КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 451894 томов
Объем библиотеки - 643 Гб.
Всего авторов - 212397
Пользователей - 99615

Впечатления

greysed про Ланцов: Сирота (Альтернативная история)

мне понравилось не шедевр но читабельно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
greysed про Рави: Прометей: каменный век (Альтернативная история)

замысел хороший написано хреново

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Богдашов: Двенадцатая реинкарнация [Трилогия] (Боевая фантастика)

интересно продолжение будет

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Степанов: Юрий Гагарин (Биографии и Мемуары)

Увы, придется дублировать один комментарий на две книги - о Гагарине из серии ЖЗЛ, Степанова и Данилкина.
Очень интересно их почитать. Вернее, у меня получилось только основательно полистать. Читать всерьез не получается.

Первая - слишком "прилизанная". Идеальный человек идеального общества. Все шероховатости старательно зализаны, все люди разговаривают если и не пятистопным ямбом, то выражениями, которые писал какой-то недалекий пропагандист.
Издано в 1987 году, так что поиск по "Хрущ" дал только "хрущи над вишнями гудуть" - видимо, не заметили :); впрочем, поиск Брежнева тоже ничего не дал. Только безликие "руководители партии и правительства".
Книга в позднесусловском духе, несмотря на год издания. Настолько безлика, что и сказать о ней, собственно, просто нечего...

Но после второй в определенном смысле показалась шедевром. Потому как вторая - цитируя Ленина - "по форме верно, а по существу - издевательство". Книга 2011 года призвана, похоже, показать всю мерзость социализма (немного позже об этом пару слов) и первого космонавта. И бабник он, и почти алкаш (подчеркнуто - в отличие от Нила Армстронга!), и солдафон, которому в казарме устраивают "тёмную", а уж если бы он остался жив - был бы обрюзгшим партийным деятелем...
Фактов приведено много, но уж очень они подобраны, как бы это сказать... тенденциозно. С постоянным сравнением с американцами. Ну вот скажите на милость, зачем в этой книге цитировать Солженицына о том, как на Луну полетит политрук и будет требовать от космонавтов выпускать стенгазету и экономить топливо, а на самом деле первыми полетят американцы?
Выбор выражений тоже соответствующий. Королев не умер - "зарезали на операции", Комарова "сожгли заживо в спускаемом аппарате".
Космонавты шли в космонавты только потому, что, невзирая на риск, это был единственный способ разбогатеть и стать знаменитым в этой стране. Кстати, тщательно перечисляется - вплоть до количества трусов - что получил Гагарин, его жена, мать, отец...

Еще интересный факт СССР ломали не в конце 80-х... когда полетел Гагарин - "В нашем кругу тогда было принято осмеивать всё советское". Т.е. зараза начиналась еще тогда, а Брежнев своим ничегонеделанием превратил ее в смертельную болезнь...

В оправдание автора: видимо, от него требовали ТАКУЮ книгу. Потому что иногда у него все же прорывается - "Капитализм может быть очень комфортным, но, как ни крути, в качестве образа будущего он — самый пошлый из всех возможных; люди могут жить так, как им хочется, но они должны по крайней мере осознавать, что, теоретически, у них были и другие возможности. И вот «Гагарин» — проводник идей Циолковского и Королева — и есть антидот от этой пошлости. Ничего не стоят ни ваши диеты, ни ваши гигабайты текстового и визуального хлама, хранящиеся на американских серверах, ни ваши супермаркеты, когда есть Марс, Венера, спутник Сатурна Титан и система альфа Центавра — космос: горы хлеба и бездны могущества. Вот что такое Гагарин."

Но от этого вонь от книги ничуть не меньше...

В итоге - две книги, а читать - нечего!...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Данилкин: Юрий Гагарин (Биографии и Мемуары)

Увы, придется дублировать один комментарий на две книги - о Гагарине из серии ЖЗЛ, Степанова и Данилкина.
Очень интересно их почитать. Вернее, у меня получилось только основательно полистать. Читать всерьез не получается.

Первая - слишком "прилизанная". Идеальный человек идеального общества. Все шероховатости старательно зализаны, все люди разговаривают если и не пятистопным ямбом, то выражениями, которые писал какой-то недалекий пропагандист.
Издано в 1987 году, так что поиск по "Хрущ" дал только "хрущи над вишнями гудуть" - видимо, не заметили :); впрочем, поиск Брежнева тоже ничего не дал. Только безликие "руководители партии и правительства".
Книга в позднесусловском духе, несмотря на год издания. Настолько безлика, что и сказать о ней, собственно, просто нечего...

Но после второй в определенном смысле показалась шедевром. Потому как вторая - цитируя Ленина - "по форме верно, а по существу - издевательство". Книга 2011 года призвана, похоже, показать всю мерзость социализма (немного позже об этом пару слов) и первого космонавта. И бабник он, и почти алкаш (подчеркнуто - в отличие от Нила Армстронга!), и солдафон, которому в казарме устраивают "тёмную", а уж если бы он остался жив - был бы обрюзгшим партийным деятелем...
Фактов приведено много, но уж очень они подобраны, как бы это сказать... тенденциозно. С постоянным сравнением с американцами. Ну вот скажите на милость, зачем в этой книге цитировать Солженицына о том, как на Луну полетит политрук и будет требовать от космонавтов выпускать стенгазету и экономить топливо, а на самом деле первыми полетят американцы?
Выбор выражений тоже соответствующий. Королев не умер - "зарезали на операции", Комарова "сожгли заживо в спускаемом аппарате".
Космонавты шли в космонавты только потому, что, невзирая на риск, это был единственный способ разбогатеть и стать знаменитым в этой стране. Кстати, тщательно перечисляется - вплоть до количества трусов - что получил Гагарин, его жена, мать, отец...

Еще интересный факт СССР ломали не в конце 80-х... когда полетел Гагарин - "В нашем кругу тогда было принято осмеивать всё советское". Т.е. зараза начиналась еще тогда, а Брежнев своим ничегонеделанием превратил ее в смертельную болезнь...

В оправдание автора: видимо, от него требовали ТАКУЮ книгу. Потому что иногда у него все же прорывается - "Капитализм может быть очень комфортным, но, как ни крути, в качестве образа будущего он — самый пошлый из всех возможных; люди могут жить так, как им хочется, но они должны по крайней мере осознавать, что, теоретически, у них были и другие возможности. И вот «Гагарин» — проводник идей Циолковского и Королева — и есть антидот от этой пошлости. Ничего не стоят ни ваши диеты, ни ваши гигабайты текстового и визуального хлама, хранящиеся на американских серверах, ни ваши супермаркеты, когда есть Марс, Венера, спутник Сатурна Титан и система альфа Центавра — космос: горы хлеба и бездны могущества. Вот что такое Гагарин."

Но от этого вонь от книги ничуть не меньше...

В итоге - две книги, а читать - нечего!...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
каркуша про Коротаева: Невинная для Лютого (Современные любовные романы)

Ознакомительный фрагмент

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Berturg про Сабатини: Меч Ислама. Псы Господни. (Исторические приключения)

Как скачать этот том том 4 Меч Ислама. Псы Господни? Можете присылать ссылку на облако?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Путешествие в Армению (fb2)

Книга 483998 устарела и заменена на исправленную

- Путешествие в Армению (и.с. Свидетельства об СССР) 5.01 Мб, 185с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Мицос Александропулос

Настройки текста:





Издательство «Прогресс» выпускает на иностранных языках книги серии «Свидетельства об СССР», которые адресованы иностранному читателю.

Авторы — зарубежные журналисты, писатели, общественные и политические деятели — рассказывают об увиденном в нашей стране, о своих встречах с советскими людьми, о различных сторонах жизни общества развитого социализма.

Книги этой серии в переводе на русский язык в несколько сокращенном виде предлагаются вниманию советского читателя.

Сокращения сделаны в основном за счет приводимых авторами общих сведений об СССР, фактических данных по истории, политике, экономике, культуре, которые, несомненно, интересны для зарубежного читателя, но хорошо известны каждому советскому человеку.

Читатель с интересом прочтет о личных, непосредственных впечатлениях иностранных авторов о Советском Союзе, о том, какой они видят и как воспринимают советскую действительность.



СВИДЕТЕЛЬСТВА ОБ СССР

ЗАРУБЕЖНЫЕ АВТОРЫ О СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ

ΜΗΤΣΟΣ ΑΛΕΞΑΝΔΡΟΠΟΥΛΟΣ

ΟΙ ΑΡΜΕΝΗΔΕΣ

ταξίδι στη χώοα-τους και στην ιστοςία-τους

Перевод с греческого

Общая редакция Ю. А. Сучкова

Перевод с греческого Н. М. Подземской

Научная редакция и послесловие доктора исторических наук С. В. Хармандаряна

Посвящается дочери Оленьке.

Еще Мовсес Хоренский, этот армянский Геродот, писал в V веке о своем народе:

«Хотя народ мы небольшой, весьма малочисленный, слабый и неоднократно попадали под гнет чужеземного властелина, однако и наша страна гордится подвигами героев, достойных того, чтобы их внесли в летописи».

С тех пор прошло тысяча пятьсот лет. В течение этих столетий на долю армян выпали еще более суровые испытания. Армения постоянно подвергалась нашествиям завоевателей и опустошению. Но этот одаренный народ выстоял. Несмотря на все невзгоды, армяне создали свою высокую культуру, сохранили национальный колорит, наконец, обрели свою социалистическую государственность в составе многонационального Советского Союза.

Я совершил несколько путешествий в Советскую Армению, соприкоснулся с древней историей и сегодняшним днем армянского народа, узнал много волнующего, интересного. И все, что я увидел и узнал там, побудило меня на этот труд, ставший для меня душевной радостью и потребностью. Надеюсь, что моя книга расширит пределы наших знаний и любви к некогда столь близкой исторически, а ныне территориально отдаленной от нас, греков, Армении.

Мицос Александропулос

Часть I. ПАМЯТЬ

Наапет

Современная Армения — маленькая страна. По площади она равна четвертой или пятой части нашей небольшой Греции, она, скажем, такая, как Пелопоннес. Первое впечатление, что попал ты в страну однообразную и обычную. Но затем в простых логических посылках начинаешь подозревать множество загадок. А загадок там действительно много, и для нас, греков, они представляют особый интерес. Нетрудно убедиться, что и армянские писатели не раз задавались вопросом, каково же подлинное лицо их родины. Свою прекрасную книгу об Армении Наапет заканчивает словами о том, какого труда стоило ему понять свою страну, кропотливо изучая жизнеописания великих армян, древние кладбища, разбросанные по всему свету от Сингапура до Америки, изучая дома и улицы, высокие горы и тесные долины современной Армении. Всюду искал он и ничего не нашел, а на многих пройденных дорогах растерял и то, что имел. Со времен Ноя из этих загадок рождалась прекрасная поэзия, существующая и поныне. И замечательная историография. Эти загадки мы должны рассмотреть повнимательней. И не забывать о том, что армянский патриот боготворит свою национальную культуру — неотъемлемую часть духовной жизни на протяжении веков, — и особенно язык и письменность, подчас остававшиеся у него единственной духовной связью с родиной. Приехав в современную Армению, стоишь, смотришь, как с вершины горы, на которую только что взобрался, и понимаешь, что это еще не вершина, — вершин много, они впереди.

— Что вы, греки, о нас знаете? — спросил у меня в первый день знакомства Наапет. — Боюсь, очень мало. У меня есть основание утверждать это. Да и я мою страну знаю недостаточно. Боюсь, вы остались при том, что слышали когда-то от армян из Дургути и старой Коккиньи. Прибавь к этому Карапета, которого играл Спаридис, если помнишь его, и дешевые семейные журналы, изредка попадавшие к нам в дом в Дургути, Коккинье, Эритрее… Теперь не многие из тех, кого я спрашиваю, помнят Дургути и прочее. А жаль… И Коккинья, где я родился, уже не та. Вспоминаю я о Скисто, где мы играли детьми, об Аспра-Спитья[1]. Их уже нет. Но греки армян не забыли. Вы тогда называли нас иначе, но как, пожалуй, ни к чему сейчас уж вспоминать. Впрочем, и своих, приплывших к вам на тех же пароходах, что и мы, разве не называли вы турецким племенем?…

Мы беседовали в самом центре Еревана, в узком подковообразном зале гостиницы «Армения». Жаркая летняя ночь, двенадцать часов. На нашем столике на проволочном древке колыхался греческий флажок. Он не мог не колыхаться: Наапет весь вечер заказывал оркестру и двум певцам то одну, то другую песню. Один из певцов был сыном армянина, вернувшегося на родину с Кипра. Потом метрдотель, родом из Салоник, умный симпатичный мужчина лет пятидесяти, очень услужливый, в белом жилете и с галстуком бабочкой, распорядился, и нам принесли бутылку «Ани», одной из лучших марок коньяка.

— Ани, так ведь именовалась одна из древних столиц Армении во времена войн с Халифатом?

— Возраст этого коньяка несколько меньше, — усмехнулся метрдотель…

Греческую речь теперь часто можно услышать в Ереване. Бросишь слово, как спичку, и разом займется весь зал.

— Не думай, я на вас не в обиде, — продолжал Наапет. — У нас нет оснований обижаться. Я восхищаюсь Грецией, люблю ее и полон благодарности к ней. В этой стране я родился и во всех моих книгах упоминаю об этом. И то, что родился я в Греции, помогло мне лучше узнать свою родину, понять ее раны и гордость; как и у вас, у нас множество ран и великая гордость…

«Наапет» по-армянски означает «первейший». Это старейшина и патриарх рода. Если слышишь армянский суффикс «пет», значит, имеешь дело с выдающейся личностью: варпет — большой, старший мастер, варжапет — учитель, вардапет — ученый-священнослужитель. Святой Месроп, создавший армянскую письменность, и все ученые мужи из монастырей и древних университетов были вардапетами. А главнокомандующий, великий предводитель армянского войска, был спарапетом. Азарапет — одно из высших должностных лиц при дворе армянских царей, как бы министр почты. Да и карапет, как мы знаем, — предводитель каравана. Все это я усвоил еще в первый вечер, когда знающие греческий язык армяне собрались послушать, о чем будет говорить за столом Наапет.

— Страдания наши были неописуемы, а историю представь себе как путь среди бесчисленных опасностей. Армения всегда оказывалась в окружении хищников сильнее ее. То они договаривались между собой и делили нашу страну на части, то ее целиком подминал под себя сильнейший. Посмотри, как расположена наша страна: позади Кавказ, с другой стороны Арарат. Чихни два этих великана — камня на камне не останется. Мы знаем немало таких катастроф…

И в самом деле, Закавказье, где находится современная Армения, — это волна лавы, скатившаяся с бурного хребта Большого Кавказа на склоны, обращенные к Ирану и Малой Азии. На пути она столкнулась с потоками лавы, бежавшими с гор напротив, и среди этих циклопических страстей сгустилась, окаменела…

Закавказье — это три небольшие республики: Грузия, Азербайджан и Армения. Последняя — самая маленькая, самая гористая.

С тех давних времен, как окаменела лава, ассирийцы успели породить вавилонцев и вместе они — мидийцев и персов. Затем здесь были Александр Великий, Селевкиды, римляне, византийцы, воители Понтийского царства, арабы, монголы и турки — сначала сельджуки, потом османиды. И снова персы — потоки лавы истории разрезали страну и делили заново. Поэтому так легко заблудиться в армянской истории и в этих горах. Даже Ной, говорят, отыскал Арарат с большим трудом; прежде чем пристать к нему, он пытался приютиться на других вершинах, но горы, едва он приближался к ним, кричали:

— Ошибаешься, не туда правишь! Плыви дальше, к нашему старшему брату Масису[2]. Он один не будет затоплен.

Воистину, это счастье: найти свою гору, найти человека, который умело проведет тебя в пути, хорошего проводника. В знаниях Наапету не откажешь, как и в страстном желании и удивительном даре в немногих образных словах оживлять разные картины. Он и сам как хорошая книга.

Многое услышал и узнал я от Наапета. Я не делал подробных заметок. Набрасывал лишь несколько слов в своей записной книжке. Армянские названия и еще кое-что.

Теперь извлекаю их оттуда.


Однажды, очутившись в горах, мы заночевали в старом караван-сарае. Уже сгустились сумерки, шел дождь, переходивший в град. Там, на большой высоте, я впервые увидел странную игру красок и света.

К высоте тут привыкаешь, как промокший под дождем — к ливню. Стоит ступить на армянскую землю, и ты уже в горах. Передвижение означает выше и ниже, поднимаешься и спускаешься, как по лестнице дома. Сто, триста метров — прыжок блохи. Из столицы, расположенной на высоте тысячи метров над уровнем моря, выезжаешь на час прогуляться и попадаешь на озеро Севан. Стало быть, ты преодолел еще тысячу метров.

На такой высоте и оказались мы с Наапетом в тот вечер. Ливень в горах, стремительные и бесконечные потоки.

Тучи — чуть ли не на крыше дома, грохочут, словно колесницы, и, хотя на дворе вечер и сильная буря, ни на минуту не меркнет разлитый вокруг свет, точно занимается заря, и вырисовываются, как днем, четко очерченные на сине-зеленой ленте горизонта дубы на гребнях гор, а справа — контуры округлого и голого, как яйцо, холма. Холмом этим я залюбовался еще в полдень, по дороге сюда; все смотрел на него и не мог насмотреться. Я пытаюсь различить его краски. Их много. А когда солнце садится, они будто дробятся, переливаются…

Мы сидим на веранде. Наапет рассказывает мне об армянском языке. Армянский принадлежит к семье индоевропейских языков, но он многократно скрещивался с языками местных племен Древнего Востока: ассирийцев, халдеев, евреев, позже арабов, турок. Настоящий пир языков. Порой гласные тонут в море согласных. Однако армянская речь благозвучна.

Наапет говорит и на других языках. Помимо греческого, он владеет турецким, хорошо знает русский, английский, переводит, думаю, и с французского. Армянам, по его словам, нечего завидовать другим языкам: их язык пластичен, выразителен. Множество согласных — их больше тридцати — не вредит благозвучию, они произносятся отчетливо, не хрипят, не ползут по гортани и языку, а журчат на зубах и губах. Впрочем, их не так много, как кажется. Алфавит точно регистрирует все звуки, дает отдельные символы каждому их оттенку, поэтому обычно у армянской согласной написание, название и произношение различны.

— В конце концов, у нас есть все, что нужно для жизни. Мы не исчезли, как многие другие народы. Взять хотя бы эти самые горы, чтобы не ходить далеко за примерами… Сколько народов прошло здесь! Они убивали или изгоняли другие, жившие тут до них. Пускали корни и воцарялись, казалось бы, навеки. Потом, в один прекрасный день, стирали и их с географической карты, оставались лишь имена. Таких много, очень много. А мы живем. И несмотря на все перенесенные страдания, продолжаем жить. Говорим на том же языке, на котором говорили наши отцы и деды, и знаем, что лишь благодаря ему сумели сохранить себя. Язык восполнял то, что у нас отнимали, не давал умереть памяти и вновь собирал нас, рассеянных по белу свету. Такова уж наша судьба… И у вас, греков, большая история и прекрасный язык. Но какие бы беды вас ни постигали, вы никогда не лишались своей земли, в ней скрывали свои тайны. А у нас был только язык. К нему мы всегда обращались и на него опирались, чтобы набраться мужества. В языке наша сила. Почитай армянских поэтов…

«Дикие орды будут приходить и потом исчезать в веках, но наш язык бессмертный будет звучать, нас оживляя…» Но разве можешь ты их прочитать? Чтобы оценить язык, ты должен прочесть их в подлиннике. Переводы ни о чем не говорят, в переводе все пропадает. Послушай наши песни. Без них не поймешь страны. В песнях наша история, полная бедствий. Поэтому армянский язык не делает различия между песнями и бедствиями. «Ергер» — это бедствия и в то же время песни. «Надежда гибнет, песня рождается». Слава господу, велико его имя. Велико, как язык, который он нам дал. В бога я не верю. Но когда речь заходит о родном языке, мне хочется, чтобы он был, этот бог, которого я мог бы благодарить…

Арарат

С Наапетом меня познакомил друг, пригласивший меня в Армению.

— С греками и Грецией всегда знакомишься дважды, — сказал Наапет.

Он имел в виду, что Грецию знают еще до того, как совершают туда путешествие. Мне это очень понравилось. Однако вскоре мы обнаружили, что познакомились с Наапе-том в Москве еще лет двадцать назад. Порой, чтобы расцвести, знакомства долго ждут своего часа.

Наапет недавно завершил работу над книгой, отдал рукопись редактору, освободился и был готов сопровождать меня повсюду. Он спросил, что я хочу увидеть.

— Прежде всего Арарат, — ответил я.


Арарат — всюду: в армянском языке, памяти, поэзии и жизни. Нет его лишь в пределах нынешней республики. А когда-то Арарат был в центре Армянского государства.

Чтобы понять, что Арарат для армянина, давайте возьмем карту и нанесем греческие границы где-нибудь у подножия Акрополя, но так, чтобы Афины стали амфитеатром, обращенным к Парфенону, а храм, статуи и все прочее, как говорил Макрияннис[3], отошли к чужестранцам. И далее все чужое. Мы же с амфитеатра видим эту картину. Я хочу сказать, мало того, что мы видим это, мы смотрим глазами эпохи Макриянниса. Примерно так обстоит дело и здесь: открывая дверь дома, армянин видит перед собой Арарат и тотчас перед его глазами встает история его многострадального народа…

Мы говорим обычно о наших горах: «Самая красивая в мире». Так каждый о своей. А тут и чужестранец вынужден признать, что Арарат поистине одна из красивейших в мире гор. Видишь не один склон и не самую главную вершину, а всю гору высотой около пяти тысяч двухсот метров от подножия до самой вершины. Незабываемое зрелище! Слева Покр Масис — Малый Арарат, правильный конус высотой около четырех тысяч метров. Рядом гигантский Азат Масис — Свободный Арарат, главная вершина. Тонкие снежные пряди полосами сбегают с горной главы, прекрасной и величественной. Арарат вечно в белоснежных облаках. Если тебе очень повезет и ты попадешь в хорошую погоду, то увидишь, как возвышается и вырисовывается на синем небе его огромный, как целое плоскогорье, купол. Это совсем непросто. После того как царь Николай I отвоевал у персов Восточную Армению, два дня он был в Ереване, но так и не довелось ему узреть вершину Арарата. «Да сними же наконец шапку и поклонись своему господину!» — крикнул царь, но так ни с чем и уехал. А вот перед Пушкиным Арарат предстал сразу. Он сбежал из Петербурга от бдительного ока Бенкендорфа и, следуя в Эрзерум вместе с победоносной русской армией, проезжал по Армении летом 1829 года, за два-три месяца до заключения Адрианопольского мира[4]. Того самого, который дал свободу и нам, грекам. Это вдохновило его впоследствии на поэтическое приветствие возрождавшейся Греции.

В своем «Путешествии в Арзрум» Пушкин кратко передает свои впечатления от легендарной горы:

«Казаки разбудили меня на заре… Я вышел из палатки на свежий утренний воздух. Солнце всходило. На ясном небе белела снеговая, двуглавая гора. «Что за гора?» — спросил я, потягиваясь, и услышал в ответ: «Это Арарат»[5]. Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обновления и жизни — и врана и голубицу излетающих, символы казни и примирения…»

Чтобы взглянуть на Арарат, мы поднялись на террасу гостиницы. Большой Масис закутался в массу облаков, клубившихся вокруг, и погрузился в молчание. Очень четко вырисовывался Малый Масис. Сверкали, каждая в отдельности, снежные ленты на синем конусе, точно выгравированные хорошим японским художником. Не случайно приходит в голову это сравнение. Армянская гора напоминает живописную Фудзияму, ту самую, что нежными красками и легкой линией вновь и вновь повторяет японская графика. Справа, значительно ниже скрытой облаками большой горы, видны еще какие-то приземистые синие вершины, выстроившиеся по росту. Они тоже стоят в ряд перед Ереваном — как здесь говорят, водят «армянский хоровод», так мы бы сказали «цамико» или «каламатьянос»», — и, словно взявшись за руки, горы эти уходят вдаль, туда, где билось когда-то сердце Великой Армении, где находится соленое озеро Ван, древний Фоспит.

Это красивое озеро и гора Арарат символизируют древнюю, исчезнувшую родину армян. Те, кто видели озеро, отзываются о нем с восторгом. «У неба есть рай, у земли — озеро Ван». И рай свой армяне помещают возле озера Ван.

В Армении наслаждаешься горами и легендами…

Когда мы стояли на террасе, Наапет, чуть повернувшись на восток, показал мне еще две горы, стоящие одна против другой. Армяне называют их Шамирам (а мы — Семирамида) и Ара (по имени одного из прародителей армянского народа). А легенда такова. К юноше Ара приехала со своей родины ассирийская царица Семирамида, лицо историческое, жившая в VIII в. до н. э. Ее, как и аккадскую богиню Иштар, легенда связала с более древними преданиями. Она так много слышала о красоте Ара, что потеряла покой. Царица-завоевательница преследовала его с женским упорством. Но Ара отверг ее притязания и ушел с войском в горы. Царица настигла его в том месте, где высятся сейчас две горы, и в сражении он был убит. В более древнем предании говорится, что Семирамида, плача над телом Ара, сумела его воскресить, но в христианском истолковании исчез жизнеутверждающий языческий конец легенды, как и многое другое, о чем армяне сожалеют до сих пор, обозревая свою печальную историю.

Мы продолжали говорить об Арарате и озере Ван. С островком озера связана легенда о царевне Тамаре. И она полюбила юношу, но отец запретил ей и думать о нем, увез Тамару и запер в башне на маленьком островке. Каждую ночь приплывал к ней туда любимый. Верные слуги Тамары разжигали огонь, указывая юноше путь в ночи. Узнав об этом, царь приказал убить слуг. В ту ночь не загорелся путеводный огонь, и юноша, сбившись с пути, утонул в озере. Погиб он с именем Тамары на устах. Крик его замер над островком, который с тех пор народ стал называть «Ах, Тамар!».


Недалеко от Еревана архитектор воздвиг арку. Его уже нет в живых, он умер молодым.

— Мы возлагали на него большие надежды, — сказал Наапет.

Арка посвящена поэту Егише Чаренцу. На ней высечено несколько строк из его стихов, где говорится об Арарате. Смысл их в том, что нет на свете более красивой и величественной горы, чем Арарат.

Это была наша вторая попытка увидеть его вершину.

Мы вышли из машины, поднялись по склону небольшого холма. Впереди возвышалась арка, сложенная из красноватого туфа. Тропинка привела нас к тому месту, где арка поэта преображается в розовую рамку и в ней возникает вдруг двуглавый символ Армении.

К сожалению, большая гора опять оказалась закрытой облаками.

Место прекрасное для обзора. Замечательная смотровая площадка. Гора уходит глубоко вниз, туда, где протекает Аракс, обозначая границу с Турцией и дальше с Ираном. В прежние времена знаменитая долина Аракса не разделяла, а объединяла страну армян. Связывала далекий Запад и далекий Восток, Европу и Азию.

И правда, когда смотришь отсюда, с высоты, видишь, словно гигантскую воронку между небом и землей, большую дорогу, созданную природой, чтобы по ней проходили племена и народы. Так было здесь со дня сотворения мира. Тут много света и огромный простор. Куда ни кинешь взгляд, плавные линии ведут тебя все дальше и дальше. Даже горы напротив, несмотря на их высоту, вытянутые и приглаженные, уходят не вверх, не в небо — в эту игру они уже играли когда-то, и им она надоела, — а одни к востоку, другие к западу. И тянутся они вдоль дороги. Идея дороги царит надо всем. И долина с рекой постепенно исчезают вдали, оставляя ощущение, что где-то там — светлые моря, где можно сесть на корабль и плыть все дальше и дальше…

Но моря, разумеется, далеко, и высота над уровнем моря большая, тысяча метров…


Если лечь на землю, закрыть глаза, то перед твоим мысленным взором пройдут в ретроспективе побывавшие здесь народы, войска и бесчисленные караваны армян, персов, греческих торговцев, известные и безвестные путешественники; персидские, арабские, турецкие сборщики дани, сирийские и византийские монахи; легионы Антония, которые вторглись и разорили Артаксату, столицу Армении того времени; десять тысяч греческих воинов Ксенофонта; наконец, сам отец истории Геродот[6] на верблюде и отборные армянские лучники на конях, которые, спустившись к реке, присоединились к армии мидийцев и пошли от Аракса к горам Бюракана и Понтийского царства, до Геллеспонта и Фермопил.

— Все здесь прошли, — говорит Наапет. — Не в обиду тебе будь сказано, прошел некогда и отдаленный предок[7]с характерным носом вашего поэта Кавафиса. Но оставим это… Посмотри вниз на те серые горы, где чернеют ряды темных нор. Это пещеры. Там были притоны разбойников, которые грабили караваны, внушая страх и ужас всем, кто шел здесь без надежного конвоя… Очень давно это было…


Когда мы возвращались в город, неожиданно пошел дождь. Друг наш устал и выглядел расстроенным. Шофер поехал прямо в гостиницу. Мы уже подъезжали к стоянке, когда Наапет вдруг спохватился.

— Нет, нет, — сказал он и дал указания шоферу, куда ехать. — Я хочу тебе еще кое-что показать, — обратился он ко мне.

Машина поднялась на зеленый холм.

— Когда мы приехали из Греции, этих деревьев не было. Лишь груда камней. Нас поселили в квартале для иммигрантов. И мы, дети, бегали сюда, на холм, расчищали его от камней. Рыли ямки, таскали воду, сажали деревья. Вот эти, что сейчас перед тобой. Не помню, сколько я их посадил своими руками…

На косогоре лесок. Земля здесь, похоже, очень твердая, кое-где видны каменные проплешины. Деревья растут плохо.

На этом холме стоит памятник павшим во время большой Беды. Памятник геноцида. Потрясающее слово в армянском лексиконе! Армянин, возможно, не знает и не пытается узнать, откуда оно пришло. Слово «геноцид»[8]стало его собственным. Его знают все, взрослые и дети; как и другие слова, они слышали его от своей матери. И произносят как исконно армянское. Я спросил Наапета, нет ли у этого слова синонимов. Оказывается, есть, и немало. Деды говорили не «геноцид», а «беда». Геноцид — это нечто неповторимое, трагедия 1915–1916 годов. Тогда султанская Турция, воспользовавшись условиями первой мировой войны, подвергла жестокому истреблению коренное население Западной Армении. Погибло почти два миллиона армян, скошенных серпом ужасного бедствия: погибли при изгнании с родных мест от голода, кинжала старики, женщины, дети; расстреляны мужчины, мобилизованные в армию, вырезана вся армянская интеллигенция в Стамбуле. До этой последней катастрофы было не лучше: гонения, травля, погромы… По-армянски — джарт, которум, корцанум… Много несчастий обрушилось на армян при ненавистном Абдуле Гамиде и позже.

Памятник прост. Но это простота истинного искусства.

Мы стоим на круглой площадке, замкнутой и в то же время открытой, — двенадцать огромных пальцев вокруг указывают, что мы должны сделать; подойти к центру и молча склониться над медленно горящим огнем. Я сказал «пальцы». На самом деле это двенадцать больших гранитных плит семи-восьмиметровой высоты. И пожалуй, сами эти камни — паломники, как и мы; они пришли сюда и склонились над огнем.

Когда идешь по открытой площадке, плиты не кажутся такими большими, какие они есть на самом деле. Трудно правильно уловить их наклон, движение. Пройдя между ними, спускаешься по ступеням и воспринимаешь их, как огромные хачкары[9], слегка подавшиеся вперед, как молящихся или задумавшихся людей. Сужаясь кверху, они собираются в круг, в котором видно открытое небо, венчающее, словно куполом, этот памятник миллионам.

Ничего и никого, кроме нас и огня — общей души стольких невинно загубленных.

Сердце сжимается, когда представляешь себе, как это было. Слезы навертываются на глаза.

— Это происходит со всеми, — говорит Наапет. — Я приводил сюда англичан, французов, итальянцев… Со всеми было то же самое.

Мы поднимаемся по лестнице. Каменное острие высотой в сорок-пятьдесят метров стрелой взметнулось ввысь — идея взлета и подъема.

Стоим наверху, пока я не начинаю чувствовать, что Наапет тянет меня за рукав:

— Хватит.

Он подводит меня к краю площадки, где холм круто обрывается. Остановившись между двумя деревьями, говорит:

— Теперь посмотри туда.

Небо полностью очистилось. И я увидел Арарат.

Он был без облаков, только в снегу. Четкие линии склонов от подножия до самой вершины. Невероятным казалось в нем все: высота, массивность и то, как этот огромный хачкар вырисовывался на фоне неба благодаря своим вечным снегам, иначе трудно было бы различить, где кончается гора и где начинается небо…

Внезапно мне пришла в голову мысль, что легенда о потопе, должно быть, была сочинена где-то здесь людьми, которые видели Арарат из этой долины, весь, сверху донизу, когда особенно впечатляют его высота и величественность.

Хачкар

«Хач» — это крест и «кар» — камень. Но «хачкар» — это не просто каменный крест, это художественный символ армян. В нем отразился их декоративный вкус, тонкое чувство красоты и в какой-то мере история народа. Они берут большой камень и превращают его в кружево, ковер, сад, песню. В центре высекается святой животворный крест, а вокруг травы, цветы, плоды, люди, звери, птицы, разные орнаменты и буквенные вензеля. Размеры так же разнообразны, как и резьба. С помощью большого зубца камень крепится на могильной плите — вертикальный символ жизни. Но он может стоять и на перекрестке дорог или где-нибудь в другом месте, напоминая о важном событии, дате или просто для украшения. Плита монолитная и довольно толстая, в десять, пятнадцать или двадцать сантиметров. Мастер, как правило, высекает крест в раме. Иногда верхняя часть наклонена вперед, как защитный козырек над каменным кружевом, но все это необязательно, кроме креста и орнаментов, воплощающих идею цветения.

Особенно восхищает, с каким искусством достигают армяне ритма, не повторяя сухо одни и те же детали. В этом они особенно изобретательны. Многообразие стремятся дать в равновесии. В два оконца — одно против другого, в две колонны, на которые опирается свод, в двух птиц, сидящих клюв к клюву, в два листа одного и того же растения и в два лепестка одного цветка мастер всегда внесет что-то свое, делающее их различными, хоть они и близнецы-братья. Наблюдая жизнь, художник убедился, что нет в ней ничего абсолютно похожего, чем-то отличаются друг от друга даже два наших глаза, и это наблюдение он использует в работе, с редкой изобретательностью предлагая игру, подчас прелестную, увлекательную.

Сколько хачкаров в Армении?

Очень много. Большинство находится там, куда их поставили с самого начала, пять или десять веков назад. Одни стоят, другие лежат. Нынешний католикос[10] Вазген I собрал некоторые лучшие образцы. На широкой лестничной площадке его резиденции стоит хачкар, если не ошибаюсь, двенадцатого века. Известно имя художника. Это варпет Мо-мик, прославившийся воздвигнутыми им церквами. Другой хачкар, тринадцатого века, находится в ереванском Историческом музее. Это шедевры, Гермесы и Афродиты древней армянской скульптуры, достигшей огромных успехов в декоративном искусстве. Достаточно увидеть один из этих хачкаров, чтобы понять, какого развития достигла обработка камня, напоминающая прекрасную резьбу по дереву. Иногда рассматриваешь камень и чувствуешь себя Фомой неверующим: хочется отколупнуть кусочек кружев, словно они из мягкого и эластичного материала. Каков возраст этого искусства? Говорят, оно возникло не раньше чем в IX–X вв. Очень давно сюда пришли арабы с их культурой и замечательным декоративным искусством. Однако хачкар — явление чисто армянское. Он не похож на арабески ни по технике, ни по внешнему виду, ни по идее.

Искусства живут, как люди. Одно рождает другое. Ничто не появляется на свет само по себе. Когда прерывается в искусстве естественная цепь рождений, это еще не значит, что непременно усваивается влияние, пришедшее извне, из другой культуры. Так и история хачкара, обрываясь в средние века, отсылает нас к искусству армянской миниатюры. Хачкар, по всей вероятности, вышел из хорана. Их генетическая связь бросается в глаза. Хоран — это ниша, дверь, царские врата, ведущие в алтарь, и те, что расписывали художники на старинных рукописях, врата древних Евангелий. Украшения и архитектурные элементы переносятся с камня на страницу рукописи, из скульптуры в живопись.

Хачкар — это тоже врата, вход в мир армянского искусства. И, как я сказал выше, в армянскую историю и жизнь.

Теперь, когда я пытаюсь изложить свои впечатления от путешествия, я вижу, что знакомство с Арменией должно начинаться с хачкара. В нем находишь главные ключи — как те, что изобразил древний художник над аркой входа, — которые могут помочь читателю ориентироваться в лабиринте текста.

В тонко обработанной каменной плите отразились талант и темперамент армянина, его трудолюбие, способность не потеряться в сложных переплетениях искусств. Здесь ощущаешь упорную борьбу с твердым камнем, на котором армянам выпало жить, победу над ним. Плита эта — история и география, особая, характерная поступь на каменистой земле и в суровой истории. О многом важном повествуют эти каменные книги, исторические памятники Армении под лучами солнца, дождями, красиво освещенным небом. Камни эти говорят так же, как наши две белые колонны с каннелюрами на фоне синего неба.

Древняя большая история живет в этой маленькой стране, которая смотрит не только назад; она трудится, идет вперед, неся с собой бесценный груз, который не может доверить никому другому. Армянин знает, что и красивый хачкар, и изумительную церковь VII в., и редкий пергамент, и другие памятники национальной культуры никто не сбережет так, как он сам. Армянину не дано право забывать о своих древностях. И мы видим, как новые течения жизни пробуждают здесь старые образы. Достойны восхищения современные армяне: художник, скульптор, поэт, прозаик, строитель, гражданин, вносящие свою лепту в национальную историю, которым удается сохранить самобытность, не отстать от других и сберечь ценности прошлого.

Традиции древних мастеров, конечно, живы в сознании современных творцов. Два посещения Ереванского музея современного искусства еще раз убедили меня в этом. Но еще раньше мне представилась другая возможность прийти к тому же выводу.


Однажды я решил подняться на голую гору, очаровавшую меня своими красками. Вначале я шел по лесистой лощине («Счастье, что волки тебя не съели», — сказал мне потом Наапет) и, как и предполагал, не видел вокруг ни поразивших меня ярких красок, ни красивых горных пород. Выйдя из леса, я попал в густую высокую траву, которая чуть ли не с головой скрывала меня и мешала передвигаться. У меня давний опыт хождения по горам. Я чувствую их. Но здесь, наверху, понял, что легко могу заблудиться. Потеряться, как в море. Кругом трава и небо. Пройдешь немного и уже не понимаешь, как попал сюда, откуда явился.

Я вышел из дому в полдень, а теперь уже смеркалось. Я не стал спускаться обратно в лощину, которая теперь казалась еще темней и круче, а пошел по хребту.

Лес наконец начал редеть, и вскоре я очутился в широкой расселине, которая, поднимаясь от реки и переваливая через гору, вела на другой склон. Впереди виднелись какие-то железобетонные столбы с натянутыми на них толстыми проводами, идущими вдоль дороги, и накренившаяся на один бок, словно сброшенная сверху, бетонная будка с окошечком, куда входили провода. Когда я собрался перейти дорогу, мне вдруг послышался чей-то голос. У подножия одинокого дерева лежал, положив голову на автомобильную покрышку, старик. Все это показалось мне несколько странным: бетонная будка, покрышка, провода… В нескольких метрах от дерева из красной пластмассовой трубы выбегала струйка воды и, описав небольшую дугу, падала на лужайку. А потом, журча, бежала по канавке.

Со стариком мы славно побеседовали. Узнал, как его зовут, сколько ему лет, что он делает на горе. Необыкновенно симпатичный дед, ему больше восьмидесяти пяти. Это мы установили, загибая на каждый десяток по одному пальцу — так считали во времена Гайка Наапета[11], древнего сеятеля, внука Ноя. Деревня старика за горой, а здесь он стережет воду, «бассейн», как он выразился. За покосившейся бетонной будкой — резервуар. Воду в него доставляют издалека по трубам и здесь распределяют между селами, санаториями и спортивными лагерями, находящимися на другом склоне, там, куда ведут провода.

У старика была необыкновенная палка-посох: тонкое копьецо из очень твердого дерева с железным наконечником; одно лезвие пошире, как у топорика, а другое клином, ручка в виде двуглавого орла. Стоит чуть ударить железным наконечником, и он войдет в камень. Старик сказал, что защищается палкой от волков, кабанов и прочих зверей, больших и маленьких.

Продолжая разговор, мы как бы создали «хачкар», ухитрившись заселить небольшое пространство кучей удивительных вещей и событий, начиная от эпохи Гайка Наапета и до наших дней. Русский язык он знал плохо, старые, полузабытые воспоминания. Найдя нужное слово, он смеялся по-детски радостно: вот, мол, наконец попал в точку. От детей, которых мы не считали, у него было двадцать восемь «других детей», то есть внуков и от них еще двенадцать. Стало быть, он с лихвой выполнил свой долг перед родиной и теперь может со спокойной совестью лечь, по его словам, «под хачкар».

Мы побывали в Ереване у многих друзей Наапета. Посидели в мастерской художника за столом с коньяком и вином. Стоило бы где-нибудь в другом месте описать армянский стол, даже если он накрыт экспромтом в мастерской художника. Какая это живописная картина по цвету и обилию: лук разных сортов, анис, петрушка, каперсы, салат-латук, редис, базилик, который здесь называют «реган», сельдерей — они подаются свежими пучками, самая хорошая и полезная закуска.

