КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 433196 томов
Объем библиотеки - 596 Гб.
Всего авторов - 204918
Пользователей - 97082
MyBook - читай и слушай по одной подписке

Впечатления

медвежонок про Куковякин: Новый полдень (Альтернативная история)

Очередной битый файл. Или наглый плагиат. Под обложкой текст повести Мирера "Главный полдень".

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Ермачкова: Хозяйка Запретного сада (СИ) (Фэнтези)

прекрасная серия, жду продолжения...

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
kiyanyn про Сенченко: Україна: шляхом незалежності чи неоколонізації? (Политика)

Ведь были же понимающие люди на Украине, видели, к чему все идет...
Увы, нет пророка в своем отечестве :(

Кстати, интересный психологический эффект - начал листать, вижу украинский язык, по привычке последних лет жду гадости и мерзости... ан нет, нормальная книга. До чего националисты довели - просто подсознательно заранее ждешь чего-то от текста просто исходя из использованного языка.

И это страшно...

Рейтинг: +3 ( 5 за, 2 против).
kiyanyn про Булавин: Экипаж автобуса (СИ) (Самиздат, сетевая литература)

Приключения в мире Сумасшедшего Бога, изложенные таким же автором :)

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Витовт про Веселов: Солдаты Рима (СИ) (Историческая проза)

Автору произведения. Просьба никогда при наборе текста произведения не пользоваться после окончания абзаца или прямой речи кнопкой "Enter". Исправлять такое Ваше действо, для увеличения печатного листа, при коррекции, возможно только вручную, и отбирает много времени!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
DXBCKT про Брэдбери: Примирительница (Научная Фантастика)

Как ни странно — но здесь пойдет речь о кровати)) Вернее это первое — что придет на ум читателю, который рискнет открыть этот рассказ... И вроде бы это «очередной рассказ ниочем», и (почти) без какого-либо сюжета...

Однако если немного подумать, то начинаешь понимать некий неявный смысл «этой зарисовки»... Я лично понял это так, что наше постоянное стремление (поменять, выбросить ненужный хлам, выглядеть в чужих глазах достойно) заставляет нас постоянно что-то менять в своем домашнем обиходе, обстановке и вообще в жизни. Однако не всегда, те вещи (которые пришли на место старых) может содержать в себе позитивный заряд (чего-то), из-за штамповки (пусть и даже очень дорогой «по дизайну»).

Конечно — обратное стремление «сохранить все как было», выглядит как мечта старьевщика — однако я здесь говорю о реально СТАРЫХ ВЕЩАХ, а не ковре времен позднего социализма и не о фанерной кровати (сделанной примерно тогда же). Думаю что в действительно старых вещах — незримо присутствует некий отпечаток (чего-то), напрочь отсутствующий в навороченном кожаном диване «по спеццене со скидкой»... Нет конечно)) И он со временем может стать раритетом)) Но... будет ли всегда такая замена идти на пользу? Не думаю...

Не то что бы проблема «мебелировки» была «больной» лично для меня, однако до сих пор в памяти жив случай покупки массивных шкафов в гостиную (со всей сопутствующей «шифанерией»). Так вот еще примерно полгода-год, в этой комнате было практически невозможно спать, т.к этот (с виду крутой и солидный «шкап») пах каким-то ядовито-неистребимым запахом (лака? краски?). В общем было как-минимум неуютно...

В данном же рассказе «разница потенциалов» значит (для ГГ) гораздо больше, чем просто мелкая проблема с запахом)) И кто знает... купи он «заветный диванчик» (без скрипучих пружин), смог ли бы он, получить радостную весть? Загадка))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Брэдбери: Шлем (Научная Фантастика)

Очередной (несколько) сумбурный рассказ автора... Такое впечатление, что к финалу книги эти рассказы были специально подобраны, что бы создать у читателя некое впечатление... Не знаю какое — т.к я до него еще никак не дошел))

Этот рассказ (как и предыдущий) напрочь лишен логики и (по идее) так же призван донести до читателя какую-то эмоцию... Сначала мы видим «некое существо» (а как иначе назвать этого субъекта который умудрился столь «своеобразную» травму) котор'ОЕ «заперлось» в своем уютном мирке, где никто не обратит внимание на его уродство и где есть «все» для «комфортной жизни» (подборки фантастических журналов и привычный полумрак).

Но видимо этот уют все же (со временем)... полностью обесценился и (наш) ГГ (внезапно) решается покинуть «зону комфорта» и «заговорить с соседкой» (что для него является уже подвигом без всяких там шуток). Но проблема «приобретенного уродства» все же является непреодолимой преградой, пока... пока (доставкой) не приходит парик (способный это уродство скрыть). Парик в рассказе назван как «шлем» — видимо он призван защитить ГГ (при «выходе во внешний мир») и придать ему (столь необходимые) силы и смелость, для первого вербального «контакта с противоположным полом»))

Однако... суровая реальность — жестока... не знаю кто (и как) понял (для себя) финал рассказа, однако по моему (субъективному мнению) причиной отказа была вовсе не внешность ГГ, а его нерешительность... И в самом деле — пока он «пасся» в своем воображаемом мирке (среди фантазий и раздумий), эта самая соседка... вполне могла давно найти себе кого-то «приземленней»... А может быть она изначально относилась к нему как к больному (мол чего еще ждать от этого соседа?). В общем — мир жесток)) Пока ты грезишь и «предвкушаешь встречу» — твое время проходит, а когда наконец «ты собираешься открыться миру», понимаешь что никому собственно и не нужен...

В общем — это еще одно «предупреждение» тем «кто много думает» и упускает (тем самым) свой (и так) мизерный шанс...

P.S Да — какой бы кто не создал себе «мирок», одному там жить всю жизнь невозможно... И понятное дело — что тебя никто «не ждет снаружи», однако не стоит все же огорчаться если «тебя пошлют»... Главной ошибкой будет — вернуться (после первой неудачи) обратно и «навсегда закрыть за собой дверь».

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Делай что должен (fb2)

Книга 484565 устарела и заменена на исправленную

- Делай что должен [Фейк, содержание после 12 главы не соответствует наименованию книги] (а.с. У оружия нет имени-5) 1.12 Мб, 327с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Гедеон

Настройки текста:



Гедеон Делай что должен

От авторов

Уважаемый читатели, спасибо вам, что мы прошли этот путь вместе.

Без вашей финансовой поддержки у нас просто не было бы времени заниматься творчеством. Покупка электронной книги – это ваш вклад в творчество авторов.

Если вам любопытно, то издатель платит авторам роялти в размере 6-20 рублей с экземпляра. При тиражах 1–2 тысячи. Подсчитать авторские гонорары за полгода работы вам не составит труда.

Если вы дошли до пятой книги, значит серия пришлась вам по душе. Если вы хотите, чтобы у авторов и дальше хватало свободного от заработка времени на написание книг – купите их на портале Автор Тудей.

Глава 1

Планета Идиллия. Город Зелар

Зелар нарядился в сотни гирлянд из прозрачных кристаллов, весело отражающих закатное солнце. По стенам и мостовым прыгали тёплые солнечные зайчики, заставлявшие прохожих весело щуриться. Но когда солнце приблизилось к горизонту, улицы залило пурпуром и Костасу на миг показалось, что по улочкам города расплескалась кровь.

Пришедшая следом темнота прогнала наваждение. Неудержимым потоком она заливала улицы, превращая весёлое разноцветье домов и садов в густой мрак, прорезаемый лишь светом звёзд. Не зажигались уличные фонари, не поблёскивали фары машин, в окнах домов не теплился уютный свет. Даже неугомонные горожане притихли: ни музыки, ни песен, ни привычного смеха. Только чужеродный, выделяющийся в наступившей тишине свист двигателей патрульных дронов резал слух.

По просьбе Зары комендант приказал погасить все огни в городе, включая прожекторы вокруг комендатуры и фары патрульных машин. На этот шаг он пошёл с лёгким сердцем: при наличии систем ночного видения осветительные приборы играли исключительно вспомогательную роль.

Не последнюю роль сыграло и доверие Костаса к идиллийке – попроси Зара отключить и ноктовизоры, Рам выполнил бы и эту просьбу. Пусть с неохотой и на короткое время – но выполнил. Собственно, он так и поступил со своим шлемом, открыв забрало по просьбе Ароры.

За тот краткий миг, что его глаза приспосабливались к темноте, Рам успел пережить больше негативных эмоций, чем за всё время пребывания на Идиллии. Ему казалось, что именно в этот момент доминионцы нанесут удар, просочившись мимо стоявших неподалёку дорсайских солдат.

Но никто не спешил к беседке, занятой Костасом и Зарой. К некоторой растерянности коменданта, ожидавшего торжественных речей и обращений к горожанам, ничего подобного не происходило. Они с Зарой просто заняли одну из многочисленных городских беседок, расположившуюся на возвышенности, и любовались ночным Зеларом.

Погружённый во мрак город притаился, словно выжидая. Странность происходящего напрягала китежца, заставляя ожидать подвоха, и лишь рука Зары на предплечье, удерживала коменданта от желания опустить забрало и увести мэра подальше от заполнивших улицы горожан.

Но праздная толпа выглядела абсолютно мирно. Впервые на памяти Костаса, идиллийцы были одеты практически одинаково: мужчины – в строгие чёрные костюмы, а женщины, как и Зара, – в золотистые платья, формой напоминающие экзотические цветы. Немного различались лишь полумаски, скрывающие верхнюю половину лица.

Неподалёку Костас с удивлением обнаружил группу эдемцев – необразованной голытьбы из дипплей. Те, хоть и пренебрегли сюртуками, оставшись в форме, но так же прикрыли лица масками и – что было удивительнее всего – соблюдали тишину.

Пальцы Зары сжались и мэр одними губами произнесла:

– Пора.

Запуска дронов, открывающих праздник, должен был произвести Прокофьев, но генерал опаздывал и Костас лично дал команду муниципальным дронам начать распыление катализатора. В приступе паранойи он ещё утром передал распыляемое вещество на анализ, но ничего опасного тот не выявил. Начальник медслужбы уверил, что воздействие порошок оказывает только на растения и Рам, скрепя сердце, дал добро.

Едва слышно загудели мелкие дроны, мельтеша в небе над городом. Костас ожидал какого-то эффекта, но ничего не произошло.

«Какой-то дерьмовый праздник», - мрачно подумал китежец и тут где-то на самом краю зрения что-то блеснуло.

Костас повернул голову, пытаясь разглядеть источник света, но заметил ещё один проблеск, а за ним ещё и ещё. Мягкое золотистое свечение возникло совсем рядом и комендант с изумлением понял, что видит распускающийся цветок. Больше всего он напоминал акадийские лилии, но состоял, казалось, из солнечного света, растворённого в густом золоте.

Вскоре город осветили тысячи, миллионы цветов, превратив Зелар в место из волшебной сказки. Платья женщин тоже засияли, отражая и усиливая свечение цветов, превращая идиллиек в прекрасных фей из тех же сказок. Кристаллы на гирляндах заиграли мириадами огоньков, разливая вокруг мягкое золотистое свечение.

Будто по команде, отовсюду полилась музыка. Единая-единственная мелодия в исполнении сотен флейт. Слаженности музыкантов, разбросанных по всему городу, могли позавидовать и военные оркестры.

– Ларитал, – тихим, но живым и ласковым голосом, произнесла Зара. – Мелодия цветов. Говорят, что когда-то её на Идиллию привёз путешественник, услышавший, как поёт ветер в лепестках цветов на далёкой колонии.

Почему-то Костасу не хотелось оспаривать правдивость этой легенды. Творящееся было слишком прекрасно, чтобы разрушать иллюзию ожившей сказки.

А иллюзия стоила того, чтобы позволить околдовать себя. Густой, пьянящий запах распустившихся цветов кружил голову, а музыка, казалось, звучала прямо в голове. Не сдержав любопытства, Костас подошёл к ближайшему цветку и склонился, разглядывая неожиданно яркий источник света.

– Как они называются? – спросил он у подошедшей следом Зары.

Золотистые искорки отразились в глазах идиллийки, гармонируя с её мягкой улыбкой.

– Ларимэ, – произнесла Арора знакомое Костасу слово.

Как-то раз он слышал, как супруга называла Зару этим странным словом и осознал, что и сам хочет называть её именем этого цветка.

– О-че-шу-еть… – послышалось сбоку.

Обернувшись, Костас узрел невиданное: эдемские голодранцы стояли, раззявив рты и и во все глаза таращились на развернувшееся зрелище. Один из них и вовсе позабыл про бутылку в своей руке, из которой наливал в стакан, и теперь дорогущее вино, немыслимое для подобного субъекта в его обычной жизни, с задорным журчанием лилось на землю. Лилось – и чёрт бы с ним, но собутыльники раззявы вообще не обращали на это внимания, полностью поглощённые созерцанием флюоресцирующей растительности. А ведь в любое другое время это послужило бы поводом для восхитительнейшего мордобоя – с руганью, звонкими ударами по мордасам и сочными матюгами, гроздьями повисшими в воздухе.

Наблюдавшие за ними идиллийцы весело улыбались и переглядывались, после чего одна из аборигенок подошла к ошарашенному парню, перевернула бытылку горлышком вверх, прошептала что-то на ухо просиявшему бойцу и две компании удивительно гармонично смешались в одну.

– Сказочная ночь, – только и проговорил Костас, глядя вслед удаляющейся разношерстной компании.

– Жаль, что генерал опоздал, – добавил он. – Кстати, где он?

Захлопнув забрало, Рам попытался вызвать генерала на связь, но тщетно. Тактическое обозначение Прокофьева также отсутствовало на карте.

– Что за чёрт, – Костас насторожился.

Полковник вызвал штаб генерала, но дежурный по связи сообщил, что Прокофьев выехал в город.

Теперь уже Рам встревожился не на шутку.

– Рамон, – связавшись с дежурным по комендатуре, спросил полковник. – От генерала Прокофьева ничего не приходило?

– Нет, хефе, – флегматично откликнулся тиаматец. – Поступило сообщение о взрыве на трассе, тревожная группа выехала.

– Почему сразу не сообщил? – взъярился Костас.

– Согласно инструкции, – ярость полковника абсолютно не впечатлила уроженца мира-смерти, – уведомлять вас, хефе, надо лишь в случаях, когда ситуация выходит за пределы компетенции дежурного. А ничего такого пока нет, зачем вас с отдыха дёргать? Вот доедут, посмотрят, узнают – я и доложу.

Стоявшая рядом Зара молча смотрела на коменданта, не понимая причины столь резкой смены его состояния.

– Хорошо, – скрипнув зубами, согласился Рам. – Конец связи.

– Что случилось? – тихо спросила идиллийка.

– Генерал пропал, – так же тихо отозвался Костас. – Так, а это дерьмо что тут забыло?

Он развернулся и, уперев руки в бока, уставился на полковника Шеридана, во главе маленькой армии из пары десятков корпоратов идущего к беседке.

– Полковник Костас Рам? – спросил Шеридан, встав перед китежцем.

– Память отшибло? – огрызнулся Костас, глядя, как солдаты корпоратов рассыпаются, окружая беседку.

Дорсайцы, охранявшие коменданта, стояли в стороне, явно получив соответствующий приказ. Причём подтверждённый кем-то из штаба Экспедиционного Корпуса, в противном случае от корпоратовских штрафников бы только клочья летели. Но Шеридан действовал в рамках своих полномочий и люди Костаса могли лишь молча наблюдать, втайне надеясь, что корпорат превысит свои полномочия.

Глядя на самодовольную рожу своего недруга, Рам понял, что случилось что-то очень хреновое. Осталось узнать – что именно и как из этого выбраться с наименьшими потерями.

– Сдайте оружие, – потребовал Шеридан. – Вы арестованы за халатное выполнение должностных обязанностей коменданта города, что привело к гибели генерала Александра Прокофьева от рук доминионских агентов.

Рама словно пыльным мешком по голове огрели. Случись что с генералом, как и с любым военнослужащим, такблок в тот же миг отправил бы сигнал дежурному. Если взрыв на трассе и есть причина гибели генерала – Костас бы уже знал о повреждении командно-штабной машины.

Доминионцы сумели блокировать сигналы такблоков? Работу подобного спецоборудования обнаружила бы радио-электронная разведка союзовцев. Или всё же есть какое-то новое оборудование, которое невозможно обнаружить? Чёрт, с этими клятыми имперцами ни в чём нельзя быть уверенными…

Костас молча отдал пистолет полковнику и позволил надеть на себя магнитные кандалы.

– А где были ваши люди, полковник? – поинтересовался Рам. – Вы же охраняли генерала.

– Увы, – наигранно вздохнул Шеридан. – Генерал Прокофьев отказался от охраны, поехав в город лишь со своим адъютантом и водителем.

– Бред, – удивился Рам.

– Я ему тоже так сказал, – развёл руками Шеридан. – Но он настоял на своём. Эту тоже взять, – Шеридан пренебрежительно махнул рукой на растерянную Зару.

– За что её? – Костас попытался заслонить идиллийку, но был отброшен в сторону.

– За работу на врага, – объяснил Шеридан.

– Не сопротивляйся, – Костас посмотрел на идиллийку. – Нэйв во всём разберётся…

Та доверчиво посмотрела ему в глаза и кивнула, а затем обратилась к Шеридану.

– Прошу известить моего заместителя, Бокра Коха, что забота о городе…

– … его не касается, – оборвал её Шеридан. – Туземцы отстраняются от управления оккупированными территориями. И, полковник Рам… С прискорбием сообщаю, что капитан Грэм Нэйв и ваша дочь, лейтенант Дана Дёмина, погибли, угодив в засаду доминионцев. Мои соболезнования.

Колени Костаса подогнулись. Мир вокруг перестал существовать, а в голове осталась лишь одна страшная мысль: Даны больше нет.

Он, словно со стороны, видел как пошатнулась Зара, хватаясь за плечо конвоира, а вслед за ней ошарашено затрясли головами корпораты и окружавшие беседку дорсайцы. Видел, и не понимал, что идиллийка невольно одарила его горем всех вокруг.

– Драные мутанты, – зло просипел один из корпоратов и выстрелил в идиллийку из парализатора.

Та безвольной куклой осела на пол беседки. Солдаты подхватили её и пребывающего в прострации Костаса и утянули к ожидающему бронетранспортёру.

– Начинайте ротацию подразделений, – приказал Шеридан адъютанту, с трудом сдерживаясь, чтобы не пнуть на прощание бессознательную идиллийку, испоганившую своей выходкой момент триумфа. – Пора дать нашим ребятам оттянуться на полную. Пусть теперь мутанты сторожат поля.


Планета Идиллия. Город Зелар

– Красава, – лейтенант-каратель хлопнул гранатомётчика по плечу. – Прям ювелир.

– А то, – улыбнулся тот. – Ты ж сам хотел, чтоб мутантка выжила. Пороть будем?

– Я свой член не на помойке нашёл, – скривился лейтенант, глядя на подбитый броневик. – Но подыхать эта сука будет долго. Хукер классный парень был, а эта мразь его под вышак подвела. Пошли, выковырнем ублюдков.

Он смело встал из укрытия.

– Чарли, Ян, Дэнни – со мной, – скомандовал он. – Фред, Мозес, Али – на подстраховке.

– Йеп, – пулемётчик умостил свою бандуру на подоконнике, а гранатомётчик уточнил:

– Зачем, босс? Полковник же сказал, что сменил коды допусков, эти козлы не смогут вооружение машины разблокировать.

– Могут попытаться удрать, – объяснил лейтенант. – Тогда ты им осколочный и положишь.

– А, – гранатомётчик пихнул своего помощника. – Моз, чего встал? ОФ давай.

Тот кивнул и вытянул из вьюка похожую на ребристый карандаш реактивную гранату.

– Пошли, – скомандовал лейтенант и четверо карателей, перепрыгнув через подоконник, пошли к дымящему броневику.


Писк тревожных сигналов резал слух. Нэйв поморщился, ощущая во рту вкус крови из прокушенной губы.

«Повезло» – мелькнула мысль. – «В двигатель влепили».

О том, что могло произойти, попади гранатомётчик в обитаемое отделение машины, думать не хотелось. Но и так хорошего мало: система пожаротушения повреждена, в корме машины разгорается пожар, так что надо было выбираться как можно скорее. Что хуже всего – повреждена перегородка между обитаемым и моторным отделениями машины. Дыма просочилось много, но пока что сенсоры шлема Грэма справлялись с этой проблемой, позволяя наблюдать за происходящим без проблем.

– Ты как? – спросил он у Даны, не понимая, почему молчит орудийный модуль бронемашины.

На момент нападения бронемашину контролировал бортовой компьютер, которому полагалось уже поливать из всех стволов, прикрывая эвакуацию экипажа. Но почему-то ничего подобного не происходило.

– Связь заблокирована, – вместо ответа сообщила Дана, отстёгивая ремень безопасности, спасший её от внеплановой стыковки с бортом. – Помощи не будет.

– Прям как в старые добрые времена, – мрачно пошутил Нэйв. – Где Лорэй – там и жопа…

Он сверился с такблоком и убедился, что ни он, ни Ракша практически не пострадали – спасли ремни безопасности.

– Разве что они сменили фамилию на Шеридан, – не согласилась Дёмина. – Мразота корпоратская…

Дана попыталась распахнуть левую дверь. Получись это – у них с Грэмом был бы шанс уйти, прикрывшись от убийц корпусом бронемашины. Но чёртову дверь надёжно прижимал фонарный столб.

За правой дверью ждали корпораты и выходить через неё у Дёминой не было никакого желания.

– Ты стрелять собираешься? – раздражённо поинтересовалась Дана у капитана.

Грэм скосил глаза на такблок. Четверо карателей растянувшись в цепь, неторопливо шли к машине. Трое других прикрывали их из дома, откуда стрелял гранатомётчик.

Нэйв ухватился за рукоять управления орудийным модулем, но вместо прицельной марки увидел на мониторе надпись «Союзные единицы. Огонь невозможен».

– Что за хрень, – Нэйв моргнул на иконку разблокирования.

Тщетно.

«Уровень допуска недостаточен» – робот словно издевался.

– Ты стрелять разучился? – рыкнула Ракша глядя на приближающихся убийц.

– Нам всё нахрен заблокировали, – огрызнулся Грэм, вручную вбивая личный код офицера контрразведки. Если и это не получится – придётся рисковать, подставляясь под огонь убийц. Или заживо сгорать в бронемашине.

Когда красную надпись сменило перекрестие прицела, Нэйв едва удержал крик радости. Убийцы уже были совсем рядом, местрах в десяти, идя в развалочку. Один даже забрало открыл и ухмылялся, словно Чеширский кот из детской сказки.

В него первого Нэйв и выстрелил, успев увидеть, как улыбка на морде карателя уступает место гримасе смертного ужаса. Пятидесяти семи миллиметровый снаряд в буквальном смысле оставил от карателя мокрое место. Трое приятелей убитого ошалело замерли, но Грэм шевельнул рукой и останки корпоратов живописно разлетелись по улице.

– Беги! – крикнул Нэйв Дане, переводя огонь на дом с оставшимися карателями и возвращая контроль над орудийным модулем бортовому компьютеру.

Дана ногой распахнула дверь и вывалилась наружу. Нэйв – следом. Прикрываясь корпусом броневика, они побежали к ближайшему дому. За их спинами хлопнули дымовые гранаты – бронемашина до последнего выполняла свой долг, скрывая беглецов от потенциальных преследователей. Но таковых не было – единственный выживший каратель лежал, вжавшись в пол и шепча молитвы побелевшими губами.

Хлипкую входную дверь Нэйв выбил пинком и беглецы ввалились внутрь, рухнув на устланный ковром пол. Громкая музыка и чужое веселье, тут же охватившее беглецов, подсказывало, что горожане вовсю празднуют «Золотую ночь». Судя по всему, взрывы и пальбу на улице эти пацифисты приняли за звуки фейерверка. Во всяком случае, ни тревоги, ни страха Грэм не ощущал. Лишь весёлое удивление, очевидно вызванное их прибытием.

– Мы знакомы? – громко, чтобы перекричать музыку, спросил вышедший навстречу идиллиец.

Пара его подруг весело уставились на незваных гостей, и, кажется, намеревались познакомиться поближе с экзотическими пришельцами в броне.

– На пол! – рявкнул на них Грэм, сбивая идиллийца подсечкой, а Ракша двумя выстрелами разнесла осветительные плафоны, погрузив коридор в темноту.

Теперь коридор освещался лишь светом от горящего броневика. Грэм и Ракша напряжённо уставились в темноту, готовые огрызнуться огнём на любое движение, но, видимо, корпораты сочли, что с них на этот раз хватит и лучше дождаться подкрепления.

Музыка смолкла, а веселье эмпатов сменилось растерянностью.

– Что тут происходит? – в коридор вышло ещё трое местных, одетых в праздничные наряды и полумаски.

– Парад непуганных идиотов! – злобно рявкнул Грэм. – Возьмите номерки и становитесь в конец колонны!

Мысли в голове метались, словно пронумерованные шары в барабане лотереи. Корпораты смогли получить командные коды. Как? Сейчас это неважно. Главное, что теперь броня Ракши и Грэма превратилась в их врага, докладывая шеридановским прихвостням о каждом шаге. Значит, нужно избавиться от шлемов. Как и от всего остального снаряжения – переодевшись в штатское, больше шансов проскочить мимо убийц незамеченными, нежели в броне. Да, в случае стрельбы в броне было бы понадёжнее, но если до этого дойдёт – вряд ли это «понадёжнее» поможет выжить. Максимум – немного оттянет неизбежное.

Капитан оглядел идиллийцев. За исключением сбитого на пол парня, все остальные продолжали стоять и недоумённо таращиться на происходящее. Похоже, мысль о том, что одна-единственная автоматная очередь может навсегда прекратить их праздник жизни, счастливо просвистела мимо голов аборигенов.

– Кто хозяин дома? – спросил Грэм.

– Я, – подал голос всё ещё потрясённо лежащий на полу идиллиец.

– Машина есть? – контрразведчик выглянул на улицу как раз чтобы увидеть, как крыша башни броневика взлетает в небо, выбитая сдетонировавшими боеприпасами.

Грохнуло так, что задрожали даже стены в доме. Идиллийцы рефлекторно пригнулись, но за происходившим на улице взирали с одинаковым восторгом людей, видевших боевые действия только на голоэкране.

– Кретины… – тихо процедила Ракша, прижимаясь к стене.

– Нет, – несколько обалдело ответил Грэму идиллиец. – Только квадроцикл.

– Мне нужны твоя одежда и квадроцикл – сообщил ему Нэйв. – И быстро. Ты… – он указал автоматом на ближайшую идиллийку. – Раздевайся.

– А он мне нравится, – облизнула губы та, с ног до головы оглядывая Грэма.

Капитан с трудом подавил рвущиеся наружу ругательства.

– Решил уходить в гражданке? – догадалась Ракша. – Рискованно.

– В броне гробанёмся точно, – отозвался Грэм. – Цепляй платье этой куклы.

Сев на задницу, капитан оперся спиной о стену и скомандовал хозяину дома:

– Снимай костюм…


Несколько минут спустя от дома отъехал управляемый автопилотом квадроцикл, увозя в багажнике броню беглецов. А они сами в праздничных нарядах неспешно уходили в другую сторону.

Как ни странно, с перевоплощением помогли идиллийцы. Происходящее казалось им весёлым приключением и местные с энтузиазмом взялись за маскировку беглецов. Дане на скорую руку соорудили причёску, украсив её заколками-цветами, а пальцы с коротко обрезанными, а кое-где и обломанными ногтями скрыли ажурными перчатками.

Образ несколько портили армейские ботинки, которые Дана наотрез отказалась менять на чужие, явно не пригодные к бегу туфли, но платье в пол скрывало этот маленький недостаток. При ярком освещении Дёмина, с её выправкой и хищными движениями выделялась среди грациозных идиллиек, но в неверном сиянии цветов и праздничных нарядов вполне могла смешаться с толпой.

– Надеюсь, им хватит мозгов последовать совету и свалить из дома, – сказал Нэйв, с Даной под руку удаляясь от места засады.

В другой руке капитан нёс корзинку для пикника, в которую беглецы сложили автоматы и гранаты. Пистолеты решили оставить при себе.

– Я бы не стала полагаться на благоразумие идиллийцев, – заметила Ракша, раздражённо поводя непривычно-обнажёнными плечами. – Нужно как можно быстрее добраться до наших.

«Нашими» был дорсайский патруль, чей маршрут проходил в четырёх кварталах от места засады. Что бы не устроили засранцы Шеридана, дорсайцы никогда не бросят одного из своих. А Ракша была своей.

На дорогу выкатился бронетранспортёр эмблемой карателей на лобовом листе. Нэйв почувствовал, как ладонь Ракши скользнула под его френч и сомкнулась на рукояти пистолета.

– Спокойно, – прошипел Грэм.

Бронетранспортёр промчался мимо, оставив за собой лишь запах озона. Беглецы переглянулись и, изображая торопящихся уединиться влюблённых, скрылись в темноте ночных аллей.

Не оглядываться и не сорваться на бег стоило немалых усилий.

Глава 2

Планета Идиллия. Город Зелар

Идти через толпу празднующих эмпатов и удерживать самоконтроль оказалось невероятно трудно. Мало что чужое веселье захлёстывало, словно волна, грозя увлечь за собой в океан веселья, так ещё и сами идиллийцы, уловив настороженность парочки беглецов, норовили «помочь расслабиться». То и дело приходилось отказываться от самых разнообразных предложений – от выпивки до секса. К счастью, дар эмпатии имел и положительную сторону: уловив настроение парочки в сочетании с ответом, доброхоты благоразумно отваливали в сторону, не доводя беглецов до рукоприкладства.

Всё это мешало собраться с мыслями и нормально оценить ситуацию, в которой оказались Нэйв и Ракша. Ясно было одно: что-то произошло и с Костасом. В противном случае полковник бы уже бросил всё и кинулся выручать дочь. Но этого не произошло, что приводило к неутешительному выводу.

– Грёбаные ретрансляторы! – тихо выругался Нэйв.

Чужая радость приятно кружила голову, притупляя чувство опасности. Единственный плюс: если за беглецами пойдут преследователи, то столкнуться с такой же сложностью.

Выбравшись из парка, беглецы узрели картину, заставившую их шёпотом выматериться: вместо лёгкого патрульного броневика дорсайцев на перекрёстке застыл трёхосный бронетранспортёр со скрещенными гранатами на борту.

Каратели Консорциума, целое отделение.

– Просто великолепно, – пробормотал Нэйв.

Затаившись в тени, беглецы наблюдали за штрафниками. Каратели, перегородив улицу бронетранспортёром, проверяли всех проходящих мимо сканерами. Периодически штрафники срывали с кого-нибудь маску и с руганью пропускали дальше, не утруждаясь извинениями.

– Нас ищут, – совершил открытие вселенского масштаба Грэм. – Сканеры на распознавание лиц настроены.

Судя по расслабленным позам и той лени, с которой корпораты проводили досмотр, праздничное настроение действовало и на них. Причём куда эффективнее, чем на пару беглецов: каратели уже стояли с раскрытыми забралами, передавая по кругу бутылки, в которых явно был не лимонад.

Ракша мрачно кивнула. Она тоже успела понять, что с приёмным отцом произошло что-то очень плохое и сделалась непривычно-молчалива.

– Дождёмся, пока они надерутся, возьмём языка, а остальных в расход, – предложила она.

– Нет, – Грэм, не отрываясь, следил за корпоратами.

Те как раз откупорили очередную бутылку, громогласно сообщая друг другу и окружающим, что сделают с беглецами при поимке. Фантазия впечатляла, особенно касаемо Ракши: если Грэма собирались пристрелить без особых изысков, то дорсайке обещали список, способный вызвать зависть у любого маньяка.

– Мы не знаем, как далеко они друг от друга, – продолжил капитан. – Нашумим – можем не успеть уйти. Подождём, пока они окончательно забьют на службу – и проскочим. Подберёмся ближе и накрахмалим уши: может, что нужное услышим.

Сейчас капитан понимал причину вечного балагурства Монта. Слова сами рвались наружу, но прекратить бессмысленное словоблудство Грэм не мог – нервное напряжение требовало выхода.

Беглецы перебрались в тень огромного дерева и вслушались в трепотню штрафников.

– Ща этих прикончим – оттянемся, – счастливо провозгласил один из карателей, передав товарищу бутылку. – Бугор сказал: оторвитесь, пацаны, на всю катушку! Никто не будет мешать.

– Да, бугор у нас кайфовый, – поддержал второй. – Интересно, мутанта этого китежского тоже кончать будет?

– Не, – подал голос третий, сопроводив слова могучей отрыжкой. – Его ж типа по закону взяли. Типа генерала грохнули потому, что Рам ушами прохлопал. А вот бабу эту, которая местная – ну, говорят, с ним перепихивалась, – кончать будут. Типа, с партизанами связана.

– А чё, тут ещё и партизаны есть? – загоготал четвёртый штрафник.

Дальше разговор карателей перетёк на тему, как и в каких позах местные партизаны ведут борьбу с оккупацией, но главное беглецы уже услышали.

– Я убью твоих подружек – Грэму показалось, что он услышал скрип зубов Ракши, когда та умолкла.

Нэйв успокаивающе сжал её плечо.

– Надо разобраться, – сказал он. – Убить – это всегда успеется, а вот понять, что происходит…

Вопрос хороший. Генерал убит, но кем? Доминионцами? Возможно. Но куда смотрела охрана? В сопровождении генерала шли два бронетранспортёра с солдатами Шеридана и робот-сапёр. Это Нэйв знал точно, ибо лично видел предложенный Шериданом план охраны Прокофьева.

В то, что генерал двинется без сопровождения – Грэм не верил. Прокофьев – офицер с опытом, а не бунтующий против родителей подросток, чтобы откалывать такие номера. И причём тут Костас и Зара? Ладно, положим, Рама Шеридан пробует сделать козлом отпущения, свалив на него вину за гибель генерала. Но Зара?

Грэм готов был заявить под присягой о невиновности мэра. Она бы никогда не позволила совершить что-то, что поставит под угрозу горожан. А Шеридан и его корпораты – угроза очевидная даже для идиллийки. И как так лихо и быстро Шеридан узнал о её якобы связях с партизанами? Как говорят китежцы: откуда дровишки?

И, чёрт подери, зачем тогда корпораты пытаются убить его и Ракшу?

Ответ прост: чтобы они не раскопали правду. Нэйв – по долгу службы, а Ракша – выручая отца.

Вывод напрашивался предельно простой: даже если смерть генерала – дело рук доминионцев, то Шеридан с ними в одной связке. Иначе бы у них не получилось так быстро и успешно провернуть покушение на Прокофьева.

Но какова цель Шеридана? Переметнулся к Доминионцам? Сомнительно. После «Иллюзии» Лорэй скорее себе вены перегрызут, чем станут сотрудничать с корпоратом. Даже если им напрямую прикажет начальство.

Тогда что? Захват власти? Похоже на правду. Нормальное явление для Консорциума – пройти по головам и трупам.

Вопросы, вопросы… А получить ответы можно лишь напрямую спросив Шеридана или Лорэй. И второй вариант выглядел куда перспективней.

Эти выводы Грэм озвучил Ракше.

Та согласно кивнула:

– Ты же не будешь против, если я немного попорчу им мордашки?

– Сначала надо узнать: есть ли для этого повод, – охладил её порыв капитан.

Кто-то из карателей загорланил разухабистую блатную песню, остальные подхватили пьяными голосами.

– Пора, – Грэм подхватил Ракшу под локоть.

Так, изображая очередную загулявшую парочку в толпе таких же, они проскочили мимо поста. Один из карателей мазнул по ним взглядом, но отвлёкся на протянутую товарищем бутылку. Когда он в следующий раз повернулся к толпе – беглецов и след простыл.

Но злоключения для Грэма и Ракши на этом не закончились.

– Да они издеваются, – прошипел Нэйв, узрев идущий навстречу пеший патруль карателей.

В отличие от своих безалаберных коллег, эти были по крайней мере трезвы. И тоже оснащены сканером, которым не стеснялись пользоваться, грубо срывая маски с прохожих.

Беглецы молча свернули с улицы в проулок между домами. В отличии от преследователей, город Грэм и Ракша успели изучить достаточно хорошо, чтобы ориентироваться без помощи навигатора.

Ракша на ходу достала из корзины автомат и, сделав из ремня петлю, повесила на плечо, прикрыв френчем Нэйва, заботливо наброшенным на её плечи. Но оружие не понадобилось – каратели держались основных улиц.

Проулками беглецам удалось проскочить три квартала, избегая встреч с пешими патрулями и обходя пикеты.

Удача отвернулась, когда Нэйв и Ракша выскользнули из-за домов на неожиданно пустынную улочку.

– Э, вы, двое! – рявкнул кто-то.

Ладонь Грэма, лежащая на плече Ракши, немного сжалась.

– Прикрывай, – шепнул капитан и с расслабленной улыбкой повернулся на окрик.

Четверо патрульных неторопливо подходили, не выказывая никакого беспокойства. Было видно, что они уже расслабились, проверяя подобные парочки, и не ожидают подвоха.

– Проверка, – сообщил один, вскидывая сканер.

В этот момент Нэйв понял: уйти без шума не удастся.

– Пли! – крикнул он, выхватывая из-за пояса пистолет.

Ракша юлой крутнулась на месте, вскидывая автомат. Рыкнула очередь и двое карателей мешками рухнули наземь. Третьего свалил Грэм, всадив пулю точно в лицо.

Четвёртый штрафник оказался куда сообразительнее и проворнее коллег, успев закатиться за каменную кадку с огромным цветком.

– Ложись! – крикнул Грэм Дане, доставая из корзины гранату.

Выдернув чеку, капитан выставил гранату на подрыв по касанию и метнул в укрывшегося за кадкой штрафника. Который как раз решил открыть ответный огонь, высунув автомат над укрытием и нажав на спуск.

Грэм почувствовал, как что-то рвануло его за рукав рубашки, а бок словно полоснуло когтём.

«Зацепило» – понял он, падая наземь.

Ахнул взрыв, над головой просвистели осколки, и выстрелы стихли.

Нэйв вскочил, держа кадку на прицеле.

– Ты как? – спросил он у распластвшейся на газоне Даны.

– Норма, – коротко отозвалась та, беря на мушку укрытие карателя.

Под её прикрытием Грэм подошёл к кадке.

Штрафник был мёртв – граната упала вплотную к нему, изрешетив осколками в фарш.

– Уходим, – скомандовал Грэм..

Дана легко поднялась с газона.

– Тебя зацепило, – сказала она, кивая на окровавленную рубашку.

– Знаю, – отозвался Нэйв.

Боли он пока не чувствовал, но это не означало, что повреждения незначительны: сейчас адреналин работал как обезболивающее.

– Сейчас тут станет людно, – добавил он, прислушиваясь к завыванию сирен.

К перебитому патрулю спешила подмога.

– Дерьмо, – ругнулась Дана, доставая аптечку. – Дай осмотрю.

К счастью, раны капитана оказались неопасными: простреленная мякоть плеча да борозда на боку. Пройди пуля чуть левее – Грэму пробило бы лёгкое, а так он отделался подранной шкурой да треснутым ребром.

Синтеплотью рану заливал он уже на бегу.

– Давай через квартал удовольствий, – скомандовал Нэйв, вкалывая дозу стимуляторов и обезболивающего.

Без последнего пройти незамеченными среди толп эмпатов – провальная затея.

– Решил нагуляться перед смертью? – поинтересовалась Ракша, оглядываясь по сторонам.

– Не, – Грэм на секунду остановился.

Выглянув за угол, он быстро осмотрел улицу и, убедившись в отсутствии угроз, побежал к дому напротив.

– Помнишь, что было, когда один клоун бабу в комендатуру приволок? – на бегу объяснял он. – А теперь давай поделимся этим опытом с корпоратовским отребьем.

– Ну, гоняться за нами станет как минимум неудобно, – мрачно пошутила Ракша.

Путь до квартала занял неожиданно много времени: то и дело приходилось искать обходные пути, чтобы разминуться с патрулём или очередным пикетом. К счастью, просторные домовладения идиллийцев с обилием зелёных насаждений и полным отсутствием заборов предоставляли широкий простор для подобных манёвров.

В обычные дни приближение к кварталу удовольствий чувствовалось: туда стекались праздные горожане и туристы, полные желания «оторваться на всю катушку». Так же, как Идиллия казалась оплотом счастья и веселья по сравнению с другими планетами, квартал удовольствий казался центром веселья в любом идиллийском городе.

Но в праздничную ночь всё было иначе, и беглецы, крадущиеся сквозь веселящуюся толпу под удивлёнными взглядами аборигенов, незаметно углубились в квартал удовольствий, сегодня размывший свои строгие границы. Участились эмпатические касания возбуждённых, полных желания идиллийцев, а вывески ресторанов и магазинчиков сменили голограммы ночных клубов «по интересам».

А интересы идиллийцев отличались редким разнообразием, чему немало способствовало разрешение использовать феромоны в пределах квартала удовольствий.

– Мы без дыхательных масок, – без особой нужды напомнила Ракша. – Нужно проскочить как можно быстрее.

Грэм молча кивнул и сверился с картой на одноразовом коммуникаторе, купленом в автомате у входа в квартал, выбирая самый короткий маршрут. Этот район ему изучить как-то не довелось.

Выходило, что квартал они пересекут где-то за полчаса.

Увы, на практике всё оказалось не так просто. Стоило неосмотрительно приблизиться к какому-либо зданию, как возникал немалый шанс получить эмпатический контакт вроде того, что недавно пережила вся комендатура. Это быстро научило беглецов держаться середины улицы, но Грэм чувствовал, как поддерживающая его рука девушки начинает обжигать даже сквозь одежду.

– Вот дерьмо, – хрипло прошипела Дана.

Из-за поворота появился десяток карателей в наглухо задраенной броне. Кто бы не руководил облавой – своё дело он знал, грамотно перекрывая добыче пути к спасению. Каждого встречного корпораты заставляли снимать маски и без особой жалости крошили в бронированных пальцах столь мешавшие облаве предметы гардероба.

Настроенных на веселье идиллийцев это не особенно печалило, в отличие от беглецов. Не дожидаясь своей очереди, Грэм и Ракша свернули к ближайшему клубу под названием «Люкс».

Никакого привычного для Нового Плимута «фейсконтроля», вышибал и очереди желающих попасть в клуб. Грэм и Ракша просто оплатили вход с гостевых браслетов и дверь клуба гостеприимно разъехались в стороны. Спускаясь навстречу музыке, контрразведчик гадал, отслеживают люди Шеридана платежи с этих браслетов, или ещё не вспомнили о них?

