватому небесному полотну растекаются темно-синие полосы. Они скручиваются в тугие спирали и тянутся вниз к земле, но отскакивают от золотого песка, как щупальца неведомого чудовища.

— Мерай! — Девочка вздрагивает и вытягивается в струнку. — Из каюты не высовываться. Нанна, тебя это тоже касается! Без моего приказа носы на палубе не показывайте.

— Идем, — девочка тянет меня к кораблю, и ее лицо неуловимо меняется. Будто темная туча закрывает солнечный свет. — С капитаном лучше не спорить.

Я не могу найти себе места от волнения. Хожу из конца в конец каюты — вот-вот на полу появится тропинка, а через час, возможно, я протопчусь до самого дна. Песок за бортом шуршит так сильно, что закладывает уши и кажется, будто весь корабль оплетен тугим клубком змей, которые постоянно двигаются и трутся друг об друга чешуей. Нас кидает из стороны в сторону, отчего иногда приходится цепляться за первое, что под руку подвернется.

Мерай смотрит на меня, но ничего не говорит. Она невозмутимо занимается моим и своим оружием, сидит на кровати, поджав под себя ноги и иногда поглядывает на дверь, будто боится, что кто-то может ворваться в каюту.

— У вас тут такое постоянно происходит? — нервно перебираю пальцами край свитера и вздрагиваю от сильного толчка, сотрясшего корабль до самого основания.

И тут я слышу нечто.

Дикий вой, от которого кровь стынет в жилах и сердце пропускает несколько ударов.

— Что это? — шепчу одними губами, а Мерай вскакивает со своего места и бледнеет, как полотно.

— Песчанки на охоту вышли! — девчонка мечется по каюте, срывает с крючка плащ с капюшоном и специальной накладкой, закрывающей рот и нос.

Я хватаю Мерай за руку буквально у двери.

— Куда ты собралась?! Виго приказал не выходить!

— Виго управляет, а Халлтор не отобьется от них один!

Мне сложно представить хоть что-то, от чего Халлтор бы не отбился, но в голосе Мерай столько ужаса и решимости, что я не могу просто так взять и отойти в сторону.

Девчонка отпихивает мою руку, остервенело рвется вперед, на ходу натягивая капюшон и закрывая лицо. Она хватается за ручку двери, но корабль встряхивает — и Мерай отбрасывает назад с такой силой, что я едва успеваю подхватить ее под мышки и не дать приложиться головой об доски пола.

— Идем вместе, а то тебя еще за борт смоет, — ворчу недовольно, а на деле — просто страшно выпускать девочку из поля зрения. Она выглядит такой хрупкой, незащищенной, даже если держит меч уверенно и крепко.

Если я позволю ей выйти, то весь гнев Виго и Халлтора, в случае чего, обрушится мне на голову.

Не сберегла, не оградила от беды.

Я же старше, несу ответственность и не должна отсиживаться в каюте, пока ребенок — всего лишь маленькая девочка! — всеми силами пытается защитить дорогих людей.

Мерай мешкает всего мгновение, прежде чем подскочить к двери и вырваться в коридор, где шуршание песка и скрип досок удваивается, режет слух — и я каменею, не могу сдвинуться с места от накрывшего меня страха.

Двигайся, Нанна! Не смей отступать!

Ведь если ты не можешь совладать с собой сейчас, то как ты собираешься защитить собственную семью?

Выскакиваю на палубу и едва могу рассмотреть то, что происходит в трех шагах. Мир вокруг совершенно черный, расцвеченный синими вспышками и колоссальным куполом, накрывающим корабль.

За плотной магической стеной беснуется самая настоящая ночь, хотя всего пару часов назад светило солнце и от раскаленных дюн несло жаром. Мрак, обретя плоть и кровь, бьется о барьер с такой яростью, что от защиты летят искры и скрипят доски.

— Какого хрена вы выперлись?! — грохочет над головой, но ответить я не успеваю.

Вижу что-то массивное за барьером. Оно движется рядом с кораблем, трется лоснящейся серебристой шкурой о магическую защиту, высекая искры. Вспышки выхватывают из темноты массивную плоскую голову, увенчанную костяной короной, три пары круглых желтых глаз.

Существо плывет рядом в кораблем, скользит плавно, как рыба в воде.

Раскрыв пасть, оно демонстрирует острые клыки, длинные, как сабли, способные проделать в корабле внушительные дыры.

Мимо проносится несколько тварей поменьше. Они разворачиваются и бьются о барьер остервенело, пытаясь прорваться внутрь.

Мерай мчится к носу корабля, и я только сейчас замечаю, что там магический щит пошел трещинами и внутрь проскальзывают крохотныe щупальца, с которыми возится Халлтор. Меч только в воздухе сверкает, отсекая скользкие отростки.

Корабль накреняется набок, и здоровенная тварь обгоняет его, скрываясь из виду. Я кожей чувствую, что хищник все еще рядом, что вот-вот случится нечто непоправимое.

Хрясь!

Корабль содрогается, как раненое животное, и рядом со мной щит трескается и брызгает в стороны разноцветными осколками. Вскрикиваю от резкой боли, опалившей щеку, и тянусь к пульсирующей щеке. Осколок рассек капюшон, как нож — масло, и полоснул по коже. По пальцам течет густая теплая влага, но задумываться некогда, потому что щупальца прорываются в разлом с такой скоростью, что я взмахиваю клинком рефлекторно, пытаясь защититься от нападения.

Шаг в сторону — и треск. Доски под ногами ходят ходуном, и мимо проносится скрученная в спираль скользкая плеть, вырывая из палубы внушительный кусок.

Взмах — лезвие сверкает в иссиня-золотистой вспышке барьера — и плеть отлетает в сторону, прокатывается по полу, оставляя за собой черный липкий след.

Что-то цепляется за волосы, тянет назад, заставляя протяжно вскрикнуть. Я пытаюсь вырваться и взмахиваю мечом, только бы освободиться от захвата невидимого врага.

Откатываюсь в сторону и вижу, что моя коса исчезает в разломе. Касаюсь затылка и нащупываю криво обрезанные пряди, но погоревать не успеваю.

Корабль ныряет вниз и бьется дном об песок, отчего меня подкидывает вверх и швыряет вперед, где стоят Халлтор и Мерай. Прокатившись по палубе до самого носа, я с трудом поднимаю голову и ищу волка взглядом, но вижу только девчонку, отчаянно отрезающую щупальца врагам.

Твари расковыряли пролом в барьере, и теперь в дыре торчит плоская голова хищника, разевающего пасть и выпускающего вперед целый пучок скользких отростков. В нос бьет запах крови и сгнивших водорослей, сапоги скользят по измазанным темной кровью доскам.

По магическому щиту прокатывается дрожь — он вот-вот не выдержит напора.

Мерай вскрикивает и падает на палубу, тварь тащит ее к пролому, а все, что я слышу, — завывания ветра и чей-то крик за спиной. Не могу разобрать, кто это — Халлтор или Виго, да и не важно это. В голове колотится единственная мысль: не дать девчонке пропасть.

Забыв о страхе, бросаюсь к Мерай и, уцепившись за капюшон плаща, замахиваюсь, что есть сил, и рассекаю особенно толстое щупальце, сдавливающее хрупкую лодыжку ребенка.

Тварь в проломе дергается и визжит на такой высокой ноте, что закладывает уши, дергает изо всех сил, и последнее, что я вижу, — кромешный мрак вокруг, и чувствую под пальцами плащ Мерай.

В себя прихожу от слабого покачивания. Голова такая тяжелая, что не могу повернуть ее и осмотреться по сторонам. Вижу только каменный потолок и слышу странное шуршание и пощелкивание. По потолку пляшут странные тени, они скачут от укрытия к укрытию и поблескивают желтыми глазами.

Те самые тени, что напугали меня при переходе через портал — теперь я видела их отчетливо. Видела, как дрожат вертикальные зрачки, как пузырится липкая черная кожа и распахиваются в беззвучном вопле беззубые пасти.

“Что это за твари? — вяло думаю я. — И почему Халлтор их тогда не заметил? Это точно был не обман зрения”.

Тени прыгают от выступа к выступу, от трещины к трещине и просто наблюдают. Никаких попыток приблизиться.

Странно это все.

Я схожу с ума? Что-то во мне необратимо повредилось после встречи с Альгиром? Какая-то часть рассудка просто махнула рукой и ушла прочь, оставив меня один на один с жуткими видениями, галлюцинациями и непониманием, где реальность, а где еще одна иллюзия?

Что-то больно утыкается в бок, пробирается под одежду, но я даже не могу пошевелиться. Чувство давления исчезает, будто нечто ощупало добычу и осталось довольно, отстранилось — или отползло? — в сторону.

Пытаюсь двинуть руками и ногами, чтобы проверить — не сломано ли. От падения с такой высоты можно ожидать всякого, хорошо хоть шея целая. Наверное.

Осторожно двигаю пальцами на руках, сжимаю их в кулаки и слышу тихое шипение прямо над головой. Что-то замечает мои слабые потуги пошевелиться и предупреждает, что лучше сильно не дергаться.

И где Мерай?!

— Не шевелись, — раздается где-то в стороне, но я сразу узнаю голос девчонки. Хриплый, треснувший, но все равно ее.

Слава Галакто, живая.

Я даже позволяю себе вздохнуть с облегчением. Внутри все скручивается от радости, но светлое чувство сразу же тонет под новой волной паники.

Где мы? Куда угодили и что теперь делать?!

Как Халлтор и Виго найдут нас?

И будут ли искать вообще?..

Наверняка нет ни следов, ни запаха, который приведет волка. Буря на то и буря, чтобы не оставить после себя ничего.

Что же теперь делать?!

Под спиной я чувствую что-то твердое и колючее. Нечто поднимает меня так, что я могу осмотреться.

“Ох, Галакто, лучше бы оставили меня лежать”, — думаю, ошарашенно осматривая место, куда мы угодили.

Перед нами в стороны расходится большой каменный мешок, с сине-черной гладью озера в центре. В потолке зияет внушительная дыра, разливая по дну бледный кроваво-охряный солнечный свет.

Закат? Рассвет?

Тяжело опускаю голову, и тошнота плещется где-то под горлом. Приходится стиснуть зубы изо всех сил.

По краю озера разбросано что-то белое — что в первое мгновение принимаю за камни, а Мерай рядом со мной судорожно вздыхает, и я ловлю ее полный ужаса взгляд.

— Кости, — шепчет девочка одними губами.

И правда…

Кости.

Белые, отполированные водой и временем. Кости мелких животных, расколотые пополам черепа, большие и маленькие. Ребра, ноги, кое-где видны человеческие руки и головы. В пустых глазницах цветут крупные маслянисто-черные цветы, вытягивая в стороны красные усики.

Цветки вибрируют и покачиваются, издавая протяжный писк, от которого ломит зубы и раскаленные когти боли впиваются в затылок.

— Где мы? — Мерай отлично читает по губам и прекрасно понимает мой вопрос.

Девочка едва заметно ведет плечом и чуть качает головой.

Это, наверное, самое красноречивое “не знаю”, какое она может себе позволить.

Я впервые могу рассмотреть наших похитителей.

Плоские головы покачиваются на коротких мощных шеях, три пары желтых глаз. Существа открывают и закрывают зубастые рты, что-то шипят и клокочут, пощелкивают, переговариваются друг с другом.

Покрытые чешуей короткие тела, напоминающие формой лист ольхи, слабо шуршат, сталкиваясь друг с другом, извиваются, оставляя на песке закрученные глубокие борозды и завитки.

Вокруг меня и Мерай обвилось несколько “змей” поменьше, чтобы удерживать в сидячем положении. Холодная чешуя чувствуется на запястьях, бедрах, даже через ткань плотных штанов.

На шее.

По разорванной осколком щеке проходится чей-то раздвоенный язык, собирая тяжелые вязкие капли крови, а я всеми силами сдерживаю рвущийся из горла крик.

Нельзя кричать.

Нельзя двигаться…

Шипение заполняет собой все пространство, от него закладывает уши и пересыхает во рту, а на языке перекатывается приторно-горький привкус странных цветов и остывшего пепла.

Существа заставляют нас подняться на ноги и сделать несколько шагов к озеру. Я чувствую себя марионеткой, подвешенной на скользких чешуйчатых веревках, которые управляют каждым шагом, каждым вдохом.

Чернильная вода идет мелкой рябью, бьется о белоснежный, усыпанный костями берег. Не могу дышать, горло будто забито разбухшей от влаги тканью, а на глаза наворачиваются крупные слезы и скользят вниз по щекам, отчего становится только хуже.

Рана немилосердно щиплет.

Вода волнуется все сильнее, расходится в стороны, выпуская особенно крупную тварь. Она нависает над нами белой скалой, показывает раздвоенный язык и зубастую пасть, где спокойно поместятся два человека.

Вокруг языка покачиваются жгуты-щупальца, маслянисто-блестящие, гибкие, как ивовые ветки, что втягивают добычу в голодное нутро.

Опускаю взгляд и вижу, что все ее тело, от самой головы и до границы воды, — одна большая пасть, покрытая неровными зубами и мощными костными наростами.

Змея буквально разделена пополам, и стоит ей только качнуться вперед, как чешуйчатое тело раскрывается хищным цветком, обнажая сочно-красную мякоть и обдавая нас запахом сгнившего мяса и застоявшейся воды.

Обшариваю пещеру взглядом, но бежать здесь некуда.

И как?! Руки и ноги скручены — не шелохнуться.

Вижу чуть в стороне двух змей с нашим оружием. Клинки поблескивают в слабом свете — до них не добраться. Слишком далеко.

Сталь звякает о кости, и мечи остаются лежать на берегу как насмешка над пленниками.

“Вы не сможете их подобрать, вам остается только смотреть и смириться”.

Это подарки.

Подношения для “королевы” змей.

Смотрю на Мерай и вижу, как девчонка постукивает каблуком сапога по земле.

Стук.

Хрясь! Под подошвой трескает тонкая косточка неизвестного мне зверя.

Или человека.

Солнечный луч отблескивает на тонком лезвии, выскочившем из носка. Плети вокруг девчонки тоньше — змеи не ждут от ребенка сопротивления.

Напрасно.

Мерай двигается резко, порывисто, ведет ступней в сторону, чтобы подрезать плеть, а когда визг и вой наполняют пещеру — подскакивает вверх, как кузнечик, и бьет ногой по отростку, удерживающему руку.

Девчонка с размаху хлопается в груду костей, но не медлит ни секунды — поднимается и мчится в сторону клинков, на ходу перепрыгивая через шипящие клубки.

Вот только королева не собирается просто наблюдать за этим хаосом — и потолок содрогается от протяжного воя, от которого подкашиваются ноги и вниз сыплется мелкая каменная пыль и осколки.

— Мерай! — кричу на выдохе, хочу предупредить, но мои тюремщики сдавливают горло; а еще через мгновение я лечу вперед и на полном ходу врезаюсь в чернильную гладь озера, набрав полный рот вязкой горькой воды.

Королева разворачивается и распахивает пасть так широко, будто собирается проглотить весь мир и меня вместе с ним.

До берега далеко.

Не доплыть!

Тварь ныряет, плавно изгибается и бьет хвостом, отчего меня накрывает черной волной и утягивает вниз.

Здесь нет дна…

И не видно ничего!

Чернота залепляет глаза, забивает нос, и я выдыхаю и рвусь вверх, но озеро не хочет отпускать. Руки и ноги будто в плену застывшего воска — и не сдвинуться ни на дюйм.

Я не могу здесь погибнуть.

Я должна вернуться домой! У меня есть обязательства, моя семья.

Мерай…

Как же Мерай?

Удар в спину обжигает раскаленной болью, и я вижу, как тень, что даже чернее воды, движется вокруг, закручивается причудливыми спиралями — и в кромешном мраке вспыхивают желтые глаза, и кажется, что их тысячи тысяч, следящих, голодных.

Вытягиваю руку вперед, будто и правда могу защититься.

Вот только оружия нет и выгляжу я крохотной букашкой рядом с гигантом, готовым стряхнуть меня в пропасть, как катышек со свитера.

Не сразу понимаю, что в водяном плену стало светлее, а вокруг кружатся крохотные золотистые огоньки, вспыхивают, юркают туда-сюда и вертятся возле лица и рук. То гаснут, то возникают снова.

Перед глазами проплывает несколько алых капель, вспыхивают и растворяются пеплом в черноте.

Кровь…

Это моя кровь горит?

Я рвусь вперед, до треска в жилах, до ломящей боли и кровавых искр, пляшущих перед глазами, почти не чувствую под собой земли. Лапы иногда вязнут в золотистом песке, а где-то на горизонте все еще чернеют тучи бури, разрезая небосклон иссиня-багровыми лентами.

Стихия выплюнула нас прочь, как какой-то пережеванный клочок бумаги; благо корабль несильно пострадал, если не считать пары треснувших досок и одного солидного куска, вырванного из палубы.

Чуть впереди бежит Виго, поблескивая охряно-полосатой шкурой и взрывая мощными тигриными лапами песок, из-за чего кажется, что зверь мчится, окруженный каким-то золотистым нереальным облаком.

Я точно знаю, что если бы брат мог колдовать — если бы его могущество не растаяло вместе с проклятьем, как у большинства из нас — то просто испепелил бы меня на этом самом месте, только за то, что притащил Нанну на корабль.

Впрочем, Виго бесится от бессилия, а не потому, что действительно в чем-то винит девчонку. Он-то прекрасно знает, что если Мерай что-то задумала, то удержать ее на месте — задача почти невыполнимая. Нанна, добрая душа, скорее всего, просто выбежала следом, не желая оставлять ребенка один на один с буйством стихии и врагами.

И я ненавижу себя за то, что не смог удержать ее, не был достаточно быстр, чтобы спасти!

Когда увидел, что Нанна растворяется в темноте за границами барьера — чуть не рехнулся. Это было какое-то новое, незнакомое мне отчаяние, от которого не отмахнуться и не спрятать в пыльной коробке где-то в глубине души. Мне было жизненно необходимо знать, что девчонка жива, что с ней все в порядке.

Не могу я вот так просто потерять женщину, которую так долго искал! Ждал ее, нуждался в ней.

Наверняка она думает, что мне нужна только свобода от проклятия, но это не так.

“Мы почти на месте, — рыкает Виго. — Чувствуешь запах? Тут гнездовье”.

Брат говорит отрывисто и зло, он едва сдерживает клокочущий внутри гнев, от которого, как мне кажется, его шкура сверкает еще ярче обычного.

Я успеваю наслушаться всего, пока мы бежим по следу из крови и чешуи. Виго мечется от желания наказать дочь за самоуправство до молитвы богиням, чтобы с его девочкой ничего не случилось, и он готов простить ей все, что угодно.

Я знаю, что Виго — человек импульсивный и предельно привязанный к семье. Эти две искры сопровождают его всю жизнь, с самого рождения. Он — “средний” принц, но всегда взваливает на себя больше, чем могут старшие, и заслоняет младших, если считает, что это требуется.

Он единственный, кто все еще поддерживает отношения абсолютно со всеми нами, и никогда даже представить не мог, что может быть иначе. Кровь — не водица: невозможно избавиться от уз такой силы, особенно если связан еще и общим долголетием, почти бессмертием.

Виго все еще отсылает весточки и даже регулярно встречается с нелюдимым Филином, который вообще почти не покидает стен боевой академии на острове Дрека.

И Мерай для него совершенно особенный человек, пусть и не по крови, но по духу. Девчонка сглаживает все те острые углы, которыми регулярно щетинится Виго, отталкивая чужаков.

В груди больно дергает, а мышцы стягивает горячими узлами, из-за чего я чуть не наворачиваюсь в песок. Остановившись, чувствую, как дрожат лапы, а внутри все переворачивается от боли и ужаса. Кости трещат под шкурой, а в горле клокочет вой, стоит только учуять запах не только крови врагов, но и человеческой.

Я не могу ее с чем-то спутать.

“Туда!” — командую я и рвусь в сторону, впечатывая в песок темные следы, тянущиеся к провалу, уходящему под дюны, в неизвестность.

В нос бьет запах гари, гнили и рыбьих внутренностей, а под лапами противно хрустит — и в стороны разлетаются осколки костей и мелкие камешки.

“Ничего не слышу”, — шипит Виго, но я только рыкаю в ответ и бегу вперед, цепляясь за тонкий, едва уловимый аромат Нанны. Она где-то здесь. Совсем близко!

Только бы успеть, только бы…

Рывок вправо, пол под лапами скользит и уходит вниз, еще глубже в темноту. За моей спиной Виго вспарывает когтями камень, как масло, тормозит изо всех сил и тихо рычит, проклиная все на свете и подавляя желание вернуться в человеческий облик и орать во все горло в надежде, что Мерай ему ответит.

Вывалившись в широкий коридор, я вижу впереди свет.

“Шевелись, Виго!” — дыхание сбивается — кажется, что мне не хватает воздуха, я не могу глотнуть достаточно, чтобы легкие перестало рвать болезненными вспышками, а сердце в груди не колотилось о ребра.

Первое, что я слышу, — протяжный вой, от которого потолок должен бы обрушиться нам на головы. Вой сотен глоток, слившийся в один мощный вопль агонии. По спине бегут мурашки, а шерсть встает дыбом от этого жуткого, неестественного звука, пробирающего до самых костей.

Все вокруг заволакивает невыносимая вонь паленого мяса.

Вырвавшись из коридора, я вижу, как змеи мечутся по песку, а у самой кромки воды топчется Нанна — ободранная, окровавленная, с разорванной щекой, из которой крупными каплями сочится кровь и капает на землю, где вскипает и вспыхивает с громким хлопком, приводя змей в настоящую панику.

На поверхности озера извивается нечто, разбрызгивает воду и черную жижу, а на лоснящейся шкуре хорошо видны продолговатые подпалины.

Чудовище бьется в агонии и совершенно не обращает внимание на тот хаос, что творится на берегу.

Нанна кричит и размахивает клинком с таким остервенением, что только хвосты и головы в стороны разлетаются.

У ее ног лежит Мерай.

Нанна буквально закрывает девочку собственным телом от змей, все еще мечтающих добраться до сочной добычи.

Громоподобный рев Виго рассекает густой воздух — и брат кидается на первого же подвернувшегося врага, когтями и зубами прорывая себе путь вперед. Не отставая ни на шаг, я отбрасываю в сторону особенно крупного змея, уже лишившегося половины головы. Тварь заливает все вокруг черной кровью и, разинув пасть, пытается заключить в смертоносные объятия любого, кого сможет достать.

Песок под лапами хлюпает от пропитавшей его влаги, в воздухе повисает марево из капелек крови и частичек пепла.

Нечто в озере затихает, а мелкие змеи, замерев на мгновение, бросаются врассыпную и скрываются в ближайших черных провалах коридоров.

Нанна сжимает меч и водит им из стороны в сторону, глядя то на меня, то на Виго. Тигр замирает всего в двух шагах и тихо порыкивает, глядя на Мерай. Он не решается рвануться вперед. Реакция у Виго отменная, но Нанна взвинчена до предела и может оставить на его шкуре или, упаси богиня, на Мерай парочку отметин.

Случайных, но повезет, если не смертельных.

— Не подходите! — взвизгивает Нанна и замахивается. — Не трогайте нас!

— Нанна, это я, — шагнув к девушке, развожу в стороны руки, чтобы показать — я безоружен, ей совершенно нечего бояться. — Опусти меч.

Девчонка замирает, дергает головой и касается дрожащими пальцами виска, будто что-то мешает ей, мучит мысли и рассудок.

— Они… они достали ее. Мерай упала… Тварь в озере меня отпустила — я ее обожгла, — слезы брызгают из ее глаз, и Нанна опускается на колени возле Мерай. — Я не позволила им забрать ее! Нет-нет-нет, они ее не тронут, не тронут больше…

В душе волки воют от одного только взгляда на ее дрожащие плечи.

Шаг. Еще один. Мы с Виго медленно приближаемся, и брат склоняется над дочерью, проверяет, бьется ли сердце. Я вижу, как застывает его лицо, как дыхание застревает в горле на одно крохотное мгновение между “до” и “после”. Янтарные глаза сверкают из-под густых бровей, и Виго с облегчением вздыхает.

— Живая. По голове получила, — бормочет он тихо.

Нанна вцепляется в рукав его рубашки и, захлебываясь словами, повторяет снова и снова:

— Они бы ее не тронули. Я бы не позволила… не позволила!..

Девчонка плюхается на песок и так горько рыдает, что даже Виго вздрагивает. Слезы не просто текут, они льются бурным потоком, будто все напряжение последних дней нашло выход именно сейчас.

Обернувшись волком, я утыкаюсь лбом в висок Нанны и касаюсь языком соленой от крови щеки.

“Вставай, милая, нам нужно уходить”.

— Мерай не сможет е-ехать, — бормочет она и медленно поднимается, опираясь на мою спину. — Ты сможешь увезти двоих?

“Не вопрос”.

Пригнувшись, я позволяю ей устроится удобнее, и Нанна протягивает руки к Виго, держащему дочь в объятьях.

— Я ее не упущу.

Тигр замирает, недоверчиво глядя на Нанну.

Он не может не понимать, что в зверином облике мы двигаемся быстрее и что у него не будет возможности следить за Мерай, пока сам бежит по пустыне.

Но в янтарных глазах борется недоверие к чужаку и желание быстрее осмотреть дочку, ведь удар по голове — это не шутки.

— Прошу, — шепчет Нанна — и Виго сдается.

— Шкуру спущу, если не удержишь, — ворчит он. — И это не шутка!