В тот вечер я впервые услышал о замечательном армянском художнике Ерванде Кочаре, умершем несколько лет назад. Он родился где-то в Восточной Армении, учился и делал первые шаги в Тифлисе; там появились его первые произведения. Потом уехал в Париж и работал среди выдающихся европейских художников. В Европе его знают главным образом по выразительной пространственной живописи, peinture dans I’espace; его произведения считаются шедеврами этого жанра и хранятся в Парижском музее современного искусства. Незадолго до войны он вернулся в Армению и, по-видимому, пережил трудный период адаптации. Бурлившие в нем силы искали нового выхода и нашли его в скульптуре (это было у художника в крови, ощущалось в его живописи). В тот вечер разговор зашел о двух больших его скульптурах, стоящих на площадях Еревана, — Давиде Сасунском и Вардане Мамиконяне. Первый — армянский Дигенис Акритас[12], а второй — лицо историческое, как царь Ираклий, участник борьбы, которую вели в V веке армяне с персидскими Сасанидами. По этим бронзовым всадникам видно, что они — творение рук замечательного поэта и мастера, которому все подвластно. Одна неожиданная линия вдруг убеждает в его всемогуществе, как одно слово, подчас самое обычное, заигравшее новыми красками в тексте, свидетельствует о редком владении языком. Из произведений Кочара зрелого парижского периода сейчас в Армении есть только одно, — если я правильно понял, ведь я сказал, где мы находились в тот вечер, что ели и пили. Мне показали его в альбоме. Называется оно, кажется, «Корень и Поколения» или «Родитель — Поколения».

И вот пример того, как создаются новые хачкары.

Обнаженный старик лежит на овечьей шкуре, как во времена, скажем, Гайка.

Там он на кучу его посадил многолиственных, свежих
Сучьев, недавно нарубленных, прежде косматою кожей
Серны, на ней же он спал по ночам, их покрыв[13].

Очень древний старик с густыми усами и бородой, необыкновенно живой, в обрамлении того, что взошло на земле из посеянных им семян. На первом плане его рука с раскрытой ладонью, рука честного труженика. Она принимает на себя всю тяжесть, подобно мощному атлету, поднявшему пять-шесть своих товарищей с такой легкостью, точно это кисть винограда. Рядом стоят молодые мужчина и женщина. Тело того и другого — воплощение здоровья и красоты. Они как бы сливаются и образуют вертикальную плоскость креста. Более светлая и нежная ветвь женщины, более твердая и темная бронза мужчины. Голова женщины наклонена вправо и образует поперечную перекладину креста; другая перекладина — плечо и угловатый локоть мужчины. Между ними возвышается глава креста: красивое мужское лицо и прижатое к нему тельце ребенка, сидящего на плечах матери, с голубем в ладонях — обещанием будущих ответвлений. То же символизируют краски, зеленоватые, красноватые, приглушенные и более светлые, с огненно-медным отливом созидания. Художнику было двадцать пять лет, когда он написал эту картину.


Бежали часы в ковчеге художника, как бегут волны в море; мы плыли под парусами и никуда не приставали — всюду побывали и все видели с нашей палубы, из-за стола. Прозвучало множество разных тостов… Здесь подобные путешествия длятся долго.

Армяне щедро наделены чувством юмора, а в странствиях такого рода он неиссякаем. Когда они пируют с друзьями, застолье для них как каменная плита для хорошего мастера-резчика. Они неутомимы, изобретательны. Любезны, деликатны и ненавязчивы. Предлагают и гостю принять участие и тоже вырезать цветок на их хачкаре. Когда мы пили за Гайка, Ару, Семирамиду, вспомнили о Платоне. В «Государстве» Платона есть миф, немного похожий на легенду об Аре и Семирамиде в ее первоначальном, языческом варианте. У Платона воскресает убитый на войне герой Эр, сын армянина из Памфилии. Поэтому мы сказали сразу три тоста: за Платона, Эра и его отца армянина. Потом разговор зашел о том, как один из древних армянских царей, Тигран, в I в. до н. э. решил объединить два пантеона, греческий и армянский. Он распорядился поставить греческие статуи в ниши храмов, где уже стояли армянские. Геракла сделали богом и поставили рядом с богом войны Ваагном. Так как Ваагн был богом солнца и огня, в другой нише его объединили с Аполлоном. Как и все ценные идеи, начинание Тиграна не нашло поддержки. В тот вечер мы его продолжили, выпив из одного бокала за Зевса и Арамазда, потом за Анаит и Артемиду, Гермеса поставили в одну нишу с Тиром, Афину — с Нанэ, Астхик — с Афродитой. Затем мы вернулись к Гайку, выпили и за Ерванда Кочара, и за старого неутомимого родоначальника на его картине. И наконец «вырезали» еще один цветок, поговорив о другом старике, который живет на горе, стережет воду и продолжает усердно трудиться. Так мы создали хачкар на тему: Родители — Поколения.

Поэтесса Гаянэ сказала, что у нее есть прекрасная книга, изданная в США, с фотографиями всех лучших хачкаров.

Но художник Вахэ, хозяин мастерской, возразил:

— Здесь, в мастерской, у меня есть кое-что получше. Он осторожно снял с этажерки длинную папку. Там было несколько картонов с рисунками и фотографиями: хачкары и детали древних монастырей.

Вахэ выбрал фотографию очень древнего хачкара. Крест занимает почти всю плиту, оставляя узкую рамку из двух виноградных лоз. Своей бесхитростной игрой они заполняют пространство, а в четырех точках, словно крепко обнявшись, выгоняют несколько листьев и четыре грозди, по одной с каждой стороны. Вот и все.

Четыре лепестка креста — одинакового размера — выходят из округлого сердца и расширяются на концах.

Раскрываясь, они делятся на два треугольника. В их гнезда входит лоза.

Хачкар впечатляет простотой линии и мысли. Очень естественно живут на камне листочки, лоза, виноградины.

Все принялись разглядывать фотографию. Мнения разделились. Сошлись в одном, что это великолепная работа. Некоторые видели этот хачкар впервые и считали его ценным для себя открытием. Назвали монастырь, где сделана фотография. Судя по тонкой работе, хачкар был очень древним.

Потом Вахэ показал на виноградинах буквы. И тут началось самое интересное. Что же эти буквы означают? Вахэ, и раньше пытавшийся раскрыть тайну, сказал, что они не прочтены. Каких только не было предположений. Одни ученые, датируя каменную плиту шестым веком, считают, что буквы означают четыре стороны света. Палеографы с ними не согласны. Другие предполагают, что это четыре мировые стихии: Огонь, Земля, Воздух и Вода. Но как примирить воззрения древних философий и религий с христианским крестом?

— Может, это вовсе и не христианский крест, — заметил Вахэ.

Один поэт дал свое толкование. Он прочел буквы не как ученый, а с помощью интуиции и, как подобает поэту, сказал, что они означают четыре знамения армянской судьбы. Вахэ назвал их, мне перевели:

— Внизу написано «Память», наверху — «Хлеб». На одной перекладине — «Буква», а на другой — «Песня».

Я попросил Гаянэ записать эти слова в мой блокнот по-армянски латинскими буквами и медленно прочитать, чтобы я запомнил.

До сих пор у меня в ушах звучат четыре удара смычка, которым она нежно провела по своей виолончели: Хиша-так… Хац… Тар… и Ерг…

Так обогатился я в тот прекрасный вечер, прибавив четыре константинаты[14] в свою сокровищницу.

Борум

В хронике Егише, историка V в., священник-патриот Левон, воодушевляя армянских воинов перед решающим сражением с персами, говорит:

«Вспомните всех наших древнейших отцов, которые были еще до того, как появился на свет сын божий, и были всегда во все времена и годы».

Так до начала начал восходит народная память армян.

В армянской природе и истории есть источники, постоянно питающие преданность памяти, древнейшим ценностям. Это чувство, господствующее в духовной атмосфере, сильно окрасило историю, искусство, культуру и практическое общение армянского патриота со всем древним и современным. Чувство гордое и действенное. И довольно горькое, как песня, которую не дали допеть до конца, но она продолжает звучать в душе у певца, переходя в стон, тайную мольбу. Армянин, который знает и любит свою историю, где бы ни жил, помнит об этих недопетых песнях. Замечательный поэт нового времени Аветик Исаакян, который молодым разделил участь скитальца-армянина, «пандухта», и посвятил ему прекрасные стихи, пишет в своих воспоминаниях, что Армения повсюду следовала за ним.

«Я всюду носил ее в своей душе; глаза мои смотрели на Монблан, а душа видела Масис; Парфенон в Афинах оживлял линии храмов Рипсиме и Ереруйка; странствующие певцы в Неаполе будили во мне мотивы наших народных песен».

Память армян — это ковчег, населенный национальными святынями и причаливший к вершине их знаменитой горы.

В них жива эта память о начальных истоках. Даже теперь жизнь в Ереване, большом современном городе, не потеряла связи с сельской местностью; природу армяне берегут. Их огорчает, когда ей наносят урон. Они видят ее постоянно, живут ею, беседуют о ней. Может быть, то, что я говорю, армянину покажется преувеличением, беглым впечатлением туриста. Но я исхожу из собственного опыта, сделанных мною наблюдений. И считаю: армянская природа, к счастью, всесильна в строе мыслей и творчестве современной Армении. Наапет до сих пор не может забыть, как его отец, бедный армянский сапожник в афинском предместье Коккинье, еще до рассвета поднимался с женой и детьми на склон Пенделикона. Там сидели они и ждали, когда из моря возродится Ваагн, древний бог их народа.


Я уже говорил о том, какое огромное впечатление производит горный армянский пейзаж с его нежными красками, спокойными ритмами, чистыми рамками света, напоминающего зарю и рождающего ощущение внутреннего ожидания. Первое общение с армянской природой как бы напоминает нам о том, что мы уже знаем, слышали, — о чем-то высоком и недосягаемом. Вдруг все окутывается дымкой, смягчается и становится близким, легко доступным. С горой, например, в две тысячи метров свыкаешься легче, чем с более низкими утесами, скалой в сто-двести метров, — тут же рассеивается первое впечатление отдаленности и высоты.

Однажды среди ночи, погнавшись за кабаном, мы оказались в горах. Не помню, кто предложил покинуть горную хижину, расположенную выше цветущего селения Цах-надзор, на высоте две тысячи восемьсот метров. Там официанты, наверное, самого высокогорного в Советском Союзе ночного бара Вани и Вали с невероятной ловкостью открывали нам бутылки шампанского, не проливая ни капли пены. Не помню, кому пришло в голову бросить все это и оседлать джип. Во всяком случае, мы не отказались. Машина стояла во дворе. Мы поспешили сесть в нее — ведь ночь была холодная: август месяц, хотя внизу, в городе, стояла жара. Вани, приятный молодой парень, уверенно включил мотор, как опытный погонщик, берущий в руку узду своего мула. Так начался наш ночной пробег.

Мы поехали к пастушьим кошарам, чтобы после шампанского поесть свежего мацуна[15] и немного остудить разгоряченные головы. Кабан был непредвиденным эпизодом. Ослепленный светом фар, зверь, попавшийся нам на дороге, остановился на минуту, повернул к машине удивленную морду и тут же обратился в бегство. Вани — в нем, видно, проснулся охотничий азарт — бросился за ним в погоню, стараясь не выпустить его из полосы света, отбрасываемой фарами. Впереди кабан, за ним мы. Это были невероятные гонки по горам. Наконец кабан скрылся среди деревьев и спас свою жизнь, а Вани, нажав на отчаянно взвизгнувшие тормоза, сумел спасти и наши.

Но вернусь к ранее сказанному. В высоких армянских горах с доступными вершинами, с их спокойными плавными линиями и первобытным пейзажем чувствуется немое напоминание о начальных истоках народа, и это, как видно, подсознательно влияет на человека, вновь рождает идеи, мечты, честолюбивые устремления, которые от неоднократных крушений на протяжении многовековой истории превратились в хронические раны, обманутые надежды, но не исчезли совсем и придают национальный колорит главной идее.

Эту главную идею старается найти армянин в истории своей страны. Красивая церковь VI или X в., более древний языческий храм греческого стиля в Гарни (I в.), развалины древней крепости, старинное Евангелие, рукопись на пергаменте, как и высокая гора с ее легендами, — все это памятники, подтверждающие самобытность армянского народа, древнее происхождение его, права на настоящее и будущее. Подобные мысли не дают легко отступить памяти и романтической преданности, которая выражается подчас преувеличенно, но плодотворно влияет на развитие мысли и особенно искусства. Армянские художники и писатели не могут оставаться в стороне от современных веяний. В этом легко убедиться, войдя в мастерскую художника, современный музей, читая хорошие стихи или прозу. Если зритель и читатель в какой-то мере подготовлен, ему нетрудно уловить влияния и назвать оригиналы. Однако армянские мастера верны своему национальному характеру, и вызывают восхищение как их открытия, так и приверженность национальной идее. Древняя Армения живет яркой жизнью в современном искусстве, в его прогрессивных исканиях.


Несколько лет назад умер совсем молодой художник Минас Аветисян. О нем я слышал от Наапета и от других: «Мы возлагали на него большие надежды». Те же слова были сказаны о преждевременно умершем архитекторе и одаренном поэте, который тоже умер очень молодым. Люди говорили это не как друзья или собратья покойных, а от имени нации, и душевная атмосфера в среде творческой интеллигенции произвела на меня большое впечатление. Наверно, многое, личное и прочее, разделяет этих людей, но здесь то и дело убеждаешься, насколько действенно их коллективное чувство там, где что-то связано с их страной, национальным наследием, будущим, культурой, языком и народом. Трудно представить себе атмосферу более плодотворную, чем та, которая открывает перед творцом широкие горизонты, приобщает его к большим проблемам и чувствам, спасает от однобокости и При более общей трактовке национальной идеи приближает к всечеловеческой, то есть гуманной, идее. В Ереванском музее современного искусства картины Аветисяна занимают целый зал. Он был настолько молод, что все здесь называют его просто по имени, говорят «картины Минаса», а теперь «смерть Минаса».

Я хочу познакомить читателей с одним из его произведений. Оно дало название этой главе. «Борум» — значит собрание, собирание, размышление, а также мысль-память, раздумье над пережитым. Комната, стол, трое людей. Слева мать, справа супружеская пара, молодой армянин и его жена. Перед ними на белой скатерти блики синей, оранжевой, желтой и других, более темных красок; те же блики на стенах, окнах, занавесках, фартуке и головном платке пожилой армянки, на черной бороде мужчины, на платье, черных волосах и бровях женщины, этой прекрасной богородицы. Те же самые краски на горах и полях Армении, в ее небесах и водах, в природе и в памяти, во всей судьбе.

Не случайно назвал я женщину богородицей. Хочу отметить, для Аветисяна и многих других молодых художников характерно стремление соединить новые концепции с традицией, что выражается как в идеях, так и в массе деталей, в приемах; стремление при неизбежной абстракции не утратить конкретное, но и не увлечься последним, жертвуя свободой, которая позволяет выразить свою индивидуальность и на должном уровне показать как ширину и глубину, так и емкость произведения. Учитывая это, я и назвал женщину богородицей, ведь Аветисян, как видно, нашел главные решения в ценном для нового искусства опыте древней живописи, которая своими идеями и богатством деталей помогает художнику держаться на высоте, так что ни он сам, ни изображаемый им предмет не пропадают, подобно тому, как вседержитель на расстоянии других видит и его видят.

Картину Аветисяна «Борум» нужно видеть в оригинале. Три фигуры на ней, должно быть, вполне конкретны. Мужчина, очевидно, сам художник, молодая женщина — его жена, и старая — мать. Но тема эта не навязывается; выбран момент, когда остается понятным и реальным отправной пункт и акцентируется философский результат: путь, который проходят память и мысль, стремясь пробудить чувство и создать жизненную концепцию. Начало закладывается непосредственной характеристикой предмета. Люди и вещи не распадаются на части, они сохраняют свою материальность и индивидуальность. Но мы идем дальше. Вступаем в мир чувств и мыслей благодаря убедительному сочетанию внешней живописности с волнующим интеллектуальным проникновением в историю и душевный мир современного человека, который и современен постольку, поскольку он вечен. Точно подмечены и поданы в этой картине детали. Они и воспроизводят, и символизируют. Мы видим темное окно за спиной старой матери и более светлое за спиной молодых супругов. Лицо пожилой женщины, его краски, глаза обращены непосредственно к нам; руки сложены впереди на фартуке. Все это отражает идею статичности или обратного движения. Взгляд молодых супругов устремлен на что-то происходящее рядом, но что происходит, мы не видим, хотя и чувствуем, что это играет весьма важную роль, господствует во всей сцене. Тема произведения — бегущее время, память и размышление. Два женских лица словно обрамляют мужчину, подчеркивая главную идею бега времени, который на мужском лице завершается, готовый перейти в иную категорию. Так человек поднимается со стула, чтобы, сделать задуманное. Мужчина точно живой и настолько разносторонне охарактеризован, что сама попытка истолковать его может породить много длинных историй. Но есть, однако, более важный момент, занимающий центральное место, — пустота проема между мужчиной и матерью. Лицо, которое могло бы сидеть там, отсутствует. Вместо него желтоватая занавеска с красноватой рябью. Пустое пространство с его трепетом оживляет память, красочно и функционально связует всю сцену; позы других молча отсылают нас именно к нему, пустующему месту. Подобно трем священнослужителям, эти люди, отстранившись, ждут явления чего-то, могущего восполнить пробел. Священный миг: так верующий ждет, когда вынесут святые дары. Ожидание придает статичным фигурам глубокую внутреннюю силу, усиливает напряжение и побуждает нас к соучастию. Надеждой связаны между собой люди и вещи, готовые обрести в нашем восприятии смысл и определенность.

Такие произведения, как «Борум» Минаса Аветисяна, могут создаваться в моральной и интеллектуальной атмосфере, насыщенной памятью и побуждающей к действиям тех, кто выражает национальную душу, дает выход большому коллективному стремлению…

Наири

Наири — Страна Ручьев. Это название встречается в древнейшей истории наряду с другими, например Айастан[16], Страна Гайка, и до сих пор употребляемо самими армянами. Жители называли себя торгомами, от слова «Торгом», потомок Ноя, четвертое поколение от сына его Иафета. Хетты называли эту страну и народ Хайаса, грузины — Сомехи, аккады — Армани и Наири, а также Урасту (в Библии Урарту), персы — Армина, греки — Армения. В разное время употреблялись разные названия. И то, что их много, отражает запутанность вопроса о происхождении армян и их первых шагах в истории.

Достоверно лишь то, что речь идет об одном из древнейших народов региона. На протяжении своей многовековой суровой истории он показал себя способным и выжить и создать собственную культуру, внести свою лепту в общую историю народов.

Кроме того, мы знаем, что уже принятое название «Армения» неоднократно менялось, как изменялась и делилась страна, и даже новой истории нелегко дать ответ, кто есть кто, при столь частых разделах и разобраться в наименованиях. В истории остались Великая и Малая Армения, Восточная и Западная, Высокогорная, Внутренняя, Сатрапова, Армения Первая, Вторая, Третья и Четвертая. С византийской историей тесно связана и история Армении, и последнее время в греческой историографии поднимается проблема происхождения армян. Новые гипотезы выдвигают современные историки, лингвисты и антропологи.


Господствовавшая в историографии концепция основывалась на короткой фразе Геродота, который, зная, что армяне носят то же оружие, что и фригийцы на Балканах, приписал этим двум народам общее происхождение. Согласно данной концепции, армяне — народ индоевропейский — пришли с фригийцами из Фракии в Малую Азию, затем продвинулись на Восток как колонисты фригийцев и заселили Армянское плоскогорье. Историки упоминают в основном два народа, народ Арме и народ Гай. От их смешения с местными народами образовалось армянское сообщество.

Между тем пало древнее ассирийское царство. Распалось и большое государство, образованное вокруг озера Ван местными племенами, так называемое царство Урарту, извечный враг и соперник ассирийцев. Жизнестойким армянам удалось завоевать главенствующее положение, и на смену Урарту в VI в. до н. э. возник союз племен Армина, сыгравший большую роль в этническом формировании армянского народа. Потом мидийцы покорили Армину, принудив ее платить дань. В свою очередь мидийскую империю разгромил Кир[17]. Образовалось большое персидское государство Ахеменидов, и армяне стали его вассалами.

Существует пространная надпись, выбитая по приказу Дария I (522–486 гг. до н. э.) на трех языках, где упомянуты впервые армяне. Клинописный текст с рисунками находится на скале Бехистун близ г. Хамадан в Иране. Впервые прочтен английским ученым Г. К. Роулинсоном в 1830–1840 гг. Около 520 года до н. э. высекли на скале одинаковый текст на древнеперсидском, эламском и аккадском языках. Эламиты жили на юго-западе Иранского нагорья, и их язык был официальным в персидском царстве. Но во всех важных документах персы пользовались еще обычно аккадским и своим древнеперсидским языками. В Бехистунской надписи Дарий говорит, что в первые годы его царствования покоренные народы неоднократно поднимали восстания, которые он топил в крови. Там упоминаются и многочисленные восстания армян. Вот что говорится об одном из них:

«Говорит царь Дарий: армянина Дадарсиса, моего слугу, я послал в Армину и повелел ему; ступай и усмири мятежников, которые отказываются повиноваться моей воле. Дадарсис отправился. Когда он прибыл в Армину, мятежники собрали войско и начали войну. Есть в Армине город, его называют Зуза. Здесь произошло сражение в восьмой день месяца туравахара[18]. Аурамазда[19] помог мне. По воле Аурамазды мое войско жестоко разбило войско мятежников…»

С гордостью и удовлетворением подробно описывает этот царь царей и прочие свои деяния. В конце концов Дарию удалось с помощью своих военачальников — среди них были и армяне — заставить армянские племена объединиться под его скипетром.

Очевидно, армянская знать, князья и нахарары[20], сохраняли власть в своих маленьких уделах, платя дань царю. Среди больших знатных родов выделялся род Ервандуни, который, по существу, царствовал с некоторыми перерывами в Армении вплоть до эпохи Александра Македонского и Селевкидов. Имя это сохранилось в построенных Ервандами городах-крепостях: Ервандасат, Ервандакерт, Ервандаван.

Один из Ервандских царей, то есть персидский сатрап[21]Оронд, сын Артасура, правил страной, когда через нее, придя из Месопотамии, проходил со своими десятью тысячами воинов Ксенофонт. Еще в те времена Армения делилась на Восточную и Западную. Последней, находившейся западнее Евфрата, правил другой сатрап, Тирибаз, который поддерживал связь с ионийцами, а через них с афинянами и спартанцами и принимал деятельное участие в их политических играх с Востоком. Начиная с этой эпохи историческое развитие Западной (меньшей) части Армении непосредственно связано с греческой древней историей.


Такова традиционная концепция о происхождении армян, но со временем выяснилось, что эта концепция вырывает большой хронологический период в истории армянского народа: одно, а может быть, и два тысячелетия. И что гораздо важнее — она зачеркивает армянские легенды. А история без легенд все равно что дерево без корней.

Когда великий армянский историк Мовсес Хоренаци (Хоренский) писал «Историю Армении», он придавал большое значение древним поверьям. Человек эрудированный, наделенный острым умом и историческим мышлением, он собрал поверья из народных песен и повествований; обработал так, что они обрели почву, на которой он и возвел свой труд. Он верил не всему тому, о чем говорится в древних наивных легендах. Иногда, пересказывая какой-нибудь эпизод, свидетельствующий об устрашающей доблести древних героев и их подвигах, он спрашивает того, кому адресован его труд, одного из правителей своей страны; «Не слишком ли это?» Но, сознавая свой долг, сам записывает все.

Легенды связывают народ с природой и историей. В данном случае армян — с Араратом и Ноевым ковчегом. Какое они имеют к этому отношение, если пришли в те края откуда-то гораздо позднее? Короче говоря, пока не поддаются всестороннему объяснению два исторических момента: индоевропейское происхождение армян и их азиатские корни. Они не совсем укладываются в одну концепцию с данными, которыми мы располагаем в настоящее время об индоевропейцах и об истории Армении.

В индоевропейской теории обнаруживаются пробелы, и новые данные опровергают устоявшиеся взгляды об общей родине индоевропейцев, их пути и миграции. Аргументы черпаются в основном из сравнительного языкознания. А эта наука прежде всего подтверждает индоевропейское происхождение армянского языка. Поскольку армянский язык сильно отличается от других индоевропейских, полагают, что он отпочковался от разговорного индоевропейского языка между V и IV тысячелетиями до н. э., в тот же период, когда выделялись главные индоевропейские ветви: языки греков, хеттов, арамейцев.

Кроме того, многие древние языки, которые до последнего времени рассматривались не как индоевропейские, стали все чаще относить к этой большой семье. Так, пелагский язык был признан индоевропейским, но — что важней для новой теории о происхождении армян — и большинство языков Малой Азии, куда на основе этих данных переносится индоевропейский центр, имеют общую родину. Эту концепцию подкрепляют и ссылки на обоюдные заимствования индоевропейского праязыка и языковой базы семитских и шумерских народов; заимствования эти свидетельствуют о длительных контактах и общих границах. Последняя теория считает армян коренными жителями данной страны. Следовательно, индоевропейцы пришли на свою позднюю родину не с Балтики, Карпат и других частей Европы, а из Малой Азии через Кавказ или с Эгейского моря, как сделали это их древние предки. Итак, последняя теория касается и нашего индоевропейского региона. Большое государство Ахийава, к примеру, создали не ахейцы, пришедшие с Пелопоннеса в Малую Азию, а те, кто на маленьких суденышках переплыли Эгейское море и поселились на нашей греческой земле.

Что и следовало доказать.


Большой загадкой остается царство Урарту. Столицей его была Туспа (Тосп) возле озера Ван, откуда происходит второе название царства — Биайна. Одна из больших крепостей, построенных его царями, называлась Эребуни. Она находилась на территории современного Еревана, на холме, где недавно обнаружили ее развалины, в том числе плиту, на которой основатель крепости царь Аргишти, сын Менуа, высек надпись. В ней говорится, что по воле бога Халди царь Аргишти, сын Менуа, построил крепость и дал ей имя Эребуни, чтобы прославить царство Биайна и нагнать страх на своих врагов. Крепость была построена в 782 году до н. э. Этот год считается годом основания Еревана.

Согласно ассирийским источникам, в IX–VIII вв. до н. э. царство Урарту переживало период наивысшего расцвета. Те же источники свидетельствуют о длительной вражде и войнах с ассирийцами, а также о мирных передышках и сотрудничестве с ними. Однако видно, что ассирийцы, особенно царь Саргон И, наносили ему жестокие удары. Саргон II вторгся в царство Урарту в 714 году до н. э. и причинил большие бедствия. Он разрушил там древний храм и затем, вернувшись в Ниневию, приказал художникам изобразить себя в этой и в других сценах своих «подвигов». По стилю это был настоящий древнегреческий храм с шестью колоннами, столь похожий на Парфенон, что Наапет не удержался и сказал мне:

— Вот откуда к вам это пришло.

В начале VI в. до н. э. (около 590 г.) царство Урарту пало, его сменило государство Армина.

Армяне ставят вопрос: кто же они, в конце концов, жители Урарту, какого они рода-племени? Установлено, что название «Урарту» употреблялось аккадами, точнее, вавилон-цами, и является искажением слова «Арарат». Куда правильней было бы сказать «царство Араратское»[22], как написано в Ветхом завете. Наконец, имеются факты материализованные, более важные. Установлено, что в трехъязычных и двуязычных надписях названию Урарту или У расту на аккадском языке соответствуют Армине и Армане в других языках, и эти надписи древнее Бехистунской, где одно и то же государство на аккадском языке названо Урарайя, на эламском — Хармиугиара и древнеперсидском — Арминийа. Поэтому относительно новой армянской теории Наапет сделал следующий вывод:

— Триста лет существовало древнее царство вокруг озера Ван. С ним связана наша история с IX по VI в. до н. э. Около 590 года в результате внутренних распрей старая династия, правившая государством, пала, и на смену ей пришла новая, тоже армянская — династия Ервандуни.

Однако возникают два вопроса.

Почему в тексте Ветхого завета, где рассказывается об этой области в тот же период, мы нигде не находим упоминания об армянах? Следует, однако, заметить, что мы не нашли бы в этом тексте и древних греков, если бы их не упомянул несколько раз Даниил и один раз Иоил.

И другой вопрос — язык древних надписей, оставшихся от ванских царей. Все они на аккадском языке, а одна — на неохурритском, который ближе всего к хеттскому. Сторонники последней теории дают на этот вопрос вполне убедительный ответ: в тот период, когда армяне, несомненно, уже играли ведущую роль в политической жизни страны, официальным языком был у них сначала арамейский, затем греческий и позже, вплоть до V в. н. э., когда они приобрели свою письменность, наряду с греческим, сирийский и латинский языки.


Начиная с VI в. до н. э. армянская история уже не представляет особых загадок для науки. Во времена Александра Великого армяне освободились от власти персов, а западные армянские земли присоединились к большому греческому государству. Центр Восточной Армении перемещается в ту пору в долину Аракса, столицей становится Армавир, древний Аргиштихинили, а позднее — Ервандасат на Араксе. На армянской территории образуются государства’ волей-неволей участвующие в политических и военных делах, которые ведут с ними преемники Александра Македонского, а затем римляне: Восточная Армения с центром в долине Аракса, Западная Армения и южнее — два маленьких царства Коммагена и Софена.

Западная Армения твердо придерживалась западной же ориентации: Селевкиды, Понтийское царство, римляне, позднее — византийцы. Коммагена и Софена возникали и исчезали между государствами Селевкидов и Восточной Арменией в долине Аракса, пока последняя сохраняла свою независимость от Антиоха[23] и его преемников. Но эти две сатрапии, транспортные и торговые центры всего региона, главным образом оставались в руках Селевкидов.

В 220 году до н. э. Антиох III захватил долину Аракса, присоединил к ней страну вокруг озера Ван и назначил правителем армянина Арташеса. Это государство стало называться Великой Арменией. В Софене Антиох III передал власть Зареху. И когда империя Антиоха III начала распадаться, армянские князья, договорившись с римлянами, объявили свои царства независимыми.

Арташес стал основателем новой армянской династии Арташесидов. Границы его государства расширились, и он основал новую столицу — Арташат, один из замечательных эллинистических городов Малой Азии. Начался новый расцвет армянского царства. Слава его достигла своего апогея немного позднее, при Тигране II, внуке Арташеса (95–56 гг. до н. э.). Границы Великой Армении простирались от реки Куры в Грузии до Палестины и от Средиземноморья до Каспия. Чтобы легче было управлять столь большим государством, Тигран II построил в верхнем течении Тигра город-крепость Тигранакерт.

Судьбу Великой Армении решила вражда римлян сначала с Понтийским царством Митридата, затем с сильными парфянами, жившими к востоку и югу от армян. Во время этих войн Лукулл разорил Тигранакерт, затем Помпей одержал победу в долине Аракса. Тигран II, оставшись на своем троне, сделался в 66 году до н. э. римским вассалом. Помпей даже признал за ним титул царя царей, полученный Тиграном II от побежденных парфян.

Так два сильных противника решили судьбу династии Арташесидов. В 53 году до н. э. парфяне разбили Красса при Каррах в Месопотамии. Потом сын Тиграна Артавазд II объявил независимой Великую Армению и отобрал у римлян Малую Армению и Софену. Артавазд, по свидетельству Плутарха, был человеком образованным, писал по-гречески речи, исторические сочинения и песни. Известно, что при дворе его отца жили и преподавали греческие ученые: Митродор, заклятый враг римлян, и афинянин Амфикрат. Конец Артавазда был трагическим. В 34 году до н. э. Антоний выступил из Александрии и вторгся в Армению, чтобы наказать Артавазда. Когда он приближался к Арташату, Артавазд сам явился к нему. Антоний приказал связать его и отправить в Александрию. Он преподнес армянского царя, закованного в золотые цепи, в подарок Клеопатре. Во время триумфального шествия римлян Артавазд отказался в знак покорности повернуться лицом к Клеопатре. Она заключила его в тюрьму, а через три года ему отсекли голову.

Арташесиды перестали царствовать в первый год н. э., когда супруга последнего царя Тиграна IV Эрато отказалась от своих прав на армянский престол.

У Армении были тесные связи с родственным парфянским царством, где правила сильная династия Аршакидов. Поэтому на армянский трон парфяне посадили своего полководца, брата царя Вологеса, Трдата I. Римляне воспротивились этому, начали войну против обоих царств и в 58 году н. э. до основания разрушили Арташат. Вскоре Трдат I вынужден был на официальной церемонии перед статуей Нерона снять с головы корону и передать ее римлянам. Корону ему вернули в 66 году н. э. в Риме во время больших празднеств и игр. Провожая Трдата I на родину, Нерон дал ему много денег и послал с ним инженеров и мастеров, чтобы восстановить Арташат, который некоторое время назывался Неронией.


Аршакиды царствовали до V века. Это был последний большой период древнего Армянского царства, Великой Армении, как единого государства.

Сначала Аршакиды зависели от Рима и сочувствовали парфянам. Подобные глубокие расхождения сопутствовали Армении на протяжении всей ее истории. Римляне держали постоянные гарнизоны на армянской территории, а также в новой (со II века) столице — Вагаршапате. Там и по сей день находится религиозный центр армян — Эчмиадзин.

Два важнейших события этого периода сыграли огромную роль в истории армянского народа и во многом предопределили его судьбу. Одно из них привело к тому, что многие армяне рассеялись по другим странам. Другое помогло им сохранить свою национальную идею и язык.

В начале III в. (224 г.) персидский воин Ардашир Папакян из рода Сасанов убил парфянского царя Артабана V и основал династию Сасанидов (Ардашир I). Он поставил своей целью восстановить империю Ахеменидов, возродить древнюю религию зороастризм[24] и оживить все прежние ритуалы. Для народов Малой Азии это означало новое персидское иго. Положение во многом осложнялось тем, что эллинизм в Малой Азии приобрел новый характер. Папарригопулос[25] пишет, что «тамошний Средиземноморский эллинизм страдал от того, что побережье Малой Азии и греческий полуостров в Европе много терпели от северных варваров».

Армения была первой целью, в которую метили Ардашир и его преемники. В большом эпическом труде «Персидская война» сохранились некоторые свидетельства той трудной поры. Начались новые страдания армянского народа. Его союзники — римляне, затем византийцы, — чувствуя свою силу, давали Армении гарантии от персидской опасности, то есть держали Армению под своим покровительством, но в те годы, когда она слабела, делили ее с персами или приносили в жертву целиком.

Преемник Ардашира Шапур I в 252 году захватил Армению и возвел на престол Артавазда V, заставив его признать власть Сасанидов. Но вскоре Армения вновь обрела независимость.

Так начала сплетаться нить многострадальной армянской истории. Царская власть потеряла былой престиж, стали проявлять активность нахарары; одни — принимая сторону персов, другие — римлян.

Примерно через сто лет римляне вошли в сговор с персидским царем Шапуром III, и в 387 году Феодосий Великий заключил договор о разделе Армении. Римская империя получила несколько западных провинций, большая же часть армянской территории, около трех четвертей, досталась Персии. Армянский царь Аршак III переселился в западные области и правил там до самой смерти. В восточной части персы посадили на престол Хосрова IV, но армянские феодалы обвинили его в тайном сочувствии римлянам. Он был свергнут, и на престол взошел его брат Врамшапух.

Этот мудрый человек царствовал с 389 по 415 год. Потом до 428 года правил его сын Арташес. На нем кончается династия Аршакидов и Армянское царство.

В годы правления Врамшапуха произошло второе большое событие: в 401 году был создан армянский алфавит.

Многие из имен, перечисленных в этой главе, остались в народной памяти и поэтическом творчестве. Сведения о них первые армянские историографы почерпнули из фольклора и пересказали их в «Историях», как называли они свои сочинения.

Соответствия с историческими лицами и событиями не всегда можно установить. Разные образы легенд и песен подчас совмещены, и исследователи армянского фольклора с трудом их различают и исторически локализуют. Господствующий образ — царь Трдат I. В песнях его иногда называют именем первого царя предыдущей династии — Арташесом I. Впрочем, и этот образ сливается с позднейшими царями, носившими то же имя. Существуют разные рассказы о его подвигах и женитьбе на дочери аланского царя, красавице Сатеник.

Мовсес Хоренаци пишет:

«Однажды Бакур, правитель Сюника, пригласил Трдата на ужин. Разгоряченный вином Трдат увидел там очень красивую женщину, которую звали Назиник. Танцуя, она так сплетала свои руки, что казалось, будто они поют. Ему понравилась женщина, и он сказал Бакуру: «Отдай мне свою рабыню». «Не отдам, — ответил тот, — потому что она моя». Тогда Трдат схватил Назиник, посадил ее на свое кресло и совершил безумство, как необузданный юноша. Взбешенный от ревности Бакур вскочил, чтобы отнять женщину, но Трдат встал, взял стеклянный сосуд с цветами и, вооружившись им, точно большой палицей, выпроводил всех, возлежавших на подушках, словно это был новый Одиссей, убивающий женихов Пенелопы, или лапифы, воюющие с кентаврами на свадьбе Пейрифоя… Излишне рассказывать что-нибудь еще о храбрости этого сладострастного мужа».

Среди легенд, записанных историком, есть одна о царевиче Артавазде. Этот образ, вполне вероятно, представляет носившего тоже известное имя царя, которого персы посадили на армянский престол, после того как он поклялся в верности и послушании персидскому царю. Об этом Артавазде Хоренаци отзывается с нескрываемым презрением:

«Ни одного подвига этот человек не совершил, только ел и пил да блуждал по болотам, камышовым зарослям и оврагам, охотясь на диких ослов и вепрей; не пожелал выучить хотя бы пять букв или совершить один подвиг, чтобы оставить по себе добрую память. Слуга и раб своего желудка, он был способен лишь на одно: заполнять выгребные ямы в стране».

И далее:

«Когда умирал Арташес, согласно порядку, существовавшему в то время, многие приходили и убивали себя, чтобы уйти вместе со своим царем. Артавазду это не понравилось, и он сказал своему отцу: «Ты уходишь и забираешь у меня все, как же мне царствовать, если ты мне ничего не оставляешь?» Услышав это, Арташес проклял его: «Когда ты пойдешь охотиться на Большой Масис, пусть тебя схватят дикие звери, чтобы ты остался там навсегда, чтоб не видел света белого». Проклятие сбылось. Когда Артавазд возле Арташата шел через мост, на него напали волки и сбросили в пропасть. Там он и теперь, связанный железными цепями; две собаки день и ночь грызут его цепи, и он пытается выбраться из пропасти, чтобы наступил конец света, но, когда кузнецы бьют молотом по наковальне, цепи снова крепнут. Поэтому и ныне многие кузнецы, знающие эту историю, идут в воскресенье в кузницу и несколько раз ударяют молотом по наковальне, чтобы не спасся, не выбрался Артавазд оттуда, где его держат».

Кертохаайр

Так называли великого историка Мовсеса Хоренаци, то есть поэтом и даже первым среди поэтов. Кертохаайр означает «Отец поэтов».

Собиратели армянской поэзии приписывают Хоренаци некоторые стихи, помимо тех, что приводятся в его «Истории» и берут начало от старых поэтических традиций. Но, по-видимому, известность Хоренаци объясняется не столько его стихами, сколько поэтическим чувством, которое он питает к истории своей родины, его взволнованным слогом. Кроме того, Мовсес Хоренаци обладал вполне сформировавшимся историческим мышлением, что видно из его метода и некоторых очень выразительных комментариев.

Например, обращаясь к князю Багратуни, по просьбе-заказу которого, очевидно, он начал создавать свою «Историю», Хоренаци пишет:

«Мы стремились к повествованию, сколько возможно верному и вполне справедливому, независимо от того, позаимствовали ли мы откуда-нибудь то, что намеревались сказать, или это целиком принадлежит нам. То же самое я делаю здесь и теперь: стараюсь сдержать свое слово, не позволяю ему увлечься чем-нибудь неподобающим и способным вызвать недоверие. И как я просил тебя много раз в прошлом, так прошу и теперь: не побуждай меня к многословию и опасности труд серьезный и добросовестный превратить в труд пустой и бесполезный, что будет делом пагубным для нас обоих».

Багратуни был одним из деятельных армянских вождей. Он, разумеется, оказывал на историка давление, желая руководить им по своему усмотрению. Давление, очевидно, было сильным, но Хоренаци находил способы противодействовать ему, прибегая к разным маневрам:

«Итак, осмелюсь сейчас привести то, что сказал Платон: «Разве возможно в угоду другу приобрести второе «я»?» Нет, конечно, нечто подобное действительно невозможно. Но ради тебя мы сделали невозможное возможным и не преминули оказать тебе и еще одну милость. Истории и события, вызывающие у меня отвращение, от одного выслушивания которых всегда негодовали мои уши, теперь я описываю собственной рукой, пытаюсь придать смысл их бессмыслице, раскрываю перед тобой старые происшествия, которых не знают сами персы, лишь для того, чтобы доставить тебе удовольствие или принести какую-нибудь пользу».

Хоренаци был наделен многосторонними дарованиями и культурой. Он оставил серьезные исторические труды.


Затем выдвинулось еще несколько историографов. Первым по порядку считается Корюн, монах, написавший житие Месропа Маштоца, главного мастера армянской письменности. О нем мы скажем ниже. Двое других ученых, чьи биографии остались неизвестны, создали каждый по «Истории Армении».

Агафангел, или Агатангехос, как произносят армяне. Нет достоверных сведений о том, кем он был, чем занимался, какой был национальности. Может быть, армянин, а может быть, латинянин — так его называли — или грек. Говорили, что его привез с собой из Рима царь Трдат III. К нему обращается Агафангел в конце своего сочинения со следующими словами:

«Как только мы получили заказ твоего царского величества, о благороднейший из мужей, Трдат, рассказать все, как принято в исторических сочинениях, мы сели и написали это по образцу греческого искусства».