Как бы то ни было, в этом месте беглецы оставаться не планировали, а обыск в клубе, быть может, изрядно задержит преследователей. Осталось только побыстрее…

Мысли улетучились, едва они прошли до конца коридора и вышли в просторный зал клуба. Всё существо Грэма наполнилось удовольствием и желанием, жадной юной жаждой любви и неторопливой негой ценителя с опытом. Взгляд капитана будто затуманился и скользил, не вникая, по танцующим, ласкающим друг друга силуэтам, по просторным ложам со сплетёнными обнажёнными телами, по водной глади бассейна…

Грэм всё ещё помнил кто он, с какой целью пришёл сюда, куда собирался уйти, но всё это вдруг сделалось не особенно важным и срочным. Он чувствовал средоточие самой жизни в этом странном месте. Чувствовал неодолимое желание жить и любить, всем существом ощущал потребность прикоснуться к кому-то, ощутить жар тела…

Пальцы Ракши сжались на его руке. Такие горячие, почти обжигающие. Девушка развернула Грэма, припечатала к стене и жадно поцеловала. Уже не особенно соображая, капитан прижал Дану к себе и пытался сообразить, хватит ли им терпения добраться до ближайшей ложи, или не заморачиваться и продолжить прямо тут?

Лязгнули об пол уроненные автоматы. Маски то и дело цеплялись друг о друга и Грэм сорвал раздражающий предмет, швырнув тот на пол. Ракша последовала его примеру. Отчетливо-синие, даже в полумраке, глаза дорсайки с вожделением смотрели на Нэйва, а дыхание сбилось и участилось, как и его собственное.

– Нужно уйти… – прохрипела она, прервав очередной поцелуй. – От входа.

Капитан восхитился способности напарницы думать о безопасности даже в такой момент. Да, им стоит как можно скорее найти отдельную комнату, или отгороженный от зала кабинет. Чтобы им никто не мешал…

Грэм ещё раз поцеловал Ракшу и подхватил на руки, намереваясь отнести в местечко потише, чтобы насладиться друг другом.

В раненое плечо и бок словно воткнули раскалённый штырь и провернули с бешенной скоростью.

Через миг капитан, казалось, смог разглядеть и изучить все прилегающие к Идиллии звёздные системы, причём без всякого телескопа. Проморгавшись, он обнаружил, что сидит на полу с Ракшей на коленях, а рубашка стремительно намокает кровью из разошедшейся раны. Ближайшие к ним идиллийцы стонали, но теперь уже от боли, и ошалело крутили головами, пытаясь понять, кто разрушил их локальный рай.

– Грёбаные туземцы, – прошипел Нэйв, сообразив, что произошло.

Боль помогла прочистить сознание. К тому же, теперь эмпатические касания были отражением боли Грэма и взгляд Ракши тоже прояснился.

– Надо уходить, – облизав пересохшие губы, просипел капитан, нашаривая автомат.

Дёмина кивнула, сняла свой браслет гостя и зашвырнула тот в глубину зала, а затем повторила тоже с браслетом Нэйва.

– Расскажешь кому-то – убью, – пообещала она, не глядя на Грэма.

– В очередь, – сообщил тот, вставая. – За Шериданом будешь…

Взгляд капитана зацепился за идиллийца, шедшего к ним со стороны барной стойки, которую Грэм заметил только сейчас. Что характерно, идиллиец был одет, в отличие от большинства посетителей клуба.

– Вам нужна помощь? – полувопросительно, полуутвердительно сказал он, подойдя.

Взгляд его задержался на оружии и следах крови на одежде беглецов.

– Где запасной выход? – спросил Грэм, зажимая рану на боку.

Кровило изрядно, пропитав рубашку и френч. Капитан мысленно отвесил себе подзатыльник: нужно было чуть тщательнее обработать рану, тогда синтеплоть не дала бы краям разойтись.

Запоздало сообразив, что такой вид вызывает вполне обоснованные подозрения, Нэйв продемонстрировал жетон добавил:

– Я – капитан Грэм Нэйв. Это – лейтенант Дана Дёмина. Нам необходимо… – Нэйв осёкся, едва не ляпнув лишнего. Незачем давать зацепку преследователям. – Нам нужно выбраться из квартала, сэр.

– Я помогу, – идиллиец морщился от боли, которую причиняла рана Грэма. – Но вам нужна медицинская помощь. Я вызову службу спасения.

На любой другой планете такое желание помочь окровавленным вооружённым людям вызвало бы у Нэйва приступ паранойи, но на Идиллии, насколько успел понять капитан, это было нормой.

– Не в нашем случае, – Грэм выдохнул. – Все звонки в экстренные службы отслеживаются…

– У меня есть друг, парамедик, – подумав, сказал идиллиец. – Я могу попросить его приехать… в частном порядке.

– Вы рискуете, – честно предупредил Нэйв. – Нас преследуют люди, которые убьют вас, не задумываясь.

То, что идиллийцу повезёт, если его просто пристрелят, капитан говорить не стал.

– Да и раны не серьезные, – добавил он.

– По дороге побеседуете, – буркнула Ракша, подставляя Грэму плечо. – Скоро нам в голову долбанут уже феромоны и проблем прибавится.

– Не думаю, что феромоны можно назвать проблемой, – возразил идиллиец и протянул руку, предлагая помочь Ракше с переноской оружия.

Ответом ему был холодный взгляд синих глаз.

– А вас, я смотрю, не берёт всё это, – подозрительно прищурилась Ракша, кивком обозначив нескончаемую оргию в клубе.

Автомат в её руке качнулся, нацелившись в живот аборигена.

– Это? – улыбнулся идиллиец, не обеспокоенный недоверием. – Отчего же? Я наслаждаюсь происходящим. Но я администратор клуба и каждый день наслаждаюсь компанией наших гостей. Для меня жажда удовольствия не так болезненна, как для тех, кто ежедневно лишает себя радостей жизни.

Он окинул Дану взглядом и ухмыльнулся:

– Когда ваши неприятности разрешатся – вам стоит отдохнуть в «Люксе». Я лично прослежу, чтобы такая прекрасная дама не скучала.

Глаза Ракши сузились, а губы скривились в презрительной ухмылке, но всё нарастающее возбуждение подсказывало, что разбираться нужно где-то в другом месте, не столь насыщенном феромонами.

– Натрахался, значит… – резюмировала дорсайка.

– Следуйте за мной, – администратор клуба оставил попытки помочь с грузом и направился к служебному входу.

Беглецы двинулись за ним.

При виде эмпатов, которых боль Грэма выбивала из мира похоти, капитан испытал мстительное удовольствие. Соприкосновение миров – штука обоюдная и не всегда приятная. Но, говоря откровенно, Нэйв с удовольствием поменялся бы с ними местами.

Оказавшись на улице, Грэм поблагодарил идиллийца:

– Спасибо, сэр. Дальше мы сами.

Тот осуждающе покачал головой:

– Не знаю, что у вас происходит, но вам не нужно разгуливать по улице в таком состоянии. Вы напугаете горожан, причините им боль в праздничную ночь. Позвольте помочь вам.

Нэйв горько усмехнулся.

– Сэр, – он посмотрел в глаза идиллийцу. – Сейчас в городе начнётся такое, что поверьте: горожанам будет не до того, чтобы пугаться нас. Потому что им будет действительно страшно.

В голове закружилось и капитан ухватился за плечо Ракши, чтобы не упасть.

– И если мы не поторопимся, – продолжил он, когда мир прекратил вращаться. – То…

Грэм замолчал, не зная, с чем сравнить то, что устроят «отдыхающие» штрафники так, чтобы это было понятно идиллийцу.

– В общем, нам надо торопиться, – завершил он.

– Тогда я точно должн вам помочь, – решительно заявил администратор. – Следуйте за мной.

– Сама не верю, что говорю это, – вздохнула Ракша, – но он прав. Нам нужна помощь местных. Ты и под обезболивающими производишь фурор среди местных, а когда их действие прекратится… Далеко мы убежим в крови, и с шарахающимися от нас прохожими?

Нэйв посмотрел на неё и кивнул:

– Звоните своему другу…

Глава 3

Планета Идиллия. Город Зелар

У китежцев есть пословица: «На ловца и зверь бежит». Её значение Нэйв понял, узрев прибывшего парамедика – друга спасшего их с Даной администратора.

Грэм едва сдержал возглас удивления, когда в павильон вошёл тот самый идиллиец, которого подстрелил «дезертир». В памяти моментально всплыли ярко-жёлтый седан у блокпоста и две показавшиеся знакомыми девушки. Детали головоломки в голове капитана защёлкали, складываясь. Этот идиллиец связан с Лорэй. Как? Член группы или связной с местной сетью осведомителей?

– Как тесен мир! – отвратительно-жизнерадостно улыбнулся Азил, снимая с плеча сумку с медикаментами и оборудованием. – Господин капитан! Теперь моя очередь спасать вас?

Администратор клуба коротко махнул рукой на прощание и вышел, оставив беглецов с парамедиком.

– Совместим приятное с полезным, господин Азил, – вернул улыбку Нэйв, сжимая кулак и вытягивая указательный и средний пальцы: знак «враг, контролируй». – Мы как раз шли к вашему начальству. Вот там и спасёте.

Ракша по этому жесту ненавязчиво поправила лежащий на коленях автомат – так, чтобы дуло смотрело на «парамедика».

– Вам нужно к главе экстренной службы? – удивился идиллиец, выуживая из сумки автодоктор. – Это как-то связано со стрельбой в городе и взрывом на трассе? И почему вы не вызвали на помощь своих?

– Хватит ломать комедию, – оборвал его Нэйв. – Нам нужно по адресу: квартал Тортилья-Флэт, улица Джона Стейнбека, дом пять. А, и прежде чем играть театр одного актёра, подумай вот о чём: в город вошли больше тысячи ублюдков Консорциума. И все они жаждут оторваться на всю катушку. Так, как привыкли. Мы… – он кивком указал на Ракшу, – …единственные, кто это может остановить.

К некоторой растерянности Грэма, парамедик улыбнулся ещё шире:

– Просто ночь совпадений. Вас там уже ждут. Без оружия.

Он выразительно посмотрел на мрачную Ракшу, положившую руку на автомат.

– Может ещё и голышом? – недружелюбно поинтересовалась девушка.

– Это был бы приятный бонус, – не стал спорить Азил, – но, боюсь, это привлечёт внимание. А вы ведь не хотите его привлекать, правда?

Он вновь широко улыбнулся, словно беседа доставляла идиллийцу немалое удовольствие.

– А может я, не привлекая лишнего внимания, сверну тебе шею? – в тон поинтересовалась Ракша.

– Это было бы в высшей степени печально для нас всех, – развёл руки Азил. – Потому, что если вы покинете помещение без меня – мои напарники сообщат корпоратам где вас искать.

Быстро взвесив все «за» и «против», Нэйв кивнул:

– Договорились.

Взяв автомат с прикреплёнными к ремню подсумками, капитан демонстративно отшвырнул его в сторону. Следом полетел пистолет.

Показав идиллийцу пустые ладони, Грэм повернулся к Дане:

– Других вариантов нет. Время уходит.

Скрипнув зубами, Ракша отбросила в сторону свой автомат.

Идиллиец белозубо улыбнулся:

– Не откажу себе в удовольствии обыскать вас…


Машиной, на которой приехал идиллиец, оказался маленький робот-фургон с логотипом местной сети винных магазинов. Беглецы и их сопровождающий втиснулись в грузовой отсек и машинка бодро сорвалась с места.

Окон в фургоне не было, но по частым поворотам и времени, что заняла дорога, Грэм догадался: едут окольными путями, в объезд выставленных корпоратами пикетов.

Наконец фургончик остановился. Идиллиец распахнул двери и сверкнул улыбкой:

– Чувствуйте себя как дома, но не забывайте, что вы в гостях.

Грэм не забывал.

Каждую секунду, что они двигались к типичному идиллийскому особняку, капитан невольно ждал подвох. Понимал, что большого смысла в нём нет, что он и так добровольно идёт в пасть тигру, но всё равно ждал. Дёмина шагала рядом, зло пиная попадавшиеся под ноги камешки. Вид у неё был крайне недружелюбный.

В уютной, ярко освещённой гостиной беглецов ожидало трое: та самая азиатка, что он видел в машине в компании Лорэй, и сами сёстры. Выглядели они так, будто собирались отправиться на праздничную вечеринку, да нежданные гости расстроили планы.

– Привет, котик, давно не виделись, – промурлыкала Свитари.

Её Грэм без труда опознал по кривой ухмылке и глумливому взгляду.

– Соскучилась? – ухмыльнулся в ответ капитан, «прокачивая» ситуацию.

– Не особенно, – улыбка Ри стала шире. – Ты пачкаешь наш ковёр и портишь настроение моей сестре.

Она указала на капли крови, срывающиеся с пальцев Грэма.

– Сам не в восторге от такого, – признался Нэйв, с помощью Ракши опускаясь на диван.

Дана села рядом, одарив сестёр многообещающим взглядом забойщика скота. Нэйв чуть сжал её запястье, призывая к спокойствию, которого сам не испытывал. Ему не нравилось то, что он видел. Лорэй – сборщики информации. Азиатка – командир? Весьма вероятно. Идиллиец – медик, вероятно – координатор с местной агентурной сетью. Где боевики? Ждут команды в соседней комнате, убыли на акцию или охраняют периметр?

Надо было ехать одному, а не тащить сюда Дану. Ему самому, один чёрт, крышка: не доминионцы прибьют, так свои рано или поздно доберутся, а вот ей впустую погибать незачем. Но… Надо было раньше об этом думать. А сейчас нужно сосредоточиться на том, чтобы выбраться из этой передряги живыми.

– Как-то вы хреново гостей принимаете, – сказал Нэйв.

Из него опять пёрла неуместная бравада, вызванная нервным напряжением.

– Ваш эскулап, – капитан ткнул пальцем в идиллийца, – говорил, что в гости зовёте, а что-то не вижу ни накрытого стола, ни даже кофе. Тогда чего звали-то?

И упёрся взглядом в азиатку. Та молча кивнула идиллийцу и тот вновь снял с плеча медицинскую сумку и присел рядом с Грэмом, достал нож и без церемоний срезал с капитана и без того испорченные френч и рубашку.

– О, бесплатное заголение! – делано обрадовалась Свитари, заработав очередной тяжёлый взгляд Ракши.

Эйнджела лишь укоризненно покачала головой и вышла из гостиной.

– Расскажите, что творится в городе, почему вы ранены и в бегах, и как вышли на нас, – попросила азиатка, задумчиво разглядывая беглецов.

– В городе – звиздец… Ш-с-с-с-с! – идиллиец рывком содрал присохший к ране лоскут и Грэм с шипением закусил губу.

Переждав, пока перед глазами перестанут плясать разноцветные круги, капитан отпустил руку Ракши, в которую непонятно когда успел вцепиться, перевёл дух и продолжил:

– И это только начало…

Он принялся рассказывать историю событий, произошедших за минувшие сутки, дополняя своими выводами.

Эйнджела вернулась с подносом со сладостями и местным соком, способствующем кроветворению. Грэм вспомнил, как таким поили раненых, потерявших много крови. Он благодарно улыбнулся, залпом выпил целый стакан и продолжил монолог.

Рассказывая, как вышел на самих доминионцев, Грэм как бы вскользь упомянул о странностях в поведении «дезертира» и по брошенному азиаткой на идиллийца взгляду понял, что был прав: вырезанный пост – их рук дело. Как именно доминионцы это провернули – сейчас уже дело десятое, есть проблемы куда важнее. Но факт: корпоратов вырезали они.

– Ну а когда я узнал Лорэй – всё окончательно стало ясно, – закончил Нэйв рассказ и потянулся налить себе ещё стакан сока.

– Рукой не дёргай, – попросил идиллиец, доставая из сумки инъектор. – Рану нормально обрабатывать не учили?

– Времени не было, – огрызнулся Нэйв.

– Времени не было… – повторил идиллиец, делая инъекцию обезболивающего в раненую руку. – А синтеплотью залепить вместе с попавшим в дырку дерьмом – было. Терпи теперь.

И, отодрав нашлёпки синтеплоти, принялся прочищать капитану рану. Эйнджела едва заметно дёрнула щекой, а медик и глазом не моргнул, наводя Грэма на мысль, что перед ним не идиллиец, а просто перекрашенный под местного человек.

В гостиную вошли ещё двое, при виде которых Нэйв испытал смешанные чувства. С одной стороны – облегчение: объявились боевики доминионцев. С другой – появление репликантов означало серьёзные проблемы для союзовцев. А в гостиную вошли именно два репликанта в полном боевом. Один замер у двери, а второй подошёл к Эйнджеле, встав за её креслом, словно охраняя.

Взгляд Ракши прикипел к ближайшему репликанту. Дорсайка чувствовала опасность, но при этом не могла скрыть любопытства. Казалось, дай ей волю, Дёмина разберёт по винтику и броню, и носивших её существ, выясняя, как те устроены. Да и Грэм, успев изучить характер Даны, прекрасно понимал, что опасность она воспринимает как вызов. Не зря её прозвали «Ракшей» – в честь бесстрашной волчицы, персонажа книги земного писателя докосмической эпохи.

Нэйва же заинтересовало другое. Два репликанта. Интересно, это весь состав группы или в Зеларе полное отделение в шесть ухорезов? Собственно, даже двух хватит за глаза, чтобы учинить массу неприятностей – достаточно вспомнить события трёхмесячной давности.

– Думаю, вы хотели встретиться не для того, чтобы произвести арест в столь плачевном состоянии, – озвучила очевидное азиатка. – Что вам нужно?

Нэйв, стараясь не обращать внимания на врача, ответил вопросом:

– Откуда вам известно про взрыв на трассе?

– Слухами земля полнится, – пожала плечами азиатка. – И вы не в том положении, чтобы задавать вопросы.

Стоящий у двери репликант красноречиво похлопал по автомату, давая понять, кто тут главный.

– В том, – уверил её Грэм. – Я регулярно отправляю сообщения на комм, спрятанный в городе. Гражданский, задолбаетесь искать. Не будет сообщений – с него пойдёт информация о вас всех дежурному в комендатуру. Сообщения каждый раз новые, повтор не поможет.

И вперился взглядом в глаза доминионки, отслеживая её реакцию. Напряжётся, почувствовав угрозу – значит, точно не с Шериданом. Глава группы вопросительно посмотрела на Эйнджелу, но та лишь неуверенно пожала плечами:

– Не думаю, что он лжёт. Капитан вряд ли направился бы к нам без подобного козыря.

Азиатка вздохнула и вновь перевела взгляд на Нэйва и Ракшу.

– Так чем мы можем помочь друг другу? Могу предложить работу на Доминион и защиту.

Услышав это, Ракша презрительно сплюнула на пол, не пожалев столь любимого Свитари ковра.

– И от селёдки ухо, – дополнил Грэм подхваченной у дорсайцев поговоркой. – У меня встречное предложение: по завершении сотрудничества вы отправляетесь на офицерскую гауптвахту в комендатуру, где мирно скучаете до конца боевых действий. Побеждаем мы – поговорим о дальнейших перспективах. Побеждают ваши – что ж, вам повезло.

– А если пришить их и убраться до приезда тревожки? – подал голос репликант у дверей.

– Можешь попробовать, – с вызовом ухмыльнулся Нэйв.

– Чего тут пробовать? – удивилась Свитари. – Яд ты уже выпил, противоядие у нас.

Лицо Нэйва окаменело. О таком развитии событий он не подумал. Крайне слабым утешением было осознание того, что смерть сволочных сестёр от лап корпоратов будет долгой и мучительной.

– Сука… – Ракша вскочила со сжатыми кулаками, но дорогу ей перегородил репликант.

– Да ладно вам, я пошутила! – весело рассмеялась Свитари. – Видел бы ты своё лицо…

Грэм медленно выдохнул, успокаиваясь.

– Ты своей смертью не умрёшь, – пообещала Ракша, испепеляя Ри взглядом.

– Да я и своей жизнью не жила, – весело отмахнулась та.

Азиатка подняла руку, призывая к порядку.

– Чем мы можем навредить друг другу – понятно. Теперь нужно понять чем мы можем друг другу помочь. О каком сотрудничестве речь?

Бросив ещё один свирепый взгляд на Свитари, Ракша вернулась на диван.

– Я хочу, чтобы вы помогли мне убрать Шеридана и вернуть Рама на должность коменданта города, – заявил Грэм.

– Он вернёт порядок в город? – прямо спросил идиллиец. – Я мониторю поступающие вызовы – ваши люди уже начали вредить горожанам.

– Они такие же «наши», как и твои, – перебил его Грэм.

– Плоть от плоти Доминиона, – всё с тем же презрением добавила Ракша.

– Но Доминион настроен уничтожить их, а вы приняли Консорциум в Союз Первых, – напомнил Азил.

– Из двух зол выбирают меньшее, – отозвался Нэйв, не став вдаваться в подробности «союза» с Консорциумом и способах его достижения. – В общем. Гарантирую, что полковник Рам восстановит порядок, а эту мразоту живописно развесит на деревьях и фонарных столбах.

– Я бы посмотрела на этот артобъект, – мечтательно улыбнулась Свитари.

– Судя по тому, что вы пришли к нам – ваших людей в городе больше нет, – напомнила азиатка. – Что изменится со смертью Шеридана? Думаете, карательные отряды подчинятся вам в силу субординации?

Грэм недобро улыбнулся.

– Надеюсь, что нет, – сказал он. – Тогда мы получим полное право на их истребление. Как бунтовщиков, по закону военного времени.

Увидев недоумение на лице собеседницы, капитан продолжил:

– Понимаете – Шеридан сейчас занял пост законно. Чтобы собрать доказательства его вины – нужно очень много времени. Искать исполнителей, выбивать признание…

Нэйв взмахнул здоровой рукой, показывая объём работ.

– В общем, долго и муторно, – он вздохнул. – Если же убрать Шеридана – всё упрощается: я с полным основанием освобождаю коменданта и он принимает командование. Но для этого мне нужна поддержка, так сказать, верных штыков. То есть батальонов Союза.

Он ненадолго прервался, глядя, как идиллиец, вставив в рану на плече дренаж, накладывает повязку. Торчащая наружу трубка раздражала, но Грэм понимал, что иначе – никак: он сам себе навредил, сходу залепив рану синтеплотью.

– Они, подчиняясь воинской дисциплине, не снимутся с позиций, пока жив Шеридан, – оторвавшись от созерцания дренажа, продолжил капитан. – А вот убрав его, я имею право – как офицер контрразведки, – отдать приказ командирам союзовских батальонов ввести их части в город. Но корпораты не дадут сделать это: стоит мне объявиться в эфире, как меня тут же запеленгуют и пришлют ораву доброжелателей.

Азиатка едва заметно кивнула, соглашаясь с этими выводами.

– Уберут меня – всё пойдёт прахом: по старшинству командование примет кто-либо из замов Шеридана, – завершил свою речь Грэм.

– Мы можем выбраться из города и передать приказ кому скажешь, – подал голос репликант, что стоял за креслом Эйнджелы. – У нас достаточно навыков, чтобы просочиться сквозь периметр.

– Не пойдёт, – с сожалением отказался Грэм. – Во-первых – долго. Во-вторых – вы будете нужнее здесь, чтобы убрать Шеридана. Ну и в третьих – вас с перепугу сначала пристрелят, а уж потом будут разбираться. Так что приказ передаст Ракша.

Та, удивлённая не меньше остальных, уставилась на Грэма:

– Я хоть и вырядилась, как фея на детском утреннике, но крылья у меня пока ещё не отрасли.

– Ничего, – улыбнулся Грэм. – Зато крылья есть у твоих мохнатых приятелей с Тиамат. Которые в питомнике живут.

– Дроны уничтожат подобный объект, – напомнил репликант.

– Нет, – Грэм недобро ухмыльнулся. – Волк без всадника или предметов искусственного происхождения, которые при сканировании сойдут за оружие, для дрона – просто зверюга, безвредная и бесполезная. Плюс на волках ошейники, отвечающие на запрос «свой-чужой». Такой же ответ даёт имплант Ракши.

– А что мешает отдать дрону приказ атаковать? – уточнил репликант. – Раз заметят нужный сигнал.

– Приказы дронам остаются у них в памяти и в памяти тактических компьютеров, в журнале приказов, – объяснил Нэйв. – Удалить его оттуда могут только офицеры контрразведки, у Шеридана же таких полномочий нет. А он не дурак, чтобы оставлять улики против себя.

– Значит, – подытожила азиатка, – нужно убрать Шеридана и доставить твою подругу в питомник. Где он, кстати, находится?

Грэм назвал адрес. Азиатка жестом подозвала репликантов и вместе с ними принялась изучать карту города. Нэйв заметил ряд алых точек – неподвижных и движущихся, – которые не могли быть ничем иным, кроме отметок постов и патрулей карателей. Значит, доминионцы или имеют доступ к компьютеру комендатуры, или у доминионцев в Зеларе действует разветвлённая и эффективная агентурная сеть..

– Полагаю, у вас есть идея, где и как можно накрыть Шеридана? – азиатка перевела взгляд с карты на Нэйва.

– Да, – оправдал её надежды Грэм. – Шеридан всегда старается завоевать расположение своих подчинённых. Значит, устроит в честь своего повышения гулянку в лучшем ресторане города, куда пригласит всех офицеров карателей.

– Вечеринки – наш профиль, – недобро усмехнулась Свитари. – Ты ведь не будешь особенно расстроен, если мы отравим твоих корпоратских друзей?

– Не увлекайся, – остудил её порыв Грэм. – Главное – убрать Шеридана.

Свитари в ответ скорчила недовольную гримасу.

– Заходим, используем яд отложенного действия и уходим, – сказала Эйнджела. – Час-полтора и он труп. К этому моменту мы будем уже в безопасном месте.

Репликант с сержантскими «уголками» на наплечниках кивнул, одобряя план.

– А я доставлю Ракшу в питомник, – подал голос Азил, укладывая инструменты в сумку.

– Хорошо, – кивнула азиатка. – Сержант.

Репликант-сержант вскинул голову.

– Обеспечить прикрытие обеим группам.

– Есть, – сержант вернулся к карте.

Азиатка обернулась к беглецам.

– Вы как насчёт душ принять и переодеться? – поинтересовалась она. – Чтобы не выделяться из толпы.

– Было бы неплохо, – охотно согласился Грэм.

Ракша превратилась в его молчаливую тень. Говорить с доминионцами она не желала, как и выпускать напарника из виду, ожидая любой подлости от «хозяев дома».

– Ванная комната на втором этаже, по коридору налево, – махнула рукой азиатка. – Ри, покажи гостям.

– Да я даже спинку потереть могу, – она весело подмигнула Грэму и добавила, указывая на Ракшу. – Ей.

– Я тебе руки переломаю так, что сама себе спинку дотянешься потереть, – пообещала та в ответ.

– Какая-то она у тебя нервная и агрессивная, – пожаловалась Свитари, предусмотрительно держась подальше от Дёминой. – Ты не дорабатываешь?

Нэйв успокаивающе положил ладонь на плечо Ракши и сказал:

– Эйнджи, уйми, пожалуйста, свою сестру, пока ей язык на шею не намотали.

Он без всякой эмпатии ощущал настроение Ракши. Её ярость и страх за приёмного отца требовали выхода, и языкастая полукровка имела все шансы послужить громоотводом. Удержать разъяренную Дану одной рукой Нэйв вряд ли сможет, а если дорсайка дотянется до Ри… Тогда, как минимум придётся, забыть об участии Свитари в операции.

– Ри, помоги Грэгу подготовить всё необходимое, – попросила Эйнджела, подходя к сестре. – А я провожу гостей наверх.

– С радостью, – фыркнула Ри. – Грэг всяко повеселее этой парочки.

С этими словами она развернулась и направилась к идиллийцу. Эйнджела же молча пошла вверх по ступеням. Беглецы последовали за ней.

– Извини, – виновато улыбнулась она у двери в ванную. – Ты же знаешь Свитари.

– Я – да, – усмехнулся Грэм. – А вот Да… – он вовремя вспомнил, как Дана не любит, когда её называют по имени при посторонних, – … Ракша сегодня не настроена на пикировку.

Он пропустил дорсайку вперёд, сказав:

– Ты первая. Остынь чуть, а то со Свитари станется вернуться и испытать удачу.

Ракша окинула Эйнджелу мрачным взглядом, затем кивнула и скрылась в ванной.

– Рад, что вы в порядке, – улыбнулся Нэйв эмпату.

– Мне потребовалось для этого какое-то время, – вернула та улыбку. – А вы с Ракшей?..

– Ничего у нас, – понял намёк Грэм. – Дружим. Она… очень надёжная. Хоть порой по остроте языка не уступит Ри.

– Надёжные друзья – это важно, – согласилась Эйнджела, но Нэйву показалось, что в её взгляде скрывается нечто отличное от одобрения. – Отдыхай, нас ждёт сложная работа.

Когда эмпат ушла, Грэм адумался: неужели Эйнджела почувствовала со стороны Ракши в его адрес нечто большее, чем просто дружескую симпатию?


– Как наши гости? – поинтересовалась Йонг, когда Эйнджела спустилась в гостиную. – Стоит ждать от них неприятностей?

– Не думаю, – ответила та.

– Ну, хоть это радует, – Йонг окинула взглядом репликантов и сказала:

– Как корпоратские офицеры… – последнее слово она буквально сплюнула, – … начнут квасить – выдвигайтесь к заводу. Это лучший шанс его уничтожить. Нашим гостям об этом знать не обязательно.

Глава 4

Планета Идиллия. Город Зелар

Мытьё для Нэйва превратилось в сложный процесс: бандаж на теле и дренаж в плече превращали привычную процедуру в нечто трудоёмкое. Ещё сложнее оказалось одёться одной левой рукой и только гордость не позволила Грэму позвать на помощь Ракшу.

«Умная» ткань выданного доминионцами спортивного костюма моментально подогнала одежду по телу нового владельца, а гибкий сенсорный экран, встроенный в левый рукав, попросил выбрать желаемую цветовую комбинацию. Нэйв невольно хмыкнул: в Союзе подобную ткань разработали только пару лет назад, а серийный выпуск на Гефесте и Новом Плимуте вообще смогли запустить перед самой войной, пустив весь выпускаемый объём на нужды армии и флота. Даже с присоединением Консорциума ситуация не изменилась: армия и флот росли, готовясь к войне уже с Доминионом, пожирая чудовищное количество ресурсов.

А у доминионцев – вон, вполне обыденная вещь. Наверное, ещё и не дорогая. Такое вот ненавязчивое подтверждение мощи врага, с которым Союзу пришлось начать войну из-за чертовых корпоратов.

Ракшу Грэм обнаружил в спальне: девушка сидела в кресле, собранная, словно сжатая пружина. Рядом на столике посверкивала полированой бронзой статуэтка, которую при желании можно было использовать в качестве дубинки.

– Что, кочерги не нашлось? – осторожно пошутил Грэм, усаживаясь в соседнее кресло.

– Оно и к лучшему, – мрачно улыбнулась Ракша. – А то уже вставила бы ту в задницу твоей злобной подружки.

Почесав подбородок она добавила:

– Хотя, ей это может и понравиться…

– Не реагируй так на её подначки, – посоветовал Грэм. – Ри нравится безнаказанно задевать тех, кто в другое время может свернуть ей шею. Отголоски её прошлого. Может, поспишь, пока есть время?

Отдых Дане был нужен: в отличии от него, девушка обходилась без стимуляторов и теперь, после всех их приключений, должна была порядком устать. А ей ведь предстоит пробираться на ферму к волкам, а потом лететь к своим землякам.

– Не спится, – коротко ответила дорсайка. – Что будем делать?

– Спустимся к нашим гостеприимным хозяевам, – Грэм, не удержавшись, сунул руку под куртку и почесал зудящую рану. – Раз уж они такие щедрые… – капитан щёлкнул по воротнику костюма, – …то в такой мелочи, как свозить меня в город, точно не откажут.

– Зачем тебе в город? – подозрительно прищурилась Дёмина. – Решили же, что на волке лечу я.

– Да, – Нэйв подтянул к себе статуэтку и вперился в неё взглядом. – Надо максимально обезопасить дорогу к питомнику. Потому я отвлеку на себя внимание корпоратов – пусть думают, что ты погибла, а я слетел с катушек и не думаю ни о чём, кроме мести.

Лицо Ракши выражало умеренный скепсис:

– С чего им думать, что тебя так заденет моя смерть? Нужен повод правдоподобней.

Грэм воззрился на девушку с искренним удивлением:

– Ты что, не в курсе слухов о нашем с тобой романе? Две трети полка свято верят, что мы штаны натягиваем, только когда вылезаем из машины.

Ракша закрыла лицо ладонью и сокрушённо покачала головой:

– И откуда у людей зудящая потребность посудачить о чужой жизни?

Она вздохнула и тряхнула головой:

– Ладно, в кои-то веки от этих идиотов будет польза. Предположим ты, в лучших традициях тупых боевиков, помчишься мстить за меня. Как ты это провернёшь без брони и с ранением? И, главное, как после такой акции выберешься?

– Ну вот и пропросим наших добрых хозяев помочь в этом благородном деле. А если откажут…

Нэйв улыбнулся так, что даже Ракше на секунду стало не по себе: капитан словно перешагнул некую границу, оставляя мир живых за спиной.

– …то пойду один, – продолжил Грэм. – Повезёт – хорошо, проживу чуть дольше. Не повезёт – ты доделаешь работу. Нужно только донести до доминионцев мысль, что в случае моей смерти им потребуется убрать не только Шеридана, но и всех старших офицеров корпоратов, чтобы командование точно перешло Костасу.

– Доминионцы и корпораты, убивающие друг друга… – мечтательно протянула Ракша. – Звучит настолько хорошо, что я даже перестала беспокоиться о твоём здоровье…

Посмотрев на Грэма, она вздохнула:

– Прости, плохая шутка. Я, когда волнуюсь, начинаю тупо шутить.

То, что Дана за него волнуется, оказалось неожиданно приятно. Но задумываться над этим времени не было: перед ними стояли куда более важные задачи.

– Прорвёмся, – Нэйв поднялся на ноги. – Пошли, поговорим с нашими заклятыми друзьями.

Спускаясь в гостиную Грэм ожидал чего угодно: кого-то из доминионцев, наставившего на него дуло пистолета; корпоратов, выследивших дом по его следу; развёрнутый оперативный штаб городской ячейки сопротивления… Но не это.

На кресле, спиной к лестнице, сидел репликант без шлема. На подлокотнике кресла, лицом к Нэйву, устроилась одна из Лорэй и с неописуемо счастливым видом поглаживала кончиками пальцев щёку репликанта.

– О как… – только и смог сказать Нэйв.

Лорэй подняла на него взгляд и продолжила своё странное занятие. А вот репликант обернулся, продемонстрировав капитану знакомую тиаматскую татуировку на лице.

– Давно не виделись, сэр, – сказал воскресший мертвец, пока Грэм обалдело лупал глазами. – С повышением.

– С воскрешением, сержант, – справившись с удивлением, отозвался контрразведчик.

Ракша бросала любопытные взгляды на странную парочку, но вопросов не задавала. Ей лицо репликанта не сказало ровным счётом ничего. Ну, если не считать того факта, что перед идиллийскими феромонами не могут устоять даже биороботы.

Усевшись рядом с Даной на тот же диванчик, что час назад, Грэм спросил у Эйнджелы, кивая на репликанта:

– И зачем ты солгала о его смерти? Я бы понял, если бы репликанты участвовали в операции на Плимуте, но…

Не то, чтобы Грэм ждал чего-то другого от Лорэй, он просто не мог понять зачем ему навешали совершенно бессмысленную в той ситуации лапшу на уши.

– Я не лгала, – безразлично пожала плечами Эйнджела. – До недавнего времени я была уверена, что он погиб.

Грэм хотел было скорчить саркастическую гримасу, но тут его озарило: а как бы он сам вербовал Лорэй, учитывая их прошлое? Для вербовки нужен стимул, приманка. Для кого-то это – деньги, а для кого-то – месть. Причём не только за себя, а и за тех, кто был дорог. А кто был дорог Лорэй, кроме друг друга? Ради кого они плюнули на свободу и – весьма вероятно, – жизнь, пытаясь найти Грэма во время атаки лжедоминионцев на Эдеме?

Репликанты.

Ну а состряпать убедительную фальшивку о гибели искусственных солдат и грамотно скормить её сёстрам не сложно. Особенно имея для этого все возможности. Потому Лорэй с такой охотой взялись за опасную работу на разведку Доминиона: в их жизни не осталось ничего, кроме желания отомстить.

Зато теперь у Нэйва появился крючок для перевербовки сестёр: пообещать им и репликантам смену личностей и гражданство Союза. Всем четверым, без каких-либо ограничений.

Отличный план. Если не считать того, что Грэм сам в положении, когда надо хвататься за любую соломинку.

– Что ж, – сказал контрразведчик. – Тогда я рад, что у вашей истории счастливый конец.

Судя по иронично приподнятой брови Эйнджелы, она ему не поверила.

– Грэмми, детка! – радостно воскликнула вошедшая в гостиную Свитари. – Признавайся, ты по мне скучал?

Сопровождавший её репликант смерил капитана неприязненным взглядом, но промолчал. Нэйв заподозрил, что причиной подобного отношения стала банальная ревность. Мелькнула шальная мысль поиздеваться над искусственным солдатом, но тут же пропала: во-первых, незачем плодить врагов на ровном месте, а во-вторых – ответка может прилететь по Ракше, которая тут вообще не при делах.

– Переживал, – честно сказал капитан. – Ваши… друзья в прошлый раз показали себя полнейшими паскудами. Рад, что хотя бы в отношении вас они поступили порядочно.

Во взгляде сержанта мелькнуло любопытство, а вот второй репликант явно успокоился, поняв, что Нэйв не претендует на его подружку.

– Мы им всё ещё полезны, – на удивление трезво оценила ситуацию Свитари. – Хотя нам долго делали мозг из-за того, что ты устроил на Плимуте. Что ты не поделил с нашей командой? Вроде так душевно сработались…

Свитари удивлялась так натурально, что если бы Грэм лично не видел, как она убила собственного коллегу, поверил бы не раздумывая.

– Я им не приглянулся, видимо, – хмыкнул Нэйв, принимая игру.

Понятное дело, что Ри не стала излагать своим боссам всю правду. В противном случае они с сестрой просто не дожили бы до этого дня. Ну а их нынешнему командиру – Джун, – правду знать тем более незачем.

– Мистер Рид решил меня снять, – скаламбурил Грэм, намекая на личину фотографа, которой прикрывался доминионец. – Но хреново. Если он так же снимал своих моделей в студии – странно, что не прогорел сразу. Вот и пришлось его, а там и всех остальных… того. На ноль помножить.

Репликанты слушали молча, с разглядывая контрразведчика со всё возрастающим интересом. Нэйв пришёл к выводу, что и они тоже не в курсе всей правды, в противном случае после слов о расправе над группой Рида в глазах сержанта не мелькнуло бы нечто, похожее на уважение. А вот во взгляде его товарища, обнявшего Свитари, появилось задумчиво-оценивающее выражение, словно искусственный солдат задумался: стоит ли менять мнение о Нэйве или пока остаться при прежнем?

То, что разговор идёт, по сути, о совершённом Нэйвом предательстве, контрразведчика не волновало. Даже если доминионцы ведут запись, – а так, скорее всего, и было, – то не смогут её использовать до конца боевых действий. Победят союзовыцы – тогда выше Рама эта запись не уйдёт, а китежец и без неё в курсе похождений Грэма. Ну а победят доминионцы – тогда вообще без разницы. Ибо им в руки живым Нэйв попадать не собирался.

– Но вот то, что ты спёрла у меня Халлека, – Нэйв жестом прокурора нацелил на Ри палец, – стоило мне миллионов нервных клеток. Он должен был отвечать перед судом за свои делишки.

– Поверь, – плотоядно улыбнулась Свитари, – он ещё будет тосковать о суде и законном приговоре. Но если ты вдруг надумаешь работать с нами – я поделюсь им с тобой.

Она подмигнула Грэму.

– Нет уж, спасибо, – вежливо отказался Нэйв. – Лучше уж вы к нам. У нас гарантии… понадёжнее.

– Ага, – рассмеялась Свитари, – в прошлый раз было о-о-очень надёжно, когда твой же босс лежал под корпоратами.

– Может прервёте вечер воспоминаний и займётесь реальными проблемами? – вклинилась в разговор Ракша, которую все эти дела прошедших дней волновали мало. – Чего мы вообще ждём?

– Снижение активности патрулей, – сообщил репликант-сержант. – Ещё часок – и почти все переключатся на развлечения, можно будет выдвигаться.

– Многие уже начали, – донёсся из коридора голос Азила.

Пару секунд спустя идиллиец в компании азиатки, которую Нэйв для простоты решил звать по псевдониму – Джун, вошли в гостиную. На стол лёг планшет с развёрнутой интерактивной картой города.

В нескольких точках тревожно горели алые огоньки.

– Вызовы в службу спасения, связанные с развлечениями ваших корпоратских друзей, – сообщил идиллиец Грэму.

Капитан молча стиснул челюсти. В памяти всплывали подробности из личных дел штрафников, которые Грэм изучал на пути к Идиллии. Убийцы, садисты, насильники – корпораты выкупали только таких. Оступившиеся и раскаявшиеся Консорциум не интересовали – только первосортные ублюдки, не желающие ничего, кроме продолжения своих «подвигов», ради которых корпораты их и выкупали. Так что Нэйв прекрасно знал, что сейчас творится в городе. И не собирался сидеть, сложа руки.

Отвлечение внимания на себя – это была всего лишь удачная отговорка, в первую очередь – для самого Грэма. Да, капитан прекрасно понимал, что не сможет спасти всех. Но хоть к кому-то успеет. Это лучше, чем сидеть и составлять список преступлений корпоратов.

Нэйв на миг отвёл глаза от карты и натолкнулся на взгляд Эйнджелы, по которому понял: эмпат чувствует его настрой. И одобряет.

Ободрённый поддержкой Грэм почувствовал тяжёлый взгляд сержанта. Тому, очевидно, не нравилось, что Нэйв смотрит на Эйнджи, и репликант без единого слова дал это понять.

Похоже, Лорэй в надёжных руках. Грэм искренне порадовался за неё.

В памяти всплыли слова Свитари: «Они нас отпустили, представляешь?». Жизнь полна причудливых противоречий: чтобы навсегда к себе привязать – иногда надо просто отпустить.

– А это что? – Ракша указала на скопление белых точек в районе квартала удовольствий.

– А это сколько ваших преследователей задержались в «Люксе», - хмыкнул Азил. – Временно небоеспособны и совершенно счастливы.

Грэм оценил россыпь красных и белых точек. Скоро их число значительно увеличится, когда к «веселью» подключатся остальные каратели. Чего контрразведчик не собирался позволить.

– Добавлю немного остроты в их веселье, – с весёлой злостью сказал Нэйв. – Пока лейтенант Дёмина будет добираться до питомника, я отвлеку корпоратов на себя. Но мне бы пригодился напарник.

Добровольцев ожидаемо не нашлось.

– А вот сейчас было обидно, – нашёл в себе силы пошутить Грэм. – Ладно, пойду сам. Если мне не повезёт – надо убрать всех остальных старших офицеров корпоратов, чтобы командование точно перешло к Костасу Раму.