Нанна кивает и прижимает девочку к себе так крепко, как может, а свободной рукой хватается за мой загривок.

— Я сама с себя ее спущу, если что-то случится.

Возвращение на корабль совсем не запоминается. Все смазывается, выворачивается наизнанку, и я не могу понять, ночь над моей головой или яркий день; жарко потому, что солнце светит, или просто я мучаюсь от лихорадки. Пьяное небо раскачивается из стороны в сторону, но я держусь крепко, почти прилипаю к волку, чтобы не выпустить из рук ценную ношу.

Мысли текут вяло, перемешиваются в голове, а я прислушиваюсь к дыханию Халлтора и сама не замечаю, как проваливаюсь в полудрему-полуобморок; а вздрагиваю и прихожу в себя, только когда чувствую чужие крепкие руки и стальную хватку на плечах.

Меня куда-то несут, на что-то укладывают. Перед глазами — сплошное белесое марево, а от легких покачиваний накатывает тошнота.

— Слышишь меня, Нанна?

Голос волка доносится издалека, будто из другого мира или сна, в которых он мне обычно являлся. Может, и сейчас все это — сон и не более? Я проснусь в своей постели, с колотящимся сердцем, умоюсь и гляну в зеркало, а там — только бледное от волнения лицо и привычное отражение комнаты.

Все меняется слишком быстро, я не успеваю за этими переменами и боюсь их так сильно, что готова бежать на край мироздания, прочь.

Я не могу…

Кто, кроме меня, может спасти семью?

“Если есть еще, кого спасать, — ворчит противный голосок в голове. — Ты же не дура, Нанна. Наверняка Альгир уже вернулся в твое поместье с «трагическими новостями», что пропала в снежной буре дражайшая невеста. Ему даже нет нужды сохранять им жизнь. Отец твой слаб, а мать — смертельно больна. Достаточно просто сохранять в тебе… веру. И ты угодишь прямо в его лапы”.

— Но не с пустыми руками, — мне кажется, что я отвечаю мысленно, но так ли это на самом деле? — Я вернусь с оружием, и если с моей семьей что-то случилось… то я убью его.

Сглатываю тугой комок кислой слюны.

— Я в любом случае убью его… убью… он никого больше не тронет. Никого!

— Нанна, ты меня слышишь?

Распахиваю глаза и упираюсь взглядом в потолок каюты. С трудом вспоминаю, где я и кто я такая; события последних часов смешиваются в одну разноцветную кашу из крови, пепла и блеска чешуи.

Что-то мягкое горячее и влажное касается ноющего виска и, повернув голову, я вижу Халлтора, в волчьем облике. Он методично и сосредоточенно вылизывает мою щеку, а я совсем не чувствую боли от пореза.

“Наша слюна — целебная”, — рычит волк, а я дергаюсь и подскакиваю на месте, осматриваюсь по сторонам.

— Где Мерай? — выдыхаю тяжело и захожусь хриплым кашлем. Чувствую, как теплые человеческие руки обнимают за плечи и заставляют лечь обратно, но мне жизненно необходимо услышать ответ!

— Она в своей каюте, — тихо отвечает Халлтор, отбрасывая с моего лба прядь волос. — Ничего серьезного: шишкой здоровенной отделалась, — его длинные паузы убивают меня, а пронзительный взгляд синих глаз вызывает предательскую дрожь. — Если бы ты ее не ухватила, не упала вместе с ней, Мерай могла и не выжить.

— Она дралась как настоящий воин, — возражаю я. — Когда я выбралась из озера, Мерай крепко стояла на ногах.

Халлтор только отмахивается.

— Воин или нет, а ей двенадцать. Мы могли опоздать.

— Виго в ярости, да?

— Больше на дочь, чем на тебя, — волк усмехается и рассеянно перебирает короткие прядки на моем затылке. — Она ослушалась его приказа, вышла на палубу, ввязалась в бой. Это, конечно, очень смело, но и очень глупо. Чудо, что вы не покалечились, что вообще выжили.

Его голос проседает, превращаясь в тихий рык, а кольцо сильных рук сдавливает меня так, что трещат ребра. Волк оплетает меня руками и ногами, как вьюн, и совершенно точно не собирается просто встать и уйти.

Я тяжело сглатываю, поняв, что на мне нет ничего, кроме нижнего белья и длинной рубахи.

Нервно дернувшись, я провожу ладонью по волосам и не чувствую привычной косы.

Точно…

Я и забыла, что от волос пришлось избавиться.

Становится даже как-то неловко, ведь Халлтору наверняка нравятся длинные косы, а я…

И на щеке шрам останется. Хочу коснуться кожи — проверить, что же там такое, но Халлтор опережает меня и перехватывает ладонь, крепко сжимая ее теплыми пальцами.

— Выброси эти глупости из головы.

— Какие “глупости”? — лепечу я, краснея от стыда и возмущения. С какой легкостью этот волчара залезает в мои мысли!

— О волосах. И лице, — добавляет он тихо, прижимая мои пальцы к губам. Его дыхание обжигает не хуже пламени, а в груди разливается такое родное и привычное тепло, что совсем немного хочется плакать. Я не знаю, откуда берется это чувство родства, что медленно заполняет душу от самого донышка до края.

Может, оно рождается из метки? Может, все это иллюзия, чтобы расположить меня к зверю?

Стискиваю руку на груди и чувствую, как под плотной тканью толкается и пульсирует раскаленный “уголек”.

— Слишком уж ты пугливая для человека, сиганувшего без раздумий в пропасть.

— Это рефлекторно вышло.

Волк откидывает голову назад и хохочет до слез. И смех у него такой открытый, что я невольно улыбаюсь в ответ и немного расслабляюсь, даже перестаю обращать внимание на его руки, что поглаживают меня и прижимают к мощной груди.

— Если бы все рефлекторно бросались защищать ближнего своего, то и несчастий было бы меньше, — волк притягивает меня ближе и тихо урчит, зарывшись носом в мои волосы. — Я испугался, Нанна, правда. Подумал, что ты пропадешь. Оставишь меня одного.

Уголок рта дергается вниз, а внутри колет больно, у самого сердца.

— Ты бы просто дождался другую девушку. Не одна же я могу быть меткой отмечена.

Глаза Халлтора темнеют до черноты, а из горла вырывается злое ворчание.

— Думаешь, что мне любая подойдет, так что ли?!

— Ты ничего мне не объясняешь — как я пойму, что правильно, а что нет? — не знаю, откуда во мне только смелость берется, чтобы не отвести взгляд. Лицо волка мрачнеет все больше, брови сходятся к переносице, а губы поджимаются, вытягиваясь в тонкую нить. — Галакто не может быть так жестока. Не отберет же она одну суженую, не дав ничего взамен?

— То есть, по-твоему, мне совершенно все равно, кто выносит и родит мне ребенка?

Меня разбирает какой-то неестественный, злой смех.

— Вот! В этом и дело, волк. Не “не все равно, кто рядом со мной”, а “не все равно, кто выносит и родит”. Уж для этого богиня может раскошелиться и на несколько избранных!

— Я рассказал все, что знал!

– “Все”? То есть все, что ты знаешь о проклятье — это про избранную, которая должна раздвинуть ноги и подарить тебе наследника? За двести лет больше информации не набралось? Я даже не знаю, как это все работает! И метка эта… и что с ней сделать? И откуда я знаю, что чувства к тебе настоящие, а не иллюзия?! И как…

— Ты слишком много болтаешь! — рявкает волк, а меня такая обида берет, что нет сил остановиться.

— Вот и отлично! Значит, я буду молчать до самого конца полета. Доброй ночи! — кричу ему в лицо и отворачиваюсь к стене.

И тут же вскрикиваю, когда острые зубы безжалостно впиваются в плечо.

— Эй, ты чего?!

— Мы не закончили разговор! — синие глаза сверкают от ярости, а клыки выглядят так угрожающе, что мой рот моментально наполняется кислой вязкой слюной. — Ты несправедлива ко мне, Нанна. Если бы было так, как ты говоришь, то я бы тебя не искал. Я бы не ввязывался в разборки с Альгиром, не спасал бы тебя в лесу, расходуя собственный магический резерв, — я бы просто подождал более “легкую добычу”, ведь я не могу состариться, время для меня не имеет значения. Какая мне разница, правда?

Голос у волка решительный, в нем проскальзывают стальные нотки. От нежности не остается и следа — передо мной разъяренный хищник, готовый в любой момент разорвать выбранную жертву.

Он опрокидывает меня на спину и нависает сверху, а я судорожно шарю взглядом по комнате. Ох, Галакто, я и правда ищу оружие, чтобы защититься?

Это же Халлтор.

Он мне обещал…

— Что такое, испуганная птичка, ищешь меч? — насмешливо рыкает волк и тянется к голенищу сапога.

В кулаке мужчины сверкает короткое лезвие — и я каменею, не отрывая взгляда от кинжала.

— Умеешь же в руках держать.

Халлтор силой вкладывает клинок в мою дрожащую ладонь и рывком приставляет лезвие к своему горлу. Как завороженная я слежу за тугой алой каплей, проступившей на смуглой коже, а синие глаза промораживают меня до самого дна, смотрят с вызовом.

— Давай же, Нанна. Если ты думаешь, что мне все равно, что я какое-то неразумное животное и куда член пихать — не имеет для меня никакого значения, то лучше бей прямо сейчас. Или я возьму тебя здесь, без нежностей, как и должен поступать дикий зверь, — рычит волк и демонстративно тянется и задирает край моей рубашки.

— Ты не м-можешь!.. — губы дрожат и ломают слова, горло сжимает невидимая когтистая лапа.

— Бездумное животное может все, — криво усмехается волк, сверкая острыми клыками. — Ведь мне все равно, кого трахать и как. Новую суженую потом найду!

Кинжал дрожит в руке, лезвие все глубже входит в плоть, и вниз по мощной шее бегут капли крови, пропитывая ворот рубашки. Взгляд у Халлтора совершенно дикий, голодный и решительный. Широкие ладони скользят по моим бедрам, вызывая в теле предательскую дрожь, ныряют под подол рубашки, грубо сжимают ягодицы. С такой силой, что я чувствую боль, почти вскрикиваю, но в последний момент сдерживаюсь, закусывая губу.

— Что же ты, Нанна? — в его голосе ни капли игривости или насмешки. Только ледяная стужа, от которой становится по-настоящему страшно. — Почему медлишь, м?

Он резко подается вперед, и я вскрикиваю и отшвыриваю кинжал, потому что еще чуть-чуть — и Халлтор напорется на сталь, отчего внутри все сжимается от ужаса, а внутренний голос изо всех сил орет мне “нет!”

Это неправильно! Я совсем не это имела в виду…

— Поднять? — спрашивает волк, проводя раскаленным языком по моему горлу. — Руки дрожат, Нанна? Не можешь удержать оружие? Если хочешь, я могу найти тебе клинок побольше. Ну? — рыкает он. — Чего же ты молчишь?!

Всхлипываю и закрываю лицо руками. Нет сил смотреть ему в глаза! В душе борются стыд и желание сорваться прочь и бежать, куда глаза глядят.

— Я не буду повторять дважды, — говорит Халлтор. — Я тебя давно нашел, Нанна. Я не просто так приходил в твои сны — я нуждался в тебе. Отчаянно, остро. Жаждал твоей ласки, а сны — слишком хрупкие. Я мог только узнавать твое тело, запомнить запах, какая на ощупь у тебя кожа, твой голос, нежность твоих рук и ощущение мягкой щекотки, когда твои волосы рассыпаются по моим плечам. Крошку за крошкой я собирал и хранил твой облик. Думал о том, как найду тебя, настоящую, как увижу тебя впервые, как заговорю с тобой. Все, конечно, пошло не по плану, и мне очень жаль. Мне стоило все это сказать с самого начала…

Он замолкает на несколько долгих секунд, а я осторожно рассматриваю его сквозь пальцы.

Волк запирает меня в клетку собственного тела, опираясь на руки по обе стороны от моих ребер, и чуть наклоняется вниз, касаясь черными мягкими прядями моего лба.

— Нанна, — зовет тихо, наклоняется еще ниже и дотрагивается губами до моих рук. — Посмотри на меня.

Опускаю руки и встречаю его взгляд. Потеплевший, точно лед растаял под яркими лучами полуденного солнца, перетопился из темного кобальта в весеннюю синеву.

— Поцелуй, — приказывает Халлтор хрипло и ждет, не приближается слишком, чтобы дать мне сделать последний шаг самостоятельно.

Ныряет одной рукой мне под спину и чуть тянет на себя, прижимаясь жарко к низу живота, где уже скручиваются огненные спирали и завитки. Я чувствую его возбуждение через белье — и все воспоминания накатывают одной волной, захлестывают меня с головой, утягивают на самое дно, где невозможно вздохнуть.

Облизываю пересохшие губы, а волк усмехается и подается вверх, скользя каменной плотью по ткани, прихватывает клыками пульсирующую жилку на шее, ведет носом по разгоряченной коже до ключиц и тихо урчит, втягивая запах тела с такой жадностью, будто ничего вкуснее он никогда руках не держал.

Он медленно движется, сжимает мои ягодицы сильными пальцами, вдавливает меня в себя, а я ощущаю каждый изгиб идеального тела и отчаянно краснею, когда между дрожащих бедер становится горячо и мокро.

И он эту влагу прекрасно чувствует, отчего хищная усмешка становится шире, а жадные пальцы пробираются в трусики и широко оглаживают влажные складки — по-собственнически, вожделенно и быстро растирая капли тягучей смазки.

— Поцелуй меня, Нанна, — шепчет Халлтор и проникает пальцем в меня, поглаживает изнутри, растягивает и вызывает такую бурю, что я не могу сдержать рваные стоны и всхлипы, какие-то глупости, что так и льются из меня на каждом вдохе.

Я тихо вскрикиваю и выгибаюсь под мужчиной. Хочу отстраниться, но он держит крепко, придавливает к кровати, добавляет еще один палец, отчего внизу становится тесно и немного больно.

— Ты такая… маленькая, — хрипит волк, а в расширенных зрачках разгорается самый настоящий восторг. — Сладкая. Тесная. Чувствуешь? Ты могла бы спокойно принять меня, если бы я…

Халлтор толкается в меня пальцами, садится на колени и любуется открывшимся зрелищем, облизывается, как самый настоящий зверь, оглаживает меня словами и мыслями, которые вспыхивают в моей голове, а я будто распята его взглядом — не могу пошевелиться, только подаюсь навстречу коротким резким толчкам и отчаянно нуждаюсь в освобождении.

Тяну к нему руки, обхватываю ладонями лицо мужчины и зарываюсь в густой шелк черных волос. Заставляю опуститься и прижимаясь к приоткрытым губам. Неумело и жадно, потому что знаю — этот поцелуй то, что нужно нам обоим.

Волк хрипло стонет и врывается языком в мой рот, вышибая из головы все мысли, сомнения и страхи. Толчки внизу становятся медленнее, но тут же темп меняется на резкий и глубокий, а я вскрикиваю, захлебываюсь в ослепительной волне крышесносной разрядки, от которой все тело натягивается тысячей струн и обмякает под мужчиной, превратившись в подтаявшее мороженое.

Халлтор стонет, прижимаясь ко мне плотнее, а я приоткрываю глаза и скольжу рукой между нашими телами. Сжимаю его через ткань брюк и осыпаю колючий подбородок короткими поцелуями.

Со страхом и трепетом ныряю под ослабленный пояс и обхватываю массивную плоть. Позвоночник прошивает иглой острого удовольствия, стоит только вырвать из горла мужчины тихий рык, который с каждым моим движением становится громче, яростнее.

Вверх-вниз, по бархатистой коже, размазывая его возбуждение по всей длине.

Куда только делась вся стыдливость и страх?

Куда исчезли сомнения? Куда попрятались все вопросы?

Метка на груди горит невыносимо, расплескивая по венам раскаленный сладкий яд. Кровь кипит под кожей, натягиваются жилы и мускулы, а волк толкается в мою ладонь резко, заставляя стонать вместе с ним и кричать, когда Халлтор достигает пика, ловить его губы, красть рваные поцелуи и захлебываться восторгом, чувствуя горячую пряную влагу, стекающую тугими каплями по бедрам и животу.

Мужчина утыкается влажным лбом в мое плечо и дышит, как загнанный зверь. Он все еще твердый, будто и не было никакой разрядки всего мгновение назад.

— Я хочу только тебя, — шепчет он. — Никого другого.

Он скатывается с кровати и подходит к небольшой бочке в углу. Проваливаясь в полудрему я слышу плеск воды, а через секунду чувствую, как по коже скользит влажное полотенце.

Когда Халлтор ложится рядом и оплетает меня руками и ногами, я уже крепко сплю.

Глава 5

У густой темноты тысячи глаз и я вижу их хищный золотистый блеск. Прямо как у вездесущих теней, что преследуют меня с самого перехода через портал.

Тьма скалится острыми зубами, щелкает перед лицом необъятной пастью, готовая проглотить меня, перемолоть кости и выплюнуть. Содрогаюсь от волнения и страха, пытаюсь отстраниться, отвернуться, зажмуриться, только бы ничего не видеть и не слышать.

— Проснись, — настойчивый шепот лезет в уши, не отогнать. Сон медленно тает, а я могу ухватить только лоскуты чего-то жуткого, кошмарного, без стука ворвавшегося в мой разум.

Я просыпаюсь рывком от странного грохота и пронзительного крика. С трудом разлепив глаза, я не понимаю, что происходит, но стоит только загрохотать над головой тигриному рычанию — скатываюсь с кровати и как есть, в одной рубашке, выскакиваю в дверь и вылетаю на палубу.

Солнце стоит высоко, жарит немилосердно и зло, впиваясь невидимыми зубами в кожу, но я ничего не замечаю. Все мое внимание приковано к исходящему слюной волку, яростно рычащему на стоящего чуть в стороне тигра. Виго заслоняет собой Мерай, а кораблем, кажется, вообще никто не управляет — он несется вперед на такой скорости, что еще чуть-чуть — и мы начнем срезать верхушки дюн.

Волк припадает на передние лапы и захлебывается воем, трясет головой и отступает назад, почти прижимается к палубе. В раскрытой пасти поблескивают испачканные кровью и слюной клыки, на доски вниз падают крупные хлопья пены.

— Халлтор, что ты делаешь?! — кричу я и цепляюсь одеревеневшими пальцами за перила, когда корабль подбрасывает вверх и он бьется дном о песок.

Волк поднимает морду и фокусирует взгляд на мне, а я тяжело сглатываю, заметив в глубине его рта вязкую черноту, смотрящую на меня желтыми хищными глазами. Тварь уходит глубже, скользит вниз по волчьему горлу — и Халлтор вздрагивает всем телом.

Из его глаз уходят последние искры узнавания, и волк бросается вперед, клацнув зубами чуть ли не у моего лица. Капли крови и слюны падают на щеку, и я едва успеваю откатиться в сторону, чуть не приложившись головой о борт корабля. Слышу скрежет когтей по палубе, яростный, задыхающийся вой и звук удара, от которого сердце в страхе замирает. Резко оборачиваюсь и вижу тигра, вжимающего волка в пол всем весом, буквально лежащего на нем.

Мощная лапа прижимает к палубе оскалившуюся морду, а я никак не могу прийти в себя. В голове совершенная пустота, и все плывет перед глазами, только крик Мерай в самое ухо приводит меня в чувство и заставляет встать.

— Нужно связать его, — бросает девчонка, и я замечаю, что она вся дрожит, а по бледным щекам катятся крупные горошины слез.

— Что произошло? — двигаюсь по инерции, совершенно не понимая зачем и что я делаю.

— Он ворвался на палубу уже в зверином облике, — всхлипывает Мерай, протягивая мне толстую веревку. — Бросился на меня. Если бы не Виго…

— У него в пасти какая-то дрянь, — медленно подхожу к волку, который смотрит на меня с такой яростью и злобой, что к горлу подкатывает удушливый ком. Вниз с клыков стекает несколько черных вязких капель, и, поддев их кончиком пальца, я показываю странную слизь Мерай, но девчушка только головой качает.

— Что?

— Черное. Видишь?

Девочка смотрит на меня такими глазами, что я рефлекторно вытираю испачканный в черноте палец о рубашку.

Не видит? Точно так же, как и Халлтор не заметил тень.

Волк вырывается из хватки тигра, но Виго брата не жалеет — вдавливает в палубу сильнее, сжимает мощную пасть на его горле до тех пор, пока обезумевший зверь уже не начинает хрипеть от нехватки воздуха и отключается на несколько мгновений.

Вместе с Мерай мы обвиваем волка веревками и затягиваем узлы на лапах и морде. Только после этого тигр поднимается и отходит к противоположному борту, чтобы снова принять человеческий облик. На правой руке Виго я вижу следы от зубов. Тугие капли крови стекают вниз и падают на доски, а стоит только мужчине повернуться, как я невольно сжимаюсь под пристальным недобрым взглядом.

— Что ты с ним сделала? — без долгих прелюдий рявкает мужчина и надвигается так угрожающе, что я на подкашивающихся ногах отступаю назад.

— Н-ничего! — спотыкаюсь и падаю на спину, а Виго резко наклоняется и ухватывает меня за ворот рубашки, наматывая ткань на кулак. — Клянусь, я бы не причинила ему вреда!

— Может это все ты, а? — рычит Виго, подтягивая меня ближе, почти вплотную к своему лицу. Янтарные глаза темнеют, сверкают от ненависти, а я понимаю, что никак не могу убедить его. Я ничем не могу доказать свою невиновность! — Может, это ты — преданная пешка Альгира, который очень давно хочет заполучить моего брата для своих… опытов! Откуда мне знать, что это не твоих рук дело?!

— Никак! — выкрикиваю ему в лицо и впиваюсь ногтями в предплечья мужчины, пытаясь вырваться из железной хватки, но куда там! С таким же успехом я могу царапать камень. — Я бы никогда не смогла!.. Я бы не сделала ему ничего плохого!

— Виго, отпусти ее! — Мерай виснет на его руке и пытается оттащить от меня. — Пожалуйста! Она до смерти напугана, ты же должен видеть!

Крик девочки будто отрезвляет тигра, и, задержав на мне долгий, полный подозрения взгляд, Виго толкает меня назад.

— Что-то захватило его, — бросаю ему в спину, стоит только мужчине отвернуться. — Но вы не видите, а я вижу! Что-то… пробралось в Халлтора, пока мы спали.

— Очень удобно, тебе не кажется? — ехидно замечает Виго.

Вскочив как ужаленная, я топаю ногой и указываю на связанного волка.

— Удобно или нет, а у него что-то в горле! И если вы этого не видете, то нужен тот, кто видит!

— Тут нужен либо сильный маг, либо награжденный “глазами Инлады”. Я так понимаю — ты из последних. Или у тебя галлюцинации, — добавляет тигр чуть тише. — Даже не знаю, что из этого хуже!

Он оборачивается и смотрит исподлобья, холодно и напряженно.

— Все упирается во время, Нанна.

Смотрю на Халлтора, связанного, скрученного тугими узлами веревок, а глаза у него совершенно черные, непроницаемые, будто залитые тяжелой, смолянистой водой. Волк хрипит и дергается, но пока что путы держат крепко.

Оставлять безумного хищника за спиной — самоубийство.

Возвращаться домой без него — самоубийство вдвойне.

Но дело в том, что это все неважно. Я просто не могу оставить его вот так, не попытавшись помочь! Халлтор бы меня не бросил.

Как я могу поступить иначе?

— У тебя есть маг с… подходящими способностями?

Виго криво усмехается и возвращается к штурвалу, а мне остается только ждать. И молиться Галакто, чтобы все это закончилось побыстрее.

Виго стаскивает волка в каюту и запирает дверь на замок, а мне остается только ежиться под пристальным взглядом тигра и прислушиваться к звукам за перегородкой, где Халлтор явно пытается выбраться из пут.

Он бьется глухо об доски пола и стены, так отчаянно подвывает, что сердце в груди готово разорваться на части, а в голове лихорадочно пульсирует лишь одна мысль: нужно что-то делать. Нужно что-то делать немедленно!

Виго разворачивает корабль, и через час я уже вижу высокие стены города, прижавшегося к массивной песчано-золотистой скале, вросшего в нее каменной кладкой домов и песочными крышами.

Город поднимается вверх ярусами, обвивает острые камни лентами узких улиц, а воздух вокруг него колеблется, превращая в мираж, который может растаять от любого неосторожного движения, размазаться, как густая краска по холсту. Я еще не чувствую запахов людского скопления, вообще ничего не чувствую, кроме раскаленного жара, от которого приходится прятаться в любой тени, а Виго и Мерай встречают огненное дыхание пустыни с распростертыми объятиями — открытые, загорелые, бесстрашные и сильные. Их тела не боятся прикосновения злого, кусачего солнца.

Каждые несколько минут подхожу к запертой двери, чтобы проверить, что творится в каюте. Прислушиваюсь, вжимаюсь в дерево, только бы понять — дышит ли еще волк, жив ли он. На глаза наворачиваются злые слезы от одной только мысли, что эти черные твари пришли за мной, а удар принял Халлтор.

— Дверь тут крепкая. — Резко оборачиваюсь и сталкиваюсь нос к носу с тигром. Он рассматривает меня из-под полуопущенных ресниц, а в янтарной глубине застыло что-то темное, точно туча набежала на бархан. — Но если он ее выломает, то ты и пикнуть не успеешь.

— Я хотела убедиться, что… — замолкаю, потому что слишком уж тяжелый взгляд у Виго. Слишком пронзительный, слишком подозрительный, и любое слово мужчина расценит как оправдание или попытку скрыть вину. — Что он жив.