Трдат III умер в 332 году. Он признал официальной государственной религией христианство, против которого раньше жестоко боролся, следуя примеру греков и римлян (гонения Диоклетиана на христиан в Риме). Армяне приняли христианство в 301 году. Они первыми объявили христианство государственной религией. Подробней мы остановимся на этом вопросе в другой части книги. Относительно дат жизни и смерти, а также национальной принадлежности историка Агафангела заметим следующее: если он был современником Трдата III, то написал свою книгу до того, как армяне получили свою письменность (до 401 г.).

В таком случае оригиналом является греческий текст «Истории» Агафангела. Но из этого не следует, что писатель непременно грек. Как известно, до 401 года в церкви и государственной жизни армяне пользовались греческим и сирийским языками.

Язык, среди прочих, был одним из вопросов, разделявших эллинофилов и персофилов. Последние одобряли религиозные и культурные сношения с сирийцами. Агафангел мог быть армянином, родившимся или выросшим в Риме, как сам царь Трдат III, которого по традиции маленьким мальчиком отправили в Рим. Возможно, имя Агафангел имеет отношение не к автору сочинения, а к тому, чья жизнь там описывается, так как в действительности «История» Агафангела — это житие святого Григория Просветителя Армянского (вывод академика Манука Абегяна). Даже на того, кто знаком с этим произведением лишь по переводу, производят сильное впечатление знание и восприятие автором народного поэтического творчества (то же самое можно сказать о Фавсте Византийском).

Обработка древних армянских легенд в обеих книгах свидетельствует о глубоком и непосредственном вживании в древнюю поэзию, а это, наверное, и есть самое главное доказательство национальной принадлежности историков. Агафангел рассказывает в основном, как распространял христианство в Армении Григорий, великий просветитель (Лусаворич). Фавст Византийский (Павстос Бузанд) со знанием и исключительной верностью традициям повествует о трагических событиях IV в., когда персы вместе с подвластными им армянскими нахарарами уничтожили Армянское царство. Затем патриотической партии во главе со спарапетом Мушегом Мамиконяном удалось снова изгнать их и на несколько десятилетий вернуть Армении свободу.

Однако существует и другое мнение, что Агафангел писал много поздней, в V в., и непосредственно на армянском языке.


О Мовсесе Хоренаци сохранилось мало биографических сведений. Его «духовные отцы», как говорит он сам, имея в виду двух великих культурных деятелей той эпохи, главу церкви Саака Партева и ученого монаха Маштоца, отправили бедного армянского юношу за границу, чтобы он получил там образование. Заботясь о переводе священных текстов и борьбе с ересями, оба учителя высоко ценили иностранное образование и, как известно из других источников, неоднократно посылали юношей учиться в религиозные школы Сирии или Константинополя. На сей раз они предпочли Александрию. Там была резиденция Кирилла, который боролся с константинопольским архиепископом Несторием и председательствовал на Эфесском синоде (431 г.), осудившем несторианскую ересь[26]. По расчетам армянских ученых, Хоренаци был отправлен в Александрию вскоре после синода, примерно в 335 году, в возрасте двадцати пяти лет. И от биографа Маштоца мы знаем, что через юношей, поехавших учиться, армянские религиозные вожди известили Кирилла и сирийскую церковь, что некоторые нечестивцы с сочинениями еретика Феодора Мопсуетского, учителя Нестория, проникли в Армению и учат еретическим верованиям в Богородицу-Богоматерь. То есть началась борьба, которая привела к расколу восточных церквей по вопросу одного или двух естеств Христа[27].

Путь молодых миссионеров проходил через Эдессу. Там они пожили некоторое время и направились в Египет. Завершив занятия в Александрии, пустились в обратный путь, но, как говорит сам Хоренаци, «мы хотели проехать через Грецию, а нас подхватила волна и выбросила в Италию; мы поклонились могилам Петра и Павла, пожили немного в городе римлян, пересекли Грецию и Аттику и пожили какое-то время в Афинах. Когда кончилась зима, мы двинулись в Византию, горя желанием снова увидеть нашу родину».

Следует отметить: несмотря на то, что политическая обстановка явилась причиной глубокого раскола между Константинополем и Армянским царством, и между их церквами не было согласия, Хоренаци и его учителя оставались эллинофилами, да и политически ориентировались на Византию, а не на Сирию, которую поддерживали персы. Мовсес Хоренаци — наиболее значительная фигура в лагере эллинофилов. Грецию он называет «матерью и кормилицей науки» и, по-видимому, дорого заплатил за свою преданность греческой духовной идее.

Когда он вернулся на родину, его духовных отцов не было в живых. Их уже давно отстранили от руководства церковью. То было время, когда персы уничтожили династию Аршакидов и лишили независимости Армянское царство. Саак Партев представлял другую династию в армянской церкви, род священнослужителей, тоже парфянского происхождения, основанный самим святым Григорием. С некоторыми перерывами его потомки управляли церковью до V в. и стали символом национального единства и независимости. Как видно из сочинений Хоренаци и свидетельств третьих лиц, его страдания начались сразу после возвращения на родину.

Другой историк, живший немного позже, Казар Парбеци, пишет об этом в своем послании нахарару Ваану Мамиконяну, описывая, таким образом, и собственные беды:

«Блаженный философ Мовсес, пока жив был, жил вместе с силами небесными, но разве армянские монахи хоть на минуту оставили его в покое? И разве его просвещенные книги по собственному невежеству не называли они «патолика»? Ему причиняли всяческие унижения и под конец погубили его. Умирая, он оставил страшное проклятие отцам церкви, ты это очень хорошо знаешь».

«Патоликос» — сирийское слово, означающее «искаженный». Так называли его книги сторонники сирийской ориентации, поскольку они были написаны в греческом духе.

Проклятие, о котором упоминает Парбеци, и есть последняя часть «Истории» Хоренаци, знаменитый «Плач о конце Армянского царства и рода Аршакуни, а также о конце патриархии и рода святого Григория», одно из самых вдохновенных произведений древней армянской литературы.

«Я плачу и горюю о тебе, страна Армения, плачу и горюю о тебе, благороднейшее царство среди всех царств Севера: нет у тебя больше царя, нет больше священника, нет больше символа и даже учителя! Нарушен порядок мира, воцарился хаос, пошатнулась вера, наше невежество посеяло псевдомудрость».

Хоренаци был образованным, смелым, достойным защитником правды и справедливости — национальным учителем. Его страдания, жалобы, плач носят не только личный характер. В том, что с ним произошло, он видит отражение бедствий своего народа и веры.

Приведу здесь еще один отрывок из книги. Фразами-молениями, с высоким поэтическим вдохновением и трагическим предчувствием будущего своей родины писатель дает несколько потрясающих картин из тех, что воссоздают печальный лик страны в дни, подобные тем, которые переживала Армения в V веке.

«Учителя неразумные и странные своими руками захватили почести и звания в отсутствие Бога; там, где теперь их золото, поднялся не святой дух; скряги и нетерпимые отрицают мир покоя, где живет Бог, они стали волками и терзают свою паству.

Монахи — лицемеры, тщеславные предатели; они почитают славу, а не Бога.

Служители храмов — высокомерные эгоисты с епитимьей на устах, честолюбцы, лентяи, ненавидящие искусство и любящие праздники и возлияния.

Ученики, не желающие учиться, а желающие учить; отличные теологи, так и не удосужившиеся освоить теологию.

Народ высокомерный, непокорный, болтливый, гуляки, насмехающиеся над всеми, неотесанные, враждебные к духовному званию.

Воины несправедливые, глупые, нерадивые по отношению к своему долгу, ленивые, изнеженные, жестокие, жадные, подобные ворам.

Нахарары, которые заботятся только о своих интересах, друзья и товарищи разбойников, воров, и сами воры истребляющие, скаредные, жадные до денег, ненасытные, такие же рабы, как их рабы.

Судьи бесчеловечные, лжецы, обманщики, мошенники, без уважения к закону, без веры и совести, несправедливые, доносчики.

И нет нигде любви, нет нигде стыда.

За все это Бог лишил нас своей любви, изменив природу стихий: весна засушливая, лето дождливое, осень превратилась в зиму, зима суровая, безжалостная, бесконечная; ветры приносят нам снежные метели, приносят убийственную жару; тучи низвергают на нас огонь и град; дожди приходят, когда нет у нас жажды, не приходят, когда есть жажда; вокруг нас холод и туман, много дождей не идет на пользу, засуха вредит; перестала земля плодоносить и скот плодиться, ничто не осталось на своем месте, все дрожит, колеблется. И прибавьте к этому хаос и невежество, царящие повсюду; ибо сказано: «Не дано радоваться нечестивцам». Правят цари жестокие и развратные, подати невыносимые, приказы неслыханные. Все им безразлично, ничего они не жалеют. Друзья становятся врагами, враги — из сильных всесильными, вера предана ради праздной жизни. Разбойники бесчисленные устремляются со всех сторон света. Они разрушили наши дома, разграбили имущество, правителей наших заковали в цепи, нахараров бросили в тюрьмы, родовитых людей взяли в плен. Народ терпит тяжелые бедствия. Порабощают города, рушат крепости, сносят деревни, жгут наши дома. Голод неслыханный, болезням и смертям счета нет. Пусты храмы божьи, и преисподняя зияет перед нами…»

Мовсес Хоренаци создал не только летопись своего народа. Как истинный поэт, он смотрел далеко вперед и во многом предсказал трагическое будущее Армении.

Аварайр

Пятый век был, наверное, самой критической эпохой в древней истории этой страны. Еще в IV в. она оказалась меж двух огней, Византийской империей и новым Персидским царством, поделившими между собой Армению. Прибрав к рукам Малую Армению и некоторые западные области, византийцы придерживались тактики, помогавшей армянам нейтрализовать попытки персов полностью их ассимилировать, но сами византийцы по армянскому вопросу в конфликт с персами не вступали. Восточная Армения служила им христианским авангардом, вклинившимся между восточными границами их империи и Персидским царством. Той же тактике следовали они и позже, когда на смену персам пришли арабы, а следом монголы и турки. Но серьезные проблемы и реальные опасности, с которыми сталкивались время от времени византийские императоры, мешали им последовательно проводить эту политику. Неоднократно они сами вторгались в Армению, лишая ее независимости, и постоянно стремились получить все, что требовалось им для нужд экономики и обороны, главным образом лошадей и воинов для армии, а то и просто людей, чтобы заселить ими отдельные области своей империи, опустошенные набегами варваров.

Персы со своей стороны упорно стремились ассимилировать армян и тем самым зачеркнуть их на географической карте. Именно армяне в V в. дали им большое сражение, защищая свое национальное самосознание.

Государство армянское, по существу, было уничтожено. Персы превратили его в сатрапию, которой правил либо персидский марзпан (наместник), либо армянские феодалы, их сторонники. Страна, прежде объединенная центральной властью царя, была теперь поделена на несколько феодальных владений. Особую опасность представляли нахарары-персофилы, и тщетно пытались армянские цари при поддержке церкви и нахараров-эллинофилов приостановить стремительный ход событий, который вел к распаду государства. Армянские хроники IV и V вв. рассказывают об исторических и человеческих испытаниях, характерных явлениях, обычно сопровождающих критические для народа или общества эпохи. Оттуда же черпал темы армянский исторический роман, еще в прошлом веке создавший прочные традиции, которые продолжают и современные армянские прозаики.

Царство Аршакидов по своей социальной и политической структуре мало чем отличалось от древних восточных государств с системой сильной централизованной власти и большими административными и экономическими округами, принадлежавшими старинным знатным родам. Вокруг столицы — на протяжении всей истории Армения сменила около пятнадцати столиц, ее даже называли «страной блуждающих столиц» — сохранялся только большой царский удел Арарат. Эта область никогда не делилась между наследниками. Ее получал наследник престола, старший сын. О значении первородства мы знаем еще из Ветхого завета. Слово «андраник», первородный сын, имело особую притягательную силу и со временем стало распространенным именем, обычно героев. Другие царские дети уходили из дворца и вилайета. Их наделяли землей или доходами где-нибудь в другом месте. Такая же судьба была уготована братьям местных правителей. Нахарарами становились, как правило, старшие сыновья; их называли властелинами, а прочих сыновей — «сепух» или «азат», и последние составляли большей частью праздную знать.

Армянский царь Хоеров III посадил возле своей столицы Двин большие леса, сохранившиеся до сих пор, и построил огромный дворец Тикуни, чтобы занять этих трутней хоть каким-нибудь делом. Все это свидетельствует о стремлении укрепить царскую власть, объединить государство и нацию. Прочной была и преемственность высоких царских званий. Они тоже были привилегией определенных родов, но преимущественное право имел старший сын. Азарапет — великий казначей, спарапет — главнокомандующий, малхазапет — командир дворцовой стражи и другие вельможи были представителями определенных аристократических семей, которые получали по наследству эти должности и свое имя — привилегия, закрепленная старинной традицией и записанная в Золотой книге армянского двора, «гахнамак». Туда были внесены в порядке их иерархии десять семей высшей знати, за ними следовали прочие со строгой оценкой значимости каждой. В том же порядке они участвовали в официальных церемониях и сидели за царским столом, где каждому предназначалась своя подушка.


Памятник Давиду Сасунскому. Ереван



Памятник Саят-Нова. Ереван


Погребок гостиницы «Двин». Ереван


Гегард. Хачкары


Хачкар


Хорвирап


Аванаван


Гарни


Сагмосаван


Храм в Гегарде


Гарни.


Гарни. Языческий храм I в. н. э.



Скульптура «Ахтамар» на берегу Севана


Матенадаран


Древние рукописи


Эта традиция была поколеблена в IV в. Отношения нахараров-персофилов с армянским царем приняли остроантагонистический характер; центральная власть тщетно старалась найти поддержку. Так, чтобы собрать всех недовольных, притесненных местными князьями-ишханами, и привлечь их на свою сторону, царь Аршак II построил у южного подножья Арарата красивый город Аршакаван, который вскоре разросся и стал центром позднего эллинистического типа. Но поскольку одним из феодалов была и армянская церковь — мы сказали, что род святого Григория получил наследственное право на церковный престол, — вскоре против Аршакавана вместе с другими ополчился армянский архиепископ, католикос, и проклял его. Историки, выразители концепции церкви, изображают этот город как притон скрывающихся от суда разбойников. Фавст Византийский говорит, что там собрались лжецы, грабители, мошенники, убийцы, растратчики государственной казны, доносчики и прочие преступники со всего мира. И такое их было великое множество, что они заполнили «весь горный склон и долину». После проклятия католикоса город, согласно легенде, в три дня погиб.

Но о другой, истинной причине гибели Аршакавана рассказывает Хоренаци: город вызвал ненависть врагов царя. В конце IV в., когда персы снова вторглись в Армению, во время одной из военных кампаний нахарары-антимонархисты при активном содействии церкви ввели войска в Аршакаван и буквально смели его с лица земли. Истребили все население, «пожалели только младенцев». Примерно в то же время были разрушены все древние столицы, старинные города в долине Аракса; уцелел только Двин.


Все это пусть послужит введением к другому замечательному историческому сочинению, написанному монахом Егише в V в. Очень образно он повествует о сражении, которое дали персам армянские патриоты на равнине Аварайр, юго-восточней Арарата, в Васпуракане. Егише не ссылается на более древние исторические труды и национальные легенды. Он прямо приступает к своей теме, лишь кратко описав события предшествующие. То есть он рассказывает о том, что, уничтожив царскую власть и перетянув на свою сторону значительную часть армянских феодалов, персы решили покорить и душу страны, навязав армянам зороастризм, свою религию. То же самое пытались они сделать и в других христианских странах Кавказа, в Грузии и Албании Кавказской, теперешнем Азербайджане. Персидский царь вызвал правителей трех стран в Ктесифону и заставил их принять его условия.

«Когда этот нечестивец увидел, что все его дурные дела сходят ему с рук, он замыслил и другое — так мы разжигаем огонь и потом бросаем в него охапку дров».

Армянский историк, который был священнослужителем, с особой враждебностью смотрит на замыслы персидского царя. Были знамения, посланные богом, пишет он, предвещавшее погибель Персидского царства.

«…Они действительно жили словно в глубоком мраке, и души их были в теле под запором, подобно заживо погребенному, до которого не доходит благодатный свет Христа. Как медведи в роковой час с невероятным ожесточением дерутся до последнего дыхания и, отступая от них, убегает благоразумный человек, так же приходит конец царству: коли другие их бьют, они не чувствуют; коли же сами бьют других, того не ведают; за неимением внешних врагов, ведут войну, дерутся друг с другом. И поистине справедливы слова пророка: „Человек алчущий влачится и пожирает половину самого себя“».

Егише сочетает трезвое обстоятельное повествование с патриотическим пафосом и богатым опытом, который приобрел, очевидно, в повседневной жизни. Эти достоинства отличают его произведение, которое и нам дает урок патриотизма. Будучи монахом, он уделяет особое внимание догматическим религиозным вопросам, подробно передает слова персидских магов и ответы армянских священников, хотя вообще для его повествования характерна сжатость, поэтому с увлечением читаешь эту хронику, отличающуюся изысканным слогом. Поистине великолепны описания военных сцен, сделанные этим священником, наделенным исключительной наблюдательностью, и безыскусные, выразительные картины трагедии Армении, например рассказ о нахарарах. Даже здесь он не фанатичный монах с анафемой на устах. Егише с удовольствием подчеркивает великодушие и терпимость одних, акцентируя, таким образом, неблаговидные чувства и дурные поступки других:

«Когда схватили марзпана, он сразу согласился пойти с ними и дал страшные клятвы, что будет верным, как все, и, казалось, раскаялся в том, в чем раньше им отказывал. Он упал, умоляя о пощаде, к ногам святых епископов, ползал по земле и заклинал их не отвергать его. И опять перед всеми давал тройные нерушимые клятвы на святом Евангелии; он оставил и письменные клятвы, скрепив их своей печатью и привязав к Евангелию, и молил, чтобы сам бог воздал ему отмщение, лишь бы его не умертвили, как это обычно делается.

И они, прекрасно зная, что он, вероломный притворщик, опять обманув их, вернется к прежнему заблуждению, не спешили покарать его за первые ошибки и оставили на суд священного Евангелия».

В книге много личных драматических ситуаций, поэтому она вызывает у читателей особое волнение. Как свидетель, очевидец событий, каким, по всей вероятности, и был повествователь, он впечатляюще передает патриотическую тревогу всего народа, вызванную тем, что при попустительстве части нахараров в страну проникли персидские маги, которые принялись разрушать христианские святыни и вместо них воздвигать жертвенники солнцу, проповедовать зороастризм. И тогда все люди решили встать на защиту веры и родины, своих семей и очагов, и в этой борьбе все стали равны.

«Причем ишхан был ничуть не выше своего слуги, и азат (рыцарь) оказывался не более изнеженным, чем отупевший крестьянин, и никто никому не уступал в мужестве. Одно сердце билось в груди у всех, у мужчин и женщин, у стариков и младенцев, у всех, чьи помыслы были о Христе. Ведь все стали воинами одной армии, надели тот же панцирь веры во имя Христа; мужчин и женщин опоясывал единый пояс общей истины.

И уже потеряло ценность золото, никто не искал серебра для своих личных нужд; парадные платья, которые надевали ради красоты и роскоши, были у всех в небрежении, никто им не завидовал. Даже богатство в глазах его владельца стало ничем. Все полагали, что умерли, и каждый сам копал себе могилу, жизнь свою считал бесконечной и эту смерть — настоящей жизнью».

Сражение при Аварайре произошло в 451 году. То были армянские Фермопилы[28]. Своей замечательной хроникой монах Егише воздвиг памятник восставшим, которые пали на поле битвы вместе со своим вождем Варданом Мамиконяном, представителем семьи, имевшей старинные наследственные права на звание главнокомандующего. «Храбрецы Вардана и священная война армян» — так называется эта книга.


Особый интерес представляют для нас, греков, страницы, запечатлевшие тщетные призывы повстанцев о помощи, обращенные к Западной Армении и единоверческой Византии. При подготовке к восстанию туда направили особого посланца, одного из верных ишханов. Писатель с почтением отзывается об императоре Феодосии. Видно, надеясь, Что он выслушает в Константинополе армянского посланца и окажет помощь. Но именно в те дни Феодосий умер.

«И воцарился кесарь Маркиан, его недостойные слуги и советники, главнокомандующий Анатолий и сириец Эльпарий; оба они, бесчестные и ничтожные, а кроме того безбожники, подговорили Маркиана, и он не пожелал выслушать, о чем его просит армянское братство, которое единодушно поднялось, чтобы побороть зловредных идолопоклонников. И этот трусливый Маркиан предпочел сохранить договор с идолопоклонниками ради мира на земле и не пришел на помощь христианским братьям. Поэтому он поспешил отправить к персидскому царю послом того самого Эльпария и заключить с ним соглашение, пообещав, что оставит армянское войско без воинов, оружия и всякой помощи».

В сражении с обеих сторон было много убитых, трупы покрывали землю, и казалось, что это «камни, нагроможденные здесь и там». Не было победителей, как и побежденных, «сражались доблестные с доблестными» и разделили победу и поражение. Но армяне достигли большего, сохранив свое моральное единство. После сражения персидские маги возвратились на родину. В результате персы отказались от попытки насадить в Армении древнее язычество. Аварайр укрепил патриотическую идею и стал символом, возродившим национальную гордость и жажду свободы. Через тридцать лет армянские патриоты опять скрестили мечи с персами и сумели заключить договор, обеспечивавший им более удобные границы; фактически они снова получили независимость.

Книга Егише заканчивается прекрасной элегией, посвященной «нежным женам страны армянской», которые разделили бедствия войны и сохранили верность своим мужьям, павшим в бою или попавшим в плен на долгие годы.

…Женщины забыли, кем были прежде, княгинями или служанками. Они стали одной душой, обращенной к мужьям и детям, надели траур, забыли о мягких постелях, богатом столе и вкусных блюдах… Никому из них теперь не подносили воду, чтобы вымыть руки, не подавали полотенца, чтобы вытереть лицо, — все это забылось; пауки ткали паутину на брачных ложах. В дворцовых залах в обломки превратились высокие кресла, столы, за которыми прежде пировали князья, кубки, из которых они пили вино; крепости и дворцы разрушались, осиротели сады без цветов и виноградники без ягод.

Изнеженные армянки, выросшие в холе и привыкшие к богатой жизни в своих домах, к мягким подушкам и постелям, теперь, как босые странницы, ходили молиться и просили Бога помочь им выдержать тяжкие испытания. Те, кого в детстве родители кормили телячьими мозгами и отборной дичью, теперь жили в нужде, питаясь травами, подобно диким животным, и уже за это благодарили Бога, уже не вспоминая о счастливой жизни подле своих мужей и братьев; и стали тела у них черными, ведь целый день жгло их солнце, и ночью они спали на земле…

Растаяли льды многих зим, пришла весна, снова вернулись ласточки, но женщины так и не увидели своих близких. Цветы весенние напоминали им мужей, всей душой они-мечтали увидеть любимые лица, но те стали лишь памятью, записанной на бумаге, и ни один праздник в году не мог их оживить и вернуть домой… И перестали женщины спрашивать, как обычно делали, тех, кто приезжал из дальних краев: «Когда мы снова увидим наших любимых?» Они только молили Бога, чтобы дал он им так и дожить до конца, храня память и честь своих любимых…


Егише был ученым священнослужителем, вардапетом. Но он рассказывает о том, что пережил сам, и трепетно бьется лирическая жилка в его книге. Ценны в ней не ссылки на древнюю историю и поэзию, а пережитое самим автором, что становится историей и поэзией. В этом его отличие от Хоренаци, чьей сильной стороной была глубокая образованность, а богатое поэтическое дарование нашло выход главным образом в риторике. Егише непосредственно передает свой личный опыт и чувства и представляет другое поэтическое направление. Как два колосса, стоят эти историографы-поэты у истоков армянской литературы, чтобы через пять веков отразиться в замечательном поэте Армении, поистине великом Григоре Нарекаци.

Морик

В «Истории армянского народа», изданной Ереванским университетом, мне показали следующий абзац:

«Снова между двумя большими государствами той эпохи ведется война, которая длится около двадцати лет и заканчивается в 591 году. Следует второй раздел Армении, на этот раз большую часть получают византийцы».

Императором Византии был тогда Маврикий (по-армянски Морик), а царем Персии — Хосров II. Маврикий сам сверг узурпатора царской власти Уарана и, взяв за руку маленького Хосрова, возвел его на персидский престол. Наш греческий историк пишет:

«Хотя узурпатор трона Уаран выдвинул свои полезные предложения, Маврикий, взяв под защиту и усыновив законного царя, дал ему достаточно сил, чтобы разбить Уарана; он посадил молодого Хосрова на родительский престол. Персидский монарх уступил тогда нам Мартирополь, Дару и Персидскую Армению, а сам взял в жены гречанку и прекратил навсегда преследование христиан».

Маврикий считается у нас, греков, одним из способнейших военачальников и императоров Византии. Кроме того, он слыл почитателем муз, поэтом и историографом.

Конец его был печальным. Военачальник Фока на глазах у Маврикия умертвил всех его сыновей (а через несколько лет и дочерей, хотя те стали монахинями) и зверски убил самого императора. Маврикия не любили в армии, так как он пытался сократить там жалованье; из-за экономических притеснений не любил его и народ в Константинополе. Армия неоднократно восставала против императора. Его враждебно встречали на улицах столицы. «Маврикий, — кричали ему во время одного такого массового выступления, — смотри, мы схватим тебя и твоих друзей, спустим с тебя шкуру!»

Фока, убив всю императорскую семью, убил и жену Маврикия, которая была дочерью императора Тиберия.

«Я покоюсь здесь вместе с моими детьми и мужем из-за произвола народа и ярости войска» — эти и другие трогательные слова начертали на их могиле.

Древние историки писали, что по происхождению Маврикий каппадокиец, более поздние — что он вифинец. В Армении его считали армянином и злым демоном своего народа. И Маврикий был армянином, и военачальник Фока, убивший его с такой жестокостью… Вообще, армяне полагают, что гораздо большее число их соотечественников были византийскими императорами и стратегами, чем признает греческая история. Они утверждают, что и македонская династия была армянского происхождения, и это подтверждается нашими новыми исследованиями. Поэтому в армянских легендах рассказывается, что Василий Болгаробоец во время частых походов в глубины Малой Азии тайно посещал армянские монастыри, чтобы получить благословение священников. Вот что о нем пишет Киракос Гандзакеци (XIII в.):

«После Кирдзана (это Цимисхий, тоже армянин) корону получил Василий и царствовал пятьдесят лет. Он был добрым человеком и любил армянский народ. Ненавидел халкидонскую ересь и одобрял наше учение, правильное. Он совершил путешествие в Киликию, принял армянское крещение в монастыре под названием Пахадзяк и даровал этому монастырю много земель и сел, большое богатство».

Еще больше легенд сложили о Маврикии. Но слава у него недобрая. Армяне, как мы сказали, считали его злым демоном своего народа, жестоким янычаром. Другой историк, Себеос, почти современник событий (VII в.), приводит письмо, которое послал Маврикий Хосрову, предлагая поделить Армению. О своих соотечественниках император так отзывается:

«Народ этот грубый и непокорный, но живет между нами и нас будоражит. Вот что мы должны сделать: я возьму тех, кто мне принадлежит, и уведу их во Фракию, а ты возьми своих и прикажи им идти на Восток. Если умрут, скажи, что умерли наши враги, а если там, куда мы их отправим, они будут убиты теми, кто живет там, опять-таки убьют наших врагов, а у нас будет мир и спокойствие. Но если их оставить в этой стране, они никогда не угомонятся».

Бедный мальчик, родившийся в одной из деревень Восточной Армении, непослушный, неблагодарный сын — он убежал из дому, бросив отца и мать, — во время войны последовал за армией византийского императора. Деятельный армянин, он начал с низших должностей и в конце концов стал в Византии стратегом, как многие талантливые и смелые выходцы из Малой Азии. Но он выделился среди прочих, женившись на дочери императора Тиберия, взошел на престол, как наиболее способный и достойный, зять покойного императора. И тогда Маврикий, рассказывается в легенде, вспомнил о своих родителях. Он посылает за матерью; ее привозят в Константинополь и показывают ей храмы, дворец, город, чтобы она, лучше других знавшая, с чего начал Морик, поняла, как несправедливо было называть его в детстве неблагодарным лентяем. Под конец он спрашивает мать, дошло ли до нее, кто теперь ее сын, и она отвечает: хоть он и стал царем, но человеком не стал.

Другая легенда оригинальнее первой. Став императором, Маврикий отправляет гонца сообщить отцу новость и передать, что он, Маврикий, ждет отцовского благословения и советов. Отец все это выслушал, но, не дав ответа, продолжал работать. «А что он делал?» — спрашивает император. «Собирал в огороде овощи, чтобы продать их на базаре». — «А что он собирал?» — «Срезал ножом капусту у корня, кочан выбрасывал, а кочерыжку оставлял». Маврикий понял, что отец шлет ему наилучший в данный момент совет. Он отрубил головы всем своим хорошим военачальникам и оставил вокруг себя одни «кочерыжки».

Это легенды из древних хроник. А в книге, которую написал о своей родине современный армянский поэт Геворк Эмин, есть рассказ о надгробном камне Маврикия. Он находится во дворе сельского дома. На нем из поколения в поколение сушат крестьяне ромашку, душицу, чеснок, лук и рубят мясо. История напоминает легенду об Артавазде. И здесь, когда невольно стучат по могильной плите, то как бы снова заколачивают гроб злого человека и говорят ему: «Сиди, Морик, там, где ты есть. Сиди, не выходи!»

Кто знает, насколько соответствует исторической правде образ Морика, созданный народной фантазией. В нем воплощена тема предательства родины и в более широком понимании тема национального предательства. Маврикий как бы символизирует трагическую историю армянского народа, у которого многовековой и горький опыт. В одном из исторических романов я прочел следующее: Деревья прибегают и говорят Лесу, что их постигло большое несчастье, пришли злые люди и валят все Деревья подряд. «Не бойтесь, — говорит Лес. — Минует и эта беда, как многие другие». «Нет, — возражают Деревья, — на этот раз они пустили в ход топор». — «А что это такое?» — «Такая штука с железным лезвием». — «Железа не бойтесь». — «У топора есть рукоятка». — «Из чего ж рукоятка?» — «Из дерева». И всколыхнулся Лес до последнего Дерева: «Тогда мы погибли».

У нас с Наапетом возник спор. По его мнению, армянские историки и романисты сильно злоупотребляли этой темой, и он призывает своих читателей не доверять даже крупным авторам, когда они пишут об армянах, предавших родину. В своей замечательной книге об Армении, полной глубоких наблюдений и большого знания жизни, истории и психологии современного армянина, он пишет: «Не верь и Егише, хотя книга его похожа на молитву, плач и священный завет».

Мне кажется, он не прав. Чем древнее народ, тем более тяжелую ношу возлагает на его плечи история. И во всякой истории есть подобные эпизоды. Счет примерно такой: по легенде в Библии один предатель на двенадцать святых апостолов, в жизни, в битве при Фермопилах один — на триста смельчаков.


Образ Морика в народных поверьях отражает и сложные отношения армян на протяжении веков с их единоверцами, но частыми врагами — византийцами. Многие армяне взошли высоко, особенно военные, и, по словам Папарригопулоса, «составили в основном блестящую военную аристократию, благодаря которой государство это существовало и прекратило свое существование». С VII в. до первых крестовых походов не сосчитать всех больших и малых полководцев армянского происхождения в византийской армии и высших должностных лиц в административном правлении. Патриарх Фотий, как утверждает Наапет, тоже был армянином. О Фотии мы этого не знаем. Но Григорий, Нарсис, Варда в византийской администрации или армии — это, безусловно, армяне: Григор, Нерсес, Вардан. И, охотясь в горах Тавра и Антитавра, Нарсис убивает Варду, если тот не успел ослепить или как-нибудь иначе изничтожить Нарсиса. Мы знаем также, как византийские полководцы и императоры армянского происхождения относились к своему народу. Подчас их интерес выражался не в заботе о его судьбе, а в недоверии и осторожности.

В новой многотомной «Истории греческого народа» написано: «Македонская династия, которая, по последним данным, была армянского происхождения и опиралась, как правило, на способных военачальников того же происхождения, положила конец независимости наиболее значительных армянских царей: в течение одного века к Византийской империи были присоединены Таронит (968 г.), Тайк (1000 г.), Васпуракан (1021 г.), Ани (1045–1046 гг.) и Карс (1064 г.). Но еще раньше армянские поселенцы были переведены в Тефрик, Мелитену, Ликанд и Киликию».

Византийской империи самой дорого обошлись огромные беды, причиненные ею Армении. И образ Морика в народной поэзии символизирует отношение к этой стране византийцев, кровно с ней связанных. Обычно византийские императоры придерживались там примерно такой политики: стремились использовать далекую горную страну — которая к тому же была христианской — в качестве передовой заставы, защищающей их от персидской и прочих опасностей, грозящих с Востока. Лишь поэтому они неоднократно приходили на помощь армянам. Об одном из таких эпизодов пишет великий поэт новой Армении Ованес Туманян:

«В армянской истории есть прекрасное описание встречи персидских и византийских войск: на большом поле Дзиравар, «как бурное море, волнуется» вражеское войско персов и напротив, с крестом на стяге, выстроилось пришедшее на помощь Армении византийское войско — «гора алмазная». И пока могучие силы Востока и Запада решают судьбу армянского народа, высоко, на святых вершинах Нипата, Нерсес Великий, воздев руки к небу, молит бога благословить крестом его народ, сравнивая эту страну с алтарем, пропитанным кровью сражающихся».


Проводя свою политику, византийцы наталкивались на непреодолимые трудности при попытке эллинизировать многочисленные народы Малой Азии. Армяне оказывали им сильное сопротивление, как противились они обычно чужеродным влияниям и на Востоке. Они оставались патриотами и в своей истории и в языке, гордости их культуры, старались не поддаваться даже сильным влияниям другой, более высокой культуры.

Но, как мы уже сказали, византийские императоры часто отступали от своей политики и как враги вторгались в Армению, лишали ее независимости, истребляли население. В описаниях насилий и бедствий армяно-византийские хроники не отстают от армяно-персидских, а затем и армяно-арабских, если упоминать лишь об этих опасностях, идущих с Востока.

Разные причины побуждали византийскую администрацию применять тактику насилия и принуждения.

Шинох

Вскоре начался церковный раскол.

В 451 году в Халкидоне Четвертый синод осудил моно-фиситство[29]. Эту неразумную политику еще до иконоборчества проводила Византийская империя против своих народов из религиозно-догматических соображений. В результате возник неразрешимый конфликт государства с большинством его граждан. Потом на протяжении веков императоры и некоторые мудрые патриархи безуспешно пытались исправить совершенные ошибки.

Армяне не принимали участия в заседании синода. В те дни они, лишенные поддержки византийцев, давали персам бой при Аварайре. Одного того факта, что инициатива созыва синода принадлежала императору Маркиану, который не отозвался на просьбу о помощи и предал их персидскому царю Ездигеру II, было достаточно, чтобы вызвать враждебное к нему отношение армян. Вот что пишет историк Киракос Гандзакеци:

«После смерти благочестивого Феодосия престол унаследовал Маркиан; чтобы погубить православие, он созвал в Халкидоне синод из 636 епископов, и вселенная до сих пор сотрясается от их богохульства».

Официально армяне выступили против Халкидоны через сто с лишним лет, в 554 году, на своем синоде, созванном архиепископом Нерсесом II в столице Двин в ответ на решения Константинопольского синода, созванного Юстинианом в 553 году и еще раз осудившего монофиситство. Для армян догму о двух естествах Христа всегда воплощало ненавистное слово «Халкидона». Начиная с V в. оно звучало в ушах армянского христианина, как «сатана», и было синонимом самого позорного предательства. Позиция армян в вопросах религиозной догматики диктовалась необходимостью и здесь отстоять свое национальное самосознание и автономию.


Мы с Наапетом едем осматривать древнюю церковь Звартноц, храм Бдящих сил, находящийся в нескольких километрах от Эчмиадзина. Машина мчит по долине Аракса, вокруг спокойный светлый пейзаж; и чем дальше мы едем, тем ярче становится свет, будто за деревьями нас ждет море.

На другой странице этой книги я расскажу об удивительном искусстве древних армян обрабатывать камень, строить церкви и монастыри. Сейчас перед нами одни развалины. Огромные камни, чуть ли не вавилонские колонны и капители, каменные листья и плоды, виноградные лозы, гигантские цветы граната, — все это разбросано по земле. Впечатляющее зрелище. Звартноц был самым большим древним армянским храмом. Круглый, трехъярусный, с высоким пирамидальным куполом — таким воссоздают облик здания архитекторы. По его размерам, прекрасной обработке деталей, резным камням, колоннам можно составить представление о красоте и величии храма, предназначавшегося для кафедрального собора. Его воздвиг католикос Нерсес III в том месте, где древний царь Трдат — он принял христианство и сделал его государственной религией — вышел встретить святого Григория, которого до того дня продержал десять лет в заточении, в глубокой яме. Рядом с храмом Нерсес III возвел и архиепископский дворец. Все это было разрушено в X в.

Нерсес III — личность необыкновенная. Он великий творец, но велика его трагедия: в одну сторону его тянули за мантию и бороду фанатичные антихалкидониты, а в другую — неразумные, исступленные халкидониты. Что может быть ужаснее для человека, мечтающего о созидании? Ведь Нерсес III был выдающимся строителем.

В 641 году он заложил фундамент церкви Звартноц. В том же году, или в предыдущем, в Армению впервые вторглись арабы. Они вступили в долину Аракса и разрушили столицу. Историк Киракос так описывает эти события:

«Они перебили жителей Двина, двенадцать тысяч; кровь убитых залила священный храм, и купель наполнилась кровью; еще тридцать пять тысяч и даже больше были взяты в плен. После резни патриарх (имеется в виду Нерсес III) построил на том месте церковь святого Саргиса. Он воздвиг также Вирап, другую церковь; а там, где жил святой Григорий, построил потом чудо из чудес».

Последняя церковь — Звартноц. За непреодолимую страсть строить там, где другие разрушали, Нерсеса III называли Шинохом, то есть Строителем.

Католикосом он стал в 641 году, когда в Константинополе венчали на царство одиннадцатилетнего мальчика Константа II. Через десять лет он вторгнется в долину Аракса, где только что в третий раз побывали арабы.

«Арабы заполонили весь Кавказ, дошли до Халкидоны, но греки думали только о догме».

Константа II больше всего заботило одно: как заставить армян правильно толковать учение о двух естествах Христа. Он известил армянского патриарха, что тот должен принять халкидонскую веру, если хочет достроить свой храм. И, призвав к себе всех армянских епископов, потребовал от них того же самого.

Потом, воскресным утром, в сопровождении нескольких полков войска и целого сонма армянских епископов, Констант II явился в храм Бдящих сил, и, хотя он был построен лишь наполовину, его освятили. После богослужения он отправил всех епископов в Двин. Там, в кафедральном соборе, где сто лет назад Нерсес II проклял Халкидону, царь заставил всех епископов причаститься и признать учение о двух естествах.

Об этом рассказывает историк Себеос, который сам был епископом и видел все своими глазами. Он описывает потрясающую сцену, когда лишь один епископ пытался оказать сопротивление. Он отказался причаститься и удалился из храма.

По-видимому, историограф говорит о себе самом.

Константу II докладывают о случившемся, и он повелевает немедленно привести непокорного. Между ними происходит примерно такой диалог.

— Ты кто? Священнослужитель? — спрашивает император.

— Да, по милости божьей и с твоего великого соизволения, царь, — отвечает епископ.

— Почему ты не стал причащаться? И я, твой император, и твой патриарх — мы все причастились. Что ты возомнил о себе? Считаешь нас недостойными, отказываешься вместе с нами приобщиться к святым тайнам?

— Великий император! Раньше, когда я видел тебя нарисованным на стене, у меня дрожали колени. Что я могу сказать теперь, когда ты живой передо мной? Все мы здесь варвары неученые. Я, царь, недостоин причащаться вместе с тобой.

— Вот он, патриарх твой или нет?

— Патриарх, святой Григорий.

— Ты его признаешь?

— Да.

— Ступай и прими причастие из его рук.

Историк добавляет и другие подробности. Дело кончается полным подчинением епископа.

Во время последнего нашествия арабов местный князь Феодор Рштуни вступил с ними в соглашение, и Халифат признал его сатрапом Армении. Констант II заставил армянского патриарха отлучить Феодора Рштуни от церкви и затем уехал в Константинополь. Чтобы не попасть в руки Феодора, Нерсес III сбежал в соседнее княжество Тайк и жил там в добровольной ссылке до 656 года, пока тот не умер. А потом тотчас вернулся к себе, еще раз проклял Халкидону, признал веру в одно естество Христа и, оставив патриарший трон — пусть его подушку согревает кто-нибудь другой, — стал завершать свое главное дело. В 661 году он достроил храм и в том же году умер.


Однако Себеос в своей «Истории» дополняет портрет Нерсеса III такими штрихами: патриарх этот был тайным халкидонитом, учился в Греции и даже служил в византийской армии. Был он, конечно, благочестивым, соблюдал законы церкви, но в душе таил халкидонский яд и вынашивал мечту подчинить всех армян Халкидоне.

Подобное можно найти в других армянских летописях. Мы часто наблюдаем: когда какой-нибудь армянский князь или епископ хотел избавиться от своего хорошего друга, он спешил сообщить византийцам, что друг его антихалкидонит, а если весть посылалась Халифату — тайный халкидонит.

От этих догматических распрей страдает мораль и падает духовный авторитет Византийской империи, а ведь это — один из главных моментов, укреплявших связи армян с греческой культурой. И константинопольские школы теряют былой престиж. Преподавали в них, как пишет Манук Абегян, «люди церкви, их интересовали главным образом догматические и другие церковные вопросы. Древняя литература и искусство были преданы забвению». Так близость и дружбу с духовной Византией постепенно сменяли холод, вражда и даже ненависть. Один из армянских патриархов в начале VII в. так выражал эти настроения:

«Никакой связи с греками, признавшими Халкидону; не берите из их рук ни книг, ни икон, ни даже просфоры».