– Погоди…те, – подал голос второй репликант. – Вы серьёзно?

Вид у искусственного солдата был недоверчивый.

– Да, – просто ответил Грэм.

Репликанты переглянулись, затем перевели взгляд на азиатку. Та, в свою очередь, обернулась к идиллийцу.

– Я вам без всякой эмпатии скажу, что он туда попрётся и будет наносить добро и причинять справедливость, – ответила вместо Азила Свитари. – Это же Капитан Союз Первых. Только трико дома забыл.

Эйнджела и Грэгуар синхронно кивнули, подтверждая то ли слова Свитари, то ли состояние Нэйва.

– Не навоевались? – азиатка указала на раненую руку Грэма. – Капитан, с чего корпораты должны на вас переключиться?

Воспрявший духом контрразведчик изложил ей те же аргументы, что ранее Ракше.

– Здравый смысл в этом есть, – протянула Джун, задумчиво наматывая локон на палец. – Но у нас уже все роли расписаны…

– Разрешите, – подал голос репликант-сержант.

Вопреки ожиданиям Грэма, он не поднялся с места в момент появления командира и ни на минуту не выпускал руки Эйнджелы из своей. Вид у штамповки при этом был… вызывающим. Примерно как у куска скалы, нагло торчащей посреди оживлённой трассы.

– Говорите, – кивнула азиатка.

– Мэм, – продолжил сержант, не обращая внимания на репликанта-рядового, с театральным видом закрывшего лицо ладонью. – Если позволите – я пойду с капитаном Нэйвом. РС-355090 справится с прикрытием мисс Лорэй один.

Грэму показалось, что в словах репликанта звучит некий подтекст, понятный только Джун.

– Вполне может быть, – подал голос контрразведчик, гадая, что задумали доминионцы, – что Шеридан вообще откажется от пьянки пока не прижучит меня.

Азиатка выдержала долгую паузу, тщательно взвешивая все аргументы и наконец неохотно кивнула:

– Хорошо. Действуйте.

Ракша одобрительно кивнула. Как бы она не относилась к доминионцам, прикрытие репликанта дорогого стоило.

– Эти двое нашли друг друга, – второй репликант отнял ладонь от лица. – Капитан, ты точно дворняга? А то вы с саджем как из одного кувеза – оба торопитесь сыграть в ящик из самых лучших побуждений. Как те мушкетёры из древней книжки.

Это был самая странная похвала из всех, что слышал Нэйв. Если то была похвала. Грэм так и не разобрался.

– Азил сопровождает лейтенанта в питомник, а я координирую операцию отсюда, – завершила планирование командир диверсантов. – Если всё удастся – к полудню город снова будет под контролем коменданта Рама и тот сумеет обеспечить безопасность гражданского населения.

– А я обеспечу вам почётный плен на офицерской гаупвахте, – добавил Грэм.

Ответом ему стали не самые дружелюбные взгляды.

– А может ты затейливо изогнёшься и поцелуешь себя в зад? – выразила общее мнение Свитари.

– А может, ты заткнёшься и включишь мозги? – в тон ответил Грэм. – Даже если бы я захотел скрыть ваше присутствие в городе, это невозможно. О вас знает группа захвата, комендант, приказ о розыске Лорэй записан в базу данных и память дронов. Это не скрыть. Да я и не собираюсь бездействовать, зная о диверсионной группе под боком.

– Дай нам уйти из города, – предложила Эйнджела. – Ты упустил нас из-за Шеридана, мы ушли в этом хаосе. Какой с тебя спрос? Честная сделка – мы тебе, а ты нам.

Нэйв ненадолго задумался. В принципе – что он теряет? Но…

Он посмотрел на Лорэй. Вот он, прекрасный момент для перевербовки.

– Нет, – Грэм откинулся на спинку дивана. – Я могу отпустить вас… – он посмотрел на Джун и Азила, – …потому что не в силах гарантировать вам безопасность. Вы явно кадровые, и потрошить вас будут без жалости. Сержанта с его подчинённым – тоже: про них никто не знает. Но Лорэй я не отпущу. Они засветились перед камерами и перед солдатами. И их я могу в случае нашей победы отпустить, указав, что они действовали по принуждению.

– Чего?! – взвился репликант без татуировки. – А давай ты нам свою подружку отдашь, а?

Взгляд Ракши не обещал штамповке ничего хорошего.

– Ммм… – глумливо улыбнулась Свитари, обняв рядового. – Хочешь тройничок, милый? Мне нравится идея. У неё такие красивые глаза…

– На гауптвахте тебе устроят и тройничок, и что захочешь, – пообещала ей Дёмина. – Земляки тебе не откажут, и глаза у них такие же.

– Она нравится мне всё больше, – умилилась Свитари и посмотрела на рядового наиграно-умоляющим взглядом. – Давай оставим её себе?

– Потом позубоскалите, – прервала сестру Эйнджела. – Если это так важно – мы можем остаться.

На ней скрестились удивлённые взгляды.

– Грэм прав, о нас будут знать все в Зеларе и толку от нас не будет, – спокойно пояснила Эйнджела. – Мы не бойцы и больше нигде не нужны. Ничего важного мы не знаем. Посидим спокойно на гаупвахте, если Грэм гарантирует нам безопасность…

Она внимательно посмотрела на контрразведчика и тот без колебаний кивнул.

– … то это одно из самых безопасных мест на Идиллии. Если Союз победит – мы и так и эдак в плохом положении. Так по крайней мере капитан Нэйв остается при должности и замолвит за нас словечко. Если Союз проиграет – вы нас освободите. Сейчас важно не терять время на споры и торги.

На лице Свитари было написано недовольство, но она всё же нехотя кивнула, соглашаясь с мнением сестры.

Джун посмотрела на Грэма, затем – на сестёр и вздохнула:

– Хорошо. Договорились.

Нэйв украдкой выдохнул.

– Но если ты соврал… – репликант без татуировки подался вперёд, словно перед прыжком, – … я тебя урою.

Глава 5

Планета Идиллия. Город Зелар

Нэйв даже не удивился, получив от репликанта собственное оружие. Подсумки с магазинами и гранатами так и остались прицепленными к автоматному ремню, поэтому Грэму пришлось прибегнуть к помощи Ракши, чтобы распихать боекомплект по карманам.

– Ты как собрался одной рукой воевать? – спросила Джун, глядя на все эти манипуляции.

– Управлюсь, – беспечно отозвался Нэйв, засовывая пистолет во внутренний карман куртки.

Азиатка только вздохнула и неодобрительно покачала головой. Но контрразведчику было на это наплевать. Как говорил кто-то из древних: «Делай, что должен, и будь, что будет».

– Будь осторожен, – тихо сказала Ракша.

Имела она ввиду людей Шеридана, или репликанта – осталось неизвестным.

– Держите, – Джун протянула Грэму планшет. – Можете наблюдать за обстановкой вокруг фургона и управлять им, ну и Грэг… – она кивнула на идиллийца, – … подключил его к сети службы спасения, так что сразу будете в курсе происходящего.

– Спасибо, – поблагодарил Грэм.

То, что предстоит опять ехать в тесном трёхколёсном таракане, словно в насмешку именуемого «фургоном», несколько напрягло капитана. Планшет – хорошо, но за обстановкой лучше следить своими глазами. Увы – грузовой отсек «фургона» исключал такую возможность.

– Вылетаешь, как заминусуют Шеридана, – вместо прощания напомнил Ракше Нэйв.

Наверное, надо было сказать что-то ещё, в духе героев боевиков, но капитан лишь молча поправил автомат на плече и вышел, сопровождаемый репликантом.

Искусственный солдат в своём облачении занял большую часть фургона. Нэйв кое-как примостился на сиденье и протянул сержанту планшет.

– Спасибо, сэр, – репликант отрицательно качнул головой. – Я и так наблюдаю.

И показал на свой шлем. Грэм кивнул и уставился на экран. Как относиться к напарнику, Нэйв ещё не определился: с одной стороны, репликанты оказались куда более человечны, чем он привык их воспринимать. С другой – он прекрасно помнил, что собирался устроить на Вулкане напарник сержанта. И устроил бы, не сумей Свитари его отговорить.

Репликант тоже не горел желанием поболтать. Так и ехали молча, пока на планшете Нэйва не появился первый вызов.

– Недалеко, – сверившись с картой, сказал контрразведчик. – Едем.

Сержант молча щёлкнул предохранителем автомата.


Планета Идиллия. Город Зелар

Три дня на отдых – это отлично. Как раз то, что нужно измученным занудной службой на блокпостах в тьмутаракани – есть время как следует кутнуть, опохмелиться и привести себя в порядок перед возвращением на службу.

Но ещё лучше, когда в отдыхе нет никаких препон. Город твой, вытворяй, что душе угодно – трахай кого понравится, бери что хочется и никто не вправе тебе помешать. Ибо три дня на отдых и грабёж захваченного города – святое право победителя, уходящее корнями аж в докосмическую эпоху Земли. Ну, по крайней мере, так заявил господин полковник Шеридан, а ему виднее – всё же образованный человек, не то что простая солдатня, учившаяся на улицах да тюремных нарах.

Пятеро счастливых победителей шли по улице, прихлёбывая из бутылок и обсуждая, куда бы пойти для начала отдыха. Им повезло особенно: несколько групп из их батальона вместо расслабона до сих пор гоняли по городу в поисках грёбаного контрика и его девки.

– А ничо так, красиво, – заметил младший капрал Уолт по прозвищу Слик.

– Угу, – отхлебнув из бутылки, согласился Молоток Бонго: здоровенный чернокожий детина с кулаками-кувалдами, за которые, собственно, и получил прозвище.

Остальные трое тоже различными звуками и жестами выразили полную солидарность со «старшим товарищем».

– Может, туда завалимся? – предложил Китаец Джо, указывая рукой с зажатой в кулаке бутылкой на дом, откуда доносились звуки бурного веселья.

Вообще настоящим именем Джо было Ян и к Китаю этот чех не имел никакого отношения. «Китайцем» он стал, когда в попытке скрыться от правосудия сделал себе пластическую операцию глаз и процедуру по изменению цвета кожи, после чего попытался затеряться в муравейнике Гонконга на Земле. Не получилось. Ну а новые хозяева не собирались тратить деньги на возвращение прежнего облика своему расходному материалу. Да и сам Китаец к этому не стремился, привыкнув к новой внешности.

Остальные двое – Алекс «Топор» и «Хатан» Барух, – с интересом обернулись к товарищу.

– А чего туда? – полюбопытствовал Алекс.

– Да гудят прям душевно, – ответил Джо. – Чёт и мне захотелось по-людски оттянуться. Чтоб девка сама на член сиганула. Я уж не помню, когда в последний раз нормально так кувыркался – чтоб не шлюха за бабло, и не сучка из мутанток силком. Хочется… – он пощёлкал пальцами, подбирая нужные слова, – … чтоб сама хотела, во.

– А по мне, – не согласился Топор, – веселей когда скулят. На кой хрен мне их согласие?

А вот Слик задумчиво наморщил лоб. Резон в словах Китайца был: Слику самому хотелось отдохнуть нормально, как, бывало, он с Бонго отдыхали с корешами в марсианских кабаках до того, как вступили в движение «Чистый геном».

– Айда, – наконец решил он. – Заодно узнаем: взаправду местные такие безотказные, или нам по ушам поездили.

– Если не безотказные – скоро станут, – хохотнул Топор. – Пора мутантам понять кто теперь тут главный.

Его товарищи одобрительно заулыбались. После унизительных запретов, введённых долбаным Рамом, всем хотелось продемонстрировать собственную значимость.

Барух снял с головы шлем и прицепил к поясу.

– А чё там с контриком? – невпопад поинтересовался он. – А то влом все три дня с этим железом тусоваться.

И похлопал по висящему на плече автомату.

– Да хрен знает, – пожал плечами Слик. – Тебе не похрен? Появится – завалим. Не появится – да и хрен на него. Айда потусим по-человечески!

И первым направился к крыльцу дома.

Едва каратель поднялся по ступеням, как ошалело моргнул: его накрыло непривычное, лишённое агрессии, веселье, приправленное лёгким возбуждением.

– Ни хрена себе… – обалдело выдохнул подошедший следом Китаец.

Пока корпораты стояли у порога, переживая новые впечатления, дверь открылась и на пороге показалась пара удивлённых аборигенов. Не успели каратели собраться с мыслями и сказать что-то, как их с восторженным блеском в глазах пригласили присоединиться к празднику.

Отказываться, понятное дело, никто и не подумал.

Как выяснилось, праздновали свадьбу. Серокожий мутант с Нового Бейджина женился на местной красотке. Отмечали без пафоса и торжественных речей, скорее происходящее напоминало студенческую вечеринку.

И на этой вечеринке каратели почувствовали себя настоящими звёздами. Местным до того нравились мужики в экзотической боевой броне, что бравых бойцов тут же окружили восторженные аборигенки. И без того расслабленные эмпатическими контактами каратели разомлели от внимания и влились в общее веселье.

Недовольным остался только Топор. Несмотря на дармовую выпивку и сидящих рядом идиллиек, он не чувствовал удовлетворения. Ему не хватало главного – ощущения безраздельной власти над чужими жизнями, заставлявшего кровь бурлить. Именно эта жажда в своё время толкнула его на первое преступление. Именно благодаря ей Топору так нравилось служить в карательных войсках Консорциума.

Молодожёны отправились на второй этаж под весёлые подначки гостей.

– Вы, инопланетники такие забавные, – рассмеялась сидевшая в обнимку со Сликом идиллийка. – Всё время чего-то стесняетесь. Зачем куда-то уходить, чтобы заняться сексом? Чем больше – тем веселее!

– Ага, – довольно осклабился Слик, запустив руку под юбку новой знакомой.

Пальчики сидевшей рядом с Топором девушки скользили по его броне, но карателю не нравилась её податливость. Как почувствовать себя способным повелевать, если не ломаешь чужую волю? Если не чувствуешь, что взял трофей в бою?

Отпихнув удивлённую таким поведением идиллийуц, Топор поднялся с дивана.

– Ты чё? – изумился Слик?

– Да скучно мне тут, – пояснил Топор. – Пойду гляну, мож чё интересное найду.

– Ну давай, – безразлично мотнул головой Слик и вновь сосредоточился на перебравшейся к нему на колени подружке.

По дороге к лестнице Топора пару раз успели пригласить «присоединиться», но он даже не снизошёл до ответа.

Наверху его ждало нечто поинтересней.

Спальня молодожёнов нашлась за четвёртой открытой Топором дверью. Серокожий мутант усадил жёнушку на подоконник и как раз занимался задиранием бесконечных тонких юбок под пышным платьем.

– Иди к чёрту! – раздражённо бросил бейджинец, заметивший заплутавшего гостя.

– Ты мне ещё поуказывай, – обрадовался Топор, поудобней перехватывая автомат.

В следующую секунду приклад врезался в позвоночник долбаного мутанта, вызвав приятный уху хруст. Заорала баба и раздражающее благоденствие сменилось диким ужасом.

То, что он не только видел, но и ощущал страх жертвы, возбуждало Топора. Каратель, для профилактики, врезал кулаком в живот собравшейся бежать девке, затем одной рукой прижал плачущую идиллийку к стеклу, а второй отстегнул паховую пластину.


В жизни Слика никогда такого не было. Его хотели сразу две красотки. Не изображали рвение за монету, а реально хотели трахнуть, будто мужика лет десять не видели. И он ощущал их желание так же ясно и чётко, как своё. На ком-то из ребят уже вовсю скакала девка, нацепив на голову шлем, а на соседнем диване бабу с тиамат неспешно раздевало сразу трое местных мужиков. И впервые на памяти Слика баба была довольна таким поворотом событий.

Он как раз соображал, которую подружку облагодетельстовать первой, как по нервам резанул дикий, непередаваемый ужас. Бабы, до того неумело, но с большим энтузиазмом отстёгивавшие элементы его брони, заорали, потеряв всякий интерес к перепихону. Да что там, Слика и самого всё это сбило с настроя. В следующий момент живот пронзила боль, будто он получил под дых.

– Что за?.. – просипел Китаец.

– Топор, сука… – догадался Бонго, вскакивая на ноги. – Мудила, мля…

Орущие, перепуганные аборигены мешали думать, транслируя своей грёбаной эмпатией всё то, что Топор творил наверху.

– А ну прекратить!!! – заорал Китаец, – схватившись за живот.

После удара где-то в нижней его части родилась новая, незнакомая боль. Китаец и сам любил насиловать баб, но побывать на их месте – не тот опыт, за которым он гнался.

– Завалите свою эмпатию! – рявкнул Слик и пальнул в потолок.

Лучше не стало.

– Да задрали! – прорычал Китаец и пустил пулю в голову ближайшему идиллийцу.

Никогда раньше ему не доводилось умирать, пусть и на краткий миг. Но ощущение, что он на мгновение стал чем-то пустым, проваливался в нечто незнакомое, чуждое, пугало. Пугало так, как ничто и никогда.

– Парализаторами, угрёбок! – заорал на Китайца Барух, когда прекратил трясти головой.

Показывая пример, он вынул парализатор и принялся расстреливать мечущихся в панике идиллийцев. Кто-то успел сбежать, кого-то вырубили, но вскоре из чуждых воздействий осталось лишь одно – от новой игрушки Топора этажом выше.

– Трындец угрёбку, – пообещал Бонго, сжимая здоровенные кулаки.

– Ага, – зло сплюнул Слик. – Весь кайф обломал, дятел. Не мог эту суку подальше отволочь сперва?

Застегнув штаны и приведя в порядок броню, корпораты взбежали по лестнице и вломились в спальню, где Топор самозабвенно пыхтел над тихо подвывавшей девкой. Бабу сразу же вырубили парализатором, не желая больше разделять её боль, но Топор, кажется, этого даже не заметил, продолжив нехитрое дело.

– Падла тупая! – озлобленно рявкнул Бонго, рывком повернул к себе Топора.

Могучий кулак Кувалды влетел в нагрудник Алекса с такой силой, что тот просто вылетел в окно, приземлившись на цветочную клумбу внизу.

– Ты его не кончил? – без особого сочувствия поинтересовался Слик.

– Не подрасчитал – признался Бонго.

– Чё этому барану в броне будет? – зло буркнул Китаец. – Айда, ещё добавим, сучаре.

Спустившись во двор, они обнаружили державшегося за пах и грязно ругавшегося Топора. Несмотря на удачное приземление, он успел поцарапаться единственным неприкрытым местом.

– Топор! – не проникнувшись сочувствием к беде товарища, угрожающе начал Слик. – Какого, мать твою, хрена ты натворил?

– Вы совсем охренели? – выставил встречную претензию Алекс.

Всю его неправоту объяснил Бонго, вновь без жалости влепив могучий удар в нагрудник. Остальные не вмешивались, понимая: Кувалда через броню ничего не сломает, а вот живописные синяки по всему телу может и простимулируют умственную деятельность Топора.

Так и случилось. Алекс перестал ругаться и, кажется, наконец осознал, что обломал товарищам отдых.

– Да ступил, – поднимаясь на ноги, покаялся Топор.

– Ты чёт не вовремя тупого стал включать, – набычившись, Слик подошёл к накосячившему карателю. – Те чё, не в кайф было нормально откисать? Ну так хера с нами пошёл? Валил бы дальше нахрен! Падла.

Хуком слева Слик свалил Топора наземь и, усевшись на него сверху, добавил несколько расчётливых ударов.

Топор стоически переносил экзекуцию, лишь с шумом втягивая сквозь зубы воздух да тихо охая.

От воспитательного процесса карателей отвлёк приближающийся звук двигателя.

– Это чё за нах? – Бонго недоумённо уставился на подъезжающий робот-фургончик с логотипом винного магазина.

– Бухло, – озвучил очевидный факт Барух.

– Эти заказали, наверное, – кивнув на мертвецов, предположил Джо.

Слик же выпрямился, пнул Алекса по заднице и приказал:

– Вставай, говнюк. Хера разлёгся?

Топор, постанывая и держась за челюсть, кое-как принял вертикальное положение, как раз к тому моменту, как фургончик, развернувшись, задом подъехал к карателям.

– Ну точно, – ухмыльнулся Джо. – Местные заказали.

Протянув руку, он распахнул дверцу фургона и обалдело уставился на два автоматных ствола.

– Ну, привет, – прозвучал чей-то голос из темноты кузова и тишину распороли автоматные очереди.


Планета Идиллия. Город Зелар

Сгорающее донце гильзы тихо щёлкнуло о борт фургончика и вновь стало тихо. Пока Грэм возился, меняя магазин, репликант выпрыгнул наружу и устремился к дому, бросив короткое:

– Зачищу.

– Принял, прикрываю, – отозвался капитан, неловко вылезая следом.

Шмякнувшись на газон, Грэм уставился на окна дома, контролируя каждое движение. Но кроме трепыхающейся на ветерке занавески в распахнутом окне второго этажа, всё было тихо.

Репликант вломился в дом, даже не заметив входную дверь. Хрустнуло, во все стороны полетели щепки, а сержант, не снижая скорости, исчез в коридоре.

Потянулись минуты ожидания, растянувшиеся для Грэма в часы. Капитан ежесекундно ожидал появления тревожной группы, но подмога не спешила к перебитым карателям. Может, потому, что в это утро автоматные очереди не являлись чем-то редким в Зеларе: в небе то и дело появлялись строчки трассеров, отмечая очередную гулянку пьяной корпоратской сволочи.

– Чисто, – доложил вышедший из дома репликант. – Двое гражданских – «холодные», остальные – в норме, парализованы.

Грэм мысленно прочитал короткую молитву и встал с газона. Чёрт его знает, что тут произошло на самом деле, но в этот раз повезло – всего два покойника. Хотелось верить, что дальше им с сержантом будет везти так же. А в идеале – вообще без жертв среди штатских.

– Отлично, – вслух сказал капитан. – Так…

Осмотрев убитых карателей, он нащупал на шее глушитель импланта. Сунув плоский диск в карман, Нэйв наклонился и подобрал шлем одного из штрафников. Тактический блок шлема, опознав своего, послушно включил камеру и вышел на связь с дежуркой.

– Ну, привет, хик, – глядя в объектив, произнём Грэм.

Слово «хик» он узнал у Джун перед отъездом, спросив, как обиднее обозвать уроженца сельской местности. Имея допуск к личным делам офицеров Корпуса, Грэм был в курсе происхождения Шеридана и его комплексов по этому поводу.

– Ну что, ублюдк, думал – всех кончил? – капитан мерзко ухмыльнулся. – Хрен угадал. Теперь молись, мразь. Ну и мой тебе маленький привет… – Нэйв развернул шлем так, чтобы в объектив попали перебитые штрафники. – И это – лишь начало. До встречи, хик.

И, отключив запись, отшвырнул шлем.

Осталось надеяться, что Шеридан поверит в смерть Ракши и направит все оставшиеся силы в этот район, ловить упрямого контрразведчика.

– Поехали, сержант, – скомандовал Грэм репликанту.

Глава 6

Планета Идиллия. Город Зелар

У дома, к которому они приехали по следующему вызову, Чимбик увидел странную картину: на клумбе валялся каратель, с блаженной улыбкой разглядывающий небеса.

Учитывая, что звонившая в службу спасения идиллийка успела сказать, что её друзей убивают каким-то местным наркотиком, сержант счёл, что корпорат тоже успел принять дозу.

– Входите первым, сержант, – заговорил союзовец. – Я – следом.

Репликант молча кивнул. Он вообще предпочёл бы оставить капитана в фургоне, подальше от вероятного боя: с одной рукой Нэйв больше мешал, чем реально помогал Чимбику, заставляя отвлекаться на прикрытие напарника. Но сержант уже успел убедиться в упрямстве контрразведчика, граничащим с суицидальным идиотизмом.

Нет, в душе Чимбик понимал и разделял мотивы, руководившие Нэйвом. Но его настораживала безрассудная отвага контрразведчика. Даже для репликанта Грэм вёл себя слишком агрессивно, не задумываясь о последствиях.

Так, словно ему уже нечего было терять. И это настораживало сержанта: в конце-концов, этот дворняга обещал безопасность Эйнджи и Ри. А что может обеспечить покойник?

Едва роботизированный фургон подъехал к дому, из которого поступил звонок в службу спасения, как Нэйва и Чимбика поглотило незнакомое, неземное блаженство. Ноги подкосились и оба бойца осели на пол с блаженными улыбками на лицах. Впервые в жизни они чувствовали столь всепоглощающий покой, в котором крылось нечто неописуемое, невозможное в несовершенном мире. Будто они стояли на пороге и готовились шагнуть в вечность.

Всё остальное на этом фоне потеряло смысл: терзаемый город, корпоратские псы, призыв о помощи, задуманная операция… Всё меркло рядом с чуждым миром, принявшим в ласковые объятия истерзанные души.

Готовности Чимбика шагнуть в вечность мешала одна-единственная, едва сформированная мысль. Ему чего-то не хватало. Кого-то…

Мысли с трудом ворочались в голове, будто неумелый пловец в бескрайнем океане.

Чимбик хотел уйти не один… Он хотел разделить это с Эйнджелой.

Именно она стала тем образом, за который разум сержанта сумел зацепиться. Он не уйдёт без Эйнджи. Почему её нет рядом?

Блаженный покой мешал думать, мешал добраться мыслями до Эйнджелы и Чимбик почувствовал недовольство, привычно переплавившееся в злость. Умиротворение стало врагом, стоящим на пути сержанта. А он умел побеждать врагов.

Сознание Чимбика совершало рывок за рывком, словно преодолевая полосу препятствий. Эйнджела должна убить Шеридана. Он, сержант, должен быть готов прийти на помощь. Должен обеспечить прикрытие. Должен отвлекать противника. Должен убить.

С трудом поднявшись на ноги, Чимбик поднял упавший автомат и посмотрел на улыбающегося контрразведчика. Тот смотрел куда-то за пределы этого мира и не отреагировал даже на пинок репликанта.

Чимбик не стал даже пытаться привести его в норму, а просто распахнул дверь фургона. Догадка оказалась верна: каратели тоже пребывали под воздействием эмпатии. Дозорный растянулся на газоне и устремил счастливый взгляд в небо. Репликант походя прострелил ему голову, подумав, что в отличие от прошлых, эти ублюдки хоть как-то озаботились сохранностью своих шкур. От репликанта не спас бы даже трезвый часовой, но тому же Нэйву мог доставить неприятности.

Единственным сопротивлением, которое встречал Чимбик, была всё та же эмпатия. Под странное воздействие попали все: идиллийцы, валявшиеся на полу стреноженными одноразовыми наручниками, и штрафники, блаженно растянувшиеся на диванах и креслах.

Сержанту хватило по одному выстрелу на каждого корпората. Те никак не реагировали ни на появление врага, ни на смерть товарищей, ни на свою собственную. Так и умирали с выражением беспредельного блаженства на лицах. Эмпаты, вопреки ожиданиям, тоже никак не реагировали на насильственные смерти. Широко распахнутые глаза идиллийцев видели нечто иное, нечто, куда сержант едва не шагнул.

Искушение поддаться, рухнуть в то, что дворняги называли нирваной, было почти невыносимым. Теперь, после устранения противника, Чимбику хотелось наконец расслабиться.

Он тяжело опустился на пол, глубоко вдохнул и тряхнул головой, пытаясь вновь собраться на цели. Эмпатическое прикосновение превратилось в хватку, чужая душа вела сержанта куда-то за край.

И Чимбик шагнул, соприкоснувшись с вечностью.

Наваждение оборвалось внезапно, оставив чувство глубокой тоски по чему-то несоизмеримо большему, чем он сам. Воздействие исчезло, остались лишь глубокие, пробирающие до самого нутра впечатления.

Вяло, ещё не до конца придя в себя, заворочались связанные идиллийцы.

– Помоги… – с трудом произнёс один из них.

Репликант, будто автомат, поднялся на ноги и методично рассёк ножом одноразовые наручники на каждом из пленников. Разум едва участвовал в этом процессе, тщетно пытаясь осмыслить пережитое.

– Что это было? – глухо спросил репликант.

– Поцелуй вечности, – несколько заторможено ответил идиллиец.

Абориген, растиравший затёкшие конечности, с трудом поднял руку и указал на коробку с ярко-алыми одноразовыми инъекторами на столе. Эйдетическая память воскресила объяснение капитана Йонг. «Он стимулирует центры удовольствия в мозгу, даря, как говорят, невероятное блаженство. В то же время „Поцелуй вечности“ убивает в течение нескольких минут. Изобретение самих идиллийцев, их способ эвтаназии. Как видите, находятся желающие испытать подобное прижизненно благодаря эмпатии умирающих».

– Что за «поцелуй вечности»? – на пороге, пошатываясь, стоял Нэйв.

– Смертельный наркотик, – кратко пояснил сержант, кивнув на контейнер с инъекторами. – Мы оказались под его воздействием.

– Охрененно, – отозвался контрразведчик.

Подойдя к столику, он схватил графин с водой и вылил себе на голову, шумно отфыркиваясь.

– Убойная штука, – Грэм поставил опустевший графин обратно на столик и взял один из инъекторов. – Эту дрянь что, можно так просто достать?

– Только по особому разрешению в государственных клиниках, – всё ещё отстранённо произнёс идиллиец, удивлённо оглядывая гостиную.

Его взгляд остановился на трупах с развороченными головами. Растерянно моргнув, абориген шумно выблевал ужин на ковёр.

– Уходите отсюда, – приказал Нэйв, хозяйственно прибирая оставшиеся инъекторы с опасным наркотиком. – Собирайте родню и проваливайте из города на пару-тройку дней, пока мы порядок не восстановим.

Идиллийцы ответили очередным извержением желудков.

– Да, это надолго… – резюмировал Нэйв и помассировал пальцами веки.

По вялым движениям контрразведчика Чимбик догадался, что тот ещё не отошёл после испытанных ощущений. Да и что взять с дворняги, если даже сам репликант до сих пор испытывал желание сесть на пол и ничего не делать хотя бы час.

– Сержант, помогите… – Грэм ухватил одного из мертвецов за санитарную лямку подвесной, поволок его к выходу.

Чимбик тряхнул головой и, взявшись за лямку второго покойника, пошёл следом.

– Сюда швыряй, – распорядился Грэм, сваливая груз на клумбу рядом с трупом первого пристреленного сержантом карателя.

Чимбик швырнул третьего любителя неземных наслаждений к его дружкам и догадываясь, что будет дальше, активировал камуфляж, чтобы не засветиться в кадре. Действительно, Грэм опять снял нашлёпку «глушилки» и поднял с пола шлем одного из покойников.

– И вновь привет, хик ублюдочный! – пропел капитан. – Ты на очереди!

Пока он записывал послание, Чимбик изучал показания такблока. Алые точки команд загонщиков группировались, сжимая кольцо вокруг района, где сейчас находились сержант с Нэйвом. Значит, пора переходить ко второй фазе плана.

– Нас окружают, – сообщил Чимбик.

– Отлично, – Грэм ответил такой радостной улыбкой, что репликант засомневался в здравости его рассудка. – Запускайте им сюрприз, сержант.

Чимбик кивнул и побежал к фургону.

«Сюрпризом» были захваченные ещё на блокпосту гранаты из боекомплекта убитых карателей. Чимбик положил одну в нишу дверцы и выставил в режим растяжки.

– Готово, – доложил он, захлопывая дверцу. – Отправляю.

И командой с такблока отправил фургончик по сложному маршруту.

Остальные гранаты репликант замаскировал в густом декоративном кустарнике перед домом, настроив на одновременный подрыв по сигналу с датчика движения, направленного на трупы. Стоит кому-то поднять покойника – и одновременный взрыв семи осколочных гранат накроет всё пространство перед домом.

– Пойду, предупрежу мирняк, – сказал Грэм, кивая на дом. – А то хватит мозгов из дурного сострадания полезть смотреть, что с жмурами приключилось.

Чимбик кивнул. Пока капитан проводил разъяснительную работу с местными, сержант развернул голограмму подземных коммуникаций города. Под Зеларом протянулась обширная сеть туннелей, проложенных для удобства обслуживания городской инфраструктуры, и теперь диверсанты собрались воспользоваться ею для побега.

– Вроде поняли, – сказал вернувшийся капитан, хотя особой уверенности в его голосе Чимбик не услышал. – Ракша добралась, ожидает сигнала о ликвидации. Уходим на базу.

Найдя ближайший люк, Чимбик и Грэм спустились под землю. Вообще при несанкционированном вскрытии люка тут же шёл сигнал на пульт дежурного аварийной службы, откуда уже перенаправлялся в комендатуру. Но эту проблему решила капитан Йонг, подключившись к служебной сети через терминал заместителя мэра.

Идти оказалось легко: канализационные и водопроводные трубы находились в желобах ниже уровня пола по центру тоннеля. Единственным неудобством можно было назвать роботов-ремонтников, патрулирующих свои зоны ответственности – их приходилось пропускать, прижимаясь к стенам.

– Вам стоит это увидеть, – ожил передатчик голосом Йонг.

На планшете Нэйва появилось изображение Шеридана. Вид у него был до того самодовольный, что не оставалось сомнений: он уже считает себя полноправным правителем города.

– Граждане Зелара! Я – полковник Шеридан – новый комендант города. В результате расследования убийства на генерала Прокофьева группой террористов Доминиона выяснилось, что непосредственное участие в подготовке этого подлого нападения принимала участие бывший мэр города Арора Зара. За это преступление она приговаривается к смертной казни через запарывание плетью. Казнь состоится через час на площади перед комендатурой.

Чимбик выслушал сообщение с полным равнодушием. Всех не спасёшь, да и лезть туда, где будет полно противника – слишком рискованно. Особенно имея в напарниках раненого дворнягу. Который тоже не идиот и должен понимать, чем чревато подобное мероприятие.

Каково же было удивление сержанта, когда он услышал:

– Меняем маршрут. Выдвигаемся к комендатуре.

Чимбику впервые показалось, что он ослышался. Остановившись, он недоумённо уставился на шального дворнягу.

– Сэр, вы серьёзно? – поинтересовался сержант.

– Да, – Грэм вынул из кармана аптечку. – Ты как хочешь, а я пошёл.

Репликант со всё возрастающим изумлением наблюдал, как сумасшедший дворняга достаёт одноразовую ампулу-инъектор с боевым стимулятором и прикладывает к шее. И лишь когда раздалось шипение сработавшего поршня, Чимбик убедился: этот псих действительно собрался лезть в пекло.

– Но это не рационально, сэр, – предпринял последнюю попытку достучаться до здравомыслия контрразведчика Чимбик.

– Люди, сержант, часто действуют вопреки рациональности, – ответил Нэйв, отбрасывая опустевший инъектор. – Мне показалось, что ты это понял. Ведь не убил же нас с Карлом тогда, на Эдеме. Хотя мог.

Пока Чимбик переваривал услышанное, Грэм похлопал себя по карманам и огорчённо сказал:

– Один магазин остался. Разживёшь парочкой?

– Что? – не понял репликант.

– Два магазина дай, – пояснил дворняга.

Чимбик силился понять мотивы этого человека, но особых успехов не достиг.

– Эта идиллийка что-то значит для вас лично, сэр? – решил уточнить он.

Собственно, это было единственное объяснение происходящему, которое нашёл сержант.

– Она сделала всё для своего города, – прозвучал неожиданный ответ. – Из-за этого Зара пошла с нами на сотрудничество. Ради своих людей вкалывала днями и ночами, как раб, не требуя ничего взамен. Лежала под бомбёжкой, там её заживо засыпало. И после этого не билась в истерике, не бежала к психологу какому грёбаному, а помогала спасателям. Любой сраный политикан после такого ходил бы грёбаным героем, интервью налево и направо раздавал. А Зара просто попыталась добиться гуманитарного коридора для детей. Понимаешь? Ничего для себя – только для людей. И буду я распоследней мразью, если позволю какому-то сраному ублюдку забить её ради собственных грёбаных амбиций.

Это Чимбик понимал. Забота о своих, забота о семье. Разве что семьёй этой Зары был весь город. В стремлении защитить своих она походила на репликантов. На Лорэй. На Талику. И то, что Нэйв не собирался бросать Зару, делало его человеком. Правильным человеком. Не дворнягой.

– Идём вместе, сэр, – принял решение Чимбик.

– Хорошо, – явно обрадовался этому решению Грэм. – Но пару магазинов всё равно дай. И гранату на всякий случай.

Глава 7

Планета Идиллия. Город Зелар, гауптвахта комендатуры

Костасу казалось, что он умер. Перестал принадлежать к этому миру, потеряв связь с ним. Он будто со стороны наблюдал за происходящим с человеком, чертовски похожим на полковника Рама.

Дорога к комендатуре, переодевание в полевую форму, положенную арестантам на гауптвахте – всё это прошло мимо сознания Костаса. Мир схлопнулся до ужасающего, непоправимого знания: Даны больше нет.

Его маленькая Льдинка больше не вернётся домой. Никто не будет наряжать бронзового «Танцора» в яркие тряпки, разбрасывать по комнате коробки из-под круассанов, радоваться билетам на футбольный матч и наполнять жизнь Костаса радостью и смыслом.

Жизнь… Слово звучало чуждо.

Без Даны не было жизни – лишь бессмысленное существование. Только сейчас Костас осознал один простой факт: все последние годы он жил ради своей приёмной дочери. Осознал лишь теперь, когда её не стало…

В душе образовалась мучительная пустота, грозившая поглотить остатки рассудка Рама. Он не сумел. Не уберёг Льдинку. Не выполнил отцовский долг.

Рам встал с койки и вытянул из лямок брючный ремень. О том, почему ему оставили этот предмет гардероба, всегда изымаемый у арестантов, полковник даже не задумался. Он был занят другим – креплением ремня к оконной решётке.

Оглушённый горем, потерявший всё, что имело значение, Костас практически не воспринимал действительный мир. Он будто уже шагнул в другой, отделённый незримой чертой. Туда, где ждала его дочь. Лишь когда Костас закончил ладить петлю, он осознал, что взлетающие над крышами домов рои светляков – трассирующие пули.

Пули. Над Зеларом.

Вязкий, как зыбучие пески, разум Рама медленно осознавал этот факт. На город наступают силы Доминиона? Китежец машинально окинул взглядом всё, что мог увидеть через зарешёченное оконце камеры.

Боя не было. Но кто тогда стреляет?

Этот вопрос стал спасительным канатом, вытягивающим рассудок Костаса из пропасти.

Полковник с трудом продирался сквозь туман в голове, вспоминая всё, что осталось в памяти с момента ареста. А когда вспомнил – пришёл к неутешительному выводу: стреляют ушедшие в загул штрафники корпоратов. Потому что после гибели Прокофьева и ареста Рама командование временно переходило Шеридану. А уж он-то своих ублюдков не обидит. В этом Костас не сомневался. Как и в том, что штрафники отведут душу по полкой, торопясь возместить упущенное за время изоляции на блокпостах. В своей обычной манере, от которой у нормальных людей встают дыбом волосы, а руки тянутся за оружием.

В следующий миг вспышкой пришло осознание: в городе творится настоящий ад. Ад, который пришёл на Идиллию вместе с ними. Ад, от которого Рам поклялся Заре защитить Зелар. Ад, в котором сейчас гибнут чьи-то дочери.

Эта мысль породила в Костасе злобу на самого себя. Злобу, огнём выжигавшую туман в голове. Злобу, заполнившую пустоту внутри. Ещё совсем недавно Рам, глядя на идиллийцев, решивших уйти вслед за погибшими родными, высокомерно размышлял о том, что китежцы так никогда не поступят. И вот сам, позабыв про долг офицера и данное Заре слово, едва не выбрал «лёгкий путь».

Вслед за злостью пришёл жгучий стыд: упиваясь собственным горем, Костас позабыл про Зару. Где она? Что с ней? Ничего хорошего от Шеридана ожидать не следовало. А зная больную фантазию корпоратских ублюдков….

Костас скрипнул зубами, отвязал ремень от решётки и уселся на койку. Голова сделалась ясной, а к мыслям вернулось былое проворство. Китежец уставился в стену, анализируя события последних часов.

Убийство Прокофьева. Как получилось, что Шеридан узнал об этом раньше, чем дежурный по комендатуре? Как смог так быстро провести расследование? Где была охрана на момент покушения на генерала? И почему Шеридан с такой уверенностью сразу же заявил о виновности Зары?

Заправляя ремень обратно в лямки брюк, Костас пришёл к неутешительному выводу: Шеридан если не подстроил покушение, то как минимум намеренно слил информацию о передвижениях Прокофьева диверсантам.

Древняя мудрость гласила: «Ищи кому выгодно». Что получали доминионцы от смерти генерала? В чём выгода?

По всему выходило, что таковая могла быть в случае наступления на город. Но в небе всё спокойно, да и артиллерийской канонады не слышно. Да и даже до тупых голов корпоратовского пушечного мяса дошло бы, что в такой момент не до веселья.

Нет, дело не в наступлении. Тогда в чём? Бессмысленный акт устрашения, повлекший за собой разгул карателей в городе? После того, как король Идиллии выложил за жизни своих граждан кругленькую сумму, Костас не верил, что он подвергнет жизни идиллийцев такой опасности ради бессмысленного жеста.

А вот гибель Даны и Грэма вполне возможно на совести доминионских диверсантов. Они могли узнать, что раскрыты и нанести удар первыми.

Напоминание о смерти дочери сдавило сердце безжалостной когтистой лапой, но Костас усилием воли вернулся мыслями к тем, кого ещё можно спасти. И чем дольше он размышлял, тем больше убеждался, что смерть Прокофьева – дело рук Шеридана. Именно он получал власть над городом и жизнями горожан. А корпораты, как успел убедиться Костас, любили распоряжаться чужими жизнями.

И предавать.

Возможно, дела на фронте идут не слишком хорошо и Шеридан готовит почву для торга: сдать Зелар без боя в обмен на собственную безопасность и свободу, или приковать идиллийцев к бронетехнике и домам, используя как живой щит.

Мерзость, вполне в духе карателей Консорциума.

Костас встал и подошёл к окну, с удивлением осознав, что уже почти утро и над домами алеет полоска рассвета.

На площади перед комендатурой под присмотром сержанта-карателя возились роботы, собирая П-образную конструкцию. На такой подвешивали за руки приговорённых к «усиленной» порке – при «обычной» просто раскладывали на скамье. Но для чего Шеридан приказал установить это сооружение на площади? Раньше оно стояло во дворе комендатуры, подальше от эмпатов. И кого хреновы ублюдки собрались пороть? Что-то подсказывало, что не своих же провинившихся собратьев.

Костас преисполнился самыми чёрными подозрениями.

Но реальность оказалась куда хуже. Через пару часов – точнее Костас сказать не мог, так как хронометр у него отобрали, – после установки конструкции на площади начали собираться идиллийцы. Растерянные, недоумевающие люди приходили на площадь группами и по одному, остановивливаясь перед ощетинившимся штыками оцеплением карателей.