— Халлтора так просто не извести, — Виго будто чуть размякает, совсем немного, почти незаметно, но я замечаю, как смягчается линия широких плеч, как исчезает упрямая складка между бровей, а уголки рта приподнимаются — но все еще не настолько, чтобы назвать это улыбкой.

Упрямый раскаленный ветер пустыни. Вот какой он есть. Встанешь на пути — и тебя снесет порывом и больно изрежет тело и душу острым песком. Но ветер приносит перемены. И иногда он стихает, позволяя тебе увидеть мир вокруг не за пеленой непогоды, а таким, какой он есть.

— Идем на палубу, Нанна, — Виго обходит меня и становится за спиной. — Не стой так близко к двери — твой запах только будоражит зверя.

Ненавязчивое прикосновение к плечу — и тигр тянет меня прочь от запертой каюты, а я успеваю только пробормотать жалкое:

— Я не знала…

Когда мы возвращаемся на палубу, я вижу, что Мерай лихо управляется со штурвалом и вот-вот мы причалим к небольшому деревянному пирсу, выступающему прямо в песчаное бесконечное море, а возле него уже стоят несколько кораблей. Конечно, все они и на каплю не такие яркие, как парусник Виго.

Мужчина упирается спиной в перила и скрещивает руки на груди. Здесь, при солнечном свете, он уже не кажется одной большой тучей гнева.

— Зверь в нас чутко реагирует на все, что делает его… пара, — последнее слово он произносит с таким выражением лица, будто под нос ему сунули пучок перечной мяты. — Не забывай об этом.

— Решил прочитать мне лекцию “Из жизни оборотней”? — мой кислый смешок остается без ответа. Виго, кажется, его даже не слышит, а только хмурится снова и недовольно закатывает глаза, возвращаясь к своему излюбленному виду недовольного раздражения.

— Дело в том, Нанна, что теперь жизнь моего брата ему не принадлежит. Теперь есть только “ан-сэй”, союз двоих. И твое волнение и караул у каюты вредят ему. Чем бы Халлтор не был одурманен, он впитывает все, что ты чувствуешь, как губка, переживает это вместе с тобой. Поэтому лучше стой в стороне до тех пор, пока он не придет в себя.

Наставительный, высокомерный тон сердит меня так сильно, что волосы на голове становятся дыбом.

— Если бы вы, оборотни, хотя бы утруждали себя хоть какими-то обьяснениями, то мне не нужны были бы лекции! — бросаю зло и сама не понимаю, почему так горько от его слов. Ведь я и правда не знала, не желала волку такой судьбы. Не хотела отнимать чужую свободу воли и выбора.

— Тут дело такое, — тигр кивает и о чем-то крепко задумывается, — тяжело нам наладить общение с человеком, когда уже и не надеялся его найти. Мы перед зеркалом такие встречи не репетируем. Так что прими мои слова как… дружеский совет. Раз уж братец не счел нужным сказать тебе об этом сразу, то мне придется это исправить.

— Ты совсем недавно был готов выбросить меня за борт!

Тигр криво усмехается, а у меня колени дрожат от одного только вида острых клыков, и рука невольно тянется к горлу.

— И я сделаю это, если хоть одна из моих догадок подтвердится, — говорит он, сверкая янтарными глазами. — Только дай мне повод.

— Все-таки не зря говорят, что коты — существа злобные. Твоей женщине придется очень нелегко.

Эти слова что-то сильно задевают в Виго. Так сильно, что он отталкивается от перил и нависает надо мной массивной скалой, будто готов в любой момент броситься вперед и сомкнуть зубы на моей шее.

— Ей очень повезет, — цедит он сквозь стиснутые зубы. — Потому что мы никогда не встретимся.

Развернувшись на пятках, Виго подходит к дочери и что-то тихо спрашивает. Она широко улыбается и осторожно подводит корабль к пирсу, позволяя мужчине соскочить с палубы.

— К двери не подходить! — бросает он через плечо. — И без глупостей, Мерай!

— А чего я-то сразу? — девчонка недовольно ворчит и спрыгивает на пирс, чтобы закрепить корабль специальными веревками. Выглядят они странно, как гибкое стекло, а я во все глаза наблюдаю за манипуляциями Мерай и сажусь на перилах, свесив ноги вниз.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не пойти снова к каюте и не проверить волка; но в голове грохочут слова Виго, и я сжимаю зубы до хруста, а пальцами впиваюсь в дерево, только бы не поддаться волнению и страху.

Взгляд сам собой цепляется за стены города, скользит по массивной каменной кладке. Стоит только втянуть носом раскаленный воздух, как внутри все вспыхивает от аромата перца и сушеных фруктов. У ворот возятся люди, тащат внутрь увесистые тюки; кто-то кричит, воет и бранится, когда массивный кувшин падает прямо на землю, а вокруг разлетаются густые красные брызги.

Эта суета хорошо мне знакома, даже привычна. Любимое развлечение матушки — прогулки по шумным рынкам, особенно в праздник весеннего Восхваления, в честь Галакто.

Матушка…

Сердце сжимается от накативших воспоминаний и горького предчувствия. Давлю рвущиеся наружу всхлип и слезы, потому что знаю — если дам волю чувствам, то подобно гигантским жерновам, они перемелют меня, сдавят неподъемным грузом, оставив от прежней Нанны лишь горсточку пыли.

И как бы не хотелось поддаться этому манящему желанию забыть обо всем, вытравить из себя обжигающую боль и страх за родных, за Халлтора — у меня просто нет на это никакого морального права. Слишком многое на кону, слишком много людей подвергают свои жизни опасности, ради меня.

Если бы все можно было вернуть так, как прежде…

Мерай заскакивает обратно на палубу и устраивается рядом. Она ничего не говорит, ничего не спрашивает — просто смотрит на суету у городских ворот и хмурится, обдумывая что-то свое.

— Все будет хорошо, — бормочет она. — Вот посмотришь. Виго знает, что делает, точно тебе говорю.

В ее голосе столько уверенности, столько непоколебимого доверия, что я и сама начинаю думать — все будет хорошо. И никаких сомнений в душе нет, никаких волнений и переживаний; только царапается на самом дальнем краю боль за Халлтора и отчаянное желание исправить все, что случилось.

Когда уже нет терпения ждать, я начинаю расхаживать по палубе, то и дело посматривая на ворота. Уже и торговая возня закончилась, все тюки давно скрылись за стенами, стихла ругань, и все, что нарушало тишину вокруг, — шелест песка и шепот ветра.

Тихий возглас Мерай привлекает мое внимание, и я застываю на носу парусника, рассматривая людей, идущих по пирсу. Рядом с Виго вышагивает высокий мужчина — черноволосый, смуглокожий, похожий на местного жителя даже больше, чем сам тигр. Он ступает уверенно и свободно, чуть ли не танцуя, а высокий посох в его руке мягко поблескивает в лучах солнца. За мужчиной скользит хрупкая беловолосая девушка. Она двигается так легко и быстро, будто не касается ногами земли, а внимательный взгляд прожигает меня насквозь, стоит только девушке повернуть голову в сторону корабля.

Почти взлетев на палубу, незнакомец дарит мне широкую улыбку и, прежде чем я успеваю что-то сказать, подхватывает мою руку и касается кожи губами.

Жест скорее ребяческий и нахальный, чем чувственный, и хочется улыбнуться в ответ. Девчонка за спиной мужчины только закатывает глаза и качает головой, а в ее глазах играют лукавые огни.

— Фолки, к вашим услугам, — протягивает он, и наглая улыбка становится еще шире.

Через секунду мужчина отвешивает шутливый поклон Мерай, а потом поворачивается к тигру.

— Ну и где эта ваша бешеная псина?

— Интере-е-сно, — тянет маг, обходя скрученного Халлтора по кругу. Посох постукивает по доскам, навершие отбрасывает на пол красноватые всполохи, а золотые глаза мужчины вспыхивают колдовским огнем при каждом взгляде на волка. — В вашей собаке завелись паразиты, господа.

Халлтор дергается и хрипит, но раскрыть пасть не может — Фолки предварительно заматывает ему морду магической паутиной, намертво стягивающей внушительные челюсти.

Перевожу взгляд на Виго, который пристально наблюдает за каждым движением мага. Ищет подтверждение своих догадок? Пытается найти повод, чтобы обвинить меня в предательстве?

— Нет, тигр, — Фолки будто читает чужие мысли и поворачивается к оборотню. — Ваша девка точно не могла призвать эту дрянь. — Я невольно вздрагиваю, когда мужчина поворачивается ко мне. — Тут силы нужны приличные, особые, так что выброси из головы свои подозрения.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не выпрямиться и не вскинуть подбородок, горделиво объявляя, что в случившемся нет моей вины. Потому что есть.

Это за мной черные чудовища пришли, это за мной они проскользнули через портал, чтобы коварно нанести удар, когда никто не ждал. И это я не смогла предупредить об опасности, посчитав тени галлюцинацией, игрой воображения. И Халлтор так беспомощен и отравлен именно по моей вине.

— Почему оно не забрало меня?

Почему не поработило легкую мишень? Ведь эти твари не могли появиться просто так — наверняка их послал за нами Альгир. Почему он не дал им приказ взять меня?

Фолки изгибает смолянистую бровь и в два шага оказывается за моей спиной. От него пахнет можжевельником и медом, еловыми иголками и горьковатой лимонной цедрой. Я даже пикнуть не успеваю, как что-то острое чиркает по шее, заставляя меня вскрикнуть и попытаться отскочить в сторону, но крепкая рука сжимает затылок и фиксирует так, что даже с места сдвинуться не выходит.

— Не дергайся, пугливая принцесса, — хмыкает мужчина и подцепляет пальцем крохотную алую каплю, катящуюся вниз по коже. — Жаль, — тянет он, слизывая кровь, — такой талант безвозвратно утрачен.

— О чем ты? — ежусь от каждого прикосновения и понимаю, что руки у мага горячие, как солнце пустыни.

— У тебя в семье была какая-нибудь отвязная прабабушка, согрешившая с магами?

Слышу короткий смешок и смотрю на спутницу Фолки.

Девочка кажется совсем молодой, но ее глаза искрятся сдерживаемым смехом и пониманием происходящего. Она упирается спиной в дверной косяк, а на ее боку тускло поблескивает тонкий клинок. Густые белоснежные волосы заплетены в сложную косу, а на коже — ни капли загара, будто солнце избегает прикасаться к этой снежной красоте.

— Ты можешь представить, что есть те, кто не привык к твоим шуткам? — говорит она, а маг только закатывает глаза и отмахивается от ее слов, продолжая при этом пристально меня рассматривать, скользить взглядом по шее, коротким отрезанным волосам; но в этом внимании нет никакого мужского интереса — только какое-то детское любопытство исследователя, раздобывшего невиданного зверя для своей коллекции.

— Жаль-жаль-жаль, — повторяет он. — Мог бы выйти неплохой маг, даже очень неплохой. Не такой роскошный, как я, конечно, но огнекровных мало, и вот так просто загубить росток дара! Преступление!

Вздрогнув, он выныривает из собственных мыслей, и улыбка возвращается на его лицо.

— Тебе просто повезло, принцесса. Этим тварям в нас жарко.

Склонившись над волком, он что-то бормочет и впечатывает ладонь в лоб зверя. Халлтор дергается так сильно, что веревки натягиваются и трещат, из связанной пасти вырываются всхлипы и стоны, а тело неуловимо меняется, возвращаясь к привычному человеческому облику. В глазах волка столько боли и страха, что я толкаю мага в грудь и встаю между ним и Халлтором, заслоняя мужчину.

— Ты же убиваешь его!

— Я ничего не смогу сделать, пока он — зверь. С человеческим телом можно работать. Тем более лучше немного его усмирить, — голос у Фолки спокойный и привычно насмешливый, но чародейские глаза чуть темнеют, а в зрачках закручиваются красноватые опасные вихри. — Привыкай, колючая принцесса, ему еще ни раз станет больно.

Он достает из-за пояса короткий клинок и надрезает ладонь, позволяя тугим красным каплям стекать по лезвию.

— Виго, проваливай! Тебе тут делать нечего, — жестко чеканит Фолки и указывает ошеломленному тигру на дверь.

— Но я…

— Вон, я сказал!

Как ни странно, а Виго подчиняется, хоть и ворчит недовольно. Он запирает дверь за собой, и я слышу, как снаружи щелкает замок.

— А ты, принцесса, нам поможешь, — обращается маг ко мне, а затем подзывает свою спутницу. — Встань у двери, малышка. Ты знаешь, что делать.

Девушка чуть смещается, прислоняется спиной к темному дереву и снимает с пояса клинок. Острие упирается в пол, а мне становится по-настоящему страшно, потому что в ее взгляде нет жалости. Совсем-совсем.

Маг проводит ладонью над своим кинжалом — и лезвие вспыхивает, а отблески колдовского пламени танцуют в глазах Фолки, отчего мужчина кажется совершенно нереальным — будто этот мир для него чужой.

Опустившись на колени у связанного волка, маг надрезает руку снова и хлопает ладонями по полу, у самой головы Халлтора. Тонкие раскаленно-красные нитки обхватывают руки и ноги мужчины, растягивая его на полу, как на каком-то жутком орудии пыток.

Огненный круг охватывает нас, запирает в себе, а я чувствую горячее дыхание пламени, его обжигающие прикосновения к телу, которые не ранят, не причиняют боль, но пробирают до самых костей, кипятят кровь и стягивают кожу.

Ладони взмокают от одного только взгляда на Халлтора, который кажется еще беспомощнее, чем когда мы скрутили его веревками. Мужчина даже не шевелится — смотрит в потолок застывшим взглядом, и из рта не вылетает даже рычание.

Кажется, что волк мертв, и если бы не слабое подрагивание век, я бы не смогла сдержать горестных слез.

— Бери кинжал, принцесса! — приказывает Фолки, а я двигаюсь, как кукла, подвешенная на веревочках. Дергаюсь и спотыкаюсь на ровном месте, тяну к рукоятке клинка дрожащие пальцы. Маг вкладывает его в мою ладонь почти силой, обхватывает руку и подталкивает меня к себе, заставляя встать над волком. — Опустись на колени. Тебе должно быть удобно.

Удобно для чего?!

Фолки в одно движение разрывает рубаху на груди Халлтора, открывая мощную грудь, а я едва сдерживаю рвущийся из горла крик.

Смуглая кожа покрыта черными пятнами — как подпалинами, и странные узоры постоянно двигаются, перетекают из одного в другой и иногда исчезают, чтобы спрятаться поглубже.

Фолки щелкает пальцами перед моим лицом и указывает точно в центр груди волка.

— Кинжал нужно всадить сюда.

Я не верю своим ушам и пытаюсь отодвинуться, но маг держит крепко.

— Я же убью его!

— Его нельзя убить обычным оружием, детка. Мы теряем время!

— Я не смогу… не с-смогу!..

Фолки фиксирует мой подбородок и прибивает меня к месту холодным взглядом колдовских глаз.

— Нет другого способа. Бей! Или он никогда не станет прежним.

Я почти не вижу снов, но этот врезается в память и цепляется за нее паучьими лапками, накрывая меня волной тошнотворной паники и отвращения к себе. Что-то пробирается мне в глотку, ковыряется там, цепляет голосовые связки, проталкивается глубже и распирает грудь с такой силой, что ребра вот-вот треснут изнутри, раскроются, как какая-нибудь клетка, выпуская на волю колотящееся от ужаса сердце.

Я едва успеваю скатиться с кровати. Как раз за секунду до того, как рот наполняется вязкой черной слюной, а клыки саднит от жажды свежей крови. И кровь эта — вот она. Прямо передо мной! Нужно только подойти, впиться клыками в сочный бок и рвать-рвать-рвать, пока вся морда в красном не измажется.

Теплом, солоноватом, вкусном…

— Халлтор, — сонно бормочет невыносимо желанная и ароматная добыча; ее можжевелово-свежее дыхание щекочет ноздри, сводит зубы, а я в сторону шарахаюсь, как ошпаренный.

“Ты же хочешь ее, — нашептывает противный голосок в голове. — Возьми-возьми-возьми, погрузи клыки в сладкую плоть! Чувствуешь ее запах? Это запах свободы, запах твоего освобождения, ну так откуси кусок, насладись им сполна”.

Нет!

Почти ползу к двери, не чувствую лап.

Или рук?

В каком я облике — не разобрать. В голове все перемешивается, как в котле с кашей, а мысли кипят и выплескиваются прочь, оставляя после себя только гудящую раскаленную пустоту.

Скрипят доски палубы, кто-то кричит, а в горле противно булькает. Настойчивый голос лезет в уши, заглушает завывание ветра и крики брата, испуганный возглас Мерай.

Я почти добираюсь до нее.

Пресвятая Галакто, мои клыки щелкают всего в дюйме от ее лица, а в грудь прилетает мощный удар — и брат встает на защиту девочки так отчаянно, будто мы и правда можем умереть в бою и эта схватка — последняя. Во рту горько и солоно от крови, от какой-то вязкой жижи, скатывающейся в нутро тяжелыми полынными каплями.

“Убей! Убей-убей!”

Голос вопит, голос ревет, разрывая мне голову, но я упираюсь, как баран, не желающий подчиняться воле господина.

Крик Нанны — как ледяная пощечина, как щелчок пальцев фокусника, который останавливает на мгновение абсолютно все, — но только чтобы ненависть и жажда накатили с новой силой — сокрушительной, неудержимой.

Страшной.

Клацаю зубами, захлебываюсь собственным рыком, а потом все тонет во тьме. Мир и голоса глохнут, отходят на задний план, а под телом шуршит песок, дерево и веревки, что стягивают мое тело от кончиков лап и до самой морды.

И мрак такой плотный, что хоть ножом его режь, хоть зубами рви. И ничего не слышно, лишь чей-то настойчивый шепот, и грудь вот-вот наизнанку вывернется, а боль скручивает каждый мускул — не пошевелиться.

А потом приходит огонь и бьет в нутро раскаленным жалом.

И не увернуться от него, не вырваться из огненных пут, а крик рвет глотку — и не остается ничего, кроме смазанного белоснежного пятна перед глазами, в котором я едва узнаю лицо Нанны.

Она рыдает навзрыд, тихо подвывает и поскуливает, как побитая собака, а из моей груди торчит объятая пламенем сталь.

— Повезло тебе, волк.

Надо мной склоняется черноволосый мужчина и широко улыбается, будто ничего забавнее в жизни своей не видел. Пытаюсь приподняться, но жесткая ладонь толкает меня в грудь и опрокидывает на постель, как щенка какого-нибудь. Не могу сказать, возмущает меня такое отношение или вообще наплевать. В голове такой кавардак, что “наплевать” подходит больше.

— Что произошло? — поворачиваюсь на бок и с отвращением сплевываю в стоящий у кровати деревянный таз. Ком темной вязкой гадости тяжело плюхается в чернильно-черную воду, а я не в силах даже перевернуться обратно. Невыносимо тянет в груди, жжет под рубахой, точно я углей наглотался.

— Помимо того, что ты затошнил всю каюту черным желе? — хохочет незнакомец и помогает мне улечься на спину.

Ворочает он меня с такой легкостью, будто я потерял в весе все, что мог.

— Во имя всего святого…

— Ничего особенного, — усмехается мужчина, и его золотые глаза сверкают в полумраке. — В тебе поселился паразит. Противная магическая дрянь, которая должна была подчинить твой рассудок и передавать команды от “хозяина” к тебе. Но тут явно вмешались высшие силы, потому что паразит не смог захватить тебя, — мужчина садится на край кровати. — Вернее, не смог пробраться вот сюда, в самое нутро, — он тыкает меня в грудь, а я невольно морщусь от тупой боли. — Ты отчаянно сопротивлялся. Подозреваю, что дело в проклятье. Зверь не позволил этой бяке добраться до твоего рассудка.

— Кто ты такой? — я снова пытаюсь встать, но мужчина оказывается быстрее. Стукнув посохом по доскам, он что-то говорит — и я враз “теряю” все кости и падаю на подушку, даже не в силах пошевелиться.

— Я друг твоего братца Виго, — незнакомец упирается локтем в колено и подпирает голову ладонью. Выражение его лица совершенно невозможно прочитать. — Он пришел ко мне за помощью, и я ее оказал. Фолки, к вашим услугам. Просто “спасибо” будет достаточно.

— Спасибо, — повторяю я послушно.

— Какая умница, — Фолки широко улыбается и треплет меня по волосам, как… домашнего пса! И тут же хлопает себя ладонью по лбу. — Кстати, твоя женщина вела себя очень храбро! Я был удивлен.

— Что с ней?! — хриплю зло, а в голове сотня отвратительных мыслей и миллион страхов.

— Все с ней в порядке, — мужчина беззаботно отмахивается. Твою мать, мы тут не о погоде разговариваем! — Она помогла мне тебя… освободить.

Перед глазами мелькает картинка, будто из сна.

Бледное лицо Нанны и горящий клинок, торчащий из моей груди.

Это все мне совсем не снилось…

— Правда, девчонка подумала, что убила тебя, — голос Фолки доносится издалека, а я из последних сил пытаюсь встать, сорваться с места, чтобы броситься к своей Нанне. — Нам пришлось усыпить ее.

— Что?!

— Не кипятись, волк! У принцессы случилась истерика, когда ты дышать перестал. С ней моя жена, готовит укрепляющий отвар.

— Дай мне встать!

— Я тебя и не держу, — Фолки щелкает пальцами, и меня чуть ли не подбрасывает в воздух. Тяжело скатываюсь с кровати и поднимаюсь на ноги. В груди тянет, в горле совершенно пересохло, будто влагу выжгло.

— Только до икоты ее не напугай! — кричат мне вслед, а я бреду вон, не разбирая дороги, и полагаюсь только на нюх и молюсь богине, чтобы не рухнуть мордой в пол от накатившей слабости.

Давай, волк, иди!

Иди к своей Нанне, как и всегда.

Когда клинок входит в грудь Халлтора — где-то там, под ребрами, судорожно сжимается и мое сердце. Оно даже пропускает несколько ударов, замирает от накатившего ужаса, а через мгновение — колотится испуганной птицей и вот-вот выскочит прочь, потому что я совершенно отчетливо понимаю — волк не дышит.

Чернота из его груди вырывается в потолок и скручивается визжащим комком обугленной плоти. Меня и Фолки накрывает золотистый защитный купол, а девушка, застывшая у двери, надрезает руку и бросает в тварь веер красных тугих капель, что вспыхивают и исходят паром, стоит им только столкнуться с черной кожей врага. Существо верещит на одной ноте, и кажется, что из ушей вот-вот брызнет кровь; но крик обрывается резко, а чернота — аккуратно рассеченная пополам одним ударом клинка — шлепается на пол с таким звуком, будто лопнул мех с водой. Отвратительные вязкие брызги летят на щит, но Фолки даже бровью не ведет. Держит защиту до тех пор, пока его спутница не подает сигнал и говорит:

— Подох. Можно выходить.

Я едва слышу ее слова, потому что мне все равно, что там случилось с этой черной дрянью. Мне все равно, что они будут делать с ней дальше. Пусть хоть на костре с зеленью запекут или разотрут для магического зелья! Есть только я и волк, который не открывает глаза, — чем невыносимо меня пугает.

Я склоняюсь к Халлтору, прислушиваюсь к его дыханию, но с губ мужчины не срывается ни единого вдоха и сердце под моей рукой даже не вздрагивает — а ведь всего минуту назад оно стучало, как и всегда. Сильно, уверенно, пытаясь отогнать тьму.

И вот сейчас — тишина.

Глаза обжигают слезы, катятся вниз и срываются с подбородка, падают на грудь Халлтора.

— Я убила его…

Меня разбирают рыдания — хриплые, надрывные и тоскливые — крик клокочет в горле, но не может вырваться на волю, застревает на дрожащих губах, а я чувствую крепкую хватку на плечах, чужие руки, что пытаются оттащить меня в сторону; но я упираюсь изо всех сил, рвусь прочь, только бы не отходить от волка, не разрывать зрительный контакт, будто это может уничтожить последнюю ниточку надежды, что еще теплится в груди.

— Нет! Нет, не трогайте меня! Я не хочу уходить!

Что-то холодное касается головы, выбивает все мысли, и опора под ногами качается из стороны в сторону. Маг подхватывает меня на руки и выносит прочь, в соседнюю каюту, где и оставляет вместе со своей спутницей. Голос его доносится будто издалека, размывается и искажается, звучит чуть взволнованнее, чем мгновение назад:

— Илва, приготовь ей цветки верлиги. И напои, пока чары не рассеялись, а то, боюсь, слишком уж тонкая натура у нашей принцессы.

— Сам-то ты с волком справишься?

— Пф, я и не таких зверей приручал. Он скоро придет в себя…

Все остальное я уже не слышу. Проваливаюсь в мягкий мрак, и ничто не может удержать меня на поверхности, даже отчаянное желание вернуться к Халлтору, сесть рядом с ним и молиться всем известным богиням, умолять их не отнимать у меня этого невозможного мужчину.

Что-то касается губ — и я чувствую вязкую горечь, скользящую по языку. К ней примешивается перечная острота и едва уловимый медовый оттенок.

— Мелкими глотками, — приговаривает знакомый девичий голос. — Не торопись, милая, не сопротивляйся зелью.

Горечь медленно перетапливается в сладость и расплескивается по венам умиротворяющим теплом. Будто я снова дома, а мама нежно гладит меня по голове и напевает незатейливую колыбельную.