Григор Магистрос

Византийские императоры стали проводить в Армении политику принуждения. Поборы, вербовка в армию, искоренение населения и перевод его в другие области империи стали столь привычными явлениями, что складывается впечатление, будто для Константинополя Армения была питомником не только лошадей и мужчин для армии, но подчас и женщин с детьми, которых время от времени срывали с одного места, чтобы переселить в другое, «для пополнения мужского населения», как писали старые греческие историки. Большей частью такие меры принимались после восстаний армян в византийской армии или после войн на армянской территории с персами или арабами. История Армении с VII в. до турецкого нашествия — это длинное повествование, полное подобных эпизодов.

Арабские набеги продолжались полтора-два века. Арабы вторгались, разоряли страну и тоже брали трофеи и пленников, которых уводили в свои края «для пополнения мужского населения». После их ухода кому-нибудь из армянских феодалов удавалось прибрать к рукам опустошенную землю и основать на ней свое княжество или царство. Если он был хоть немного халкидонитом, то ладил с византийцами; на определенных условиях императоры позволяли ему править. Если нет, обычно посылали армию под командованием какого-нибудь Нарсиса, Варды или Фоки. Свергали с трона одного царя и вместо него сажали другого, прохалкидонского, а нередко никого не сажали, забирали что можно и присоединяли небольшое царство к своей империи. Как мы сказали выше, Таронит, Васпуракан, Ани и другие царства были разорены именно так и присоединены к Византии.

Непонятное для армян греческое слово «экзориа» (ссылка, изгнание) от частого употребления стало в представлении армян страшным топонимическим понятием. У епископа Себеоса мы находим такую потрясающую фразу: «Он (император) приказал, чтобы того с женой и детьми отправили в место заключения, которое называют Акзорк».

Еще до нашествия турок почти вся Армения была присоединена к Византийской империи. Киракос пишет об этой мрачной эпохе:

«…жители нашей страны строили козни, запугивали, обвиняли друг друга в верности басурманам, предавали императору, ишханам и самому патриарху — и он выступал против других, — а в результате их искореняли в родных краях и отправляли в другие места. Те, кто оставались, были как сироты, бродившие здесь и там. Греки правили страной двадцать лет. Потом пронеслась буря и извергла людоедов, предавших огню нашу родину и столицу Ани, — ведь кровожадный зверь, откликающийся на имя Арп Аслан, осаждал ее двадцать семь дней и после этого захватил; он истребил всех жителей, никого не пощадив. И перестал существовать царский наш род».

Турки, если разобраться, беспрепятственно вступили в Армению. Султан Арп Аслан в 1071 году при Маназкерте возле озера Ван без особого труда разбил армию Романа Диогениса. Эта победа открыла перед турками ворота в Малую Азию. Самого византийского императора взяли в плен.

Армянский монах пишет:

«Дали богатый выкуп, и султан освободил Дюзена. Но народ не хотел ему подчиняться… посадили на трон Михаила, сына Дуки. Михаил со своим войском разогнал войско Дюзена; солдаты схватили его и надели ему на голову мешок. Когда Дюзена вели по улице, был получен приказ императора ослепить его, и тот от беды своей умер».

Обо всем оставили свидетельства армянские историографы. Древние бедствия Армении увековечены в старинных церквах, сохранившихся кое-где в высоких горах, а также в жизнеописаниях некоторых выдающихся патриотов.

…Там, где дорога идет под гору и делает крутой поворот, перед нами внезапно обрушиваются камни, и мы едва успеваем увернуться от них, пронесясь молнией, как древний голубь. Чуть поодаль останавливаемся. Выходим из машины и с ужасом смотрим вверх.

Видна разрушенная стена. Развалины древней крепости Магистроса.

Там сражались его предки, а после и он сам. Ключи от этой крепости он взял с собой, из рук в руки отдал их императору Константину Мономаху и до конца жизни остался служить византийскому престолу.

Это произошло в те годы, когда македонская династия истребила остатки местной аристократии…

Впереди село Бжни. Оно живет своей долговечной жизнью. Возвышается храм X в., построенный самим Магистросом. Мы идем его осматривать. Церковь тоже живет своей жизнью. Древнее, высокое, четырехугольное здание с крестовым сводом; вокруг яблони, ореховые, абрикосовые, миндальные деревья, могилы. В храме венчание. Пахнет ладаном, свечами, вином, табачным дымом. В центре стоят люди, внимательно следящие за обрядом. Молодежь и многие из гостей не обращают внимания на церковную службу. Они входят, выходят, курят, разговаривают и, сидя на стульях, весело болтают, энергично жестикулируя. Возле двери стоит, прислонившись к стене, пожилой человек, может быть инвалид войны, курит сигарету и читает «Правду».

Мы наблюдаем за обрядом. На голове у жениха старый позолоченный венец, у невесты — более легкий, изящный. На них набросили что-то вроде ризы. Два друга, стоящие позади, символически подняли руки, словно держат венцы. Псалмы поют хором, но выделяется голос священника, который явно навеселе. Все это видят, и поэтому церемония принимает веселый, жизнерадостный характер. Когда мы собираемся уходить, священник, оставив венчающихся, одним прыжком оказывается на алтаре, который приподнят примерно на метр от пола, отделен от храма красноватым занавесом и поэтому похож на театральную сцену. Там он продолжает играть свою роль: поет, крестится и делает другие символические жесты.

Мы тоже выходим из церкви веселые, будто нам поднесли хорошего вина.

Снова говорим о Григоре Магистросе. В армянской истории титул «магистр» стал уже фамилией выдающегося представителя армянского средневековья и одного из первых представителей Возрождения. Так и в энциклопедии: Магистрос Григор, хотя и принадлежал он к аристократической семье со знаменитой на армяно-персидском Востоке фамилией Пахлавуни. В истории и литературе Армении он известен под тем высоким званием, которое дали ему византийцы, когда он передал им ключи от своей крепости — еще один драматический эпизод в армянской истории.

— Но почему Магистрос поехал и отдал им ключи от своей крепости?..

* * *

Магистрос построил много церквей в той большой области, которой правил его род. В нескольких километрах от горных теснин Бжни мы видели один из самых красивых армянских монастырей, Кечарис, который очень хорошо сохранился. В его ограде три церкви. Самую большую в память святого Григория построил Магистрос в 1003 году.

Он был выдающимся ученым и отважным воином. Его письма, главным образом те, которые он писал из Византии своим соотечественникам, — замечательный памятник древней армянской литературы. Они свидетельствуют о его исключительной образованности, одаренности и о большой душевной драме его рода, особенно в ту эпоху.

Давно уже пришел конец всемогуществу Халифата, и армянские князья стремились вновь объединить свои княжества в единое государство со столицей Багратидов Ани. Это была мирная передышка. В монастырях готовы были вновь расцвести армянская наука и литература, появилось несколько выдающихся личностей, как, например, поэт Нарекаци на озере Ван и философ Магистрос в царстве Ани. Но мирная передышка вскоре кончилась. Пала династия Багратидов; ее последнего царя, молодого Гагика II, византийцы заманили в ловушку и взяли в плен. В боях с византийской армией погиб дядя Григора Магистроса, царский военачальник Ваграм Пахлавуни. Несколькими годами раньше был убит и отец Григора, Васак Пахлавуни. Друг и соратник последнего армянского царя, Магистрос воевал вместе с ним то против византийцев, то против турок. Потом он попал в опалу, и молодой царь Гагик заключил его в крепость Тарон, но ненадолго, и вскоре он был прощен.

В Константинополе, куда Григор приехал, ему пожаловали звание магистра, высокое звание, второе или третье после кесаря. Известный греческий историк Папарригопулос писал «высшее государственное звание», хотя полномочия у магистра были разные в разное время.

Григора Магистроса отправили управлять Месопотамией. Там он упорно, но без жестокости боролся с ересью тондракийцев[30], более новым и смелым вариантом павли-кианства[31]. По-видимому, он достиг больших военных и административных успехов. Ему присвоили звание доместика (военачальника) и доверили управление Тароном и Васпураканом.

Но душой Григор стремился к другому.

Какие бы звания ему ни присваивали, из головы его не выходили четыре искусства греков: арифметика, геометрия, музыка и астрономия. «Познав их, — пишет он в своем письме, — мы приобретем неисчерпаемые сокровища, которые никто не сможет отнять; они самое ценное из того, что дала нам жизнь».

Небольшое собрание его писем включено в «Историю древнеармянской литературы» Манука Абегяна (Ереван, 1948 г.). Даже этого немногого достаточно, чтобы понять, какая широкая образованность, оригинальность и блеск мысли отличают Григора Магистроса. Одним из его адресатов был архиепископ Петр, еще одна интересная личность той эпохи. Армянские историки осуждают его за сочувствие византийцам; с помощью Петра Константинополь прибрал к своим рукам и другие армянские царства. Архиепископ был очень богат, «но к концу жизни понял, сколь тщетны в этом мире роскошь и богатства».

Обращаясь к нему, Григор говорит:

«Хотя ты, святейший владыка и апостольский глава всех наших епископов, пишешь мне и даешь прекрасный совет, чтобы твой слуга в своих философских трактатах более подробно обо всем распространялся, что порадовало бы тебя, как радуют отца успехи сына, однако я предпочитаю всегда оставаться кратким, ведь подобно тому, как с помощью лишь четырех прямых линий можно составить сколько угодно геометрических фигур, так и одного слова, если оно правильно, нам достаточно, чтобы постичь множество других, из него вытекающих».

Он досконально изучил древнюю мифологию и философию, прекрасно знал Платона и Аристотеля, переводил их труды на армянский язык. Этого национального просветителя отличали глубокие знания, огромное упорство и тонкое чувство юмора. Он пишет своему другу, который отличался чревоугодием и, поклоняясь халкидонскому «верую в двоедушие» Христа, чувствовал себя вправе каждый день есть рыбу, к которой питал особую слабость. Друг посулил прислать Григору форель, но не спешил выполнить обещание.

«Пришли мне, — пишет Магистрос, — поскорее форель, иначе я сочиню тебе послание, в котором залью тебя потоком красноречия, да так, что, уверяю тебя, ты будешь есть свою форель и разных пресмыкающихся, козявок и мерзких гадов, которых, как мне известно, ты вкушаешь по пятницам, а я заставлю тебя с ужасом и отвращением извергнуть их из твоих внутренностей».

Как видно, Григор чувствовал себя совершенно свободно в сфере родного языка. Ему ничего не стоило сесть и написать большую поэму из шестнадцатисложных стихов. Он и сочинил такую в 1045 году, когда приехал в Константинополь и отдал императору ключи от своей крепости. Там он познакомился с одним арабским поэтом. Тот долго распространялся об арабской поэзии, и Григор почувствовал себя задетым, особенно когда поэт стал кичиться изяществом арабской рифмы. «Ты называешь это поэзией, — сказал Григор, — потому что ваши стихи оканчиваются на один звук? Сейчас, немедленно, я сочиню тебе сколько угодно стихов. Столько, сколько написал Мухаммед за сорок лет, я напишу за четыре дня. И все мои стихи будут оканчиваться слогом «и», который ты считаешь лучшей рифмой».

Взяв темой свободное изложение Священного писания, он сочинил за четыре дня тысячи шестнадцатисложных стихов с рифмой на «и». Свое произведение он назвал «Тысячестрочник». Это первая армянская поэма, где последовательно употреблена рифма. Позднее один из его потомков, выдающийся армянский поэт Нерсес Шнорали, напишет «Элегию на падение Эдессы» в четыре раза длиннее, чем «Тысячестрочник».


То так, то иначе старался рассеять Григор множество печалей, своих и родной страны. Сохранилось его письмо к католикосу Петру, где он пишет, что, передав свою крепость византийцам, он совершил неразумный поступок, но ничего другого нельзя было сделать в трудных обстоятельствах, в коих оказались и он сам, и его родина.

«Пусть соблаговолит твой всеведущий ум рассудить мой неразумный поступок, из-за которого я изведал больше огорчений, чем сам Приам[32], так и не увидевший светлого дня. Простой народ рассказывает такую сказочку о предусмотрительном жаворонке: он упал однажды с высоты и, очутившись на земле, протянул лапки к небу, так как испугался, что оно вот-вот упадет и раздавит его; поэтому жаворонок и пытался своими лапками удержать небо. Люди при виде его, смеясь, говорили: «Ну, простофиля, разве этими тростинками удержишь небо?» А птичка им отвечала: «Что могу, то и делаю». И то, что я, как ты видишь, делаю теперь, — это мои лапки-тростинки… Но, уповая на господа Бога и веря тамошним обещаниям (то есть византийским), я послал гонца к себе на родину, которую предали уже многие, посему мы, гонимые, и бежим оттуда. Да свершится суд божий».

Этот человек являл вершину мысли и чувства в трудный период для своего народа. Собственный горький опыт он пытался передать потомкам, что видно из его письма к сыну:

«Как только ты стал разбирать буквы, я принялся с нежностью и рвением, как хорошая кормилица, вскармливать тебя день и ночь сочинениями Платона, Стагирита[33]и теперь взамен очень прошу тебя не забывать наши традиции, не дать погаснуть в себе любви к Христу, нашему Богу, и к тому, кто был первым нашим светочем, — я имею в виду Партева».

Сын Ваграм стал его преемником, правил Месопотамией и Тароном, но мечтал о том, чтобы посвятить себя церкви и армянской науке, как просил его отец в завещании. Он встречал упорное сопротивление императора, но в конце концов добился того, чего хотел. Тогда он сложил свои полномочия и стал армянским архиепископом, католикосом Григором III. Вскоре он покинул и патриарший престол, отправился в Константинополь и далее в Египет и Палестину. Он поставил своей целью собрать и перевести на армянский язык жития мучеников, за что и получил имя Вкаясер, то есть Мартирофил[34].

Имя Григора Магистроса часто встречается в сочинениях его потомков, многие из которых при новом внезапном расцвете культуры армянского народа занимали видное место в Киликийском царстве — то был последний проблеск в истории Армении, ибо после турецкого нашествия там на долгие века воцарилась ночь.

Переходя к краткому изложению последнего этапа древней армянской истории, приведу две легенды из хроник.

Однажды в Трапезунд на водосвятие пригласили армянского патриарха Петра, бежавшего с родины. Был там и византийский император. Петра и его епископов поставили на берегу реки выше по течению, поскольку армяне святили бы воду не по греческим канонам, и позаботились, чтобы перед впадением реки в море воду после армянских благословили греческие священники. У греков был голубь, наученный летать над рекой; он призван был показать, что святой дух благословил греческие воды, а не армянские. Но произошло чудо: когда Петр освятил воду, река повернула вспять, и сверкание ее, затмив свет солнца, всех ослепило. А когда голубь взмыл над водой, в него когтями вцепился орел и унес в даль небесную.

Все подивились невиданному чуду, и греки отослали Петра еще дальше, в Севастию. Там армянским патриархом был Ваграм, сын Магистроса, Григор III Мартирофил.

Рассказ этот приводят все армянские летописцы.


Другая легенда. Последний армянский царь Гагик приезжает в Константинополь. Греки хватают его и сажают в темницу. Потом отпускают и отправляют в изгнание в Севастию (позже его убили). Там Гагик узнает, что у одного епископа — грека по имени Марк — есть собака, которую он зовет Армянин «из ненависти, которую греки питают к армянам». Он идет к Марку, стучит к нему в дверь. Марк приглашает его к своему столу. Во время обеда царь говорит:

— Окажи мне милость.

— Что тебе от меня надо? — спрашивает епископ.

— Позови свою собаку.

А собака лежит на пороге. Марк окликает ее другим именем, она не шевелится.

— Окликни ее настоящим именем, — говорит царь.

Марк зовет, как звал прежде, и собака тотчас подходит к нему.

— Почему ты ее так прозвал? — спрашивает Гагик.

— Да так просто, — отвечает епископ. — Это же маленький щенок.

Тогда царь приказывает своим людям принести мешок и посадить в него собаку.

— А теперь посадите туда и владыку, а мы поглядим, каков щенок.

Марк плачет, умоляет не делать этого, но его сажают в мешок и заостренной палкой тычут сидящую в мешке собаку. Обезумев от боли, она впивается зубами епископу в живот, и тот кричит:

— Она меня съест!

— Ты же такой большой, епископ, как может тебя съесть маленький щенок?

Собаке еще раз поддают палкой, забирают все епископские богатства и уходят, — пусть собака грызет Марка…

Сисван

У предыдущей легенды есть продолжение. Однажды царь Гагик сытно поел, выпил вина и, захмелев, отправился на охоту. Греки подстерегли его и убили. Вместе с ним был мальчик. Пока Гагик бродил по лесу, мальчик заснул под деревом. Греки поняли, что он из царской свиты, и бросили его в глубокую пропасть. Но мальчику удалось спастись; он вырос и уехал из этих краев в горы Киликии. Однажды во время охоты он набрел на крепость, где жил греческий епископ. Они познакомились и стали друзьями. Когда армянин-охотник бродил по окрестным лесам, он навещал епископа, и они вместе ели, пили. Охотник никак не мог забыть царя Гагика и его печальный конец. Однажды все священники покинули крепость, ушли на праздник; там остался епископ с молодым церковным служкой. В тот день охотник вместе со своим другом настреляли много перепелов; проходя мимо крепости, они увидели епископа и пригласили его отведать дичи. Развели неподалеку костер, зажарили перепелов и сели есть. А вина у них нет.

— Давай пошлем моего товарища в крепость, пусть принесет вина из твоего погреба, — говорит охотник епископу.

Тот согласился.

Товарищ вошел в крепость, вместе с молодым служкой спустился в погреб; служка нагнулся, чтобы налить из бочки вина, и тут армянин ударил его по голове, убил и бросил в бочку. Потом поднялся на высокую башню и подал охотнику знак, что крепость в его руках. Тот убил епископа и стал хозяином крепости. Со временем он расширил свои владения, захватил села, земли, всю Киликию…

Армянское государство в Киликии образовалось примерно так, как рассказывается в этой легенде. Армянскому воину Рубену из свиты убитого царя Гагика II удалось завладеть крепостью Бардзберд в горах Тавра, в горной Киликии. Постепенно он распространил свою власть на окрестные земли и основал небольшое царство, одно из тех, каких немало возникало при благоприятных обстоятельствах в Великой Армении и Малой Азии. Византийская политика последних лет привела к тому, что армяне рассеялись. Подчас управление большими областями доверялось военачальникам, изгнанным из родных краев, как это было с Григором Магистросом. Об этом пишет Матевос Арцруни:

«Греки жаловали армянским феодалам земельные наделы, придворные звания и титулы. Отобрав у них города, давали им другие большие города и вместо их крепостей — другие неприступные крепости, провинции, села, земельные владения, монастыри. Одну треть населения Васпуракана, большой армянской области, в 1021 году переселили в четыре тысячи сел, семьдесят две крепости и восемь городов Каппадокии…»

Когда под ударами турок-сельджуков, а затем крестоносцев затрещала по швам Византийская империя, правители армянских городов и крепостей в горах Тавра, Антитавра и Черной горы, разумеется, подняли свои знамена.

О моральном ущербе, нанесенном Византией Армении, мы говорили в предыдущих главах. Добавлю здесь то, что пишет в своей летописи армянский монах из Эдессы Матевос Урхаеци:

«Греческий народ привык, давая ложные клятвы, уничтожать князей нашей страны… Это народ неверный, коварный, люди бессердечные и зловредные».

Армянская историография той эпохи проникнута именно таким духом. В то трудное время, которое переживали тогда Византийская империя и армянские земли, страдавшие от набегов турок-сельджуков и позже монголов, для армян вопросом жизни стало единение: нужно было собраться где-нибудь вместе и там же хранить свои святыни. Свободные крепости в южных горах обеспечивали им наибольшую безопасность. Те, кому удавалось спастись от турецкого кинжала и монгольской стрелы, брали с собой что могли и уходили в свободную Киликию, страну Сис, как иначе называли это государство, образовавшееся вокруг крепости крепостей, хорошо укрепленного города Сис.


Основатель Киликийского царства Рубен считал себя потомком и продолжателем дела Багратидов. По его примеру и другие армяне овладевали соседними областями, и постепенно создалась обширная армянская община, расположенная в прибрежной Киликии от залива Александрона, называвшегося также Армянским, до Калонора, с естественными границами по горам от Тавра до Аммана. В этот последний период древней истории Армянского государства главную роль играли три ведущих рода: Рубеняны, Арцруни и Ошиняны.

Царство Ошинянов было в горах Тавра. Поскольку по соседству с ними находился султанат Конья, им приходилось поддерживать с византийцами дружеские отношения. Довольно долго они проводили такую политику, часто враждуя с другими армянскими крепостями. Но в середине XII в., когда крестовые походы осложнили обстановку в Византии, армянским феодалам удалось договориться между собой, и они признали своим царем Левона II из династии Рубенидов. В 1198 году в Тарсе его торжественно венчали на царство, и за последующее столетие Киликия, теперь уже объединенное Армянское государство, достигла расцвета. Ее административная система в основном строилась по древним армянским образцам, но много нового было привнесено под явным влиянием крестоносцев из Франции. Противостоя Византийской империи, армяне приняли их как союзников и завязали с ними тесные политические и родственные отношения.

Армянский царь имел свой двор, командующего армией, казначея и прочих высоких должностных лиц и вельмож. Дворец — царская резиденция — находился в Сисе. Тарс, Адана, порты Айа и Александрона, Анарзава, Германикия (Марасин) были большими киликийскими городами. Очень скоро это царство достигло значительных экономических успехов благодаря удобному географическому положению, являясь ключевым пунктом на пути из Средиземноморья в разные области Малой Азии, а также на Кавказ, в Персию, Индию. Здесь проходили тропы торговых караванов. Успешно развивалась и культура. Религиозный центр и резиденция католикоса были переведены из Великой Армении в крепость Рум-Кале в восточной Киликии, на правом берегу Евфрата, а затем в столицу Сис.

И в этот период армянам приходилось бороться со множеством сильных врагов. Помимо динамичных перебросок армии, большое значение имели политические игры, умная дипломатия, союзы с другими странами и разные другие маневры.

Вместе с Византийской империей армянская Киликия давала отпор на северо-западе султанату Конья и на востоке Антиохии, царству франков. В результате военных и политических столкновений этих стран с Византией киликийским вождям удалось обратить бывших врагов в своих союзников. Когда Иоанн Комнин выступил в поход против Антиохии, ему пришлось осаждать и разрушать одну за другой многочисленные армянские крепости, которые он встречал на пути. Еще более серьезная угроза для Киликии вскоре явилась оттуда, откуда распространялись обычно все неисчислимые бедствия, — от ворот Каспия.

Благодаря армянским историографам мы располагаем яркими описаниями первых монгольских нашествий на Кавказ и Малую Азию. Одно из них принадлежит современнику этих событий Киракосу Гандзакеци:

«И, как тучи саранчи, устремились монголы на равнины, горы и реки. Всюду, куда ни глянешь, видишь несчастные края, достойные плача, ведь даже земля не могла скрыть тех, кто хотел спрятаться в ее недра, скалы и леса, тех, кто пришел скрыться там; и самые неприступные крепости, и глубокие пропасти — все гнало от себя прочь и нигде нельзя было найти пристанища.

Даже самые мужественные утратили смелость, падали, сраженные отборными стрелками; люди прятали свои мечи, чтобы монгол не увидел их вооруженными и не отрубил хладнокровно им голову. От криков монголов трепетала душа, а стук их колчанов внушал страх. Каждый видел, что близится последний его час, и сердце замирало. Маленькие дети, испугавшись меча, бросались в объятия родителей, и те падали на землю сразу, прежде чем появлялся монгол.

И ты видел, как вражеские мечи безжалостно кромсали мужчин и женщин, юношей и младенцев, стариков и старух, епископов и священников, дьяконов и церковных служек. Грудные дети, зарубленные на камнях, и красивые девушки — обесчещенные рабыни…

Ни слезы матерей, ни седина стариков не могли тронуть жестокое сердце монгола: душа его ликовала, словно на свадьбе или празднике, когда он убивал.

Вся страна покрылась телами убитых, и некому было хоронить их. Слезы высыхали на глазах, из страха перед монголами никто не решался оплакивать близкого. Церковь оделась в траур, утратила свой блеск: прекратились богослужения, алтари онемели… Мрак объял весь мир, и люди полюбили ночь, а не день».

Историограф пишет о Верхней Армении. А в Киликии за спиной у турок Коньи, которых монголы на своих лошадях буквально смели, армянским правителям удалось достичь единства и уберечь себя от этой страшной опасности. После разгрома турок армянский царь Хетум послал своего брата Смбата Гундстабля к монгольскому хану Бату с подарками и предложением заключить дружеский союз, а потом оба брата, царь и его главнокомандующий, предприняли большое путешествие в Монголию, в Каракорум, чтобы поклониться великому хану Мангу. Так они упрочили дружеские отношения с монголами и получили грамоту, в которой признавалась их власть над Киликией, а кроме того, хан уступил им часть областей, которыми прежде правил султан Коньи. За время своего путешествия они увидели много удивительного, и летописец Киракос пишет: «И много другого поведал нам мудрый наш царь Хетум о варварах, но пропустим это, а то скажут, что мы передаем наши выдумки…»

Но прежде он дает прекрасное описание монголов: «Поскольку мы пишем это, чтобы оставить будущим поколениям воспоминание о нас самих, и надеемся освободиться когда-нибудь от ига, которому теперь покорились, расскажем кратко, что это за люди и на каком языке говорят. Вид их сатанинский вызывает ужас. Бороды нет, лишь немного волос над губой и на подбородке; глаза узкие и быстрые, голос тонкий и пронзительный. Живут они по многу лет… Едят предпочтительно мясо, им безразлично, мытое оно или нет; особенно любят конину, которую рубят, варят и жарят без соли, режут на мелкие кусочки и едят, макая в подсоленную воду. Едят они, стоя на коленях, как верблюды, а некоторые — стоя во весь рост. Все едят одно и то же, и господа и слуги. Прежде чем выпить кумыс или вино, один из них берет в одну руку большую чашу, а в другую — чарку и чаркой черпает из чаши; чуть-чуть кропит небо, потом восток, север и юг. И лишь потом немного отпивает сам и передает кубок старшему. Если кто-нибудь приносит им еду и питье, то, боясь отравы, они сначала дают ему отведать, а потом уже едят и пьют сами.

…Они говорят, что царь их был сродни Богу, который оставил себе небо, а землю отдал хакану (хану). Хан Чин-гис (Чингисхан), по их словам, родился не от мужского семени, а из ничего, то есть явился свет, проник через отверстие в крыше в дом и сказал матери Чингиса: «Ты зачнешь и родишь сына, и будет он царствовать над всем миром». Так и произошло».

Смертельными врагами Киликии были египетские мамелюки. Они через Сирию совершали набеги на страну, а со стороны Коньи туда устремлялись орды султаната, и Армянское царство оказывалось между двух огней. Так было начиная с конца XIII в., когда правил царь Левон III. Прежняя сплоченность армянских правителей, судя по многим признакам, была безвозвратно утрачена. Феодалы образовали свои независимые княжества, дружеские связи с франками по ряду причин ослабли. Смбат Гундстабль, мужественный воин и замечательный ученый, историк и законодатель, так описывает в своей хронике войны, которые он вел с мамелюками:

«За несколько дней эти неверные разграбили город Сис, предали огню дома, отобрали и расхитили все, что могли; невозможно было сосчитать наших мертвых и тех, кого взяли в плен. Потом неверные напали на крепость, но защитники не собирались ее отдавать. Тогда наши враги запалили костры и выжгли все вокруг в горах и долинах, дотла сгорел целый край. Многие жители с женами и детьми спрятались неподалеку в двух больших пещерах, которые служили в прежние времена крепостями; одну называли Кем, а другую — Бекнар. Перед лицом неисчислимых полчищ врагов жители не посмели взяться за оружие и защитить себя, поэтому всех их нашли и убили. Говорят, в этих набегах погибло около двадцати тысяч человек».

Почти сто лет продолжались войны с мамелюками. В 1375 году после трехмесячной осады они наконец захватили крепость Сис. Так закончился последний этап славной, поистине бурной и динамичной истории средневековой Армении.


Из двух христианских стихий, византийцев и франков, армянская Киликия, как я сказал выше, выбрала крестоносцев. Хотя у армян с католиками было много глубоких религиозно-догматических различий, но, учитывая сложную политическую и моральную атмосферу, сложившуюся в отношениях между Арменией и Византией, армян нетрудно понять. Разделенные высокими горными хребтами и многовековой стеной византийского православия, на побережье Малой Азии встретились франки и древний народ; легкость, с которой армяне сблизились с франками, делает эту встречу интереснейшим моментом для наблюдений и размышлений над умственной гибкостью, открытой душой, приспособляемостью и другими качествами, отличающими армянский народ, как, впрочем, и другие народы региона. Вместе с тем и европеизм армян, один из основных компонентов их душевного склада, оставил глубокий след в армянской культуре. На протяжении многих веков этому народу приходилось жить на разных географических широтах и долготах, на Востоке и Западе. И всюду он прекрасно приспосабливался к особым условиям, в которые его ставила история, и не порывал глубокой связи с прародиной, ее природой. С этой точки зрения государство Киликия, армянское и европейское, дает, думается мне, большой материал для наблюдений и размышлений.

Со временем, правда, наступило разочарование в европейцах. Появление крестоносцев породило много надежд. Византийцы же сильно противились распространению этого христианского движения на Востоке. Своей враждебностью к европейским братьям особенно прославился Алексей Комнин. Тот же самый летописец, который рассказывает о монголах, пишет:

«В семнадцатый год своего правления римляне (здесь имеются в виду франки) пришли через Фракию в Азию, чтобы отомстить скифам, персам и мусульманам за их беззакония над христианами. Но многие из них жестоко пострадали от отпрыска Веляра (читай дьявола), Алексея, царя константинопольского, который воевал с ними тайно и явно. Этот нечестивец не колеблясь приказывал бросать яд в еду и давать ее христианам (франкам), а также в питье, которое они пили. И они умирали. На море же, когда они ему поверили как своему единоверцу, он вероломно их обманул. Коварно замышлял он помочь неверным. Бог воздаст ему за это! Ведь он даже не был христианином, как не была христианкой и его мать».

Матерью Алексея была «очень умная госпожа Анна Да-лассини», армянка из рода Далассинов, происходивших из Малой Армении, то есть из армян, принявших ненавистную халкидонскую веру.

Отрывок характеризует настроения армян в тот период. Политические причины диктовали необходимость общего фронта с франками против византийского императора, от которого, по существу, откололось южное Армянское царство. Здесь, когда времена изменятся и наступят политические разочарования, положение станет иным. «Эти люди забыли наставления Божьи, — пишет другой историк. — Им ничего не стоит проливать кровь невинных и истинно верующих».

В новом окружении, где, с одной стороны, процветал дух предприимчивости, а с другой — исподволь нарастало чувство неуверенности, естественно, господствовал прагматизм, даже среди священников и монахов. Духовные наставники народа, епископы и законоучители, в своих произведениях часто сетуют на губительный практицизм и эгоизм, проникшие в жизнь. Католикос Нерсес Шнорали в прекрасном послании пишет, что отшельники и те только и делают, что растят свой виноград, а если и встречаются изредка друг с другом, то обсуждают лишь одно: как идут дела у них на виноградниках и в поле. Они становятся отшельниками не для того, чтобы отдохнуть душой, а чтобы получить земельный надел, и каждый думает о своем, а не о церкви и общем деле. Он утверждает, что самое большое зло, терзающее страну, — это стяжательство. Оно заставляет светских князей красть, нарушать закон, угнетать и убивать других, а священнослужителей побуждает губить свою душу.

Послание католикоса Нерсеса — подробное описание нравов, сложившихся в атмосфере того времени, когда все подавлялось силой богатства, и простой народ находился под многоступенчатой властью и эксплуатацией. «Не заставляйте тех, кого держите в услужении, работать на вас, когда они не могут, — советует князьям и правителям Нерсес Шнорали, — не взваливайте на них непосильную ношу, словно они животные бессловесные; не крадите плоды их труда. Не забывайте, что их трудом дались все ваши сокровища и тучность непомерная…»

Этот священнослужитель был одним из замечательных поэтов своей эпохи. Вообще армянская Киликия достигла высокого культурного расцвета. Законодатель Смбат Гундстабль включает в свой кодекс среди прочих достойных уважения занятий, которые обязаны ценить граждане и государство, и профессию писателя.

«Цените всех ремесленников, и прежде всего кузнеца, плотника и строителя. Но еще больше цените писателя и врача, ибо оба они заботятся о благе человека…»

Киликийское государство занимает особое место в истории Армении. Нас восхищает внезапно расцветшая созидательная сила народа, памятники литературы и искусства — предмет гордости современных армян, придающие национальной памяти яркий, привлекательный колорит.

Часть II. ЛИТЕРАТУРА И ПЕСНИ

Месроп Маштоц

В истории Армении и современной жизни страны книга занимает особое место. Достаточно привести несколько впечатляющих цифр, которые я услышал от Наапета: население Армении составляет более трех миллионов человек, армян — свыше двух миллионов семисот тысяч, книги Наапета печатаются на армянском языке тиражом в двадцать-тридцать тысяч экземпляров и распродаются мгновенно. Это не исключение, а правило. Наши греческие издатели и книготорговцы, а еще больше писатель, у которого книга вышла тиражом всего-навсего в тысячу пятьсот экземпляров, месяцами, а порой и годами ждут, пока разойдется лишь часть тиража. Они понимают, какое значение имеют эти цифры для широты и живости диалога между автором и читателем. Возможно, мы еще вернемся к этой злободневной теме, а теперь обратимся к истории.

Первой книгой, написанной на армянском языке, то есть оригинальным произведением, была книга о книгах, рассказ о человеке, создавшем армянский алфавит, который он изготовил в прямом смысле слова, как Ной — ковчег. И этот ковчег спас Армению от гибели.

Армянский алфавит — дитя пятого века. Его тридцать шесть букв часто сравнивают с подковами, и до сих пор безгранично восхищение Старшим Кузнецом.


Один из вечеров я провел с Наапетом и старым армянином Артаксерксом, который большую часть жизни просидел в иранской тюрьме Сахи. Он прекрасно образован, владеет пятью европейскими языками и знает еще столько же восточных. Я испытывал огромное уважение к Артаксерксу и получал истинное удовольствие от его общества. В тот вечер мы говорили об армянском алфавите. Наапет сказал: насколько известно ему из книг, когда Маштоц ковал свои подковы, образцом для него служил североарамейский алфавит, которым пользовались сирийцы, а также греческое (византийское) письмо. Артаксеркс возразил. Очень вежливо своим кривоватым пальцем он указал на окно и, медленным движением обведя раму, произнес:

— Вот что имел в виду Маштоц.

Я подумал: у него были свои основания сказать это, ведь две трети своей жизни он видел мир из окна тюремной камеры. Но и по существу он был прав: Маштоц открыл окно и дал пролиться свету. Какое же у него было окно? С большим проемом, крепкими рамами; оно — словно бойница, живущая века; потомкам не пришлось чинить его или заменять другим. Работа этого монаха, старшего мастера армянского алфавита, оказалась безупречной, совершенной по точности передачи звуков. На протяжении многих веков кое-что, возможно, подправляли, но существенных изменений не вносили — в них не было нужды, в то время как сам язык, его фонетическая и выразительная система, обновлялся и видоизменялся. Письменность осталась прежней, и даже те армяне, которые живут вдали от своей родины, перешли в католицизм и достигли значительных успехов в разных сферах умственной деятельности, — даже они не изменили характера букв.

Каким же образом Маштоц добился подобного совершенства?

Легенда повествует:

«Однажды святой Месроп, творя молитву, увидел, как чья-то рука выводит на скале странные знаки. Он сразу понял, в чем дело, встал и, начертав эти знаки, создал наш алфавит».

Такой же упрощенный взгляд распространен и в греческой историографии. В школьном учебнике византийской истории, там, где речь идет о Константинопольском университете, сказано:

«Студенты съезжались со всей страны, так, например, в 441 году туда приехал знаменитый армянин Месроп, который, изучив греческий алфавит, составил армянский и перевел разные христианские сочинения».

В 441 году Месропа Маштоца уже не было в живых. И он не учился в этом учебном заведении. Путешествие в Константинополь он совершил с другой целью уже после создания алфавита. Но язык греческий знал. Вполне вероятно, учился он и в греческой школе на своей родине в Тароне — там он родился около 360 года. И знал также сирийский и персидский, а знания свои использовал как пропо-ведник, ведь всю свою жизнь он и был им: проповедовал и свой алфавит. Многолетний опыт убедил его, что армянскому народу необходимо иметь свою письменность и книгу, так как уже около ста лет соотечественники его верили в Христа, но не знали религии, слушали в церквах греческие и сирийские богослужения и проповеди, не понимая их.

Когда Месроп пришел к католикосу Великой Армении и поведал ему о своих замыслах, рассказывает биограф Маштоца Корюн, тот выразил готовность помочь ему.

Они вознесли к Богу общую молитву, прося Христа еще раз явиться на землю и спасти людей. «Целый день молились они, и всемилостивейший господь наставил их созвать на совет святых братьев, болевших за страну, и всем вместе подумать, как создать армянские письмена. Они сели, все обсудили и убедились, что препятствия велики; затем пошли и рассказали обо всем армянскому царю Врамшапуху».

Царь сказал им, что епископ Даниил отыскал где-то в Сирии древние армянские буквы. Они тут же послали людей в Сирию, и епископ Даниил дал им эти буквы. Около двух лет Маштоц и другие вардапеты пытались изучить и перевести церковные тексты с помощью алфавита Даниила. Но убедились, что буквы его, «множество лет погребенные под другими буквами и потом воскресенные», не передают армянских звуков и слогов. Что это за алфавит, почему он не передает армянских звуков, что означают слова биографа Маштоца «погребенные под другими буквами» — все это до сих пор не выяснено армянскими учеными.

Рассказ продолжается так.

Месроп со своими учениками отправился в Сирию, в города Амиду и Эдессу. Там были резиденции сирийских епископов Акадия и Вавилы. Они во многом помогли армянскому монаху. Далее мы увидим, почему Маштоц выбрал этот маршрут, а не поехал прямо в Константинополь.

Сирийское высшее духовенство со всем клиром и народом, пишет Корюн, вышло встретить Маштоца и его учеников, «им оказали большие почести, позаботились о них, как подобает христианам». Месроп разделил учеников на две группы, чтобы одна изучала сирийскую премудрость в Эдессе, а другая — греческую в Самосате. Сам он остался, по-видимому, в Эдессе, как полагает Абегян, где и создал свой алфавит.

Абегян пишет, что Маштоц во многом следовал греческому алфавиту, поэтому армянское письмо читается слева направо и каждая буква пишется отдельно. Кроме того, порядок и названия букв очень близки к нашим греческим: альфа, бета, гамма, дельта — аиб, бен, гим, да и т. д.

Затем Маштоц поехал в Самосату и отыскал греческого каллиграфа Ропаноса (Романа). Тот придал алфавиту окончательную графическую форму и научил первых армянских писцов пользоваться пером. Рукой Романа была написана первая армянская фраза из «Притчей Соломона»: «Чтобы познать мудрость и наставление, понять изречения разума…»

Маштоц и его ученики вернулись на родину победителями. Летописец говорит, что сам Моисей, спустившийся с горы Синай с заветами господа в руке, не был, наверно, так счастлив, как этот армянский вестник просвещения. Хотя Моисей удостоился собственными глазами узреть Бога и услышать его голос, когда он спускался с горы, тяжело было у него на сердце, ведь он знал, какая пропасть отделяет народ Израиля от истинного Бога. А теперь вся знать и простой народ во главе с царем и патриархом вышли встретить этого армянского Моисея за городом, на берегу Аракса, и, как говорится в летописи, «после того, как его приветствовали возгласами любви, со священными песнопениями, в радости и с торжеством возвратились в город. Ликование и праздник продолжались много дней… И во всей благословенной Армении была большая радость и веселье, ибо благодаря этим двум равнодостойным мужам (имеются в виду патриарх и Маштоц) заговорил народ на армянском языке, держа животворное Христово Евангелие, подобно законодателю Моисею со всей стражей пророков и всей свитой апостолов во главе с Павлом…».

Тут же приступили к переводу священных текстов. Точно не установлено, с какого языка. В Самосате при участии Романа перевели «Притчи Соломона». Была проделана большая работа, и вскоре было переведено все Священное писание, Ветхий и Новый завет. В 413 году закончили перевод главных пророческих и церковных текстов и учредили религиозный праздник, день святых переводчиков (был основан и монастырь, посвященный святым переводчикам, — Таргманич). В Советской Армении возрожден праздник армянской письменности.

Через некоторое время в переводах стали обнаруживаться изъяны, и решено было сверить их с греческими подлинниками (возможно, первые переводы делались с сирийских текстов). Послали новых апостолов в Эдессу и Константинополь, а Маштоц поехал в соседние страны — Албанию (древний Азербайджан) и Грузию и помог там создать собственные алфавиты. Оттуда он отправился в Мелитену, чтобы научить армянской письменности своих соотечественников в Малой Армении, где языком церкви был греческий. Там, очевидно, он встретил противодействие со стороны правителя Анатолия и уехал в Константинополь.

Византийский император и патриарх оказали ему великие почести и дали разрешение на все, о чем он просил. Но и потребовали, чтобы он боролся с опасной варварской ересью. Когда старый проповедник вернулся в Малую Армению, он принялся с большим рвением наставлять на путь истинный еретиков, но чаще, видя, что слову его не внемлют, хватался за святой посох: «Он устраивал им жестокие пытки и мучения, тюрьмы и притеснения. А когда все убедились, что они все-таки не идут по пути спасения, стали их убивать, бросать в огонь или мазать сажей, а после этих забав изгнали их всех из страны».

Маштоц умер в 439 году, через год после смерти другого воителя, боровшегося за создание армянского алфавита, католикоса Саака Партева.