Площадь заливало золотом и чернотой праздничных нарядов. Из неплотной, рассеянной толпы вышла вперёд девушка с знакомой Костасу разноцветной короткой стрижкой. Супруга Зары, имени которой он так и не спросил. Вспомнил только диковинное слово, которым её называла Арора – соуль. Эта самая соуль, отчаянно жестикулируя, втолковывала что-то одному из карателей, то и дело указывая на комендатуру. Корпорату, очевидно, надоело слушать докучливую горожанку и он без затей, с обыденной жестокостью ударил её прикладом в живот.

Это было ошибкой.

Боль волной разошлась по эмпатам, валя их с ног. Над площадью раздались многоголосые крики. Досталось и корпоратам, неожиданно ощутившим удар, от которого не спасала броня.

Каратель решил проблему привычным способом, выстрелив в голову скорчившейся от боли соуль Зары. Это словно сорвало створ с плотины: кто-то из штрафников, невольно переживших чужую смерть, открыл по толпе шквальный огонь в упор. Вслед за ним, падая и корчась от боли, открыли беспорядочную стрельбу и остальные каратели. скошенные идиллийцы падали вповалку, один на другого.

Казалось, от криков раненых и умирающих содрогнулось само небо. Костас закрыл уши, но крики всё равно всверливались прямо в мозг, сводя с ума. И несмотря на то, что Рам был далеко за пределами воздействия идиллийской эмпатии, казалось, что он чувствует весь тот кошмар, что творился на площади.

Полковник никогда не был малодушным и трусливым человеком, но сейчас ему очень хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть творившуюся бойню. Но вместо этого он отнял руки от ушей, вцепился в прутья решётки так, что побелели костяшки, и смотрел, не моргая. Смотрел и запоминал то, за что заставит ответить Шеридана. То, что до конца жизни будет возвращаться ему в ночных кошмарах.

Сейчас этот кошмар царствовал на площади. Прежде чем вырубиться от эмпатического удара штрафники успели выпустить по магазину. Пёстрая брусчатка стремительно меняла цвет на равномерно-алый, будто заря покинула небесе и расплескалась по площади.

Это было бы даже красиво, если бы не крики боли, сливающиеся в сводящую с ума какофонию.

Среди карателей, не попавших под эмпатический удар, нашёлся кто-то толковый: на площадь выкатились роботизированные комплексы огневой поддержки. Заухали автоматические гранатомёты, посылая в толпу гранаты с сонным газом. Крики постепенно затихли и минутой позже глазам Костаса предстала зваленная неподвижными телами площадь.

Когда затих последний стон, из комендатуры вышел взвод карателей. Часть взялась помогать своим товарищам, схлопотавшим эмпатический удар, а остальные принялись сортировать павших идиллийцев. Костас наблюдал, как штрафники стаскивают в одну кучу убитых, а раненых и уцелевших, павших лишь от чужой боли, осматривают. Отсортированных идиллийцев забросили в кузова подъехавших грузовиков.

Костас не мог понять куда их везут. В то, что каратели вдруг решили проявить благородство и отвезти раненых в госпиталь, китежец не верил.

И оказался прав. Часть грузовиков, выстроившись в колонну, убыла в неизвестном направлении, а оставшийся объехал площадь по кругу, останавливаясь на перекрёстках. Во время остановок каратели выбрасывали из кузова по несколько идиллийцев, создавая жуткие композиции. Но зачем? Запугать горожан? Скорее всего – да: придя в себя, раненые начнут страдать от боли, создавая непреодолимый эмпатический барьер и служа одновременно предостережением остальным горожанам.

Вскоре Костас убедился в своей правоте. Едва действие газа закончилось, как площадь вновь огласили крики и стоны раненых. Хватало этих звуков, чтобы понимать – соваться на площадь опасно. Но идиллийцы совались. Не способные пройти мимо чужой беды, они стремились помочь раненым, но едва приближались к ним, как становились жертвами чужой агонии.

Машины экстренных служб, с их яркими проблесковыми огнями, особенно нравились карателям. Стоило такой приблизиться для помощи раненым, как корпораты с весёлым гоготом обстреливали спасателей.

Костас лишь бессильно скрипел зубами и наблюдал, чувствуя, что хуже быть просто не может.

Полковник понял, как ошибался, когда из здания комендатуры вывели Зару. Леди-мэр шагала с неизменным достоинством, будто не было рядом конвоиров, отпускавших сальные шуточки. Шаг идиллийки был твёрдым и уверенным, будто она до сих пор считала эту землю своей.

И тут до неё донёсся крик раненого. Арора повернула голову и узрела всё: сваленные в кучу мёртвые тела, залитую кровью площадь, скорчившихся раненых, пытавшихся уползти прочь от этого кошмара.

Ноги идиллийки подкосились и она не упала лишь потому, что пара корпоратов цепко держали её за предплечья. Самим карателям тоже пришлось несладко: их ощутимо шатнуло, придавило чужим горем, но штрафники почему-то воздержались от того, чтобы парализовать Арору.

Почему – стало ясно через минуту.

Идиллийку подтащили к месту порки и подвесили за руки. Один из штрафников разорвал платье на спине экс-мэра и поспешно отошёл за пределы действия эмпатии. Но Зара, похоже, уже не осознавала происходящего. Она повернула голову и неотрывно смотрела на сваленные в кучу тела. На изрядно залитую кровью, но всё ещё яркую разноцветную стрижку валявшегося у края женского тела.

– Ну, кому не слабо? – услышал Костас восклицание командира группы палачей.

– Дай я, – отозвался один из карателей.

Отобрав у товарища плётку, добровольный палач направился к беспомощной женщине. Костас буквально видел, как того ошарашили чувства идиллийки, едва он пересёк незримую черту эмпатического контакта. Корпорат остановился, несколько секунд тряс головой, а затем решительно подошёл, замахнулся и хлестнул идиллийку по спине.

Крик Ароры слился с воплем боли её мучителя. Под хохот товарищей неудавшийся палач уронил плеть и бегом бросился подальше от эмпата, выгнувшись и выпучив глаза от боли.

– А ну, отойди, – презрительно сплюнув, сказал очередной желающий проверить себя на крепость, перехватывая плеть. – Спорим, я выдержу три удара?

Он выдержал два. Выдержала их и Арора. Костас молился, чтобы она потеряла сознание, впала в спасительное забытье, но Зара лишь кричала и не отводила взгляд от тела мёртвой соуль.

Не в силах больше смотреть, Костас отошёл от окна и сел на койку, вздрагивая каждый раз, как раздавался крик идиллийки. Смысла стучать в двери, требовать от конвоя дать связь с Шериданом не было: Рам понимал, что истинным смыслом казни Зары была месть корпоратского ублюдка. Именно поэтому всё происходило под окнами камеры Рама: чтобы китежец видел и слышал, как убивают Арору.

Вот почему Костасу оставили брючный ремень – из расчёта, что полковник не выдержит изощрённого издевательства. Сперва весть о гибели дочери, потом казнь Зары… И ведь почти удалось – не устрой корпораты пальбу в городе, Рам уже висел бы в петле.

Но теперь полковник сдаваться не собирался. В умелых руках и ремень мог стать эффективным оружием. Может, он ещё успеет. Найдёт способ спасти хотя бы Арору.

Встав, полковник быстро вытянул ремешок из брюк и намотал на кулак.

– Конвойный! – зычно рявкнул Костас и врезал ногой по двери.

За окном послышался приглушённый расстоянием хлопок выстрела, а следом – разъяренные вопли штрафников.


Планета Идиллия. Город Зелар, квартал перед комендатурой

Чимбик хладнокровно обозревал залитую кровью площадь. Мёртвые и умирающие его не волновали – разум привычно задвинул эмоции далеко, на задворки сознания. Этим людям уже не помочь, а бессмысленное сострадание лишь мешает основной задаче – спасению мэра. У этой женщины хотя бы был реальный шанс: корпораты только приступили к казни. Чимбик, зная хрупкость человеческого тела и психики, не брался ставить точный прогноз – сколько ещё протянет Зара, – но на данный момент она получила всего лишь три удара.

Рядом зло скрипел зубами контрразведчик. Сержант опасался, что шальной дворняга выкинет очередной суицидный номер, но капитан лежал смирно, лишь изредка отталкивая лезущую в лицо ветку куста, служившего им укрытием.

Убедившись, что никаких дурацких выходок от напарника не ожидается, Чимбик переключился на корпоратов. Настроив микрофоны шлема на максимальную чувствительность, репликант подключился к планшету Грэма, чтобы тот тоже был в курсе разговоров палачей. Мешали только стоны и крики раненых и умирающих идиллийцев, выполняющих роль своеобразных «шлагбаумов».

Репликант оценил садисткую изобретательность карателей: эмпатия идиллийцев создавала практически непреодолимый барьер для их собратьев. Да и не только их – на обычных людей эмпатия действовала не хуже.

Семеро штрафников между тем развлекались вовсю, в своей излюбленной садисткой манере.

– Ну, кто следующий, слабаки? – оглядывая сослуживцев, поинтересовался штрафник-капрал.

Лица корпоратов скрывали забрала шлемов, потому репликант привычно пронумеровал их с помощью такблока. На планшете Грэма тоже появились цифры над головой каждого будущего покойника. А в том, что эти ржущие дворняги уже покойники, сержант не сомневался. Да, они ещё жили, разговаривали, но это ненадолго.

– Да давай уже робота пригоним, – отозвался Номер Два. – Затрахали эти трахогрёбаные эмпаты! Нахер их вообще не перестрелять?

– А нахрена материал расходовать? – удивился капрал, поигрывая плёткой. – Вон, первую партию уже увезли в киборгов переделать. Уже завтра своих же кошмарить будут. Так всю туземную шушеру по чуть и утилизируем с пользой. Понятно? Ну так что, желающих нет? Слабаки!

Гордо подбоченясь, капрал пошёл к дыбе и едва не заскулил от эмпатического контакта. Совладав с жгущей спину болью, капрал оглянулся на заинтересованно наблюдающих сослуживцев, от души размахнулся и хлестнул идиллийку. Зара вскрикнула, а штрафник, грязно выругавшись, отбежал к своим хохочущим товарищам.

– Чё ты там про слабаков, а? – глумливо поинтересовался Номер Три. – А сам чё, сдюжил?

– Да пошёл ты, – капрал показал ему средний палец.

И, отпихнув сослуживца в сторону, решительно направился обратно, всем своим видом демонстрируя решимость завершить казнь лично.

– По моей команде начинаем, – услышал сержант шёпот контрразведчика.

Грэм выключил планшет и пополз к машине – удачно подвернувшемуся малолитражному роботакси. Чимбик с помощью выданного Йонг «угонщика» взломал бортовой компьютер машины, переведя такси на управление с такблока и планшета Грэма.

Контрразведчик подполз к машине и залез в салон. Чимбик с сомнением посмотрел на Нэйва, но промолчал – план оговорен, незачем сотрясать воздух впустую. Но всёже, репликант сомневался, что обычный человек – даже по уши обдолбанный боевым стимулятором, как Нэйв, – способен пройти мимо страдающих эмпатов без потери боеспособности. Но меняться ролями нельзя: одной рукой контрразведчик не справится с задачей огневого прикрытия напарника.

Репликант распределил цели.

– Начали, – раздался тихий голос контрразведчика.

Чимбик нажал спуск. Каратель с плёткой рухнул навзничь, а репликант уже расстреливал остальных штрафников, крайне удачно скучковавшихся. Длинная очередь скосила их всех прежде, чем ублюдочные дворняги успели осознать произошедшее.

Переключившись на подствольный гранатомёт, сержант влепил кумулятивную гранату в амбразуру автоматического ДОТа, сектор огня которого перед этим перекрывали убитые каратели. Этот пулемёт был главной угрозой, гарантировано накрывая любую точку на площади.

Грохнуло и пулемётный ствол уставился в небо. Сержант услышал вой сервоприводов, тщетно пытавшихся сдвинуть заклинившую установку оружия.

– Пошёл! – убедившись, что основная опасность устранена, скомандовал сержант, одновременно посылая дымовую гранату к углу комендатуры.

Свистнул двигатель и жёлтая неуклюжая коробка такси понеслась к цели.

Сержант удовлетворённо отметил грамотно выбранный маршрут: контрразведчик не стал ломиться напрямую, перекрывая репликанту сектор огня, а заложил дугу, проехав по тротуару мимо лежащих на дороге раненых.

Из облака дыма выкатился автоматический комплекс огневой поддержки. Пока робот «промаргивался», репликант влепил кумулятивную гранату под оружейный модуль машины. Обезоруженный робот, в свою очередь, плюнул дымовой гранатой из мортирки на корпусе и торопливо уполз обратно.

Зато из-за дыма заработал пулемёт: некто деятельный, видимо, решил прочесать площадь вслепую, работая на расплав ствола в надежде если не зацепить, так хоть отбить у диверсантов желание вылезать. Пришлось закинуть оптимисту осколочную гранату – а то ведь по дурости и в Зару попасть может. Грохнуло и пулемёт умолк. Неизвестно, задело стрелка или он просто решил убраться подобру-поздорову, но главное, что пальба прекратилась до того, как пули задели беззащитную идилийку.

Это подарило диверсантам драгоценные секунды: впечатлённые каратели не торопились лезть под пули, ожидая подкрепления.

Такси вылетело на площадь и под визг покрышек пошло юзом, остановившись у подвешенной женщины. Чимбик с одобрением отметил: союзовец поставил машину так, чтобы она закрывала от огня из-за угла комендатуры. Конечно, так себе прикрытие, но всё же лучше, чем ничего.

Вылезший из машины капитан внезапно рухнул на колено, упёршись здоровой рукой в землю. Поняв, что это – реакция на боль Зары, сержант было решил, что придётся вытаскивать, – а вероятнее, убивать, чтобы не попали в руки врагу, – уже двоих, но Нэйв сумел справиться с этой напастью. Перебив выстрелом трос, на котором висела идиллийка, Грэм поймал падающее тело и закинул в салон машины. А потом сорвался с места и побежал к краю площади: туда, где лежали сваленные в кучу раненые идиллийцы и откуда уже доносился звук моторов тяжёлой техники.

Чимбик едва удержался от вопля ярости: время стремительно утекало, а чёртов псих решил поиграть в благородного спасителя. Нет, этот дворняга точно своей смертью не умрёт: если его не пристрелят корпораты, то придушит Чимбик. За дурость.

Но, вопреки ожиданиям сержанта, Грэм – видимо, для разнообразия, – включил наконец рассудок. Остановившись местрах в тридцати от жуткой «баррикады», капитан вскинул парализатор и несколько раз подряд нажал спуск. И тут же кинулся обратно.

«Ну хоть не всё потеряно» – мысленно усмехнулся Чимбик, одновременно контролируя опасные зоны, откуда мог показаться противник.

Как оказалось, не зря: в распахнутом окне комендатуры возник каратель. Чимбик шевельнул стволом и получивший пулю в грудь несостоявшийся стрелок завалился обратно.

А Нэйв уже почти добежал до машины, когда к площади подъехал первый бронетранспортёр карателей. Граната подствольника против этого монстра – даже не смешно: разве что краску оцарапает, да и то если долетит.

Оружейный модуль бронетранспортёра шевельнулся, выискивая цель. Сержант понял, что чокнутому контрразведчику наступил конец: он просто не успеет уйти с площади.

Но вместо того, чтобы открыть огонь, бронетранспортёр вильнул в сторону и с грохотом вломился в витрину кафетерия. Двигатель заглох и машина замерла, выставив наружу бронированую задницу в кубиках динамической защиты.

Экипаж второго бронетранспортёра, увидев судьбу первой машины, торопливо сдал назад, крутя башней в поисках таинственной угрозы.

Пока репликант пытался понять, что случилось, Нэйв добежал до такси. Неуклюжая жёлтая машина развернулась и помчалась к сержанту. Едва она подъехала, как сержант ощутил боль в спине, словно под бронёй развели костёр. Поняв, что это – отражение боли спасённой идиллийки, репликант мысленно выругался в адрес контрразведчика, нашедшего время на избавление от мучений безнадёжных раненых, но не догалдавшегося вколоть снотворное или обезболивающее Заре.

Но вместо этого Грэм вновь расстрелял из парализатора валявшихся на дороге идиллийцев. А потом отбросил парализатор и безучастно наблюдал, как забравшийся в машину репликант прикладывает инъектор к шее Зары.

– Сэр, – осторожно срезая окровавленные лоскуты одежды вокруг измочаленной спины Зары, спросил Чимбик, – зачем вы парализовали раненых?

– Не парализовал, – странно глухим, безжизненным голосом ответил капитан. – Это был «Поцелуй вечности», сержант.

С наблюдательного дрона, к которому подключился Чимбик, транслировалась картинка: бросившиеся в погоню корпораты оседали наземь. Под раскрытым забралом одного из них виднелась бессмысленно-счастливая улыбка.

Глава 8

Планета Идиллия. Город Зелар, ресторан Вавилон

Несмотря на некоторые опасения, попасть в число приглашённых в новый офицерский клуб, оказалось просто. По просьбе, а может и приказу Азила, Спутницы дружно сделали вид, что Лорэй относятся к их числу. И позаботились, чтобы других близняшек и близко не было рядом с адьютантом Шеридана. Тот, гордый возложенной на него миссией, оказался лёгкой добычей.

Оставалось надеяться, что вся операция пройдёт так же легко.

Машины, в которых подъехали Спутницы, встретил неожиданно трезвый и внимательный каратель в полном боевом. Даже шлем корпората был наглухо закрыт, равно как и у двух остальных штрафников, засевших у входа в ресторан за перекрытием из мешков с песком.

Неожиданная деталь, намекающая на то, что Шеридан всё же достаточно серьёзно воспринял побег Нэйва.

– Обыск, – коротко бросил корпорат.

– О, обожаю ролевые игры! – умилилась Свитари и первой шагнула вперёд, разведя руки в стороны.

Каратель сперва провёл сканером воль её тела, а затем не отказал себе в удовольствии, стянул перчатки и провёл обыск по старинке, особенно тщательно остановившись в паре мест.

– А поцеловать? – проворковала Ри, когда корпорат закончил с формальностями.

– После смены, – пообещал тот и скомандовал: – Следующая.

Эйнджела с привычной фальшивой улыбкой шагнула к нему, с совершенно искренним интересом разглядывая ещё три тройки корпоратов, патрулирующих территорию. Выбраться тайком вряд ли получится, так что с большой вероятностью нужно будет обрабатывать патрульных.

Мысли прервала неожиданная волна отвращения, прошедшая по телу лёгкой дрожью от прикосновения карателя. Ей так отчаянно хотелось оттолкнуть корпората прочь, что стоявшие неподалёку идиллийки скрестили на ней удивлённые взгляды.

– Что, нравится? – по-своему истолковал её реакцию каратель. – Навещу тебя с сестрёнкой когда вы освободитесь.

– Буду ждать, – жарко выдохнула Эйнджела, надеясь, что мужчина не почувствует фальши.

Он не почувствовал. Шлёпнув её по заднице на прощание, корпорат довольно произнёс:

– Следующая.

Шагая к дверям ресторана Эйнджела пыталась понять, что произошло. Обычные действия, которые она выполняла сотни раз. Ничего особенного. Но искусственный образ, отточенный до полного автоматизма, дал сбой. Маска, казалось намертво приросшая к лицу, вдруг начала мешать.

Ответ нашёлся быстро.

Чимбик.

Одна лишь мысль, что он увидит её такой, с кем-то, приводил Эйнджелу в ужас. Нет, она не боялась его разозлить. Больше всего в жизни она боялась его разочаровать.

Абсурдные, глупые мысли. Чимбика сейчас не было тут и он не мог её видеть. А если бы и так – он знал, кто она. Знал, чем занимается. Видел, на какие гнусности способна. И всё равно принимал такой, какая она есть.

Эйнджела глубоко вдохнула и выдохнула, успокаиваясь. У неё есть цель, остальное не важно. Самообладание вернулось, заковав Эйнджелу в непробиваемую броню отстранённости, столь же совершенную, как броня репликантов.

– Ты в норме? – тихо спросила Свитари, бросив на сестру обеспокоенный взгляд.

– В полной, – ответила Эйнджела, шагнув в гостеприимно распахнутые двери Вавилона.

В холле Лорэй встретил дородный сержант Консорциума в парадной форме. Сверившись со списком приглашённых, он жестом подозвал рядового, который проводил сестёр к их местам за огромным круглым столом, поставленным посреди зала.

За столом вольготно расположились с полдюжины офицеров Консорциума – пока ещё трезвых, торжественно-собраных. Серые кители застёгнуты, как и воротники чёрных рубашек, галстуки затянуты и приколоты булавками, чёрные береты сложены и засунуты под левый погон.

От них веяло напыщенным самодовольством, очевидно вызванным сознанием принадлежности к некой элите. Иначе зачем бы им оккупировать самый пафосный ресторан Зелара и старательно изображать «настоящих офицеров», неумело скрывая истинные желания.

Кстати, о желаниях.

Эйнджела с недоверием изучала чужие эмоции и не ощущала в них ноток смертельной опасности. Нет, каждый из этих ублюдков совершенно точно не откажется от воспитательной затрещины, если пойти на прямое неподчинение или конфликт, но ни в одном не кипело предвкушение кровавых игр. Странно, для такой компании.

Порывшись в памяти, Эйнджела вспомнила, что Азил упоминал около десятка приближенных к Шеридану офицеров. Надо думать, недостающие как раз предпочли столь «цивилизованному» отдыху «настоящие развлечения» в городе.

Несмотря на внешнее спокойствие, Эйнджела ощущала напряжение и злость Шеридана. Догадаться о причинах такого состояния было несложно: Чимбик и Грэм уже начали действовать. И Шеридана ожидало ещё много приятных сюрпризов.

– Прошу, – каратели в парадной форме, выполняющие роль официантов, вежливо подвинули сёстрам стулья.

Их соседом оказались чернокожий майор с одной стороны и капитан-азиат – с другой. К сожалению, места сёстрам достались далеко от Шеридана – практически по другую сторону стола.

Корпораты старательно изображали из себя настоящих офицеров, белую кость. Получалось не очень, но хотя бы никто из них не называл еду «хавчиком», а сотрапезниц – «бабами» или «шмарами». Соседи Лорэй даже ухаживали за ними в меру фантазии и способностей.

Увы, это совершенно не напоминало первые дни знакомства с репликантами. Искусственные солдаты были наивными и бесхитростными в своей растерянности, корпораты же просто пытались нацепить благородные личины, из-под которых явственно торчали уголовные хари. Офицеры из клики Шеридана не знали о чём говорить и что делать. Перестав быть собой, они не превратились в кого-то другого. Они просто стали никем.

Но, на вкус Эйнджелы, «никто» куда лучше записного дерьма.

Унылую вечеринку спасали Спутницы. Идиллийки поддерживали непринуждённые беседы, расспрашивали о родных мирах новых знакомых, о их увлечениях и мечтах. Слушая их Эйнджела размышляла, было умение развязывать языки необходимым для «целительства душ», или для шпионажа в интересах Короны. Как бы то ни было, офицеры Шеридана мало отличались от прочих мужчин: они любили говорить о себе и жаждали восхищения.

Глядя на то, как идиллийки овладевают вниманием карателей, Эйнджела размышляла, насколько проще было бы отрави Спутницы своих кавалеров. Ещё на этапе подготовки к операции она предложила этот простой и очевидный способ тихо убить всех присутствующих, но Азил отверг план. Несмотря на то, что Спутники работали на Корону, они оставались в первую очередь целителями душ. Они могли утаить правду, выудить информацию, но всегда помогали тому, кто был рядом. Такова их природа, таково их призвание. Спутники творили добро и не были способны совершить убийство. Шпионаж воспринимали всего лишь как ещё одно доброе дело на благо родной планеты.

Но сейчас требовалось зло. А значит, настало время Лорэй.

Повинуясь взгляду сестры, Свитари поднялась с места и подошла к Шеридану, беседовавшему с одной из идиллиек.

– Я слышала, что военные прекрасно танцуют, – произнесла она низким, с лёгкой хрипотцой, голосом.

Сейчас она была живым соблазном. Ри смотрела на Шеридана, как на самого желанного мужчину мира. Всех миров. Этот взгляд, это состояние цепляло мужчин сильнее, чем вид обнажённого тела.

– Это так, – без ложной скромности ответил Шеридан, окидывая Свитари взглядом.

Сейчас он напоминал любителя выпить, из провинциального магазина попавшего в погреб с коллекционными винами. Каждую бутыль он оглядывал по-хозяйски, получая удовольствие уже от процесса выбора.

– Не прощу себе, если не попробую, – взглядом Свитари, казалось, уже раздела полковника.

– Оставьте силы и для меня, – рядом с ней возникла Эйнджела. – Я тоже люблю танцевать…

Судя по реакции Шеридана, им удалось его заинтересовать. Да, все идиллийки были по-своему неотразимы, но близняшки… Безупречное сходство выделяло Лорэй из всех, делало особенными. А Шеридану нравилось обладать самым лучшим, самым особенным.

– Почту за честь, – пафосно ответил полковник.

Он залпом допил остатки бренди, встал и галантно подал руку Свитари, приглашая ту на танец. Эйнджела же подошла к одному из карателей, сегодня исполнявшему роль официанта на офицерской гулянке. Рядом с ним эмпат ощущала причудливую смесь страха, зависти и благоговения. Похоже, подчинённые боялись и уважали командира.

– Нальёте бокал любимого напитка вашего полковника? – с улыбкой попросила Эйнджела. – Хочу, сделать ему приятно.

Эмпатия подсказывала, что карателю хочется, чтобы приятно сделали ему, но говорить такое привезённым для офицеров шлюхам считал опасной затеей. В том, что практически все присутствующие воспринимали Спутниц как шлюх с местным колоритом сомнений не было.

– Конечно, – корпорат наполнил чистый бокал. – Любимый бренди полковника. Без льда.

– Вы даже не представляете насколько помогли мне, – поблагодарила его эмпат, принимая бокал.

Она нашла подходящее место и приняла позу терпеливого ожидания очереди на танец. Очень соблазнительную позу терпеливого ожидания. Всякий, бросивший взгляд в её сторону, задержал бы его на изгибе бедра, или «случайно» приспустившейся лямке платья, но не на руках. А именно руки творили самое интересное. Из полости в кольце в бренди посыпался сероватый порошок, тут же растворившийся без следа.

Парадоксально, что древние, как колесо, способы убийства прекрасно работали и в эпоху покорения космоса. Как и многое со времён зарождения человечества…

Взгляд Эйнджелы следовал за кружащимися в вальсе, ещё одном явлении докосмической эпохи, Шериданом и Ри. Архаичный земной танец, очередное бахвальство «настоящего человека» перед примитивными мутантами. И даже в нём полковник умудрялся дать немного воли рукам, то и дело спускавшимся вниз по спине Свитари.

– Это было просто волшебно, – поделилась впечатлениями сестра, когда танец завершился и парочка подошла к ожидавшей их Эйнджеле. – Ты просто обязана попробовать сама!

Самодовольная ухмылка Шеридана стала шире, когда эмпат протянула ему бокал с бренди.

– Жаль этот танец нельзя танцевать втроём, – сказала она, глядя в глаза полковника. – Мы с сестрой привыкли делать всё вместе.

– Мы что-нибудь придумаем, – пообещал Шеридан и отпил щедрый глоток из бокала.

Наблюдая, как корпорат пьёт яд, Эйнджела чувствовала глубокое удовлетворение. Отчасти из-за того, что задание успешно выполнено и через пару часов ублюдок сдохнет, отчасти из-за того, что теперь можно уйти.

Осталось лишь найти подходящий предлог.

– Я на это надеюсь, – улыбнулась она и обмахнулась рукой. – Что-то тут стало душно. С вашего позволения, мы с сестрой покинем вас на пару минут, а затем я жажду получить свой танец.

– И я жажду повторения, – напомнила Свитари и развернулась было, чтобы упорхнуть на улицу, но Шеридан схватил её за руку, не позволяя уйти.

Его разум уже изрядно затуманили феромоны и нежные эмпатические прикосновения Спутниц, но несмотря на это податливым он пока не стал. И не спешил переключать внимание на любую другую идиллийку в поле зрения, как делали многие из присутствующих.

– Я придумал отличный выход, – ухмыльнулся Шеридан, и не думая отпускать руку Свитари. – На втором этаже есть кабинеты с просторными балконами. Там можно и подышать свежим воздухом, и потанцевать.

Он залпом допил бренди, поставил опустевший стакан и уставился на близняшек, ожидая согласия. Правдоподобной причины для отказа не нашлось и Лорэй оставалось лишь радостно улыбнуться и последовать за полковником. Кабинет на втором этаже действительно выходил на просторный балкон с парой диванов и небольшим столиком, сервированным на двоих. На одном из них Шеридан вольготно раскинулся, жестом приказав сёстрам садиться рядом.

– Шампанского! – приказал он сунувшемуся следом солдату. – Только не местного, а настоящего, с Земли! И жаркое, как я люблю!

Он покровительственно посмотрел на близняшек:

– Пробовали когда-нибудь настоящее французское шампанское?

– Нет, – восхищённо захлопала ресницами Свитари. – А вы бывали на самой Земле?

Она прижалась к полковнику, всем своим видом выражая готовность исполнить любое желание столь блистательного офицера.

– Учился там, – Шеридан откинулся на спинку диванчика, обняв девушек за плечи. – И до войны каждый год отпуск проводил там. В основном – в прериях Североамериканского сектора. Прекрасные места, особенно весной. Надеюсь, что скоро вновь смогу там побывать.

В двери постучали.

– Войдите! – вальяжно крикнул Шеридан.

В дверь протиснулся давешний солдат с серебряным ведёрком, из которого торчало бутылочное горлышко. За ним вошёл второй штрафник, неся на вытянутых руках серебряное блюдо, накрытое колпаком.

– Прикажете открыть? – поинтересовался штрафник с шампанским.

Его товарищ, молча поставив блюдо на стол, застыл рядом, преданно пожирая взглядом полковника.

– Да, – махнул рукой Шеридан. – И скажи, чтобы не беспокоили без веских причин.

– Есть! – штрафник щёлкнул каблуками и принялся откупоривать шампанское, продемонстрировав изрядную сноровку в этом деле.

Когда солдаты вышли, полковник собственноручно наполнил бокалы Лорэй.

– Так о чём мы говорили? – спросил он.

– О том, как прекрасна Земля весной, – улыбнулась Эйнджела, глядя на Шеридана поверх бокала.

Ни единого предлога уйти не было и со всей очевидностью им не отвертеться от секса. И даже не ясно что хуже: обслужить этого морального урода, или протрепаться тут до момента, когда он сдохнет. В этом случае им вряд ли удастся выбраться с этого «праздника».

Ещё на этапе планирования операции все понимали, что с большой вероятностью Лорэй придётся переспать с Шериданом, а возможно и не только с ним, но… Эйнджела до последнего надеялась, что этого удастся избежать.

Рука полковника неспешно двигалась вверх по талии эмпата, пока пальцы не коснулись груди.

В дверь забарабанили так неожиданно, что девушки невольно вздрогнули.

– Господин полковник, на минуту! – прозвучал явно встревоженный голос.

– Ну что там? – недовольно скривился Шеридан.

– Это срочное! – в голосе за дверью отчётливо слышалась тревога.

– Я сейчас, – моментально посерьёзнев, сказал Шеридан сёстрам, поднимаясь с дивана.

Лорэй успели увидеть встревоженное лицо офицера, прежде чем полковник плотно захлопнул за собой тяжёлую деревянную створку двери.

Несколько секунд сёстры слышали лишь встревоженное бормотание, а потом Шеридан взревел:

– Как он мог отбить эту суку?! Ублюдки! Грёбаный сопливый капитанишка вас хером по лбу щёлкает, как хочет, а вы утираетесь! Как это произошло?!

Близнецы обрадованно переглянулись. Чимбик и Нэйв живы и, похоже, доставили много неприятностей корпоратам.

– Господин полковник! – тем временем докладывающий тоже повысил голос. – Кто же знал, что он полезет мэра отбивать? Все думали, что этот псих за свою бабу к вам мстить попрёт!

– Не надо думать, лейтенант! Для «думать» есть старшие по званию, а вы должны, мать вашу, соображать, как выполнять задачу, ими поставленную! Вам всего-то надо было запороть сучку-мэра, чтобы туземцы поняли – с нами шутить нельзя! Понятно? И грохнуть грёбаного капитанишку! Когда это случилось?

– Час назад, господин полковник!

– ЧАС?! – от рёва Шеридана задрожали стены. – Вы что, долбанулись? Что вы час делали, прежде чем мне доложить?

– Людей в себя приводили! – ничуть не стушевался лейтенант. – Грёбаный «сфинкс» вколол туземцам…

– Каким туземцам?! Что там вообще произошло?!

– Сначала туземцы попытались мэра отбить! Их ребята постреляли. Жмуров откинули в сторону, здоровых, и кого легко царапнуло – на переработку в киборгов, а «тяжёлых» раскидали по периметру – местных отпугивать, чтоб больше не лезли. Вот этим подыхающим «сфинкс» ввёл какую-то местную дрянь, от которой они забалдели так, что и наших ребят наглухо выстегнуло. Пока поняли, что к чему, пока их в себя привели, пока район прочесали – час и прошёл…

– Долбоклюи! Вас сами нахрен пострелять надо за идиотизм! – взъярился Шеридан. – Ищите! Хоть весь этот сраный город с землёй сровняйте – но найдите и замочите наконец этого грёбаного говнюка! Иначе над нами туземцы ржать будут! Бегом выполнять!

– Есть! – судя по топоту, лейтенант действительно кинулся бегом.

Это был шанс. Похоже, судьба в кои-то веки улыбнулась Лорэй и сейчас Шеридан лично отправится руководить операцией, забыв о «развлечениях»… Но дверь распахнулось и на балкон вернулся полковник собственной персоной, старательно делая вид, что ничего особенного не произошло.

– Извините, служба, – сухо сказал он, вновь усаживаясь между сёстрами.

– Может, нам уйти? – с затаённой надеждой спросила эмпат. – Мы бы не хотели мешать важным делам.

– Нет, всё нормально, – «успокоил» её полковник, щедрой рукой наливая себе бренди.

Залпом выпив стакан, он выдохнул и доверительно поведал:

– Подчинённые ничего сами сделать не могут. Ничего, привыкнут к местным реалиям – служба наладится.

Свитари бросила взгляд на коммуникатор. Такими темпами они тут проговорят до того волшебного момента, когда яд подействует на Шеридана. И тогда шансы просто выйти из ресторана упадут до нуля.

Она пригубила шампанское, поставила бокал на столик, рядом с корзинкой фруктов, и решительно прильнула к мужчине.

– Может, я смогу исправить ваше настроение, полковник? – шепнула Ри за миг до поцелуя.

Шеридан охотно ответил на поцелуй, дав выход скопившемуся возбуждению. Он запустил руки под платье Свитари, а Эйнджела, изображая должный энтузиазм, неспешно расстёгивала его китель.

Почему-то мысль о сексе с Шериданом была омерзительна как никогда. Вся эта ситуация, совершенно ожидаемая и до скучного обыденная, была отвратительна Эйнджеле. Ей, безупречно изображавшей страсть перед десятками мразей и похуже, было невыносимо противно даже сидеть рядом с корпоратом.

Пальцы Шеридана сомкнулись на её затылке и полковник оторвался от губ Свитари, и притянул к себе её сестру. От грубого, пахнущего бренди поцелуя корпората Эйнджелу чуть не стошнило. То, что раньше давалось легко и привычно, в рабочем ритме, сейчас вызывало омерзение.

После объятий, поцелуев и ласк Чимбика Эйнджеле казалось отвратительным и невообразимым касаться этого скота. Касаться вообще кого-нибудь. Если раньше она не могла представить, что «работает» на глазах репликанта, то теперь она просто не могла выносить прикосновений других мужчин.

Явно не впечатлённый её навыками поцелуев, Шеридан вернулся к губам Свитари. Свободной рукой он расстегнул ширинку и, поудобней устроив руку на затылке эмпата, надавил, наклоняя к паху.

В этот самый миг самообладание и выдержка изменили Эйнджеле. Отточенная годами личина, крепко приросшая к лицу, сейчас причиняла невыносимую боль. И эта боль рождала ярость. Не особенно раздумывая, Эйнджела протянула руку к столу, схватила нож для фруктов, вывернулась из-под руки Шеридана, отпихнула сестру и одновременно вбила оружие в горло мужчины по самую рукоять.

На сестёр щедро плеснуло кровью. Шеридан захрипел, схватился за шею и выгнулся дугой, скребя каблуками парадных сапог по ковру. Вторя ему, судорожно хватала ртом воздух задыхающаяся эмпат.

– Что за?.. – выругалась Свитари.

Схватив со стола нож для жаркого, она одним движением воткнула его в глаз полковника. Хрустнула кость, Шеридан в последний раз дёрнулся и обмяк. Руки его разжались и кровь хлынула ручьём, стекая с тела покойника на диван.

– Новый план, – отдышавшись, прохрипела Эйнджела.

– А нельзя было с этого начать? – обиженно уставилась на неё сестра. – У него из пасти воняет!

– Прости…

Глядя на окровавленные руки и одежду, Эйнджела начала осознавать, как облажалась. В таком виде их не выпустили бы из здания даже с живым Шериданом за спиной.

– Так что за план? – вытираясь салфеткой спросила Свитари.

– Сейчас придумаю, – преувеличенно-бодро пообещала Эйнджела.

Ответом ей был тяжёлый вздох сестры.

– Я, конечно, люблю и импровизации, и ножи, – сказала Ри, – но вариантов выбраться из этого дерьма не вижу.

Она осторожно подошла к перилам и огляделась с балкона. Плотная сеть патрулей не оставляла надежд выбраться незамеченными, даже если бы удалось спрыгнуть и ничего не переломать ноги.

– Нам нужна помощь, – пришла к очевидному выводу Эйнджела и достала коммуникатор.

«Отличная вечеринка», - условленные слова ушли на коммуникаторы Йонг, и Грэга, вместе с Ракшей ожидавшего команды к вылету.

Следом она отправила сообщение Чимбику: «Милый, заберёшь нас отсюда?»

Глава 9

Планета Идиллия. Три километра от города Зелар, ВОП № 4

Густаво стоял у шлагбаума, тревожно вглядываясь в небо над Зеларом. Светляки трассирующих пуль, то и дело взлетающие над крышами домов, наводили на самые мрачные мысли. Слава о штрафниках Консорциума далеко опережала их самих, но когда лейтенант де Сервантес – командир тиаматского взвода, сменившего штрафников на опорном пункте, – связался со штабом батальона, доложив о стрельбе в городе, то получил ответ: в Зеларе всё спокойно, единичные случаи правонарушений пресекаются. В общем, сидите спокойно, лейтенант, не поднимайте панику.

Но лейтенанта и его подчинённых это не успокоило. Штаб батальона далеко, оттуда не видать того, что видно и слышно с «опорника».

– Не нравится мне это, Пекеньо, – Густаво почесал подбородок своему фамильяру: тиаматскому степному саблезубу.

Огромный – свыше восьмисот килограмм веса, – зверь недовольно заворчал, чувствуя тревогу хозяина.

– Да, я тоже думаю, что надо бы сходить, проверить, – согласился с фамильяром тиаматец, доставая сигару. – Но мы с тобой сейчас на посту. А пост оставлять нельзя.

Пекеньо отозвался утробный ворчанием и, положив голову на прикрытые бронещитками лапы, уставился на хозяина с выражением неодобрения на морде.

Из темноты выскользнула кошка-летяга и бесшумно приземлилась на спину своего гигантского родственника.

– Чего не спишь? – глядя, как летяга задирает заднюю лапу, чтобы вылизать задницу, спросил Густаво.

– Да уснёшь тут, – Леандро, хозяин летяги, подошёл к другу. – На душе не спокойно. Изабелла… – он кивнул на вылизывающуюся кошку, – …тоже нервничает. Да все нервничают!

Всплеснув руками, Леандро отобрал у друга сигару и нервно принялся обрезать ей кончик.

– Что лейтенант говорит? – ничуть не возмущённый конфискацией, Густаво достал зажигалку и дал подкурить другу.

Леандро наклонился к огоньку, благодарно кивнув и ответил:

– Изображает спокойствие. Чёрт побери, друг, не верю я, что в городе тихо, как говорит этот гринго Шеридан! Все знают, что он – сын шлюхи и командует такими же ублюдками! А как можно верить ублюдкам?

Выпустив клуб дыма, он замолчал, разглядывая танец трассеров над городом.

На пустующей дороге показалась яркая машина со знакомой Леандро аэрографией в виде горящих крыльев. Радость от встречи с подругой смешалась с беспокойством: идиллийка знала, что не следует приезжать на пост, да и машина ехала с превышением скоростного режима. А местные, несмотря на некоторое легкомыслие, были очень законопослушны.

Объяснение нашлось скоро: едва машина подъехала, тиаматцев с головой окунуло в первобытный ужас и совершенно детское желание спрятаться. Понадобилось немало времени, чтобы успокоить насмерть перепуганную девушку и по сбивчивым объяснениям составить картину произошедшего.

Корпоратские мрази не только разгуливали по городу, как хозяева, решили публично казнить мэра Зару, но и устроили настоящее побоище на площади у комендатуры.

Пока девушка рассказывала, вокруг собрался весь взвод, включая фамильяров. Когда идиллийка замолчала, взгляды присутствующих обратились к командиру взвода. Лейтенант задумчиво разгладил усы, а затем приказал на эсперанто, так, чтобы поняла девушка:

– Сержант де Вега, сержант Карраско, собирайте ваших солдат.

Тиаматцы буквально расцвели от радости: значит, их командир решил не отсиживаться в норе, как песчаная капибара, а действовать.

– Проверьте сообщение гражданской, – лейтенант указал на идиллийку. – Нарушителй – задержать, при сопротивлении – уничтожить. Отделение сержанта Гонсалеса – полная боевая готовность, в случае необходимости выдвигаетесь на подмогу.

ВОП превратился в растревоженный муравейник. Тиаматцы торопливо экипировались и одевали в броню – или противоосколочные жилетки для небольших животных, – своих фамильяров.

– По машинам! – скомандовал лейтенант, с завитью глядя на уезжающих.

Молодая, горячая кровь требовала действий, но де Сервантес прекрасно понимал долг командира. Так же, как и солдаты оставшихся в резевре отделений понимали свой. Пост без веской причины оставлять нельзя – за такое сразу трибунал. А так лейтенант всё сделал грамотно – отправил людей по жалобам гражданских. Никакое – даже самое строгое – начальство не придерётся.

– Ну вот, Пекеньо, – Густаво проверил, как сидит броня на его питомце. – А ты переживал.

Саблезуб насмешливо взглянул на человека, словно понимая, что тот говорит, а потом легонько боднул башкой, защищённой тяжёлым шлемом. Огромному зверю добавочные семь десятков кило брони не мешали совершенно – для него, способного утащить в зубах полутонную тушу касочного черепорога, это даже не вес.