Сейчас я открою глаза и вернусь на десять лет назад, в детство, когда так упоительно прекрасно лазать по деревьям, срывать с веток свежие яблоки и слушать рассказы отца о далеких и загадочных островах, где, кажется, собрались все возможные чудеса.

Я чувствую запах сада и цветущих деревьев, а лица касается теплое дыхание весеннего ветра — пряного, влажного и свежего. Хорошо знакомого, как каждая ступенька, каждый камешек в родном поместье.

— Нанна…

Хрипловатый тягучий голос, от которого перехватывает дыхание и кровь кипит в венах.

Халлтор? Мне это кажется?

Сколько времени прошло?

Часы?

Дни…

С трудом приподнимаю отяжелевшие веки, поворачиваю голову, похожую на котелок с кашей — все силы ушли на одно простое движение.

Встревоженное лицо волка кажется бледнее обычного. Синие глаза беспокойно поблескивают, пристальный взгляд изучает меня, осматривает от макушки до пят, скользит по шее. Широкая теплая ладонь нежно поглаживает щеку, а у меня комок встает поперек горла — невозможно вздохнуть или сказать хоть слово.

— Как ты? — выдыхает Халлтор встревоженно, наклоняется так, что черные мягкие волосы касаются моего лба. — Ты спала так долго. Так долго, что я почти отчаялся. Уже глубокая ночь, мы скоро доберемся до оружейной моей семьи. Скажи, что ты в порядке, не молчи!

— Это мне стоит спросить, — глаза застилает мутная пелена слез. Халлтор ловит пальцами тяжелые капли, вытирает их так нежно, будто и не волк передо мной вовсе, а кто-то совсем незнакомый. — Я тебе нож в грудь в-всадила.

Тихонько всхлипываю и заикаюсь, а волк усмехается, будто услышал что-то невыносимо смешное.

Мне вот совсем не до смеха!

— Ну и что я такого сказала?! Я же подумала, что убила тебя!

Халлтор уже откровенно хохочет и, с легкостью подняв меня, устраивает на своих коленях, покачивает, как взволнованного ребенка, и гладит по волосам, перебирая короткие прядки на затылке.

С каждым движением его ласка становится откровеннее, жарче и требовательнее. Внутри все сжимается, а сердце колотится так быстро, что кажется — сейчас волк услышит его стук. Впрочем, Халлтор придерживается определенных границ. Его пальцы жгут сквозь ткань рубашки, но он не пробирается под нее, не касается кожи, дразнится, покрывая мою шею жгучими поцелуями, заставляет до крови прикусить язык, когда острые волчьи зубы находят жилку под моим горлом. Боль от укуса быстро сменяется влажным жаром языка, а по спине бегут мурашки от каждого, даже самого невесомого, прикосновения.

Хватаюсь за край рубашки мужчины и тяну вверх — все еще не могу поверить, что рана от клинка исчезла, не причинив вреда. Мужчина понимает меня — сам стягивает рубаху и откидывает ее в сторону. Замираю на мгновение, даже вкрадчивые ласки Халлтора как-то отходят на второй план, когда вижу смуглую кожу, больше похожую на странную карту прошедших сражений.

Очерчиваю пальцами зигзагообразный шрам на мощном плече, спускаюсь вниз и завороженно наблюдаю, как напрягаются тугие мышцы под моими ладонями. Во взгляде кобальтовых глаз читается напряжение и любопытство. Он не до конца осознает, что я делаю и зачем, и к чему могут привести эти неловкие поглаживания.

А в самой глубине расширенных зрачков я вижу кроваво-красные отблески и невыносимую, нечеловеческую потребность. Это пугает и притягивает одновременно, волнует, потому что Халлтор ждет первого шага — и я отчетливо это понимаю.

Точно в центре широкой груди красуется вытянутый шрам от клинка. Кожа затянулась безупречно, оставив на месте моего удара только тонкую белую полоску. Вокруг шрама виднеются и другие отметины. Волк явно не щадит себя в бою, используя собственное бессмертие на полную катушку.

Что он будет делать, когда проклятие исчезнет?

Невозможность умереть делает людей беспечными. Ведь на Халлторе живого места нет!

— Что за мысли топчутся в этой очаровательной головке? — спрашивает он с улыбкой, осторожно исследуя кожу на моей шее кончиками пальцев.

– Что бессмертие совершенно отвратительно сказалось на твоих боевых навыках, — ворчу в ответ и хмурюсь, рассматривая новые и новые шрамы: на ключицах, на сердце, на ребрах.

— Ни один мой враг живым не ушел! — Халлтор произносит это так, будто мои слова его глубоко задевают, хотя в синеве глаз все еще пляшет смех и золотые огоньки. Притворщик мохнатый!

— А когда проклятия не станет — что делать будешь?

— Вот когда не станет, тогда и буду думать.

Я недовольно скрещиваю руки на груди.

— Ты говоришь совсем не как принц, управлявший целым королевством.

— Не забывай, что я много лет так жил!

— То есть Виго тоже так же разукрашен шрамами?

Халлтор хмурится и медлит с ответом.

— Не думаю, — отвечает он неохотно и больше не смотрит мне в глаза.

Неужели ты намеренно искал смерти когда-то? Намеренно бросался на меч, чтобы проверить — заберет ли тебя Галакто в этот раз? И когда она оставалась глуха к твоим молитвам, ты пробовал снова и снова, пока не понимал — все бессмысленно, но все равно продолжал испытывать судьбу и свое тело на прочность.

От осознания этого, от понимания, какая боль должна разъедать душу и разум человека, чтобы он стремился, нуждался в освобождении от оков жестокого наказания, становится страшно и холодно.

— Знаешь, мне было больно, когда… — я спотыкаюсь на полуслове, пытаясь собраться с мыслями. — Когда я тебя ударила. — Пальцы снова и снова оглаживают шрам, я хочу запомнить ощущение теплой кожи под пальцами и шероховатость там, где проходила отметина. — Будто часть души вырвали из тела. Если ты станешь смертным и что-то случится, то я не смогу…

— Я не бросаюсь под клинок специально, — тихо говорит волк. — Не забывай, сколько мне лет, сколько битв я мог повидать. Я вначале просто не мог поверить. Каждый раз, в каждом новом бою я получал удары, а они почти сразу затягивались. Некоторые на самом деле были смертельными, но со временем я перестал их замечать. Все это накладывалось на наше поражение, на потерю королевства, на бегство. Чувства притупились, утихли амбиции и жажда мести. Мир живет своей жизнью, а мы — своей, как умеем.

— И ты никогда не хотел вернуть себе королевство? А твои братья?

— Мои братья нашли себя в другом, — Халлтор притягивает меня ближе и утыкается носом в плечо. — Тем более ведьмы давно нет в живых, мир слишком изменился — он уже не примет нас как правителей. Для людей мы будет чудовищами из далекого прошлого, которые имеют прав меньше, чем раздавленный муравей.

— Альгир — точно такое же чудовище! А другие капитаны-регенты? Они тоже правят с того момента, как приемник ведьмы взошел на трон Эронгары? Это людей не пугает?

— Что ты о них слышала, м? В семи королевствах никогда не было бунтов, торговля идет полным ходом, к магам хоть и относятся с опаской и пренебрежением, но не мешают учиться и управлять своим даром.

— Альгир потрошит своих невест!

Халлтор хмурится сильнее и качает головой.

— И это отвратительно, но люди ничего не сделают, пока лично им ничего не угрожает. Даже если ты вынесешь зверства Альгира на всеобщее обозрение — ничего не изменится, ему найдут тысячу оправданий. Тасэлау не бедствует. Это самый процветающий остров и единственное место, где собирают знаменитые белые короны — главный цветок всех целителей. И не забывай, что выступая против Альгира, ты выступаешь против правителя.

— Но ты все равно идешь со мной и помогаешь спасти родителей…

— Потому что это касается тебя, — он обхватывает ладонями мое лицо и мягко касается губ. Поцелуй выходит обжигающим, трепетным и слишком нежным, совсем непохожим на волка. — Понимаешь?

Мои ладони дрожат, когда я кладу их на плечи мужчины. Внутри растекается странная нежность и теплое чувство родства, рука сама тянется к колючей щеке. Поглаживаю ее пальцами, а в груди давит от невысказанных слов, от накативших чувств и облегчения.

Как хорошо, что он здоров.

Как хорошо, что я смогла спасти его, пусть и не только своими силами.

— Хорошо, что ты здесь, — шепчу в его приоткрытые губы и ловлю судорожный вздох волка, который все еще не касается меня по-настоящему, а только поглаживает спину через рубашку.

Хорошо бы, если бы ты никогда не уходил…

— Нанна…

— Да.

Не оставляй меня…

Его глаза расширяются от удивления, а насыщенная синева темнеет почти до черноты.

— Повтори, — приказывает он хрипло, будто от моих слов зависит его жизнь.

В каком-то смысле так и есть.

Наклоняюсь вперед, обхватываю его шею руками и прячу пылающее от смущения лицо на широкой груди.

— Я говорю тебе “да”, волк.

Мне кажется, что он даже не верит в услышанное, смотрит так недоверчиво, дышит тяжело, хочет наброситься, подмять под себя, но не решается, хотя я понимаю, что читаю волка как открытую книгу. Пытливо рассматривая меня, Халлтор ждет какого-то подвоха, а я просто тянусь к нему за поцелуем, который мне сейчас жизненно необходим. Прижимаюсь к его приоткрытым губам, неловко и слишком поспешно, жду ответа, но Халлтор медлит, просто позволяет себя трогать и целовать.

Отстраняюсь и растерянно смотрю ему в глаза. Не могу понять, почему сейчас, когда я готова принять его всего — мужчина не отвечает. Будто сомневается в моих словах.

— Нанна, ты должна понять…

Становится обидно. Я тут, видите ли, готова броситься ему в объятья, а Халлтор решил воспитательную беседу провести!

— Что понять? Что ты никак не можешь определиться, что тебе нужно?!

Волк удивленно моргает, изгибает смоляную бровь и смотрит так, что предательский румянец стыда и гнева жжет мои щеки и катится удушливой волной от лица вниз, собираясь испепелить меня на месте.

— Я “не могу”? Недавно ты возмущалась, что мне нужны от тебя дети, а сегодня, вы гляньте, — она готова! С чего такие перемены, перечная конфетка?

— Ну, раз тебе ничего не нужно…

Пытаюсь выбраться из его крепких объятий, но волк не отпускает, стискивает до боли в ребрах и фиксирует мой подбородок, чтобы не вздумала отвернуться.

— Так что поменялось, м?

Слова застревают на языке, в голове вертятся только проклятия и грубости, которые хочется бросить Халлтору в лицо. Да посильнее!

— Отпусти! Это просто унизительно…

– “Унизительно”? — хмыкает волк. — Ответить на прямой вопрос своего мужчины — это унизительно?

— Ты не “мой мужчина”, — передразниваю я его и пихаю в грудь изо всех сил. Тщетно. С таким же успехом я могу пытаться сдвинуть городскую стену. — И не станешь им, если продолжишь вести себя, как тупица!

— Я не хочу, чтобы ты жалела, — рычит он. — Потому что это навсегда, Нанна. Пока смерть не разлучит нас, понимаешь?

— Совсем недавно тебя это не волновало!

— Это ты себе нафантазировала, что меня это не волнует! Мне казалось, что этот вопрос закрыт. И почему ты, что так отчаянно боролась за свободу, теперь готова объятья мне распахнуть? Тебя, значит, вопрос детей больше не беспокоит? Или ты изначально просто дразнила меня и играла в игры?

Надувшись, как еж, я опускаю взгляд и упрямо рассматриваю грудь волка, не желая поднимать глаза. Стало стыдно за свой порыв, за сказанные слова. Вот так и признавайся теперь! Вроде бы со всей душой, хочется быть ближе, а он…

— Я поняла, — говорю твердо. — Отпусти, я пойду к себе в каюту.

— Что ты “поняла”? — тяжело вздыхает Халлтор.

— Что ты просто решил меня проучить.

Волк издает полустон-полурык, будто ему больно все это слушать. Ну и ладно!

— Вот имя всего святого, Нанна!

— Скажешь, что это не так?

Шмыгаю носом и упираюсь ладонями в плечи Халлтора, а он разжимает руки и позволяет мне встать с его колен. Будет мне хорошая наука! Дура, зачем только полезла, зачем согласие это дурацкое дала? Повела себя как…

Отступаю к двери, думаю, как бы поскорее оказаться в своем углу и дать волю стоящей под горлом горечи. У меня и так полно проблем помимо какого-то там волка, вот! Пусть сидит и решает, в себе разбирается!

Сильная рука хватает меня за запястье и резко, даже грубо, разворачивает.

— Нанна, ты что? Плачешь?

— Нет! — вру я и отворачиваюсь, когда волк пытается коснуться моего лица.

— Ну что за детские игры, — ворчит он и тянет на себя. Его губы накрывают мои, нежно, почти трепетно, будто Халлтор боится спугнуть момент.

В первое мгновение даже хочется сделать какую-нибудь глупость. Укусить его или оттолкнуть, чтобы не думал, что я вот так сразу растаю! Но первое же движение раскаленного языка, проникшего в мой рот, выбивает из головы эти глупости.

Не остается ничего, кроме одного мужчины и крохотной комнатки, тонущей в мягком полумраке. Светящийся шарик под потолком рисует на нас причудливые тени, а руки волка уже не такие нежные, как минуту назад. Они ныряют под одежду, сминают тело до легкой боли, пальцы оставляют на коже метки и зигзаги, а поцелуй становится все жарче, глубже, — нет сил на лишний глоток воздуха.

Тихо вскрикиваю, когда волк опрокидывает меня на кровать, слишком маленькую, чтобы лежать на ней даже тесно прижавшись друг к другу, и нависает сверху. Его глаза горят потусторонним красноватым огнем, из груди вырывается рычание вперемешку со звериным хрипом.

— Скажи, что хочешь меня, — шипит Халлтор сквозь стиснутые зубы. — Что понимаешь — назад дороги не будет. Что это все не просто порыв, а осмысленное решение, — он прикусывает мою шею. Безжалостно, без нежностей, заставляя вскрикнуть и забиться в капкане его рук, на короткое мгновение испугаться собственных слов. Думаю о том, как это, наверное, будет больно; что волк не просто так пытался удержать меня от необдуманных действий; что, будь оно проклято, мы на корабле не одни, что время неподходящее.

Эти “что” и “если” крутятся в голове, как какая-то волшебная карусель, потерявшая управление и вынужденная вращаться до скончания времен.

Но все это меркнет, когда мы снова сталкиваемся взглядами.

— Я не смогу отмотать время назад, Нанна, — в синих глазах — настоящая мольба и борьба. С самим собой, с желанием взять добычу, проглотить меня, починить и наполнить собой до самого краешка. — Не смогу что-то изменить, если ты захочешь отступить, переиграть или передумать. — Он сжимает в кулаке ворот моей рубахи и тянет вниз, неумолимо и властно, а я слышу, как ткань трещит под его крепкими пальцами, и тяжело сглатываю.

Чувствую, как пульсирует и жжется под кожей волчья метка, как стягивается в животе раскаленный узел, вижу, как поблескивают на смуглой коже Халлтора крупные капли пота.

— Метка свяжет нас прочнее любых кровных уз, — волк не говорит — шелестит. Его голос похож на осенний ветер, на холодное море, набежавшее на песчаный берег. — Мы все разделим на двоих. Чувства, тела, мысли, жизни. Не будет тебя и меня — только “мы”. Единое существо, и даже Галакто не сможет забрать нас по отдельности. Лишь вместе.

Его слова промораживают меня до самого донышка, перетряхивают всю меня; комнатка стягивается в одну точку, и все, что вижу отчетливо, — синие глаза и окаменевшее, напряженное лицо волка, ждущего моего решения.

Тяну к мужчине руки, обвиваю мощную шею и прижимаюсь губами к напряженной челюсти, чувствую привкус соли; вдыхаю полной грудью, хочу пропитаться запахом Халлтора, врасти в него, проникнуть в кровоток, чтобы никто и никогда не смог вытравить меня из его мыслей и чувств.

Навсегда.

На веки вечные.

Кого-то эти слова могут испугать, но только не меня. И не сейчас.

— Не нужно ничего отматывать, я ни о чем тебя не попрошу и не буду жалеть. Потому что это ты, — шепчу так тихо, что Халлтору приходится наклониться. — Я все понимаю.

Волк набрасывается на меня с громким стоном, остервенело, дико, сметая на своем пути все преграды: рубашку, белье, мой тихий вскрик. Он впивается в мои губы с такой жаждой и так отчаянно, что я задыхаюсь, едва успеваю между поцелуями-укусами ухватить глоток воздуха.

Его желание настолько мощное, неудержимое, что на секунду я искренне пугаюсь, захлебываясь неутомимой страстью и жгучими ласками, от которых кожа горит огнем.

Это Халлтора отрезвляет. Он отстраняется, смотрит мне в глаза долго-долго, пристально — и вдруг подхватывает меня под ягодицы и переворачивается. Волк поднимает меня, как пушинку, и без видимых усилий устраивает на своих бедрах, прислонясь спиной к изголовью узкой койки. Он все еще в штанах, и внушительный бугор, натянувший ткань, вызывает у меня противоречивые чувства. Я отчетливо помню, какой он… там. Руки все еще помнят торопливые, стыдные прикосновения, когда мужская плоть обжигала ладони и так сладко подрагивала, стоило мне особенно сильно сжать пальцы.

— Ты будешь все контролировать, — вдруг говорит Халлтор, скользя взглядом по моей заалевшей от смущения коже.

Я? Но я даже не знаю, что должна делать…

Я задыхаюсь от неожиданности, когда широкие ладони скользят по моим бокам, нежно лаская грудь, сжимая ее до пряной судороги, до мурашек по коже, и ныряют вниз, где я уже настолько влажная, что становится невыносимо стыдно.

Халлтор даже не касается меня толком, а я уже готова броситься в омут, принять его полностью, доверив волку и тело, и душу. Пальцы скользят по пряной влаге, растирают вязкие капли и чуть проникают внутрь, растягивая, а мужчина сдавленно стонет, будто его ударили. В кобальтовой синеве сверкают молнии и такая томительная жажда, что у меня перехватывает дыхание. Толчки внизу становятся резче, протяжнее, на грани боли. Откидываю голову назад и прикусываю губу, чтобы сдержать крики и стоны. Где-то в дальнем уголке сознания все еще бьется мысль, что на корабле мы не одни, что где-то рядом Виго и его дочь, Фолки с женой.

Толчок. Такой острый и тягучий, что воздух вылетает из легких со свистом, а внизу сладкой раскаленной патокой растекается удовольствие. На глаза наворачиваются слезы, ощущений так много, что нет сил сдержать хриплые всхлипы, а ногти впиваются в плечи Халлтора, оставляя на смуглой коже полоски, словно красные атласные ленты.

Волк тихо порыкивает, прикусывает мои напрягшиеся соски острыми зубами и заглаживает языком легкую боль.

— Тебе хорошо, Нанна? — он осыпает поцелуями мои ключицы, скользит по коже, дышит тяжело и жадно, будто хочет напиться моим запахом, а толчки внизу не прекращаются, мешая мне сосредоточиться, доводя до безумия и унизительного поскуливания. — Иди сюда…

Он подтягивает меня ближе. Так близко, что я прижимаюсь грудью к его коже, почти обжигаюсь и едва дышу ведь наши с Халлтором взгляды разделяет всего пара дюймов. Мои ноги широко разведены, и стоит только чуть опуститься, как я чувствую подрагивающую бархатистую плоть, прижатую к животу.

Время застывает. Замирает, как насекомое в янтаре.

Халлтор сжимает мое бедро и чуть приподнимает, не отводя взгляда. Сердце прошивает холодная иголка страха, но бережное поглаживание по щеке успокаивает меня, а волк что-то нежно бормочет, покрывая шею вкрадчивыми поцелуями.

Это же Халлтор.

Он не сделает мне ничего плохого.

— Помни, ты все контролируешь, — выдыхает волк жарко и стискивает зубы с такой силой, что вот-вот должен послышаться треск. Чуть-чуть опустив меня вниз, Халлтор касается моего лона массивной влажной головкой. — Проклятье, Нанна! Какая ты горячая…

Всхлипнув, я чуть подаюсь вниз, изо всех сил держась руками за плечи мужчины. Халлтор подкидывает бедра, совсем немного, только для того, чтобы растянуть меня больше, а у меня глаза закатываются и коленки дрожат так сильно, что я боюсь не удержаться и рухнуть вниз всем весом. Хватка на моем бедре становится крепче, пальцы впиваются в сливочную плоть так, что завтра наверняка появятся синяки, но по сравнению с чувством невыносимого сладкого растяжения внизу меркнет любая боль.

Еще чуть-чуть…

Волк замирает, хотя не вошел даже наполовину. Внизу все скручивает остро-сладкой судорогой — его так много, что хочется либо освободиться от невероятного давления, либо уже принять до самого основания. Я задерживаю дыхание и ловлю помутневший взгляд Халлтора. Он закусывает губу так сильно, что по подбородку вниз медленно стекает крупная алая капля.

Обхватываю его лицо дрожащими ладонями и осторожно слизываю кровь, сама от себя не ожидая такой странной ласки.

— Нанна…

В его голосе — самая настоящая мука и, крепко зажмурившись, я расслабляю колени и безжалостно опускаюсь вниз.

Внутренности будто прошивает раскаленной иглой. Боль настолько шокирующая, что я на мгновение теряю связь с реальностью и повисаю на волке, пытаясь перевести дух. Впиваюсь зубами в крепкое плечо и тихо рычу, сжимаюсь внутри, выбивая из Халлтора короткий стон.

Его ладони скользят по моей спине, оглаживают ягодицы, успокаивают. С губ срываются нежности вперемешку с полными страсти вдохами.

— Какая ты… тесная, — он впивается в мои губы сочным поцелуем и двигается, короткими толчками разжигая новое пламя.

Боль медленно отступает, а внутри отчетливо пульсирует мужская плоть. Голова кружится от нахлынувших чувств, слезы текут по щекам, оседают на языке горьковатой солью.

Движения Халлтора становятся все резче, он входит невыносимо глубоко, резко, на острой грани между удовольствием и тянущим чувством чрезмерной заполненности. Откидываюсь назад, в колыбель сильных рук, и протяжно вскрикиваю, когда волк одной ладонью поглаживает мои лопатки, а второй — подхватывает под ягодицы и насаживает на себя еще плотнее, до звезд перед глазами и крика в потолок. Уже плевать, если нас услышат! Плевать, как на нас будут смотреть. Хочется слиться с любимым мужчиной сильнее, принимать больше и целовать-целовать-целовать приоткрытые губы, подхватывая рваные вдохи и резкие звериные стоны.

— Нанна, я больше не…

Халлтор рычит и толкается в меня резко, грубо, будто желая разделить надвое. Один рывок, второй — волк запрокидывает голову, заполняя каюту протяжным воем, а внутри меня рвется натянутая струна, разлетаясь в стороны ослепительной вспышкой. Перед глазами темнеет, а тело теряет все кости, превращаясь в подтаявшее желе.

Внизу мокро и жарко. Я чувствую, как семя Халлтора вытекает из моего лона, пачкая простыни и наши тела. Упираюсь влажным лбом в его лоб и чувствую, как горячее дыхание оглаживает щеки, как оно смешивается с моим, а губы волка находят мои и поцелуй кажется настолько сладким и упоительным, что в груди бьется только одно желание — никогда не отрываться от мужчины.

Вздрагиваю, когда он выходит и устраивает меня на своей груди. Слабо улыбаюсь, когда кончики его пальцев скользят по боку, мягко поглаживая и собирая остатки дрожи. Под щекой бешено колотится волчье сердце, и я блаженно прислушиваюсь, понимая, что все это из-за меня. И весь этот мужчина — полностью мой, как и я — его.

Метка на груди успокаивается, мягко пульсирует, и ее жар уже не болезненно-тянущий, а мягкий и обволакивающий, как пуховое покрывало.

— Спи, любимая, — шепчет волк, поглаживая меня по голове. — Спи, моя Нанна…

Глава 6

Снова вокруг — только белоснежная холодная пустыня. Мост переброшен через бездонную пропасть между замком и дорогой к вратам, покрыт льдом, закован им до самой последней досточки и похож на синий шелк, кем-то небрежно брошенный на снежную белизну.

Вокруг так тихо, что можно услышать, как двигаются снежинки, а под ступнями похрустывает тонкая ледяная корочка. Босые ноги проваливаются в пушистый холод по самые колени, а за спиной остается красновато-бурый след.

Моя собственная кровь, что сочится по животу и бедрам, пачкает морозную чистоту.

Прижимаю ладони к животу, к разорванному в клочья платью, там, где когда-то было мое нутро. Сейчас руки проходят насквозь, через внушительную дыру в ткани, через аккуратно растянутую в сторону кожу, закрепленную прозрачными нитками на боках; а кончики пальцев касаются позвонков изнутри, поглаживают бугорки, хватаются за клетку развороченных ребер, но боли нет. Совсем.

Идти некуда. Мертвые не живут среди живых.

За спиной что-то булькает, и я знаю, что это проклятая тьма идет по следам сбежавшей жертвы. Стискиваю зубы до хруста и медленно двигаюсь к мосту. Не могу вернуться, должна бежать-бежать-бежать прочь…

Ноги вязнут в снегу, как в киселе, тьма стягивается вокруг, бурлит, перекатывается волнами, как беспокойное море, и смотрит на меня злобными желтыми глазками. Сотня пастей открывается рядом, щелкает зубами, отрывая от платья и плоти внушительные куски. Я почти молю Галакто подарить мне боль, отрезвить, сдвинуть с места, дать воли и силы бежать, но нет.