Епископосапет

Духовным центром Армении всегда был Эчмиадзин. С древних времен и по сей день там находится резиденция армянского католикоса, главы епископов.

Наапет своей рукой записал в моем блокноте: «Наши настоящие друзья не уезжают отсюда, не посмотрев…» И первым отметил Эчмиадзин, потом Гарни и Гегард.

В Гарни древний языческий храм I в. в греческом стиле в местности поистине дельфийской[35]: высокие горы, отвесные склоны, глубочайшие ущелья, не хватает лишь полоски моря. Но, как я уже сказал, в Армении, куда ни поедешь, моря не увидишь, хотя за каждой горой чудится море, отраженное в небе.

Гегард — это монастырская обитель, вырубленная киркой в скале. Слово «гегард» означает острие копья; издали виден остроконечный купол одной из замечательных монастырских построек.

Потом Наапет записал мне Сардарапат, место, где все армяне, живые и мертвые, дали бой и задержали в 1918 году турок, стремившихся после Западной потопить в крови и Восточную Армению. Далее в моем блокноте шли пять достопримечательностей Еревана: Матенадаран, Национальная картинная галерея, Исторический музей, крепость Эребуни и Театр оперы и балета. А также старинные церкви, находящиеся в черте города. И внизу красным карандашом другая рука написала: «Ереван, коньячный завод».

Говорят, что многие, удостоившиеся посетить винные подвалы этого завода, вспоминают после дегустации слова Максима Горького, сказавшего когда-то, что «легче подняться на вершину Арарата, чем по лестнице, ведущей из подвалов треста «Арарат».

Но отправимся в Эчмиадзин.


Слово это означает место, где появился на свет Единорожденный. Есть и древнее название: Шохакат, источник света. До Эчмиадзина от Еревана 20 км. пути.

По дороге мы сделали две остановки: одну — в разрушенном Звартноце, другую — уже в Эчмиадзине у церкви святой Рипсиме. Рипсиме — первая армянская святая.

О ней сохранилась трогательная легенда.

Во времена святого Григория Рипсиме приняла христианство и вместе с другими девушками посвятила свою жизнь проповедничеству. Была она красавица писаная, как и все армянки, даже, пожалуй, прекраснее всех. Ее возжелал царь Трдат, оставшийся язычником. Он повелел привести Рипсиме к нему. Она отказалась добровольно идти к царю, и тогда ее притащили силой. «Подобно дикому зверю, — говорится в хронике, — сопротивлялась она, боролась с ним, как мужчина. Поединок начался в три часа и окончился в десять полным поражением Трдата». С той же решимостью Рипсиме оказала сопротивление римскому начальнику ближайшей крепости. Римляне и армяне убили Рипсиме и ее подруг. У их могилы построили небольшую церковь. И ныне нам показывают могилу Рипсиме — первой армянской святой. Сохранившаяся здесь церковь — красивейшая из древних церквей Армении.


Армяне с полным правом гордятся своей древней архитектурой. Церкви и монастыри, построенные в VI–VII и X–XII вв., отличаются удивительным изяществом и тонкой обработкой деталей. Это маленькие, простые здания. Но простота их подобна прелестной наивности народного искусства и достигнута ценой большого мастерства и длительного опыта. Исследования австрийца Стринговски (1918 г.) и армянина Тороманяна сделали древние армянские памятники известными в Европе. Даже профан с восхищением смотрит на старинные монастыри, разбросанные по горам Армении, стоящие подчас в глухих ущельях или на горных вершинах, ведь сразу видно, что это произведения искусства и язык их — образ и совершенная форма. Они словно прекрасная музыка, статуя и говорят уму и сердцу больше, чем целая книга.

Чувствуется, что здесь работали истинные зодчие, а не просто мастера. В их творениях есть своя прелесть. Это плоды высокой культуры. Специалисты-ученые говорят — я слышал то же самое и от Наапета, большого знатока в этой области, — о влиянии, оказанном армянскими образцами на более позднюю европейскую архитектуру романского и затем готического стиля. Не берусь об этом судить. Глядя на армянские церкви, их силуэт, линии, замечательно обработанный камень, скупые красивые барельефы, испытываешь те же ощущения красоты и величия деяний человека, что и в романском или готическом храме.

Армяне исходили из христианских начал, базилик, небольших и простых построек. Постепенно они усложняли их колоннами, скатами, притворами, галереями и прочим. И достигли поразительных результатов уже в V–VI вв., когда распространились разные типы христианских церквей, базилик и центральных купольных зданий. Часто два эти вида совмещаются. В селе Аруц я видел уникальную церковь VII в., большую купольную базилику; входишь внутрь и попадаешь в огромный зал, хотя снаружи такого впечатления она не производит. К сожалению, купол обвалился, и теперь его заменяет небо.


Церковь святой Рипсиме — лучшее по крайней мере из того, что я видел. Скромная и легкая постройка, полная воздуха и света, красиво и разумно соединенная с куполом, — стройный силуэт, завершающийся конической кровлей. И большое ее достоинство, характерное для армянского искусства, — сочетание декора с практичным применением деталей. Ничего нет лишнего в армянских храмах и в то же время все есть. Воззрения на христианство, на цель и роль церкви требовали простых, скромных построек. Разные религиозные и церковные вопросы армяне понимали проще нас и практически, реально связывали со своей жизнью, вместо того чтобы пытаться соединить жизнь с религиозными догмами. Именно поэтому — не считая многочисленных и важных политических соображений — они шли по иному пути, чем византийцы, которые непоправимо запутали многое и покорились догме с ее очевидными бессмыслицами.

Армянский храм — впечатляющее доказательство земной концепции религии; нет икон, по крайней мере обременительности икон, и другого декоративного пустословия, свидетельствующего обычно о путанице в умах и ложных, искусственных концепциях. Церковь святой Рипсиме действующая. Мы видели в ней священника средних лет; он сидел на стуле недалеко от входа. Его присутствие было единственным различием между этой действующей церковью и десятью-двенадцатью другими, недействующими. Храм этот, конечно, ухожен, чисто подметен, горят две свечи, но никакой роскоши, живописи. Внутреннее пространство спланировано так, что прихожане все видят и слышат, взгляд их останавливается на гладко обработанных стенах, скромно обрамленном окне, колонне, полуколонне, двух-трех деталях и устремляется ввысь, сосредоточиваясь на высшей идее.


От церкви Рипсиме началось наше знакомство с Эчмиадзином. Это небольшой городок. Здесь находятся резидендция католикоса, монастырь, кафедральный собор, духовная семинария, библиотека, гостиница, и, кроме того, здесь собрана прекрасная коллекция хачкаров.

Эчмиадзин — резиденция главного епископа, Епископосапета, как его называли когда-то, или патриарха-католикоса. Католикос в армянском христианском мире — высшее духовное лицо, под его началом несколько патриархов (в настоящее время один в Иерусалиме, другой в Стамбуле), а также епархии во многих странах.

Всегда и всюду церковь, в том числе и армянская, была предана государственной или национальной идее. Национальная идея играла главенствующую роль в армянской церкви, которая неоднократно в критические моменты возглавляла национальную борьбу, оказывала вооруженное и другое сопротивление. Огромный вклад внесла она и в просвещение, о чем я скажу ниже. Поэтому сегодня католикос Вазген I (он сто тридцатый католикос) пользуется особым уважением. Много хорошего мне говорил о нем Наапет и другие знакомые армяне.

Были, конечно, такие моменты, когда церковь не оправдывала ожиданий многострадального народа, и многие века живет в Армении критическое отношение к монахам и священникам, к церковной верхушке. Еще задолго до революции это отразилось в исторических романах. В национальной культуре есть сильные течения, направленные против христианской религии и института церкви.

— А как же иначе? — сказал мне однажды Наапет. — Христианство нас оскопило. Чтобы сохраниться как народу, удержать наши земли и не страдать, как мы перестрадали, нам, может быть, было бы лучше оставаться в те времена язычниками, а не становиться христианами, которых бьют по одной щеке, а они, по своей догме, должны подставлять другую.

О том же пишет в своих романах прекрасный армянский писатель Раффи; и в более ранней поэзии есть направление, выступавшее против церкви и религии. Мысли понятные и правильные.

— Но раз вы, армяне, приняли христианство, — говорю я Наапету, — значит, в вашем национальном характере было что-то, отличающее вас от других. Вы народ восприимчивый к гуманным взглядам, к чужой культуре. Верно, должно быть, говорят: если не учитывать религию, то вы с вашей многогранной натурой воплощаете в себе как Восток, так и Запад.

— Пожалуй, да, — согласился он. — И если мы сохранились не только в чьей-то памяти, но и как народ, то исключительно благодаря тому, что, столкнувшись с опасностью истребления, наши предки заложили основы просвещения, фундамент спасшей нас крепости.

Там, в Эчмиадзине, мы вернулись к прежнему разговору о тридцати шести «солдатиках» Месропа Маштоца[36].

«Не забудь Христа и Партева», — завещал Григор Магистрос своему сыну, ставшему впоследствии главой церкви. Партев — это католикос Саак (V в.), помощник Маштоца. Он был сыном патриарха Нерсеса Великого, потомка святого Григория. Согласно легенде, Нерсеса после пыток, которым подвергли его византийцы, отравил армянский царь. Он был одним из древних иерархов, которые учили не только Евангелию, но и христианским деяниям. Это он перенял от самих отцов церкви в Кесарии и Каппадокии. В Армении он представлял великую линию, начертанную Василием Кесарийским, проповедовавшим гуманное отношение к голодающим и страждущим. Нерсес пытался экономически укрепить монастыри и церкви, хотел создать повсюду богадельни и приюты для бедных. Но в своем непреклонном стремлении к поистине святым целям, готовый превратить всю Армению в монастырь, он вступил в конфликт со светской властью.

Его сын Саак Партев был знатоком греческого языка и литературы и принадлежал к партии эллинофилов. При нем, как мы знаем, Армению поделили между собой византийцы и персы. В Восточной Армении языком церкви был сирийский. Сирийский архиепископ, чья резиденция находилась в Селевкии, при поддержке персидского царя пытался нейтрализовать греческие влияния и стать религиозным вождем всего персидского христианства. К своему титулу он прибавил титул главы армянской, грузинской и албанской церкви. В то время как армянские политические вожди бились с персами, стремившимися истребить армян как народ, католикос считал своим долгом отстаивать независимость церкви, ведь, подчинившись сирийскому архиепископу, она попала бы под начало персидского царя, что подорвало бы дело национальной независимости. Одним из важнейших вопросов была замена в церкви сирийского языка армянским. Но действовать ему приходилось осмотрительно. Непосредственный контакт с Константинополем провалил бы эту ответственную операцию. Армяне пытались установить связь с культурной Грецией в соседней с сирийскими городами Самосате, и тактика их свидетельствует о политической мудрости.

Им удалось в конце концов ввести армянский язык в церкви византийской Армении, вытеснив оттуда греческий.

В те же годы персы сместили с архиепископского престола Саака и посадили вместо него сирийского епископа. Такую ситуацию застал Хоренаци, вернувшись на родину из чужих стран. Вскоре персы отправили в Армению своих магов-жрецов и попытались навязать ей зороастризм. Напомним, что было это накануне битвы при Аварайре.

Но тридцать шесть «солдатиков» уже заняли свои позиции в неприступной крепости.

Это стало весомым вкладом в общенациональное дело, в фундамент самосознания народа, и такое, конечно, не забывается.

Матенадаран

О Матенадаране следовало бы сказать в следующей части, «Хлеб», посвященной современной Армении, ибо это учреждение, словно огромная печь, ежедневно выдает горячий хлеб, пищу духовную, и, по мере того как человек просвещается, цивилизуется, облагораживается, пища эта придает иную ценность хлебу насущному. Но в книге не должна нарушаться последовательность повествования, и поэтому на очереди стоит Матенадаран: тридцать шесть «солдатиков» Маштоца, краткий обзор сражений, которые они дали за тысячу пятьсот лет своей жизни и борьбы.

«Матенадаран» означает «библиотека рукописей». Это Александрийская библиотека Еревана. Свыше шестнадцати тысяч, главным образом армянских, рукописей разного объема и возраста собрано в ее хранилищах — древние души, стекающиеся сюда со всего армянского мира. Если говорить о современном армянском храме, способном объединить под своим куполом армян со всего света, то это здание, несомненно, воплощает такую идею.

Матенадаран стоит на холме в центральной части города. Его видно издалека. В былые времена там построили бы церковь. Мы поднялись метров на 20 вверх по широким ступеням и оказались перед самим Маштоцем. Он восседает в кресле, указывая одной рукой на стену, где изображены тридцать шесть его чад, другая, простертая вперед, приглашает: «Добро пожаловать, бери и ешь». Перед ним стоит коленопреклоненный юноша и смотрит ему в глаза — ученик перед учителем. Позади высечены мудрые слова Соломона о жажде души познать мудрость и наставление понять изречения разума — я их уже приводил.

Учителя изобразили огромным, следуя классической концепции, то есть считая, что большим душевным и умственным масштабам должны соответствовать большие пропорции головы и фигуры. Правда, я заметил, что некоторые романисты придерживаются иной точки зрения.

Так, например, Раффи в своем романе пишет, что Маштоц был тщедушный, маленький, худой, и природа, словно по ошибке, наделила его тело несоразмерно большой головой.

Несколькими ступенями выше, на широкой площадке справа и слева от входа стоят во весь рост другие знаменитые мужи: историограф Мовсес Хоренаци, правовед и баснописец Мхитар Гош, поэт Фрик, художник Торос Рослин, математик и астроном Анания Ширакаци, философ Григор Татеваци. В зале первого этажа и вдоль лестницы на втором мы видели мозаику и фрески, изображающие исторические сцены: сражение при Аравайре, Маштоц со своими учениками, составляющими алфавит.

Матенадаран — научно-исследовательский институт древних рукописей и одновременно музей. К сожалению, мы попали туда летом, когда главные специалисты отсутствовали, но музей был открыт. В большом зале получаешь представление о культурном развитии армян на протяжении тысячи пятисот лет. Самые древние рукописи — это Евангелия VII и IX вв. В так называемом Эчмиадзинском евангелии X в. есть четыре уникальные миниатюры VI в. В разных рукописях много палимсестов[37]. Сотрудники музея восстанавливают наиболее древние тексты и обнаруживают впечатляющие даты. Иногда страницы древних текстов вставляли в более поздние рукописи сразу после кожаного переплета, чтобы лучше сохранить основной текст. Матенадаран богат пергаментами, некоторые превосходно украшены.

Я приведу некоторые цифры.

В январе 1983 года в Матенадаране было 16 210 рукописей и старинных рукописных фрагментов, из них 10 895 полных армянских и 2031 — разных фрагментов из армянских текстов. Есть также 2479 рукописей на греческом, еврейском, арабском, персидском и других языках. Всего до сегодняшнего дня сохранилось около двадцати семи тысяч армянских рукописей. Помимо Матенадарана, около четырех с половиной тысяч находятся в иерусалимском патриархате и несколько меньше в армянском монастыре святого Лазаря в Венеции. Большие коллекции, по тысяче рукописей в каждой, есть также в Вене и Исфахане (Иран).

Матенадаран имеет и богатую коллекцию средневековых архивных документов, включающую 100 тысяч единиц хранения, древнейшие из которых относятся к XV веку.

Здесь можно увидеть и узнать массу интересного. Вот куски старинных кожаных листов рукописи, превратившиеся в камень, так как их зарывали в землю, чтобы спасти от врагов во время чужеземных набегов, а иногда и просто от воров и грабителей. Когда еще Матенадаран не существовал, рукописи хранились в разных монастырях, а самая большая и древняя коллекция — в Эчмиадзине, резиденции католикоса. Но как сам архиепископский престол, так и эти сокровища путешествовали с места на место со всеми вытекающими отсюда последствиями, особенно опасными для книг. В V в. резиденция католикоса была переведена в Двин, затем после долгих блужданий в XII в. она оказалась в Киликии. В 1441 году вернулась в Эчмиадзин.

Армянские рукописи — это история разрушенных храмов и пожарищ. Большое несчастье постигло книгохранилище Эчмиадзина в 1804 году: его ограбила шайка воров, долго торговавшая потом армянскими рукописями на рынках Востока и Запада. Не так давно, в 1967 г., на лондонском аукционе были проданы армянские рукописи, похищенные из патриархии в Иерусалиме. Среди них редкое Евангелие с великолепными миниатюрами Тороса Рослина (XIII в.).


От Тороса Рослина, замечательного художника-миниатюриста, работавшего в скриптории[38] монастыря Ромкла, сохранилось семь подписных рукописей с рисунками: четыре в Иерусалиме, одна в Стамбуле, одна в частном собрании в Америке и одна в Матенадаране. Это Малатийское евангелие (1268 г.). Мне не удалось познакомиться с оригиналами царя армянской миниатюры, я видел лишь копии, правда, очень хорошие.

Рослин, как видно, придерживался традиции, но ввел в свое искусство и новые элементы, навеянные южной природой Киликии, где он жил, и другие, почерпнутые из непосредственного общения с европейским Западом. Его миниатюры отличаются богатством и живой игрой красок; женщины на них обаятельны, игривы; архитектурные и живописные детали узорчаты, лучезарны. Я сохранил фотографию хорошей копии из Евангелия 1268 года, на которой изображен евангелист Лука. В иконографии это один из наиболее значительных и прекрасных его образов. На миниатюру размером в книжную страницу невозможно насмотреться — это образец подлинного, высокого искусства, проникнутого к тому же истинной верой, которая нисходит на твою душу, хотя ты давным-давно не веришь ни в одного бога.

Весь лист пылает красно-золотым пожаром. Евангелист сидит в красном кресле, и все вокруг горит и сияет, словно отражая его пламенную веру. Кресло стоит слева, но Лука в минуту раздумья наклонился вперед, так что сильно удлиненная голова с выпуклым лбом оказалась в центре; ось лба с линией носа образуют несколько необычный для простых смертных угол. Этот бородатый старик — армянский мыслитель с большими, глубоко посаженными глазами под густыми дугами бровей. У него не просто человеческая голова, а кладовая мозга. Может быть, такую неуловимую вещь, как сияние человеческой мысли, пытался изобразить мастер, окружая голову золотым нимбом, чтобы привлечь наше внимание к самому главному.

Параллельно с фигурой евангелиста армянский Иероним Босх[39] вбил в стол головой вниз и хвостом кверху рыбу, которая, очевидно, только что спустилась сверху, принеся расчерченный чистый пергамент, приготовленный для работы. Рыба красиво держит его в своем раздвоенном хвосте. Лука словно ждал ее, готовый взяться за весло и продолжать свое плавание в океане мыслей. Поглощенный ими, он еще не заметил гостью, чей взгляд прикован к нему в ожидании, когда наконец ее разгрузят. Пальцы евангелиста сжимают перо; на столе расставлены другие письменные принадлежности…


На многих рукописях их переписчики или заказчики делали разные надписи, так называемые ишатакаран, откуда можно извлечь всякие полезные сведения. Наапет снабдил меня ими. Приведу некоторые:

«Я, имеющий грузное тело, положил на плечи бумагу, чернила, книги, иконы, последовал за своим учителем и там, где мы останавливались, продолжал писать с большим трудом и лишениями. Не помню, начал ли я что-нибудь и кончил ли там на месте…»

«Тут я вырвал лист, ибо у меня пролились чернила. Да спасет нас Бог от грехов наших».

«Епископ Захарий отдал рукопись в залог, и я, Симеон Вардапет, заплатил тридцать звонких серебряных монет и спас ее от рук подлых людишек, кои ее похитили».

«Сохраните то, что я здесь написал, и, когда придут времена гонений и войн, заберите эти книги в город и спрячьте, а в дни мира верните в монастыри и читайте: не держите их взаперти, не прячьте, ведь запертые книги лишь идолы».

«И если случится вам увидеть эту рукопись, прочтите ее, перепишите и храните с благоговением, следите, чтобы она не попортилась, и не смейте вырезать из нее листы или стирать эту надпись и вписывать другое имя».

Большую надпись на древнем рукописном Евангелии, так называемом Евангелии восьми художников, сделал севастийский епископ Стефан (XIV в.).

«Я, ничтожный Стефан, севастийский епископ, грешный пастырь и плохой писец, совершил путешествие в богохранимую Киликию, чтобы поклониться праху святого Григория, и мне оказали большой почет и уважение патриарх Константин и царь Ошин. Благочестивый царь Ошин хотел мне подарить что-нибудь из ничтожных вещей, и я, пренебрегши пустым, пожелал получить Евангелие. Царь приказал впустить меня в библиотеку, где у него священные книги; больше всего мне понравилось это Евангелие, написанное быстрым красивым почерком и украшенное цветными рисунками, не завершенными — одни были закончены, а другие только намечены и некоторые совсем не сделаны. С большой радостью я взял эту рукопись, стал искать хорошего художника и нашел благочестивого иерея Саркиса, прозванного Пицаком, который прекрасно знает искусство. Я дал ему тысячу триста драхм из моих честных доходов, и он согласился, с большим усердием закончил рисунки, заполнил пустоты и позолотил их, и, когда принес мне Евангелие, я очень обрадовался. Он закончил его в год 769 по армянскому летосчислению (1320 г.), когда времена были горькие, тяжкие и трудные, но я счел благом их не описывать».

В Матенадаране есть замечательная книга. Замечательна она сама по себе, и уникальна ее история. Это «Проповеди», написанные около 1200 года в окрестностях Тарона. Книга весит двадцать семь с половиной килограммов, а размер ее — семьдесят на пятьдесят пять сантиметров.

Смотришь на нее в витрине и глазам своим не веришь. Рядом с книгой-гигантом лежит книга-малютка, церковный календарь 1400 года, весом всего девятнадцать граммов и размером четыре на три сантиметра.

В «Проповедях» шестьсот страниц, все из телячьей кожи. В тот год, когда книгу изготовили, пришли иноземцы, владельца ее убили и она попала к одному мусульманскому кади-судье. Монахи из города Муша собрали пожертвования и выкупили рукопись у кади. В монастыре в Западной Армении рукопись хранилась до трагических событий 1915 г. Ее спасли от гибели две женщины. Бежав от резни, они захватили с собой «Проповеди», разделив книгу пополам. Рукопись переходила из рук в руки. Одна половина попала в Эчмиадзин. Спустя долгое время, по счастливой случайности, нашли закопанную во дворе армянской церкви близ Эрзерума вторую половину рукописи. После долгих скитаний обе половины книги соединились в Матенадаране. В ней не хватает семнадцати страниц: шестнадцать неизвестно как попали в Венецию, одна — в Вену. Вместе со своей судьбой их принесли туда армяне.

В 1976 г. две страницы «Проповедей» были обнаружены в Библиотеке им. В. И. Ленина в Москве и переданы Матенадарану.

* * *

Из общего числа иноязычных рукописей греческих в Матенадаране немного — семьдесят единиц. Большинство из них — фрагменты, листы из византийских и послевизантийских рукописей, вставленные для лучшей сохранности в армянские. Есть восемь церковных рукописей XVI в., есть и более поздние. В витрине я видел «Хронику» лже-Дорофея из Монемвасии начала XVII в.

Гораздо ценнее для мировой культуры, а особенно для греческой, имеющиеся в Матенадаране древние армянские переводы утерянных старинных греческих текстов. Самые ценные из них — это перевод трактата Зенона «О природе», а также «Хроника» Евсевия Кесарийского и «Толкование пятикнижия» Филона Александрийского.

Еще в V в. в целях развития образования армяне начали переводить древние и более поздние тексты, главным образом руководства по риторике, философии и грамматике. В витрине я видел несколько переводов, в том числе вышеназванные, а также «Категории» Аристотеля и «Искусство грамматики» Дионисия Фракийского.

Переводы эти снабжались комментариями или более широким анализом, что послужило развитию научной мысли и философии. Одним из первых армянских философов был Езник Кохбаци (V в.), ученик Маштоца. В Матенадаране хранится его сочинение «О борьбе с ересями». Немного позднее, в конце V в., жил очень известный философ Давид, который учился сначала в Александрии, а затем в Афинах, где он, очевидно, прославился и за свои блестящие знания и ум был прозван Непобедимым. Этот ученый заложил основы армянской философии в своем труде «Определение философии» и в комментариях к Аристотелю.

В средневековых университетах при больших монастырях традицию Езника Кохбаци и Давида продолжали их выдающиеся соотечественники; так Григор Магистрос, прежде чем покинуть родные края, преподавал в университете монастыря Санаин и, помимо других сочинений, оставил пространные комментарии к «Грамматике» Дионисия, которые можно увидеть в Матенадаране. Как видно из некоторых сочинений, в монастырских университетах занимались не только теологией, но и музыкой, каллиграфией, искусством миниатюры, изучали не только отцов церкви, но и великих мужей древности. Точные науки, по-видимому, не преподавали, но в Матенадаране выставлены древние рукописи, руководства и трактаты и по этим областям знания, преимущественно по медицине.


Энциклопедистом в области точных наук был Анания Ширакаци. Он жил в VII в. и занимался арифметикой, геометрией, географией, астрономией, а кроме того, историей и натурфилософией. Мы видели его «Арифметику» и «Географию». Анания, которого прозвали Амарох (Математик), был человеком блестящего ума. С большим интересом я прочел его «Автобиографию». Еще юношей он увлекался математикой и решил посвятить себя этой науке, но не нашел учителей в Армении, где все были поглощены религиозно-догматическими вопросами. Он поехал в Феодосиуполь. Там ему сказали, что в Четвертой Армении есть хороший математик. Приехав туда, Анания убедился, что у того человека знания довольно поверхностные. Взяв от него все возможное, через полгода он поехал в Константинополь. По дороге услышал, что в Трапезунде есть замечательный математик Тихик, и свернул туда. Тихик охотно взял его в ученики и оказался прекрасным учителем. В молодости он жил в Армении и знал о царившем там невежестве. Ему хотелось сделать из Анания настоящего ученого, способного помочь своей родине. Восемь лет продержал он у себя Анания. В его библиотеке было множество книг, «тайных и явных», теологических, исторических, медицинских, математических, трудов по географии, космографии, были там и древние хроники. Не было такой книги, которой бы не имел или не читал Тихик. Он знал много языков и бегло переводил на армянский.

Ширакаци с восхищением отзывается о своем греческом учителе и приводит его историю, как он ее слышал из уст самого Тихика:

«Еще мальчиком жил я здесь, в Трапезунде, при дворе стратега Иоанна, потом пошел в солдаты и попал в Армению, где пробыл долго, до времен императора Маврикия; там я изучил армянский язык так, чтобы читать, говорить и писать на нем. На войне с персами я был ранен и потом оказался в Антиохии. Я лишился всего, что у меня было, — все отобрали. И молил Бога смилостивиться надо мной: «Если, Боже, ты даруешь мне жизнь, я перестану копить деньги, эти эфемерные сокровища, и буду копить только знания». Я выздоровел и поехал в Иерусалим, а оттуда в Александрию и Рим. Пробыв некоторое время в Риме, отправился в Константинополь и в этом городе философов нашел афинянина, великого учителя и прекрасного человека. Много лет учился я у него. Набравшись знаний, приехал сюда и теперь вот учу других».

Примеру своего учителя последовал и Анания. Получив от него блестящие знания, он вернулся в Армению, чтобы обучать своих соотечественников.

Но там Анания никто не ждал. Он сам рассказывает: «И я, ничтожнейший из армян, обучившись у него [Тихика] всесильной науке, угодной царям, поехал к себе на родину, не имея никакой поддержки, а только лишь радость от своего трудолюбия, помощь Бога и благословение святого Григория. Никто не поблагодарил меня за труды, ибо армяне не жалуют мудрость и науку… Как только я приехал в Армению, многие пошли ко мне в обучение, но некоторые, лишь начав учиться и не узнав ничего толком, бросили меня и ушли. Чтобы добыть средства к жизни, им достаточно было того, что они получили. Уйдя от меня, они принялись обучать других тому, чего сами не знали, и воображали, что они настоящие учителя, хотя силенок у них не хватало. Лицемеры тщеславные, они строили из себя мудрецов, и кое-кто называл их «равви». На меня они стали возводить клевету. Но я, не беря с них примера, без зла и коварства продолжал обучать, помня слова Бога: «Мне отмщение и аз воздам», а также: «Посему надлежало тебе отдать серебро мое торгующим, и я пришед получил бы мое с прибылью». И речи не было о том, чтобы я воспрепятствовал кому-нибудь из тех, кто хотел учиться. Оставляю вам завет, вардапеты: не мешайте любознательным и вас вознаградит Христос, бескорыстно дарующий свое милосердие».

Математик и географ, человек пытливого ума, он критически читал Священное писание, где многое приводило его в недоумение, и он откровенно выражал свои сомнения. С восхищением он отзывался о древней философии и пытался объединить две свои веры — древнюю науку и современную теологию. О византийских греках он писал: «То, что вы нам говорите, — это не плоды знания и истины, а то, что проистекает из вашего могущества, деспотизма и лукавого ума»:

Но при жизни Ширакаци ни устное, ни письменное его слово не нашли отклика в Армении. Через несколько столетий Григор Магистрос пожалуется в письме католикосу Петру, что тщетно пытается найти какую-нибудь книгу Ширакаци, которую «еще до тебя держали, дрожа, в недрах земли».

Однако со времен Магистроса «солдатики» Маштоца продвинулись далеко вперед, как это видно по Матенадарану, и, преодолев теологические преграды, овладели новыми областями в науке и еще больше в поэзии.

Грабар и ашхарабар. Хачатур Абовян

Прежде чем говорить о замечательной поэзии средневековой Армении, надо дать краткую справку о языковом вопросе. Слова, вынесенные в название этой главы, отражают два течения, которые, образовавшись в процессе развития языка, жили отдельно, каждое своей жизнью, одно в живом слове, другое в книжном. Но когда у интеллигенции выработалась новая, демократическая концепция о месте народа в духовной жизни страны, сосуществование двух течений, двух языков, стало, по существу, невозможным. Книжному языку пришлось потесниться, а разговорный вскоре стал литературным языком.

Конфликт армянского двуязычия — детские игры по сравнению с нашими бесконечными и ужасными мучениями при разрешении того же вопроса. Языковая борьба, чрезвычайно обострившаяся, закончилась в Армении в прошлом веке, и теперь уже это давняя история, похожая на сказку. Если не считать историков и филологов, вспоминают о ней редко.

Конфликт этот был острым, и борьба шла настоящая, но в Армении старый язык — грабар, отстаивало главным образом духовенство, а интеллигенция, особенно писатели-прозаики и поэты, яростно защищала ашхарабар; вскоре его ввели в литературу, оставив грабар во владении церкви и там, где этот книжный язык встречается в старых рукописях и печатных книгах (первая армянская книга была напечатана в Венеции в 1512 году; там собраны разные медицинские сведения).

Грабар — это письменный язык в своем развитии начиная с древних времен, когда только возникла армянская письменность. Тексты, в основном священные, которые по чисто догматическим соображениям не допускают вмешательства и изменений, застывают, превращаются в вечные, заветные образцы. Тексты эти обрели большую консервативную силу. Но живое слово постоянно вносило в язык новые элементы. В X в. ученые писали не так, как их собратья в VI и VII вв., хотя сам инструмент, язык, не изменился. Армяне различают три стадии в развитии своего языка, который, следуя примеру всех индоевропейских языков, перешел от лаконичных синтетических типов к описательным, аналитическим. Поэтому филологически образованный армянин при неудержимой динамике современного слова иногда вспоминает какое-нибудь безукоризненное выражение мертвого грабара и преисполняется скептицизмом по отношению к новому языку.

Первая стадия — это древний язык до X в. С X по XVI в. наряду со старым литературным стилем пишут на языке, более близком к разговорному; этот тип называют средним; а в письменном слове XVI в. ученые обнаруживают начатки того народного, или, вернее, новоармянского, языка, который позже стал называться ашхарабаром. В настоящее время существует, скажем так, восточный и западный диалекты ашхарабара. Первый — это язык Советской Армении и армян, живущих в Иране и в Индии. Второй — письменный язык армян в других странах.

В борьбе за новый язык армянская интеллигенция в XIX в. одержала победу. Проблема была своевременно поставлена и решена практическими средствами; она не приняла чисто эстетического характера, от чего мы в Греции до сих пор страдаем. И самое главное, вопрос языка решался в тесной связи с судьбой народа, борьбой за освобождение Армении и культурным просвещением народных масс. При рассмотрении возможностей грабара, когда пришлось следовать новым культурным веяниям современной европейской мысли и реально общаться с народом, с читателем, выяснилось, что грабар уже мертв.

Выдающиеся деятели культуры, высоко оцененные историей армянского народа, правильно поняли языковую проблему, исходя из новых течений европейской мысли и новых потребностей национального движения. Один из них, профессор Степанос Назарянц, в 1846 году так определил сущность вопроса:

«Старая форма, не соответствующая новому порядку вещей и оторванная от национальной жизни и общего употребления, уже потеряла всякую ценность и не может быть в наших руках орудием культуры и просвещения людей нашей эпохи. Нужно возродить ее, завязать тесные дружеские связи с действительностью, постоянно обновляющейся, оказать ей всяческую помощь. Одним словом, нам необходима новая литература, в которой будет жить дух нашего времени».

Отсюда видно, какие простые и ясные уроки извлекли армянские просветители из таких направлений европейской культуры, как Просвещение и романтизм, из учений европейских философов, особенно Гегеля с его диалектическим методом. Еще важней была для них ясная позиция русской демократической мысли, у которой все они учились. Главным образом в решении таких проблем, как проблема языка и народа и даже несколько шире — интеллигенции и народа.

Микаэл Налбандян, человек необычайно цельный и поистине достойный восхищения, был одним из редких умов, которые время от времени порождает нация, чтобы далеко вперед освещать ее путь. Он был необычайно глубоко образован и наделен многими талантами: писатель, поэт, философ, революционер-демократ, утопический социалист, друг Герцена и Огарева, последователь Чернышевского. Царь заключил его в Петропавловскую крепость. Как многие выдающиеся люди, прошедшие через царские тюрьмы, Налбандян умер от чахотки, когда ему не было еще сорока лет. Погибая, он с полным правом сказал такие великие слова:

«По собственной воле избрали мы целью нашей жизни защиту прав простого народа. Ни нашему перу, ни чему другому из того, что мы имеем, мы никогда не позволим служить классу богачей, потому что и без нас они застрахованы своим золотом, даже когда власть в руках тиранов. Но несчастные армяне, униженные, жалкие, бедные, голодные и раздетые, которых угнетают не только иностранцы и варвары, но и их соотечественники из класса богачей, — к этим армянам обращены наши помыслы, им без всякого колебания отдали мы все наши силы. И чтобы сбылось то, что мы поставили своей целью, мы не перестанем служить народу ни в тюрьме, ни на воле, ни на каторге — не только пером и словом, но и оружием, если когда-нибудь удостоимся чести взять его в руки, — и нашей кровью напоим то, что постараемся прославить своим пером, — свободу».

Взгляд М. Налбандяна на проблемы языка стоял в одном ряду с его более общими воззрениями и убеждениями. Он написал несколько работ по истории, теории языка, грамматике, а в литературных трудах — он был писателем и переводчиком — нашли практическое отражение его воззрения на новый армянский язык. В теоретических работах, написанных, как и у нашего Роидиса[40], на книжном языке, он вступал в острую полемику с приверженцем грабара вардапетом Айвазяном, братом великого художника-мариниста Айвазовского. Как и Назарянц, с которым они сотрудничали в армянском журнале «Юсисапайл» («Северное сияние»), издававшемся в Москве, Налбандян был сторонником современного языка, понятного народу. Не идеологические противоречия заставляли его заниматься этим вопросом; он видел в языке сочетание живых элементов, способных придать ему широту и гибкость, возможность приспособиться к разным условиям и держать в активном состоянии все словесное богатство:

«Соотечественники и переводчики, участвующие в нашем движении, в какой бы точке земного шара они ни находились, должны писать на народном языке, сохраняя цельность его характера и не стремясь отразить какую-нибудь одну черту; напротив, мы должны совершенствовать наш народный язык, обогащать его новыми элементами, новыми интересами, отвечающими требованиям современного европейца».


Основоположником новой армянской литературы и нового литературного языка стал Хачатур Абовян — поэт, прозаик, просветитель-демократ. Как все, кто вносит в жизнь нечто новое, Абовян разделил горькую участь апостолов. Будучи учителем в неприметном тогда городе Эривани, он однажды исчез, и никто так и не знает, что с ним случилось[41].

Истинным подвигом Абовяна был его роман «Раны Армении», написанный и изданный в 1840 году. Повествуя о борьбе армян за освобождение своей родины от персов в период русско-иранской войны 1826—28 годов, автор показал современникам, что жизнь трудового народа может дать писателю тему для подлинного вдохновенного творчества, материал и образы для создания выразительного, живого произведения. «Раны Армении» — роман исторический. Его главный герой (молодой крестьянин Агаси, один из тех несчастных армян, о которых писал Налбандян) вынужден взяться за оружие и уйти в горы, чтобы бороться с персидскими завоевателями. Далее следует несколько военных эпизодов, приключения борцов в горах, народное восстание, арест, тюремное заключение, смерть героя и описание дерева свободы, выросшего на его крови. Это — эпическое и в то же время лирическое произведение с богатым слогом, множеством романтических отступлений, описаний народной жизни; в книге мало действия, но несмотря на это и благодаря всему этому роман Абовяна запал в душу Армении, как Евангелие. Это был первый светский армянский роман. С него, в сущности, начинается современная армянская литература, новый литературный язык.

Писатель сочувствует своим героям, живет их жизнью. Он не всезнающий учитель жизни, а их соратник в делах патриотических, человеческих. Абовян показал достоинства народного языка и умение автора пользоваться ими.

Абовян был образованнейшим для своего времени человеком. Он окончил теологическую академию в Эчмиадзине, учился в известной армянской «Семинарии Нерсесян» в Тбилиси, в русском университете в Дерпте (Тарту). Закончив работу над романом, автор решил сопроводить его предисловием. Там он пишет с наивной радостью и в тех же примерно выражениях, которые можно было бы услышать от его героя-патриота, если бы перед ним открылись крепостные ворота Еревана и туда устремился бы наконец народ:

«Пусть теперь назовут меня необразованным. Мой язык освободился от рабства благодаря тебе, мой любимый мужественный народ… Кто-нибудь другой, изучавший логику, пусть садится и пишет для себе подобных, пусть садится и пишет для ученого, такого же, как он сам, а я чувствую себя твоим простым и неловким ребенком; то, что я пишу, я пишу для тебя».

Роман Абовяна читают и сегодня, как когда-то читали псалтырь. Армянские поэты любят сравнивать вершины своих гор с угасшими алтарями. В трудные для народа моменты они призывают алтари прервать молчание и исторгнуть огонь, сигнал к новому выступлению. В тот год, когда Абовян издал свою книгу, прервал долголетнее молчание Арарат. В прекрасном лирическом отрывке поэт Исаакян пишет о «Ранах Армении»:

«Как Масис, который впал в сон и спал века, а в 1840 году проснулся и высоко взметнул огонь, так и Абовян в тот же год внес своей книгой бурю в душу армян и, подобно молнии во тьме, осветил путь к освобождению, чтобы народ обрел свободу и сохранил свой язык».

После появления книги «Раны Армении» перед армянской литературой больше не стояла языковая проблема. Армяне стали писать на языке, на котором говорят. Именно поэтому армянская литература, особенно поэзия, начинает переживать новый расцвет.

Таг

В монастыре Гегард, что вырублен в скале, Наапет спел нам три песни.

У него хороший голос; в молодости он пел в хоре, и знакомые сказали нам, чтобы мы попросили его спеть в Гегарде, где изумительная акустика, особенно на втором ярусе: «Вы, конечно, его уговорите».

Мы были одни в верхнем храме. Лишь под конец, когда Наапет пел третью песню, в дверях появились молодые армяне; остановившись, они слушали его как зачарованные. Потом очень тепло поблагодарили.

Гегард производит незабываемое впечатление. Это монастырь XII в. Войдя в его ворота, оказываешься в обычном монастырском дворе. Видишь кафедральный собор, источник, ряд келий, защищенных стеной. Храм — центрическое крестообразное сооружение с клиновидным куполом на большом барабане и с характерной мозаикой из наклонных плоскостей, образующих уступчатую кровлю. Позднее пристроили притвор, он ниже и шире. Из него в собор ведет узкая дверь. В центре потолка храма отверстие — световой проем и дымоход, как в старинных сельских домах. Очень красивы детали потолка и четырех поддерживающих его прочных колонн.

Одну стену нефа заменяет скала, как бы пролог к тому, что мы увидим, пройдя через два входа и оказавшись в церквах, вырубленных в скале. Зрелище неповторимое. Мастера не просто вырубали камень из скалы, но и строили. Подземные храмы ничем не отличаются по архитектуре и декору от воздвигнутых под открытым небом. Замечательная работа, точно найденные пропорции. Это общее впечатление. Кроме того, в память врезается скромный узор, глубоко и прочно, как он вырезан на камне. Бычьи головы, люди, львы, как бы совершенно живые орлы, наивные, с обращенным на нас удивленным взглядом: словно что-то происходило здесь раньше и наше появление их вспугнуло. Как и всюду, в Гегарде особенно восхищает резьба по камню: и тонко обработанная деталь, и едва намеченный контур. Армяне замечательно владеют этим искусством.


Итак, в одной из внутренних церквей Наапет спел нам. Его низкий голос словно поднимался по желобку большой раковины, ширился, звуки струились по розовым изгибам и гасли в свете, проникавшем из центрального отверстия в потолке. Потом хорошо поставленный голос Наапета выводил новую руладу, медленно поднимавшуюся ввысь. Я слушал его и думал, что за двадцать лет знакомства, встречаясь в Москве, я и не предполагал, какие песни таятся в нем, какие древние печали предков отражаются в его мыслях. Нельзя по-настоящему узнать человека, не услышав, как он поет. Тем более без песен нельзя узнать страну, народ.