Густаво почесал фамильяру подбородок, затем приладил подбородочную пластину к шлему питомца и побежал к бронетранспортёру, предназначенному для перевозки крупных фамильяров. Пекеньо бесшумно бежал рядом и тиаматец с удовлетворением отметил изумление идиллийки, наблюдавшей эту картину.


Планета Идиллия. Город Зелар

Неуклюжая жёлтая коробка такси мчала по улице, стараясь проскочить сквозь быстро сжимающееся кольцо загонщиков.

«Надо было брать машину побольше», - подумал Чимбик, глядя на сидящего напротив контрразведчика. Идиллийка полулежала у него на коленях и Грэм на ходу обрабатывал ей жуткие раны, оставленные плетью.

– Не проскочим, – вслух сообщил сержант, глядя на растущее число алых меток. – Они знают нашу машину.

– Тогда сходим, – Нэйв убрал аптечку.

Такси прижалось к тротуару. Чимбик с идиллийкой на руках первым выскочил наружу. Нэйв задержался на секунду, чтобы указать роботу конечную точку маршрута и выскочил, кинув на пол гранату, выставленную в режим растяжки.

Беглецы со всей мочи кинулись к ограде из декоративного кустарника. Вовремя: едва диверсанты упали в укрытие, как на улицу выехал бронетранспортёр. Рявкнула автоматическая пушка и такси исчезло в пламени взрыва.

Бронетранспортёр остановился и по откинувшейся аппарели на улицу выбежали каратели. Один приблизился к полыхающим останкам машины, пытаясь рассмотреть хоть что-то в чадном костре, а остальные, рассыпались в стороны, образуя периметр.

– Ученые уже, – хмыкнул контрразведчик.

Чимбик согласно угукнул, досылая в подствольник дымовую гранату. Кустарник, за которым они залегли – плохое укрытие. Сканеры шлемов карателей легко засекут Нэйва и бессознательную идиллийку, так что уходить лучше сейчас, пока ещё не поздно.

Не успели. Один из штрафников указал товарищам точно на место, где лежали диверсанты. Сержант не стал дожидаться продолжения и нажал спуск, крикнув:

– Бежим!

Нэйв не заставил себя долго упрашивать, проявив удивительную для дворняги прыть: подхватив идиллийку за руку, он, пригнувшись, резво потащил её по лужайке к углу ближайшего дома. Репликант – следом.

Мгновением спустя их укрытие исчезло в шквале огня: наводчик накрыл место, откуда автоматика засекла пуск гранаты, а потом принялся методично обрабатывать прилегающую местность. По спине репликанта забарабанили щепки, комья земли и куски дорожного покрытия. Один, особенно крупный, стукнул по затылку так, что Чимбик едва не свалился.

Наводчик между тем сместил прицел и снаряды принялись рвать в клочья дом, за которым скрылись диверсанты. Бронетранспортёр, не переставая стрелять, выкатился из-за дымзавесы и вновь замер, прикрывая пехоту.

«Гранатомёт бы» – кисло подумал репликант.

С одним подствольником много не навоюешь против такого монстра. Даже если выбить пехоту – а репликанту это было несложно, особенно учитывая склонность штрафников легко впадать в панику, – то отлично защищённый бронетранспортёр уже был сержанту не по зубам. Нет, будь Чимбик один – он бы так легко и просто не ушёл, но сейчас нужно было думать ещё и о людях.

– Датвоюжежмать! – проорал Грэм, падая на землю и накрывая собой Зару.

Снаряды автопушки прошивали идиллийский дом насквозь, осыпая беглецов градом мелких обломков. Репликант почувствовал чужой страх, сменившийся вспышками боли по всему телу и знакомым уже ощущением касания чужой смерти. В доме только что погиб идиллиец, став ещё одной невольной жертвой их авантюры.

– Нельзя лежать! – крикнул Чимбик, концентрируясь на реальности. – Сейчас подтянутся остальные и нам конец! Не прорвёмся!

– Понял! – заорал в ответ Нэйв.

Взглянув на такблок, Чимбик нашёл ближайший люк в коммуникационные тоннели. Жалкие две сотни метров, которые ещё надо преодолеть. Причём быстро: алые отметки на такблоке ускорились, стягиваясь к месту боя.

– Туда! – указал репликант направление.

На лице контрразведчика впервые за всё это время появилась неуверенность: предстояло перебежать открытое пространство за домом и улицу, где из укрытий лишь кусты да клумбы. Но выбора не было: к врагу приближалась подмога.

– Погнали! – крикнул Грэм.

Репликант оттолкнул его руку и закинул идиллийку себе на плечи. Плюнув на маскировку, Чимбик выпустил «мух»: сейчас обзор был куда важнее, чем риск быть запеленгованым.

Штрафники бежали, прикрываясь корпусом бронетранспортёра, медленно едущего к тому месту, откуда успели удрать диверсанты.

Репликант злорадно ухмыльнулся и припустил за контрразведчиком. За их спинами пули и снаряды продолжали кромсать несчастное здание, но теперь наводчик перешёл на работу короткими очередями.

Чимбик легко обогнал контрразведчика и первым нырнул за угол спасительного дома. А вот Нэйв едва не попался: второй бронетранспортёр выкатился на улицу через долю секунды после того, как хрипящий и взмокший контрразведчик рухнул на колени рядом с репликантом, открывающим люк.

– Постой… – Грэм перехватил руку репликанта. – Не надо туда… лезть.

Чимбик мгновение помедлил, а потом кивнул. Действительно, карателям не потребуется много времени, чтобы понять, куда делись диверсанты. А в простреливаемых насквозь тоннелях при подавляющем численном превосходстве противника не останется шансов даже у репликанта.

– Сюда, – Нэйв ткнул в заднюю дверь ближайшего дома. – Оставь люк открытым – пусть думают, что мы правда тоннелями ушли. Сюрприз только не забудь.

Чимбик молча вынул гранату из подсумка. Выставив её в режим растяжки, репликант закрепил рубчатый цилиндр с внутренней стороны люка и, подхватив идиллийку на руки, поспешил за контрразведчиком. Грэм на секунду задержался у двери, прислоняя к простенькому электронному замку свой жетон. Распахнув створку, контрразведчик пропустил репликанта с его ношей и скользнул следом, захлопнув за собой дверь.

Диверсанты оказались в подсобном помещении магазина, судя по ящикам с товарами и деактивированными робоманекенами, торгующим одеждой.

Грэм, оглядевшись, вскрыл коробку и устроил из тряпья импровизированный лежак на полу.

– Укладывай, – сказал он репликанту.

Чимбик положил идиллийку и сел в сторонке, чтобы не мешать контрразведчику. Тот, неловко орудуя единственной здоровой рукой, принялся промывать жуткие раны на спине идиллийки.

Вообще сержант справился бы куда лучше, чем Грэм с повреждённой рукой, но сейчас капитан остро нуждался в каком-то осмысленном полезном деле. Чимбик понял это по его взгляду. Точно таким же взглядом на Чимбика смотрело его отражение в зеркале после неудачного авиаудара по недостроенному опорному пункту, когда погибли штатские. И репликант понимал, что творится на душе у контрразведчика, а потому не вмешивался и не предлагал помощь.

Когда Нэйв закончил промывать раны на спине Ароры, то не заливать их синтеплотью, а принялся обрабатывать бактерицидной аэрозольной повязкой.

– Лучше, если Грэг посмотрит, – словно почувствовав взгляд репликанта, сказал Нэйв. – Может, сможет сделать так, чтобы шрамов не осталось.

– Шрамы – это просто зажившие раны, – сказал репликант. – В них нет ничего плохого.

– Не для женщин, – Грэм говорил, не отрываясь от работы. – По крайней мере – не для всех. Да и не думаю, что Зара захочет носить такие отметины.

Стены затряслись: впритирку к магазину проехал бронетранспортёр. Диверсанты настороженно примолкли, вскинув оружие.

Но в этот раз удача повернулась к ним лицом: с улицы донеслись азартные вопли, а затем – глухой взрыв. Значит, кто-то из карателей сунулся было в люк и нарвался на растяжку. Теперь выжившие станут в разы осторожнее, заодно окончательно уверовав в то, что их добыча ушла именно этим путём.

После нескольких минут воплей преследователи уехали. Рискнувший выпустить «муху» репликант обнаружил, лишь заваренный металлической пластиной люк и окровавленные обрывки униформы.

– Чисто, – доложил Чимбик контрразведчику.

Тот показал большой палец и взялся за царапины на лице и ногах Зары, полученные при волочении по траве.

Закончив с этим, капитан уселся на пол, откинувшись на ящики и прикрыл глаза.

Наступило томительное время ожидания. Сейчас, когда все каратели с пеной у рта рыщут по городу в поисках недобитого контрразведчика, безопасней отсидеться тут, чем транспортировать Зару на базу. Осталось лишь дождаться вестей от Лорэй.

При мысли о том, что Эйнджела находится сейчас среди пьяных карателей, чувствующих себя властителями города, в душе сержанта кипела жажда убийства. Больше всего он хотел оказаться рядом с ней, защитить, но разумом понимал, что лишь всё испортит. Лорэй большую часть жизни имели дело с записными мразями и понимают, как выйти из ситуации чисто, без конфликта. Но всё равно – всё существо сержанта жаждало крови. Убить руками, чтобы видеть ужас в глазах дворняг, чуять их страх, слышать хруст костей и предсмертные вопли.

– Каково это – жертвовать невинными ради достижения цели? – вырвал его из мрачных раздумий голос Нэйва.

Выглядел капитан не очень: бледный, осунувшийся, в глазах – лихорадочный блеск. По прикидкам репликанта, у союзовца ещё примерно полтора часа – точнее сказать сложно, у дворняг всё зависит от личных свойств организма, – затем действие стимулятора закончится и Нэйв превратится безвольную тряпку. После чего потребуется срочная госпитализация для очистки крови и печени. Но репликанту нравилась отчаянная храбрость этого человека. Пусть даже и идущая в разрез с разумным поведением.

– Эффективно, – коротко ответил Чимбик.

Сваленные впопыхах манекены напомнили Нэйву виденное на площади перед комендатурой и он отвёл взгляд, уставившись на репликанта.

– И ты никогда не жалел о том, что делал? – с болезненным выражением лица спросил контрразведчик.

– Жалел, – подумав, отозвался сержант.

Вид у Нэйва был такой, будто тот до последнего сомневался, что подобный ответ возможен. Уголки губ Чимбика дёрнулись в тени усмешки.

– И что ты делал? – после продолжительного молчания всё же спросил Нэйв.

– Выполнял приказ, – отчеканил сержант.

Он понимал, что человек тяготится убийством идиллийцев. Пусть даже они были обречены. Пусть даже инъекция смертельного наркотика облегчила страдания умирающим и помогла спастись живым. Понимал, но помочь ничем не мог.

Жизнь устроена так, что чаще всего нет хороших решений, только эффективные. Принятое Нэйвом решение было эффективным, а потому правильным.

– Но ты же отпустил Лорэй, – возразил контрразведчик. – Не выполнил приказ.

Ответом ему был настороженный взгляд репликанта.

– Они рассказали, когда думали, что вы погибли, – успокоил его Грэм. – Я не отражал это ни в каких отчётах.

Чимбик немного расслабился и посмотрел на контрразведчика с интересом:

– Почему?

Тот криво усмехнулся:

– Во-первых, мне было бы сложно объяснить откуда я получил эти данные. Контакты с вражескими шпионами у нас в конторе не приветствуются. А во-вторых…

Грэм помедлил, пытаясь дать определение смутному знанию.

– Это личное и не касается дела, – сказал контрразведчик.

С улицы донёсся басовитый свист двигателей тяжёлой техники, заставив диверсантов вновь напрячься. Когда бронетранспортёр проехал мимо, сержант положил автомат на колени и сказал:

– Спасибо, сэр.

Это небольшое проявление человеческого отношения заставило Чимбика задуматься, какой странной была его жизнь. Жизнь, в которой враг с пониманием относится к тому, за что командование может утилизировать его, как дефектного. Да что там, скорее всего утилизирует, когда закончится конфликт на Идиллии и он вернётся на базу. Шанс, что Лорэй убедят командование закрыть глаза на столь вопиющие нарушения, ничтожно мал.

Чимбик вспомнил лица дворняг, когда Эйнджела его поцеловала, и едва заметно ухмыльнулся. Оно того стоило.

– Ты не ответил на вопрос, – напомнил Нэйв. – Ты ведь нарушил приказ, отпустил Лорэй. Да и нас с Монтом не убил на Эдеме, хотя это было эффективно и избавило бы от многих проблем. Почему?

Сержант задумался над ответом. И так не слишком разговорчивый репликант не особенно умел подбирать верные слова, а уж объяснить так, чтобы понял сидящий напротив человек, практически ничего не знавший о его жизни…

Потому, что он сам так решил. Впервые в жизни. Потому, что это было правильно. Потому, что Лорэй заслуживали свободы, а упрямые, преданные долгу контрразведчики – жизни. Потому, что он любил Эйнджелу. Много «потому», которые имели значение для Чимбика, но ничего не скажут Нэйву.

На коммуникатор, одно за другим, пришли два сообщения. Первое, от капитана Йонг: «Девчонки совсем укатали гостя. Когда вы присоединитесь?».

Второе от Эйнджелы: «Милый, заберёшь нас отсюда?».

Чимбик не колебался ни секунды. Эйнджеле нужна его помощь, остальное не важно. Без балласта в виде Нэйва и идиллийки он мог проскользнуть сквозь облаву и патрули корпоратов. А если бы и не мог – сейчас это были проблемы карателей.

Он доберётся до Эйнджи любой ценой.

«Уже выезжаю» – ответил Чимбик.

Второе сообщение ушло Йонг:

«Заеду за подругой – её машина в ремонте. Через полчаса пришли такси за нашими приятелями».

Ответ пришёл через несколько секунд:

«А остальные гости?».

Йонг интересовалась облавой.

Репликант ухмыльнулся и написал:

«Им веселье обеспечено».

– Сэр, я к Лорэй, – Чимбик спрятал комм. – В течении часа за вами прибудет борт.

– А уроды? – Грэм указал за спину, намекая на ищущих их штрафников.

– Я их займу, – успокоил его репликант.

В какой-то момент сержанту показалось, что капитан собирается идти с ним и репликант уже приготовился воззвать к разуму союзовца, но Грэм как-то обмяк и лишь кивнул, сказав:

– Действуй. Удачи, сержант.

– Спасибо, сэр.

Репликант активировал камуфляж. Парой секунд позже пискнул дверной замок и в помещении стало тихо.

Глава 10

Планета Идиллия. Город Зелар, ресторан «Вавилон»

Сейчас Чимбика не остановила бы и целая армия, но обеспечение безопасности нового офицерского ресторана вызвало у сержанта лишь усмешку. Шеридан явно не рассчитывал, что придётся противостоять репликанту, а не одинокому раненому человеку. В противном случае озаботился бы чем-то посерьёзней троицы дворняг с пулемётом за мешками с песком, да шляющиехся по парку патрулей, мимо которых незамеченным бы прополз хоть батальон искусственных солдат.

Тратить время на беготню вокруг ресторана и поиск нужного балкона Чимбик не хотел. Эйнджела в опасности и он двинется самым коротким маршрутом. Каратели в любой момент обнаружат труп своего командира и тогда спасать будет уже некого. Да и обратный путь с не защищёнными бронёй Лорэй проще проделать мимо мёртвых корпоратов.

Сержант выпустил «мух». Нано-дроны разлетелись в разные стороны, обеспечивая репликанту обзор и контроль пространства вокруг. Сознание привычно заработало в боевом режиме, воспринимая мир не двумя, а десятками «глаз».

Сержант плавно тронул спуск. Хлопнул подствольник, и пулемётное гнездо превратилось в крематорий. В ресторане раздался полный боли женский крик – видимо одна из Спутниц попала в зону поражения.

Сейчас это не имело значения. У сержанта была цель.

Пара «мух» устремилась в здание ресторана, а сам Чимбик занялся отстрелом патрульных, бросившихся на помощь сгоревшим бойцам. Дворняги так и не поняли, что им противостоит не жалкий человек, а репликант, пришедший за своим сердцем. И все, кто стояли между ним и Эйнджелой, превратились в препятствия.

А сметать препятствия с пути сержант умел.

Штрафники ломились через сквер, полагая, что кусты скроют их передвижения. Это бы сработало, окажись против них экипированный в спортивный костюм Нэйв. У репликанта же, наблюдавшего за врагами с нескольких ракурсов одновременно, ушло всего пятнадцать секунд, чтобы тремя осколочными гранатами из подствольника вывести из строя девять человек. Не всех удалось положить насмерть – пара раненых истошно орала, но сержант решил, что так даже лучше: их вопли давили на психику выжившим.

Чимбик пересёк улицу и буквально влетел в ресторан, едва не споткнувшись о катающегося по полу жирного дворнягу в обгорелом мундире. Сержант даже не стал тратить на него патрон, походя проломив висок ударом ноги.

В зале царил хаос. Идиллийки и каратели метались в панике, совершенно потеряв рассудок от страха – своего и чужого, многократно усиленного эмпатией. В любое другое время эмоциональный шквал захлестнул бы и Чимбика, но сейчас мир вокруг сузился до туннеля, сквозь который он мчался к единственно важной цели. Чужие чувства проносились мимо смазанным фоном, как пейзаж за окном скоростного монорельса.

Тело репликанта двигалось практически на автомате, словно выполняя давным-давно изученное упражнение. Просто выцеливал мишени в серо-чёрном и методично их ликвидировал. Выстрел-труп, выстрел-труп. Оттолкнуть кричащую от ужаса идиллийку, выстрелить, перешагнуть через упавшее тело, снова выстрелить.

Из-за того, что часто стрелять приходилось в упор, сержанта изрядно забрызгало кровью, вызвав у него вспышку раздражения: камуфляж терял эффективность. Но с другой стороны – сейчас в нём не было особой нужды: паникующие дворняги совершенно не соображали, что происходит. Чимбик шёл сквозь толпу, как горячий нож сквозь масло.

Задержаться пришлось лишь раз, когда обезумевший от ужаса корпорат попытался укрыться от зашедшей на огонёк смерти за живым щитом из трёх идиллиек. Чимбик даже не стал стрелять – просто подошёл и, улучшив момент, свернул дворняге шею. За миг до смерти ублюдка репликант увидел себя в выпученных от ужаса глазах корпората. В них отражалось чудовище, обильно залитое чужой кровью. Нелюдь, созданный сеять смерть и разрушение.

Тело карателя ещё падало, а Чимбик уже плавно развернулся и пристрелил ещё одного штрафника, почти добежавшего до спасительных дверей.

Последний. Хорошая работа.

Репликант бросил взгляд на спасённых идиллиек и замер, увидев своё отражение уже в их глазах. Они видели орудие смерти, равнодушно собирающее кровавую жатву. Не живое, способное сострадать существо, а нечто чуждое ужасающее, противное самой их природе.

Глядя в их глаза, прикасаясь к их душам, сержант вдруг ощутил иррациональный страх. Тот самый, что посещал его всего несколько раз в жизни. Репликант боялся увидеть себя таким же в глазах Талики. В глазах Эйнджелы. Таким, каким его создали. Настоящим. РС-355085. Безжалостным чудовищем, для которого важна лишь цель.

Развернувшись, репликант сорвался с места и взбежал по лестнице. Плевать. Его ждёт Эйнджела. Сержант бежал по коридору, к двери, за которой тепловизор обозначил два женских силуэта, но ощущал как в груди ворочается холодный твёрдый ком. Страх. Страх увидеть своё отражение в её глазах.

Пинком распахнув дверь, Чимбик пулей влетел в кабинет и остановился лишь на балконе, словно налетев на невидимую стену. Он видел одновременно всё: кровь на руках и одежде Лорэй, сползший на диван труп Шеридана с ножами в глазнице и горле, контролировал пространство за балконом, но при этом сама суть сержанта сосредоточилась на глазах Эйнджелы.

Они светились счастьем. В них не было ни страха, ни сомнения – лишь любовь. Она не сомневалась, что он придёт. Она ждала его.

Чимбик растерянно рассматривал героя, который отражался в глазах Эйнджелы.

Холод в груди рассеялся, уступив место ровному огню. Сержант шагнул к девушке, раскрыл забрало шлема и улыбнулся, заключая её в объятья.

– А вот и кавалерия прибыла, – резюмировала Свитари, наблюдая как сестра целует Чимбика.

Сама Ри сидела на подлокотнике кресла с надкушенным персиком в небрежно оттёртой от крови руке.

– Я из Сил Специальных Операций и у нас нет ни бронетехники, ни верховых животных, – напомнил сержант когда поцелуй завершился. – Что тут произошло?

– Я налажала, – призналась Эйнджела, глядя на него сияющим взглядом. – Извини.

Виноватой или раскаявшейся она при этом не выглядела.

– Мы отравили Шеридана, но тот возжелал перепихнуться, – пояснила Свитари, запустив с балкона косточку от персика. – А сестрёнка вдруг ударилась в добродетель и всадила ему нож в глотку.

Подумав, она добавила:

– Что, кстати, тоже не особенно добродетельно.

Чимбик бросил внимательный взгляд на труп, оценив некоторый беспорядок в одежде и расстёгнутую ширинку на брюках, а затем вновь посмотрел на Эйнджелу.

– Я просто не смогла… – сказала та в ответ на немой вопрос. – После того, как ты… Как мы…

Она беспомощно пожала плечами, не особенно понимая как объяснить свой странный поступок. Но Чимбик понял.

– Никто больше не прикоснётся к тебе, если ты этого не хочешь, – тихо пообещал он.

– Вряд ли Доминиону нужен такой агент, – грустно покачала головой Эйнджела.

– Плевать на Доминион, – отрезал Чимбик. – Мы найдём выход. А сейчас нам пора уходить.

– Аминь! – провозгласила Свитари, подошла к трупу и выдернула нож из его глазницы.

Сержант уставился на неё с недоумением, а Эйнджела с беспокойством.

– Сувенир на память, – пояснила Ри и первой двинулась к двери.


Планета Идиллия. Город Зелар

Тиаматцы спешились за километр до окраины. Незачем предупреждать врага о своём появлении яркими отметками техники на такблоках и звуком двигателей. А пеших могут принять за «самоходчиков» – сбежавших в самовольную отлучку.

Разбившись на тройки, тиаматцы вошли в город.

Густаво шёл в компании Леандро и сержанта де Веги. Летяга Изабелла привычно уселась на спину своего могучего «кузена», недовольно подёргивая хвостом: противоосколочная жилетка раздражала кошку.

Сержант де Вега подкинул в воздух своего фамильяра – тиаматскую гарпию. Хищная птица расправила крылья и, повинуясь приказу хозяина, полетела к городу.

Это была одна из визитных карточек тиаматцев – использовать фамильяров для разведки, вместо дронов. На родной планете это помогало узнать, что ждёт впереди: добыча, или шанс стать добычей самому. Но тогда приходилось ждать возвращения фамильяра, тратя время на просмотр записи с закреплённой мини-камеры. О спутниках и вышках связи поселенцы Мира Смерти могли тогда только мечтать.

После контакта с другими колониями и получению доступа к технологиям и ресурсам, работать стало проще: фамильяров оснастили тактическими компьютерами. Хозяин поддерживал непосредственную связь с питомцем, ставя ему задачи в онлайн-режиме с помощью голоса или пиктограмм, транслируемых с такблока непосредственно на сетчатку глаза животного.

Естественно, подобный уровень взаимодействия достигался долгой – до трёх лет – и упорной дрессировкой. И неким секретом, которые жители Тиамат хранили от чужаков, несмотря на самые щедрые предложения. Никакая дрессура не обеспечивала той особой связи, что развивалась между тиаматцами и их фамильярами.

Поэтому, вопреки расхожему мнению, фамильяров на Тиамат было немного. Несмотря на технологический рывок, тиаматцы до сих пор активно эксплуатировали множество модифицированных животных для различных нужд, но на протяжении жизни их сопровождал лишь один фамильяр.

Вслед за гарпией, планируя с дерева на дерево, устремилась летяга.

– Ждём, Пекеньо, – Густаво успокаивающе похлопал саблезуба по шее.

Пекеньо ответил недовольным ворчанием, похожим на грохот камнедробилки.

Противника обнаружили быстро: десяток корпоратов развлекался, вломившись в дом. С камеры гарпии было видно, как штрафники загоняют в подвал дома перепуганных идиллийцев.

– Что они собрались делать, сеньор сержант? – спросил Леандро.

Де Вега, не оглядываясь, ответил:

– Ничего хорошего. Бегом марш!

Тиаматцы сорвались с мест. Пекеньо рысил рядом со своим хозяином, порыкивая от нетерпенья.

Штрафники тем временем заперли подвал и завалили сверху вытащенной из дома мебелью. Отойдя подальше, они выстроились полукругом, а один из них обежал дом, закидывая в окна гранаты. Тиаматцы ожидали взрыв, но вместо этого из окон потянулся дым разгорающегося пожара.

«Плазменные», - догадался Густаво.

– Они хотят их сжечь живьём! – воскликнул Леандро.

– Пускай фамильяров! – рявкнул де Вега.

Густаво свистнул и Пекеньо с радостным рёвом устремился вперёд.

Штрафники между тем наслаждались потехой, даже не догадываясь о том, что их ждёт. Кружащая над ними птица привлекла внимание лишь одного ублюдка, да и то ненадолго: корпорат несколько секунд глядел на гарпию, а потом вновь присосался к бутылке.

Это была его последняя выпивка: спикировавшая гарпия ударом клюва проломила человеку череп. Пока дружки убитого осознавали случившееся, на другого штрафника с ветки свалилась летяга. Не ожидавший такого человек упал ничком, орошая траву кровью из прокушенной артерии.

Веселье как ветром сдуло. Штрафники заорали, хватаясь за оружие, но было поздно – подоспели остальные фамильяры. Густаво с удовольствием наблюдал, как Пекеньо просто смёл с дороги корпората. Тело штрафника отлетело в сторону и осталось лежать изломанной куклой, а саблезуб ударом лапы обезглавил второго ублюдка.

Всё закончилось за пару секунд. Фамильяры расправились с отделением карателей едва ли не быстрее, чем хвалёные репликанты Доминиона.

Пожар в доме тем временем разгорелся не на шутку. Огонь охватил лёгкие конструкции и Густаво понял, что тиаматцы просто не успеют добежать до того, как станет поздно.

– Пекеньо!

Услышав голос хозяина, саблезуб дисциплинированно сел, ожидая команды. Густаво отправил на тактический блок питомца серию пиктограмм. Расчистить вход в подвал и вытащить людей.

Саблезуб нерешительно тронулся с места: огонь вызывал у него инстинктивный страх.

– Ну же, малыш, – подбодрил его Густаво. – Давай, ты сможешь.

Пекеньо жалобно рыкнул, а потом, прижав уши, прыгнул навстречу опасности.

Наваленная поверх подвальной двери баррикада из мебели была непреодолимым препятствием для человека, но не для восьми центнеров заключённой в броню кошатины. Пекеньо, словно бульдозер, просто снёс баррикаду и вломился в подвал.

Следующие несколько секунд из подвала вылетали ошеломлённые идиллийцы, выброшенные мощной лапой.

– Быстрее, малыш, – беззвучно шептал Густаво, с тревогой глядя на объятый пламенем дом.

Пекеньо выпрыгнул из подвала за считанные мгновения до того, как дом сложился внутрь. Саблезуб оглядел ошеломлённых людей и отошёл подальше от огня, к остальным фамильярам.

Через минуту подбежали тиаматцы. Густаво обхватил руками голову своего питомца и Пекеньо принялся жаловаться на пережитый им страх и невоспитанных людей, которые даже не назвали его «хорошим мальчиком».

– Тихо, малыш, – Густаво снял с саблезуба шлем и почесал ему лоб.

Пекеньо немедленно шлёпнулся на спину, требуя почесать и пузо.

– Не сейчас, Пекеньо, – разочаровал его Густаво.

Пекеньо огорчённо вздохнул. Усевшись, он шумно почесал задней лапой ухо и бдительно вскинулся, услышав в стороне автоматные очереди.

Тиаматцы насторожились. Густаво взглянул на тактический блок и расслабился: в стороне, откуда донеслась стрельба, зеленели отметки дорсайцев. А вот отметки штрафников стремительно гасли одна за другой.

Вопреки приказу оставаться на местах, небольшие группы союзовцев входили в город наводить порядок. Лейтенант де Сервантес был не одинок в умении находить лазейки в правилах.


Планета Идиллия. Город Зелар

Едва Лорэй вошли в гостиную дома, служащего диверсантам базой, как на них уставилось дуло пистолета.

– А, это вы, – тихо проговорил контрразведчик, опуская оружие. – С возвращением.

Грэм сидел в кресле, опутанный шлангами капельниц, придававших ему вид инвалида-злодея из кинобоевика. Было видно, что капитан удерживается в сознании лишь силой воли, но вот-вот отключится, составив компанию незнакомой идиллийке, спящей на диване. На спине несчастной розовели аккуратно наложенные полосы синтеплоти, резко контрастируя с фиолетовой кожей.

– Грэг сказал, что шрамов не останется, – глядя на женщину, сказал Грэм, словно кто-то его об этом спрашивал.

Положив пистолет на подлокотник, капитан помассировал веки.

– Ваши уже ушли, – сказал он. – Сержант, можете уходить. Ваша командир сказала, что вы знаете точку сбора.

– Я остаюсь, – сержант положил ладонь на плечо Эйнджелы. – Тоже сдаюсь. Если гарантируете те же условия, что и Лорэй, сэр.

Сложно сказать, кого это заявление удивило больше: все потрясённо уставились на Чимбика.

– Не думаю, что это хорошая идея, – осторожно сказала Эйнджела.

– На данный момент – единственно верная, – отозвался репликант.

– И я так понимаю, что сидеть вы хотите в одной камере с Эйнджелой Лорэй? – уточнил Грэм.

– Да, сэр, – сержант с вызовом уставился на контрразведчика.

– Договорились, – кивнул тот.

В комнату вошёл Блайз, по уши заляпаный грязью.

– О чём договорились? – спросил он. – И кто это валяется на моём диване?

Сержант метнул на него свирепый взгляд.

– Да я пошутил, садж! – вскинул ладони болтун. – Просто вы все тут серьёзные такие…

– Заткнись, Блайз! – рыкнул Чимбик. – Приведи себя в порядок и выдвигайся на точку сбора.

– А ты? – насторожился Блайз.

– А я сдаюсь, – просто ответил сержант.

Блайза словно мешком по голове огрели. Растерявший всё веселье репликант переводил растерянный взгляд с сержанта на Лорэй и обратно, словно надеясь на то, что всё сказанное – шутка.

– Почему? – наконец спросил он.

– Потому что я так решил, – спокойно отозвался Чимбик, беря Эйнджелу за руку.

Блайз посмотрел на них, вздохнул и махнул рукой:

– Тогда я тоже сдаюсь.

Грэм внимательно посмотрел на него, а потом кивнул:

– Хорошо.

– Ну и отлично! – обрадовался Блайз и обнял Ри, не обращая внимания на то, что пачкает её грязью.

– Твоё слово весит достаточно, чтобы обеспечить им безопасность? – Эйнджела внимательно посмотрела на Нэйва, готовая поймать его на лжи.

– Да, – глядя ей в глаза, ответил тот. – Никто не суёт нос в дела контрразведки.

Ри привычно перевела взгляд на сестру и, дождавшись её кивка, беспечно заявила:

– Пойду собирать вещи. Терпеть не могу тюремные робы.

– На гауптвахте выдают полевую форму, – поправил её педантичный Чимбик.

– Именно, – подтвердил Нэйв. – И ещё одно, Ри: никаких ножей!

– Боже, какие вы зануды! – фыркнула она, чмокнула Блайза и с оскорблённым видом направилась в свою спальню.

Грэм выдавил из себя слабую улыбку и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза.


Первое, что узрела Ракша, во главе группы захвата ворвавшись в дом – мирно сидящих за столом Лорэй и переодетых в штатское репликантов.

– Ну наконец-то, – жизнерадостно улыбнулся ей репликант без татуировок. – Мы уж заждались.

И указал на стоящую рядом спортивную сумку.

Дёмина окинула недоверчивым взглядом смиренно ожидающих чего-то диверсантов Доминиона и уточнила:

– Чего вы заждались?

Опускать нацеленный на доминионцев автомат она не торопилась.

– Вас, – ответил репликант-сержант. – Санитарная машина с вами?

И указал за спину, на контрразведчика и идиллийку.

– Чувствую, потребуются объяснения, – пробормотала дорсайка, забрасывая автомат за спину. – Сержант! Медиков сюда!

Дорсаец-сержант кивнул и вышел. А его товарищ, оглядев смирно сидящий за столом квартет, поинтересовался:

– Вы вообще кто?

– Военнопленные, – отозвался татуированный репликант. – Капитан Нэйв… – он указал на бессознательного контрразведчика, – … взял нас в плен.

– О как, – удивился дорсаец, глядя, как вбежавшие медики перекладывают грозного пленителя на носилки. – Ну, раз пленные – пошли, такси ждёт. Прокатим вас с ветерком до гауптвахты.

Татуированный репликант молча встал и, подхватив сумку с вещами, первым пошёл к выходу.

Глава 11

Планета Идиллия. Город Зелар, госпиталь № 11 ВС Союза

Одиночная палата в отделении для легкораненых напоминала Грэму комнату для медитаций: светлые стены и полная звукоизоляция. Раненым нужен покой, а не слушать крики собратьев по несчастью.

Нащупав сенсор управления койкой, Грэм превратил её в подобие шезлонга, получив возможность смотреть в окно. Не то чтобы ему нравился вид ночного парка, но от созерцания стен и потолка у Нэйва уже ломило скулы. И чёртовы мысли…

Перед глазами вновь встала залитая кровью площадь и взгляд умирающей идиллийки, лежащей в самом низу груды тел. Все эти смерти – на его совести. Это он проморгал заговор Шеридана, увлёкшись хранением овощей и сбором пьяниц. Это его агентурная сеть в штрафных батальонах занималась стукачеством на сослуживцев, а не сбором реальной информации. Так что во всём этом кошмаре виноват один человек – капитан контрразведки Грэм Нэйв.

Поглощённый мыслями, он не заметил появления медсестры-дорсайки, отсоединившей капельницы.

– Как вы себя чувствуете, капитан? – вернул Нэйва в реальность её вопрос.

– Великолепно, – сухо отозвался Грэм.

Медсестра скептически вздёрнула бровь, но промолчала. Заменив катридж регенератора тканей на раненой руке контрразведчика, он сказала:

– Начальник госпиталя удовлетворил ваше ходатайство о досрочной выписке. Скоро за вами приедут. Надеюсь, не стоит напоминать, что ещё сутки нельзя давать нагрузку на руку?

– Не стоит, – отозвался Грэм. – Спасибо, мэм.

Медсестра окинула капитана задумчивым взглядом и вышла. Нэйв готов был поспорить, что первым делом она зайдёт к психологу и доложит о поведении пациента. Плевать. Выписка – дело решенное, а психолог пусть катится к чертям.

Вскоре он уже садился в машину к Ракше. Пожалуй, единственная радость за этот неимоверно длинный день – то, что приехала именно Дана, хотя дел ей сейчас должно было быть по горло, а то и выше.

– Привет, – поздоровался Грэм, неуклюже забираясь в броневик.

– Капитан, помочь? – окликнул его медбрат-бейджинец.

Персонал госпиталя состоял только из военнослужащих Союза. Местных медиков к раненым не подпускали сначала из паранойи, а потом – из-за эмпатии.

– Нет, спасибо, – вежливо отказался Нэйв.

Как только он пристегнулся, машина плавно тронулась. Нетипично для Ракши, предпочитающей рвать с места и закладывать лихие развороты.

– Мы восстановили контроль над городом, – без обычных шуток и зубоскальства сообщила Дёмина. – До полного порядка ещё очень далеко, но стадо корпоратских ублюдков уже в загоне.

Дорога впереди оказалась раскурочена взрывом и Ракша прижала броневик к обочине. Это было ошибкой. Из-за близости к дому их настиг эмпатический контакт с кем-то из идиллийцев. Такого кошмарного потрясения Грэм не испытывал до вчерашнего дня, когда пришлось двигаться через «заграждение» из раненых. Но там была затмевающая рассудок боль, а тут… Наверное, ближе всего это чувство описывала фраза «мир перевернулся». То пугающее ощущение, когда опора уходит из-под ног и жизнь навсегда перестаёт быть прежней.

Воздействие было секундным, но броневик повело. Ракша зашипела сквозь зубы и выровняла руль.

– Как Костас? – спросил Грэм, оглянувшись на воронку.

Судя по размеру, сюда прилетело что-то тяжёлое, вроде ста пятидесяти пяти миллиметрового снаряда.

– Немного побит, но ничего непоправимого, – бесцветным голосом отозвалась Дёмина. – Я думала он лично развесит всех корпоратов без разбора по ближайшим деревьям, но папа решил дождаться тебя.

Нэйв попытался вспомнить, слышал ли он хоть раз раньше, как Ракша называет Костаса «папой», но не сумел.

А ещё ему очень не понравилось настроение Ракши. Всегда яркая, живая, щедрая на тумаки и подколки, Дана сейчас напоминала бледную тень самой себя.

– Ты в порядке? – осторожно тронув её за плечо, спросил Грэм.

– Покатаешься несколько часов по городу скорбящих эмпатов – сам таким будешь, – отозвалась дорсайка.

– Нет, спасибо, – отказался Грэм.

Ему за глаза хватило пережитого на площади, но говорить об этом Нэйв не стал. Ракше и так хватило дерьма за этот день, чтобы ещё и своё на неё вываливать.

– Едем к штабу Прокофьева, – вместо этого сказал он. – Мне нужен его компьютер.

– Уже дожидается в твоём кабинете, – Дана плавно повернула и выкатила машину на площадь перед комендатурой.

За прошедшие часы площадь превратилась в фильтрационный лагерь. Брусчатку даже не стали отмывать от крови: просто установили столбы по периметру и натянули колючую проволоку, пустив по ней ток. Получившийся загон заполнили двуногим скотом в чёрно-сером.

Сходство со скотным двором усиливалось благодаря тиаматским фамильярам, бегающим вокруг «загона».

Броневик проехал шлагбаум и остановился у крыльца. Нэйв, кое-как справившись с замком ремней, распахнул дверь и поморщился:

– Фу…

Ветер донёс амбре со стороны «фильтра». Никто не удосужился установить туалеты для задержанных, из-за чего штрафники справляли нужду где придётся. Вонь нечистот смешивалась с запахами подсохшей крови, перегара и блевотины, создавая воистину сногсшибательный «букет ароматов». Грэм невольно посочувствовал тиаматской живности, вынужденной терпеть эту вонищу.

– Хоть бы сортиры поставили, – проворчал капитан, спрыгивая наземь.

– Это не первоочередная задача, – без всякой жалости к задержанным ответила Ракша.

– А нам теперь всем этим дышать, – Нэйв вновь поморщился. – Я, конечно, знал, что вся эта ублюдочная братия – те ещё засранцы, но что-то даже для них перебор…

Ноги вновь прострелило болью и Грэм опёрся здоровой рукой о крыло броневика, чтобы не упасть. Скрипнув зубами, капитан выпрямился и бросил опасливый взгляд на Ракшу – не заметила ли та его слабости. Повезло – Дана как раз выбиралась из машины.

– Надень шлем и включи фильтрацию, – посоветовала Дёмина, громко хлопнув дверью броневика. – Или запрись в кабинете.

– Я не на Гефесте, чтобы в коробке через фильтры дышать, – фыркнул Грэм. – Но зато стимул поскорее убрать отсюда это стадо. Мирняка пострадало много?

– Чуть больше двух сотен убитыми, – ответила Ракша, глядя в сторону. – Тяжелораненых почти сотня. Просто побитых, изнасилованных и ограбленных даже считать не начинали.

На плечи Нэйва будто легла незримая тяжесть, а в душе поселилось понимание, что это не оставит его в покое до конца жизни.

Вздохнув, капитан шагнул к крыльцу и едва успел отпрыгнуть в сторону: по ступенькам к нему скатился клубок рыжего в тёмную полоску меха. Ударившись оземь, клубок распался на двух котят тиаматского саблезуба, моментально сцепившихся вновь в весёлой борьбе.

– Натуральный зоопарк, – буркнул Грэм.

– Зато можно отвлечься от… всего этого…

Неопределённо махнув в сторону площади и города, Дана наклонилась и потрепала одного из котят по холке. Тот разгневанно мявкнул и попытался ухватить дерзнувшую руку, но та увернулась от неловкого пока зверёныша.

Отвлечься… Нэйв смотрел на котят, а видел умирающую идиллийку на залитых кровью камнях.

Мотнув головой, чтобы отогнать наваждение, Грэм спросил:

– Что с госпожой Зарой?

Выпрямившись, Ракша бережно, но решительно сдвинула с пути пушистый клубок и открыла дверь.

– Благодаря тебе жива, – сообщила лейтенант, успокаивающе махнув рукой вскочившему дежурному. – В остальном – плохо. Тут и у нормальных-то людей от вида площади крышу срывало, а для идиллийки…

Продолжать она не стала – то, что жизнелюбивые и добрые аборигены не созданы для подобных зрелищ, очевидно для всех.

– Ясно, – вздохнул Грэм, поднимаясь вслед за девушкой по лестнице.

В кабинете они застали Рама: комендант с сигарой в зубах сидел на подоконнике, задумчиво разглядывая загон с штрафниками. Лицо полковника напоминало афишную тумбу: всё в синяках и нашлёпках биопластыря. Левый глаз вообще практически скрылся под огромным лиловым фингалом, превратившись в узкую щель. Но, не смотря на столь живописный вид, выглядел полковник довольным.

– Сэр, – Грэм встал по стойке «смирно». – Капитан Нэйв…

– Вольно, – махнул рукой Костас.

– Это вас за что так? – осторожно поинтересовался Нэйв.

– А когда ты Зару спас, ворвалась орда этих обмудков и захотела узнать, куда ты её потащил, – в гримасе на лице полковника Нэйв с трудом опознал улыбку. – Я, правда, тоже не остался в долгу и пару успел очень качественно приложить. Но это так, мелочи.

Положив сигару в пепельницу, он спрыгнул с подоконника и подошёл к Нэйву.

– Я твой должник, дружище, – сказал китежец, крепко пожимая Грэму руку.

– Нет, сэр, – посмотрев Костасу в глаза, ответил Нэйв. – Я всего лишь исправил свою ошибку.

– Ошибку? – Рам вздернул брови.

– Если это можно так назвать, – Нэйв снял кепи и кинул на свой стол. – Занимайся я работой – этого всего… – он мотнул головой в сторону окна, намекая на то, что творилось в городе, – … не было бы. А так… Шеридан меня обставил.

– И как ты должен был об этом узнать? – сняв шлем, Ракша с интересом уставилась на Грэма. – Думаешь, он трепался о том, что намерен сделать? Или у тебя телепат в штате?