Богиня давно глуха к молитвам.

Слушает ли она нас вообще? Или творит свое правосудие как вздумается, сидя на сверкающем троне в окружении братьев и сестер, да похихикивает над тщетными попытками выпросить хотя бы каплю жалости?

Разве может эта черная мерзость существовать в мире, где суд богини считается неоспоримым? Разве может Альгир резать женщин безнаказанно, просто ради развлечения, в мире, где ты будешь обречен переродиться в оборотня только в наказание за дурные мысли или мимолетные ошибки?

— Боги давно мертвы, Нанна, — шелестит рядом, у самого плеча, а я не могу обернуться, чтобы глянуть на говорящего. — Может, только Галакто и осталась, да развлекается как хочет? Ты не задумывалась? Когда в последний раз ты слышала, чтобы славили Конриду — богиню прощения и покоя? Или, может, слышала песни в честь Годивы — молчаливого покровителя мести и ярости? Не рассказывают больше сказки о Холраке, создателе великих островов, не поют песни о его жене, сверкающей Лирании, — матери всех лекарей. Даже о покровительнице магов Инладе мало кто помнит, а еще реже приносит дары в опустевшие храмы. Людям свойственно забывать. Они не желают зависеть от милости высших сил. Кто-то из богов уходит, оставляя после себя только блеклые воспоминания, а кто-то остается, вроде Галакто. Не проси у нее помощи. Этой бешеной суке нравится наблюдать за мучениями смертных… и бессмертных.

— За мучениями, которые ты ей подаешь на серебряном блюде!

— На все есть своя причина, — шепчет голос, на этот раз чуть ближе, будто обнимает за плечи невидимыми руками, а тьма медленно поднимается по ногам и скользит под разодранный подол, пробирается в изувеченное тело и сдавливает обнаженный позвоночник. — И даже у меня есть такая причина, птичка.

— У бессмысленного надругательства не может быть причины!

— У медали две стороны, Нанна, ты просто не видишь вторую, — голос почти стихает, а липкая лапа мрака обхватывает горло с такой силой, что я слышу хруст гортани, хочу закричать, но с губ не срывается ни единого звука. — Я тебе докажу. Все будет так, как велит госпожа.

“Какая госпожа?” — хочу спросить я, но темнота накрывает с головой, утаскивает за собой в бесконечный холод, где я могу слышать только треск костей и чувствовать, как под ребрами копошатся плети темноты и жгучей стужи.

***

Открыв глаза, я не сразу понимаю, где я, сколько времени прошло и что происходит. Только через несколько долгих секунд паника отступает, прячется в уголке сознания, всполошенная тихим дыханием волка, обнимающего меня надежно и крепко. Теплый воздух щекочет волосы на макушке, а я блаженно зажмуриваюсь, впитывая терпкий запах хвои и ежевики. Тянусь к плотно сжатым губам и краду поцелуй. Невинный и быстрый, едва ощутимый, как прикосновение крыльев мотылька.

Аккуратно выбираюсь из объятий Халлтора и одеваюсь. На стуле у кровати лежит купленная еще на Тасэлау одежда. Плотная ткань брони обхватывает тело, а я затягиваю ремни и поправляю ворот. Клинок не беру. Если бы мы прилетели на место, то Виго уж не постеснялся бы об этом сообщить.

Осторожно выскальзываю из каюты и поднимаюсь на палубу, прикрываю глаза рукой, когда ветер бросает в лицо пригоршню песчинок.

Над головой все еще блестят серебристо-синие капли звезд, но горизонт алеет и растекается в стороны кровавой акварелью, предупреждая — рассвет близок.

У левого борта, оперевшись на перила, застыл Фолки. Массивный посох стоит рядом; вытянутое навершие, похожее на наконечник копья, отсвечивает густой лазурью.

— Ну как? — пробасил мужчина, лукаво улыбаясь. — Успокоилась, принцесса?

Колдовское золото глаз полыхает из-под опущенных ресниц, и я уверена — маг видит меня насквозь и невозможно ничего скрыть от этого пытливого взгляда.

— Да, — отвечаю решительно и возвращаю улыбку. — Только дурные сны никак не оставят меня в покое.

– “Дурные сны”? — Фолки хлопает рукой по перилам, подзывает меня встать ближе и разделить последние минуты прохлады перед тем, как жар пустыни обрушится нам на головы.

— Я вижу Альгира. Я знаю, что это он.

Мы стоим плечом к плечу, не смотрим друг на друга, но в этом и нет нужды. Внизу тихо шуршит песок, а над головой покачиваются сложенные паруса. Корабль двигается за счет чего-то другого, а я ставлю себе мысленную пометку: спросить у Мерай, как тут все работает. Не к Виго же с этим подходить, в самом деле. Вон, как он у штурвала стоит: напряжен так, что рубашка на спине должна вот-вот треснуть — глядишь, взорвется, если лишний раз тронуть.

— Сны — наши страхи. Они часто приходят к нам в моменты слабости и отчаяния. Душат нас, — последние слова Фолки почти шепчет, а по смуглому лицу пробегает глубокая тень, темнеет золото глаз, будто покрывается тонким ледком. — Я не удивлен, что ты видишь кошмары об Альгире.

— Тут все иначе, — передергиваю плечами, стоит только вспомнить разорвонный живот и тьму, копошащуюся под ребрами. — Он говорит со мной — вещи, о которых я бы не стала рассуждать сама, и списать это на игры подсознания совсем не выходит.

— И о чем же он говорит?

— О богах. О том, что все они мертвы и осталась только безумная Галакто, что наблюдает за мучениями смертных и бессмертных.

Фолки тихо смеется, отчего дрожь пробегает по спине — такой у него странный, даже зловещий получился смешок.

— Не так уж он и не прав, принцесса, но это вопрос веры и твоего отношения, я в этом не силен. Мне дела нет до того, кто и как развлекается здесь или… — он тыкает пальцем вверх, в светлеющее небо, — или там.

— Еще он говорит что-то о госпоже, — я замечаю, что Фолки напрягается и прислушивается к моим словам. — И о том, что все будет, как она велит.

— Интересно, — бормочет маг и наклоняется вперед, опираясь на перила локтями. — Я поделюсь с тобой наблюдением, принцесса. Это просто мои теории, но…

Фолки прикрывает глаза и смотрит вдаль, где восход окрашивает раскаленно-алым верхушки дюн.

— Твое появление эту теорию подтверждает, кстати, — маг замечает мое замешательство и недоумение и чуть хмурится, будто пытается подобрать слова. — Суженые для проклятых принцев приходят в мир, — он качает головой в сторону Виго, но голос Фолки тих, чтобы тигр его не услышал. — Первая нашлась давно. Медведь, старший из принцев Эронгары, знает ее чуть ли не с пеленок, служит ее отцу и сам же воспитал девчонку. Это чрезвычайная удача. Вот теперь появилась ты. И Виго сообщил, что у Лиса, младшенького братишки, начались веселые приключения из-за некой особы. Полагаю, скоро мы узнаем, что мальчишка нашел свою истинную.

— Ты прекрасно осведомлен.

— Я живу здесь уже год. Мы с Виго хорошо знакомы — его дочка хоть и крепкая, но часто страдала от головных болей. Я ее лечил. Тигр — сложный человек, но даже ему иногда нужно с кем-то разделить бремя одиночества.

— Но Мерай…

Фолки только раздраженно отмахивается.

— Мерай — ребенок. Как ей понять чувства мужчины живущего столько лет, связанного с братьями лишь короткими беседами и письмами? Виго окружает ее заботой, Мерай — его жизнь. Она не знает, как это — остаться одному на столетия, пусть тигр и делает вид, что смирился, но я-то не слеп. И не дурак.

— Он очень агрессивно отрицает, что его суженая где-то есть.

— Ха! Упрямство — не порок, девочка. Виго просто не готов верить.

Мы замолкаем, но всего на секунду.

— И в чем суть теории? — я наблюдаю, как волны песка расходятся в стороны от корабля. Это завораживает, будто золото барханов превращается в воду.

— В том, что мир готовится к чему-то, — Фолки пожимает плечами, будто я могла бы и сама догадаться. — Суженые — это не просто способ снять проклятье. Тут есть кое-что другое, — он склоняется к самому моему уху, почти касается кожи губами. — Единение. Не физическое, нет! Единение душ и сил. Суженые — как щит, который заслоняет собой своего любимого. Это щит его разума, его сердца.

— Звучит очень…

— Грандиозно? Или пафосно?

— Возможно. И то, и другое, наверное. Ты говоришь так, будто мир готовится к войне.

Фолки смотрит на меня с какой-то мрачной решимостью, смоляные брови сходятся к переносице, а в золотой глубине глаз пляшут опасные огоньки.

— Я не стану делать выводы, но делюсь с тобой… возможным объяснением.

— Хочешь, чтобы я была готова к худшему?

Маг криво усмехается.

— Не к худшему, Нанна, — его рука крепко сжимает мое плечо. — Ко всему.

— Вижу Первую стену! — гаркает Виго за нашими спинами, а я всматриваюсь в дрожащий горизонт, и через несколько секунд с губ срывается возглас удивления, когда удается рассмотреть самый настоящий барьер, состоящий из высоченных шпилей, уходящих в алое небо и тянущихся в стороны, насколько хватает глаз. — Будите Халлтора! Нам придется открывать оружейную вдвоем.

Чтобы рассмотреть верхушки иссиня-черных шпилей, мне приходится задрать голову.

— Как еще никто не нашел это место? — я не могу удержать любопытство в узде и подхожу к стене. Не так близко, чтобы прикоснуться, но достаточно, чтобы в мельчайших подробностях рассмотреть трещинки, выбоины и странные символы незнакомого мне языка. Они вьются по камню широкими лентами, оплетая шпили целыми полотнами, среди которых могли бы быть и проклятия, и благословения. От темной поверхности веет какой-то потусторонней прохладой, даже солнечный свет не способен согреть бесконечную каменную кладку. — Его же издалека видно.

— Это запретная земля, — невозмутимо отвечает Виго. — Никто из местных не посмеет подходить слишком близко. Слухи, суеверия и россказни о “дурном месте” делают свое дело. И никто не может открыть дверь, кроме нас.

Меня удивляет его уверенность. В детстве детей часто пугают историями о том, что нельзя выходить в сад ночью, нельзя бегать по замерзшему озеру и совершенно точно нельзя пробовать синеголов — особенно когда он начинает цвести и одурительно пахнуть малиновым вареньем — самое опасное и непредсказуемое растение на всем белом свете. Но детей, да и взрослых, запреты никогда не останавливали.

— Всегда есть любопытные, готовые попытать удачу.

Виго дергает плечом, стряхивает мои слова, как пыль, осевшую на краешке рукава, и чуть закусывает губу, чтобы не бросить очередной колкий ответ; а мне в какой-то момент становится дико, невыносимо смешно, но смех застревает в горле, потому что по лицу мужчины пробегает тень. Странная, неестественная темнота, из-за которой рыжие волосы темнеют почти до черноты, напоминая засохшую кровь.

Тяжело сглатываю и не могу отвести взгляд от темной полосы на шее Виго, появившейся и исчезнувшей так быстро, что внутри остается чувство, что все это мне просто кажется.

Зажмуриваюсь всего на секунду, чтобы отогнать непрошеное видение, а когда открываю глаза снова — вижу Халлтора, рассматривающего меня так же пристально, как и его брата.

Он чувствует что-то, но не может понять — что именно. Хоть волк и читает мысли, но увидеть то, что вижу я, — вне его способностей. И с этими страшными картинами я остаюсь один на один.

— Этот остров славится своими суевериями, — волк натянуто улыбается, все еще пытаясь понять, что меня так настораживает и пугает. — Люди здесь ревностно придерживаются пустынных законов.

— Так ревностно, что платят кровавую дань местному правителю, считая, что это он управляет оазисами и может осушить их одним движением пальца.

Илва подходит к стене вплотную и кладет на камень ладони. Прижимается к его поверхности щекой, будто слушает перешептывания высоченных шпилей и что-то им мысленно отвечает. Даже в тени ее толстенная коса тускло поблескивает, и я невольно любуюсь тем, с какой силой и уверенностью эта хрупкая девушка себя держит.

Она здесь своя.

— Местные, скорее, перегрызут себе глотки, чем нарушат законы, пусть даже и неписаные.

Фолки держится чуть в стороне и расставляет вокруг корабля какие-то светящиеся сферы. Стоит ему только ударить посохом в песок, как сферы вспыхивают, укрывая парусник защитным барьером.

Халлтор и Виго подходят ближе к стене. Они даже шагают синхронно, а я вижу только напряженные спины, перекатывающиеся под рубашками мускулы и клинки, зажатые в крепких руках. Мужчины переглядываются, общаются одними только короткими взглядами и кивками.

Братья поднимают руки, оставляют на ладонях порезы и прижимают их к камню.

По стене идет мелкая дрожь, тянутся вверх тонкие сеточки трещин, и два шпиля поскрипывают и медленно втягиваются в песок, открывая узкий проход… куда?

За стеной песка нет — что я отчетливо вижу, заглянув через плечо волка. Вперед тянется выжженая, почерневшая земля, покрытая глубокими расщелинами. В миле от нас стоит приземистое здание из темного, отполированного до блеска камня. Массивные колонны, обвитые каменными змеями, громоздятся справа и слева от входа, а по моей спине бежит холодок дурного предчувствия.

— Вы все останетесь здесь, — вдруг говорит Халлтор. — Мы с Виго пойдем в оружейную.

— Но это неразумно, — возражает Илва. — Кто знает, что там прячется? Сколько лет ваш род не посещал это место?

— Очень долго, — усмешка Виго мне совсем не нравится, но я вижу, что ни он, ни волк не намерены спорить. Они идут одни. Точка. Пусть даже внутри меня все восстает против этого решения. — Мы вернемся до заката.

— Я против! — даже не успеваю осознать, что эти слова слетают с моего языка. — Так нельзя! Нас вон сколько, мы можем помочь!

Виго почему-то смеется. И не просто смеется, а хохочет от души, без малейшего намека на напряжение и свою обычную “колючесть”. Подойдя ближе, тигр крепко сжимает мое плечо и треплет по волосам.

— А у тебя тут боевой щенок растет, брат! — говорит он Халлтору, а я только смущенно приглаживаю растрепанные вихры и недовольно соплю.

— Я не щенок! — ворчу зло и скрещиваю руки на груди. Ищу поддержки у своего волка, но он только улыбается и качает головой.

— Мы пойдем одни, Нанна, — говорит тихо, а у меня сердце на части разрывается от нежелания принять эти слова. — И вернемся так быстро, что ты и глазом моргнуть не успеешь. Правда, Виго?

— Слушай моего брата, — насмешливо тянет тигр. — Он никогда не обманывает. — Его лицо становится таким серьезным, даже мрачным, а я начинаю думать, что смех Виго мне просто послышался. — Присмотрите за Мерай. У меня больше не будет просьб, только эта.

Рядом со мной становится Фолки, закончивший возводить барьеры вокруг корабля.

— Не переживай, котик, мы ее в обиду не дадим.

Виго закатывает глаза и отмахивается от мага, а через минуту уже стоит рядом с братом и смотрит на здание впереди.

Стоит им только шагнуть вперед, как в душе вязким, липким холодом растекается необъяснимый страх. Будто я вижу их в последний раз.

Сколько лет прошло?

Пятьдесят? Сто? Не могу вспомнить, да и не хочется, если честно. Оружейная кажется мне чем-то плохо забытым, опасным и чужеродным. Приветом из прошлого — и я предпочитаю закопать его поглубже и никогда больше не пытаться вернуться в мир зыбких воспоминаний, полных боли, потерь, разочарований и смирения с неизбежным.

Я не вру, когда говорю о том, что не хочу ничего возвращать, что люди не примут нас, даже если трон Эронгары снова будет принадлежать нам по праву. И глядя на тяжелые створки врат, плотно сомкнутые и покрытые слоем пыли, я понимаю почему.

Когда остаешься один на один с собственными горестями, то все, чего ты хочешь, — забыть и забыться. Жить какой-то другой жизнью, особенно когда понимаешь, что все — нет путей назад и время отмотать никак нельзя.

Мы — желтоватая пыль на страницах чужих книг. И нас смахнули, сдули, чтобы написать новые истории, оставив прошлое за плечами, где ему самое место.

— Будто мы здесь чужие, — тихо говорит Виго, и я точно знаю, о чем он.

Эта оружейная — для принцев Эронгары.

Мы уже давно не те, кем когда-то были.

— Как думаешь, страж все еще работает? — спрашиваю я, отстегивая от пояса клинок.

— Надеюсь, что за столько лет тварь поистрепалась. Или отключилась.

— По идее, он должен пропустить нас. По праву крови.

Особой уверенности у меня нет. Ведь право крови принадлежит старшему принцу — таковы правила.

— С нашей удачей он попытается размазать нас по стенке, — хмыкает Виго, озвучивая мои мысли.

— Она, — поправляю я брата. — Помнишь? У нее даже имя есть.

Чем ближе мы подходим, тем больше густеет воздух вокруг. Это не просто какая-то там духота и затишье перед грозой, а самая настоящая патока, через которую приходится продираться. Ноги тяжелеют, а голова раскалывается от одного только неосторожного взгляда на оружейную. Это все — защитные механизмы, созданные, чтобы отгонять непрошеных гостей, но они не должны действовать на нас!

С трудом добираемся до врат и прикладываем испачканные кровью ладони к поверхности. По черноте вверх и вниз разбегаются кроваво-золотистые всполохи, вычерчивая письмена на старом Эронгарском наречии. На несколько секунд давление в висках отпускает, освобождая голову из плена невидимого капкана. Врата крупно вздрагивают, створки чуть-чуть приоткрываются, выпуская наружу затхлый воздух, пропитанный пылью, плесенью и каким-то острым запахом местных сорняков.

Лицо обжигает морозным холодом, будто я снова вернулся на Таселау и вот-вот окажусь в замке Альгира, и я явственно слышу, как под ногами похрустывает плотная ледяная корка и шуршат мохнатые ветки елей.

Контраст с пронизанной палящим солнцем пустыней настолько жуткий, что по спине бегут мурашки, а Виго рядом тихо ругается и достает из небольшой набедренной сумки парочку шариков-светляков.

Бросив один мне, тигр бесстрашно шагает во мрак, сдавливает сферку в кулаке до легкого хруста и поднимает ее высоко над головой, отбрасывая на стены причудливые тени.

Внутри нет ничего особенного, кроме высоченных темных стен и слоя пыли настолько толстого, что при каждом шаге она поднимается в воздух густыми желтовато-белесыми облачками. Раньше эти коридоры украшали высеченные в камне фрески, но время безжалостно сломало их, раскрошило и осыпало на землю мелким крошевом. Впрочем, глубокие следы от когтей быстро приводят меня в чувства.

Если кто-то и занимается здесь разрушениями, то это точно не время.

— Кажется, наш страж был не в духе.

— Я бы тоже был. Мы же бросили ее, на столетия! Ларва как ребенок. Кто бы мог ей тогда объяснить, что придется торчать в этих подземельях годами.

Виго упрямо передергивает плечами.

— Она порождена магией. В ней нет тех чувств, что ты пытаешься приписать.

— Ага. И стены она крошила от скуки, — я тыкаю пальцем в исполосованное изображение. — Это, кстати, была наша совместная картина. И погляди, какие тут следы! Фреску рвали в ярости.

Виго ничего не отвечает.

А я никогда не забуду, что Ларва — его творение. Из тех далеких времен, пыльного, полузабытого прошлого, когда брат мог плести заклинания, превращая груду камней и несколько силовых кристаллов в покорную куклу, выполняющую любой его приказ.

Правда, с Ларвой все иначе.

Она была очень похожа на человека, и если не присматриваться к рукам — где четко виднелись шарниры там, где соединялись фаланги пальцев, — то даже кукольное личико выглядело очень человечно.

— Не боишься, что люди в штыки примут это… существо?

— Ларва никому не причинит вреда. Правда, Ларва?

А она смотрит на него незамутненно-голубыми кукольными глазами, и ее рот, застывший в вечной улыбке, открывается и закрывается, почти как у человека.

— Нет, господин. Я обещаю!

“Виго создал совершенство, не знающее усталости, бесстрашное, способное встать даже против умелого воина, — думаю я, поглядывая на спину брата. — Он создал стражника, которого так и не научил только одному — существовать без господина”.

Эхо наших шагов разносится далеко, и если творение Виго здесь, то скоро оно нас найдет. Дорога идет под небольшим уклоном, сейчас мы уже где-то под пустынными песками, а впереди вот-вот покажется хорошо знакомая мне развилка.

Тихий шорох справа привлекает внимание, но свет ничего не ухватывает; только падает несколько камешков с потолка, прямо нам под ноги.

— Идем быстрее, — рычит Виго. — У меня дурное предчувствие.

Вот и развилка. Воздух здесь еще холоднее, чем у выхода. Морозный, пробирающий до самых костей — не спасает даже купленная в Таселау броня. Светляки тускнеют, будто что-то вытягивает из них силы, а тигр только ускоряет шаг, посматривает по сторонам и через секунду застывает прямо в центре широченного коридора, уходящего вправо и влево.

— Выходи! — рявкает он. — Я знаю, что ты наблюдаешь.

Прямо перед ним с потолка падает густая, черная тень. Она почти сливается с полом, и, подняв светляка повыше, я выхватываю из темноты очертания куклы.

У нее прямые темные волосы… были когда-то. Материал давно истлел, превратившись в месиво из спутанных узелков и выдранных с мясом прядей. У куклы нет одного глаза — на его месте зияет черный провал, в котором тонко позвякивают осколки и шуршит пыль. В одежде существо не нуждается и щеголяет плавными изгибами, так похожими на обычные человеческие. Только вместо тонких девичьих пальцев — острые, отточенные до блеска когти, в добрых семь дюймов каждый. Ими можно снимать головы…

Точно в центре груди тускло поблескивает вытянутый иссиня-красный кристалл. Света он почти не дает, выглядит старым, потертым, и кое-где на поверхности проступают крохотные сеточки трещин. Жизненный ресурс нашего стража.

И он почти на нуле.

— Господин…

Голос у куклы ломаный, искаженный и совсем не человеческий. Что-то потрескивает и хрипит в горле, когда она выталкивает из себя букву за буквой вместе с песком и кусочками плесени.

— Почему ты прячешься, Ларва?

Кукла склоняет голову к плечу, а я смотрю вниз, где продолжает клубиться чернота. Только сейчас я замечаю, что у создания нет ног.

Они сломаны чуть ниже коленей: я вижу раздробленные шарниры, ощетинившиеся острыми осколками, и все, что держит куклу, — странная магия, от которой веет неестественным, чудовищным холодом.

Стараюсь не думать о Ларве как о живом существе. Хочу видеть в кукле всего лишь куклу, как это делает Виго, но не могу.

Она двигается, дышит и разговаривает. В ее коротком “господин” столько жизни и обиды, что становится не по себе.

— Вы меня оставили… оставили здесь… вы меня оставили…

Оставили…

Оставили охранять…

Оставили-оставили-оставили.

Тихое бормотание Ларвы едва удается разобрать: слово булькает в раздробленном горле, ломается и крошится, как черствый хлеб, и я рефлекторно отступаю и сжимаю в руке клинок.

Кукла поднимает руки, замолкает, будто кто-то невидимый все-таки доламывает ей гортань, и скользит вперед с такой скоростью, что Виго едва успевает отразить удар. В стороны летят искры, когда сталь сталкивается с острыми когтями; на земле, за взбесившимся стражем, остаются жирные черные следы магии, удерживающей переломанные ноги.

Перекручиваясь в воздухе, Ларва бросается в мою сторону и обрушивает удары один за другим. Хоть и сломанная, как еловая ветвь после бурана, но двигается она молниеносно, вспарывая когтями мою щеку, разбрызгивая вокруг алые капли. Отскакиваю назад и бью по ногам, расчитывая, обездвижить куклу, но она ловко уходит от клинка и оказывается за моей спиной в мгновение ока, я даже моргнуть не успеваю, а вот Виго столбом не стоит: проносится мимо раскаленным вихрем и мощным ударом плеча сшибает куклу.

Впрочем, всего на мгновение.

Бестия вскакивает с пола и… просто растворяется в воздухе.

— Ты ей что, невидимость прикрутил?! — рычу я, касаясь щеки ладонью, а пальцами ощупывая глубокие отметины от когтей. Еще несколько шрамов в мою копилку. Размяк совсем, ведь могу двигаться быстрее!

— Это защитный механизм, — ответ Виго до предела невозмутим, но я слышу, как проседает голос брата на последнем слове. — Она же должна была охранять оружейную.

— Вот она и охраняет. От нас!

Уворачиваюсь от нового удара только чудом. Слышу тихий скрип слева и пригибаюсь как раз вовремя, почувствовав слабое движение. Смертоносные когти вспарывают воздух над головой, кукла чуть поворачивается, открывая бок, и я обрушиваю клинок со всей силой, какую только могу вложить, прорубаюсь сквозь хрупкую оболочку, истончившуюся за столько лет.

Еще один удар — и кукла отлетает назад и с грохотом падает на пол, где ее настигает Виго. Лезвие входит аккурат в грудь, над кристаллом, пришпиливая стража к земле, как бабочку.

Кукла дергается, темнота вокруг нее закипает, но тигр действует быстро и безжалостно, сжимает кристалл в кулаке и дергает на себя, вырывая камень.