В тот день Наапет спел одну прекрасную песню, написанную, возможно, самим Маштоцем или Хоренаци, другую песню великого Комитаса[42], на слова поэта VII в., и третью — более позднюю.

До X в. армянская поэзия неотделима от религии и церкви. Она, как и музыка, очень похожа на византийскую поэзию; на медленные церковные мелодии евреев, сирийцев и других набожных народов Востока. Те же люди, которые дали народу письменность и духовную историю, взяли образцы у сирийцев, византийцев и приспособили их к своим потребностям. Они сочиняли стихи и музыку, придерживаясь церковных канонов, но и письменность и литература — все было их собственное — восточные музыка и поэзия в своей естественной атмосфере. Выдающиеся личности V в. Месроп Маштоц, Саак Партев, Иоан Мандакуни связали свои имена с церковной музыкой и поэзией, ее разновидностями кцорд и таракан. По их пути пошли Комитас (VII в.), Степанос Сюнеци (VIII в.), Григор Нарекаци (X в.), отделивший поэзию от церковного богослужения, и его последователи Ованес Имастасер, Нерсес Шнорали, Григор Тга, Нерсес Ламбронаци, поэты армянского Прованса[43]— Киликии.

До XIV в. традиция эта не прерывалась. Кроме того, по образцу церковных гимнов сочиняли религиозные стихи, выражавшие индивидуальное душевное состояние. Подлинное личное чувство находило способы выразить себя поэтически и в этих оковах; впрочем, то были вовсе не оковы. Каноны церковной поэзии и мелодии, еще не ставшие штампами, долгое время творчески воздействовали на истинное поэтическое чувство. Не случайно, помимо специальных наименований, поэтические и музыкальные пьесы назывались тагами, то есть песнями, как песни, которые пели в поле и дома. В ткань церковной песни вплетались и лирические картины, выразительные средства народной поэзии, древней и привлекавшей людей ученых, ведь она была проникнута национальным колоритом и стремлением к независимости.


Особое влияние на поэзию оказали древние эпические песни. Впервые их собрал Хоренаци в своей «Истории». Они прочно вошли в национальное сознание, как и все связанное с историей и культурой Армении. Как было сказано выше, сведения о прошлом армянские историки черпали из устного фольклора. В армянских песнях растворились древние легенды и исторические события. Обычно образ древнего царя в поэзии связан с историческими личностями, жившими в разное время, а иногда и легендарными. Первый эпический цикл отражает древнейшие исторические события; центральный образ его — Трдат I и эпоха, хронологически отмеченная знаменитой древней столицей Артаксатой, то есть доэллинистический и доримский период. Певца, который слагал и хранил в памяти песни, называли випасан, и позже весь цикл получил в литературе название «Випасанк». Следующий цикл — «Персидская война». В нем отражены события, происходившие до V в., — войны с персами и римлянами или византийцами. Но главное — столкновения армян, которых представляет царь Аршак, с персами во главе с Шапухом. Есть прекрасная песня, где рассказывается, как Шапух, заключив Аршака в крепость Ануш, приказал убить его главнокомандующего Васака Мамиконяна, содрать с него кожу и, сделав подобие чучела, поставить в келью к Аршаку. В древних повествованиях сохранились разные описания страшной крепости Ануш, об узниках которой под страхом смерти никто не имел права напоминать персидскому царю. А кто осмеливался это сделать, попадал в Башню забвения.

В песне рассказывается об исторических событиях, борьбе новых персидских царей, Сасанидов, с армянской династией Аршакидов — ветвью одноименной персидской династии. Сасаниды поставили своей целью покорить Армению.

Шапух приглашает Аршака в Ктесифону. Как и прежде, Аршак уверяет персидского царя, что он его друг, брат, раб и союзник. Но Шапух ему не верит. Он знает: стоит Аршаку оказаться в Армении, как он снова объявит Персии войну. Призвав магов, он спрашивает, что ему предпринять. Тридцать лет, говорит он, мы воюем с армянами и не можем с ними поладить. А теперь их царь у меня в руках. Что же с ним делать? Отпустить на родину или заключить в крепость? Маги-жрецы советуют не отпускать Аршака, а подвергнуть его испытанию: послать в Армению людей, чтобы привезли воз земли и бурдюк воды, землю рассыпать на полу так, чтобы она занимала половину шатра, а сверху полить водой из бурдюка. Так и делают. Потом Шапух приглашает Аршака, подзывает его к своему трону, то есть на персидскую землю, и спрашивает:

— Скажи, почему ты меня ненавидишь, перечишь мне, поступаешь по-своему? Я хотел выдать за тебя свою дочь, и ты бы стал моим сыном. Но ты предпочел стать моим врагом и воюешь со мной уже больше тридцати лет.

— Ты прав, — отвечает Аршак. — Сознаю, велик мой грех: я обманул тебя, и ты теперь вправе меня убить. Но знай: я, твой друг, припадаю к твоим ногам, низко кланяюсь и говорю: пока жив, буду верным твоим рабом и союзником.

Шапух ведет его в другой конец шатра, где насыпана армянская земля, и Аршак восклицает:

— Убирайся от меня подальше, неверный раб. Ты убил своих правителей, похитил у них трон и царство. Никогда не прощу этого ни тебе самому, ни твоим детям, ни детям твоих детей. Буду воевать с вами, пока не отомщу за кровь моих родичей и не верну им персидский трон!

И так повторяется трижды. Затем Шапух приглашает Аршака на ужин и сажает его на самое последнее место. Оскорбленный Аршак отказывается сесть на подушку, которую ему предлагают, и говорит персидскому царю примерно те же слова, что сказал, стоя на армянской земле. Тогда Шапух приказывает связать его и отправить в крепость.

Далее следует рассказ о спарапете Васаке, армянском главнокомандующем. Он был очень мал ростом — по легенде Мамиконяны были родом из Китая, — и при виде его Шапух говорит царедворцам:

— Взгляните-ка на эту зеленую ящерицу, тридцать лет я с ней воюю и не могу ее усмирить.

— Может быть, ростом я и мал, — отвечает спарапет, — но для тебя я — лев и великан. Вытяну ноги, ступлю на вершины двух гор, и обе рухнут под моей тяжестью. Они дрожат, когда слышат мое имя.

— Что же это за горы? — спрашивает царь.

— Одна — ты, а другая — царь римлян…

Многое почерпнул отсюда Фавст Византийский, Павстос Бюзанд, как говорят армяне.

Эти песни, как и более древние, не составляют эпических комплексов. Они распространялись вместе с лирическими народными песнями бродячими певцами, гусанами, игравшими на тавиге, сазе и других музыкальных инструментах.


Значительно более поздний памятник «Давид Сасунский» (то есть Давид из Сасуна) — это уже национальный армянский эпос, отражающий длительную борьбу с арабским Халифатом.

В горах Сасуна, между истоками Тигра и озером Ван, армяне неоднократно находили убежище, отстаивая свою независимость, особенно в войнах с арабами — ведь эта область была в центре театра военных действий, между Багдадом и свободными армянскими царствами.

Впоследствии поэму разбили на четыре части.

В первой, которую обычно называют по именам двух братьев, Санасара и Багдасара, халиф узнает от своих людей, которые ездили в Армению собирать дань, что у царя Гагика есть красавица дочь Цовинар. Халиф посылает за ней и под угрозой войны требует, чтобы ее привезли в Багдад. Цовинар соглашается поехать при условии, что сохранит христианскую веру. И ставит еще одно условие: чтобы ей построили собственный дворец, где она проживет год в одиночестве. Халиф на все соглашается. Цовинар готовится к отъезду в чужие края. Прощаясь с родными местами, она бродит по горам. Жарко, хочется пить. Цовинар пьет чистую прозрачную воду из родника и беременеет. В Багдаде у нее рождаются два близнеца, Санасар и Багдасар, герои первого цикла.

Видя, как быстро они растут и крепнут, халиф решает их убить. Об этом узнает Цовинар. По ее слезам юноши догадываются об опасности и бегут на родину. Один плывет по морю и спускается в морское царство, а оттуда выходит верхом на волшебном коне, вооруженный мечом-молнией. По дороге он пьет из родника, где текут вместе мед и молоко, и становится настоящим великаном. На родине два брата закладывают неприступную крепость Сасун и основывают там свое свободное царство. Затем братья борются с царем драконов и женятся: Санасар — на царице Дехшун, Багдасар — на ее сестре. Сын Санасара и Дехшун Мгер — герой второй части.

Мгер, как и отец, совершает ряд подвигов. Он защищает свое царство от всесильных — злых драконов и халифов. Побеждает и халифа Мсира Мелика, заключает с ним мир, и они становятся побратимами. Вскоре Мелик умирает, и его жена Исмил-ханум приглашает Мгера к себе на родину. Хотя жена героя, красивая и благоразумная Армаган, уговаривает мужа не верить словам чужестранки и не ехать в Мсир, Мгер не внемлет ее советам. Исмил-ханум дает ему испить крепкого семилетнего вина и завлекает его. У нее рождается сын. Узнав об этом, Армаган дает клятву сорок лет не пускать мужа к себе в постель. Наконец исчезают чары, и Мгер слышит, как Исмил-ханум укачивает их сына: «Засияй, солнце Мсира, погасни, солнце Сасуна». Тут герой вспоминает о своей родине, доме, жене, садится на коня и возвращается в родной край. Армаган соглашается нарушить свою клятву, чтобы Сасун не остался без защитника. Через год рождается Давид Сасунский.

Он главный герой всего эпоса. Его мать и отец рано умирают, и он остается сиротой. Молока ни одной другой женщины не приемлет младенец, и, чтобы он не умер, сасунцы отправляют его к Исмил-ханум, разделившей ложе с Мгером. И в этой части герои — два брата, но теперь их разъединяют соперничество и ненависть, поскольку они родились от разных матерей. Молодой Мелик с завистью и страхом наблюдает, как быстро мужает Давид, и приказывает отправить его на родину. А сам тайно отдает приказ своим людям убить его. Давид начинает совершать подвиги: он уничтожает врагов и целый, невредимый возвращается на родину. Защищая Сасун, он совершает новые подвиги. Наконец на коне деда и с его оружием в руках он побеждает брата Мелика, выступившего в поход против Сасуна.

Из разных стран идут к Давиду предложения о женитьбе. Но он любит красавицу Хандут-ханум. Этому желанному для обеих сторон союзу препятствует великанша Цимисхик-султанша. Она хочет выйти замуж за Давида, посылает к нему сватов и прекрасных певцов, чтобы заманить его в свое царство. Когда Давид едет встречать Хандут, внезапно появляется звероподобная султанша, завлекает его к себе и поит семилетним вином. В ту ночь султанша понесла от него. На другое утро Давид приходит в себя и отправляется на поиски Хандут. Женится на ней, освобождает ее страну от власти католического папы (это уже эпизод из эпохи крестовых походов), отказывается стать там царем и возвращается на родину. Ему пытается помешать, преградить путь огромная султанша. Она вызывает Давида на поединок. Он просит отпустить его и отложить поединок на семь дней. Но вспоминает об этом лишь через семь лет и едет к султанше. Перед поединком он останавливается в красивой лощине и купается там в реке. Спрятавшись в камышах, за ним наблюдает молодая великанша с голубыми глазами, дочь султанши и Давида. Она узнает в нем человека, когда-то оскорбившего ее мать и теперь намеревающегося убить ее, и стреляет в него из лука.

Молодой Мгер, сын Давида и Хандут, — герой четвертой части. Он тоже рано осиротел. Узнав о смерти Давида, Хандут бросается со скалы. Дядя Мгера, Верго, злой и скупой человек, захватывает престол, и маленького царя отправляют в страну его матери, где он никому не нужен. Этот герой тоже вырастает во враждебном окружении, неоднократно спасает родину от разных бедствий и борется не только со злыми людьми, но и со стихиями: то страшное наводнение грозит затопить царство, то огромные скалы преграждают путь воде и страна готова погибнуть от засухи. Даже с воинами самого Бога приходится сражаться Мгеру, чтобы спасти людей. Эти всесильные враги, сверхчеловеки, дважды мешают герою совершать подвиги, и он, устав от испытаний судьбы, едет на могилы своих предков испросить их совета. Голос отца повелевает ему ехать на гору Акравикар (Вороной камень) и там ждать своего часа.

Мгер, стегая плетью вороного коня, скачет на Акравикар и мечом разрубает гору пополам. И вот всадник на коне, с оружием своего прадеда Санасара входит в горные недра и там ждет, когда пробьет его час.

Нарек

Эпос о Давиде Сасунском сложился примерно через столетие после окончания борьбы с Халифатом. Эпизоды войны с арабами рассказывались народными певцами, сливались с другими песнями. Записаны и систематизированы они были совсем недавно, в конце прошлого века. По мнению литературоведов, эпос этот сложился в X веке.

Этот век — значительный этап в истории армянской поэзии. Он дал такого большого поэта, как Григор Нарекаци. Основное произведение Нарекаци — это собрание глубокомысленных од под названием «Нарек» — стало священной книгой, которая читалась и ценилась на протяжении веков наряду с Евангелием, молитвенниками, мартирологами и другими священными текстами. И в наши дни читают «Нарек». Армяне так же высоко ценят Нарекаци, как мы — Гомера, итальянцы — Данте, — каждый народ своего великого поэта.

Нарек — название монастыря на берегу озера Ван, где провел жизнь монах Григор, сын епископа, известного ученого и поэта. Сам брат Григор тоже был ученым, закончившим монастырскую школу, и учителем, вардапетом (архимандритом).

Нарекаци жил примерно в одно время с Григором Магистросом. Для Армении это была пауза между бедствиями, время новых надежд. Арабы давно уже перестали угрожать стране, турки здесь еще не появились, византийцы не успели ожесточиться. Несколько лет относительного спокойствия, благополучия и единства. От того периода сохранились прекрасные церкви, главным образом монастыри, где были семинарии и университеты; там выдвинулись выдающиеся ученые, просветители и такие поэты, как Григор Магистрос, о котором шла речь выше, и Григор Нарекаци, автор «Нарека». Армения переживала период некоторого расцвета, духовного возрождения, свободомыслия и более широких интересов, далеких от теологии.

Подъем был характерен для всего Востока и особенно ярко проявился в бурном развитии культуры арабов, а также в других странах, подпавших под их политическое влияние, — от Центральной Азии и Персии до Египта и Испании. Усилилось и еретическое движение, особенно на армянской земле, родине павликиан. Шла борьба за отмену почти всех догм христианства и установлений церкви — движение тондракийцев распространилось и в лоне церкви. Отец Григора Нарекаци был обвинен в ереси и удален с епископского престола. Однажды в монастыре Нарек, записано в монастырском житии святых, появились люди армянского архиепископа и предъявили Григору те же обвинения. Он пригласил их в свою келью. Им подали жареных голубей. Это была великая пятница.

— Неужто нам есть голубей в великую пятницу? — с удивлением спросили инквизиторы.

— Виноват, — ответил Григор, — простите меня. Давайте по очереди помолимся Богу, чтобы он оживил напрасно загубленных голубей. Если среди нас найдется хоть один добрый христианин, Господь услышит его молитву.

Инквизиторы отказались. Тогда Григор упал на колени перед иконой, сотворил молитву, и голуби, взмахнув крыльями, улетели.

Отца Григора Нарекаци лишил сана и предал анафеме друг и учитель Григора, Анания. Чтобы обелить себя, Анания написал суровое осуждение всем ересям, и прежде всего той, которая тогда особенно угрожала церкви. По его совету то же самое сделал и Григор.

Помимо этого трактата, Нарекаци написал комментарий к «Песне песней», Благодарственный молебен честному и животворящему кресту, Молебен о святых апостолах, несколько духовных песен и замечательный «Нарек».


Как я уже говорил, Нарекаци провел свою жизнь в тиши монастыря, и были те времена относительно спокойные. Но поэт уловил зловещие признаки грядущего. Тема его поэтического творчества — трагически раздробленный человек: его делит на части Бог, затем он сам себя делит на части, и другие кромсают его, кто как может. А в нем великая жажда к единению, цельности, неудовлетворенность тем, кто он есть, ответственность и вина, надежда, стремление стать иным, глубокое чувство горечи от сознания, что он остается все тем же. Такие мысли повторяются в стихах Нарекаци, сборнике духовных гимнов («Матян вохберкутян»), который обычно называют «Книга скорби» или «Книга скорбных песнопений». Каждая глава — это обращение, «Слово к Богу (или Богоматери), идущее из глубин сердца». Гимн Богу, за ним следует признание в греховных склонностях и мольба к Господу об искуплении грехов и спасении души. Нарекаци то пользуется рифмой, то переходит к свободному стиху, пятисложному и семисложному, и даже к прозе, стремясь, чтобы слова лились свободно и напоминали молитву.

В двадцать шестой главе он размышляет об искусстве:

I
И я один из тех, чья жизнь сурова,
Чьи слезы льются, как весной поток,
И кто стенанья превращает в слово
В песнь с однозвучным окончаньем строк.

Матенадаран. Деталь двери


Эчмиадзин. Кафедральный собор


Памятник жертвам геноцида. Ереван


Хачкары Эчмиадзина


Татевский монастырь


Эребуни


М. Сарьян. «Ереванский дворик весной», 1928 г.


В мастерской М. Сарьяна.


Площадь В. И. Ленина — центр Еревана


Армянская земля. Лоза на камне


Новь древней земли. Пульт атомной электростанции


И стих, певучий от таких созвучий,
Щемит сердца, когда звучит в тиши.
Единозвучье раскрывает лучше
Невидимую миру боль души.
Я жил на свете горестно и сиро,
И, как гласят Писания слова,
Душа, что не вполне мертва для мира,
Для Бога не вполне еще жива.
Не знаю — эта песня хороша ль,
Но строки ныне с самого начала
Я рифмовал, чтобы моя печаль
Еще сильней и горестней звучала.
II
Сокровищ царских расхититель,
Я наказанью предан с давних лет,
И призовет меня казнохранитель,
Чтоб, казнокрад, я дал ему ответ.
Томлюсь в темнице без воды и пищи,
Томлюсь, мои печали велики.
Мой долг — пятьсот талантов, но я, нищий,
Давно растратил и золотники.
И чтобы сердцу в песне изливаться,
Я здесь избрал особый лад строки,
Чтоб каждый стих вершился звуком «и»,
Что означает также цифру «двадцать»[44].

Во второй части постоянно употребляется рифма «и». Эта буква по ее порядку в армянском алфавите означает цифру «двадцать», число, символизирующее огромный долг, отягощающий совесть исповедующегося.


Стихи Нарекаци — бесконечное путешествие в собственную душу. А когда он извлекает на свет свои грехи, то находит в них сходство с пороками, страданиями, отчаянием, жалобами всех смертных. Его скорбные размышления похожи на многоликий монолог, исповедь всего мира. Так голос Нарекаци приобретает вселенскую силу.

Гл. 3

II
Собранье песен сих, где каждый стих
Наполнен скорбью черною до края,
Сложил я — ведатель страстей людских,—
Поскольку сам в себе их порицаю.
Писал я, чтоб слова дойти могли
До христиан во всех краях земли.
Писал для тех, кто в жизнь едва вступает,
Как и для тех, кто пожил и созрел,
Для тех, кто путь земной свой завершает
И преступает роковой предел.
Для праведных писал я и для грешных,
Для утешающих и безутешных,
И для судящих, и для осужденных,
Для кающихся и грехом плененных,
Для добродеятелей и злодеев,
Для девственников и прелюбодеев,
Для всех: для родовитых и ничтожных,
Рабов забитых и князей вельможных,
Писал я равно для мужей и жен,
Тех, кто унижен, тех, кто вознесен,
Для повелителей и угнетенных,
Для оскорбителей и оскорбленных,
Для тех, кто утешал и кто утешен.
Писал равно для конных и для пеших.
Писал равно для малых и великих,
Для горожан и горцев полудиких
И для того, кто высший властелин,
Которому судья лишь Бог один;
Для суетных людей и для благих,
Для иноков, отшельников святых.
И строки, полные моим страданьем,
Пусть станут для кого-то назиданьем.

Это поток поэзии. Уроки нравственные и поэтические Нарекаци брал из Библии, у великих церковных риторов, из религиозной поэзии и музыки, которым сам служил как ученый и песнопевец. Брал уроки и у арабских поэтов, которые ввели в свой стих рифму. Этот армянский монах был знатоком человеческой души. Его поэзию отличает глубокое знание родного языка, чувств черных и белых, добродетелей и губящих их грехов, удивительная диалектика слова, выразительность, смелость.

Гл. 4

I
Как ядовитый плод на древе ада,
Или враждебной ставшая родня,
Иль сыновья, предавшие меня,
Грехи меня терзают без пощады,
Все неотступнее день ото дня.
II
Я сердцем хмур, устами злоречив.
Мой слух неверен, взор мой похотлив.
Моя рука готова смерть нести,
Моя нога сбивается с пути.
Мой смраден вздох, походка не тверда,
Я не оставлю по себе следа.
И воля к благу у меня шатка,
Зло крепко, добродетель не крепка.
Божественный завет я позабыл,
Указанный запрет я преступил.
Я — дичь, не избежавшая стрелы,
Бежавший раб, упавший со скалы,
Я — узник, чей конец наступит вскоре,
Морской разбойник, что утонет в море,
Я — робкий ратник, я свидетель лживый,
Нестойкий латник, пахарь нерадивый,
Священник, презирающий амвон,
Законник, попирающий закон,
Звонарь церковный, невпопад звонящий,
Я — проповедник, смутно говорящий…
Я — полководец, робкий и бесславный,
Слуга лукавый, раб самоуправный,
Я — песня — сочинителя позор.
Для обвинителя я — приговор.

В наши дни много пишут о Нарекаци и пытаются исследовать этот феномен в его родственных связях с психологической атмосферой произведений Достоевского. Сравнение плодотворное. Много общего в приемах обоих писателей: множественность людей, живущих в одном человеке, непримиримая душевная раздвоенность героев, вытекающие отсюда муки, жажда исцеления, надежды, отчаяние и так далее. Все песнопения Нарекаци, как я уже сказал, строятся по одной схеме, и, хотя горек опыт самопознания, в конце неизменно возносится мольба Богу об отпущении грехов и выражается надежда на то, что человек вновь обретет самого себя и спасется. Но в его стихах, помимо мыслей о мирской суете, живет сознание тщетности надежды на то, что люди со временем станут лучше. Это тоже сближает двух писателей. Но больше всего роднит армянского монаха с Достоевским последний из приведенных стихов:

Для обвинителя я — приговор.

Идея преступления, заслуживающего наказания. Помимо всего прочего, человек несет на своих плечах каторгу. Такова его доля. Вот отрывок из другой главы:

Гл. 23

III
Я вижу воина — и смерти жду,
Церковника я вижу — жду проклятья,
Идет мудрец — предчувствую беду,
Идет гонец — могу лишь горя ждать я.
Кто сердцем чист — порог мой обойдет,
Благочестивый горько упрекнет,
Навстречу мне не сделает ни шага.
Водой испытан буду — захлебнусь;
От испытанья зельем не очнусь;
Услышу тихий шорох — устрашусь;
Протянут руку — в страхе отшатнусь,
Учую зло во всем сулящем благо!
На пир я буду позван — не явлюсь,
На суд твой буду призван — онемею,
Ниц упаду, слезами обольюсь,
Как будто говорить я не умею.

Армяне часто и вполне справедливо жалуются на то, что их древние и новые поэты плохо поддаются переводу. Действительно, трудно в полной мере передать в переводе своеобразие поэзии. Нарекаци, очевидно, представляет большие трудности для перевода, так как язык его древний. Поэт, говоря в большой книге примерно о том же самом, никогда не повторяется, вводит новую окраску, другие детали и картины. Поэтому перевод его произведений даже на новоармянский язык — дело непростое. Как ни растекается слово-река поэта, сколько рукавов ни отходит в стороны, от этого не страдают глубина и сила течения.

Как все сочинения древних монахов, оды Нарекаци сопровождает памятный постскриптум — ишатакаран. В нем автор так определяет свою поэзию:

«Солнце, круглое, светлое, лучистое, отсчитывает часы дня и, радуя глаз, прогоняет ночной мрак. Этот светоч, дарованный нам Господом, в своем бесконечном движении уносит годы и собирает их в века, давая иногда новую жизнь нашему недолговечному, смертному миру. Итак, когда оканчивался девятый и мы вступили в славный десятый период нашего армянского календаря, через три года после похода, предпринятого победоносным великим римским императором Василием в северо-восточные провинции, когда от своих больших и протяженных границ, отмеченных столбами из огромных камней, простирая руку и взмахивая длинной крепкой плетью, он стремительно двинулся направо и налево, чтобы захватить и поставить под свой скипетр многочисленные страны, — именно в это время, когда мы жили в покое, ибо были сокрушены наконец враги нашей церкви, я, иерей и монах Григор, последний среди писателей и самый молодой среди учителей, с помощью брата моего, бесподобного Иованеса, монаха из почтенного монастыря, где оба мы, родные не только по крови, но и по духу нашему, вере и мысли, вели общую жизнь, два человека с одним и тем же лицом, взирая нашими четырьмя глазами на тот же самый путь таинства, — я заложил краеугольные камни и на них укрепил, построил и написал эту полезную книгу, соразмеряя созвездие многих ее глав в одном замечательном сооружении.

И теперь я молю вас, всех, кто вкусит с этого уставленного разными блюдами стола, вспомнить нас с чистой любовью в своих набожных мыслях, благочестивых молитвах и достойных молениях. И ваше имя запишут в Божественную книгу жизни».

Как мне объяснили, каждый из периодов, о которых упоминает Нарекаци, — это пятьдесят лет. Для того чтобы установить нужную дату, надо прибавить к армянской 551 год. Следовательно в 1001 или, точнее, в 1002 году Григор Нарекаци «укрепил, построил и написал» свою книгу. Следовательно, он называет императора Василия Болгаробойца.


Произведения Нарекаци вызвали брожение среди соотечественников. Его идеи намного опередили свое время. В прошениях Господу, как назвал Нарекаци свои песнопения, церковь как посредник между Богом и верующим была устранена. Человек с открытыми ранами стоит лицом к лицу с Богом. То есть, по существу, с самим собой, ведь Бог не подает голоса. Решения разных вопросов и формы воздействия церкви опровергались хотя бы тем, что после ее пятивекового существования верующий чувствовал необходимость обращаться непосредственно к Господу. Затем страсть к самобичеванию, душевные глубины, затрагиваемые страшными признаниями, крайнее отчаяние, внушаемое земным миром, — все это придало поэзии Нарекаци трагическое напряжение и способность волновать и питать духовно ряд поколений. Поэтому до сих пор не пропадает к ней интерес.

В первом песнопении есть стихи, по которым видно, как трагически воспринимает поэт свои обращения к Богу.

Час настает, и громкий судный глас
Уже гремит в ущелиях отмщенья.
Он нас зовет и порождает в нас
Страстей противоборных столкновенье.
И сонмы сил, недобрых и благих —
Любовь и гнев, проклятья и молитвы,—
Блистают острием мечей своих
И дух мой превращают в поле битвы.

Иван Карамазов у Достоевского говорит нечто похожее: «Бог борется с чертом, и поле сражения — душа человеческая».

Далее Нарекаци пишет:

И снова дух смятен мой, как вначале,
Когда я благодати не обрел…

Удивительные стихи! Непосредственное доказательство того, что церковь из беседы человека с Богом устранена.

Саят-Нова

Восемь столетий разделяют двух великих поэтов-корифеев Армении — монаха-философа Нарекаци и монаха-трубадура Саят-Нову. За этот период поэзия прошла большой путь развития.

В 1453 году произошло огромное для того региона историческое событие — падение Константинополя, завоевание его турками. Армянский поэт, живший в то время, Аракел Бангишеци в 1453 году сочинил плач в стихах о взятии Константинополя. Там он пишет, что придут из Европы единоверцы, христианские народы, и освободят город. Потом они двинутся на Восток, уничтожая неверных, и освободят Армению и Месопотамию, Иерусалим и Египет. Так предсказал поэт-монах. Однако после разгрома Киликийского царства (1375 г.) и до XX в. у армян не было своего государства, ни большого, ни малого. Все их земли оказались под властью турок или персов, которые продолжали в войнах кроить и перекраивать Армянское нагорье. В те трудные времена исчезли и привилегии национального феодального класса. Местных армянских сатрапов сменили феодалы-иноземцы, иноверцы — турки, персы, курды.

Кроме монастырей и сел, не осталось других больших общин, очагов национальной культуры. Для литературы это имело свои последствия: чем больше сужались границы общины, где жил поэт, тем сильнее окрашивались его произведения личным чувством, тем больше развивался индивидуальный стиль, и поэзия, уходя от философии и теологии, приближалась к повседневной жизни и песне. И, хотя армянские поэты в большинстве своем были монахами, законоучителями, епископами, а многие даже сидели на архиепископском престоле, они испытали на себе влияние окружавшей их арабо-персидской поэзии. Сложилась устойчивая лирическая атмосфера и вполне конкретная поэтическая система, то есть традиционные формы, темы и прочее. Арабо-персидская культура переживала период возрождения, чьи веяния дошли и до этой части Европы. Армянский поэт жил, конечно, не во дворце визиря и не сопровождал на войну и пир хана или пашу. Он по-прежнему жил в монастыре. И мысли его по-прежнему были полны видений христианского мистицизма. Это затрудняло сближение поэзии с жизнью, что стало уже традицией на мусульманском Востоке. Но и в армянских монастырях поэзия стала чувствовать и говорить иначе, и, как видно по стихам, доступным нам в переводе, очень сильное влияние — более сильное, чем влияние соседей-арабов, — оказал на нее Нарекаци.

Когда читаешь антологию стихов армянских поэтов средневековья, создается впечатление, что они оглядывались назад и пересматривали жизнь с момента, указанного их великим соотечественником, Григором Нарекаци. Словно впервые открывали разные несообразности, творящиеся несправедливости, неожиданные повороты судьбы, прекрасное в жизни, которое не дано испытать человеку, проблемы жизни и смерти и все это пытались сами обсудить с Богом, недоумевая, как же согласовать их с идеей справедливости творца, создателя мира.

У философов раньше встречались подобные идеи. Но с XII–XIII вв. они придают поэзии определенный тон. С этих недоуменных вопросов началась лирическая средневековая поэзия Армении. Ованнес Ерзнкаци, рабунаапет, то есть первый среди учителей, и Фрик (XIII в.), один в своих поэмах, другой — в сатирах, пишут об ударах судьбы и множестве странностей жизни. Фрик в поэме «Колесо судьбы» доходит до смелых разногласий с Богом, а в других стихах, как видно, раскаивается в своей дерзости. Немного поздней уже Констандин Ерзнкаци создал замечательную лирическую поэму, посвященную весне, и другие стихи, которые можно назвать любовными, хотя система выразительных средств в них еще старая.

В творчестве этих трех поэтов проявились новые настроения, а в их размышлениях о жизни и смерти акцент постепенно переносился на жизнь; чисто лирическое чувство изливается в свободной песне. Соседи армян — арабы, персы, турки — уже разрешили эти проблемы. Рудаки, Омар Хайям и другие в прекрасных стихах воспевали любовь и вино. У них были свои традиции. Да и философия их религии внушала мысль о смерти лишь как о конце праздника, биологической неизбежности. Но армянам, как и прочим христианам, чтобы выйти из средневековья, надо было самим это пережить и постепенно усвоить.

Армянская лирическая поэзия медленно переходила от средневековья к Возрождению. Но в страхе, нерешительности, сомнениях и сокрыта особая прелесть армянской поэзии, и на старинных армянских миниатюрах видишь иногда эти робкие очаровательные жесты. Например, Гавриил на цыпочках подходит и преподносит цветы робеющей еще больше, чем он, армянке Богородице. Тут напрашиваются сравнения с первыми лирическими стихами, первыми шагами любовного чувства и радостного земного опыта в поэзии. Отметим, что еще до XV в. в стихах, даже в прекрасных лирических описаниях и исповедях, есть диалог. Поэт сам с собой обсуждает то, что осмелился заметить и выразить. В конце почти каждого стихотворения или где-нибудь еще приводится четверостишие, в котором автор, упоминая свое имя, делает заключение и дает практический совет, чтобы предостеречь себя и читателя от новых демонов. «О, Константин, возьми то, что ты слышишь, и поставь в один ряд с истиной: как крепость, замкни свою душу, когда слышишь, что стучат в твои ворота. Многих поток жизни унес на своей волне, и потом, как тяжелый свинец, они затонули и долгие годы лежат на дне».

Большинство поэтов были священнослужителями, эта среда была наиболее грамотна, культурна. Они создавали замечательные лирические стихи. Но не упускали случая проявить сдержанность, как в приведенном выше отрывке, или дать назидательные наставления. Для любовного диалога в XIV, XV и даже в XVI вв. нередко использовалась форма беседы Соловья и Розы. Такие стихи мы встречаем у автора «Плача о Константинополе» Аракела и более лирические — у Григория, архиепископа с озера Ван. Но в его время (XVI в.) Розу заменили Яблоком, которое вело начало из древней истории рая и своей материальностью придавало иной оттенок любовному поэтическому опыту. Соловей же уступил место поэту, страстно желавшему познать радости жизни, воспевавшему женщин, вино, природу.

Словно лавка в краю прекрасном,
Грудь твоя, там и шелк и атлас,
Мне бы этим товаром красным,
Став купцом, завладеть бы сейчас,
Чтоб лежать на шелке атласном,
Не смыкать до рассвета глаз[45].

Так пишет Наапет Кучак. Он освободил поэзию от груза средневековых условностей. В своих стихах Кучак и ученый, и народный певец, но больше — народный певец. Он до сих пор не забыт. Сочинял он главным образом любовные стихотворения. Радостно и мужественно воспевал любовь, без вздохов и нытья выражал надежду на любовные встречи и за чертой смерти. В одной его песне есть такие слова:

Скажут мне: ты стала водою — пить не буду, рук не умою;
Скажут мне: ты стала лозою — не коснусь твоего вина[46].

У него много четверостиший с пятнадцатисложным стихом (айрен). Обычная тема — радостный призыв к любви, надежде, счастью:

С той поры, как рожден на свет, мне спасенья в молитвах нет.
И пускай священник зовет — сворочу, не пойду вослед.
А красавица поглядит — славословлю и шлю привет.
У колен ее — мой алтарь, я грудям ее дал обет.
Или в другом четверостишии:
Из дома выйди своего, как солнце из-за туч.
Сияй для взора моего, как саблевидный луч.
Святых отцов и то с пути глаза б твои свели:
Из дома отчего уйти готов, пропасть вдали[47].

Есть у Кучака разные афоризмы и грустные песни об армянских пандухтах-эмигрантах, о тех, кто переселялся в дальние страны. Песни последних обычно называются «Крунк», что значит «перелетный журавль».


В эпоху Наапета Кучака открывается драматическая глава в армянской истории — жизнь на чужбине. Потеряв надежду увидеть свободной свою страну, которую султанская Турция и шахская Персия превратили в арену постоянных войн, многие люди уезжали куда глаза глядят, на Запад, на Восток, в Индию. Так начался непрерывный отток крови.

Как бы обрывается прекрасная поэтическая легенда. В следующем веке упоминаются некоторые имена историков, но история, по существу, кончилась. Меняется и характер поэзии. Чтобы заработать себе на хлеб, поэты покидают монастыри и выходят на дорогу с барабанами-доолами и флейтой-зурной, воскрешая древнюю традицию народных армянских певцов — гусанов, рапсодов. Но их теперь называют ашуги — влюбленные поэты-музыканты. Одним из первых ашугов был монах и иконописец Нангас. Упоминают также Степаноса, которому приписывают несколько хороших любовных песен, и позже Лукана, много странствовавшего и образованного армянина, писаря Ибрагим-паши в Египте.

Лучшим из лучших певцов-ашугов был Арутюн Саядян. Став в юности ашугом, он принял псевдоним Саят-Нова. Его ставят в один ряд с великими арабскими и персидскими лириками. Стихи Саят-Новы — это грустные, любовные песни. Он жил довольно долго — 83 года (1712–1795), принимал участие в праздниках, поэтических состязаниях и всегда выходил победителем. Его не мог превзойти никто.

Он сочинял песни на армянском, грузинском, азербайджанском языках, и на Кавказе все считают его своим национальным поэтом.

Юным пригласил его к своему двору грузинский царь Ираклий II и сделал главным певцом. Но Саят-Нова влюбился в царскую дочь или в какую-то другую принцессу и удалился в армянский монастырь. Благоволивший к нему царь сделал его епископом, что не мешало поэту при желании скидывать рясу и, надев старое светское платье, идти куда-нибудь петь. Так поступил он, будучи уже стариком, когда узнал, что появился молодой певец, готовый превзойти его в славе. На состязании Саят-Нова победил его и до самой смерти сохранял титул первого певца. Саят-Нова был убит персами при захвате и полном разорении Тбилиси войсками шаха Ага Махмеда в 1795 г. У армянской церкви, где погиб поэт, поставлен памятник, на котором высечены его стихи:

Не всем мой ключ гремучий пить: особый вкус ручьев моих!
Не всем мои писанья чтить: особый смысл у слов моих!
Не верь: меня легко свалить! Гранита твердь основ моих![48]

Исследователи творчества Саят-Новы единогласно утверждают, что он неповторим в своих стихах, которые были одновременно и песнями; богатыми красками с бесчисленными оттенками умел он живописать несчастную любовь, душевные страдания, находя все новые комбинации поэтических чувств, чтобы выразить и рассеять свои собственные любовные муки. Описания его экзотичны; он использует имена, слова, краски других стран. Его четверостишия — маленькие коврики, где с восточной фантазией вышиты картины, радующие глаз красотой, а слух — удивительной музыкальностью.

Язык хорошего ашуга сродни языку соловья. Когда ему приходит охота петь, для него перестают существовать султаны, палачи, судьи, законы, запреты. Он свободно творит, никого не боится, ни в ком не нуждается, готов всех спасти от любого зла и даже воскресить мертвых. Только Саят-Нову, когда его настигла беда, никакой соловей в мире уже не мог спасти.

Он говорит о тайнах своего искусства:

Художники со всей вселенной пускай сберутся вкруг меня, Индийский резчик пусть рассмотрит узоры, тонкость оценя. Любуйтесь яхонтом, рубином, игрой их тайного огня.

Заворожат вас шелк, и бархат, и златоткань, к себе маня. Искусно убрана, с уменьем — не сыщешь худа — кладь моя[49].


При переводе пропадает самое главное — волшебная музыка его песен. При некотором воображении можно лишь представить, сколько драгоценных даров везут со всех концов света караваны его стихов.

Творчество Саят-Новы имело важное значение для искусства обработки стиха, развития и обогащения языка. Это вершина старой армянской поэзии.

Ованес Туманян

Ованес Туманян — один из самых замечательных поэтов нового времени. Он жил в конце XIX и начале XX века. Я не видел в Армении ни одного человека, который не знал бы Туманяна. Даже малообразованные люди знают не только его имя, но и какой это был человек, что писал и даже многое из написанного им. И если не сумеют прочитать наизусть стихи Туманяна, то расскажут какую-нибудь его сказку и непременно вспомнят рассказ «Гикор», историю бедного крестьянского мальчика, которого отец привез из деревни в город, чтобы отдать в услужение к торговцу. Обычная история деревенской бедноты всего мира. Если даже прочтешь множество подобных рассказов, познакомишься в жизни с другими, более трагическими судьбами, по-своему интересными, и если нет ни малейшей охоты читать такой рассказ или вообще не нравится тебе подобная литература, стоит взять в руки «Гикора» Туманяна даже в плохом переводе и не оторвешься, пока не закроешь последнюю страницу, хотя заранее догадываешься о всех перипетиях этой армянской драмы.

Потом, почувствовав твой интерес к Армении двух первых десятилетий двадцатого века или времен первой мировой войны, тебе скажут: «Прочти статьи Туманяна».

В литературе важно уметь сохранять равновесие между индивидуальным слогом и народным языком, и в этом отношении Туманян может служить образцом. В наши дни, разумеется, армянский литературный язык уже не язык Туманяна — иначе пишут поэты и прозаики, иначе говорит народ. У Егише Чаренца есть хорошие стихи:

Ширятся душевные границы
и не выразят, чем дышит век,
ни Теряна звонкие цевницы,
ни пергаментный Нарек.
Даже сельский говор Туманяна
нас не может в эти дни увлечь,
но отыщем поздно или рано
самую насыщенную речь[50].

Туманян сделал, по-видимому, то, что делают большие писатели: собрал и соединил живые элементы своего творчества и народного языка, разрешив таким образом назревшую проблему эпохи и заставив других смотреть уже не назад, а вперед.

В Армении со стороны духовенства неоднократно предпринимались попытки продлить жизнь мертвому языку и монополизировать письменный. Язык поэзии, о которой шла речь в предыдущей главе, уже устарел для современного читателя, но в то время, когда она создавалась, это был живой язык, обновленный, шагнувший далеко вперед от законсервированного в церковных текстах грабара. Новая поэзия продолжала идти по тому же пути. Большую роль сыграла тут специфика армянской истории, накопившаяся национальная боль и эстетическая привлекательность, приверженность традиции, не прерывавшейся и при интенсивном общении с прогрессивными культурными течениями других народов.

За Туманяном следует целая плеяда прекрасных поэтов и хороших прозаиков, особенно создателей исторического романа. Армения — страна поэтов. И почти все они оказались вдали от родины.


Константинополь, Тбилиси и Венеция были важнейшими культурными центрами армянской эмиграции.