– Достаточно было завести стукачей в его полку, – хмуро отозвался Нэйв. – Хватило бы намёка, чтобы уже держать ухо востро. А я, дурак, на наших только и смотрел. Кстати, о телепатах… Точнее, эмпатах: что с пленными?

– Да им что сделается? – хмыкнул Рам и поморщился – мимические упражнения вызывали боль. – Ты ж наобещал им радости – пришлось обеспечивать. Сунули пока в одну камеру, пришлось туда два траходрома ставить. Довольны, как те котята на газоне. Особенно засранец, ухайдокавший нам завод по производству киборгов…

– ЧТО?! – корабельной сиреной взревел Нэйв.

– Ты чего орёшь? – опешил полковник, поковыряв пальцем в заложенном ухе. – Разве не в курсе? Один из этих штампованных говнюков пролез на завод – а может, вообще прошёл парадным шагом, там ни хрена считай охраны не было, кроме автоматики…

– А куда охрана делась? – Грэм откровенно обалдел от такой новости.

– В умат ужралась, – развёл руками Рам.

Странно, но факт уничтожения завода явно не особенно огорчал китежца.

– Наших убрали, а корпоратовскому мясу оно надо – службу тащить? – продолжал он. – Начкар с разводящим в город свалили, а оставшиеся радостно нажрались в хлам. Репликант расхреначил развернутый уже цех с кувезами, сборочный цех и центр управления заводом. Теперь три дня уйдёт на ремонт центра управления и ещё дней десять ждать, пока соберут из запчастей цеха и наладят аппаратуру в сборочном.

– Вот говнюк… – взмахнул здоровой рукой Нэйв, догадавшись, откуда явился перемазанный грязью репликант. – Суки доминионские, один хер хоть где-то, да кинули! Я эту Джун когда поймаю – саму заставлю гайки крутить, вручную!

– Да ладно, свою-то часть сделки они выполнили, – добродушно ухмыльнулся Рам, из чего Нэйв понял: Ракша уже обо всём рассказала приёмному отцу. – Ну и на то они и доминионцы, чтобы хоть где-то, да кинуть.

Грэм только покачал головой и уселся за свой стол.

– Ладно, хрен с ними, – вздохнул он. – Пойду, пообщаюсь с задержанными. А, сэр: штрафниками я тоже займусь.

– А что ими заниматься? – даже удивился Костас. – Перевешать – и вся недолга.

– Нет, – огорошил его Нэйв. – Сам хочу так же, но нельзя. Кто заслужил – те петлю и получат. А кто просто квасил – либо плетей, если во время службы, либо пусть валит нахрен службу нести, как протрезвеет, если был в увольнении.

– Ты охренел? – взъярился Рам. – С чего этой мрази такая милость?

– С того, сэр, что иначе мы будем не лучше их.

На это Костасу возразить было нечего. Нэйв взял свою кепи и вышел из кабинета.

– Я с тобой, – Ракша вышла следом за ним, на ходу надевая шлем. – Не нравится мне, что они так легко сдались, хотя могли с лёгкостью уйти. Ты был не в лучшем состоянии, город в хаосе, так что просочились бы они без проблем даже со своими девками.

– Вот и спросим, – отозвался Нэйв.

В тамбуре гауптвахты дежурный протянул капитану сумку с дыхательной маской.

– На всякий случай, сэр, – сказал он.

Грэм, прекрасно помня выходки Свитари, благодарно кивнул и повесил сумку на плечо.

– Следи за атмосферой, – попросил он Ракшу. – Сразу маску цеплять не хочу – нужно показать им наше доверие.

– Я шлем снимать не буду, – покачала головой Дёмина. – Не умею показывать то, чего нет.

Нэйв кивнул. Странно, но присутствие Ракши действовало на него успокаивающе.

– Ну, как вам номер? – спросил капитан, входя в камеру.

Под камеру без затей определили одну из комнат отдыха для персонала, коих в здании мэрии было предостаточно. Всего-то и понадобилось: решётки на окна, заменить дверь на металлическую и установить камеры слежения. В остальном обстановка осталась прежней, и гаупвахта больше напоминала комфортабельный номер отеля.

Пленники тоже скорее напоминали курортников, чем заключённых: Эйнджела и вовсе вытянулась на диване, а татуированный сержант разминал ей ступни. Нэйв готов был поклясться, что репликанту процесс нравится едва ли не больше, чем его подружке.

– Пять звёзд! – оценила сидевшая в кресле Свитари.

У неё в ногах расположился отмытый и довольный жизнью Блайз, которому Ри разминала плечи.

– Это вот что за выходка с заводом? – поинтересовался у него Грэм, усаживаясь на один из свободных стульев.

Ракша встала у него за спиной, готовая пристрелить любого, кто рискнёт дёрнуться в сторону контрразведчика.

– Шабашка, – лучезарно улыбнулся репликант. – Грех было не воспользоваться случаем. Капитан, а твой личный комок злости всегда такой, или иногда расслабляется?

Он кивнул на Ракшу, разглядывая её с весёлым любопытством. Нэйв понял, что репликанту понравилась манера Ри задевать Ракшу и он решил повторить.

– Для тебя это – лейтенант Дёмина, – спокойно обрубил Грэм.

Репликант прищурился и вознамерился ответить, как раздался тихий голос сержанта:

– Заткнись, Блайз.

Удостоверившись, что приказ выполнен, сержант продолжил:

– Простите его, лейтенант. Мы ещё не совсем понимаем границы дозволенного между людьми, особенно когда дело касается юмора.

Ракша кивнула, принимая извинения.

– И всё у меня нормально с юмором, – проворчал Блайз.

– Да, просто он настолько тонкий, что его не видно, – охотно согласился Грэм.

Репликант озадаченно уставился на капитана, а потом, поняв смысл шутки, расхохотался.

– Полагаю, сэр, – недовольно посмотрев на Блайза, вновь подал голос сержант. – Вы пришли не юмору нас обучать?

– Именно, – не стал ходить вокруг да около Нэйв. – Какие у вас планы на будущее?

– Жить долго и счастливо, конечно же! – весело ухмыльнулась Свитари.

Уловив взгляд сестры, она пожала плечами и умолкла.

– Туманные, – высвободив ступни, Эйнджела села рядом с сержантом. – Мы не уверены, что наш работодатель одобрит всё это…

Её рука ненавязчиво скользнула в ладонь репликанта. Тот, заглянул ей в глаза, затем перевёл взгляд на контрразведчика:

– Я поэтому сдался, сэр.

Нэйва это не особенно удивило: капитан ожидал чего-то подобного. Переговоров.

– И на что вы готовы ради совместного будущего? – откинувшись на спинку стула, спросил он. – Я про нормальное будущее, а не «жили они недолго, но счастливо и умерли в один день у расстрельной стенки».

– На многое, – вновь взглянув на Эйнджелу, ответил сержант. – Китеж сможет принять шесть сотен репликантов, как принял и дорсайцев?

И внимательно уставился мимо Нэйва, на Дёмину. Та какое-то время молчала и Грэм готов был поспорить, что она ошарашена не меньше его.

– Вы же воюете за Доминион, – наконец произнесла она.

– Дорсай тоже когда-то был частью Доминиона, – напомнил Чимбик. – А у нас, репликантов, никогда не было выбора за кого воевать. Я хочу предложить братьям выбор. Так Китеж сможет принять нас на тех же условиях, что и людей?

Прежде, чем ответить, Дёмина вновь задумалась:

– Я не член Совета, но, если исходить из наших законов, это возможно. Условия для всех одни: пять лет службы Китежу в обмен на гражданство. Дорсайцы прошли через это и теперь мы – полноправные граждане Китежа.

– Такой вопрос решается на куда более высоком уровне, сержант, чем наш нынешний, – добавил Грэм. – И занимает очень много времени. Кстати, почему Китеж, а не Союз?

– Потому что я не хочу опять работать на Консорциум, – в глаза репликанта на мелькнула ярость. – Мне хватило десяти лет. А Союз лежит под Консорциумом.

С этим Нэйв был полностью согласен.

– А что вы? – капитан посмотрел на Лорэй. – Китеж – суровый мир с простыми нравами. Уверены, что впишетесь?

Со стороны Ракши раздалось скептическое хмыканье. Ответом ей была гримаса Свитари.

– Мы приложим усилия, если потребуется, – ответила Эйнджела, сжимая руку сержанта.

– Я вас услышал, – сказал Нэйв, вставая. – Подумайте – может, захотите как-то… иначе устроить свою жизнь. А сейчас простите – мне пора работать. Если что-то понадобится – говорите дежурному. Доброй ночи.

Выйдя в коридор, Грэм подошёл к окну и уставился на загон с штрафниками.

– Китежу шесть сотен репликантов пригодились бы, – сказал он, наблюдая, как из кузова подъехавшего грузовика за колючку закидывают очередную партию корпоратов.

Сняв шлем, Ракша задумчиво взглянула на дверь гауптвахты.

– Они бы всем пригодились, – сказала она. – Проблема в том, что Доминион вряд ли такое спустит. Они смирились с тем, что Китеж принял дорсайцев потому, что нам было мало, мы были побеждены и бездействие Доминиона можно было выставить как милосердие.

Её губы сжались в тонкую злую линию, красноречивей слов демонстрируя Нэйву, что Дана думает о милосердии Доминиона Земли.

– Репликанты же – их имущество. Их оружие. Они не простят ни штамповок, ни тех, кто дал им убежище. Не думаю, что Совет пойдёт на такой риск.

– А зря, – Нэйв вздохнул. – В данном случае риск того стоит. Но… Это уже не нам с тобой решать.

– Не нам, – согласилась Дана и, совершенно неожиданно, грустно вздохнула. – Я их в чём-то понимаю. Помню то ощущение, когда у тебя больше нет дома и ты не знаешь, что будет дальше.

«Как я сейчас», - мрачно подумал Нэйв.

Глава 12

Орбита планеты Идиллия. Лёгкий авианосец «Лун» военно-космического флота Союза Первых

«Лун» был одним из кораблей, построенных по заказу Союза на верфях Гагарина. Трёхсотметровый красавец, выполненный с применением новейших технологий, доступных Союзу и Консорциуму, способный вызвать восхищение даже у вояк Доминиона. Пятьдесят четыре многоцелевых автоматических истребителя, противокорабельные ракеты, шесть рельсовых орудий и лазеры ближней обороны превращали корабль в серьёзного противника. Не удивительно, что для обороны Идиллии оставили именно его, подкрепив двумя автоматическими ракетными платформами типа «Хепеш». По меркам Союза – вполне себе солидное соединение.

И досадная помеха – по меркам Доминиона. Когда открылась «кротовина», выпуская доминионские боевые корабли, командующий соединением капитан первого ранга Бернард Уорбёртон-Ли понял, что скорее всего больше никогда не увидит родной Гефест.

Пятнадцать вымпелов вражеской эскадры: восемь транспортов и семь боевых кораблей, из которых два – тяжёлые артиллерийские. Остальное – авианосец, «одноклассник» «Луна», три ракетные платформы и корвет ПВО для перехвата вражеских противокорабельных ракет и малых аппаратов.

Серьёзная сила даже для куда более мощной эскадры, чем та, которой располагал гефестианец. Но Уорбёртон-Ли даже не думал уклоняться от боя.

Ещё в детстве Бернард твёрдо решил связать жизнь с военно-космическим флотом. Поводом для этого стал мультсериал о приключениях капитана Спитфайра – грозы пиратов и работорговцев. И маленький Бернард, построив «рубку» из мебели, вёл свой корабль сквозь вражеский огонь, крепко стиснув в зубах стилос вместо трубки.

Сейчас, тридцать пять лет спустя, детские мечты сбылись. Единственное, о чём жалел Уорбёртон-Ли – что нельзя взять в зубы трубку. Да и трубки у некурящего гефестианца тоже не было.

– Выпустить истребители! – скомандовал Бернард. – Цель – транспорты. Ракетным платформам – тоже бить по транспортам. Господин Густав.

Старший артиллерийский офицер на мгновение оторвался от своего пульта.

– Займите остальных, – распорядился Бернард. – А то ещё подумают, что мы их игнорируем, обидятся и уйдут. Первое правило гостеприимства: не дай заскучать гостю.

Незамысловатая шутка вызвала смех присутствующих, помогая справиться с напряжением и страхом.

– А я думал, что первое правило гостеприимства – это не угробить гостя, – отсмеявшись, вставил штурман.

– Так то на Тиамат, – отозвался старпом. – И не для нашей ситуации.

– Да, нам как раз актуальнее обратное, – согласился штурман.

Уорбёртон-Ли слушал их диалог с мрачным удовлетворением. Пусть шутки скрывали нервозность, но экипаж авианосца не собирался, как говорят китежцы, «праздновать труса».

– Сэр, – подал голос связист. – Вражеский командующий на связи.

– Да? – удивился Беранрд. – Ну, давай, послушаем, что нам скажут. Вдруг они решили сдаться?

На мостике вновь раздались смешки.

– Давай на общий канал, пусть все слышат, – приказал Уорбёртон-Ли.

– Ай-ай, сэр! – связист тронул сенсор.

– Воины Союза! – зазвучал в наушниках голос вражеского командующего. – Нам не нужна ваша смерть. Мы вам не враги. Наш общий враг – Консорциум! Предлагаю вам почётный плен. Незачем умирать за деньги корпораций…

– Ишь, как чешет, – ухмыльнулся старпом.

– … мы пришли вернуть свою планету… – продолжал домнионец.

Уорбёртон-Ли жестом приказал включить обратную связь.

– Свою, говоришь? – растянув губы в хищной улыбке, спросил каперанг.

Верить словам доминионца он не собирался. Равно как и принимать его условия. Пример Дорсая был достаточно нагляден для тех, кто желал узнать методы Доминиона. И Бернард не желал, чтобы его родной Гефест разделил ту же участь. А значит, надо было отбить у доминионцев всякое желание лезть к Союзу. С точки зрения каперанга, орбита Идиллии прекрасно подходила для этой цели – насовать засранцам по сопатке так, чтобы потом сто раз подумали, прежде чем куда-то рыло сунуть.

– Ну раз своя, – Бернард знал, что сейчас его слышит весь экипаж, потому подобрал максимально эффектную фразу для завершения разговора, – так приди и возьми!

И отключился.

– За своим он пришёл, – каперанг поудобнее устроился в своём кресле. – Хозяйчик грёбаный. Настучим ему по рукам, чтобы не тянул, куда не следует!

«Лун» продержался шесть часов. Доминионцы смогли сохранить транспорты, но это стоило им всех трёх ракетных платформ и корвета. Оба крейсера и авианосец тоже схлопотали по ракете от упорного союзовца. «Лун», превращённый в развалину, упрямо отказывался выходить из боя. На корабле уцелела всего одна пусковая противокорабельных ракет, но авианосец, словно берсеркер из древних легенд, продолжал сражаться.

Но всему наступает предел. Когда ушла последняя противоракета, а лазеры ближней обороны вышли из строя из-за перегрева, Уорбёртон-Ли приказал экипажу покинуть корабль. В шлюпку он сел последним, лишь удостоверившись, что на корабле не осталось ни одного живого человека.


Планета Идиллия. Город Эсперо, военная база «Эсперо-1»

Десантные челноки с подкреплением садились вереницей. По аппарелям съезжала бронетехника, с топотом сбегали пехотинцы, сгружались контейнеры с оборудованием, снаряжением и боеприпасами.

В штабе группировки царило сдержанное ликование: метрополия успела прислать подмогу и теперь весы склонились в пользу доминионцев.

Но ликование штаба разделяли не все. Радости от полученного пополнения в бригаду коммандос никто из офицеров особо не испытывал: вместе подмогой командиры получили головную боль.

Батальон взбунтовавшихся репликантов и два батальона потенциальных бунтовщиков – самое «то, что нужно» в зоне боевых действий. Особенно бригаде коммандос, проводящей рейды по тылам противника. Не то чтобы это было совсем уж проблемой для командиров – в конце-концов, коммандос с момента создания были по армейским меркам бандой бузотёров, на половом органе вертевших дисциплину, – но тем не менее вопрос вставал достаточно серьёзный. Одно дело – призвать к порядку оборзевших людей и совсем другое – репликантов с их улучшенными возможностями. Тумаки тут не помогут, затягивание гаек – тем более.

Потому, распределив вновь прибывших по подразделениям, Стражинский собрал оставшихся на базе офицеров бригады на совещание. Получилось не густо: сам полковник, оба комбата, двое ротных и зампотыл. Все остальные ещё гуляли по вражеским тылам, причиняя союзовцам добро, нанося пользу да подвергая ласкам.

– Ну, как вам пополнение? – усмехнулся полковник.

– Девять сотен копий сержанта РС-355085, - отозвался майор Хилл. – Прям не пополнение, а мечта. Тайрелл уже бегает по потолку и рвёт на жопе волосы, требуя не допускать их в бой до окончания полной диагностики.

– Может начинать рвать на мошонке, – Савин взял банку сока со стола. – У нас нет возможности дать ему развлекаться – если он не заметил, идёт война и полно работы.

– Тут ещё приказ, – Савин показал на планшет. – Командование приказывает затыкать это наше подкрепление в самую задницу…

– Как будто мы только по курортам ходим, – расхохотался один из ротных.

– Воистину, – улыбнулся полковник. – Так что за этим проблем не встанет. Но это касается и наших репликантов.

– Так они уже там, – напомнил майор Хилл.

– Это не всё, – Стражинский вздохнул. – В приказе чётко сказано: кидать репликантов на самые горячие участки. Нужен максимум потерь среди них.

– За каким, я извиняюсь, хером? Они там что, вконец на голову скорбные?! – взвился Савин.

– Воистину, – поддержал его Хилл. – Это что употребить надо, чтобы родить такое?

– Генеральские звёзды на погоны, наверное, – предположил второй ротный. – Говорят – самая забористая дурь.

– Всё? – Стражинский оглядел подчиненных. – Наркоту обсудили? Можно продолжать? Спасибо.

– Виноват, господин полковник, – поняв, что перегнул палку, повинился ротный.

– Итак. Чей-то светлый ум счёл, что репликанты ненадёжны. Что да почему – потом обсудим, – Стражинский кинул планшет на стол, словно тот обжигал ему пальцы. – Максимальные потери среди репликантов нужны для того, чтобы у команды Тайрелла было меньше работы при утилизации – да, тут так и написано, – оставшихся.

Наступила тишина – офицеры бригады переваривали чудовищную новость.

– Культяпку красную на шею, чтобы воротник не натирал и сквозняком не поддувало, – нарушил тишину злой голос Савина. – Я своих ребят им не дам.

– Это приказ, майор, – отчеканил Стражинский. – А ты давал присягу…

– Да я до хера чего давал, – огрызнулся Савин. – Кому – присягу, а кому – и в хлебальник. Хотят конец репликантов? Ну так пусть возьмут его за щёку.

– Действительно – какого рожна? – добавил Хилл. – Даже если штамповки и не люди – они охрененно эффективны. В душе не колышу, что там занесло в штабные бестолковки, но я против того, что они сочинили. Это апогей долбоебизма – брать и выкидывать эффективное оружие.

Остальные офицеры промолчали, но по их лицам Стражинский понял, что они полностью поддерживают высказавшихся. Да и сам полковник тоже был полностью согласен с комбатами.

Вздохнув, он вновь подтянул к себе планшет.

– Перейдём к насущным вопросам, – сказал полковник.


Поздним вечером Савин подошёл к нужному дому. Чувствовал себя майор несколько глупо, словно актёр любительского театра, играющий шпиона: даже непривычная гражданская одежда не могла скрыть выправки профессионального военного. Но человек в форме привлёк бы куда больше внимания.

– Добрый вечер, госпожа Варес, – поприветствовал он открывшую дверь хозяйку дома. – Простите за неожиданный визит.

В глазах идиллийки ясно читалась тревога. Очевидно, состояние майора, как и факт его появления, не сулили ничего хорошего.

– Что-то случилось с Чи… – она осеклась, – … с сержантом?

– Нет, – майор успокаивающе вскинул руку, – но может случиться. Вы знаете кого-то, кто может организовать встречу с представителем Короны? Желательно с самим королём. Тайно.


Планета Идиллия. Город Зелар. Комендатура

Желая как можно скорее избавится от вони импровизированного «фильтра» с корпоратами, Нэйв беззастенчиво припахал себе в помощь шестерых лейтенантов. Рассадив их по кабинетам, Грэм приказал разбирать дела задержанных штрафников, благодаря чему загон пустел с завидной быстротой. Правда, минусом стали вопли приговорённых к порке за самовольную отлучку, но с этим пришлось смириться.

– Разрешите, сеньор полковник? – в дверях кабинета стоял старшина-тиаматец.

Вопреки укоренившемуся в сознании большинства жителей Союза образу, тиаматцы никогда не носили длинных волос: только законченный идиот полезет в кишащие паразитами джунгли с гнездом для блох на голове. Распространённый среди жителей Союза образ тиаматцев возник благодаря популярному приключенческому фильму, главный герой которого – тиаматский зверолов, – щеголял косами с вплетёнными в кончики стальными шарами, используя их как оружие. На самой Тиамат фильм, понятное дело, ничего кроме раздражения не вызывал.

Татуировки на лицах уроженцев мира смерти несли смысловую нагрузку. Каждый рисунок имел своё значение – от информации о месте рождения до совершённых человеком деяний. На инопланетников, украсивших свои лица «тиаматским орнаментом», жители сельвы смотрели как на убогих дурачков.

Лицо визитёра украшала целая картинная галерея, свидетельствующая о жизни, богатой на события. Что не удивительно для Тиамат, где приключения начинаются сразу за городскими стенами.

– Входите, старшина, – разрешил Рам. – Что-то случилось?

Тиаматец вскинул ладонь к виску.

– Старшина де Силва. Разрешите обратиться к сеньору капитану?

– Обращайтесь, – удивленно вскинув бровь, кивнул Рам.

– Спасибо, сеньор, – тиаматец чётко, словно на плацу, развернулся к опешившему Грэму. – Сеньор капитан. Я, Максимилиано Вашку да Гама де Силва, быть ваш должник за спасти мой невеста. Моя амадо Лили.

– Я? – искренне удивился Нэйв. – Когда?

Ни одной спасённой идиллийки – кроме Зары, – Грэм припомнить не мог.

Де Силва, мешая эсперанто с испанским, разразился пылким монологом, из которого Нэйв кое-как уяснил, что «амадо Лили» – та самая девушка, что вызвала помощь в дом, где идиллийцев убивали «Поцелуем вечности». Сам Грэм её даже не видел: в отличии от своих дружков, попавших в лапы корпоратов, девчонке хватило ума забиться в укрытие и не отсвечивать, пока беда не миновала. Наверное, поэтому она так и приглянулась тиаматацу: в отличии большинства соплеменников, у этой идиллийки присутствовал инстинкт самосохранения.

– Вообще жизнь ей спас другой, – сказал Грэм, когда тиаматец замолчал. – Я в это время валялся на клумбе.

– Но Лили сказала, что вы… – озадачился де Силва. – Она видеть вас, сеньор капитан, когда вы говорить a sus amigas убегать из город.

– Присаживайтесь, старшина, – Грэм указал на свободное кресло. – В общем…

И капитан подробно рассказал тиаматцу про события в том доме. Не то чтобы это было необходимо, но капитану очень уж хотелось ненадолго отвлечься от всего того дерьма, что он читал в отчётах о художествах корпоратов в городе.

– То есть вы там всё же быть, – резюмировал де Силва, когда Нэйв завершил рассказ. – И я быть ваш должник. Ваш и тот сержант. Вы разрешить благодарить он?

– Конечно, – улыбнулся Нэйв. – Я распоряжусь…

– Нет нужды, – перебил его Рам. – Старшина, пойдёмте, я провожу вас на гауптвахту. Тоже хотел пообщаться с этими ребятами.

– Мучас грасиас, – прижал к груди руки де Силва.

В приёмной Рам узрел фамильяра де Силвы: громадную самку саблезуба, бдительно приглядывавшую за своими отпрысками. Оба котёнка радостно грызли ножки журнального столика, без всякого почтения к труду мастера и выложенным за него деньгам.

– Зубки чесаться, сеньор, – немного виновато объяснил де Силва.

Костас взглянул на стремительно превращающийся в щепки столик и уважительно присвистнул.

– Оставьте их пока тут, старшина, – сказал он. – Это возможно?

– Си, сеньор, – де Силва сделал несколько жестов.

К удивлению китежца, саблезубы повели себя так, словно обладали разумом. Самка рыкнула на детёнышей и те дисциплинированно нырнули под ближайшее кресло.

– Они ждать тут, – де Силва почесал питомице лоб. – Флоринда идти со мной.

В камеру к доминионцам Флоринда зашла первой: идея Костаса, которому стало совершенно по-детски интересно взглянуть на реакцию пленных. Она не особенно отличалась от реакции обычных людей: одна из близняшек, до того показывавшая репликанту какие-то движения танца, при виде здоровенной твари медленно пятилась пока не вжалась в стену. Репликант-рядовой плавным движением заслонил девушку и замер, настороженно глядя на мохнатую глыбу. Сидевший в кресле татуированный сержант крепко держал вторую девушку, не позволяя той сделать ни единого резкого движения. Вид у неё был напуганный.

– Нет-нет, не бояться! – замахал руками де Силва, вбегая в камеру. – Флоринда быть добрый, хороший девочка? Да, Флоринда?

«Добрая, хорошая девочка» явно наслаждалась произведённым впечатлением. По крайней мере Костас был в этом уверен, глядя на её довольную морду.

– Не помешали? – полковник оглядел настороженно притихших доминионцев. – Старшина де Силва пришёл поблагодарить вас, сержант.

– Си, – тиаматец повернулся к репликанту и напряжённо замер, разглядывая татуировку на его лице.

– Сержант не из идиотов, что разрисовывают себя под тиаматцев, – понял причину заминки Рам. – Татуировку ему сделали по служебной необходимости, – объяснил он, вспомнив рассказ контрразведчика.

– Си, сеньор полковник, – заметно расслабился де Силва. – Сеньор сержант…

Костас с откровенным удовольствием смотрел, как недоумение и недоверчивость на лице репликанта уступают место смущению. Искусственный солдат явно не привык выступать в роли героя.

– Так уж вышло, – сказал Рам, когда замолчал тиаматец, – что я тоже перед всеми вами в долгу. И за себя и за свою дочку.

– Дочку? – удивился репликант-рядовой.

– Лейтенанта Дёмину, – объяснил Костас.

– Эта маленькая злюка у вас по дому в наморднике ходит? – полюбопытствовал рядовой. – Или это она без вас с цепи слетает?

– Заткнись, Блайз, – рыкнул сержант прежде, чем опешивший от такого беззастенчивого хамства Костас нашёл ответ. – Простите, полковник, сэр – у нас ещё туго с юмором.

Рядовой при этом виноватым не выглядел, из чего Костас сделал вывод, что тот абсолютно не согласен с сержантом.

– Не знаю насчёт намордника, рядовой, но кляп бы вам не помешал, – сухо отшутился Костас. – В общем, у вас просьбы ко мне будут какие-либо сверх того, что вам пообещал капитан Нэйв?

– Если можно, – попросила сидевшая на коленях сержанта девушка, – не приводите больше зверей.

На «хорошую девочку» она все ещё смотрела со страхом.

Услышавшая это Флоринда недовольно дёрнула ухом, а потом демонстративно зевнула и потянулась, предоставив всем присутствующим полюбоваться на арсенал зубов и когтей, дарованный ей природой. Убедившись, что должный эффект достигнут, она улеглась на пол и пихнула хозяина мордой, требуя ласки.

– У меня есть просьба, – из-за спины рядового подала голос Лорэй. – Можно привести к нам пару Спутниц? А то мой парень не успел испытать все прелести пребывания на Идиллии.

Полковник тут же вспомнил коллективный оргазм, полученный всей комендатурой из-за одного любвеобильного балбеса, притащившего идиллийку на службу. Но в то же время просьба была не из тех, что отвергают сразу. В конце-концов, ничего плохого в том, чтобы расслабиться в хорошей компании, Костас не видел. А Спутницы были прекрасной компанией, что не говори.

– Я подумаю, что можно сделать, – уклончиво ответил он. – Что-нибудь ещё?

– Если не сложно, – вновь подала голос подружка сержанта, – принесите нам нейтрализатор для кожи. Хочу смыть краску.

Она продемонстрировала фиолетовую руку, а затем добавила:

– И я бы хотела получить завель. Такие продают в музыкальных магазинах.

При этих словах де Силва оторвался от почёсывания за ушами своей питомицы и с интересом посмотрел на девушку. Достаточно сложный инструмент не пользовался особой популярностью за пределами Тиамат, так что любопытство старшины было вполне понятным.

– Сеньора, но такой завель не спеть вам печаль своей души, – осторожно сказал он. – У него её нет, для песни души нужно брать завель из рук мастера.

Ответом ему была грустная улыбка девушки:

– Мне хватит печали в собственной душе.

– Амиго, – старшина серьёзно взглянул на репликанта. – Вычерпай эту печаль до дна.

И вышел, не прощаясь. Флоринда, смерив Лорэй насмешливым взглядом, вышла следом, словно невзначай опрокинув стол.

– Значит, нейтрализатор для кожи и завель, – повторил Рам. – Всё? Сержант, может, вы что-то хотите?

– Спасибо, сэр, – репликант на миг прижал к себе девушку и скупо улыбнулся. – Но у меня всё есть.

– Хорошо. Если надумаете что – передайте через охрану. Доброй ночи.


– Эти татуированные циркачи всегда такие пафосные? – полюбопытствовал Блайз, когда за полковником закрылась дверь. – Чешет, как в книжке про древних рыцарей.

Брякнувшись на кровать, он притянул к себе Ри и добавил:

– Ну, зато понятно, в кого эта злобная мелочь уродилась. Папаша тоже не подарок – тот ещё злыдень, судя по взгляду.

– Заткнись, Блайз, – оборвал его излияния сержант.

Взгляд Чимбика приобрёл задумчивое выражение.

– Почему моя маскировка тиаматского охотника не вызвала вопросов, если они все ходят со зверьём и говорят с характерным акцентом?

– Кстати, да, – заинтересовался и Блайз.

– Не все, – покачала головой Эйнджела, изрядно успокоившаяся едва зверюга ушла. – После окончания изоляции вместе с технологиями на Тиамат пришли и новые нравы. Жители столицы всё больше полагались на технику и всё меньше на животных. Зачем тебе ездовой черепорог, когда есть машина и нормальные дороги? Со временем среди горожан появились снобы, считающие «якшающихся со зверьём» сородичей примитивами, не способными принять новое. Такие с рождения учат только эсперанто, говорят без акцента и не заводят фамильяров. Но при этом активно используют образ «охотника из сельвы» для ведения бизнеса. Все любят экзотику. Инопланетники в столице и за пределами Тиамат чаще встречают таких торговцев, чем реальных охотников из сельвы, так что отсутствие акцента и зверюги рядом – просто признак столичного жителя.

– Ничего личного, зануда, но актёр ты так себе и надежды, что ты сымитируешь акцент и типичные для тиаматцев обороты, особо не было, – напомнила Свитари.

– Почему? – искренне оскорбился Чимбик. – Мы быстро учимся. Вот, Блайз же смог изобразить бестолочь…. - взглянув на гордо подбоченившегося брата, сержант легонько хлопнул себя по лбу:

– А, ну да. Ему для этого и стараться не пришлось…

Блайз показал ему средний палец и покрепче обнял Ри.

– Завидуй молча, – скорчила рожу Свитари. – Твой брат просто самый красивый в вашем модельном ряду.

– Натуральная кинозвезда, – охотно согласился Чимбик, вспомнив услышанную как-то шутку. – На вид – ничего, а в голове – пусто.

Взглянув на прилепленную под потолком камеру, он поинтересовался:

– Ещё гости будут?

Ответа, понятное дело, не последовало.

За окном уже давно сгустилась темнота, но спать никто не хотел: после выматывающей ночи пленники просто уснули сразу, как добрались до гауптвахты, и проспали часов восемь.

– Если гости заявятся – пусть стучат, – хитро улыбнулась Свитари и легонько толкнула Блайза на кровать.

Тот, успевший усвоить, что в некоторых поединках выгодней поддаться и проиграть, послушно упал навзничь.

– Или не стучат… – пробормотала Ри, усевшись на поверженного Блайза. – Мне побоку.

– Как думаешь? – взгляд Эйнджелы переместился с Чимбика на камеру и обратно, – наши тюремщики заслуживают хорошее видео на память?

Её пальцы скользнули по щеке сержанта, а губы ухватили мочку уха и продолжили путешествие по шее.

– Плевать на них, – отозвался Чимбик, прищурившись от удовольствия.

За ним всегда наблюдали, сколько он себя помнил. Учёные из группы контроля, инструкторы, командиры, братья. Репликанты практически не бывали в одиночестве, им не были знакомы человеческие приличия и чувство стыда. Если для Эйнджелы наблюдатели не имели значения, то для него тем более.

«Завтра» могло и не настать, а потому репликант не желал упускать возможность ещё немного пожить по-настоящему.

– А представьте, – весело предложила Свитари, стаскивая с Блайза одежду, – что мы попадём в какую-нибудь обучающую брошюру по вербовке репликантов. И появится у Союза совершенно особенный род войск…

Блайз расхохотался и показал грубый жест в сторону камеры.

– Я не против, – сообщил Чимбик, живо представив себе подобную методичку по вербовке. – Да и братья, думаю, не будут возражать против таких методов…

Глава 13

Планета Идиллия. Город Зелар, комендатура

Мы стоим в девяти километрах от передовой. Вчера нас сменили; сейчас наши желудки набиты фасолью с мясом, и все мы ходим сытые и довольные. Даже на ужин каждому досталось по полному котелку; сверх того мы получаем двойную порцию хлеба и колбасы, – словом, живем неплохо. Такого с нами давненько уже не случалось: наш кухонный бог со своей багровой, как помидор, лысиной сам предлагает нам поесть еще; он машет черпаком, зазывая проходящих, и отваливает им здоровенные порции. Он все никак не опорожнит свой «пищемет», и это приводит его в отчаяние. Блайз и Нэйв раздобыли откуда-то несколько тазов и наполнили их до краев – про запас. Блайз сделал это из обжорства, Нэйв – из осторожности. Куда девается все, что съедает Блайз, – для всех нас загадка. Он все равно остается тощим, как селедка.


Но самое главное – курево тоже было выдано двойными порциями. На каждого по десять сигар, двадцать сигарет и по две плитки жевательного табаку. В общем, довольно прилично. На свой табак я выменял у Катчинского его сигареты, итого у меня теперь сорок штук. Один день протянуть можно.


А ведь, собственно говоря, все это нам вовсе не положено. На такую щедрость начальство не способно. Нам просто повезло.


Две недели назад нас отправили на передовую сменять другую часть. На нашем участке было довольно спокойно, поэтому ко дню нашего возвращения каптенармус получил довольствие по обычной раскладке и распорядился варить на роту в сто пятьдесят человек. Но как раз в последний день англичане вдруг подбросили свои тяжелые «мясорубки», пренеприятные штуковины, и так долго били из них по нашим окопам, что мы понесли тяжелые потери, и с передовой вернулось только восемьдесят человек.


Мы прибыли в тыл ночью и тотчас же растянулись на нарах, чтобы первым делом хорошенько выспаться; Катчинский прав: на войне было бы не так скверно, если бы только можно было побольше спать. На передовой ведь никогда толком не поспишь, а две недели тянутся долго.


Когда первые из нас стали выползать из бараков, был уже полдень. Через полчаса мы прихватили наши котелки и собрались у дорогого нашему сердцу «пищемета», от которого пахло чем-то наваристым и вкусным. Разумеется, первыми в очереди стояли те, у кого всегда самый большой аппетит: коротышка Альберт Кропп, самая светлая голова у нас в роте и, наверно, поэтому лишь недавно произведенный в ефрейторы; Нэйв Пятый, который до сих пор таскает с собой учебники и мечтает сдать льготные экзамены: под ураганным огнем зубрит он законы физики; Рам, который носит окладистую бороду и питает слабость к девицам из публичных домов для офицеров: он божится, что есть приказ по армии, обязывающий этих девиц носить шелковое белье, а перед приемом посетителей в чине капитана и выше – брать ванну; четвертый – это я, Пауль Боймер. Всем четверым по девятнадцати лет, все четверо ушли на фронт из одного класса.


Сразу же за нами стоят наши друзья: Блайз, слесарь, тщедушный юноша одних лет с нами, самый прожорливый солдат в роте – за еду он садится тонким и стройным, а, поев, встает пузатым, как насосавшийся клоп; Хайе Вестхус, тоже наш ровесник, рабочий-торфяник, который свободно может взять в руку буханку хлеба и спросить: «А ну-ка отгадайте, что у меня в кулаке?»; Детеринг, крестьянин, который думает только о своем хозяйстве и о своей жене; и, наконец, Станислав Катчинский, душа нашего отделения, человек с характером, умница и хитрюга, – ему сорок лет, у него землистое лицо, голубые глаза, покатые плечи и необыкновенный нюх насчет того, когда начнется обстрел, где можно разжиться съестным и как лучше всего укрыться от начальства.


Наше отделение возглавляло очередь, образовавшуюся у кухни. Мы стали проявлять нетерпение, так как ничего не подозревавший повар все еще чего-то ждал.


Наконец Катчинский крикнул ему:


– Ну, открывай же свою обжорку, Генрих! И так видно, что фасоль сварилась!


Повар сонно покачал головой:


– Пускай сначала все соберутся.


Блайз ухмыльнулся:


– А мы все здесь!


Повар все еще ничего не заметил:


– Держи карман шире! Где же остальные?


– Они сегодня не у тебя на довольствии! Кто в лазарете, а кто и в земле!


Узнав о происшедшем, кухонный бог был сражен. Его даже пошатнуло:


– А я-то сварил на сто пятьдесят человек!


Кропп ткнул его кулаком в бок:


– Значит, мы хоть раз наедимся досыта. А ну давай, начинай раздачу!


В эту минуту Блайза осенила внезапная мысль. Его острое, как мышиная мордочка, лицо так и засветилось, глаза лукаво сощурились, скулы заиграли, и он подошел поближе:


– Генрих, дружище, так, значит, ты и хлеба получил на сто пятьдесят человек?


Огорошенный повар рассеянно кивнул.


Блайз схватил его за грудь:


– И колбасу тоже?


Повар опять кивнул своей багровой, как помидор, головой. У Блайза отвисла челюсть:


– И табак?


– Ну да, все.


Блайз обернулся к нам, лицо его сияло:


– Черт побери, вот это повезло! Ведь теперь все достанется нам! Это будет – обождите! – так и есть, ровно по две порции на нос!


Но тут Помидор снова ожил и заявил:


– Так дело не пойдет.


Теперь и мы тоже стряхнули с себя сон и протиснулись поближе.


– Эй ты, морковка, почему не выйдет? – спросил Катчинский.


– Да потому, что восемьдесят – это не сто пятьдесят!


– А вот мы тебе покажем, как это сделать, – проворчал Нэйв.


– Суп получите, так и быть, а хлеб и колбасу выдам только на восемьдесят, – продолжал упорствовать Помидор.


Катчинский вышел из себя:


– Послать бы тебя самого разок на передовую! Ты получил продукты не на восемьдесят человек, а на вторую роту, баста. И ты их выдашь! Вторая рота – это мы.


Мы взяли Помидора в оборот. Все его недолюбливали: уже не раз по его вине обед или ужин попадал к нам в окопы остывшим, с большим опозданием, так как при самом пустяковом огне он не решался подъехать со своим котлом поближе и нашим подносчикам пищи приходилось ползти гораздо дальше, чем их собратьям из других рот. Вот Бульке из первой роты, тот был куда лучше. Он хоть и был жирным, как хомяк, но уж если надо было, то тащил свою кухню почти до самой передовой.


Мы были настроены очень воинственно, и, наверно, дело дошло бы до драки, если бы на месте происшествия не появился командир роты. Узнав, о чем мы спорим, он сказал только:


– Да, вчера у нас были большие потери…


Затем он заглянул в котел:


– А фасоль, кажется, неплохая.


Помидор кивнул:


– Со смальцем и с говядиной.


Лейтенант посмотрел на нас. Он понял, о чем мы думаем. Он вообще многое понимал – ведь он сам вышел из нашей среды: в роту он пришел унтер-офицером. Он еще раз приподнял крышку котла и понюхал. Уходя, он сказал:


– Принесите и мне тарелочку. А порции раздать на всех. Зачем добру пропадать.


Физиономия Помидора приняла глупое выражение. Блайз приплясывал вокруг него:


– Ничего, тебя от этого не убудет! Воображает, будто он ведает всей интендантской службой. А теперь начинай, старая крыса, да смотри не просчитайся!..


– Сгинь, висельник! – прошипел Помидор. Он готов был лопнуть от злости; все происшедшее не укладывалось в его голове, он не понимал, что творится на белом свете. И как будто желая показать, что теперь ему все едино, он сам роздал еще по полфунта искусственного меду на брата.


День сегодня и в самом деле выдался хороший. Даже почта пришла; почти каждый получил по нескольку писем и газет. Теперь мы не спеша бредем на луг за бараками. Кропп несет под мышкой круглую крышку от бочки с маргарином.


На правом краю луга выстроена большая солдатская уборная – добротно срубленное строение под крышей. Впрочем, она представляет интерес разве что для новобранцев, которые еще не научились из всего извлекать пользу. Для себя мы ищем кое-что получше. Дело в том, что на лугу там и сям стоят одиночные кабины, предназначенные для той же цели. Это четырехугольные ящики, опрятные, сплошь сколоченные из досок, закрытые со всех сторон, с великолепным, очень удобным сиденьем. Сбоку у них есть ручки, так что кабины можно переносить.


Мы сдвигаем три кабины вместе, ставим их в кружок и неторопливо рассаживаемся. Раньше чем через два часа мы со своих мест не поднимемся.


Я до сих пор помню, как стеснялись мы на первых порах, когда новобранцами жили в казармах и нам впервые пришлось пользоваться общей уборной. Дверей там нет, двадцать человек сидят рядком, как в трамвае. Их можно окинуть одним взглядом – ведь солдат всегда должен быть под наблюдением.


С тех пор мы научились преодолевать не только свою стыдливость, но и многое другое. Со временем мы привыкли еще и не к таким вещам.


Здесь, на свежем воздухе, это занятие доставляет нам истинное наслаждение. Не знаю, почему мы раньше стеснялись говорить об этих отправлениях – ведь они так же естественны, как еда и питье. Быть может, о них и не стоило бы особенно распространяться, если бы они не играли в нашей жизни столь существенную роль и если их естественность не была бы для нас в новинку – именно для нас, потому что для других она всегда была очевидной истиной.


Для солдата желудок и пищеварение составляют особую сферу, которая ему ближе, чем всем остальным людям. Его словарный запас на три четверти заимствован из этой сферы, и именно здесь солдат находит те краски, с помощью которых он умеет так сочно и самобытно выразить и величайшую радость, и глубочайшее возмущение. Ни на каком другом наречии нельзя выразиться более кратко и ясно. Когда мы вернемся домой, наши домашние и наши учителя будут здорово удивлены, но что поделаешь – здесь на этом языке говорят все.