— Можешь спать спокойно, Ларва, — бормочет он, поднимаясь на ноги.

Кукла застывает на полу безжизненной грудой керамики, металла и пыли. Живая всего мгновение назад — и вот теперь…

— Разве тебе не нужно, чтобы она продолжала охранять оружейную?

Виго головой качает и не смотрит на меня.

— Хватит с нее, — его кривоватая улыбка выходит совсем кислой. — Заберем оружие, и я запечатаю это место навсегда. Мне, если честно, тошно от одного только вида этого всего.

— Дурные воспоминания?

— А у тебя? Нет дурных воспоминаний?

Тигр шагает вперед, крепко сжимая кристалл в кулаке. Минует развилку и останавливается у массивной каменной двери с небольшим углублением на уровне его груди.

— Все вокруг — одно большое дурное воспоминание, — раздраженно бросает Виго, вкладывая кристалл в углубление. — Мне давно стоило все здесь запечатать, жаль, что уничтожить оружейную нельзя. Нет у меня таких сил. Ни у кого из нас нет.

Каменные створки скрипят и дрожат, с трудом сдвигаются с места, открывая просторный зал. Разумеется, ни о каком свете не может быть и речи. За столько лет разрядится любой артефакт, как ты его не готовь.

Достав еще парочку светляков, Виго бросает их к стенам, чтобы осветить помещение.

Я вижу массивные подставки, большая часть из которых — пустые.

— Другие уже успели здесь побывать.

Виго хмыкает и указывает на яркое птичье перо, торчащее из небольшой трещины возле одной из подставок.

— Лис недавно был. Только этот пижон мог оставить такой знак. Да и перышко еще свежее.

Я удивленно вскидываю брови, рассматривая яркий “подарок”.

— Как он сюда попал?

— Мог взять кровь у кого-то из старших. Оружейная двести лет стоит — времени было предостаточно.

Взгляд утыкается в те стойки, где хранятся наши “игрушки”. Мой палаш и два немного изогнутых клинка длиной двадцать три дюйма каждый.

Агдана и Беруда. Виго назвал мечи в честь двух сестер, что и изготовили их.

Обеих казнили сразу же после того, как на престоле устроился избранник ведьмы.

Я на мгновение застываю, зачарованный тем, как лезвия клинков отливают глубокой зеленью и чуть-чуть светятся, разгоняя мрак вокруг.

— Забираем и уходим, — говорит тигр. — Мне совсем не хочется задерживаться тут дольше, чем нужно.

Усевшись прямо на песке, я не свожу взгляд с каменных шпилей. Они пугают меня до дрожи, до колкой боли в сердце, но я не могу сдвинуться с места или заняться каким-то другим делом. Я чувствую, что должна ждать.

Что-то случится совсем скоро, и у меня не получается справиться с волнами накатывающей паники. Им нет конца.

Под ладонями перекатываются песчаные крупинки, солнце впивается раскаленными пальцами мне в плечи, бьет в голову — но кожа не нагревается ни на градус, оставаясь ледяной, как снежные заносы Таселау. От легкого дуновения ветра короткие волосы на затылке становятся дыбом, и я невольно поворачиваюсь. Ощущаю чей-то сверлящий взгляд, хорошо мне знакомое пристальное внимание.

— Ты тоже чувствуешь? — рядом замирает Фолки и обводит взглядом дюны. — Что-то ищет нас, но я ничего не вижу.

Чуть в стороне, под защитой Илвы, с ноги на ногу переминается Мерай, и я замечаю, что щеки ее бледны, а в глазах отчетливо читается немой вопрос.

Или укор?

Это я привела за собой хвост из проблем. Если что-то с этой девочкой случится, то я никогда не смогу себя простить. И меня не простят.

Илва то и дело хватается за клинок. Она хорошо сражается, но опасность, что нас окружает, стягивается невидимыми удавками на шеях и никак не дает о себе знать, кроме как покалыванием в спине и постоянным чувством холода. Будто что-то отворило дверь в студеный край бесконечных снегов и позволило снегу и ветру ворваться в жаркий пустынный зной.

Ветер подхватывает песчинки и поднимает их в воздух, кружит над моей головой, а я совершенно ничего не слышу. Ни шороха, ни тихого свиста. Пустыня словно погрузилась под воду, где все звуки вязнут, как в древесной смоле.

Фолки ставит перед собой посох и достает из-за пояса тонкий короткий кинжал. Взмах! На ладони распускается кровавый цветок, и навершие посоха вспыхивает и искрится тягучим золотом, заставляя меня задержать дыхание и сжать руки в кулаки от одной только мысли, зачем маг решил продемонстрировать свои силы.

— Встань за мной, Нанна, — Фолки говорит так тихо, что мне приходится напрячь слух, чтобы разобрать слова.

На самом острие позолоченных дюн клубится непроглядная тьма. Я слышу как там, всего в паре миль от нас, что-то яростно повизгивает и рычит, воет в синее небо, и кажется, что вот-вот обвалит его на наши головы.

И эта тьма хорошо мне знакома.

Делаю один крошечный вдох, потому что на большее просто нет сил, один шаг в сторону — как раз достаточно, чтобы оказаться за широкой спиной мужчины.

Стараюсь не совершать резких движений, а следующие слова Фолки выбивают почву у меня из-под ног:

— Отходите к кораблю. Барьер вас пропустит.

— Но как же?..

— На корабль, я сказал, — голос у Фолки холоднее любой стужи, и мне становится страшно от одного только быстрого взгляда колдовских глаз.

Илва крепко сжимает руку Мерай, а девочка дрожит как осиновый лист, и вся ее уверенность медленно растворяется в накатывающих порывах холодного ветра.

Фолки бьет посохом резко, с усилием, поднимая в воздух облачко раскаленного песка, который закручивается вокруг его ног широкими золотистыми лентами, поднимается выше, оплетая пояс и скользя по охваченным пламенем рукам.

За спиной мага распахиваются полупрозрачные огненные крылья, они тянутся вправо и влево, превращаясь в сверкающий барьер, отгораживающий корабль и людей от клокочущего черного месива, медленно стекающего по дюнам.

Вспышка! Прямо перед защитной стеной раскрывается небольшой разрыв. Песок вокруг вспучивается, будто под ним никак не может успокоиться здоровенная туша неведомого зверя.

Я отступаю назад, все ближе к кораблю, мерцающему золотом еще одного барьера. Волоски на затылке становятся дыбом, а плотная броня не может спасти от накатившего всепоглощающего холода, от рвущегося из разрыва дыхания смертоносной зимней стужи.

Ноги просто врастают в песок, когда я вижу, кто именно выходит из темного проема. Выходит спокойно, точно эта земля — его вотчина и никто не может помешать взять все, что захочется, все, чего коснется крепкая рука.

Альгир становится перед барьером, возведенным Фолки, и взгляды мужчин сталкиваются в воздухе, высекая алые искры. Я почти уверена, что слышу звон, — будто два клинка бьются друг об друга в яростной схватке. Маг не отходит, держит спину прямо и ни на секунду не выпускает из рук дрожащий посох.

— Отступи, огнекровный, мне нужна только моя невеста.

От этих слов мир перед глазами плывет, как размытая водой акварель. Я так сильно сжимаю горло, что ногти впиваются в кожу и тугие капли крови медленно текут за воротник.

Он все это время знал, где я, — просто подбирал подходящий момент? Значит, моя семья уже… Или он просто держит ее в заложниках как последнюю меру, если я откажусь идти?

Альгир поворачивается медленно, так медленно и вальяжно, будто всем видом хочет показать, кто здесь хозяин положения. Серые грозовые глаза находят меня — и губы капитана растягиваются в слабой усмешке, но взгляд остается холодным, безучастным и темным.

— Нанна, — мужчина чуть кланяется, и этот жест вызывает во мне крупную неконтролируемую дрожь всепоглощающего ужаса. Каждый вздох дается с трудом, а пальцы мелко дрожат, хватаются за рукоять клинка — совершенно бесполезного и неспособного защитить меня от капитана. — Разве можно вот так просто сбегать от законного жениха? — улыбка Альгира становится шире. — Ваша матушка очень обеспокоена, Нанна. Она не ждала, что ее дочь будет вести себя подобным образом.

Он качает головой, как взрослый, что читает нотацию провинившемуся ребенку, а у меня внутренности внутри будто кипятком обдает.

Матушка…

Он был у нее? Он ее схватил? Убил?

— У вас есть шанс все исправить, дорогая, — Альгир делает шаг, всего один, но Фолки неуловимо смещается, преграждая ему дорогу. — Вы должны пойти со мной.

— Что ты сделал с моей семьей? — шиплю я сквозь стиснутые зубы.

— Предлагаю вам это выяснить самостоятельно.

Альгир протягивает мне руку, совершенно не обращая внимания на Фолки. Он не прикасается к барьеру и держится ровно на таком расстоянии, чтобы маг не смог достать его посохом.

— Она никуда не пойдет, — голосом Фолки можно замораживать целые моря. Им можно возводить ледяные стены между островами и отделять друг от друга целые города. Черные волосы поднимаются вверх, извиваются, как встревоженные змеи, и по защитной стене бегут разноцветные всполохи.

Чернота, топтавшаяся где-то за Альгиром, поднимается, превращаясь в одну колоссальную волну и обрушивается на щит с такой силой, что я слышу треск. От общей массы отделяется несколько черных комков, и в меня впиваются взгляды желтых глаз.

Я уже видела их раньше…

Кто-то хватает меня за руку и тянет назад, но я не могу вот так уйти!

А как же Фолки?

— Уходите к кораблю! — ревет он. — Уходите!

— Быстрее! — Мерай взлетает на палубу и несется к штурвалу. — Мы сможем подхватить его и убраться прочь!

— А как же волк? — лепечу я. — Виго?

— Поверь, мой отец так бы и сделал! — не терпящим возражений тоном отрезает девочка. — Мы не можем от них защититься, у нас нет подходящего оружия!

Корабль медленно поднимается и резко поворачивается, подчиняясь своему маленькому капитану, а Илва обматывает пояс веревкой и перемахивает через перила с такой легкостью, словно делает такие трюки каждый день. Упираясь ногами в бок корпуса, она протягивает руку, чтобы помочь Фолки забраться на палубу.

Еще немного, нужно только аккуратно провести корабль возле него…

Хрясь!

Чернота остервенело бьется об барьер, верещит и воет раненым зверем, а среди этого безумия стоит Альгир и смотрит так, будто все это давно предсказано и я только оттягиваю неизбежный финал.

Финал, в котором я — еще один трофей в его коллекции и моя кожа растянута в стороны тонкими нитками, обнажая пустое нутро.

Корабль накрывает тень, и я вскидываю голову, чтобы в следующую секунду броситься в сторону и закричать на пределе сил:

— Мерай, вправо!

Девочка слышит слишком поздно — и густая зловонная тьма прорывается через трещину в верхней части защитного купола и оплетает парусник тугими лентами. Сдавливает до треска досок, скручивает и, чуть приподняв, со всей силы прикладывает об песок.

Опора пропадает из-под ног, а я давлюсь криком, лечу навстречу земле и сжимаюсь изо всех сил, в отчаянной попытке не свернуть себе шею и не сломать позвоночник.

От удара воздух со свистом вылетает из легких, а я с трудом открываю глаза, чтобы упереться взглядом в вершину защитного барьера. Вниз падает настоящий дождь из золотистых сверкающих обломков, а небо неуклонно темнеет, затянутое густой противоестественной чернотой.

Что-то нависает сверху. Знакомое и темное, пугающее. Смыкает крепкие пальцы на моем горле и тянет вверх — неумолимо и жестко, до острой боли в затылке — будто собирается отделить голову от тела одним движением руки.

По щекам текут слезы, обжигая солью разбитые губы, а кто-то тихо хмыкает у самого уха, посылая по позвоночнику волны отвращения и дрожи.

— Я же просил, Нанна, — шепчет Альгир. — Я бы мог сохранить им жизнь, мог бы отпустить, но ты сама предпочла все испортить. И теперь их кровь, вся их боль будут на твоей совести, твои руки будут обагрены их страданиями по самые локти. Понимаешь? Посмотри, дорогая. Смотри внимательно.

Он поворачивается, крепко удерживая меня, прижимает спиной к своей груди и замирает, поглаживая пальцем мою щеку. Это какая-то странная, отвратительная ласка, и она совсем не похожа на прикосновения волка. От любого касания Халлтора кожа горит, а мерзкие поглаживания Альгира вызывают только озноб и холодный пот. Содрогаюсь от отвращения и дергаюсь, но острая боль меня отрезвляет.

В бок упирается тонкое лезвие кинжала. Еще одно движение — и сталь войдет под ребра.

Приоткрываю глаза, кричу, что есть сил, и сама насаживаюсь на клинок, но даже не чувствую боли.

Фолки лежит на песке, лицом вниз, а рядом с ним, раскинув руки, застыла Илва, устремив остекленевший взгляд в небо. На ее груди расплывается кровавое пятно.

В стороне стоит кто-то еще. У самого корабля я вижу высокого мужчину. Незнакомец поворачивается, откидывает назад густые смоляные волосы и смотрит на Альгира с каким-то затаенным ликованием. Половина его лица обезображена, но не ожогами или шрамами: туго натянутая кожа разошлась в стороны, обнажая костные наросты, изогнутые назад, и острые звериные зубы.

Будто под личиной обычного человека прячется самое настоящее чудовище. Стоит только незнакомцу склониться над лежащей на песке Мерай, я замечаю, что и его рука тоже обезображена. И это не рука даже, а когтистая лапа, способная снести голову одним точным ударом.

Наполовину человек, наполовину… что-то другое.

Безумие накатывает неожиданно, распирает меня изнутри горькой клокочущей яростью, и я изворачиваюсь в хватке капитана как змея, цепляюсь одеревеневшими пальцами за его руку и рву запястье в клочья, сгибаю ногу в колене и бью назад, изо всех сил, какие только остались.

Победно ухмыляюсь, услышав тихое “ох”, и падаю на землю, когда хватка на шее слабеет.

Срываю с пояса клинок и бросаюсь на врага, застывшего над беспомощной Мерай. В голове набатом колотится только одна мысль: выиграть время! Если я смогу отвлечь их, то Халлтор и Виго обязательно…

Клинок гудит, рассекая загустевший воздух.

И врезается в ладонь незнакомца, подставленную под удар.

Запястья моментально немеют, а лезвие, зажатое в кулаке чудовища, трескается, как стекло, и разлетается колючими осколками.

Один хлесткий тяжелый удар по лицу — и я отлетаю в сторону, как кукла и, проехавшись несколько ярдов по песку, замираю у ног Альгира, не в силах пошевелиться. Только упираюсь подбородком в землю и сцепляю зубы. Тело будто лишилось костей, и остались внутри только тянущая боль и горечь бессилия.

Подхватив девчонку на руки, незнакомец склоняется к ее безмятежному лицу и, ухмыльнувшись, проводит языком по влажной от пота и слез щеке. Мерай даже не открывает глаза, не сопротивляется и никак не реагирует. По бледному виску вниз стекает тонкая струйка крови.

В свободной руке мужчины вспыхивает багряным короткий широкий меч, похожий на язык какого-то древнего существа из полузабытых сказок. Незнакомец поднимает его и водит в воздухе, указывая на бок корабля. Древесина трещит и лопается под действием странной магии. На корпусе отчетливо проступает всего одно слово: “Ан-Салах”.

— Удачной охоты, Альгир, — довольно урчит он. Достает из-за пояса крохотную сферку, стискивает ее в кулаке и бросает назад, открывая разрыв в неизвестность.

Капитан не отвечает — только провожает мужчину взглядом.

— О да, — шепчет тихо, когда разрыв закрывается. — Эта охота точно будет удачной.

— Что-то не так, совсем не так, — я прижимаю руку к груди и захожусь тяжелым, надрывным кашлем, сплевываю под ноги густой темный комок. В голове мутится, мир плывет и вращается, как юла, а колени подгибаются от любого неосторожного движения; но я остервенело хватаюсь за любую опору, оставляю на стенах борозды от когтей. Волчья сущность беснуется под кожей, рвется вперед, к выходу, а я могу только снова и снова повторять, как заклинание:

— Нанна…

Виго рычит и перехватывает мою руку, когда я почти съезжаю по стене вниз и едва не встречаюсь лицом с каменным полом оружейной. Закинув руку себе на плечо, тигр почти тащит меня на себе и тихо ругается, а его ногти превращаются в когти, безжалостно впиваясь в мой бок.

Его зверь беснуется не хуже волка, но причина совсем не та же, что у меня. Это кипит нечеловечески сильная привязанность к дочери. Девочка — вся его жизнь, и тигр совсем не дурак: если что-то происходит с Нанной, то что-то непременно может произойти и с Мерай.

Когда мы выходим из оружейной, я уже знаю, что впереди нас ждут только отголоски трагедии.

Все уже случилось…

Я мчусь вперед, едва разбирая дорогу, а сердце колотится в груди, как сумасшедшее, подскакивает к горлу и замирает под самым подбородком, готовое рухнуть вниз, разбиться на тысячу раскаленных осколков. Дыхание вырывается изо рта сдавленными всхлипами и хрипами, пощипывает язык, и от частых-частых вдохов-выдохов пересыхает в глотке.

— Нанна! — ору во все горло, но ответом мне служит только потрескивание остатков магического барьера и шелест песка под ногами. — Нанна!!

Тихо. И никто больше не откликается.

Будто и нет тут никого.

Виго ни словом, ни жестом не выдает охватившей его ярости и горя. Он замирает, как хищник в засаде, ровно до того момента, как мы подходим ближе и видим лежащий на боку корабль. Обходим его по дуге, и Виго бросается вперед, падает на колени у тела Фолки и наклоняется, чтобы приложить ухо к груди мага.

— Живой, — бормочет брат, будто в трансе, и осматривает Илву.

Ее рана выглядит паршиво. Совсем паршиво.

Осколок купола прошел навылет через грудь и зарылся в песок.

Она закрыла его. Закрыла собственным телом, чтобы спасти от смерти. На боку Фолки куртка прорезана насквозь, но его самого только задело, пусть и глубоко, а она… столько крови…

— Я осмотрю корабль — может, его еще можно поднять! — жестко чеканит Виго.

Я очень в этом сомневаюсь, но вставить хоть слово даже не пытаюсь — вижу, что брат может взорваться в любой момент и начать крушить все, что под руку подвернется. Он еще надеется, что Мерай успела спрятаться, что она, может быть, где-то в каютах, без сознания или не слышит наших голосов.

Я не чувствую ее запаха. Точнее, чувствую, но так, будто девочки давно здесь нет. Тонкий аромат шалфея и сушеных абрикосов тянется от корабля в сторону и медленно растворяется в песке.

Виго замирает на мгновение, скользя взглядом по надписи на паруснике.

“Ан-Салах”.

Дворец местного капитана-регента, управляющего Нерехом. Он в столице, далеко отсюда, но почему-то это простое слово вызывает во мне бурю отвращения.

Он был здесь? Почему и зачем?

На земле тут и там хорошо видны темные пятна и подпалины, следы от огня.

От размышлений меня отвлекает громкое надрывное гудение. Корабль включает защитный купол, отталкиваясь от песка, и медленно поднимается над дюнами, совсем невысоко, буквально на два-три фута. Я даже не уверен, что Виго сможет поднять паруса, но он удивляет меня снова, что-то нашептывая кораблю, разговаривая с ним. Обещает, наверное, что обязательно его починит и вернет все, как было.

Виго возвращается быстро, и мы переносим Илву и Фолки на борт. Я не могу отделаться от мысли, что еще немного, еще чуть-чуть — и храбрая девочка с белоснежной косой отдаст душу Галакто. Но Илвао она отчаянно цепляется за жизнь, тихо постанывает и всеми силами дает понять — ее никто не заберет. Никто не сможет разлучить эти две связанные души.

Когда Виго и я перевязываем ее и укладываем на отдельную койку — девушка плачет и просит прощения. Она цепляется за рубашку брата и умоляет о прощении за то, что не уберегла его дочь и мою Нанну.

Тигр только по голове девчонку гладит и поит горькой целебной настойкой из личных запасов. Сам-то он в таких не нуждается, но для Мерай всегда держит в закромах чистую ткань для перевязок, настои от всего на свете и порошки от сотни хворей, даже если дочь никогда не подхватит ни одну из них.

Мысль о Мерай ранит сильно. Даже сильнее, чем я мог подумать. И ко всему этому примешивается тупая ноющая боль от потери Нанны. Она обгладывает мои кости изнутри, прогрызая себе путь к самому сердцу.

Я убью Альгира, клянусь всеми богами! Убью только для того, чтобы навсегда избавиться от преследований и освободить Нанну от его внимания. Пусть катится в бездну, туда ему и дорога!

Если она умрет, то я не смогу с этим жить…

— Мы не справились! — причитает Илва. — Я не могла двигаться — только слышала: Альгир забрал твою женщину, волк. Тот, второй, его так назвал…

– “Второй”? — Виго напрягается столь сильно, что натягиваются жилы на мощной шее. Янтарный блеск его глаз топит горькая тьма. — Кто?

— Я… не знаю, — глаза Илвы закатываются, и она обмякает в наших руках безвольной куклой. — Не знаю…

***

Когда Фолки приходит в себя, его злости нет предела, и будь его воля — сам бы отправился к капитану Таселау, чтобы показать из чего сделаны огневкровные; но одного только взгляда на рану жены достаточно, чтобы остудить его пыл.

Фолки наотрез отказывается подпитываться от нее, хоть Илва и готова поделиться силой, даже пытается уговорить упрямого мужа взять ее кровь. Это разумно — Фолки мог бы исцелить жену собственной магией — о чем я имею неосторожность заявить. Маг моментально мрачнеет, манит меня пальцем и выводит из каюты, где остается встревоженная бледная Илва.

Как только мы оказываемся на палубе, мне прилетает мощный удар в челюсть. Я совершенно не ожидаю от мага такой прыти и отшатываюсь назад, но все равно не успеваю увернуться от взмаха посохом. Древко врезается в живот, вышибая из меня весь воздух и опрокидывая на доски, как мешок с трухой.

— Фолки! — Виго хочет остановить друга, но замирает, когда ему в грудь упирается острое навершие.

— У меня тут мужской разговор с твоим братом, не влезай! — рявкает маг в ответ и толкает тигра, жестом указывая на штурвал корабля: мол, занимайся своим делом и не вмешивайся. Он поворачивается ко мне медленно, так медленно, что мне кажется — Фолки движется сквозь кисель, а не воздух. — Я тебе вот что скажу, принц, — последнее слово маг швыряет в меня, как камень. — Когда я истощен, то не могу контролировать свою жажду. И не пью кровь не потому, что упрямый идиот и не хочу исцелить Илву магией, а потому, что знаю — я не смогу остановиться и лучше голову себе отрежу, чем прикоснусь к ней. У моей жены дыра в груди — что тебе не ясно?!

— А в чашку крови нацедить не вариант? — хмыкаю я, чувствуя на языке стальной привкус. Маг больше похож на танцора, а не на воина, но бьет — как кувалдой прикладывает. — Вообще, я просто так сказал, что это хороший вариант. Я не знал, что это так… серьезно.

Фолки прикрывает глаза и глубоко вдыхает. Колдовское золото плещется под густыми ресницами, и маг рассматривает меня со смешанным чувством раздражения и сожаления.

— Это я на взводе, волк. Ты не виноват, — выдает он наконец и отходит к перилам, на которые тяжело облокачивается и смотрит вниз, на текущий под кораблем песок. — Держи, — маг бросает мне хорошо знакомую портальную сферу и криво усмехается, — правда, добираться придется на своих двоих. Забросит эта малышка на окраину Таселау, к городку Бренка, но ближе ничего дать не могу.

— Долго придется идти.

— Ты же волк! А уж волчьи лапы быстрее человеческих ног.

Твои бы слова, да богине в уши, потому что если я не успею…

— Ты ведь убить его собрался, правда? — тихо спрашивает Фолки.

— Да.

Не вижу смысла врать и изворачиваться. Я пришел в оружейную только для этого — достать оружие, чтобы раз и навсегда покончить с капитаном. Пока он дышит, я никогда не буду свободен, никогда не буду в безопасности, мои дети никогда не смогут свободно гулять там, где им вздумается, потому что дело не только в моей крови, бессмертии и желании извести “принца Эронгары”. Это какая-то больная одержимость, из-за которой Альгир никогда не остановится. Никогда. И мне стоит положить этому конец сейчас же.

— Убийство капитана-регента может выйти тебе боком, — Фолки поворачивается ко мне слишком резко и морщится, случайно дернув повязку на боку. — И выйдет. Если раньше на вас охотились тайком, просто ради развлечения или чтобы потешить внутренних демонов, то теперь за ваши головы могут назначить вознаграждение. Таселау процветает под управлением Альгира. Вас возненавидят.

— Лучше дать ему творить то, что он творит?

Маг неуверенно пожимает плечами.

— Всегда есть возможность спрятаться.

— Ты бы спрятался?

Фолки закусывает губу и смотрит куда-то мне за спину.

— Ты почему встала?! — его окрик, скорее, взволнованный, чем грубый, а я, обернувшись, едва успеваю поддержать шатающуюся Илву и сразу же передаю ее в руки мужа.

— Повязка, — бормочет она. — Я сменить хотела, но не нашла…

— Горе мое, — шепчет Фолки, прижимаясь своим лбом к ее. — Ты горишь! Давай, держись за меня. Не переживай, малышка, я тебя на ноги поставлю.