В начале XVI в. (1512 г.) в Венеции армяне напечатали свою первую книгу. Дальнейшая история армянского книгопечатания связана с Константинополем и Амстердамом, затем с Индией (Мадрас, Калькутта; в Калькутте вышла первая армянская газета), с Персией (Исфахан), с самой Арменией (Эчмиадзин — в начале XVIII в.), опять с Венецией, где Мхитар из Севастии основал армянскую католическую конгрегацию (XVIII в.), важный культурный центр, существующий и поныне. Из «мхитаристов», создавших затем конгрегацию в Вене, вышли первые поэты нового времени, например Гевонд Алишан (также замечательный историк, археолог, географ) и его ученик Пешикташлян. В Тбилиси вокруг школы, открытой католикосом Нерсесом — Семинария Нерсесяна — в начале XIX в., образовался другой большой культурный очаг. В этой школе учились наиболее выдающиеся ученые, писатели и художники Восточной Армении. В это время в Константинополе, где жило тогда около двухсот тысяч армян, также было несколько разных школ. Значительное культурное движение развилось в Москве. Богатый промышленник-армянин Лазарев основал здесь известный Институт восточных языков.

В конце XVIII в. Екатерина II переселила армян из Крыма на юг России, и они основали там город Новая Нахичевань, ставший культурным центром армян. В те же годы крымские греки перебрались в соседний Мариуполь. Сходные судьбы. Особенно в годы турецкого владычества в Армении и Греции можно найти много схожих исторических эпизодов и человеческих судеб. Оба народа стараются выжить и сохранить свое национальное сознание, обрести свободу. Какого-нибудь армянского поэта легко сопоставить с Ригасом Ферейосом[51] и отыскать стихи, созвучные тем, что писал Соломос[52] о чужих дверях, с трудом открывающихся, когда в них стучат, ища помощи. В ту эпоху в Армении были свои Сули, Мани[53], свои неприступные области, свои клефты[54] и Дзавелисы[55], как, например, в XVIII в. легендарный Давид-Бек, основавший свободное княжество в горах Сюника.

Петрос Дурян был гениальным юношей. Он умер в 1872 году в Константинополе, не дожив до 22 лет.

Помимо исторических драм — он был актером в Армянском театре, — после него остались лирические стихи; его считают одним из лучших армянских лириков, сожалея о столь коротком жизненном пути (он умер от туберкулеза). Одна поэма так и называется: «Жалобы» — «Гангат», своеобразное «Я обвиняю», обращенное к Богу. Природа, любовь, юность. Бог играет всем этим, и мир есть не что иное, как его злая насмешка.

Армянская поэзия в те годы ярко расцвела как в Западной Армении, так и в Восточной, в России. Пламенным певцом свободы слыл Рафаэл Патканян, а позже Ованес Иоан-нисян, который, дожив до советского времени, стал основателем новой, революционной поэзии. Западные армяне, жившие в Стамбуле, под непосредственным влиянием европейских школ внесли особый вклад в обновление современной поэзии. Но это не означает, что они были далеки от национально-патриотической темы. Почти все они, и среди них блестящие поэты, стали позже жертвами геноцида.

Эпической и лирической силой, насколько можно судить по переводу, отличаются стихи жившего в Стамбуле Даниэла Варужана, особенно цикл «Языческие песни». Он пишет то о древней, то о малоазиатской Армении, где была его деревня. Воспевает первозданные стихи и эпохи, когда люди еще не имели дела с тем, что губит их, с церковью и прочим, отдаляющим их от природы и оказывающим пагубное воздействие. Читая стихи Варужана, вспоминаешь эпико-лирическую страстность, вдохновенность и поэтичность Сикелианоса[56]. Поэзия Варужана была, очевидно, идеологической и лирической кульминацией трагедии, которую переживали тогда армяне в Стамбуле и других местах, — гонений и резни, пролога катастрофы 1915 года, когда погиб и сам поэт. Такие же песни сочинял Сиаманто, тоже жертва геноцида. В одной из его поэм говорится: «В реках крови в те страшные дни все мои мысли, все мечты стали навеки безумными».

Страстно призывает к расплате за все жестокости Рубен Севак. Он противопоставляет мощь духа христианской проповеди послушания в мире волков. К маршу близка его поэма «Колокола» (1909 г.), гимн непокоренной силе, призыв к церковным колоколам подать сигнал к восстанию, невзирая на мертвого бога разоруженного армянского христианства. На ту же тему написаны им прекрасные элегические стихи, посвященные старому отцу, который был, по-видимому, священником. Лицо реальное или символическое, это честный, непреклонный проповедник. И теперь поэт несет его на своих плечах как тяжелое наследие прошлого. Он хочет похоронить отца, но знает, что все равно не избавится от минувшего и при наступлении нового дня будет по-прежнему нести роковую ношу своих предков. Севак тоже стал жертвой геноцида.

Под влиянием ницшеанства и проникнутой им европейской литературы армяне-интеллигенты в Стамбуле постоянно разрабатывали эту тему. Мне довелось прочитать очень хорошую драму Левона Шанта «Старые Боги», написанную в 1909 году. Сюжет взят из древней эпохи и связан с горами Восточной Армении, озером Севан. Столкновение христианской идеологии с древним язычеством. Первая разоружает человека, делает его неспособным к сопротивлению и борьбе, в то время как древние люди умели бороться и добывать своими руками все необходимое. В уста своих героев драматург вкладывает повторяющиеся фразы, звучащие примерно так же, как стихи Севака в его поэме «Колокола»: «Если страх тебя обуял, ниц пади с крестом. Правду ищешь — поднимайся, но уже с мечом».

В 1908 году в Стамбуле умер 22-летний Мисак Мецаренц, один из самых лирических поэтов Армении, юный певец, переживший столь короткую молодость, жаждущий познать прекрасные мгновения жизни. «С какою страстью» — так назвал он лучшую свою песню. «Со страстью к лугам красно-белым пчела собирает нектар с цветов мака-красавца… со страстью, дрожа на пухе своего ложа, невеста-щеглиха ждет своего щегла…»


После Туманяна величайшим открытием для меня явился Ваан Терьян. Замечательный поэт. Мне попалась книга, где были собраны все его стихи. Когда Наапет увидел у меня в руках этот синий том, он опять проворчал что-то о переводах.

— Правильное ли представление складывается у меня о ваших поэтах по переводам, которые я читаю? — спросил я.

— Пожалуй, правильное.

— Прекрасно.

— Но переводы далеко не все передают.

— Они и не могут все передать.

— Процентов тридцать пропадает.

— Ну и что из того?

Я напомнил ему о последнем прекрасном письме Горького к Леониду Андрееву. Наапет и сам хороший прозаик; человек с философским складом ума и армянским юмором, он прекрасно знает историю литературы, и возникший спор мы тут же разрешили. Я согласился с ним и прибавил, что правильно поступают теперь французы. Они передают в прозе как можно ближе к оригиналу то, что возможно передать, остальное возлагают на читателя, современного восприимчивого и образованного читателя — кто еще читает в наши дни стихи? — который, вероятно, способен прочитать подлинник и проникнуться его атмосферой. Он сам становится сопричастным литературному процессу, как переводчик, действующий на свой страх и риск.

О Ваане Терьяне говорит Егише Чаренц в своем стихотворении о языке. Речь там идет о благозвучной зурне и богатстве ее звуков. Один из видов этого инструмента называют у нас «бульбуль» — армяно-персидское слово, «блбул» означающее «соловей». Оно вошло в армянскую поэзию, в старинные песни-диалоги Соловья и Розы, о которых говорилось выше. А затем слово «блбул» было заменено словом «ядон». В легенде рассказывается, что птица Ядон прилетела из чужих стран и принесла оттуда прекрасные песни. Розу они покорили, и Блбул отступил. Исследователи находят в средневековой армянской поэзии ряд западных и восточных влияний и в этой легенде видят влияние западных, то есть греческих, источников. Ведь Ядон происходит от греческого «аидон», соловей.

Стихи Терьяна — прелестные музыкальные пьески. Это чувствуешь сразу, когда слышишь название поэтических сборников, изданных им за свою короткую жизнь (он прожил всего тридцать пять лет): «Грезы сумерек», «Ночи воспоминаний», «Золотые сказки», «Возвращения», «Терновые венки», «Страна Наири». Он был образованным человеком, специалистом по кавказским языкам, сыном священника-философа. То, что читал и о чем мечтал сам поэт, переплетается в его стихах и составляет их ткань. Как в картинах Шагала постоянно встречается что-то, напоминающее его родную Белоруссию, — кусочек сказки, крыша, кошка, петух, улица, ветка дерева, — так и в поэзии Терьяна ощущается вкус родной земли, дома, армянских гор. Словно шепот цветов, мечта о лучшей жизни. Поэтическая школа Терьяна — эстетика символизма. Музыкальный звук — ядро его поэтической философии. Глубинный голос предметов, выражающих свою идею не с помощью того, что видят и говорят, а с помощью того, на что намекает их внутренний голос, заставляет воспринимать все скорее как душевное состояние, интуицию и предчувствие. С такими художественными проблемами связан его вклад в армянскую поэзию, в новые смысловые и эмоциональные границы слова. У него совсем особый поэтический мир, не похожий на мир предшествующей армянской поэзии.

С новыми идеями поэтической выразительности Терьян сочетал свои национальные и общественные чаяния. Он был полон мечтой о новой родине и хотел видеть Армению свободной и от султанов, и от царей. Он мечтал о новых общественных нравах и устоях социализма. И от слов перешел к делу. Еще до Великого Октября он примкнул к российским социал-демократам, к большевикам, был соратником Ленина, членом ВЦИК. В 1920 году, будучи уже тяжело больным, направился по поручению партии в Среднюю Азию. Умер он в Оренбурге, где ныне имеется музей В. Терьяна. Ученый, поэт-символист, коммунист, мечтатель. При всем том он ни на минуту не забывал о древних, как «тысячелетняя мечта», горестях Армении; постоянный мотив его творчества — высокие горы и бессмертные, как горы, пастухи; что бы ни происходило в мире, они каждый вечер будут зажигать костры и созывать своих товарищей на другой склон; это воины, стоящие в карауле.


«Прочтите статьи Туманяна…» Туманян, который был лет на двадцать старше Терьяна и умер через три года после него, жил в одну из самых бурных эпох в истории своей родины. Туманян был арестован царскими властями и в 1910 году посажен в московскую тюрьму. Потом первая мировая война, геноцид, Октябрьская революция…

В стихах и прозе Туманяна — невозмутимость, мудрое спокойствие. У него богатейший поэтический дар. Точно рядом стоят мешки, полные золотых монет, и стоит ему протянуть руку, как он наберет целую пригоршню и подарит тебе. Такое впечатление оставляет его благодатное поэтическое слово, читаешь ли короткие лирические стихи, длинные баллады, большие эпические и философские поэмы или рассказы и легенды. Он оставил большое литературное наследие и принимал активное участие в борьбе своих соотечественников за освобождение Армении.

С необычной ясностью и большой политической мудростью пишет Туманян в своих статьях о сложнейших армянских проблемах. У него редкая способность правильно ориентироваться в клубке идей и политических тезисов, несколькими словами передавать их истинную сущность. Даже когда он взволнован каким-нибудь чрезвычайным событием, историческим моментом, который может пагубно отразиться на судьбе народа, слог его остается скупым, спокойным, но в то же время вдохновенным и увлекательным. Его односельчане вспоминают: когда турки в 1918 году вторглись в армянские земли и дошли до горных теснин Лори, где было родное село поэта, сам он, верхом на белом коне, в первых рядах боролся за союз разных горных народов. Он обращался к ним:

«Поднимайтесь, как наши густые леса, стойте несгибаемые, как наши горы, возьмите ружья и палите, как палят молнии в скалах у нашей деревни. Пусть увидят наши враги, пусть увидит весь мир, что они могут пройти через Эрзерум и Карс, но не могут пройти через горные теснины Лори. Я жду вас».

Так писал он в мае 1918 года. В те дни под деревушкой Сардарапат армяне дали победный бой захватчикам, отстаивая жизнь, открывая новую страницу своей истории.

Часть III. ХЛЕБ

Ереван

Рискну сказать: история народа — это непрерывная цепь всего, что имеет серьезное значение и благодаря чему вспоминают прошлое. История литературы — это история истории. Еще глубже уходит голос народа, сохраненный в его песнях. Но история, литература, песни живут и не умирают, поскольку каждый день, худо-бедно, есть хлеб, хлеб наш насущный.


Мы поехали смотреть могилу Маштоца и древнюю крепость. Машину вел симпатичный молодой ереванский художник. В горной деревушке он выехал не на ту дорогу и, когда разворачивался, не удержал машину. Цепляясь за асфальт задними колесами, она повисла над обрывом. Мы чуть не разбились.

Я подумал: а что видишь и слышишь перед концом в подобной ситуации? Там, в армянской деревне, я увидел прекрасную картину: толпа ребятишек поднимала тучу красной пыли на крутой дороге.

Мы с трудом выбрались из машины. Счастливо отделались. Подбежал молодой парень и помог откатить машину. А потом сказал:

— Теперь пойдемте ко мне, поедим хлеба.

Ему очень хотелось, чтобы приглашение его было принято. Он так упрашивал нас, словно сам проголодался и просил у нас хлеба. Ничего другого не предлагал, только хлеб. И как прекрасно это прозвучало! Иной раз слышишь: «Зайдем ко мне, попьем чаю». А чая и не увидишь на столе, уставленном шеренгой бутылок и разными закусками. Он же говорил о хлебе, который месила и пекла его жена.

Но мы не пошли. За все время путешествия это было самое большое мое огорчение.

Близкий друг Наапета, Вахэ, в Ереване, у входа в гостиницу «Армения» как-то сказал мне, что несколько лет назад он ждал здесь, когда к нему из своего номера спустится Вильям Сароян, впервые приехавший тогда в Армению.

Выйдя на улицу, Сароян остановился, посмотрел по сторонам.

— Кто они? — спросил он у Вахэ, указывая на проходивших людей.

— Армяне.

— Все?

— Да.

— А вон те?

— Тоже армяне.

— А те, что возле театра?

И они были армяне, и те, что стояли вокруг фонтана, — все, все, кто шел по большой центральной улице.

Сароян перекрестился.

— Просто невероятно! Столько армян собралось вместе…


Сароян умер в 1981 году. Тогда Вардгес Петросян, секретарь Союза армянских писателей, ездил в Соединенные Штаты Америки, где вскрывали завещание Сарояна. В нем оказалось одно условие: чтобы часть его праха похоронили в Армении. В последние годы он несколько раз приезжал к себе на родину, изъездил ее вдоль и поперек. Может быть, он сам выбрал место для захоронения. Во всяком случае, могила его в Ереване. Однажды, когда мы проезжали по центру столицы, указывая на парк, Вахэ сказал: «Там…» «Там» Сароян навеки останется с Арменией.


В тот день, когда мы собирались ехать в Сардарапат, нам представилась возможность осмотреть как следует столицу Армении. Некоторые ее жители — первое поколение ереванцев, те, у кого отцы были убиты, скажем, в Сардарапате или погибли где-нибудь в турецкой Армении, а дети, попав сюда, начали свою жизнь вместе с жизнью этого города. Поэтому они теперь как старые музейные смотрители с ключами на поясе. Их просишь о чем-то, и они снимают с пояса нужный ключ.

Несмотря на свою древность, Ереван — новый город. На холмах Арин-Берд и Кармир-Блур перед последней войной и после нее при раскопках обнаружили развалины древней крепости и жилища ассиро-вавилонской эпохи, когда процветало и простиралось до этих земель древнее царство Урарту. «Было место пустынное, и я сотворил здесь великие дела», — говорится в надписи, найденной на вершине Арин-Берда. Она позволила установить время возникновения Еревана, 782 год до нашей эры. Но с тех пор и до 1920 года история протекала здесь так же, как воды реки Раздан, которая, вытекая из озера Севан, смешивается с водами Аракса и затем Каспийского моря. Сохранилось несколько древних церквей и мостов. До сих пор здесь стоит много маленьких купеческих домиков прошлого века. Судя по ним, торговля не слишком процветала. Ереван — дитя современной Армении, о чем свидетельствует его архитектурный паспорт.

Это город со своим лицом, которое сразу не разглядишь. Сближение приходит поздней, когда свыкаешься с общими признаками больших городов: асфальтированными улицами, бетонными коробками огромных зданий, особенно если оказался там летом и солнце палит, словно и оно из раскаленного цемента. Но когда ходишь по Еревану, бетонные громады постепенно размыкаются, отступают, а где-то, слава тебе господи, пропадают. И становится легче дышать, когда глаз останавливается на зеленом овраге с пятью домиками здесь, тремя там, — старыми низенькими домиками, оставшимися от деревень, сбегавших когда-то вниз по оврагу. А потом, если остановишься и замрешь, увидишь ежа, пробирающегося по асфальтовому коридору, и опять перед тобой незнакомая, но легко угадываемая армянская природа: каменистая скала, несколько старых деревьев — оттесняют цемент. Кое-где небольшие рощицы. Радует вид горных склонов, хотя это монолитный камень, как на наших прекрасных Турковунья. И хочется крикнуть: «Оставьте все как есть, не стройте больше ни жилых домов, ни больниц, ни школ! Сохраните овраги, ущелья и склоны, пусть живут и дышат, не прячьте их за строениями!» Ведь понимаешь, что и здесь дошли до опасной черты: в Ереване обилие домов, населения — более миллиона, треть всей Армении, и я видел, как по субботам и воскресеньям ереванцы едут за город, на природу.


Я говорил о массе цемента. Это не совсем так. У армян в изобилии строительный камень: гранит, черный камень и главным образом туф, мягкий, легко поддающийся обработке. Возьмешь в руки кусочек туфа, а он еще теплый, от него исходит дух, как от свежего хлеба. Из туфа в основном и построен Ереван. Розовый, серый, черный, он сверкает на солнце и придает городу своеобразный колорит. Ереван впечатляет своими красками. У армянских камней богатая цветовая гамма, особенно красивая на фоне деревьев и травы при меняющемся освещении дня и ночи. В камне особая выразительность, как и в резких звуках армянской речи.

В Ереване есть красивые здания, их стоит посмотреть. Город, к счастью, попал в руки талантливых людей, которые, увидев, что их соотечественники собираются строить свой дом, съехались и стали работать, чтобы создать город, страну, государство. Они привезли сюда и свои святыни. Строили дома, сажали деревья, создавали памятники. В ереванских названиях, как и всюду в Армении, господствует слово «нор» — «новый»: Нор-Себастья, Нор-Зейтун, Нор-Бутанья, Норагюх и так далее. Так же у нас: Неес-Иониес, Неес-Смирнес, Неа-Гераклия. И многие из тех, кто в двадцатые-тридцатые годы планировал, строил, созидал, остались в городе памятниками в бронзе и камне. А есть и такие, кто не жил в Ереване, но и сюда дошла их слава и искусство, которые помогли ереванцам наладить жизнь. Перед войной привезли из Парижа в Ереван прах великого армянского композитора Комитаса. Ему поставили памятник и создали парк-пантеон, носящий его имя. Этот гениальный человек дал хлеб духовный своей родине.

Перед оперным театром — памятник композитору и дирижеру А. Спендиарову, неподалеку — поэту О. Туманяну.


В больших городах мира есть памятники, сооруженные как бы по одному шаблону к какому-нибудь юбилею. И хотя их стоит много, будь то даже огромные всадники, они никого не увековечивают и теряются в тучах пыли, шуме, напряженном автомобильном движении, не живут в человеческой памяти, не преображают окружающего пейзажа. Проходишь мимо и не замечаешь их. Еще издали что-то говорит тебе об их незначительности. Я не имею в виду лиц, которых не уважаешь, лиц, недостойных увековечения. Их-то как раз замечаешь. Но и в чужих странах, чьей истории не знаешь, подлинное искусство впечатляет, завораживает. А если в огромном массивном памятнике нет величия и вдохновения, то он напоминает декорацию, оперетту… Монументальное искусство носит иногда, я бы сказал, опереточный характер.

Памятники Еревана, все, что я видел, величественны и монументальны. В них своя атмосфера, благородство, мужество, яркая индивидуальность. И хотя их много, перед каждым останавливаешься, каждый говорит тебе о чем-то, будь то задумчивый поэт, древний или современный военачальник, ученый или коммунар. А ведь если подумать, у армянской скульптуры нет больших традиций, ее затмило декоративное искусство, тонкая обработка деталей.

Восхищает и выбор места для памятника, который обычно прекрасно сочетается с окружающим пейзажем и воспринимается как его выразительная деталь. Так создаются любовь и уважение к этим гранитам, бронзам, крепнет национальная гордость. Поэтому армянин берет своего друга за руку и ведет показывать памятники, если не все, то хотя бы некоторые.


В Ереване прекрасно помнят имя архитектора Таманяна. Счастье для города иметь такого Первого мастера, счастье выпало и Таманяну — ведь ему поручили построить столицу своей родины. Иначе кто бы теперь знал, что жил прекрасный армянский архитектор, который построил какой-то особняк в Москве и Царском Селе, а в тридцать пять лет стал академиком в Петрограде и вице-президентом Российской академии художеств. Когда слышишь рассказы о нем, понимаешь, что этот человек не щадил сил для работы. В 1923 году его пригласили из Ирана в Армению. Он начал с электростанции, подобно тому как хороший гончар делает прежде всего печь и круг. И в первом произведении Таманяна современные достижения науки сочетаются с национальным вкусом, умением армян строить и украшать. Его рукой был вычерчен общий план Еревана, он сам воздвиг первые правительственные здания, обсерваторию, публичную библиотеку, оперный театр с филармонией. Большой красивый театр получил премию в 1936 году в Париже и в 1940 году — в Москве. Возле театра Таманяну поставлен памятник. Его изобразили за работой, над чертежной доской, и, несмотря на некоторую театральность, радует, что камни эти обрели в городе жизнь.

Ереванцы не жалеют, не экономят места. Щедро предоставляют его улицам, площадям, паркам, тем, кому принадлежит все, — здешним жителям. Проходя по улицам Еревана, мы убеждаемся, что он — лучший памятник прекрасному Первому мастеру, который предварительно все учел, все рассчитал и, кроме того, позаботился, чтобы людям удобно было жить в городе, чтобы у них создавалось ощущение свободы в пространстве, чтобы они легко дышали.

Но в такую эпоху, как наша, что может предугадать ученый, ведь даже писатели-фантасты не видят подчас далекой перспективы. В Ереване ощутимы два ритма: один — спокойная протяженность линий, повторяющих очертания окружающих гор и плавные переходы ландшафта; и другой — стремление увязать ныне происходящее с прошлым — ритм, предпочитающий циркуль линейке. Таманян проектировал город на 150–200 тысяч человек. А теперь в Ереване живет более миллиона людей. Такой быстрый прирост населения произошел после войны. Памятник архитектору стоит в середине большого круга, который представляет собой городской центр. Первый мастер повернулся лицом туда, где жил и строил, а за его спиной — масса послевоенных домов. Он словно говорит: дальше — ни шагу, а там, позади, пусть делают, что хотят.


При сравнении с греческими городами — для армян это слабое утешение — видно, что Ереван не очень пострадал от современной урбанизации, хотя пространственные решения и цветной камень много потеряли от ударов прямых линий, простых многоэтажных зданий, в изобилии выросших в последние, торопливые годы. Мой друг Вани (тот, с которым мы охотились на кабана верхом на джипе) сказал нам после охоты, когда в пастушьем загоне мы ели свежий ма-цун и домашний хлеб с сыром, что туда, то есть в Ереван, он ехать не собирается, предпочитает проводить в горах зиму и лето; особенно хорошо в горах зимой, когда снег на несколько месяцев заносит дороги и сюда добираются лишь храбрецы, которые, попав в нижнее селение, садятся в железную корзину, и два брата, Вани и Вали, по одному поднимают их на тросе в свою обитель.

Арагац

Арагац — самая величественная гора, стоящая напротив Арарата, в сердце Армении. Высота его более четырех тысяч метров, хотя со стороны он кажется ниже. Постепенно набирая высоту с одной стороны и плавно спускаясь — с другой, он образует гигантский купол, похожий на небесный свод. Как и все вокруг, он вулканического происхождения. Те, кто поднимались на него, знают, сколь обманчивое впечатление производит он со стороны на туристов. Если взобраться на гору, увидишь четыре большие вершины, обрамляющие древний кратер, занесенный снегом. Кое-где сохранились остатки ледников эпохи мамонтов и волосатых носорогов.

Когда, выехав из Еревана, мы направились к Арагацу, нам показалось, что мы попали на Луну или в пустыню. Камни, темная, красноватая железистая земля, мелкая острая травка, полынь, колючки, чертополох. Царство Арагаца — восемь тысяч квадратных километров из двадцати девяти — тридцати, составляющих всю страну. А дальше — другие спящие горы, всюду, куда ни кинешь взгляд, — пепельная бесплодная земля.

Как же живут в Армении люди?


Если спросить армянина, что производит его страна, он с мрачным юмором ответит: камень. Так и есть. И скажет, что одно из названий Армении — Карастан, Царство камня.

Я говорил уже о камнях Армении. Забыть о них невозможно. Куда ни пойдешь — они перед тобой. Теперь эта советская республика благодаря камню, цементу, асбесту, алюминию, меди, свинцу и, конечно, умелым рабочим рукам — современная высокоразвитая промышленная страна. Сельское хозяйство дает 10–12 % дохода республики. Плодородной земли почти нет. А для той, что есть — около 450 тысяч гектаров, — нелегко найти воду. Дождей, выпадающих в низинах, в долине Аракса и пустынных степях, по которым проходит дорога на Арагац, не хватает, чтобы напоить землю. Много влаги задерживается на высоких плоскогорьях с альпийской растительностью. Вот почему еще со времен царя Аргишти процветало здесь искусство строить водопроводы и каналы, прокладывать желоба, один из которых, высеченный в граните и твердом черном камне, сохранился до наших дней, и по нему, как в древности, бежит вода. Мы видели его в тех местах, где проезжали. Без воды земля здесь мертва.

Три четверти обрабатываемых земель — поливные. Поля орошают водой из озера Севан. От каскада электростанций, сооруженных на реке Раздан, получают электроэнергию. Но после тридцатилетней интенсивной эксплуатации уровень воды в озере снизился на двадцать метров. Дальнейший процесс обмеления привел бы к национальному бедствию. Пришлось ограничить расход воды и по подземному каналу, прорытому в горах, пустить воду одной из рек, чтобы напоить само озеро. Огромные проблемы для маленькой республики. Ее экономика развивается, разумеется, в общей системе экономики Советского Союза. Часть расходов электроэнергии — в настоящее время в Армении значительно развита промышленность — покрывает атомная электростанция, действующая в старом Сардарапате. Но потребность в электроэнергии велика. Теперь пытаются и сельскохозяйственный вопрос решить по-новому. Если землю не обрабатывать, чтобы она плодоносила, она снова превращается в камень.


В камни готовы превратиться и горные селения Армении. Как пепельные степи готовы поглотить воду озера Севан и чуть не иссушили его, так и каменный Ереван притянул к себе армянскую деревню и готов поглотить ее. Камень — опасная стихия. Он вовсе не мертв и не неподвижен, как кажется. Камень легко разрастается, и людям трудно от него избавиться.

Отток людей из деревни, как известно, вопрос не только экономический. Что будет с деревней и озером, об этом думают в Армении многие, не только в министерствах. Стоит приехать на Севан, как вам сразу скажут, какой он был раньше и что от него осталось. Армянские поэты написали об этом озере примерно столько же, сколько об Арарате. Может быть, и больше. Теперь Севан вмещает все: и Арарат, и озеро Ван, и многое другое. Еще больше пишут о нем иностранцы, посетившие Армению. Воды его колышет ветер на высоте почти двух тысяч метров (всего лишь без десяти), «ближе к небу, чем к земле», говорят здесь. Окружающие горы не отступают, чтобы не ушла вода, и, как венок, синеватой рамкой обрамляют Севан. Озеро, венок гор и небо. Неповторимое ощущение от столь близкого соседства неба и воды, их простора, света, спокойных нежных красок. Должно быть, это как-то отразилось в названии, которое мы находим в древних греческих источниках: «Светящееся озеро».

Для армян Севан — светоч страны и души.

Я не пытаюсь прибавить нечто новое к тому, что так прекрасно сказано об озере арийцами и неарийцами, как выражались прежде. Просто-напросто хочу осветить его чистым светом проблему, о которой упомянул выше. Ведь и деревня, полагаю, тоже светоч, которому люди не дадут погаснуть при развитой и сложной по духу и возможностям современной цивилизации. Если мы погасим эти светочи, погаснет нечто прекрасное и полезное в человеческой душе. Сужается отведенное человеку пространство не столько потому, что он не живет в деревне, сколько потому, что он ее не знает, перестает знать и думать о ней. Формы жизни, отмершие под давлением ритмов современной действительности, наверное, бесполезно пытаться восстановить — это все равно что воскрешать мертвых. Но те формы сочетались с психическим миром, который люди не должны утратить, как свои знания, чувства, свою историю. То, что в жизни умирало, оставляло после себя свет, полезный не для истории, а для живых людей. Поскольку я не армянин и не экономист, то не могу сказать, насколько возможно и необходимо экономическое возрождение деревни. Но возрождение в современном городском жителе психологического мира деревни, природы, связей человека с природой, взаимоотношений людей в природе — одна из самых больших проблем городов всего мира, теряющих нечто живое, естественное и превращающихся в гипертрофированных чудовищ.

Меня очень заинтересовало, как трактуют эти темы, важные и для них, и для нас, армянские прозаики.


В Москве много лет издается литературный журнал «Дружба народов». Поскольку кроме русского, я не знаю языков, на которых говорят другие народы Советского Союза, то я черпаю оттуда информацию о литературе этих народов. В Армении у меня два друга и несколько друзей в Москве, которые занимаются переводами произведений своих соотечественников.

В 1981 году в «Дружбе народов» были опубликованы роман и повесть, посвященные вышеупомянутой проблеме.


«Одинокая орешина» Вардгеса Петросяна — роман о запустении современной деревни. Писатель, замечательный рассказчик, наделенный острой проницательностью, с болью, но в то же время с радостью и гордостью пишет о своем родном крае. Пустеющую деревню символизирует одинокое дерево. Когда-то оно цвело, плодоносило, собирало вокруг себя крестьян, было прекрасным цветущим образом деревни. Теперь она сама готова окаменеть, как орешина. Люди разъехались. И те немногие, кто еще живет в полуопустевших домах, по разным причинам один за другим покидают деревню. Мы понимаем, почему они это делают, узнаем о похоронах, свадьбе, по-видимому последней в тысячелетней истории селения. И у нас создается впечатление, что мы читаем ее последнюю страницу, печальный эпилог, каким и положено ему быть в большинстве романов. Но писатель хочет сказать совсем другое. В деревне живет старик учитель. И хотя он мог бы, получив пенсию, тоже уехать отсюда — и тогда исчезнет последняя живая душа, противостоящая опустению деревни, — он работает, сохраняет школу, дома, даже кладбище. Вступает в борьбу с теми, кто спешит вычеркнуть селение на карте, расходы на него в бюджете и выкинуть из головы лишние заботы.

Автор далеко не равнодушный рассказчик. Его волнует не только историческое прошлое, но и настоящее. Жизнь современных людей, их образ мыслей и настрой чувств, нравственность, экономика, политика. И поскольку нелегко сказать обо всем, он использует форму притчи, обобщенные образы, легенды, символы, такие, как одинокая орешина, растущая высоко на скале, старый пророк, живший когда-то в горах, чей голос уже умолк, и так далее. Такими средствами он раскрывает идею возрождения того, уходящего мира.

Петросян, разумеется, реалист. Видит, как развивается современная жизнь. Поблизости люди строят многоэтажные дома, электромеханические заводы, атомные станции, живут совсем иначе, чем прежде. Писатель не отрицает нового; он сам живет в современном мире, пишет книги, растит детей в Ереване. Но он хочет напомнить своим землякам, что их край дает не только промышленное сырье для города, но и хлеб, вино; горные склоны могут покрываться не только камнями, но и ореховыми деревьями; природа не умирает, и пусть человек не убивает в своей душе то, что связано с ней. Ереван — это голова, но голова не может быть больше, тяжелее тела, ведь когда-нибудь шея не удержит ее.

Ранее я читал другую книгу Вардгеса Петросяна — «Армянские эскизы». Это заметки, мысли об Армении. И там его волнует тема «Одинокой орешины», он трактует ее в разных аспектах, перенося то в селение, то в город, а иногда за пределы Армении, в Стамбул, Париж, Америку и Западную Армению, где сам побывал. Это очень наблюдательный и острый писатель, и там, где считает нужным, он никому и ничего не прощает. Например, он пишет:

«Если вы попадете в деревню и вам окажут гостеприимство, местные власти непременно пригласят вас к столу. Они осушат первые бокалы, настроение поднимется. Когда же, повернувшись к Арарату, провозгласят они тост за армянский народ, не пейте с ними. Если вас спросят почему, скажите: «Несколько лет назад здесь рыли ямы под фундамент сельского магазина, и рабочие обнаружили глубоко в земле остатки крепкой стены с прекрасно обработанным камнем. Не надо быть ученым, чтобы понять: это фундамент древнего храма. Бригадир позвал сельские власти, показал им стену и предложил построить магазин чуть подальше. «Что ты болтаешь? — сказали ему. — У нас есть готовый фундамент, так зачем же строить где-то поблизости? Зачем? Здесь и будет магазин. Кладка крепкая, века выстояла». И построили магазин на мавзолее наших древних царей».


Не так давно в советской литературе возникло течение — деревенская литература. Оно родилось в атмосфере, отражавшей реакцию на допущенные ошибки, экономические и другие просчеты в области сельского хозяйства. Литераторы иногда приводили конкретные факты, цифры, вносили предложения, исходя из своих знаний и опыта. Но, как обычно бывает, чем больше исследуешь, чем глубже копаешь для этого яму в земле, тем ближе подходишь к важным проблемам, и конкретный повод перестает играть роль; гораздо важней обнаруженные в раскопе находки, как в случае с армянскими крестьянами в очерке Петросяна: копаешь землю, чтобы построить сельский магазин, а открываешь фундамент древнего храма.

Деревенская литература родилась в СССР вне связи с другими течениями советской и иностранной прозы. Но затем у нее установились контакты с другими направлениями — так сливаются реки, чтобы влиться в море и дать выход накопившейся силе. Проблемы, выдвинутые этим течением, вошли в литературу как проблемы общечеловеческой психологии. Динамично развивалась художественная выразительность, обогащенная новыми содержательными средствами, возникли иные взаимоотношения прозы и поэзии, в современном повествовании возродились для новой жизни некоторые старые формы.

Грант Матевосян — представитель именно такой прозы, неотделимой от мира армянской деревни. В атмосфере сельской жизни он стремится пережить то, что убивается городом. В представлении писателя большой город — скопление цемента, дыма и камня, а настоящая жизнь — вдали от его разрушительных влияний, пагубно воздействующих на психологию человека.

«Древние горы под нашим чистым небом» — так называется его рассказ, прекрасно переведенный Анаит Баяндур. Матевосян напоминает сеятеля, чей мешок полон семян, — он всюду сеет воспоминания. Его рассказы населены воспоминаниями. Город заполняют дома, оставляя узкие проходы, улицы, где с трудом ходят люди; дома душат. Далекие воспоминания очаровывают, зовут к своему ясному небу, предлагают людям выход, освобождение. Матевосян плотно заселяет пространство своих произведений, иногда перекрещивая в них разные плоскости. Нелегко пройти его поле, полное армянских хачкаров. Но чувствуется высокое мастерство писателя, поэтичность и сжатость его слога.

Когда я в Ереване прочел впервые рассказ Матевосяна, то как-то непосредственно, близко почувствовал мироощущение его героя. Это молодой парень, дитя гор. Он вырос среди пастухов, крепкий и сильный. Потом он приезжает в Ереван учиться и тоскует по родному селению. Но его притягивает город, куда прилетают самолеты с туристами, а среди них столько красивых девушек. Привлекательные польки и жаждущие солнечного тепла и сильных южных ощущений шведки. Будь он в своей деревне, он поднимался бы сейчас, насвистывая, в горы, карабкался по ущельям, а тут он взаперти, в цементной коробке, и мечется, как белка, по длинным узким улицам. «Я пошел по Абовяну, свернул на Туманяна, пересек перекресток Туманяна и Налбадяна, остановился». Картины родной деревни, ее люди, все еще постоянно живут в его мыслях. В его непосредственном поведении то и дело прорывается что-то из сельского прошлого. Но постепенно он перестраивается и готов даже отречься от него.

Однажды вечером он провожает в гостиницу шведку и вдруг видит у ограды больницы двух старых друзей по горному селу. Чем-то он выдает себя. Шведка замечает что-то странное в его поведении: он внезапно сворачивает, увлекает ее в другую сторону, чтобы она не столкнулась с крестьянами.

Она спрашивает:

— Ты из деревни?

— Нет, — отвечает он.

— Из Еревана?

— Да.


Я прочитал еще один рассказ Матевосяна, «Буйволица». Удивительный рассказ; так остро чувствуешь его атмосферу, прямо видишь перед собой буйволицу, которой пришло время, и она рвется к буйволу. Но буйвола поблизости нет. Буйволица бросает свою старую хозяйку, оставшуюся одинокой после войны, и идет по горным хребтам и ущельям искать буйвола. То ей кажется, будто он ревет где-то и зовет ее, то она вроде бы видит его на вершине холма. Но так нигде и не находит. Долго блуждает. А потом случайно попадает в город, прямо на бойню, где ее чуть не убивают. Так Матевосян слагает поэму о Природе и Естестве, бессмертных законах жизни, забытых людьми в городах, и поэтому надо, чтобы время от времени там дул свежий ветер и чтобы, если возможно, повернула вспять река и своей чистой водой омыла городские улицы, пробудив в людях ощущение природы и подлинной жизни. Что и делает автор замечательной «Буйволицы».

Варпет

Это древнее слово в ходу у армян, особенно у художников и писателей; они употребляют его в значении: учитель, метр, подчеркивая национальную окраску творчества. Когда разговор заходит о выдающемся художнике, тесно связанном с общемировыми проблемами, но оторванном от армянской почвы, его не назовут варпетом, найдут другое слово.

Но обычно армянские художники питаются национальными традициями, развивают их. Армянин, как я уже говорил, живет в стране, гипнотизирующей его своей историей и природой. Вокруг светлые и нежные краски, хотя над гс эвой такое же палящее солнце, как у нас в Греции, но из-за высоты гор или по какой-то другой причине краски остаются нежными, переливчатыми, свет и тень не различаются резко.


Когда речь заходит об армянской живописи и ее национальном колорите, прежде всего упоминают Мартироса Сарьяна, умершего в 1972 году в Ереване в очень преклонном возрасте, как многие художники. Он написал массу картин. Бог знает сколько лет звучит это имя и мы видим в музеях, на выставках, в книгах и альбомах его пейзажи и портреты. Сарьяна узнаешь издали, трудно спутать его с каким-нибудь другим художником. Также быстро узнаешь музыканта, чью музыку носишь в душе. Сарьян — лирический и мудрый певец своей родины.

Творчество Сарьяна — прекрасное сочетание настроений эпохи с палитрой мягких и насыщенных красок его родины. Не зная Армении, можно, отдавая ему дань, ограничить его рамками одного из больших европейских течений искусства. Заметно, что он учился у западных и русских мастеров начала нашего века. Оттуда идет его праздничная, радостная стихия, большие, живые, чистые поверхности, без полутонов. Он ими манипулирует, создавая жизнерадостный волшебный тон, хотя сразу понимаешь, что это реалист, который превосходно изображает то, что видит. Нет массы деталей, бросающихся в глаза; детали скрыты где-то, но делают вещи узнаваемыми, хотя художник и не стремится к внешнему сходству. Все находится в движении, но динамизм не акцентируется. Сарьян — необыкновенный художник, умеющий придать формам способность меняться, преображаться.

В его доме в Ереване устроен музей. Там представлены старые работы, подобранные так, что легко проследить весь творческий путь выдающегося мастера, начиная с первых шагов и кончая годом его смерти. Он умер в этом доме за работой. В музее познаешь мировоззрение Сарьяна, его отношение к людям, вещам, природе, философии армянина, восточного художника, для которого Восток с его яркими красками, верблюдами, чадрами, минаретами и пирамидами — не повод для экзотических откровений, а повседневная жизнь, светлый промежуток между бытием и смертью. Такие мысли и настроения придают совсем иной смысл ярким, декоративным элементам, экзотическому характеру его первых картин. Смерть была до нас и будет после нас. Но в нас не смерть, а жизнь. Посмотрите и подивитесь жизни, насладитесь ею. Такова философия его творчества.

С ней связана и живописная техника. Мы видим, какую огромную роль играет свет, солнечные, светлые краски. Это школа работы на свету. Солнце всех времен года и часов дня — предмет пристального изучения, методических упражнений. Сарьян не изобретает ни солнца, ни его красок, они в нем, на них он воспитан. Необыкновенная искренность, непосредственность делают его картины очень убедительными. Там нет эпизодов, рассказов. Все выражается светом, формами, красками — самыми сильными живописными средствами. Пейзажи, цветы, деревья, дома, люди, животные…

Сарьян — большой мастер философского портрета. Он писал конкретные лица, выражая высокие философские мысли, связанные не с данным лицом, а с его натурой и судьбой. Для этого он прибегал ко многим приемам, изображая разные предметы, фрагменты пейзажа, истории где-то рядом с портретируемым, выше или позади него. Обычно это гора, поле, маска — символ вечности в контрасте с индивидуальным непостоянством, напоминание о бессмертии. Маску он использовал в автопортретах и замечательном портрете поэта Чаренца, одном из лучших в советской живописи. Маска и очень красивое женское лицо на картине «Персиянка», созданной в 1910 году.

Помимо технических и живописных достоинств, в полотнах Сарьяна есть особая прелесть: от нежных, поэтических красок и простых, как молниеносный взгляд на прекрасный мир, мыслей веет патриотизмом. С первых шагов творчества, создавая картины, Сарьян как бы говорил мысленно: «Есть на свете страна, Армения, всеми забытая. Это замечательная страна. Посмотрите на нее, полюбуйтесь, включите ее в свой мир, в свою музыку…» Его произведения проникнуты патриотической страстью. И даже тогда, когда не было и пяди свободной армянской земли, художник на многочисленных полотнах воссоздавал свою свободную родину. Эта глубокая мысль пронизывает все его творчество, расширяет границы его искусства. Это — его национальный подвиг.