Для нас все эти функции организма вновь приобрели свой невинный характер в силу того, что мы поневоле отправляем их публично. Более того: мы настолько отвыкли видеть в этом нечто зазорное, что возможность справить свои дела в уютной обстановке расценивается у нас, я бы сказал, так же высоко, как красиво проведенная комбинация в скате[1] с верными шансами на выигрыш. Недаром в немецком языке возникло выражение «новости из отхожих мест», которым обозначают всякого рода болтовню; где же еще поболтать солдату, как не в этих уголках, которые заменяют ему его традиционное место за столиком в пивной?


Сейчас мы чувствуем себя лучше, чем в самом комфортабельном туалете с белыми кафельными стенками. Там может быть чисто – и только; здесь же просто хорошо.


Удивительно бездумные часы… Над нами синее небо. На горизонте повисли ярко освещенные желтые аэростаты и белые облачка – разрывы зенитных снарядов. Порой они взлетают высоким снопом – это зенитчики охотятся за аэропланом.


Приглушенный гул фронта доносится до нас лишь очень слабо, как далекая-далекая гроза. Стоит шмелю прожужжать, и гула этого уже совсем не слышно.


А вокруг нас расстилается цветущий луг. Колышутся нежные метелки трав, порхают капустницы; они плывут в мягком, теплом воздухе позднего лета; мы читаем письма и газеты и курим, мы снимаем фуражки и кладем их рядом с собой, ветер играет нашими волосами, он играет нашими словами и мыслями.


Три будки стоят среди пламенно-красных цветов полевого мака…


Мы кладем на колени крышку от бочки с маргарином. На ней удобно играть в скат. Кропп прихватил с собой карты. Каждый кон ската чередуется с партией в рамс[2]. За такой игрой можно просидеть целую вечность.


От бараков к нам долетают звуки гармоники. Порой мы кладем карты и смотрим друг на друга. Тогда кто-нибудь говорит: «Эх, ребята…» или: «А ведь еще немного, и нам всем была бы крышка…» – и мы на минуту умолкаем. Мы отдаемся властному, загнанному внутрь чувству, каждый из нас ощущает его присутствие, слова тут не нужны. Как легко могло бы случиться, что сегодня нам уже не пришлось бы сидеть в этих кабинах, – ведь мы, черт побери, были на волосок от этого. И поэтому все вокруг воспринимается так остро и заново – алые маки и сытная еда, сигареты и летний ветерок. Кропп спрашивает:


– Кеммериха кто-нибудь из вас видел с тех пор?


– Он в Сен-Жозефе, в лазарете, – говорю я.


– У него сквозное ранение бедра – верный шанс вернуться домой, – замечает Нэйв.


Мы решаем навестить Кеммериха сегодня после обеда.


Кропп вытаскивает какое-то письмо:


– Вам привет от Канторека.


Мы смеемся. Нэйв бросает окурок и говорит:


– Хотел бы я, чтобы он был здесь.


Канторек, строгий маленький человечек в сером сюртуке, с острым, как мышиная мордочка, личиком, был у нас классным наставником. Он был примерно такого же роста, что и унтер-офицер Химмельштос, «гроза Клостерберга». Кстати, как это ни странно, но всяческие беды и несчастья на этом свете очень часто исходят от людей маленького роста: у них гораздо более энергичный и неуживчивый характер, чем у людей высоких. Я всегда старался не попадать в часть, где ротами командуют офицеры невысокого роста: они всегда ужасно придираются.


На уроках гимнастики Канторек выступал перед нами с речами и в конце концов добился того, что наш класс, строем, под его командой, отправился в окружное военное управление, где мы записались добровольцами.


Помню как сейчас, как он смотрел на нас, поблескивая стеклышками своих очков, и спрашивал задушевным голосом: «Вы, конечно, тоже пойдете вместе со всеми, не так ли, друзья мои?»


У этих воспитателей всегда найдутся высокие чувства, ведь они носят их наготове в своем жилетном кармане и выдают по мере надобности поурочно. Но тогда мы об этом еще не задумывались.


Правда, один из нас все же колебался и не очень-то хотел идти вместе со всеми. Это был Йозеф Бем, толстый, добродушный парень. Но и он все-таки поддался уговорам, иначе он закрыл бы для себя все пути. Быть может, еще кое-кто думал, как он, но остаться в стороне тоже никому не улыбалось, – ведь в то время все, даже родители, так легко бросались словом «трус». Никто просто не представлял себе, какой оборот примет дело. В сущности, самыми умными оказались люди бедные и простые – они с первого же дня приняли войну как несчастье, тогда как все, кто жил получше, совсем потеряли голову от радости, хотя они-то как раз и могли бы куда скорее разобраться, к чему все это приведет.


Катчинский утверждает, что это все от образованности, от нее, мол, люди глупеют. А уж Кат слов на ветер не бросает.


И случилось так, что как раз Бем погиб одним из первых. Во время атаки он был ранен в лицо, и мы сочли его убитым. Взять его с собой мы не могли, так как нам пришлось поспешно отступить. Во второй половине дня мы вдруг услыхали его крик; он ползал перед окопами и звал на помощь. Во время боя он только потерял сознание. Слепой и обезумевший от боли, он уже не искал укрытия, и его подстрелили, прежде чем мы успели его подобрать.


Канторека в этом, конечно, не обвинишь – вменять ему в вину то, что он сделал, значило бы заходить очень далеко. Ведь Кантореков были тысячи, и все они были убеждены, что таким образом они творят благое дело, не очень утруждая при этом себя.


Но это именно и делает их в наших глазах банкротами.


Они должны были бы помочь нам, восемнадцатилетним, войти в пору зрелости, в мир труда, долга, культуры и прогресса, стать посредниками между нами и нашим будущим. Иногда мы подтрунивали над ними, могли порой подстроить им какую-нибудь шутку, но в глубине души мы им верили. Признавая их авторитет, мы мысленно связывали с этим понятием знание жизни и дальновидность. Но как только мы увидели первого убитого, это убеждение развеялось в прах. Мы поняли, что их поколение не так честно, как наше; их превосходство заключалось лишь в том, что они умели красиво говорить и обладали известной ловкостью. Первый же артиллерийский обстрел раскрыл перед нами наше заблуждение, и под этим огнем рухнуло то мировоззрение, которое они нам прививали.


Они все еще писали статьи и произносили речи, а мы уже видели лазареты и умирающих; они все еще твердили, что нет ничего выше, чем служение государству, а мы уже знали, что страх смерти сильнее. От этого никто из нас не стал ни бунтовщиком, ни дезертиром, ни трусом (они ведь так легко бросались этими словами): мы любили родину не меньше, чем они, и ни разу не дрогнули, идя в атаку; но теперь мы кое-что поняли, мы словно вдруг прозрели. И мы увидели, что от их мира ничего не осталось. Мы неожиданно очутились в ужасающем одиночестве, и выход из этого одиночества нам предстояло найти самим.


Прежде чем отправиться к Кеммериху, мы упаковываем его вещи: в пути они ему пригодятся.


Полевой лазарет переполнен; здесь, как всегда, пахнет карболкой, гноем и потом. Тот, кто жил в бараках, ко многому привык, но здесь и привычному человеку станет дурно. Мы расспрашиваем, как пройти к Кеммериху; он лежит в одной из палат и встречает нас слабой улыбкой, выражающей радость и беспомощное волнение. Пока он был без сознания, у него украли часы.


Нэйв осуждающе качает головой:


– Я ведь тебе говорил, такие хорошие часы нельзя брать с собой.


Нэйв не очень хорошо соображает и любит поспорить. Иначе он попридержал бы язык: ведь каждому видно, что Кеммериху уже не выйти из этой палаты. Найдутся ли его часы или нет – это абсолютно безразлично, в лучшем случае их пошлют его родным.


– Ну, как дела, Франц? – спрашивает Кропп.


Кеммерих опускает голову:


– В общем, ничего, только ужасные боли в ступне.


Мы смотрим на его одеяло. Его нога лежит под проволочным каркасом, одеяло вздувается над ним горбом. Я толкаю Нэйва в коленку, а то он, чего доброго, скажет Кеммериху о том, что нам рассказали во дворе санитары: у Кеммериха уже нет ступни – ему ампутировали ногу.


Вид у него ужасный, он изжелта-бледен, на лице проступило выражение отчужденности, те линии, которые так хорошо знакомы, потому что мы видели их уже сотни раз. Это даже не линии, это скорее знаки. Под кожей не чувствуется больше биения жизни: она отхлынула в дальние уголки тела, изнутри прокладывает себе путь смерть, глазами она уже завладела. Вот лежит Кеммерих, наш боевой товарищ, который еще так недавно вместе с нами жарил конину и лежал в воронке, – это еще он, и все-таки это уже не он; его образ расплылся и стал нечетким, как фотографическая пластинка, на которой сделаны два снимка. Даже голос у него какой-то пепельный.


Вспоминаю, как мы уезжали на фронт. Его мать, толстая, добродушная женщина, провожала его на вокзал. Она плакала беспрерывно, от этого лицо ее обмякло и распухло. Кеммерих стеснялся ее слез, никто вокруг не вел себя так несдержанно, как она, – казалось, весь ее жир растает от сырости. При этом она, как видно, хотела разжалобить меня – то и дело хватала меня за руку, умоляя, чтобы я присматривал на фронте за ее Францем. У него и в самом деле было совсем еще детское лицо и такие мягкие кости, что, потаскав на себе ранец в течение какого-нибудь месяца, он уже нажил себе плоскостопие. Но как прикажете присматривать за человеком, если он на фронте!


– Теперь ты сразу попадешь домой, – говорит Кропп, – а то бы тебе пришлось три-четыре месяца ждать отпуска.


Кеммерих кивает. Я не могу смотреть на его руки – они словно из воска. Под ногтями засела окопная грязь, у нее какой-то ядовитый иссиня-черный цвет. Мне вдруг приходит в голову, что эти ногти не перестанут расти и после того, как Кеммерих умрет, они будут расти еще долго-долго, как белые призрачные грибы в погребе. Я представляю себе эту картину: они свиваются штопором и все растут и растут, и вместе с ними растут волосы на гниющем черепе, как трава на тучной земле, совсем как трава… Неужели и вправду так бывает?..


Нэйв наклоняется за свертком:


– Мы принесли твои вещи, Франц.


Кеммерих делает знак рукой:


– Положите их под кровать.


Нэйв запихивает вещи под кровать. Кеммерих снова заводит разговор о часах. Как бы его успокоить, не вызывая у него подозрений!


Нэйв вылезает из-под кровати с парой летных ботинок. Это великолепные английские ботинки из мягкой желтой кожи, высокие, до колен, со шнуровкой доверху, мечта любого солдата. Их вид приводит Нэйва в восторг, он прикладывает их подошвы к подошвам своих неуклюжих ботинок и спрашивает:


– Так ты хочешь взять их с собой, Франц?


Мы все трое думаем сейчас одно и то же: даже если бы он выздоровел, он все равно смог бы носить только один ботинок, значит, они были бы ему ни к чему. А при нынешнем положении вещей просто ужасно обидно, что они останутся здесь, – ведь как только он умрет, их сразу же заберут себе санитары.


Нэйв спрашивает еще раз:


– А может, ты их оставишь у нас?


Кеммерих не хочет. Эти ботинки – самое лучшее, что у него есть.


– Мы могли бы их обменять на что-нибудь, – снова предлагает Нэйв, – здесь, на фронте, такая вещь всегда пригодится.


Но Кеммерих не поддается на уговоры.


Я наступаю Нэйву на ногу; он с неохотой ставит чудесные ботинки под кровать.


Некоторое время мы еще продолжаем разговор, затем начинаем прощаться:


– Поправляйся, Франц!


Я обещаю ему зайти завтра еще раз. Нэйв тоже заговаривает об этом; он все время думает о ботинках и поэтому решил их караулить.


Кеммерих застонал. Его лихорадит. Мы выходим во двор, останавливаем там одного из санитаров и уговариваем его сделать Кеммериху укол.


Он отказывается:


– Если каждому давать морфий, нам придется изводить его бочками.


– Ты, наверно, только для офицеров стараешься, – говорит Кропп с неприязнью в голосе.


Я пытаюсь уладить дело, пока не поздно, и для начала предлагаю санитару сигарету. Он берет ее. Затем спрашиваю:


– А ты вообще-то имеешь право давать морфий?


Он воспринимает это как оскорбление:


– Если не верите, зачем тогда спрашивать?..


Я сую ему еще несколько сигарет:


– Будь добр, удружи…


– Ну ладно, – говорит он.


Кропп идет с ним в палату – он не доверяет ему и хочет сам присутствовать при этом. Мы ждем его во дворе.


Нэйв снова заводит речь о ботинках:


– Они бы мне были как раз впору. В моих штиблетах я себе все ноги изотру. Как ты думаешь, он до завтра еще протянет, до того времени, как мы освободимся? Если он помрет ночью, нам ботинок не видать как своих ушей.


Альберт возвращается из палаты.


– Вы о чем? – спрашивает он.


– Да нет, ничего, – отвечает Нэйв.


Мы идем в наши бараки. Я думаю о письме, которое мне надо будет завтра написать матери Кеммериха. Меня знобит, и я с удовольствием выпил бы сейчас водки. Нэйв срывает травинки и жует их. Вдруг коротышка Кропп бросает свою сигарету, с остервенением топчет ее ногами, оглядывается с каким-то опустошенным, безумным выражением на лице и бормочет:


– Дерьмо, дерьмо, все вокруг дерьмо проклятое!


Мы идем дальше, идем долго. Кропп успокоился; мы знаем, что с ним сейчас было: это фронтовая истерия, такие припадки бывают у каждого.


Нэйв спрашивает его:


– А что пишет Канторек?


– Он пишет, что мы железная молодежь, – смеется Кропп.


Мы смеемся все трое горьким смехом, Кропп сквернословит; он рад, что в состоянии говорить.


Да, вот как рассуждают они, эти сто тысяч Кантореков! Железная молодежь! Молодежь! Каждому из нас не больше двадцати лет. Но разве мы молоды? Разве мы молодежь? Это было давно. Сейчас мы старики.

Глава 14

Планета Идиллия. 750 км от Эсперо, 1300 км от Зелара

Чимбик сидел на ступенях трапа и мрачно таращился в лесные заросли. Мысли сержанта не отличались жизнерадостностью. Возникшую конфликтную ситуацию требовалось срочно решать и Чимбик видел лишь один вариант, лишавший его последнего брата.

Но Блайз не оставлял выбора. Если он не одумается – сержанту ничего не останется, кроме как использовать командный шифр для критических ситуаций и отдать приказ автодоктору в броне Блайза на принудительное введение препарата.

От чёрных мыслей Чимбика отвлекло осторожное шевеление за спиной. Обернувшись, он увидел Амели, несущую исходящую ароматным паром чашку.

– Кофе, – робко сказала она.

Репликант бережно принял чашку. Он успел изрядно привыкнуть к гражданской жизни, но до сих пор подобные мелкие проявления внимания и заботы оставались значимыми для Чимбика.

– Спасибо, – сержант принюхался к напитку, а потом похлопал по ступеньке рядом с собой. – Садись.

Амели неуверенно посмотрела на репликанта, но всё же устроилась рядом.

– Не ругайте Блайза, – тихо попросила она. – Это я виновата. Мне показалось, что там мой папа…

Чимбик на мгновение задумался, подбирая слова.

– Твоя ошибка, – начал он, – не в том, как ты действовала, а в том, как оценила ситуацию. Надо руководствоваться умом, а не эмоциями, понимаешь?

Сержант сделал небольшой глоток. На его вкус, напиток был сварен отлично.

– Никогда не ошибается тот, кто ничего не делает. Так говорил один из наших инструкторов, – продолжил он. – Мы все ошибаемся. Главное – не бояться своих ошибок, а учитывать их в будущем.

– А вы? – Амели осторожно покосилась на Чимбика. – Вы тоже ошибались?

– Разумеется, – сержант даже улыбнулся вопросу.

– А есть такая, о которой жалеете больше всего?

Чимбик вздохнул. Оглянулся через плечо, словно рассчитывая увидеть Блайза сквозь обшивку корпуса и переборки, и признался:

– Да. Та, которую собираюсь совершить.

– А почему вы хотите совершать то, что заранее считаете ошибкой? – удивлённо распахнула глаза девочка.

– Потому что должен, – Чимбик грустно усмехнулся.

Воцарилось молчание. Девочка и репликант сидели на ступеньке трапа, и каждый думал о своём.

– Спасибо за кофе, – наконец сказал сержант, возвращая опустевшую чашку Амели.

Встав, он на миг замер, а потом решительно шагнул в проём люка. Чимбик чувствовал, что идёт на заранее проигрышный бой, уклониться от которого не имеет права.

Блайз сидел в санчасти, наблюдая за работающей бейджинкой. Та, оказавшись в знакомой обстановке, словно проснулась и теперь методично изучала свою новую вотчину. Молча, не глядя на репликанта, но и не сидя безжизненной куклой.

Чимбик тихонько подошёл к брату и мотнул головой, предлагая выйти. Блайз мрачно нахмурился, но всё же пошёл вслед за братом.

– Сейчас не время для разногласий, – сразу перешёл к делу Чимбик. – Что бы ты ни решил – наши цели совпадают: собрать достаточно ресурсов для выкупа Лорэй, улететь на нейтральную планету. А когда выберемся с территории Союза – решим, кому что делать дальше. Тем более что один из нас, а то и оба могут не дожить до этого дня.

Блайз невесело хмыкнул и кивнул:

– Согласен.

– Тогда ищи покупателя на партию наркотиков. У нас мало времени.


Планета Эдем. Город Блессед, поместье Хендрикса

Поместье заводчика рабов, «мастера» Хендрикса, как на Эдеме принято называть уважаемых членов общества, располагалось на рукотворном острове, на самой окраине города. Амели на трофейной подлодке пришвартовалась к причалу и, ювелирно отработав двигателями, с шиком подвела рубку точно к центру трапа.

Субмарину репликанты прихватили у своего «клиента», польстившегося на заманчивое предложение о продаже наркотиков. На свою беду, покупатель оказался жадным: назначил встречу за городом, не желая платить десятипроцентный налог, положенный при купле-продаже наркотических веществ.

Этим необдуманным поступком он сократил себе и охране жизнь, а репликантам облегчил задачу по уничтожению наркоторговца и подарил субмарину типа «Дениза», в аккурат такую, какой умела управлять Амели. Приятным дополнением стала затрофеенная с охранников лёгкая броня производства Консорциума – экспортная версия снаряжения полицейских частей корпоратов.

На пирсе репликантов встретил чопорный слуга в чёрно-золотой ливрее, украшенной умопомрачительным количеством галунов, пуговиц и прочих предметов платяного декора. Под ярким солнцем Эдема это одеяние сияло так, что репликанты невольно прищурились, а их зрачки превратились в узкие вертикальные чёрточки. За спиной слуги бдительно маячили стражники, ничуть не похожие на раздобревших от безделья увальней, какими их коллег описывали в любимых Блайзом книгах.

Сверившись с планшетом, эдемец проводил Чимбика и Блайза к трёхэтажному круглому строению со множеством входов и выходов. Репликанты обратили внимание, что многие приехавшие на аукцион прятали лица за масками и лицевыми экранами, и пришли к выводу, что эти люди родом с планет, на которых рабство запрещено законом.

Чимбик улучил момент и выпустил две двойки «мух». Крохотные дроны затерялись в весёлом хороводе местной мошкары, невидимые взгляду. О том, у работорговца могут быть современные средства радиоэлектронной борьбы, способные обнаружить разработанные для спецназа нанодроны, сержант не беспокоился. Собственно, на всём Эдеме вряд ли нашлось бы такое оборудование.

Территорию перед зданием патрулировали шестеро охранников в чёрной с золотом пластинчатой броне местного производства. Судя по уверенности, с которой они держали автоматы и дробовики, на своей безопасности «мастер» Хендрикс не экономил.

Слуга дождался, пока репликантов досмотрит вооружённый сканером и электрошокером охранник, и отвёл их в ложу в большом полукруглом зале, напоминающем крытый амфитеатр. Купола с односторонней зеркальной поверхностью позволяли гостям наблюдать шоу и при этом оставаться невидимыми для чужих глаз.

В центре располагалась сцена с голопроекторами – шиком по меркам технически отсталого Эдема. До начала шоу зрителей развлекал ролик с выборкой лучших рабов, проданных в аукционном доме Хендрикса. К некоторому удивлению репликантов, в подборке, помимо людей, присутствовали ещё и хищники с разных планет Союза.

– Странное место, – произнёс Чимбик, озираясь.

Пару «мух» он пустил в облёт здания, а вторую направил внутрь – изучать обстановку в коридорах и, по возможности, служебных помещениях. Особенно сержанта интересовали посты охраны и комнаты для предназначенных к продаже рабов.

– Похоже на древние земные амфитеатры, – коротко пояснил Блайз.

Против обыкновения, развивать мысль и щеголять неуставными знаниями он не стал. Со времени того разговора в медчасти брат стал необыкновенно молчалив и закрыт, лишний раз утверждая сержанта в правильности принятого решения. Блайз не оставлял иного выхода. Если брат откажется возвращаться на Эльдорадо, Чимбик доставит туда его тело. Исполнит свой долг, а там – будь что будет.

– Значит, этот «мастер» Хендрикс честолюбив и хвастлив, – вслух произнёс Чимбик.

Блайз коротко кивнул и молча уселся в кресло, не сводя взгляда со сцены.

За неприметной дверью купола появилась молодая рабыня. Дождавшись разрешения войти, вкатила столик с напитками и закусками.

– Господа желают, чтобы я осталась? – с завлекающей улыбкой спросила она.

Полупрозрачное белое платье едва скрывало молодое стройное тело, на загорелой шее выделялось массивное колье, заменявшее ошейник. На нём значилась цена особи: десять тысяч марок.

– Нет! – в один голос рявкнули репликанты.

Рабыня поклонилась и вышла, но Чимбику показалось, что в её взгляде мелькнули разочарование и обида. Сержант, уставший разбираться в особенностях человеческой психологии вообще и женской в частности, раздражённо дёрнул щекой и уселся в кресло.

И без того нерадостный Чимбик мрачнел с каждой минутой, предвкушая встречу с Эйнджелой. Не нужно обладать даром предвидения, чтобы понять: его решение следовать приказу не обрадует девушку. И её сестру. И Блайза. А он, Чимбик, останется один посреди вражеской территории без союзников и уверенности в собственной правоте.

На сцену вышел эдемец, одетый в простыню. Во всяком случае, выглядело это одеяние именно как чёрно-золотая простыня, наброшенная на голое тело. На голову эдемца почему-то был водружён венок из золотых листьев.

Раскинув руки, человек заговорил, его голос транслировали динамики в ложе.

– Дамы и господа! – говорил он. – Достопочтенный мастер Иегуда Хендрикс имеет честь представить вашему взыскательному взору свой скромный товар! Лот первый…

Чимбик откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Лорэй по списку шли седьмыми, потому сержант не видел смысла сидеть и таращиться на сцену.

Первым лотом оказалась молодая смуглая красавица с таким дивным, чарующим голосом, что Чимбик всё же открыл глаза, чтобы взглянуть на его обладательницу. Несмотря на яркие внешние отличия, она чем-то напомнила ему Лорэй. Молодая, красивая, грациозная, с прекрасным голосом и чем-то неуловимо чарующим в облике. И, вероятно, столь же искусная в притворстве. Потому что выглядела смуглянка так, словно продажа с аукциона была пределом её мечтаний. Она с озорной улыбкой сидела на голографическом берегу озера, неспешно омывала точёные ножки и пела будто в полном одиночестве.

Сержант отвёл взгляд от сцены и всмотрелся в текст на терминале ложи. На нём высветилась подробная информация о лоте: начальная стоимость, имя, место рождения, возраст, физические данные, специализация и полезные навыки. Среди последних было много незнакомых терминов, и репликанту пришлось обращаться к словарю. Почти все неизвестные слова относились к сексу.

Сержант отстранённо подумал, что даже не подозревал о подобном обилии проявлений полового влечения у людей. Потом представил такой же список напротив имени Эйнджелы и отвёл взгляд от экрана.

Смуглая рабыня ушла за двадцать пять тысяч марок. Следующим лотом был молодой парень. Наверное, красивый, тут ни один из репликантов не мог сказать наверняка. Указанная специализация – «наложник». Несмотря на различие пола, список навыков мало чем отличался от того, что был у проданной ранее рабыни. И, вопреки данным из курса физиологии, подходил такой наложник и мужчинам, и женщинам. Как, впрочем, и первый лот.

Когда на сцену вывели следующую девушку, Чимбик уже без подсказки терминала определил наложницу. Приученный читать язык тела, репликант начал улавливать сходство между разными группами рабов, отмечать закономерности в их поведении. Раньше, на Новом Плимуте и во время перелёта, он замечал отличия Лорэй от прочих людей. Девушки выделялись красотой тренированных тел, грацией движений и чем-то необъяснимо пленительным в поведении. Тут же они легко сумели бы смешаться с толпой, потому что почти все увиденные сержантом рабы обладали перечисленными качествами.

Как репликанты, прошедшие один курс подготовки, – только разных моделей. Такое же бесправное имущество.

Сержант уже не сомневался, что Лорэй проходили обучение на этой планете или в схожем месте. Он вспоминал сказанные сёстрами слова, небрежно брошенные фразы и всё больше убеждался в собственной правоте. Их широкие познания о рабах, агрессия и неприятие репликантов, фактически вернувших их в этот статус, – всё укладывалось в его теорию.

Сержант невольно вспомнил, как Эйнджела раз за разом сравнивала его, Чимбика, с рабом. На миг ему захотелось узнать, было ли это поводом склонить его к дезертирству ради собственного спасения, или Лорэй искренне сочувствовала ему, видя некое родство?

Вряд ли он когда-то получит правдивый ответ.

Блайз, обычно с удовольствием таращившийся на красоток, взирал на очередную наложницу с мрачным видом.

– Ты тоже заметил сходство? – прервал он молчание.

Чимбик коротко кивнул и задал неожиданный даже для себя вопрос:

– Интересно, а сколько стоим мы?

Брат не ответил и мрачно уставился на сцену.

– А сейчас, дамы и господа! – объявил конферансье. – Для любителей острых ощущений – наш следующий лот! Порождения джунглей Тиамат!

Голографические декорации превратили сцену в дикую сельву мира смерти, а по периметру из пазов в полу поднялось прочное сетчатое ограждение. На сцену выкатилась самоходная платформа с клеткой, в которой злобно орал серо-зелёный зверь, напоминающий земного тапира, отрастившего рог на лбу, два длинных бивня и ярко-красный гребень. Репликанты без подсказки узнали тиаматского лесного рогача – на редкость агрессивное травоядное, без раздумий атакующее любого, воспринятого как угрозу. Причём размеры и намерения жертвы рогача не волновали: он с одинаковой яростью кидался и на человека, и на вершину пищевой цепочки Тиамат, «хозяина леса».

Появление рогача потенциальные покупатели встретили с интересом: на мониторе одна за другой загорались отметки желающих участвовать в торге.

С другой стороны сцены стражники, одетые в комплекты для подавления беспорядков, вывели закованного в кандалы невысокого, жилистого крепыша, всё снаряжение которого составляли лишь короткие бриджи. Столь скудное одеяние позволяло потенциальным покупателям рассмотреть крепкое, тренированное тело человека.

Над терминалом в ложе репликантов возникли два объёмных голографических изображения – стилизованные фигурки человека и рогача. Ниже предлагалось сделать ставки на победителя – ушлые эдемцы и тут ухитрялись получать выгоду.

– Они оба – порождения мира смерти! – конферансье выдержал драматическую паузу и продолжил: – Оба дики, необузданы и свирепы! Оба живут, чтобы сражаться! И сейчас они сойдутся в бою за право стать собственностью кого-то из вас!

Конферансье раскланялся и торопливо покинул сцену. Стражники, дождавшись его ухода, расковали крепыша и отошли, держа строй и прикрываясь щитами. Репликанты, привыкшие читать язык тела, с интересом отметили, что действия стражи лишены наигранности. Они действительно опасались этого коротышки.

Стражники пятились до тех пор, пока из пола не поднялись решётки, превращая сцену в арену для боя. Лишь тогда они немного расслабились, но всё равно продолжали зорко следить за рабом. Коротышка тем временем массировал натёртые кандалами запястья, хмуро оглядываясь исподлобья. К решётке подошёл охранник и кинул ему копьё с широким листообразным наконечником и крестообразной перекладиной под ним. Коротышка продемонстрировал эдемцу средний палец, неторопливо подобрал оружие и повернулся к клетке с рогачом.

Это послужило сигналом к началу поединка. Передняя стенка клетки упала, и зверь прыжком выскочил наружу. Издав злобный рёв, он зафыркал, оглядываясь по сторонам, и, удостоверившись в отсутствии других врагов, кинулся на человека.

Коротышка и его копьё показались маленькими и жалкими на фоне несущихся на них четырёх центнеров злобы. Казалось, рогач даже не заметит, как стопчет противника. Но коротышка считал иначе.

Когда все уже были уверены, что рогач вот-вот насадит человека на бивни, тот плавным, даже несколько ленивым движением скользнул в сторону. Сверкнуло копьё, и амфитеатр огласился воплем, в котором в равных пропорциях смешались ярость и боль. Рогач, споткнувшись, перекувырнулся через голову. Вскочив, он вновь атаковал, не переставая орать и орошая сцену кровью из глубокой раны на передней лапе.

Коротышка играючи ускользнул от удара бивнями и вновь ткнул копьём, на этот раз метя в бок зверя. Брызнула кровь, и рогач взревел ещё яростнее. Раз за разом озлобленный монстр пытался достать мучителя, но тот легко уходил от ударов, продолжая украшать шкуру рогача глубокими порезами.

Репликанты понимающе переглянулись. Сами они в схожей ситуации выбрали бы такую же тактику: максимально ослабить противника потерей крови, а потом добить, не встречая особого сопротивления.

Так и случилось: рогач поскользнулся в луже собственной крови и тяжело рухнул на брюхо. Бока животного судорожно вздымались, копыта дёргались в попытке нащупать опору, но было ясно, это агония. Коротышка подошёл ближе, и рогач мотнул башкой в отчаянной попытке хоть раз достать своего убийцу. Тщетно – человек отпрыгнул, а потом в последний раз ударил копьём, метя за ухо зверя. Тот дёрнулся и замер, на этот раз – навечно.

Коротышка молча воздел копьё, салютуя павшему сопернику. А потом отбросил оружие в сторону и, скрестив на груди руки, с вызовом уставился на зрителей.

Изображение рогача над терминалом окрасилось в алый цвет и исчезло. А вот фигурка человека наоборот увеличилась, превратившись из схематичного изображения в голографический портрет.

– Садж! – глухо воскликнул Блайз.

Но Чимбик уже видел сам: на арене стоял репликант модели «Деймос», биоробот, сконструированный для нужд флота. Этим и объяснялся невысокий рост репликанта – небольшие размеры позволяли экономить пространство и ресурсы, столь необходимые на военных кораблях.

Созданные для Сил специальных операций «Аресы» контактировали с «Деймосами» лишь во время десантных операций и учений по штурму кораблей. Поэтому Чимбик и Блайз не сразу узнали в загорелом заросшем незнакомце своего собрата, пусть и из другого модельного ряда.

– Откуда у него борода? – вслух удивился Блайз.

Вместо ответа сержант молча вдвое перебил стартовую цену – удивительно низкую, к слову, особенно на фоне предыдущих лотов. Кроме него нашлось всего трое желающих приобрести бойца, да и те отстали практически сразу, едва Чимбик подкинул всего три сотни марок.

Объяснялось это, скорее всего, тем, что никто не горел желанием тратить большие деньги на товар, который годен лишь для кровавых смертельных схваток. Сколько боёв он выдержит? Вряд ли больше десятка. Послушные невольники служат не одно десятилетие, а этот покорным не выглядел. Необычное, но недолговечное приобретение. Так что торги получились недолгими и чисто символическими.

– Прикажете отвести покупку к вашему транспорту? – принимая деньги, поинтересовался принесший купчую эдемец в неизменной для персонала аукциона чёрно-золотой ливрее.

– Сюда приведите, – внёс коррективы сержант.

– Он может быть опасен, – счёл нужным предупредить эдемец. – Пожелаете оставить с ним стражу?

– Сами справимся, – ухмыльнулся молчавший до этого Блайз.

На лице эдемца отразился скепсис, но он оставил своё мнение при себе и, с достоинством поклонившись, вышел.

Несколько минут спустя четверо стражников ввели ухмыляющегося коротышку, закованного в кандалы.

– Ну что, с геморроем вас, засранцы! – весело провозгласил он с порога на эсперанто.

– Снимите кандалы, – потребовал у стражников Чимбик, одновременно активируя свой имплант и отправляя запрос на подтверждение личности купленному пилоту.

Тот удивлённо вздрогнул и вытаращился на своих покупателей. «Мичман РП-2154», имплант снабдил фигуру пилота зелёным «дружественным» контуром и пояснительной надписью. А вот вместо данных о месте службы была надпись «Выбыл из строя» и дата списания.

– Вас прислали за мной? – хмуро поинтересовался мичман, едва посторонние покинули ложу.

– Нет, сэр, – отозвался Чимбик.

Хоть они и принадлежали к разным родам войск, мичман флота по званию стоял выше сержанта ССО.

– Сержант Чимбик, рядовой Блайз, – представился сержант так, как было принято среди репликантов в отсутствие людей, опуская номер и называя имя.

– Мичман Блиц, – отозвался флотский и с наслаждением содрал наклеенные бороду с усами.

– Всё лицо чешется, – скидывая парик, сказал он и аж застонал от наслаждения.

– У нас тоже, – признался Блайз.

Сержант молча кивнул. Накладные бороды и усы, которые репликанты вынужденно носили всё это время, заставляли кожу под ними немилосердно зудеть.

– Как вы здесь оказались, сэр? – поинтересовался Чимбик.

– Так вы ж сами меня сюда и пригласили! – с наигранным удивлением воскликнул «деймос».

Поняв, что шутка не нашла отклика у слушателей, Блиц махнул рукой:

– Да как… Твари из СБК меня просто бросили.

– Как бросили? – заинтересовался сержант. – В бою?

То, что репликанта оставили на враждебной территории, удивления не вызывало – ситуации на войне бывают разные, и не всегда есть возможность эвакуировать личный состав полностью. А вот обстоятельства уточнить не помешает.

– Молча! – зло огрызнулся Блиц. – На Тиамат, три месяца тому назад, сразу после того, как вся эта веселуха на Хель случилась. Получил задачу идти вторым пилотом на малом дальнем разведчике. Полёт прошёл штатно, сели тоже без проблем. Дворняги отправились какого-то своего хрена встречать, а меня в лес на вахту запихали. Не знаю, что там у них не так пошло, но угораздило их напороться на патруль тиаматцев. Вот с ним на хвосте они к кораблю и примчались. Ну а пока я с патрулём бодался, эти уроды запустили двигатели и были таковы, представляете?

Он замолчал, возмущённо глядя на своих сухопутных собратьев. Те молча смотрели на него, ожидая продолжения.

– От патруля я отбился кое-как, – продолжил мичман. – Сутки шатался по сельве, потом вышел к строению, в котором обосновались местные охотники. Двое на моё появление отреагировали агрессией. В ходе боестолкновения обе цели были ликвидированы, строение занял я. Стал искать способы выйти на связь со своими и подать сигнал бедствия. В трофеях нашлись денежные средства и гражданская одежда. Это позволило проводить кратковременные вылазки в ближайший населённый пункт. Глазами я похож на местных, так что удалось слиться с толпой. Средств дальней связи обнаружено не было. Месяц там проторчал, думал уже переносить базу, как во время очередного выхода подошёл человек и предложил рейс в Консорциум – сказал, что собирает желающих удрать от войны. Я ж, дурак, и поверил. А это оказалось корыто остроухих. Едва на орбиту вышли, как они нас всех сонным газом вырубили. И на Эдем. Ну, тут я в первый день отличился: надрал зад ораве холуёв хозяйских. Удрать не удалось, зато этот засранец Хендрикс тут же из меня гладиатора сделал. Считай, два месяца я тут с разной живностью воевал, толпу развлекал. Правда, были и плюсы.

– Какие? – удивился Блайз.

– Ну, например, девки, – охотно поделился приятными воспоминаниями Блиц. – После каждого боя мне девку в постель приводили. Как я краем уха услышал – этот дурачина Хендрикс у кого-то из своих конкурентов способ воспитания рабов подсмотрел, через потомство, и всё надеялся, что кто-то из его девах от меня залетит.

– Куда залетит? – опешил Чимбик.

– Забеременеет, – объяснил Блиц. – Жаргонное выражение. У них медблоки выявляют заболевания и повреждения, а врождённую стерильность нет, так что он мне всё время тёлок гонял. Класс.

Чимбик недовольно нахмурился – пренебрежительное слово «тёлка» по отношению к женщине неприятно резало его слух. Сержант представил, как кто-то называет так Эйнджелу, и сжал кулаки.

Следом пришла мысль, что Эйнджела и могла быть одной из тех, кого «приводили» Блицу. Или обеих Лорэй сразу.

– А близнецов? – опередил его вопрос Блайз. – Не приводили? За эти три дня?

Что бы он сделал в случае положительного ответа, Блайз не знал и сам. Скорее всего, ничего. В конце концов, вины Блица в происходящем не было. Но какое-то зудящее чувство внутри требовало внести ясность.

– Не, – Блиц как-то по-особенному улыбнулся. – Я эти три дня с одной провёл. Маленькая черноволосая бестия, Агата. Из потомственных рабов. Зараза, я после неё еле ноги волочил, еле дождался этого грёбаного аукциона. А то б точно доконала.

Блайз хохотнул с пониманием и облегчением.

– Что, только это полезным и было? – бросив на брата косой взгляд, спросил Чимбик.

– Не, – тут Блиц крякнул и потёр ладонью шею. – Понимаешь, сержант, тут в бараках люди разные собрались. Послушал я их – про жизнь, про то, как в ней устроиться можно. Про нормальную жизнь, понимаешь? Не от отбоя до подъёма и от тревоги до осмотра, а обычную человеческую жизнь. Слушал и думал сам, что буду делать, если сбегу.

– И что? – жадно поинтересовался Блайз.

– И то. Обратно в Консорциум я не вернусь! – завершил своё повествование Блиц. – К чертям их. Я как раб и то лучше пожил, чем в этой срани.

Сержант хмуро посмотрел на него, затем на многозначительно ухмыляющегося Блайза и кивнул:

– Как скажете, сэр.

– Что, вот так просто? – удивился Блиц.

Вместо ответа Чимбик молча указал на брата и отвернулся к сцене.

– Я тоже остаюсь, – объяснил Блайз. – А наш служака возвращается к хозяевам, преданно виляя хвостом.

Сержант стиснул зубы, но промолчал.

– А вы тут каким ветром оказались, сухопуты? – в свою очередь заинтересовался Блиц. – Не знал, что вы не только глотки и уши резать умеете.

– Да так… – Блайз с вызовом глянул на сержанта и без разрешения полностью, со всеми подробностями изложил Блицу историю их с Чимбиком путешествия.

Когда он замолчал, Блиц смерил взглядом его, потом сидящего к нему спиной Чимбика и резюмировал:

– Тогда нам лучше держаться вместе. Вдвоём всегда проще.

– Замётано! – обрадовался Блайз.

Победно взглянув на сержанта, добавил:

– У Ри как раз сестра свободна. Может, ты ей приглянешься.

Показное спокойствие давалось сержанту с трудом. Блайз делал всё возможное, чтобы вывести его из себя. Договор с Блицем, обещание ему Эйнджелы – по сути, фраза Блайза выглядела именно так – накладывались поверх всего остального, навалившегося на сержанта в последние дни. И сейчас Чимбик ясно осознал, что возненавидел брата. Настолько, что хочет его убить. Его и этого мерзко ухмыляющегося флотского недомерка.

– Чёрт, ты их так расписал, что мне аж интересно на этих красавиц глянуть, – оживился Блиц.

– Они особенные, – с искренним восхищением в голосе сказал Блайз. – Эйнджела тебе точно понравится. Она мягкая, умная и всегда гасит конфликты. А ещё она эмпат и…

Что именно он собирался поведать об эмпатии в целом и Эйнджеле в частности так и осталось загадкой.

– Заткнись, Блайз, – ледяным тоном оборвал его Чимбик. – И ты, крыса флотская, тоже.

Слова Блайза послужили толчком, переключившим внутренний предохранитель сержанта в боевое положение. Чимбик с демонстративной неторопливостью обернулся к собеседникам.

– Лорэй летят со мной, – обманчиво спокойно заговорил он. – Ты, Блайз, можешь проваливать на все четыре стороны вместе с этим болтливым недомерком. Ты всё равно уже не солдат, размазня. Нравится любить? Так любите друг друга. Я слышал, у дворняг так можно. Но про Лорэй забудьте.

– Ты чего завёлся? – спросил Блиц, удивлённый таким поворотом.

А вот Блайз ожидаемо взбесился.

– И кто же так решил? Ты, служака? – голос репликанта перешёл на рык. К счастью, закрытый купол не позволял звуку проникнуть за пределы ложи. – Да кто ты такой, чтобы распоряжаться чужими жизнями? Это на Эгиде ты сержант. А тут ты никто! Хочешь прислуживать дворнягам – твоё дело. Жил как ничтожество без собственного мнения и сдохнешь так же! Я обещал Свитари, что защищу её, и сдержу слово! Даже если защищать придётся от тебя! И Эйнджелу заодно, пока ты её не угробил из тупого желания выслужиться!

Сержант молча вскочил, готовясь вколотить в глотку Блайза его слова вместе с зубами. Всё существо прирождённого убийцы заполнило одно желание – нести смерть. Блайз вскочил навстречу зеркальным отражением. Его глаза тоже светились жаждой убийства.

– Стоп! – с храбростью, граничащей с безумием, между ними встал Блиц. – Отставить!

Он казался маленьким и хилым между готовыми вцепиться друг другу в горло «аресами», но голос его звучал удивительно ровно.

– Я думал, ваш модельный ряд иногда включает мозги, – едко заговорил он. – Но, видимо, переоценил умственные возможности сухопутов. Вы, два кретина, вместе росли, воевали, а теперь готовы прибить друг друга из-за пары баб. Да оглянитесь вокруг – их полно! Нужны конкретно эти для выполнения приказа? Ну так найдите решение, от которого все будут в выигрыше. Вас же вроде конструировали разумными существами. Видимо, где-то ошиблись с расчётами. А может, так и задумали…

Он картинно почесал затылок:

– Действительно, на редкость удачная модель, истинная пехота: без мозгов, зато с лужёными глотками и вечно чешущимися кулаками.

Чимбик и Блайз слушали его, чувствуя, как ярость гаснет, уступая место стыду. Годы обучения самоконтролю, и они вдруг сорвались, как дефективные образцы на первом тестировании.