Илва улыбается совсем слабо, но с такой теплотой, что я понимаю — она не задумываясь заслонит его снова. И будет прикрывать собой до самого последнего вздоха, до конца своих дней.

Всегда.

И даже после того, как вечность поглотит их воспоминания и души, в новом рождении, в других телах, они найдут друг друга, чтобы быть вместе снова.

— Поставишь, конечно, — девушка послушно позволяет обхватить себя за пояс, а я только слышу слова Фолки, сказанные за моей спиной так тихо, будто они предназначены только мне одному.

— Я бы не прятался, волк, ты прав. Если бы речь шла о моей женщине, я бы вырвал ублюдку позвоночник. А дальше хоть трава не расти.

***

Мы возвращаемся в город на рассвете следующего дня. Измотанные, вывернутые наизнанку и совершенно раздавленные.

Фолки и Илва медленно бредут в сторону городских ворот, а я замираю на причале и смотрю на брата. Он может наделать глупостей. Точно может. Но и заставлять его ждать я не имею права: только не тогда, когда дело касается Мерай.

— Ты летишь в Ан-Салах?

Он кивает в ответ, а на его лице ходуном ходят желваки.

— Это послание оставили не просто так. Капитану что-то от меня нужно. Так сильно нужно, что он готов грязно шантажировать меня ребенком.

— Как только я разберусь с Альгиром…

— Не надо, — Виго поднимает руку, заставляя меня молчать. — Ты ничего мне не должен. Это моя беда.

— Когда мне нужна была помощь — ты с радостью вызвался!

— У тебя будет множество своих проблем. И Нанна…

Я только отмахиваюсь от его слов.

— Нанна, если ты не забыл, грудью Мерай защищала в логове змей. Не принимай решений за нас двоих. Договорились?

Еще один кивок, но я вижу, что все равно Виго поступит по-своему. Такой уж он человек. Упрямый, безмерно преданный семье, но не ждущий преданности в ответ. Такие, как он, бросаются на меч ради любимых и никогда не ждут, что кто-то примет удар за них.

— Тебе пора, — говорит он, пряча глаза. — Альгир не станет ждать вечно.

И я ухожу.

Ухожу, оставив брата на причале, омытого светом нового восхода. Ухожу в разрыв, созданный сферой.

Ухожу не оборачиваясь, потому что знаю — я очень скоро сюда вернусь, даже если тигр и не верит в это.

Глава 7

Когда я открываю глаза — над головой не солнце и не бесконечная синева, а под спиной не шуршащий горячий песок. Место кажется отдаленно знакомым, а запахи — привычными, и только через несколько бесконечно долгих секунд я вскакиваю и испуганно осматриваюсь по сторонам.

Нет сомнений — я в Волчьем Клыке!

В плену у Альгира.

На мне простое хлопковое платье, подвязанное тонким пояском, никакой обуви. Своих вещей я нигде не вижу, да и комната кажется пустой. Тут нет даже шкафа, а большую часть помещения занимает тяжелая ванна на гнутых темных ножках.

За окном пляшут снежинки и темные пятна, будто замок укрыт мраком, но то тут, то там прорывается картинка реального снежного мира.

Тихий стук в дверь заставляет меня подскочить на месте и тихо вскрикнуть.

Альгир не станет стучать — значит, это не он. Нужно выдохнуть, просто выдохнуть и успокоиться. Возможно, мои родители где-то здесь, и я должна их найти. Просто обязана! Никакой паники!

Осторожно подхожу к двери и, повернув ручку, тяну на себя. Сердце гулко отстукивает рваный ритм, а на губах стынет удивленный возглас:

— Имран!

Мужчина медленно входит в комнату и закрывает за собой дверь. В первое мгновение кажется, будто ничего не изменилось, но что-то в темном взгляде Имрана мне совсем не нравится. Его лицо совершенно ничего не выражает, а светлые лиственные глаза теперь затянуты болотной темной зеленью.

— Прости, Нанна, — говорит он тихо, замерев на пороге и переминаясь с ноги на ногу. — Мне очень жаль, что так вышло.

Я порывисто обнимаю мужчину, а он даже немеет от такого жеста, неуверенно обхватывает мои плечи руками и вкрадчиво поглаживает по волосам, пропуская между пальцев короткие прядки.

— Имран, моя семья…

Управляющий как-то странно напрягается и чуть отстраняет меня, чтобы посмотреть в глаза. Мне до дрожи страшно услышать ответ, отчего я цепляюсь пальцами за накрахмаленную рубашку и комкаю ее в руках, не в силах вымолвить ни единого слова. Просто жду, заглядывая в темные глаза, жду приговора или спасительного: “С ними все хорошо”.

Пожалуйста, пожалуйста, Галакто, все существующие боги, все, кто может меня услышать, не отвернитесь, не бросайте, не дайте сгинуть…

— Он одурманил их, Нанна, — тихо говорит Имран и подталкивает меня к ванне. — Тебя нужно подготовить. Если господин почует неладное, если поймет, о чем мы тут разговариваем!.. Я все тебе расскажу, милая, только нужно быть аккуратными.

Ванна до середины наполнена холодной водой, и Имран достает из мешочка несколько камней, зашарских светляков, которыми он когда-то, в прошлой жизни, грел нам воду для чая.

На полочку рядом он кладет брусок цветочного мыла и жестом указывает на табуретку, куда я могу сложить вещи.

— Я отвернусь, — говорит мужчина. — Подглядывать не буду, честное слово управляющего.

Он пытается шутить, отчего мне даже на секунду становится легче, и отходит в противоположный угол комнаты, чтобы расположиться в кресле у окна.

От воды вверх поднимается пар, а камни медленно растворяются, оставив после себя только крохотные искорки на самом дне. Быстро скинув платье, я залезаю в ванну и пытаюсь представить, что я дома и ничего плохого не случится.

Опускаюсь под воду с головой, чтобы выгнать все мысли, сжаться в комочек и дождаться, когда легкие вспыхнут колкой болью от нехватки воздуха.

Стоит только снова показаться над водой, как в комнате загорается слабый свет. У кровати Имран оставляет крохотную сферу-лампу, чтобы окончательно не утопить помещение во мраке.

— Что я могу сделать, чтобы спасти родителей?

— Я не уверен, что это возможно.

Ответ Имрана бьет меня по самому больному, а непрошенные горькие слезы наворачиваются на глаза и медленно стекают вниз, скапливаясь на подбородке.

— Должен же быть хоть какой-то выход…

Мужчина тяжело вздыхает.

— Все очень сложно, Нанна. Этот дурманный сон завязан на крови господина, на его жизненной силе. Только он сам может пробудить их, вот только…

— Он не захочет! — из моего рта вылетают не слова даже, а самое настоящее рычание, будто под кожей возится и поднимает голову дикий, изголодавшийся зверь. — Постой. Если этот сон связан с его жизненной силой, то если Альгира убить…

— Возможно, тогда твои родители никогда не очнутся.

Нет спасения. Всего два слова, а сколько в них тяжелой тоски и бесконечного горя. Я еще верю, верю, что все может наладиться, но с каждой проходящей секундой шансов все меньше. Даже если каким-то чудом удастся разбудить матушку и отца, сбежать — то что дальше? Вечное скитание по островам? Прятки? Бегство от могущественного врага, которому нет и не будет конца? Этот враг способен натравить на одну несчастную семью все свои темные силы, всех капитанов-регентов.

Весь мир.

Но как я могу принять подобное решение?

Это нечестно! Я не хочу…

— Он убьет меня, да?

Зачем я спрашиваю? Знаю же, что убьет.

— И твоего суженого тоже. — Я могу не смотреть на Имрана, чтобы знать — мужчина хмурится, а на лбу появляется упрямая складка. — Это его одержимость, его больная фантазия.

— Почему он убил всех этих женщин? — я беру с полочки брусок мыла и тщательно натираю кожу. Приятный запах ромашки щекочет ноздри.

— Он так кормится, — без запинки отвечает Имран. — У каждого капитана-регента своя пища, и для Альгира нет ничего слаще, чем страх его жертвы, — низкий, полный горечи голос управляющего на мгновение затихает, а потом вновь бежит по коже холодными мурашками: — Когда он вскрывал своих жертв — они все еще были живы.

— Ты ведь тоже умрешь, если Альгир…

Тихий смешок Имрана кажется мне самым мрачным из всего, что я услышала. Это смех человека, который не просто живет с чувством обреченности, это смех того, кто смирился со своей судьбой. Горький, как полынный отвар, беспощадный, безнадежный.

— Я уже мертв, милая. Я умер в тот день, когда моей дочери не стало.

— Альгир…

— Нет, господин не имеет к этому отношения, — еще один тяжелый вздох — и скрип. Имран поднимается и подходит ближе к окну, кладет широкую ладонь на исписанную морозными узорами стекло. — Время, милая, время убивает людей. Мы не в силах противостоять этому врагу. Он невидим и отнимает у нас всегда самое дорогое, — Имран ведет рукой вниз, оставляя на стекле влажный след. — Я живу слишком долго, я связан с господином слишком глубокими узами и не могу изменить это. И ты… ты так сильно на нее похожа, что я не мог допустить…

Он поворачивается, подхватывает широкий отрез грубой ткани и разворачивает его передо мной.

— Я найду выход, Имран, — я смотрю на него и хочу, чтобы в моем голосе звучала вся возможная уверенность, даже если я ее совсем не чувствую. — Вот посмотришь.

Мужчина слабо улыбается, оборачивает меня в ткань и отходит назад, позволяя мне самой высушить тело и волосы.

— Очень на это надеюсь, Нанна.

***

Имран помогает мне облачиться в специально подготовленное платье — воздушное, белоснежное, слишком откровенное и открытое, вызывающее у меня только раздражение и страх. Мягкое кружево обнимает плечи, уходит вниз острым клином, едва-едва прикрывая грудь. Юбка такая легкая, почти невесомая, что не скрывает тело.

Мужчина мягко водит жесткой щеткой по моим волосам, хоть от густой косы и остались одни только воспоминания. Имран будто пытается успокоить меня, пусть даже таким странным способом: как может мать успокаивать ребенка, расчесывая ему волосы перед сном.

Матушка…

Что мне делать? Как поступить?

Слишком тяжело, я совершенно растеряна и разбита, не знаю, что предпринять и как все исправить. Куда бы я не ткнулась — везде тупики и нет никакого выхода.

Если даже я отдам свою жизнь Альгиру, он никогда не отпустит моих родителей. Если волк успеет и найдет меня, если доберется и Альгир падет — это убьет мою семью. Нет ни одного плана, где я смогу спасти всех.

Я хочу спасти всех…

— Ты должна держаться, Нанна.

Имран аккуратно застегивает все пуговки у меня на спине и сжимает мои плечи всего на несколько мгновений, будто хочет поделиться силой.

— У меня есть для тебя подарок.

Мужчина достает из кармашка на груди тонкую длинную цепочку и раскрывает ее перед моими глазами, чтобы я рассмотрела украшение со всех сторон. Аккуратный камень в форме полумесяца — совершенно гладкий, отполированный, похожий на кусочек льда, обточенный волнами северного моря. Внутри полумесяца плещется алый закат и морская лазурь, переполненная звездами и всполохами.

— Это медальон моей дочери. Ее талисман удачи, — Имран быстро и аккуратно защелкивает замочек цепочки на моей шее, и я чувствую, как поверхность украшения холодит кожу. — Она отдала его мне, когда… ушла в чертоги Галакто. Чтобы я помнил о ней, хотя даже проживи я тысячу лет — не забыл бы никогда.

Он отходит назад, окидывает меня быстрым взглядом, будто хочет запомнить каждую деталь и, коротко поклонившись, открывает дверь.

— Прости, что я не могу помочь тебе снова. Теперь Альгир знает каждый мой шаг, нам не сбежать.

Я сжимаю его руку, пытаюсь передать хотя бы каплю своего тепла.

— Я бы не смогла. Моя семья здесь.

Имран кивает.

— Ты готова?

— Нет.

Короткая, едва заметная улыбка поджигает зелень в его глазах, а я, оперевшись на протянутую руку, шагаю вперед.

Навстречу неизвестности.

— Дорогая невеста. — Имран кашляет, касается ладонью горла и отходит в сторону, как только Альгир встречает меня у подножья лестницы. В зеленых глазах управляющего плещутся боль и отчаяние, мужчина с трудом хватает воздух побелевшими губами и опирается рукой на массивные перила.

Я чувствую, как крепкие холодные пальцы до боли стискивают мою ладонь, а во взгляде капитана — зимняя стужа, пусть даже его губы растянуты в приветливой, но совершенно неживой улыбке.

Я не отвожу взгляд, не пытаюсь вырвать руку или сопротивляться. Он не получит от меня ничего, кроме презрения, ни капли страха, ничего, что может подпитать его жизненную силу. Я понимаю, что, скорее всего, Альгир просто вырвет из меня нужные эмоции, но сейчас я могу позволить себе хотя бы мгновение уверенности.

— Нанна, вы так быстро покинули мой замок в прошлый раз! Даже записки не оставили, — Альгир обхватывает меня за талию и медленно идет в сторону крепкой, обитой железом двери, надежно скрытой тенями и темными разводами глубоко под лестницей.

Вот поворот, ведущий на кухню. Я могу поклясться, что чувствую аромат того самого чая, что так по-домашнему плещется в чашках и дарит уют и надежду на что-то лучшее и большее.

Кажется, что прошла сотня лет, а не несколько дней.

Темнота катится под нашими ногами и облепляет дверь сверху донизу, сверлит меня желтыми глазами и скалит пасти.

Щелк!

У плеча клацают клыки, едва не касаясь белоснежного кружева, а я крупно вздрагиваю, дергаюсь в сторону; но Альгир столь сильно сжимает мой бок, что боль простреливает до самого позвоночника и по телу разливается нестерпимый холод, готовый в любой момент прошить мое сердце навылет.

— Не нервничай, дорогая, — Альгир наклоняется так близко, что я чувствую горьковато-сладкий запах ландышей. — Они не тронут тебя, если я не прикажу, — холодная рука медленно скользит по моей спине к шее, сжимает затылок с такой силой, что вот-вот должны треснуть кости, — и надеюсь, ты не дашь мне повод приказать им.

Дверь скрипит и неспешно отворяется, а мне хочется вопить и топать ногами, только бы Альгир перестал мучить меня болезненным, невыносимым ожиданием. Очень не хватает тяжести меча на поясе и тугого захвата брони на груди; чувство, что я совершенно беззащитна и раскрыта перед врагом, выводит меня из себя, бурля под горлом тошнотворной горечью.

Альгир почти тащит меня внутрь, и я оказываюсь в кромешном мраке, а дверь за спиной медленно закрывается.

Громкий хлопок по стене — и над головой вспыхивает мягкий желтоватый свет: плывущие под потолком шарики размером с кулак выхватывают из темноты широкую винтообразную лестницу, уходящую вниз, под зáмок.

— Шагай, дорогая, — шипит Альгир. Из его голоса исчезает вся холодная учтивость, а остается только раскаленная ярость и нетерпение. — Ты ведь хотела встретиться с родителями? Я могу это устроить. Последнее желание для дражайшей невесты.

Приходится перебирать ногами так быстро, что я боюсь навернуться вниз и встретиться лицом с каменными ступеньками, но капитан не дает мне свободно вздохнуть: прижимает к себе столь крепко, что я начинаю задыхаться и жадно хватаю ртом студеный воздух.

Через минуту мы останавливаемся у еще одной двери, которая на этот раз выглядит не просто старой — древней. Будто она была здесь до того, как возник сам Волчий Клык — и весь он строился вокруг этого странного места. По спине бегут мурашки, а желудок сжимается от накатившей тошноты и ощущения, что там, за деревянным полотном, какое-то голодное чудовище, которое только и ждет, когда сможет вонзить клыки мне в горло.

Щелчок. Еще один.

В движение приходит скрытый от моих глаз механизм.

Дверь медленно открывается, и Альгир втягивает меня внутрь колоссального зала. Здесь так много света, что глаза невольно слезятся после полумрака коридора; на темном, почти черном потолке скручиваются тугие кроваво-красные спирали, и кажется, что они движутся, как клубки разъяренных змей; а нос щекочет странный сладковатый запах, в котором проскальзывает приторность меда и соленая сталь крови.

На первый взгляд в зале нет абсолютно ничего — он так же пуст, как и заснеженная равнина, представшая передо мной в день прибытия на Таселау. Гладкие стены из темно-синего камня испещрены символами, которых я не знаю, но стоит только присмотреться, как я замечаю два массивных кристалла, стоящих справа и слева от высокого постамента, расположенного в противоположном конце зала.

— Мама! — кричу отчаянно, дергаюсь и рвусь вперед, а Альгир, как ни странно, разжимает пальцы и позволяет вырваться из стальной хватки. — Папа!

В двух кристаллах я вижу только их расплывчатые тени, но сомнений нет — это мои родители.

Моя семья!

— Что ты с ними сделал, сукин ты сын?!

Хлесткая пощечина оглушает меня, выбивает почву из-под ног, и я чувствую, как Альгир тащит меня вперед, толкает с силой, укладывая на ледяной камень постамента.

Еще один рывок — и отчаянная попытка вцепиться ногтями в лицо капитана, но грубая хватка за волосы и мощный удар затылком об камень на несколько секунд мутят сознание. Потолок плывет, растекается в разные стороны и бьется на отдельные ленты, слоится, как прокисшее молоко. Под веками проносятся оранжевые и зеленые огоньки, на языке отчетливо проливается привкус крови и какой-то странной горечи.

Альгир чем-то меня поит.

Нет…

Я не должна это пить…

— Имран же объяснил тебе, да?

Голос капитана доносится будто издалека.

— Ты все еще будешь жива, когда я тебя выпотрошу, дорогая. И проживешь еще какое-то время после, — холодное дыхание касается моей щеки, а крепкие пальцы ерошат волосы на макушке, посылая по телу волну отвращения и страха. — И твои родители будут смотреть. Смотреть, как под моими руками это изумительное тело раскрывается подобно цветам весной. Это поразительное зрелище, не сомневайся.

Альгир припечатывает меня грубым поцелуем, кусает мои губы до крови и слизывает капельки крови, как оголодавшее животное.

— Можешь помолиться, — бросает он хрипло и чем-то звенит прямо у моей головы. Чуть скосив взгляд, я вижу тонкий вытянутый клинок. — Говорят, иногда боги нас слышат.

Портал остается за спиной, а я мчусь вперед, едва ли чувствуя под собой землю. Лапы взрывают снег, проваливаются так глубоко, что с трудом могу двигаться дальше. Ужасающая метель бьет по морде, застилает глаза белоснежной пеленой и промораживает до самого кончика хвоста.

Миновав укрытую снегами Бренку, я углубляюсь в лес, ныряю под мохнатые ветки елей и чувствую, как в груди рвется раскаленный “уголек”, как он медленно движется к желудку, выкручивая мускулы болью.

Останавливаюсь на первой же поляне и принюхиваюсь. В такой непогоде я даже не надеюсь найти следов или указателей: все, что меня ведет, — чувство Нанны, ее метка, которая беснуется и рвется, отдается болью в каждой клетке моего тела, вопит от ужаса.

Внутри все сжимается от ярости и отчаяния, от осознания, что я мог бы сделать больше, чем сделал; от страха, что могу не успеть, что ворвусь в замок Альгира, а там — все в ее крови и безжизненные, остекленевшие глаза любимой смотрят на меня с укором и осуждением.

В нос бьет странный сладковато-горький запах, и ему совершенно не место в заснеженном лесу; но он есть, он накатывает удушливыми волнами, путает мысли и чувства, а что самое страшное — подавляет связь метки, мешает мне добраться до цели.

Из-под снега вылетает чернота и падает под лапы, вынуждая резко отскочить вбок, но враг не отступает, цепляется за шерсть, вырывая ее целыми клочьями и заставляя вертеться на месте, в попытке сбросить с себя цепкую уродливую тварь.

Тут и там на белоснежной поверхности расцветают новые и новые смоляные пятна, и приходится бросаться из стороны в сторону, чтобы избежать очередной ловушки.

Будто все силы Альгира брошены только на то, чтобы остановить незваного гостя.

Вывалившись на круглую, заметенную снегом поляну, я вскидываю голову, но не вижу ничего, кроме затянутого чернильно-багровыми тучами неба и белоснежных лент вьюги, завывающей как самый настоящий дикий зверь.

Странный треск справа привлекает мое внимание, и только реакция спасает мне жизнь. Буквально нырнув в рыхлую крупу, я избегаю размашистого удара, способного перебить пополам ствол средней ели. Черная плеть проносится над головой, врезается в ближайшее дерево, срезая его, как охотничий нож срезает тоненький прутик.

Я не вижу источника этой темноты, она тянется отовсюду, закрывает собой все выходы, все просветы между деревьями, но я не могу тратить время на возню с врагами. Нанна ждет меня!

Рвусь вперед на пределе сил, до треска жил и боли в лапах, вспарываю снег когтями и ныряю снова, под черную плеть, отрезавшую часть пушистых еловых веток прямо у моей головы. Прорываюсь между толстыми стволами, и проход за мной сразу же затягивается липкой гадостью.

Вперед-вперед, только не останавливаться!

Легкие обжигает холодом, воздух врывается внутрь со свистом, перед глазами пляшут огненные всполохи, закручиваются радужные спирали, а внутренности обдает кипятком, когда я чувствую, будто холодная сталь входит в тело.

“Нанна…” — хриплю я и через несколько минут вываливаюсь к мосту. Из-за вьюги я не вижу Волчий Клык — только размытую темень и снег, да черные вспышки вдалеке, там, где стоит замок Альгира.

Лед скрипит и трещит под лапами, а подо мной раскрывает беззубую пасть бездонный пролом, уходящий, как мне кажется, в самую Бездну, где мучаются души тех, кому Галакто отказывает в перерождении. Ветер бьет в бок ледяным молотом, но я не смею отступать, зубами вгрызаюсь в перила, только бы удержаться на скользкой поверхности.

Толкнувшись вперед, я врезаюсь в сугроб на противоположной стороне и, едва поднявшись, упираюсь взглядом в размытую черную стену там, где должен быть замок.

Будь я проклят…

Темнота окружает Клык плотным коконом, перекатывается, точно волны под порывами ветра; и стоит только коснуться поверхности, как я чувствую — что-то пробирается под шерсть, жжет кожу и вгрызается в плоть, будто рой злобных насекомых. Тряхнув головой, я осматриваюсь, но в странном барьере нет ни одного просвета.

Расхаживая перед защитной стеной, я призываю весь магический резерв, что во мне есть. Я не позволю какой-то темной магии остановить меня! Пурга скручивается вокруг моего тела, обвивает лапы колкими лентами, холод натужно подчиняется, уплотняется над моей головой, превращаясь в тонкие ледяные клинки, — отвечает на мой зов, с трудом, но слушается.

Вперед!

Лед врезается в черноту, сталкивается с барьером — и по темной, смоляной поверхности бегут тонкие паутинки трещин, разлетаются, как леденцы, не выдержав удара.

Рвано выдыхаю и зову холод снова и снова, осыпая барьер ударами, а из глотки рвется хриплый яростный вой, от которого само небо должно рухнуть на острые шпили Волчьего Клыка.

Темнота поддается, прогибается и расходится в стороны; чернота, как кровь, растекается по земле, пачкая белизну, оставляя в снегу самые настоящие подпалины и проплешины, оплавляя кристаллы льда, превращая мороз в топкую, вязкую грязь.

Прыгаю — только бы успеть ввалится через прореху — и, царапая когтями камень перед главным входом, валюсь на бок, не в силах устоять на лапах. Земля просто уходит из-под ног, а внутренности скручивает удушливой тошнотой. Слабость накатывает так остервенело и дико, что нет возможности сделать вдох.

“Давай же! — я выплевываю горькую слюну вместе с тихим яростным рычанием и перекидываюсь в привычный человеческий облик. Боль в мышцах такой силы, что хочется только скулить и проклинать небеса, но нет времени на жалость к себе. — Ты должен идти!”

Сжимая в руке оружие, я бреду к главному входу и толкаю массивные створки, которые, к моему удивлению, легко поддаются. Внутри темно и тихо, только свечи на стенах разгоняют густой мрак.

Жадно втягиваю воздух, чтобы уловить знакомый, родной аромат Нанны. Нос щекочет слабая сладость, и я едва не вою от облегчения, потому что знаю — любимая еще жива! Блеклые терпкие нотки ведут вперед, мимо широкой лестницы, к коридору, уходящему куда-то вниз, в полную теней неизвестность.

Спускаюсь осторожно, едва давлю в себе желание безрассудно броситься вперед, но понимаю, что если попаду в ловушку или засаду, то помочь Нанне уже никто не сможет.

Один шаг, второй, третий. Постукивание подошв сапогов по старому камню отдается в голове тупой болью, а вскоре я натыкаюсь на дверь.

Разумеется, запертую.

Дерево выглядит прочным и древним, нет ни одной замочной скважины или даже ручки, которая может ее открыть.

— Отойди в сторону, волк. — Резко оборачиваюсь и поднимаю оружие. Острие упирается в грудь высокого мужчины, но он не отшатывается и, кажется, вообще не замечает, что клинок надрезал накрахмаленную рубашку и чиркнул по коже. В зеленых глазах, где нет ни единого намека на жизнь, ни единой искры, плещется темная болотная муть полной обреченности. — Отойди. Пока Альгир занят, я могу действовать сам.

Я недоверчиво рассматриваю незнакомца, но не вижу угрозы — только бесконечную усталость и желание сбросить с плеч груз, о котором я совершенно ничего не знаю.