В то время когда Сарьян получил признание, армянская живопись уже имела свою историю. Процветала традиционная живопись, и много хороших мастеров, представлявших ее, работали главным образом в Тбилиси; их произведения собраны в Ереванской национальной картинной галерее.

Современники Сарьяна и художники немного моложе него составляют другую плеяду: это Ерванд Кочар, о котором я уже говорил, прекрасный бытописатель Иосиф Каралян, Григорян, принявший имя Джотто, замечательный певец человеческого лица, а также Александр Бажбеук-Меликян, своеобразно соединивший реалистическое и романтическое начала, и другие. Сюда следует отнести и ряд армянских художников, живших за пределами Армении, например графика Эдгара Шаина, скульптора Гюрджяна (Париж); оба они прекрасные мастера, широко представленные в Ереванской картинной галерее.

Я вовсе не собираюсь писать историю армянской живописи. Должно быть, есть еще много прекрасных художников, мне не знакомых. Я хочу рассказать о том, что в Ереванской картинной галерее произвело на меня особенно сильное впечатление.

Картинная галерея, наверное, предмет гордости страны. Красивое, большое здание в центре Еревана. Огромное собрание картин, скульптуры, но живописных полотен больше всего. Даже если вы предварительно наслышаны о коллекции, то все равно, увидя ее воочию, вы будете поражены. Старые армянские портреты кисти семьи Овнатанянов (XVII–XIX вв.) — не помню, один или два зала занимают произведения этих художников. У меня в памяти сохранился бесконечный ряд маленьких кипарисов на стенах: армян, запечатленных в полный рост, и тонких красивых армянок в старинных национальных костюмах и тонах. Есть работы прославленных иностранных художников — Рубенса, Ван Дейка, Делакруа, Курбе — и ряд прекрасных русских портретов ХVIII в. Здесь, в Ереване, собраны очень хорошие портреты, например «Петр Великий» Аргунова, «Екатерина II» и «Александр I в юношеском возрасте». Русская живопись представлена самыми выдающимися именами, старыми и новыми. Особенно много живописных полотен начала XX в., не обойден ни один настоящий мастер, а Фальк, например, показан очень широко.

Однако наибольший интерес представляют картины армянских художников, которых можно увидеть лишь здесь. Не говоря уже о Айвазовском, чьи моря и океаны занимают огромный зал, приведу некоторые имена: Суренянц, с его историческими полотнами, пейзажисты Башинджагян и Татевосян, портретист Агаджанян, скульптор Гюрджян, график Шаин. Эти варпеты, окруженные собратьями, создали славные художественные традиции.

Такая древняя и драматичная история, как история Армении, не могла не вдохновить художников, давая им богатый, волнующий материал. Жанр исторической живописи представляет Вардгес Суренянц, создававший порой огромные полотна. И здесь убеждаешься в том, что хорошее монументальное произведение определяют не его размеры, а сильное чувство, ясная идея и хороший художественный язык. Обладая этими достоинствами, и миниатюра может быть монументальной. «Попрание святыни» — большая картина. Она запоминается благодаря тому, что ее большое пространство очень экономно использовано. Изображен внутренний вид разграбленного храма, частый эпизод армянской истории. Но нет ужасов, жестокостей, отсеченных голов, нет крови. Церковь пуста, двери отворены, как будто только что оттуда ушли завоеватели — монголы, арабы, персы или турки. На полу следы их пребывания, и на стене единственный свидетель происходившего, святой на фреске, потрясенный тем, что произошло перед его расширенными от ужаса глазами…

В картинной галерее преобладает дух традиционного искусства, волнение, радость, восхищение, мудрое откровение в том, что мы знаем из истории, природы, человеческой психологии, обращение к рассказу. Старые армянские художники оставили прекрасное наследие.


Но история продолжается.

Чтобы из картинной галереи попасть в Музей современного искусства, надо снова вернуться к Сарьяну. Он проложил новые пути, и, переступив порог музея, мы сразу видим, что опять оказались в его мире. После посещения картинной галереи нетрудно оценить по достоинству вклад этого художника в развитие армянской живописи.

Я хочу сообщить некоторые интересные сведения: Музей современного искусства создан на общественных началах. Государство предоставило помещение — первый этаж большого высокого дома. Картины и скульптуры — добровольные дары художников музею, который существует уже давно. Теперь ему стало тесно. Рядом строят дома, и предполагается разместить собрание в новом современном ансамбле. Рассказывая об этом, часто повторяют имя нынешнего директора музея, Игитяна. По его инициативе и благодаря его хлопотам создан музей. Он основатель постоянной выставки детского рисунка, где показано творчество детей всего мира, здесь и греческий, и очень интересный кипрский раздел. Выставка размещается в подвале и первом этаже другого большого дома и так быстро растет, что грозит захватить первые этажи целого квартала. Это одно из самых замечательных зрелищ в Ереване. Рисунки, плетения и другие оригинальные творения из всего, что только может изобрести человеческий ум, и особенно ум ребенка. Очень многое видишь и познаешь, проходя перед бесчисленными картинами, рисунками, плакатами, кустарными изделиями и другими экспонатами прекрасной выставки.


Я записал имена нескольких художников, которые произвели на меня сильное впечатление во время двух посещений Музея современного искусства. Там есть работы мастеров старшего поколения. Ерванд Кочар подарил музею большое полотно «Ужасы войны», армянскую «Гернику». Расчлененные тела, отрубленные головы, глаза лошадей, кости — сложная композиция. В очень нежной цветовой гамме выделяются отдельные части картины. Издали она производит впечатление лирического произведения, но, приближаясь к полотну, входишь в страшную реальность, ужасы войны, расчленяющей, убивающей мелодичную прелесть жизни.

Есть в музее несколько изящных маленьких полотен Караляна со сценами из жизни старого Тбилиси и Армении. На них обычно запечатлен какой-нибудь выразительный момент из повседневной жизни на улице, на базаре или в доме, где собралась вся семья и люди выстроились в ряд, словно перед фотографом. Фигуры повернуты лицом к зрителю, и персонажи делают что-то, за чем мы наблюдаем с трогательным волнением.

Большинство художников молодые. Они все как-то связаны с традицией Сарьяна: продолжают ее, опережают или сознательно отрицают. Я уже говорил о Минасе Аветисяне. Здесь много его картин. Он в какой-то мере преемник Сарьяна. Гаянэ Хачатрян пишет темными плотными мазками, желтыми, синими, красными, и в контрасте с белыми достигает больших пластических результатов. Я отметил прекрасный византийский стиль Ованеса Минасяна. Акоп Ананикян родом из Ленинакана, древнего Гюмри, Александрополя. Город издавна славится своим юмором, веселыми шутками, анекдотами. Акоп Ананикян привносит этот жизнерадостный армянский дух в свои полотна. Другое примечательное явление — творчество Эдуарда Харазяна. И он находит темы в старинных мудрых армянских сказаниях, и довольно изобретателен в их интерпретации. Особая одухотворенность и поэтичность отличают полотна Мартына Петросяна.

Братья Элибекян, Арташес Унанян, Валентин Подпомогов, Ашот Оганян очень талантливы. В экспонированных произведениях видна их склонность к мифологическим поискам. Каждый идет своим путем, но общая тенденция — внести свою лепту в современный опыт работы со старыми национальными традициями и красками. Всем им не чужда философия. В их картинах глубокие мысли, по-новому освещающие яркие, декоративные элементы формы и цвета. Много больших выразительных полотен. Молодые художники оперируют красками-мыслями, если можно так сказать, что соответствует характеру их творчества. Ведь они не довольствуются тем, что выражают ощущение жизни формой и цветом, не связывая это с каким-либо определенным предметом на картине. Они идут дальше; исходя из непосредственного впечатления, стараются интеллектуально постичь саму суть и передать свое восприятие. Стало быть, пытаясь отойти от реальных элементов, они работают в духе общей современной концепции. Их творчество очень индивидуально и иногда трудно для восприятия. Но, повторяю, и в их произведениях ощущается тяга к родной земле, национальным традициям — историческим и художественным.


Сверкающее цельное солнце Сарьяна по-прежнему сияет на небесном своде, но под ним происходят новые открытия, воздвигаются новые статуи. В некоторых случаях контраст с Сарьяном разительный. Таково, например, творчество Акопа Акопяна. Его картины занимают целую стену зала. В них иной колорит, иная философия. В пейзажах и современных композициях, где человека заменяет шляпа, костюм, перчатка, трость и тому подобное, а золото и зелень поля уступают место серым и коричневым цветам луны и пустыни, Акопян пытается отразить беспокойный трагический опыт личности. Он изображает моменты из жизни людей и природы на каком-то переломе: приближение весны или зимы, ожидание, прощание. У художника своя динамика, свое кредо. Невольно думаешь о судьбе человека: он изобрел и соорудил много хитроумных вещей — мы видим на картинах массу разных инструментов, — готовых уже похоронить его под собой, и он стоит теперь растерянный и опустошенный. На большом полотне Акопян изображает множество людей без голов. Собственно, это не люди, а костюмы, смятые и отутюженные, шейные платки, галстуки, шляпы… То, что останется на земле после того, как уничтожат человечество, сбросив, скажем, нейтронную бомбу. «Нет — атомной войне» — название картины… А может быть, это люди-вещи, которые уже существуют и живут своей жизнью среди нас…

Правда, краски, которыми пользуется Акопян, характерны для пейзажа его страны. Возможно, родную природу он изображает в моменты, когда рождается жизнь и история, а может быть, имеет в виду совсем другое.


В Музее современного искусства есть и скульптура. Мне очень понравился бюст Вильяма Сарояна работы Ара Шираза. Величавая посадка головы напоминает Бальзака. Так как мы любим и знаем Сарояна, одного из самых лиричных и умных прозаиков нашей эпохи, то верим скульптору и одобряем его работу. Сароян в последние годы неоднократно приезжал к себе на родину, радовался возрождению Армении, и Шираз передал эти чувства писателя в своей превосходной скульптуре.

Часть IV. ИШАТАКАРАН

Наапет

(Кто есть кто)

Если в руки армян, прекрасных ковровщиков, попадет моя книга, они сразу разберутся в хитросплетениях узора, поймут, откуда он идет: посмотрят по сторонам и найдут какого-нибудь Наапета, которого я, по моим словам, встретил в Ереване.

У меня было много источников. Если все их перечислять, надо начать с выдающегося литературоведа прошлого и нынешнего века, Манука Абегяна, мудрого ученого, академика. Я бы назвал его современным Хоренаци. Он изучил горы рукописей многочисленных армянских историков, чьи труды не изданы и, за редким исключением, не переведены на иностранные языки. Мне они были бы недоступны без «Истории древней армянской литературы» Абегяна, изданной на русском языке. У этого ученого строгий стиль, неопровержимая логика, неисчерпаемые знания. Он как бы предлагает нам стакан чистой воды, почерпнутой из неиссякаемого источника знаний.

Потом я должен был бы назвать и многие другие мои источники из мира книг и искусства.

Но не буду этого делать, ограничусь несколькими живыми примерами. И начну с Мовсеса.


Проснувшись утром в горной хижине, где мы остановились, Мовсес первым делом соображал, что нам нужно, и отправлялся добывать необходимое. Он кормил нас в горах пищей духовной и хлебом насущным. Я многим ему обязан. Он не поэт, не критик и не прозаик, а молодой рабочий парень, родившийся в горном селении, трудолюбивый, обаятельный, непосредственный, честный коммунист. У него замечательный дар — любовь к книге. В прежние времена такой парень пошел бы в ближайший монастырь, постригся в монахи, работал бы в саду и поле, но больше трудился бы над полем своей души, изучал бы разные науки и, уединившись в келье, не спеша писал бы историю монастыря, а может быть, и Армении. По утрам он сочинял бы тайком любовные стихи… Мовсес притащил мне груду книг из своего дома, а потом собирал их для меня по всему селению. Ему я обязан половиной того, что говорит в моей книге Наапет.


Однажды Вардгес Петросян познакомил меня с пожилым педагогом Галустом Рубеновичем Степаняном. А потом Галуст, большой патриот, милейший человек, познакомил меня с половиной Армении.

Со второй ее половиной я познакомился благодаря Карпису Суреняну. Представляя меня своим друзьям, Карпис говорил:

— Друг моего детства. Мы с ним выросли в Афинах, в Коккинье, на одной улице. Играли в мяч, иногда ссорились. А теперь, через пятьдесят лет, снова встретились и, как видите, подружились.

Люди, знающие Суреняна, верят ему. Он прозаик-философ. Человек и вещи для него — символы общих ценностей, идей, зрительных образов. Он знает греческий язык, который наряду с армянским был языком его детства. Прекрасно владеет русским и английским. Перевел на армянский огромную «Сагу о Форсайтах» и огромную сагу о Карамазовых. Труд Целой жизни. Теперь работает над исследованием «Панегирик и прощание в переводе». Армянин до мозга костей, он с теплом вспоминает Грецию. В отдельных частях моей книги Наапет — это он.


О Вардгесе Петросяне я рассказал в главе, посвященной современным армянским прозаикам. Там, где мой Наапет предстает как писатель, я привожу отрывки из произведений Вардгеса.


Стало быть, источников у меня было много. Вся Армения, которую я охватил взглядом, мыслью, теплом сердца.

Материал армянский, а шитье мое.

Саят-Нова сказал:

Один мой тюк из франкских стран: атлас горит в нем, как пожар.
Другой мой воз — бесценный в нем, как бы пергамент, каламкар.
Еще мой воз — да весь Китай куплю за этот я товар!
Тут блеск парчи, халаты там. Для женских плеч все это дар.
Я все скроил, и вот во всем обязан был я лишь себе[57].

Афины, сентябрь — декабрь 1981 года

Послесловие

Мицос Александропулос — активный участник греческого движения Сопротивления в годы войны, писатель-коммунист, борец за мир, давний друг советского народа.

Александропулос родился в 1924 году в городке Амалиада на Пелопоннесе. После окончания гимназии поступает на юридический факультет Афинского университета, но вскоре оставляет учебу и полностью отдает себя борьбе с фашистскими оккупантами. Он принял активное участие в гражданской войне 1946–1949 годов, как борец легендарной Демократической армии. После поражения демократических сил Александропулос, как и тысячи бойцов-патриотов, был вынужден покинуть Грецию. С тех пор он жил и работал в нескольких странах, в том числе долгое время в СССР. В 1981 году он вернулся на родину.

Советские читатели достаточно хорошо знакомы с творчеством Александропулоса-романиста. В переводе на русский неоднократно издавались его роман-дилогия «Ночи и рассветы», роман «Сцены из жизни Максима Грека», повесть «Чудеса происходят вовремя», сборники рассказов «К звездам», «Парфенон освещается», «Суд» и другие произведения. Как писателя-романиста Александропулоса волнует прежде всего проблема личной сопричастности, гражданской ответственности каждого человека за сегодняшний день и будущее мира. Поэтому одно из генеральных направлений его творчества — воссоздание через судьбы простых людей героической борьбы греческого народа с фашистскими захватчиками в годы войны. Несомненно, что к наиболее значимым произведениям этой проблематики следует отнести роман-дилогию «Ночи и рассветы», включающую книги «Город» и «Горы». Тема гражданской ответственности, нравственного неприятия фашизма, активной борьбы с ним за национальную свободу и социальную справедливость пронизывает все это романтическое повествование Александропулоса.

Как и в других своих произведениях, автор предстает перед нами не просто как интересный рассказчик. Его взаимоотношения со своими героями выстраданы им с юношеских лет в реальной борьбе со злом и насилием. Перелистывая страницы жизни своих героев, сопоставляя прошлое и настоящее, Александропулос выявляет и оценивает их человеческую сущность через призму верности движению Сопротивления, участия в антифашистской борьбе — в прошлом и настоящем.

Советский народ хорошо знает, что такое война, какие горести, несчастья и испытания несет она людям. Поэтому нам особенно близка и понятна суровая правда борьбы греческого народа с фашистскими захватчиками, которую ярко и достоверно показывает своим читателям Мицос Александропулос. Мы высоко ценим его мужественный и в то же время добрый талант романиста.

Известен нам и другой Александропулос — литературовед, исследователь и популяризатор русской культуры и классической литературы.

Греческо-русские связи, в том числе через Византию, уходят в глубь веков. Россия сыграла важную роль в освобождении Греции от многовекового ига султанской Турции.

В Одессе в 1814 году была основана общенациональная греческая организация «Филики этерия» («Дружеское общество»), члены которой пользовались сочувствием и поддержкой со стороны просвещенной части русского общества. «Филики этерия» сыграла решающую роль в подготовке Греческой национально-освободительной революции 1821–1829 годов. Весной 1821 г. «Филики этерия» подняла знамя национально-освободительного восстания против турецкого ига. Окончательно судьбу Греции решила русско-турецкая война 1828–1829 годов. Она завершилась Адрианопольским миром 1829 года, по которому Турция, в частности, признавала автономию Греции, Молдавии, Валахии и Сербии. С 1830 года Греция — независимое государство.

Интерес к греческой культуре — конечно, не только античной, но и современной — у русских, советских людей давний и традиционный. В свою очередь в Греции, десятилетиями находившейся под властью реакционных военных режимов, постоянно растет интерес к истории и сегодняшней жизни советской страны. Понятно, что талантливые книги Александропулоса о русской литературе и культуре пользуются у греческих читателей все большим успехом. О глубине и масштабности работы Александропулоса как исследователя и популяризатора русской литературы говорит даже простое перечисление его книг: «Больше свободы» — об А. П. Чехове, «Пять русских классиков» — сборник эссе о А. С. Пушкине, Н. В. Гоголе, В. Г. Белинском, Ф. М. Достоевском, Л. Н. Толстом, «Хлеб и книга» — двухтомный роман о А. М. Горьком, удостоенный в 1981 году Государственной премии Греции.

Яркую страницу греческо-русских культурных связей воссоздал Александропулос в своем романе «Сцены из жизни Максима Грека», посвященном многолетней просветительской деятельности в России (1518–1556 гг.) греческого мыслителя-ученого, литератора-переводчика, оставившего заметный след в истории русской культуры XVI столетия.

Александропулос впервые перевел на греческий язык такие памятники русской национальной культуры, как «Слово о полку Игореве» и «Житие протопопа Аввакума». Перевел и прокомментировал имеющиеся только на русском языке «Записки Нестора Искандера об осаде и взятии Константинополя турецким султаном в 1453 году». Наконец, в Греции вышел в свет его монументальный труд — трехтомная «История русской литературы с XI века до 1917 года».

Большой творческий вклад Мицоса Александропулоса в развитие греко-советских культурных связей по достоинству оценен нашей общественностью. Союз писателей СССР удостоил М. Александропулоса Международной литературной премии имени А. М. Горького.

* * *

Творческие раздумья Александропулоса о жизни нашей страны не ограничиваются проблемами русской классической и советской литературы. Прожив долгие годы в СССР, он отразил в своем творчестве и наше историческое прошлое, и сегодняшнюю советскую действительность. Среди таких его произведений, например, путевые очерки о путешествии по Волге «От Москвы до Москвы» и эта книга, вышедшая в Греции под названием «Армяне. Путешествие в страну и историю». «Путешествие в Армению» — еще одно яркое свидетельство глубокого и доброжелательного интереса Александропулоса к жизни народов нашей страны. В данном случае к прошлому и настоящему армянского народа. Этот выбор автора не случаен. На протяжении многих веков, почти двух тысячелетий, история армянского народа была тесно связана в военнополитическом и культурно-экономическом отношении с историей Древней Греции и Византии, т. е. с историей самого греческого народа.

В своем посвящении к книге автор пишет: «Я совершил несколько путешествий в Советскую Армению, соприкоснулся с древней историей и сегодняшним днем армянского народа, узнал много волнующего, интересного. И все, что я увидел и узнал, побудило меня на этот труд, ставший для меня душевной радостью и потребностью. Надеюсь, что моя книга расширит пределы наших знаний и любви к некогда столь близкой исторически, а ныне территориально отдаленной от нас, греков, Армении».

Книга «Путешествие в Армению» адресована греческой аудитории. Однако несомненно, что она имеет большое познавательное значение и для нашего читателя. Автор проделал большую исследовательскую работу, широко использует различные исторические и литературные источники, которые в большинстве своем не всегда доступны читателю-неспециалисту. Книга написана в свободной и непринужденной манере, легко читается и вместе с тем отличается глубиной анализа исторических и сегодняшних реалий, ярким и живым показом взаимосвязи различных культур, значения культурного наследия для полнокровной жизни народа. Истинный мастер своего дела, Мицос Александропулос мимолетными талантливыми штрихами вырисовывает характеры своих исторических героев, сохраняя при этом научную глубину и публицистическую привлекательность повествования.

Даже мелкие неточности, встречающиеся в книге, можно скорее отнести к эмоциональному настрою автора, а не к незнанию им материала. Так, исходя из того исторического факта, что Николай I, будучи два дня в Ереване, так и не смог увидеть вершину Арарата из-за густой облачности, автор противопоставляет этому казусу видение «библейской вершины» А. С. Пушкиным, перед которым Арарат якобы сразу открылся во всем своем великолепии. Но как известно, маршрут поэта пролегал таким образом [Тифлис (Тбилиси) — Караклис (Кировакан) — Гюмри (Ленинакан) — Карс], что он и его спутники не могли видеть Арарата. Впечатление и мысли А. С. Пушкина от «встречи» с Араратом, которые нашли отражение в его «Путешествии в Арзрум», следует отнести к несколько менее величественному, но тоже прекрасному Арагацу. Эта невольная «дорожная» ошибка А. С. Пушкина, которого ввели в заблуждение сопровождавшие его казаки, конечно, ничего не меняет в теплом чувстве поэта к Кавказу, к населяющим его народам. А именно на это и хотел обратить наше внимание автор.

Александропулос, конечно, не ставил перед собой задачу дать полное жизнеописание армянского народа. Его книга — это, в сущности, фрагменты, вехи культурно-исторического прошлого Армении. Учитывая ее адресованность греческому читателю, такая фрагментарность понятна и в чем-то оправданна. Но вместе с тем некоторые важные аспекты истории и современной действительности армянского народа, к сожалению, не нашли в ней должного отражения. Об этом хотелось бы сказать подробнее.

* * *

Как известно, в результате неравной многовековой борьбы Армения полностью потеряла государственную независимость в XIV веке. Она была ареной опустошительных войн между разного рода поработителями. Самый трагический и мрачный период ее истории начался в результате раздела Армении в XVI — начале XVII века между султанской Турцией и шахской Персией. Большую часть страны — Западную Армению — захватила Турция, Восточную — Персия. Неисчислимы были страдания армянского народа под гнетом иноземных захватчиков. Жесточайший национальный и социальный гнет дополнялся религиозной нетерпимостью.

Спасаясь от зверств завоевателей, часть армянского населения вынужденно покидала родную землю, искала убежища в соседних странах, в том числе в России. Уже в XVI–XVIII веках в городах и селах юго-западной России появляются десятки армянских поселений. Со временем крупные армянские колонии, особенно астраханская, новонахичеванская, московская, петербургская, сыграли большую роль в культурном и духовном сближении с русским народом, в ознакомлении русской общественности с трагическим положением армянского народа под турецкоперсидским игом.

Борьба армянского народа за освобождение своей родины не прекращалась никогда. В XVII–XVIII веках в условиях экономического и политического упадка Турции и Ирана усилились свободолюбивые устремления армянского народа. Исторический опыт, сама жизнь показали деятелям национально-освободительного движения, всем трудящимся, что только с помощью России возможно освобождение Армении. Надежды на реальную поддержку, помощь стран Западной Европы делу освобождения Армении оказались несостоятельными. Политическая ориентация на Россию, международное значение которой все более возрастало, была единственно правильной и последовательной, и ее твердо избрал армянский народ. Со времен Петра Великого, во времена русско-турецких и русско-персидских войн XVIII–XIX веков армянский народ неизменно был на стороне России, справедливо полагаясь на избавление с ее помощью от деспотического иноземного гнета. В 1828 году Восточная Армения при активном военном содействии армянских народных масс была освобождена русскими войсками.

Иначе сложилась судьба Западной Армении. Армянский народ здесь и по всей Турции подвергался крайней эксплуатации, прямому разбою, диким гонениям, массовым убийствам и постоянно жил под угрозой физической гибели. Но его освободительная борьба и надежда на помощь русского народа оставались неизменными. В последней четверти XIX — начале XX века «армянский вопрос» стал «разменной монетой» в руках империалистических хищников для воздействия на Турцию в собственных интересах. Заправилы султанской Турции, воспользовавшись условиями первой мировой войны, совершили в 1915 году жесточайший геноцид — чудовищное уничтожение и депортацию двухмиллионного мирного, коренного армянского населения Западной Армении и остальных областей Турции. Так завершилась вековая трагедия народа Западной Армении.

Присоединение же Восточной Армении к России имело глубоко прогрессивное значение. Благодаря этому спасительному акту армянский народ был избавлен от насильственной ассимиляции, физического уничтожения и получил возможность национальной консолидации, экономического и культурного развития в составе России.

Конечно, с присоединением Армении к России армянский народ не избавился от эксплуатации и социального гнета. В Армении, как и в других частях Российской империи, царизм проводил колонизаторскую политику, отвечавшую его классово-социальным интересам, однако В. И. Ленин учил видеть и отличать Россию помещиков и капиталистов от России трудящихся — страны революционного российского пролетариата.

Мощное рабочее движение в России способствовало распространению марксизма-ленинизма в Закавказье. В 1899 году С. Г. Шаумян организовал первый в Армении марксистский кружок в Джалал-Оглы (ныне г. Степанаван). В 1902 году был создан «Союз армянских социал-демократов», который провозгласил себя неотъемлемой частью РСДРП и подчеркнул необходимость объединения борьбы трудящихся Армении с революционным движением во всей России.

Армянский народ гордится тем, что в числе учеников и соратников В. И. Ленина были такие выдающиеся большевики, как Степан Шаумян, Богдан Кнунянц, Исаак Лалаянц, Сурен Спандарян, Александр Мясников, легендарный Камо, Александр Бекзадян, Владислав Каспаров, Саргис Лукашин, Саргис Касьян, Саак Тер-Габриелян, Арташес Каринян, Асканаз Мравян, Дануш Шевердов, и многие другие. Они заложили основы местных коммунистических организаций, которые в 1920 году образовали Компартию Армении — один из боевых отрядов КПСС.

Победа Великого Октября и установление Советской власти в Армении принесли армянскому народу подлинное социальное и национальное освобождение, открыли перед ним широкие горизонты мирного социалистического строительства в общей семье братских народов СССР, превратили его в процветающую социалистическую нацию.

Дружба народов Советского Союза блестяще выдержала суровое испытание в Великой Отечественной войне и еще более закалилась в ее горниле. Плечом к плечу со всеми народами страны воевал против фашистских полчищ армянский народ, разделивший со всеми советскими людьми общее горе и общую радость, неудачи начала войны и торжество победы.

Сыны армянского народа мужественно защищали советскую землю на всех фронтах войны, активно участвовали в партизанском движении. Славные имена многих тысяч воинов-армян, отдавших свою жизнь в борьбе против фашизма, вошли в героическую летопись Великой Отечественной войны.

Свыше половины коммунистов Армении находились в рядах Советской Армии в годы войны. Более 70 тысяч воинов-армян были награждены боевыми орденами и медалями, свыше 100 стали Героями Советского Союза; более 50 — генералами, адмиралами, маршалами.

Широко известны имена выдающихся военачальников — прославленного маршала, дважды Героя Советского Союза И. X. Баграмяна, Героев Советского Союза адмирала флота И. С. Исакова и главного маршала бронетанковых войск А. X. Бабаджаняна, маршала авиации С. А. Худякова и других талантливых командиров. Неувядаемой славой покрыли себя воины 89-й Армянской Таманской дивизии, дошедшей до Берлина; дважды Герой Советского Союза летчик Нельсон Степанян, погибший в бою над Балтикой, Герой Советского Союза Унан Аветисян, повторивший в бою под Новороссийском бессмертный подвиг Александра Матросова, и многие другие воины-армяне.

В послевоенные годы под руководством коммунистической партии советский народ достиг новых высот во всех сферах социально-экономической и культурной жизни. Основным итогом революционно-преобразующей деятельности партии и народа явилось построение в СССР развитого социалистического общества.

Армения в братской семье советских народов стала республикой современной индустрии, высокоразвитого сельского хозяйства, передовой науки, высокой культуры. Достаточно сказать, что за послевоенные годы объем промышленного производства возрос в республике более чем в пятьдесят пять раз, валовая продукция сельского хозяйства — в пять раз. Выработка электроэнергии превышает 13,5 млрд. квт. ч. в год (1940 г. — 0,4). Ежегодно трудящиеся республики получают новое жилье общей площадью свыше миллиона квадратных метров. По числу студентов (177 на 10 тысяч жителей) Армения уже давно и существенно обогнала развитые западноевропейские страны.

Социалистическая Армения — страна развитой материальной и духовной культуры — стала притягательным центром для армян, рассеянных судьбой по всему миру. Сотни тысяч зарубежных армян возвратились за годы Советской власти на родную землю.

В 1978 году Армянская республика и вся Советская страна торжественно отметили 150-летие вхождения Армении в состав России. За успехи, достигнутые в хозяйственном и культурном строительстве, и в ознаменование этого выдающегося события в истории всех братских народов нашей страны Армения была награждена третьим орденом Ленина.

Выступая на XXVI съезде КПСС, первый секретарь ЦК Компартии Армении К. С. Демирчян сказал: «Братская дружба с великим русским народом, со всеми народами Советской Страны является нашим бесценным морально-политическим и социальным достоянием. И мы эту дружбу пронесем через века».

* * *

Прочитав книгу «Путешествие в Армению», легко убедиться, что она написана не только со знанием дела, но и с сердечной любовью и уважением к армянскому народу, к его истории и современности. В последних строках своей книги автор пишет: «Источников у меня было много. Вся Армения, которую я охватил взглядом, мыслью, теплом сердца. Материал армянский, а шитье мое!» И думается, Вы, читатель, согласитесь, что это «шитье» вдохновенного мастера, истиного «варпета».

С. В. Хармандарян

ИБ № 13107

Редакторы А. М. Сафронов, А. А. Сагратян

Художник В. В. Киреев

Художественный редактор А. Д. Сумма

Технические редакторы С. Л. Рябинина, В. Ю. Никитина

Корректоры Н. И. Шарганова, Н. Е. Ужтупене

Сдано в набор 19.09.84. Подписано в печать 12.03.85. Формат 84X108 1/32. Бумага офсетная № 1. Гарнитура «тип тайме». Печать офсетная. Условн. печ. л. 8,82+ 1,47 печ. л. вклеек. Усл. кр. отт. 18, 9. Уч. — изд. л. 11,34. Тираж 30 000 экз. Заказ № 743. Цена 1 р. 80 к. Изд. № 38348.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Прогресс» Государственного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.

119847, ГСП, Москва, Г-21, Зубовский бульвар, 17.

Можайский полиграфкомбинат при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 143200, Можайск, ул. Мира, 93.



Мицос Александропулос родился в 1924 году и принадлежит к поколению, которое в Греции называют поколением Сопротивления. Гимназист в маленьком городке Амалиада, студент юридического факультета Афинского университета, он принял активное участие в антифашистском движении. Борьбе греческого народа за свободу и независимость были посвящены его первые романы и рассказы.

Значительная часть творческой биографии М. Александропулоса связана с русской культурой. Его перу принадлежат трехтомная «История русской литературы», сборник эссе «Пять русских классиков», книга путевых заметок «От Москвы до Москвы», романы «Сцены из жизни Максима Грека», «Хлеб и книга» о А. М. Горьком, «Больше свободы» о А. П. Чехове, переводы на греческий язык «Слова о полку Игореве», «Жития протопопа Аввакума» и др. За переводы и популяризацию русской литературы в Греции Союз писателей СССР присудил М. Александропулосу Международную литературную премию им. Горького, а роман писателя о Горьком — «Хлеб и книга» — был удостоен в 1981 году Государственной литературной премии Греции.


Примечания

1

Дургути, Коккинья, Эритрея, Скисто, Аспра-Спитья — названия разных кварталов и предместий Афин и Пирея. — Прим. ред.

(обратно)

2

Масис (арм.) — Арарат. — Прим. ред.

(обратно)

3

Иоаннис Макрияннис (1797–1864) — военачальник, выдающийся деятель греческой революции 1821 г. — Прим. перев.

(обратно)

4

Адрианопольский договор (1829 г.) завершил русско-турецкую войну 1828—29 гг. Турция признала присоединение к России западных областей Грузии, автономию Молдавии, Валахии, Сербии и Греции. С 1830 г. Греция независимое государство. — Прим. ред.

(обратно)

5

Казаки ошиблись: это был не Арарат, а Арагац. — Прим. ред.

(обратно)

6

Геродот (родился между 490 и 480 гг. и умер в 425 г. до н. э.) — древнегреческий историк. Его труд, условно названный «История», посвящен в основном греко-персидским войнам. — Прим. ред.

(обратно)

7

Имеется в виду Александр Македонский (356–323 гг. до н. э.) — Прим. ред.

(обратно)

8

Геноцид — от греческого “genos”— род, племя — и латинского “caedo”— убиваю. Геноцид — истребление отдельных групп населения по расовым, национальным, этническим или религиозным признакам — одно из тягчайших преступлений против человечества. — Прим. ред.

(обратно)

9

Хачкар (арм.) — крест-камень. Армянские средневековые памятники (IX–XVII вв.); вертикально поставленные каменные плиты (0,5–3 м высоты), покрытые резьбой: крест в обрамлении орнамента. — Прим. ред.

(обратно)

10

Католикос — глава армяно-григорианской церкви. Резиденция католикоса находится в Эчмиадзине под Ереваном. — Прим. ред.

(обратно)

11

Гайк (Хайк) Наапет — легендарный прародитель армян. — Прим. ред.

(обратно)

12

Легендарный герой средневекового греческого эпоса. — Прим. перев.

(обратно)

13

«Одиссея», песня XIV, стихи 49–51.— Прим. перев.

(обратно)

14

Золотые монеты с изображением Константина, Елены или других византийских императоров по обеим сторонам креста. — Прим. перев.

(обратно)

15

Мацун (арм.) — кислое молоко. — Прим. ред.

(обратно)

16

По-армянски произносится как среднее между Хайастан и Гайастан (Хайк или Гайк). — Прим. ред.

(обратно)

17

Кир II Великий (?—530 гг. до н. э.) — персидский царь из династии Ахеменидов, известен своими захватническими войнами. — Прим. ред.

(обратно)

18

Май 52! г. до н. э. — Прим. ред.

(обратно)

19

Аурамазда (Ахурамазда) — верховное божество в иранской мифологии. — Прим. ред.

(обратно)

20

Нахарары — крупные княжеские роды в древней Армении, впоследствии также средние и мелкие феодалы. — Прим. ред.

(обратно)

21

Сатрап — наместник сатрапии (провинции) в древнем Иране. — Прим. ред.

(обратно)

22

Библия, Книга Пророка Иеремии, гл. 51, ст. 27.— Прим. перев.

(обратно)

23

Антиох III Великий — царь государства Селевкидов (242–187 гг. до н. э.). — Прим. ред.

(обратно)

24

Зороастризм — религия, распространенная в древности, названа по имени пророка Зороастра. Основные принципы: вера в единого бога Аху-рамазду, в борьбу между двумя «вечными началами»— добром и злом, которая движет миром, в конечную победу добра над злом. В ритуале главную роль играет огонь. — Прим. ред.

(обратно)

25

Константинос Папарригопулос (XIX в.) — известный греческий историк. — Прим. перев.

(обратно)

26

Несторианцы проповедовали, что Иисус Христос, будучи рожден человеком, лишь впоследствии стал сыном божьим (мессией). — Прим. ред.

(обратно)

27

Один из догматов христианства гласит: бог един по своей сущности, но существует в качестве трех личностей («лиц», «ипостасей»): бог-отец, бог-сын и святой дух. Иисус Христос — богочеловек, спаситель мира, воплощение второго лица триединого божества. — Прим. ред.

(обратно)

28

Битва при Фермопилах — горном проходе в Греции — произошла в 430 г. до н. э. во время греко-персидских войн. 300 спартанцев, защищавших проход, погибли в неравном бою, но не отступили. Этот бой стал символом стойкости и мужества. — Прим. ред.

(обратно)

29

Монофиситство возникло как реакция на несторианство; его последователи трактуют соединение двух природ во Христе как поглощение человеческого начала божественным. Господствует в армянской, эфиопской, коптской (египетской) и «яковитской» сирийской церкви. — Прим. ред.

(обратно)

30

Тондракийцы (тондракиты) — участники еретического и антифеодального движения в средневековой Армении. Названы по имени села Тондрак, близ озера Ван. Последователи павликиан (см. ниже). Выступали против господствующей церкви и феодального угнетения. В отдельные периоды движение принимало национально-освободительный характер (против арабов, Византии). — Прим. ред.

(обратно)

31

Павликианство — от имени апостола Павла, еретическое антифеодальное движение в христианстве (VII в. Восточная Византия). Павликиане, в основном крестьяне, создали в середине IX в. в Малой Азии свое государство, разгромленное византийскими войсками в 878 г. Большая часть павликиан бежала в Армению, где их последователями стали тондракийцы. — Прим. ред.

(обратно)

32

Приам — в древнегреческой мифологии царь Трои, герой «Илиады». В ночь взятия Трои убит сыном Ахилла. — Прим. ред.

(обратно)

33

Стагирит — так называли Аристотеля, так как он родился в городе Стагире. — Прим. перев.

(обратно)

34

Мартирофил (греч.) — буквально — «почитатель великомучеников», от греческого «мартир» — мученик, жертва гонений. — Прим. ред.

(обратно)

35

Дельфы — древний общегреческий религиозный центр с культовыми сооружениями. — Прим. ред.

(обратно)

36

Католикос Вазген I повелел отлить из золота 36 букв армянского алфавита и хранить их в Эчмиадзине вечно, как национальную реликвию. — Прим. ред.

(обратно)

37

Палимсест, или палимпсест, — тексты в древних рукописях, написанные на еще более древних, стертых или стершихся от времени страницах. Восстановление первичных записей часто приводит к открытию важных исторических документов. — Прим. ред.

(обратно)

38

Скрипторий (лат.) — мастерская рукописной книги. — Прим. ред.

(обратно)

39

Иероним Босх (около 1460–1516) — нидерландский живописец. — Прим. ред.

(обратно)

40

Эммануил Роидис(1835–1904) — известный греческий писатель, один из основоположников новогреческой литературы. — Прим, перев.

(обратно)

41

X. Абовян работал смотрителем уездного училища в Ереване. 2(14) апреля 1848 г. он ушел из дома и пропал без вести. — Прим. ред.

(обратно)

42

Комитас (С. Г. Согомонян, 1869–1935) — классик армянской музыки, композитор, хоровой дирижер, ученый, музыкальный общественный деятель. Получил это имя в честь выдающегося армянского гимнотворца VII в. Комитаса. — Прим. ред.

(обратно)

43

Прованс — историческая провинция на юго-востоке Франции. Здесь возникла (конец XI в.) и расцвела в XII–XIII вв. лирическая поэзия трубадуров, провансальских поэтов-певцов, воспевавших радости жизни, воинские подвиги, рыцарскую любовь. — Прим. ред.

(обратно)

44

Здесь и далее отрывки из «Книги скорбных песнопений» Нарекаци даются в переводе Н. Гребнева. — Прим. перев.

(обратно)

45

Перевод Н. Гребнева. — Прим. перев.

(обратно)

46

Наапет Кучак. Сто и один айрен. Ереван, 1975. Перевод Н. Гребнева. — Прим. перев.

(обратно)

47

Там же. Перевод А. Адалис. — Прим. перев.

(обратно)

48

Перевод В. Брюсова, — Прим. перев.

(обратно)

49

Перевод В. Звягинцевой. — Прим. перев.

(обратно)

50

Перевод А. Ахматовой. — Прим. перев.

(обратно)

51

Ригас Ферейос (1757–1798) — выдающийся борец против турецкого ига, выступал за создание на Балканском полуострове и в Малой Азии союзного демократического государства. — Прим. перев.

(обратно)

52

Дионисиос Соломос (1798–1857) — знаменитый греческий поэт. — Прим. перев.

(обратно)

53

Сули, Мани — названия местностей, где греки особенно упорно боролись с турецкими завоевателями. — Прим. перев.

(обратно)

54

Клефты — партизаны эпохи национально-освободительной борьбы греческого народа против Оттоманской империи. — Прим. перев.

(обратно)

55

Дзавелисы (конец XVIII — начало XIX в.), братья Фотос и Зигурис и сын Фотоса Кицос — видные участники греческой революции 1821 г. — Прим. перев.

(обратно)

56

Ангелос Сикелианос (1884–1951) — выдающийся греческий поэт. — Прим. перев.

(обратно)

57

Перевод К. Липскерова. — Прим. перев.

(обратно)

Оглавление

  • Часть I. ПАМЯТЬ
  •   Наапет
  •   Арарат
  •   Хачкар
  •   Борум
  •   Наири
  •   Кертохаайр
  •   Аварайр
  •   Морик
  •   Шинох
  •   Григор Магистрос
  •   Сисван
  • Часть II. ЛИТЕРАТУРА И ПЕСНИ
  •   Месроп Маштоц
  •   Епископосапет
  •   Матенадаран
  •   Грабар и ашхарабар. Хачатур Абовян
  •   Таг
  •   Нарек
  •   Саят-Нова
  •   Ованес Туманян
  • Часть III. ХЛЕБ
  •   Ереван
  •   Арагац
  •   Варпет
  • Часть IV. ИШАТАКАРАН
  •   Наапет
  • Послесловие
  • *** Примечания ***