Посторонившись, я позволяя мужчине подойти и коснуться рукой двери, размазывая по темной поверхности густую кровь и оранжевые всполохи.

Огнекровынй маг? На побегушках у Альгира?

Опасный и непредсказуемый противник!

Впрочем, мужчина совершенно не заинтересован во мне, даже не обращает внимание на то, что я делаю. Кажется, что его вообще ничего больше не волнует; только рука иногда тянется к горлу, будто незнакомец задыхается и пытается удержаться на ногах из последних сил.

Кровавый след вспыхивает, а я, затаив дыхание, всматриваюсь в символы и завитки, начерченные на поверхности пламенем.

Чары такой силы не может использовать обычный огнекровный!

Качнувшись вперед, незнакомец упирается в дверь второй рукой, а дерево скрипит под его ладонями, стонет так жалобно и надрывно, будто огонь разрывает его изнутри, пробирается в каждую частичку.

Пальцы огнекровного почти погружаются в древесину, сжимают ее, как тесто, и толкают вперед, превращая дверное полотно в пылающую головню.

Волна жара чуть не сносит меня с ног, волосы встают дыбом от мощи, растекающейся волнами во все стороны, от стены до стены и до самого потолка.

Я не дожидаюсь, когда огонь утихнет, — врываюсь в комнату за дверью на полном ходу, с мечом в руке, и только слышу тихий хлопок за спиной, с каким обычно падают мешки с мукой.

Пролетев несколько ярдов, я мельком замечаю два массивных кристалла и постамент у дальней стены; в горле стынет крик, потому что я отчетливо ощущаю запах Нанны — но тут в меня влетает тень, и в стороны брызжут искры от столкновения двух мечей.

Лицо Альгира искажено ненавистью и торжеством, а на его куртке я отчетливо вижу следы крови. Их совсем мало, но сердце в груди пропускает несколько ударов.

— Рад, что ты к нам присоединился, волк! — капитан так хищно облизывается, что меня передергивает от отвращения и страха.

— Я вырву тебе хребет! — Резкий взмах снизу вверх, но ублюдок уворачивается, ловко отскакивая назад.

Он быстрый.

Куда быстрее обычного человека.

Вокруг Альгира клубится тьма, беснуются тени, будто под личиной человека скрывается что-то могущественное и древнее — что только и ждет момента, чтобы вырваться на свободу. Я замечаю отражение этой мощи в его глазах, ощущаю, как пощипывает кончик языка от вкуса силы, которую невозможно увидеть, невозможно схватить — только почувствовать ее присутствие.

И эта сила мне хорошо знакома, она вибрирует в наших костях, и любой из моих братьев не задумываясь даст ей имя, стоит только спросить.

Эта сила прокляла нас двести лет назад.

Как же так вышло? Ведьма мертва, от нее ничего не осталось!

— Ты даже половины не знаешь, волк, — Альгир шипит, как рассерженная змея, и обходит меня по дуге, покачивая клинком из стороны в сторону. — Это я положил жизнь на поддержание баланса в мире, который вы бросили. Это я и подобные мне удерживаем Эронгару от распада, а все острова — от уничтожения! И за это мы платим цену, каждый свою.

– “Бросили”? — от такой наглости у меня зубы заскрипели. — Нас прокляли! Война отняла у нас королевство, положение, будущее, оставив только руины и вынудив приспосабливаться! И ты — ты! — говоришь мне о нашей вине?!

— Мы сделали за вас вашу работу, — презрительно бросает капитан и подается вперед, выписывая в воздухе широкую дугу. — Ты даже не в курсе, что правитель не был правой рукой ведьмы, — едкая ухмылка кривит тонкие губы. — Это он ее убил.

Наши клинки сталкиваются, и на лицо Альгира падает зеленоватое свечение от лезвия. Облик капитана неуловимо меняется, будто под его кожей прячется что-то настолько чужеродное и чудовищное, что я на мгновение теряюсь и отступаю.

Альгир скалится и напирает с таким остервенением, что едва не выбивает клинок из моих рук; но ярость не дает мне сдаться, и, отбив очередной выпад, я влетаю в подонка на полном ходу, и мы катимся по полу, вцепившись друг в друга, как оголодавшие звери. Кулак капитана прилетает мне в челюсть, и, уперевшись коленом в мой живот, Альгир откидывает меня в сторону и вскакивает на ноги.

Удар!

Клинок выбивает искры из камня, прямо у моей головы, и я откатываюсь вбок и снова встаю лицом к лицу с врагом.

— Мы так можем танцевать весь день, ваше величество, — тянет Альгир. — Мы оба учились у лучших.

Так и есть.

И мы крутимся друг вокруг друга, как рассерженные, изголодавшиеся по крови звери. Атакуем и отступаем, бьемся друг об друга, подсекаем, падаем и выскакиваем в отчаянной попытке перехватить инициативу.

Сталкиваемся в центре зала и я отталкиваю противника назад, а лезвие клинка догоняет его и царапает по куртке, широкой дугой надрезая ткань. Мужчина смеется, будто все это — лишь развлечение.

Крохотные порезы и царапины на мне сразу же затягиваются, а я успеваю только дважды чиркнуть Альгира по плечу и запястью. Кровь быстро останавливается, но рана не исчезает и капитан замечает это.

Не может не замечать.

И я боюсь, что мой может слишком затянуться. У меня совсем нет времени…

Крохотный всполох справа отвлекает капитана, тьма вокруг него закручивается, чтобы уберечь от неожиданной атаки, а я краем глаза успеваю заметить у входа силуэт мужчины, что впустил меня в зал. Его лицо землисто-белое, безжизненное, а кровь стекает по крепким пальцам вниз и разбивается об пол огненными всполохами.

Мне достаточно этой драгоценной секунды. Достаточно, чтобы преодолеть разделяющее нас с Альгиром расстояние; и даже когда темнота летит навстречу, чтобы остановить меня, особая сталь нашего семейного оружия рассекает ее без помех, как нож — масло.

Капитан реагирует молниеносно, обрушивая удар мне на голову, но мгновенный рывок в сторону спасает мне жизнь — и зеленоватая сталь входит точно под ребра врага.

— Ты поддался, капитан, — шиплю ему в лицо и вижу улыбку, полную горького ликования.

Липкая горячая кровь пачкает рукоять меча и руку, а из горла Альгира вырывается булькающий смех.

— Преданных слуг нынче не найти, — хмыкает он, а тонкие губы алеют от крови. — Вот и меня прислуга подвела.

Капитан подается вперед, а я вздрагиваю, когда слышу треск ткани и хлюпанье, а Альгир подбирается почти вплотную и стискивает в кулаке ворот моей рубашки.

— Как думаешь, Нанна простит тебе смерть родителей?

— Что?..

Кристаллы по бокам от возвышения мелко вибрируют, трясутся, как в лихорадке, а люди, заключенные в них, выгибаются, будто я прошил клинком их собственные сердца.

— Ублюдок!

— Даже если простит здесь, — хохочет капитан и стучит себя пальцем по голове, — то ее сердце всегда будет помнить, слышишь? Твоя избранная познает с тобой только боль, волк!

Чья-то рука сжимает мое плечо, и, повернувшись, я вижу огнекровного. Он явно на пределе, едва стоит на ногах, но в глазах — решимость такой силы, что я не могу противостоять.

Отступаю, брезгливо вырываю клинок из тела капитана, а тьма выплескивается на пол вместе с кровью, как яд, несущийся по венам. Отрава, копошившаяся в его теле столетиями.

— Позаботься о суженой, волк.

Холодный низкий голос бьет меня по лицу наотмашь и приводит в чувство не хуже ушата ледяной воды.

— Волк!

Я уже на полпути к возвышению, когда окрик заставляет меня обернуться.

— Скажи ей, — бормочет мужчина, — что это мой прощальный подарок. Я сделал все, что мог.

Он глубоко режет ладонь, его кровь струится по короткому клинку — и через мгновение огнекровный без колебаний всаживает оружие в грудь лежащего на земле Альгира. Капитан едва ли уже осознает, что происходит. Его тело необратимо меняется: тьма рвет кожу и растекается в стороны, а через секунду из ран вырывается самое настоящее пламя. Оно окутывает обоих мужчин золотистым коконом, превращается в самые настоящие цепи, а мрак беснуется и пузырится, исходит едким дымом, от которого слезятся глаза и кружится голова.

Огненные цепи проносятся мимо меня и оплетают оба кристалла, наполняя их охряными всполохами и оранжевыми волнами чистой силы.

И все замирает.

Тишина падает на зал — и она настолько оглушительна, что я слышу, как в висках пульсирует кровь.

Посреди комнаты остается золотисто-огненный пузырь, в котором едва угадываются силуэты двух человек, а у возвышения слабо поблескивают кристаллы, где, скрутившись в клубок, как маленькие дети, застыли мужчина и женщина.

— Нанна, — выдыхаю я и бросаюсь к постаменту.

Эпилог

— Никогда такой магии не видел, — бормочет Фолки и осматривает кокон в центре зала. — Это просто невероятно. Изумительно! Как ты говоришь, звали этого мага?

— Имран, — отвечаю я и касаюсь кулона на шее, мягко поглаживая гладкую поверхность пальцами. — Он помог мне бежать из дворца.

Глаза щиплет от слез, и я не могу сдержать чувств. Они разрывают мою душу на части — и что-то ломается во мне, выплескиваясь рвущимися наружу рыданиями.

Первое пробуждение после того странного зелья Альгира — самое болезненное. Я помню только теплые руки Халлтора и невыносимое облегчение, текущие по щекам слезы и поцелуи мужчины, шепчущего снова и снова, что он заберет меня отсюда, обязательно заберет и мы уйдем далеко-далеко, где никто не станет искать. Что я в безопасности, что больше никогда Альгир не сможет навредить мне.

Не сможет навредить мне…

Эти слова отрезвляют, в голове всплывает мысль, что родители погибнут, если с капитаном что-то случится, но слишком поздно.

Трагедия происходит без моего участия, без возможности предотвратить ее, предупредить, остановить или хоть что-то исправить.

И, сама того не понимая, я закрываюсь в себе. Наглухо.

Я избегаю волка, хотя головой осознаю, что он как раз не виноват — но разве могу я собственному сердцу это объяснить? Разве может измученная душа понять и принять то, что мама и папа, скорее всего, больше никогда не вернутся? Это отвратительное тянущее чувство в груди, эта горькая тошнотворная тоска не позволяет подпустить Халлтора слишком близко.

И он принимает это.

Без слов, как будто бы и сам понимает, почему все именно так, — и от этого становится только хуже нам обоим.

Через день в замок прибывает Фолки и еще один из братьев Халлтора — Скальд, но все вокруг зовут его не иначе как Филин.

Боевой маг, преподаватель боевой и защитной магии в академии острова Дрека. Звучит внушительно и в чем-то зловеще, особенно когда не имеешь никакого отношения к всяким магическим штукам.

Они с Фолки пытаются разобраться в чарах Имрана, что оказывается не так уж и просто. Огнекровный замкнул заклятье господина на себя. Его сердце, заточенное в коконе вместе с Альгиром, поддерживает жизнь моих родителей, но как долго это может продолжаться — никто не скажет.

Финальный подарок.

Последний и единственный шанс спасти матушку и отца, но…

Возможно ли это? И справятся ли с этой задачей Фолки и Филин? Завтра они с помощью портала перенесут родителей и Имрана в наше поместье. На первое время.

Никто об этом не говорит, но все читается на лицах и в жестах. Все ждут гнева правителя. Новость о смерти Альгира, рано или поздно, дойдет до его ушей, и тогда на братьев могут открыть охоту. Решить, что проклятые принцы собираются вернуть себе власть и уничтожить капитанов-регентов, а это грозит грандиозными проблемами тем, кто живет самой обычной жизнью.

Такие как Филин или Медведь — обычные люди.

Проклятье, Медведь вот-вот должен жениться на своей суженой, а тут…

Все летит кувырком.

И мир постепенно раскачивается. Где-то там, в центре мироздания, медленно начинают вращаться шестеренки, которые я не в силах остановить. Никто не в силах.

Чувство вины подкатывает к горлу, и его горечь невозможно перебить — оно душит меня, отравляет кровь и течет по венам медленным ядом. Хочется выть и рвать волосы на голове, биться в истерике и просить прощения у всех, кто оказался втянут в этот кошмар.

Если бы я не сбежала, то ничего бы этого не случилось! Если бы осталась…

Но разумом я понимаю, как глупо об этом думать.

Спасти собственную жизнь — естественный порыв для любого человека. Это инстинкт, от него никуда не деться.

Если бы я не сбежала, то умерла бы. И терзаться из-за этого бессмысленно. Нельзя знать заранее, как повернет дорога, как все сложится. Мы не боги, чтобы четко предвидеть будущее.

Я чувствую, как Фолки обнимает меня за плечи и что-то говорит. Из-за слез закладывает уши, и мне приходится несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы успокоиться.

— Ну, чего ты расклеилась, принцесса? Мы обязательно что-нибудь придумаем.

— Скажи мне честно, — всхлипнув, я поднимаю голову, чтобы заглянуть магу в глаза. — Есть хоть какая-то надежда…

Фолки треплет меня по волосам и прижимает к груди, как маленького ребенка.

— Надежда всегда есть, Нанна. Ты сама это знаешь. В твоем особняке будет поспокойнее, а еще через несколько дней мы перенесем твою семью в убежище Филина на Дреку. Никто о нем не знает, там мы сможем работать без посторонних глаз и лишних ушей. Вот посмотришь, все наладится.

Я отстраняюсь и пытаюсь улыбнуться. Слова мага меня немного успокаивают, но внутри все равно ворочается холодный колючий комок страха.

— Когда ты в последний раз ела, Нанна?

Вопрос Фолки застает меня врасплох. И правда — когда? Халлтор всегда внимателен и не дает мне забывать о еде, но иногда я не могу проглотить ни единой крошки. Кормить меня силой волк не решается, но очень скоро и его терпению может прийти конец.

Я ела сегодня? Я не могу вспомнить…

Неуверенно качаю головой, а Фолки только тяжело вздыхает и поворачивается к кристаллам. Смотрит на них так пристально, будто одной только силой мысли способен разгадать тайну странных и могущественных чар.

— Я скажу тебе сейчас отвратительную вещь, принцесса, — говорит он, а я обхватываю себя руками, пытаясь унять нервную дрожь. — Ты за такое можешь потом даже меня ударить, я разрешаю.

Маг опирается на посох и тихонько поглаживает искусную резьбу.

— Горе убивает человека, Нанна, — тихо говорит он, и его голос вибрирует где-то глубоко в моем сердце, медленно вытягивая на поверхность боль и муть. — Я точно это знаю. И лучшее, что мы можем сделать, — это жить дальше с надеждой в сердце.

От его хриплого смеха внутри все переворачивается, и я прислушиваюсь к каждому слову, потому что чувствую — Фолки не станет повторять дважды.

— Это очень давняя история. Я был молод, как и моя женщина. Мы жили, как и все живут: порой были слишком беспечны, растили дочь. Она была чудесной малышкой, умной и смелой, как мама, а от меня переняла способности и могла бы стать очень неплохим огнекровным магом.

Я вижу, как Фолки стискивает посох. Кажется, что еще немного и по древку разбежится тонкая паутинка трещин.

— Мою дочь прокляли. Для этого не нужно быть магом в десятом поколении — чары достаточно простые для человека, обученного обращению с силой. Прокляли просто потому, что она носила в себе мою кровь. На взрослого огнекровного мужчину, полного сил, такое и не сработало бы, но бить по ребенку — всегда самое простое, что можно придумать.

Он поворачивается, и отблеск пламени в его глазах пугает меня до дрожи.

— Я похоронил собственное дитя вот этими руками и все, что я мог, — жить дальше. Выследить проклинающего — почти невозможно, так что я забрал жену и решил покинуть те края, найти себе другой дом. Благо места в мире всем хватит. Вот только моя жена…

— Она не смогла жить дальше.

— Ты удивительно проницательна! — усмехается маг, но его взгляд остается мрачным. — Не смогла. Это не значит, что она любила дочь больше, чем я, это говорит лишь о разном переживании горя. И ее это горе убило. Высушило ее тело, отравило душу и… вынудило уйти в итоге.

— Фолки…

Мужчина поднимает руку.

— Не надо жалости, принцесса, я это не выношу. Раны на сердце со временем рубцуются, как и на душе. Я очень их любил и всегда буду помнить, и пока они живут в моей памяти, то всегда смогут вернуться в других телах. Прожить другую жизнь, с другими любимыми и другими судьбами. Это справедливо.

Фолки мягко берет меня под локоть и ведет к выходу, не обращая внимания на мое немое удивление.

— И тебе, Нанна, стоит помнить, как много горе может у тебя отнять. Ты ведь теперь не только за себя отвечаешь.

Я только открываю рот, чтобы возразить, но не могу подобрать нужных слов.

Ведь Фолки прав.

Я отвечаю не только за себя. Я не могу свести на нет старания всех тех, кто искренне пытается помочь, кто рискует жизнью ради меня. Это будет совершенно неправильно!

Впрочем, я понимаю слова мага слишком буквально — о чем он мне через пару секунд молчания и сообщает:

— Я не о Халлторе говорю, Нанна, — мы медленно движемся по коридору мимо знакомой лестницы. — И не о Виго, не о Мерай. Не о себе с Илвой. Мы все взрослые дяди и тети, которые способны принять твое решение и жить с ним. В конце концов, если человек хочет себя разрушать, то это его дело.

Фолки сворачивает к кухне и кивает Филину, который готовит что-то у плиты, помешивая варево в небольшом котелке. Я чувствую пряный запах перца и моркови, обжаренных овощей и мяса. Рот непроизвольно наполняется слюной, и я только сейчас понимаю, как сильно проголодалась. В животе предательски урчит, а я невольно сжимаюсь и краснею, но мужчины лишь переглядываются, и Фолки тихо смеется, устраивая меня за столом.

— А вот крохотная душа внутри тебя не может так сделать. Она от тебя полностью зависит.

Непонимающе моргаю и перевожу взгляд с Филина на мага и обратно.

Фолки скрещивает руки на груди и закатывает глаза.

— Мне правда нужно тебе рассказывать, откуда дети берутся, принцесса?

Мне кажется, что глаза от удивления вот-вот лопнут, и неосознанно кладу ладони на живот. Как такое возможно? Ведь у нас с волком было-то всего один раз… а на ум все приходят случайно подслушанные разговоры матушки и ее закадычных подруг о том, как порой тяжело бывает зачать.

Сумасшествие какое-то…

— Так что кушать придется хорошо, — тянет Фолки и ставит передо мной миску с мясной похлебкой. — И подумать о том, что когда — заметь, я говорю “когда”, а не “если” — твои родители очнутся, их должна встретить здоровая и счастливая дочь и внук, а не уничтоженная, раздавленная виной тень.

— О чем вы тут болтаете?

В кухню входит Халлтор, и его мрачный потерянный взгляд вызывает у меня непреодолимое желание обнять волка, прижаться к его груди и погладить растрепанные темные волосы. Кобальтовая синева кажется почти черной, а в глубине зрачков плещется беспокойство.

— О том, что ты сильно опозорился!

Брови Халлтора ползут вверх от удивления, а Фолки хлопает его по плечу и хохочет так самозабвенно, что губы сами растягиваются в улыбке.

— Эх, папаша, паршивый у тебя нюх! Почем я знаю все раньше, чем ты, м?

Филин прячет широкую улыбку и, подмигнув мне, протягивает столовые приборы, а через секунду эти двое просто в воздухе растворяются, оставив меня один на один с совершенно ошарашенным волком!

— Нанна!

— А я что? — лепечу смущенно. — Я ничего… я не знала…

Халлтор подхватывает меня на руки и зарывается носом в волосы, вдыхает жадно и жарко, сжимая в объятиях с такой силой, что трещат кости.

— Любимая моя, — шепчет он, осыпая мое лицо и шею быстрыми голодными поцелуями. Будто все эти дни, полные сомнений, вины и сожалений, мне просто приснились. — Нанна, я…

— Прости меня! — порывисто обхватываю мощную шею руками и прижимаюсь губами к губам волка. — Не вини себя и прости, что так себя вела. Ты не виноват, слышишь? Это все — не твоя вина. Я не хочу, чтобы ты так думал, мне стоило сказать это раньше, но я не могла привести мысли в порядок, не могла…

— Милая, — он опускается на стул прямо так, со мной на руках, и берет ложку. Собирается кормить меня, как ребенка? — Я хотел дать тебе время. Не знал, сможешь ли ты быть со мной после всего.

В его голосе столько боли и горечи, что я не могу сдержать слез. Они медленно текут по щекам и падают на крепкое плечо Халлтора.

— Я люблю тебя, Нанна, — шепчет он мне в волосы, — я любил тебя уже тогда, когда только впервые почувствовал, что ты есть такая, что ты где-то ждешь меня. И мы обязательно вернем твоих родителей. Мы сделаем все, что только возможно, я тебе обещаю.

— Я знаю. — Объятия мужчины кажутся такими надежными и теплыми, что глаза сами собой закрываются. Все-таки в последнее время я отвратительно сплю. — Я тебе доверяю.

— Вот и умница, — хмыкает волк.

Он укачивает меня, нежно гладит и целует так бережно, точно я сделана из хрусталя и вот-вот рассыплюсь в его руках мелкими осколками, стоит только надавить чуть сильнее.

Волк кормит меня с ложки, не позволяя касаться приборов, сам вытирает мои губы мягким кухонным полотенцем, а потом уносит наверх.

В комнате, которая уже не кажется такой холодной и мрачной, как раньше, он любит меня, собственным телом выстраивая прочные мосты от сердца к сердцу, заставляя меня хватать пересохшими губами воздух, впиваться ногтями в мощные литые плечи, плакать и умолять о все новом и новом удовольствии.

Он бережно стирает слезы с моих щек и нашептывает на ухо признания, от которых медленно закипает кровь; проникновенными ласками он разжигает пламя в каждой частичке моего тела, поднимает вверх, к колючим звездам и не позволяет упасть в темноту, каждый раз окрашивая мир вокруг новыми разноцветными вспышками. А когда сил уже не остается, он укутывает меня в покрывало и укладывает на своей груди, мягко перебирая пальцами влажные пряди на моем затылке.

— Завтра мы вернемся в твой дом, — говорит волк тихо, а меня хватает только на слабый кивок и невнятное бормотание. — Все будет хорошо, Нанна.

Я засыпаю с улыбкой на губах и надеждой в сердце.

Потому что не могу не верить этому сильному мужчине.

Все будет хорошо. Не может быть иначе.

— У меня для тебя простое задание, принц.

От этого слова Виго пробирает крупная дрожь. Отвращение мешается со странным пряным холодком, сдавившим корень языка, а ядовитые слова медленно умирают, так и не сорвавшись с губ.

Темноволосый мужчина вальяжно потягивает густое красное вино и смотрит на Виго с таким выражением, будто перед ним — таракан, которого маджа вынужден терпеть.

В его глазах столько презрительного превосходства, что тигру становится тошно, хочется выхватить меч и кромсать до потери сознания, но он не может этого себе позволить.

Стража здесь повсюду, и где-то в подземельях внизу заперта его дочь. Ублюдку достаточно просто кивнуть — и ей перережут горло.

Тронный зал купается в полумраке, и тени здесь — полноправные хозяева. Никакие благовония и ароматные масла не могу скрыть запахи смерти и тления, что лезут из каждого уголка.

— Если задание такое простое, то зачем тебе я?

— Потому что… объект, который тебе предстоит забрать, живет за Ванжарской стеной. И сунуться туда может либо псих, либо бессмертный, так что именно для тебя — задание пустяковое, — мужчина отставляет кубок в сторону, и его тотчас наполняют снова. Красная ароматная жидкость похожа на кровь, и ее плеск вызывает дрожь в позвоночнике.

— Старейшина племени предупрежден о твоем визите, — маджа подпирает голову рукой и демонстративно прикрывает глаза, будто весь этот разговор для него невыносимо скучный, — заберешь то, что принадлежит мне по законам пустыни, вернешься во дворец — и получишь обратно свою дочь.

— Откуда мне знать, что ты не прикончишь нас сразу же, как я выполню задание?

А ведь так и будет! Все это очень похоже на самую обычную ловушку.

Тонкие губы растягиваются в ленивой улыбке, обнажая острые клыки. Обезображенное лицо — наполовину демоническое, наполовину человеческое — идет волнами, как если бы кто-то бросил камень в спокойное озеро.

— Тебе придется верить мне на слово.

— Не слишком убедительно.

Маджа изгибает тонкую бровь.

— Торг тут неуместен, принц. Или ты выполняешь то, что я прошу, или… — он выразительно облизывается, отчего руки тигра сжимаются в кулаки, — твоя милая малышка попадет ко мне на стол. И это будет самое малое из того, что я могу с ней сделать. Ясно?

— Вполне, — цедит Виго.

— Тогда почему ты все еще здесь?

Повелительный жест рукой выводит из себя похлеще ругательств. Виго хочется вцепиться клыками в крепкую шею и рвать ее в клочья, разворотить грудь ублюдка и вырвать сердце, исполосовать его, уничтожить, развеять пеплом над миром, где этой мрази не место!

— И еще кое-что!

Виго замирает и пытается понять, какое еще условие выкатит этот сумасшедший.

— Груз должен остаться нетронутым. Ты понимаешь?

Нахмурившись, тигр кивает и отворачивается.

Он обо всем позаботится. Нетронутым так нетронутым — чтобы это не значило.

Все что угодно, только бы спасти Мерай.


Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Эпилог