– Как вас вообще выпускать рискуют? – удивился Блиц.

Убедившись, что братоубийства не будет, он вернулся в кресло и покачал головой:

– Вы же поубиваете друг друга до выхода на цель.

«Аресы» обменялись мрачными взглядами и расселись по своим креслам.

– Наш лот, – холодно сказал Чимбик.

Блайз ничего не ответил и уставился на сцену. Блиц же подтянул к себе столик с закусками и, довольно крякнув, принялся воздавать должное трудам эдемских поваров.

На сцену тем временем вынесли реквизит, рабочие расторопно соорудили сложную зеркальную конструкцию. Освещение над сценой на несколько секунд угасло, а затем ярко вспыхнуло голографическое пламя. Его неверный свет выхватил женский силуэт, многократно отражённый в зеркалах. Старый чернокожий раб ударил мозолистой рукой в крупный бубен, и фигурка ожила. Удар, ещё удар, и девушка в компании отражений пустилась в пляс под грозный глубокий ритм, в который вплетался нежный перезвон бубецов.

Белые одежды наложницы взмывали и опадали в такт первобытному ритму, она плыла в огне, словно богиня из древних преданий. Одно за другим зеркала тускнели, погружая во тьму пляшущие отражения. И лишь когда поверхность последнего зеркала потемнела, зрители поняли, что плясуний на сцене две. Совершенно неотличимые, они двигались с поразительной синхронностью, а бубенцы на их запястьях и щиколотках дополняли ритм бубна звонкой весёлой мелодией.

Репликанты с мрачным вниманием наблюдали за происходящим. На сцене танцевали Лорэй. Они вновь осветлили волосы, превратившись в блондинок, как во время знакомства с репликантами. Чимбик готов был поспорить, что Блайз в своих мечтах уже помирился со Свитари и даже наладил ту самую «нормальную жизнь», о которой вещал Блиц.

Наивный дурак.

Девушки тем временем покинули сцену и разошлись по амфитеатру, продолжая пляску на ступенях между куполами лож.

– А ничего так, симпатичные девочки, – заметил Блиц, на секунду отлипнув от закусок. – Хотя там в бараках есть и получше, как по мне. Я люблю, чтоб было, за что ухватиться…

Мичман руками изобразил женскую фигуру, которая, в его понимании, стоила самого пристального внимания.

Сержант проигнорировал его реплику и напряжённо всмотрелся в информацию на терминале. Стартовую цену в сорок тысяч тут же перебили, и стоимость Лорэй возросла на пять тысяч марок. Чимбик упрямо сжал челюсть и поднял ставку сразу на десять тысяч.

Тратил репликант без сомнений и сожалений. Деньги не представляли для него ценности. Они были лишь ресурсом, таким же, как пища или боеприпасы. По мнению сержанта, лучше сейчас потратить больше монет, чтобы потом сэкономить патроны.

– Я смотрю, вы правильно поняли, что на таких девочек нужно много тратить, – хмыкнул Блиц.

– Заткнитесь, мичман, – рыкнул сержант.

Причиной его злости стала новая ставка, поднявшая цену на близняшек до шестидесяти тысяч марок. Это, и мысль о том, что Эйнджела может захотеть улететь с этим трепливым пустоголовым коротышкой.

– Ставь всё, что есть, садж, – подал голос Блайз.

Чимбик увеличил ставку до семидесяти тысяч. Если они получат Лорэй – плевать, что денег не останется. Добудут ещё. А если нет… Если нет – решат привычным силовым путём. Тем более что сержанту всё ещё очень хотелось кого-нибудь убить.

Он хищно прищурился, словно уже видел силуэты жертв сквозь панораму прицела.

Обратный отсчёт подходил к нулю, а новых ставок не было.

– Похоже, вам повезло, – хмыкнул Блиц.

Его слова будто спугнули удачу. Таймер остановился, а на дисплее появилась надпись: «Лот снят с продажи по техническим причинам. Приносим свои извинения».

К Лорэй подошли два охранника и увели за пределы амфитеатра.

– Какие, нахрен, технические причины? – яростно взревел Блайз, и тут же был осажен хлёстким:

– Заткнись, Блайз. К бою!

Тот моментально подобрался, глядя на сержанта.

– Думаешь, из-за нас? – спросил он Чимбика.

Тот кивнул:

– Не исключаю. Пока не наблюдаю иных причин.

Моргнув, сержант вызвал изображения с «мух». Теперь он был и в ложе, и вне её. Зрение стало фасеточным, как у настоящего насекомого, транслируя изображение из пяти разных источников. Чимбик видел Блайза и Блица, одновременно наблюдая, как в коридоре эдемец распекает нерадивого слугу, этажом ниже двое стражников курят у открытого окна, а их коллеги снаружи лениво беседуют о чём-то.

Никаких признаков тревоги от обнаружения репликантов.

Тут сержант увидел Лорэй: какой-то человек вёл девушек к застывшему у причала роскошному судну.

– Есть контакт, – сказал сержант. – Они идут к гражданскому речному борту.

– За ними! – вскочил Блайз.

Чимбик нашёл иконки имплантов Блайза и Блица, моргнул, подключая их к трансляции «мух», и скомандовал:

– Блайз, головным. Блиц, сэр, вы со мной.

Глава 15

Планета Идиллия. Город Зелар, комендатура

Окончательный план захвата контрольного пункта станции составили за несколько часов до начала штурма силами Доминиона. План рискованный, без гарантии успеха, но лучшего у них просто не было.

Прямой штурм диверсанты исключили сразу. Инструкция, по словам «языка», в случае открытого боестолкновения предписывала дежурной смене командного пункта запустить процесс уничтожения свидетелей.

На маскировку брони особых надежд тоже не возлагали: коридоры станции освещены круглосуточно, а средства наблюдения, – как выяснила Йонг, – настроены на распознание косвенных признаков снаряжения репликантов.

То, что при разработке программного обеспечения корпораты ориентировались на броню прошлого поколения, в которой репликанты воевали за Консорциум, роли не играло: незначительное отставание от Доминиона в сфере высоких технологий делало вероятность обнаружения группы крайне высокой.

Диверсанты обсуждали план за планом, каждый раз отбрасывая их как бесперспективные. А таймер неумолимо отсчитывал оставшееся до атаки время.

Подсказка пришла от самих врагов.

Диверсанты заметили, что один из операторов КП всегда ходил покурить в ответвление коридора, примыкающее к аварийному сектору. Коридор находился вне служебной зоны, и сам курильщик вёл себя настороженно, из чего Йонг сделала вывод, что курит он нечто запретное – какой-то лёгкий наркотик.

Небольшой рост нарушителя дисциплины, а так же то, что весь персонал станции, выходя в гостевую зону, надевал скрывающие верхнюю половину лица полумаски, подсказали диверсантам план:. Захватить курильщика, после чего переодетая в его форму Мин Юн пройдёт на КП и ликвидирует вахтенных. Вряд ли расслабленные неделями спокойствия охранники успеют среагировать на нападение изнутри.

Оборона станции строилась в первую очередь на противодействие атакеи из космоса, и потому охрана уделяла куда больше внимания контролю за рабами, чем шлюзам и коридорам. Зачем напрягаться, если есть пост ДРЛО, операторы которого поднимут тревогу сразу, как только засекут непрошеного гостя?

Самым слабым местом плана было удержание захваченного контрольного пункта силами одной дворняги. Репликантам при самом оптимистичном сценарии понадобится около семи минут на преодоление расстояния от убежища до КП. Если Йонг сумеет быстро перехватить управление системами станции – задача упростится, но в случае неудачи…

В случае неудачи охрана успеет связать репликантов боем и вскрыть контрольный пункт с засевшим там противником.

По этой причине диверсанты решили начать операцию за десять минут до начала атаки флота. Даже в случае провала попытки захватить системы «Иллюзии» весть об атаке из космоса внесёт сумятицу и панику, оттянув внимание от контрольного пункта. Ну а репликанты сумеют воспользоваться хаосом с пользой.

Утвердив план, группа приступила к подготовке. Йонг, будучи единственной, кто способен перемещаться в тесноте технического уровня, проползла по нему так далеко, как могла, и установила несколько взрывных устройств. Не особенно мощные, они должны были имитировать пожары и задымление в нескольких отсеках. Небольшие отвлекающие факторы, способные отвлечь охрану и техников в случае необходимости.

Ожидавшие возвращения командира репликанты мониторили обстановку на станции в целом и в коридоре у аварийного отсека в частности. Всё проходило штатно ровно до того момента, как шлюз открылся, осветив лежащую в неположенном месте фальшпанель.

Репликанты на миг замерли, глядя на вошедшего в коридор человека с полумаской на лице. Техник, судя по тёмно-синему комбинезону, остановился, удивлённо глядя на дыру в полу, а затем шагнул посмотреть поближе. Прямо навстречу кулаку Стилета.

Чимбик метнулся к шлюзу. Убедившись, что коридор пуст, он хлопнул по клавише замка.

– Твою мать… – услышал он голос Йонг без всяких средств связи.

Капитан, как раз завершившая минирование, вылезла на палубу и стояла, раскрыв забрало шлема и изучая неожиданный трофей репликантов.

– Обыщи, – приказала она Стилету, а сама направилась к шлюзу.

Мысли Чимбика лихорадочно метались в черепной коробке. Откуда взялся этот чёртов дворняга? Почему камеры не показали его приближение? Что он тут вообще делает?

И без того ненадёжный план полетел к чёрту. До атаки на врата оставалось чуть больше часа, и начинать захват контрольного пункта было самоубийством. Если Йонг не сумеет перехватить управление – охрана станции совершенно точно успеет отбить контрольный пункт или уничтожить свидетелей. А возможно, и то, и другое.

Долбаный дворняга, явившись вне графика технических проверок, сам того не зная, похоронил единственный перспективный план диверсантов. И теперь срочно требовалось придумывать другой, пока не хватились пропавшего техника.

– Он обошёл журнал регистрации, – зло бросила Йонг, изучая данные замка шлюза.

– Капитан, – Стилет кинул на пол несколько прозрачных пакетиков с ярко-голубым порошком. – У него в карманах нашёл.

Мин Юн подошла к нему. Наклонившись, она брезгливо подцепила двумя пальцами один из пакетиков и посветила на него фонариком. Содержимое пакета ярко засияло, словно крошечная сверхновая.

- «Нова-флэш», - Йонг кинула пакет обратно на пол. – Стимулирующий наркотик. Похоже, парень – «Санта».

– Санта? – репликанты недоумённо переглянулись. – Вы его знаете?

Йонг нервно хихикнула, нахмурилась, пару раз глубоко вдохнула и выдохнула.

– Нет, – сказала она уже спокойно. – «Санта» – производное от «Санта Клаус». Дух религиозного зимнего праздника – Рождества. Он приносит людям радость. Эти вот…

Йонг легонько пнула бесчувственное тело:

– … тоже, вроде как, радость приносят в строго отмеренных дозах. Четыре-пять, ну-ка, разбуди нашего разносчика подарков.

Стилет привёл дворнягу в чувство. Едва тот открыл глаза, репликант сунул ему под нос нож и выразительно прижал палец к губам. «Санта» икнул и закивал, едва не насадившись подбородком на лезвие.

– Я спрашиваю – ты отвечаешь, – Йонг присела на корточки рядом со Стилетом. – Если понял – кивни.

Техник, шумно сглотнув, кивнул.

Выкладывал он всё без утайки. Репликантам, поднаторевшим в допросах, это было ясно по тому, с какой скоростью пленный отвечал на вопросы – сразу, не задумываясь.

Йонг оказалась права: Азиз – так звали теха – был «Сантой». При всём богатстве нелегальных развлечений «Иллюзии», сотрудникам запрещался приём наркотических и психотропных препаратов. Большинство относилось к ограничению с пониманием, но некоторые, глядя на ни в чём не отказывающих себе гостей станции, не выдерживали.

Им на помощь и приходил добрый «Санта». Наркотики ему поставлял старый друг, пилотирующий «Мэйфлауэр» и доставлявший помимо обычных грузов и мелкую контрабанду для сотрудников. Товар Азиз сбывал страждущим с помощью системы «закладок» – тайников, куда торговец прятал товар. Покупатель подходил, забирал наркотик и оставлял взамен наличку.

Вопрос с системой наблюдения «Санта» решил достаточно просто: один из операторов систем безопасности за долю в бизнесе день за днём понемногу перенаправлял камеры рядом с тайниками. Скоро все места закладок и подходы к ним оказались в мёртвых зонах.

Аварийный коридор был одним из таких мест. А затаривался здесь, среди прочих, тот самый коротышка, что курил у шлюза.

Азиз совершал плановый обход своего участка, совмещая служебные обязанности с бизнесом. И у диверсантов оставалось меньше получаса до того, как техника хватятся. И чуть больше часа до запланированной атаки из космоса.

Диверсанты синхронно посмотрели на таймеры обратного отсчёта.

– Вызывай клиента. Коротышку, – неожиданно приказала Йонг.

И уже репликантам:

– Начинаем прямо сейчас.

Чимбик кивнул, брезгливо наблюдая за перепуганным «Сантой». Тот дрожащими руками набрал сообщение и, заискивающе улыбаясь, протянул комм Йонг. Та прочла сообщение и указала Стилету на пленного. Репликант взмахнул зажатым в руке ножом, и неудачливый торговец захрипел, стараясь вдохнуть воздух в перерезанное горло. Стилет привычно увернулся от карминовой струи, бьющей из раны, и ногой спихнул умирающего на пол. Прямо в лужу его собственной крови.

Несколько минут спустя шлюз вновь открылся, впуская очередную жертву. Дворняга даже не успел ничего понять, когда Чимбик сломал ему шею и тут же принялся раздевать труп, перекидывая снятые вещи Йонг. Та, без стеснения скинув скафандр, быстро переодевалась в трофейную форму, лишь раз брезгливо скривившись при виде влажных потёков на внутренней поверхности штанин.

Переодевшись, Йонг сказала:

– Мне понадобится кое-что ещё….

Несколько минут спустя капитан шагнула в шлюз, опоясанная сумкой убитого техника. Репликанты следили, как она прошла к служебной зоне, с помощью жетона покойного охранника открыла двери и скрылась в коридоре.

Теперь оставалось лишь ждать условленного сигнала.


Йонг шла по коридору, опустив голову и стараясь копировать походку убитого оператора. Мелькнула неуместная мысль о том, что идея подстричься «под мальчика» оказалась удачной. Неожиданно обросший шевелюрой оператор вызвал бы массу вопросов. Она и так уже поймала на себе пару удивлённо-задумчивых взглядов отдыхающих охранников. Очевидно, те пытались понять: – какого чёрта ходить в полумаске, находясь в собственном расположении?

Хорошо хоть не нужно блуждать, разыскивая дорогу: на стенах были заботливо нарисованы стрелки, снабжённые поясняющими надписями. Капитан от души оценилаи заботу о новичках, заступивших на вахту.

Йонг остановилась перед дверью в коридор, ведущий к командному пункту. Глубоко вздохнув, достала жетон убитого оператора и прислонила тот к сканеру.

Секунда ожидания показалась вечностью.

Капитан затылком ощущала направленные на неё взгляды. Без всякой телепатии она слышала мысли в расслабленных от безделья мозгах персонала: какого хрена понадобилось этому хмырю на КП до пересменки?

Дверь отъехала в сторону, и Йонг с трудом подавила жгучее желание перейти на бег. Никакой спешки. Никаких резких движений. Плавный, немного ленивый шаг. Как и все тут, она никуда особенно не торопится. Ей не о чем волноваться…

За поворотом коридора у двери скучал детина в броне. Забрало откинуто, позволяя любоваться рожей охранника, похожего на гориллу, непонятно зачем отрастившую усы и бороду. Йонг запустила руку в сумку, нащупав рукоять пистолета. Охранник ещё не успел открыть рот для вопроса, как девушка вскинула руку и нажала на спуск. Сухо хлопнул выстрел, и во лбу детины появилось аккуратное круглое отверстие. Корпорат уронил автомат, упал на колени и завалился набок, под ноги перешедшей на бег Йонг.

Перепрыгнув через убитого, девушка остановилась перед контрольной панелью двери. И не сдержала улыбки, радуясь своей догадливости: помимо жетона требовалось пройти сканирование отпечатков пальцев и радужки глаза.

Йонг достала из сумки отрубленную кисть охранника и шлёпнула её на панель. К обрубку крепился прибор, имитирующий деятельность здоровой конечности. Пульс, температура, даже лёгкие подрагивания – всё соответствовало жизненным ритмам человека. К нему же крепилось и глазное яблоко.

Время словно замедлилось, превратившись в вязкую патоку. Девушка буквально видела, как за массивной дверью всполошённые операторы поднимают тревогу и хватаются за оружие.

Наконец мигнул зелёный огонёк подтверждённого допуска. Мин Юн вскинула пистолет и ворвалась в операторскую. Три человека обернулись к ней с одинаковыми выражениями удивления на лицах. Их кресла стояли перед одним монитором, на котором какого-то несчастного потрошила здоровенная тиаматская рептилия.

Йонг торжествующе усмехнулась и трижды нажала на спуск.

– А теперь пошалим, – пробормотала она, спихивая труп с ближайшего кресла.

К счастью, используемая корпоратами система была знакома капитану. Её пальцы порхали над пультом, словно Йонг играла на футуристическом фортепиано. Первым делом Йонг надёжно заблокировала вход на КП, не желая повторять судьбу прежних операторов.

Выведя на ближайший экран подходы к коридору, где остался труп «гориллы», она углубилась в изучение системы жизнеобеспечения станции. Сообщать раньше времени о захвате станции внештатными действиями Йонг не хотела, но как только персонал обнаружит труп – начнётся активная фаза операции. И чем позже это случится – тем лучше.

Увы, лимит удачи оказался исчерпан: обезвредить людей с помощью системы жизнеобеспечения не удалось. Каждый отсек был оборудован автономной аварийной системой, включающейся при критических показаниях атмосферы. Варианты с понижением или повышением содержания кислорода в атмосфере станции отпадали. План с сонным газом признали бесперспективным ещё на начальном этапе планирования операции: диверсанты просто не утащили бы необходимый для всей станции объём.

В это время к переставшему отвечать охраннику направился его товарищ. Ещё до того, как он обнаружил труп, Йонг опустила аварийные переборки, изолируя все отсеки станции друг от друга.

Следом она перевела все автоматические огневые точки на ручное управление, лишила противника связи и – чтобы окончательно шокировать растерявшихся корпоратов – отключила по всей станции освещение.

– Управление станцией наше, – выйдя на нужный канал, сообщила она репликантам.

Теперь оставалось продержаться до прибытия корабля со штурмовой группой. Что, имея в руках всё управление станцией, казалось не такой уж и сложной задачей.

Убедившись, что в ближайшее время ей ничто не угрожает, Йонг открыла репликантам доступ к подробной схеме станции и ограниченный доступ к системе управления, а сама углубилась в изучение программного кода систем безопасности станции.

И спустя несколько минут поняла, что группа угодила в глубокую задницу.


Когда за Йонг закрылась дверь в служебные помещения, репликанты вновь переключились на наблюдение за гостевой зоной. Пока капитан не захватит КП – другого источника информации о происходящем на станции не было. А по поведению персонала в гостевой зоне быстро станет понятно, удалось дворняге задуманное или план рухнул и придётся импровизировать.

Минута текла за минутой, а жизнь на станции шла своим чередом. Дефектные дворняги веселились, охрана бдила, если так можно назвать неприкрытое одурение от скуки дежурящих в коридоре, обслуга сновала взад-вперёд, удовлетворяя капризы постояльцев…

В общем, всё без изменений.

Внимание Чимбика привлёк коридор, по которому двое охранников несли обмякшую женскую фигурку с сиреневой кожей. Репликант увеличил изображение и злобно рыкнул: идиллийка.

Сержант понимал, что будет дальше. Потому что уже видел и этот коридор, и охранников, несущих безвольного идиллийца днём раньше. Жертву занесут в комнату, где в креслах уже развалились в предвкушении удовольствия дефектные уроды, зафиксируют и введут «поцелуй вечности».

От этой мысли в груди разгоралась злость.

Не отрываясь, репликант смотрел, как идиллийку усаживают в кресло и затягивают ремни на её руках. По сравнению со многим, виденным на «Иллюзии», зрелище казалось почти невинным. Всего лишь ещё одна смерть. Для разнообразия даже не мучительная. Инъекция, непродолжительная эйфория и тихий уход из жизни.

Но Чимбику происходящее казалось невыносимым.

На месте незнакомой идиллийки он то и дело видел Талику. Ту, что была добра к нему без всяких на то причин. Ту, что позволила Чимбику почувствовать, что такое «семья». Не родное отделение, не крепкая связь между братьями, а нечто более сложное. Нечто важное.

Желание помочь, спасти вскипало внутри, выплёскиваясь из Чимбика жаждой убийства. Репликант мечтал войти в ту комнату и подарить смерть дворнягам, что так желали новых необычных впечатлений.

О, Чимбик с наслаждением подарит им новый, уникальный опыт…

Сердце гулко билось в груди, но сержант лишь крепко, до скрежета сжимал зубы, наблюдал и ждал.

Личные желания не должны ставить под угрозу операцию.

– Управление станцией наше, – раздался в наушниках голос Йонг. – Открываю доступ.

Тактические блоки репликантов ожили, принимая огромный массив информации. Чимбик и Стилет жадно впитывали данные, запоминая каждую мелочь.

– Проблемы, – через несколько минут раздался напряжённый голос Йонг. – Генераторная заминирована, до взрыва – двадцать восемь минут. Кода, отменяющего взрыв, у меня нет. И в ангаре экипаж «Ниньи» готовится к вылету. Видимо, есть резервный пульт, открывающий створки ангара.

Репликанты переглянулись. Хозяева станции постарались сделать всё, чтобы не оставлять доказательств её существования. Система самоуничтожения работала по принципу, названному «Мёртвой рукой». Активация происходила не по команде оператора, а при её отсутствии: если сотрудник вовремя не вводил код – следовал взрыв. Древняя, но надёжная система, призванная нанести удар по противнику в случае гибели защитников объекта.

– Я на разминирование, – откликнулся Чимбик.

– Беру «Нинью», - Стилет даже не пытался скрыть радость от окончания вынужденного бездействия.

– Принято. Прокладываю маршрут, – ответила Йонг.

На такблоке Чимбика схему станции прочертила ломаная зелёная линия. Репликант перехватил автомат и побежал к шлюзу.

Первый коридор – пусто. Ярко-жёлтая аварийная переборка отъехала вверх, открывая доступ к люку. Благодаря Йонг, подключившей репликантов к системе слежения станции, Чимбик видел дворнягу с автоматическим дробовиком, застывшего в блокированном отрезке коридора. Несмотря на хорошо знакомый репликанту шлем с круговым обзором, человек рефлекторно вертел головой. Сержант узнал снаряжение: такое носили полицейские части Консорциума, которые в армии Доминиона да и в Союзе без затей называли «карателями».

Чимбик мстительно улыбнулся.

Год назад то, что вытворяли дворняги-каратели, казалось ему чем-то малопонятным, но само собой разумеющимся. Наверное, на Гефесте так воспринимают бесконечный ливень, а на Тиамат – смертельно опасную флору и фауну.

Но сейчас…

Сейчас Чимбик искренне радовался возможности убить этих дефективных дворняг.

Когда люк распахнулся, охранник успел лишь повернуть голову, удачно подставив лоб под пулю. Чимбик огляделся, убеждаясь, что дворняга действительно был один, и никто не прячется за элементами декора.

– Чисто, – доложил сержант. – Двигаюсь дальше.

К его разочарованию, до самого зала с генераторами стычек больше не было. Маршрут проходил в обход гостевой зоны станции, по техническим коридорам. Единственным встреченным человеком оказался насмерть перепуганный мужчина в форме технического персонала. Его Чимбик попросту оглушил ударом кулака.

Реакторный зал пустовал. Лишь троица роботов неторопливо курсировала заданным маршрутом, проверяя работу систем.

Чимбик огляделся.

– Где заряд? – спросил он у Йонг.

– Не знаю, – напряжённым голосом ответила та. – Я ещё не получила доступ к этой части системы.

– Принял, – Чимбик огляделся, прикидывая, куда оптимальнее заложить заряд.

Самое логичное – разместить взрывные устройства по периметру реактора, подключив к единому таймеру.

Просто и одновременно сложно: взрыв всех зарядов должен произойти одновременно с максимальным расхождением в тысячные доли секунды, в противном случае вместо детонации ядерного топлива реактора произойдёт просто разрушение конструкции. Одна из тех причин, по которой нельзя собрать ядерную бомбу «на коленке».

Сержант выпустил всех своих «мух» обследовать реактор. Вряд ли хозяева станции стали изобретать какие-то специальные заряды – куда дешевле и практичнее использовать штатные, уже состоящие на вооружении. Опытный взрывотехник всегда подходит к работе творчески, и то, что приходится оперировать стандартным набором, для него не проблема. Таким, можно сказать, художником был инструктор, обучавший репликантов искусству обращения со взрывчатыми веществами.

Одна из «мух», нырнувших под внешний кожух реактора, показала закреплённый на стене тандемный заряд типа «Альшпис». Чимбик осмотрел заряд и довольно хмыкнул: взрывник, занимавшийся минированием, даже не стал особо утруждаться, действуя, как говорил инструктор сержанта, «квадратно-гнездовым методом». То есть без фантазии, по шаблону. Собственно, понять его можно: пока противник доберётся до командного пункта, пока разберётся, что к чему, пока вышлет команду разминирования реактора – настанет пора думать о собственной эвакуации, а не об обезвреживании заряда.

Всего по периметру реактора сапёр корпоратов установил двенадцать «Альшписов», завязанных на единый таймер. Несмотря на внешнюю простоту, Чимбик не спешил радоваться: кажущийся примитивизм вполне мог оказаться ловушкой для дурачка, с довольным видом взявшегося за обезвреживание. Спешка в военном деле вообще явление вредное, особенно когда дело касается взрывчатки.

Поэтому Чимбик прогнал «мух» ещё раз, тщательно осматривая внутреннюю поверхность кожуха. Вроде чисто.

Сержант достал набор инструментов и осторожно снял секцию панели, скрывающуюей таймер. Следы на металле показывали, что эту панель снимали довольно часто – видимо, техники во время обслуживания и осмотра реактора. Вероятно, на это время таймер останавливали. Теорию подтверждал разъём под чип-ключ в корпусе устройства.

Чимбик зло скрипнул зубами. Ключ точно хранится у кого-то из техников, вероятнее всего – у начальства, но бегать и искать его просто нет времени. Как говорят дворняги, – «близок локоть, а не укусишь».

Таймер соединялся с зарядами проводами – просто и надёжно, исключая подавление сигнала средствами РЭБ. И обеспечивая увлекательную викторину «угадай нужный провод» тому, кто решит обезвредить устройство.

Чимбик, стараясь не смотреть на табло таймера, стремительно отсчитывающее время, подогнал «мух» поближе, чтобы разглядеть провода в увеличении.

Ловушка всё же нашлась. За проводом, соединяющим таймер с системой синхронизации подрыва, затаился тоненький, толщиной с волос, проводок. Если растяпа-сапёр его не заметит и перекусит провод, радуясь удачной работе, – произойдёт взрыв.

К тому моменту, как сержант детально разобрался в конструкции устройства, на таймере оставалось меньше десяти минут.

Чимбик достал кусачки и принялся за работу.

Отсоединив таймер, репликант ещё раз внимательно осмотрел все заряды. Нет, больше ничего похожего на резервную систему не наблюдается. Значит, работа выполнена.

– Обезврежено, – доложил Чимбик.

В наушниках раздался облегчённый вздох Йонг.

– Отлично, сержант, – сказала она.

– Рад стараться, – автоматически отозвался репликант.

Произнося заученную фразу, он уже выводил перед собой изображение отсека, в который привели идиллийку. Её судьба почему-то интересовала сержанта намного больше благодарности капитана. Неслыханно для репликанта, высшим удовольствием для которого была похвала командира. Но в последнее время Чимбик серьёзно пересмотрел приоритеты и ценности.

Перешедшие на «ночной» режим камеры позволяли во всех подробностях наблюдать происходящее по всей станции.

Идиллийка была ещё жива. Очевидно, сыграла роль распространяемая эмпатом спутанность сознания от приёма наркотиков. И клиенты, и охранники выглядели вялыми и сонными. Лишь охранник снял техническую панель и, то и дело тряся головой, копался в механизме двери.

А вот на остальных участках станции персонал уже вполне справился с первоначальной растерянностью. В служебном секторе охрана и техи подтащили резаки и домкраты, взявшись разблокировать переборки. И, к неудовольствию сержанта, справлялись с этим вполне успешно.

В паре заблокированных коридоров другие охранники, лишённые связи с коллегами, сообразили самостоятельно, что ситуация критическая, и методично ликвидировали рабов и гостей, которым не повезло оказаться рядом.

Зато у Стилета всё было в норме. Зачистив ангар и яхту от беглецов, он на всякий случай заминировал двигатель «Ниньи» и теперь двигался к служебным отсекам.

– Мэм, – Чимбик связался с Йонг. – У нас приказ сохранить живыми как можно больше свидетелей. Разрешите приступить к спасательной операции.

Последовала непродолжительная пауза, и Чимбик уже мысленно готовился к отказу, когда капитан ответила:

– Если без фанатизма и серьёзного риска. Начнёшь с соседнего отсека?

– Нет, мэм, – сказал ободрённый Чимбик. – Жизнь граждан Доминиона приоритетна. Я видел в одном из отсеков гражданку Идиллии, а с ней порядка десятка клиентов станции. С ними медик и охранник. Он может ликвидировать гражданку Доминиона и множество ценных свидетелей. Считаю цель приоритетной.

– Действуй, – к тихой радости сержанта разрешила капитан. – Я проложу оптимальный маршрут.

Зло оскалившись, Чимбик двинулся к цели.

Сержант умело пользовался преимуществом, которого были лишены его враги, – : доступом к системе видеоконтроля станции. Благодаря Йонг репликант знал расположение каждого противника.

Чимбик превратился в отлаженную боевую машину – хладнокровную, беспощадную и смертоносную. В саму смерть.

Сержант двигался, как отлаженный, смертельно опасный механизм с точно выверенным алгоритмом действий. Распределить цели в отрезке коридора. Выбрать средство их уничтожения. Дать команду Йонг поднять аварийную переборку и разблокировать люк. Ликвидировать цели.

Обычно Чимбик не церемонился: повиснув с помощью присосок, прикреплённых к локтями и коленям, над люком, он закидывал в него гранату или стрелял из подствольника. Лишь один раз пришлось перейти на «умные» пули, когда в помещении помимо двух охранников находился официант. Его сержант оглушил и сковал наручниками, изъятыми у убитого охранника.

Везение закончилось практически у самой каюты с идиллийкой. Едва люк пополз в сторону, как с той стороны разом выпалили два подствольника. Грохнуло, и мир перед глазами репликанта завертелся с бешеной скоростью. Правая сторона тела горела, словно сержант прислонился к раскалённой плите.

Коридор горел.

«Плазменная», - осознал Чимбик, нажимая на спуск.

«Умные» пули разъярёенными светляками унеслись в темноту коридора в поисках жертв, а сержант откатился за переборку, изучая полученные повреждения. Не виси Чимбик под подволоком – был бы уже мёртв. Но ему повезло – корпораты выставили гранаты на подрыв по касанию, рассчитывая, что враг засядет за одним из многочисленных элементов декора. Но даже так Чимбик получил ожоги второй и третьей степени на спине, руках и шее. Но что было гораздо хуже – из-за многочисленных повреждений брони отключился фототропный камуфляж.

– Восемь-пять, ты как? – послышался в наушниках встревоженный голос Йонг.

– Продолжаю движение, – просипел репликант, поднимаясь.

Автодоктор впрыснул обезболивающее. Сержант взглянул на такблок: оба шустрых корпората, получив по пуле, валялись неопрятной кучей в коридоре.

– Ур-роды, – тихо прорычал Чимбик, перешагивая через трупы.

Боль подстёгивала ярость, вызывая жгучее желание убивать.

В каюту с идиллийкой и окружающими её дефективными дворнягами Чимбик ворвался, словно смерч. И без того одурманенные люди закричали при виде дымящейся угловатой фигуры, без затей пристрелившей не успевшего среагировать охранника.

Крики дворняг лишь распалили ярость репликанта. Окончательно впасть в кровавое безумие Чимбику не дал полученный приказ: не убивать гостей станции. Но «не убивать» не означает «никаких повреждений».

Чимбик зарычал, закидывая автомат за спину. Этот звук привёл людей в ещё больший ужас, заставил в панике метаться по просторной каюте.

Напрасно.

Сержант без труда ловил мечущихся по каюте людей и ломал им конечности, наслаждаясь криками боли и хрустом костей.

– Вы же любите боль! – рычал он. – Наслаждайтесь!

Искалеченные люди выли и стонали, пытаясь отползти от беспощадного репликанта.

Чимбик оглядел их и оскалился.

– Вы ведь любите новые ощущения? Я их вам обеспечу.

Наклонившись, он отцепил от пояса медика энергохлыст. Тот, догадываясь, что произойдёт дальше, завыл ещё громче, умоляюще глядя на репликанта сквозь прорези полумаски.

– Приятных впечатлений, – усмехнулся Чимбик, активируя хлыст.

Треск разрядов, крики и плач заполнили каюту. Репликант бил покалеченных людей, не обращая внимания на их мольбы и посулы. Это были те твари, что мучили его Эйнджелу. Те, кто наслаждался чужой смертью. Те, кому вполне могли попасть Талика или её дети. Дефективные твари в человеческом обличье, не заслуживающие пощады.

Они любят смерть? Так она к ним пришла! С дарами!

Лишь когда кровавая пелена спала с глаз, сержант понял, что в какофонии наполнивших каюту криков громче всех звучит голос идиллийки. В охватившем его безумии Чимбик не осознавал, что, калеча и карая мучителей, он сам превратился в такового для эмпата. Его ярость выжгла всё, заглушив транслируемые эмпатом ужас и боль.

Одурманенная, обезумевшая от увиденного и перенесённого, идиллийка рвалась из оков, глядя на Чимбика широко раскрытыми, чёрными от боли глазами. А он чувствовал лишь ярость.

Чимбика словно посыпали льдом. Кровавое безумие отступало от осознания того, что из спасителя он едва не превратился в палача.

– Мэм, – репликант отбросил хлыст. – Успокойтесь.

Теперь ужас эмпата волной накрыл репликанта, мешая сосредоточиться, но Чимбик, напрягая волю, преодолевал этот эмоциональный шквал.

– Я – сержант РС-355085, - говорил он, прикладывая к руке девушки чудом уцелевший автодоктор.

Кажется, идиллийка его даже не слышала. Он, Чимбик, вызывал в ней лишь ужас. Всепоглощающий, безграничный ужас. Словно она смотрела на репликанта, а видела лишь смерть.

Отражённое в её глазах чудовище не понравилось Чимбику.

До сих пор репликанту было наплевать, что думают о нём дворняги. Все, кроме Эйнджелы. Для неё он хотел быть героем. Но сейчас Чимбик не был уверен, что Эйнджела увидит в нём героя. Что Талика и её семья вообще увидят в нём что-то хорошее.

Смерть страшит всех. Она не способна внушить любовь и симпатию. А он и был смертью.

Руки репликанта жили собственной жизнью, завершив диагностику идиллийки и введя ей дозу снотворного. Взгляд девушки поплыл, веки опустились, и она обмякла в кресле. Одновременно с этим исчезло давящее чувство чужого страха.

Сержант спрятал автодоктор и оглядел орущих и рыдающих дворняг. Оказать и им медицинскую помощь? Нет, обойдутся. Пусть наслаждаются новыми, свежими ощущениями.

Он поочерёдно вышвырнул их в коридор и запер спящую идиллийку в каюте, в полном одиночестве.

– Сержант, у меня проблема, – голос Йонг прозвучал будто из иного мира. – Нужна помощь.

Чимбик моргнул на иконку, вызывая изображение КП и прилегающих к нему коридоров. В одном из них группа охранников уже почти вскрыла переборку. Репликант перехватил автомат и бросился на подмогу, устало подумав, что это будет долгий день.

Так и было. Два репликанта метались по коридорам, то отбивая контратаки охраны, то купируя их попытки добраться до рабов или гостей, то не позволяя подобраться к реактору.

Наконец прибыл корабль со штурмовой группой на борту, и обоим сержантам пришлось руководить зачисткой помещений. Когда всё закончилось, Чимбик не сразу понял, что можно отдохнуть. Ему постоянно казалось, что вот-вот придётся куда-то бежать, чтобы оборвать чью-то жизнь. Кровавая жатва без начала и конца. Вечное колесо смерти.

Но когда один из братьев усадил Чимбика на пол и принялся обрабатывать ожоги, сержант наконец прикрыл глаза и расслабился.

В утомлённом сознании пульсировала странная мысль: если он – одно из миллионов воплощений смерти, то значит ли это, что она тоже способна устать? И что будет с этим миром, когда устанет даже смерть? Наступит конец войнам и жестокости или конец самого мира?

Эта мысль не давала ему покоя до самого возвращения на Идиллию.

Глава 16

Планета Идиллия. Фронт, 1370 км. от Зелара

Странно вспоминать о том, что у меня дома, в одном из ящиков письменного стола, лежит начатая драма «Саул» и связка стихотворений. Я просидел над своими произведениями не один вечер – ведь почти каждый из нас занимался чем-нибудь в этом роде; но все это стало для меня настолько неправдоподобным, что я уже не могу себе это по-настоящему представить.

С тех пор как мы здесь, наша прежняя жизнь резко прервалась, хотя мы со своей стороны ничего для этого не предпринимаем. Порой мы пытаемся припомнить все по порядку и найти объяснение, но у нас это как-то не получается. Особенно неясно все именно нам, двадцатилетним, – Кроппу, Нэйву, Раму, мне – всем тем, кого Канторек называет железной молодежью. Люди постарше крепко связаны с прошлым, у них есть почва под ногами, есть жены, дети, профессии и интересы; эти узы уже настолько прочны, что война не может их разорвать. У нас же, двадцатилетних, есть только наши родители, да у некоторых – девушка. Это не так уж много, ведь в нашем возрасте привязанность к родителям особенно ослабевает, а девушки еще не стоят на первом плане. А помимо этого мы почти ничего не знали: у нас были свои мечтания, кой-какие увлечения да школа; больше мы еще ничего не успели пережить. И от этого ничего не осталось.

Канторек сказал бы, что мы стояли на самом пороге жизни. В общем, это верно. Мы еще не успели пустить корни. Война нас смыла. Для других, тех, кто постарше, война – это временный перерыв, они могут ее мысленно перескочить. Нас же война подхватила и понесла, и мы не знаем, чем все это кончится. Пока что мы знаем только одно: мы огрубели, но как-то по-особенному, так что в нашем очерствении есть и тоска, хотя теперь мы даже и грустим-то не так часто.


Если Нэйву очень хочется получить ботинки Кеммериха, то это вовсе не значит, что он проявляет к нему меньше участия, чем человек, который в своей скорби не решился бы и подумать об этом. Для него это просто разные вещи. Если бы ботинки могли еще принести Кеммериху хоть какую-нибудь пользу, Нэйв предпочел бы ходить босиком по колючей проволоке, чем размышлять о том, как их заполучить. Но сейчас ботинки представляют собой нечто совершенно не относящееся к состоянию Кеммериха, а в то же время Нэйву они бы очень пригодились. Кеммерих умрет – так не все ли равно, кому они достанутся? И почему бы Нэйву не охотиться за ними, ведь у него на них больше прав, чем у какого-нибудь санитара! Когда Кеммерих умрет, будет поздно. Вот почему Нэйв уже сейчас присматривает за ними.

Мы разучились рассуждать иначе, ибо все другие рассуждения искусственны. Мы придаем значение только фактам, только они для нас важны. А хорошие ботинки не так-то просто найти.


Раньше и это было не так. Когда мы шли в окружное военное управление, мы еще представляли собой школьный класс, двадцать юношей, и, прежде чем переступить порог казармы, вся наша веселая компания отправилась бриться в парикмахерскую, причем многие делали это в первый раз. У нас не было твердых планов на будущее, лишь у очень немногих мысли о карьере и призвании приняли уже настолько определенную форму, чтобы играть какую-то практическую роль в их жизни; зато у нас было множество неясных идеалов, под влиянием которых и жизнь, и даже война представлялись нам в идеализированном, почти романтическом свете.

В течение десяти недель мы проходили военное обучение, и за это время нас успели перевоспитать более основательно, чем за десять школьных лет. Нам внушали, что начищенная пуговица важнее, чем целых четыре тома Шопенгауэра. Мы убедились – сначала с удивлением, затем с горечью и, наконец, с равнодушием – в том, что здесь все решает, как видно, не разум, а сапожная щетка, не мысль, а заведенный некогда распорядок, не свобода, а муштра. Мы стали солдатами по доброй воле, из энтузиазма; но здесь делалось все, чтобы выбить из нас это чувство. Через три недели нам уже не казалось непостижимым, что почтальон с лычками унтера имеет над нами больше власти, чем наши родители, наши школьные наставники и все носители человеческой культуры от Платона до Гёте, вместе взятые. Мы видели своими молодыми, зоркими глазами, что классический идеал отечества, который нам нарисовали наши учителя, пока что находил здесь реальное воплощение в столь полном отречении от своей личности, какого никто и никогда не вздумал бы потребовать даже от самого последнего слуги. Козырять, стоять навытяжку, заниматься шагистикой, брать «на караул», вертеться напра-во и нале-во, щелкать каблуками, терпеть брань и тысячи придирок, – мы мыслили себе нашу задачу совсем иначе и считали, что нас готовят к подвигам, как цирковых лошадей готовят к выступлению. Впрочем, мы скоро привыкли к этому. Мы даже поняли, что кое-что из этого было действительно необходимо, зато все остальное, безусловно, только мешало. На эти вещи у солдата тонкий нюх.


Группами в три-четыре человека наш класс разбросали по отделениям вместе с фрисландскими рыбаками, крестьянами, рабочими и ремесленниками, с которыми мы вскоре подружились. Кропп, Нэйв, Кеммерих и я попали в девятое отделение, которым командовал унтер-офицер Химмельштос.

Он слыл за самого свирепого тирана в наших казармах и гордился этим. Маленький, коренастый человек, прослуживший двенадцать лет, с ярко-рыжими, подкрученными вверх усами, в прошлом почтальон. С Кроппом, Тьяденом, Вестхусом и со мной у него были особые счеты, так как он чувствовал наше молчаливое сопротивление.

Однажды утром я четырнадцать раз заправлял его койку. Каждый раз он придирался к чему-нибудь и сбрасывал постель на пол. Проработав двадцать часов, – конечно, с перерывами, – я надраил пару допотопных, твердых, как камень, сапог до такого зеркального блеска, что даже Химмельштосу не к чему было больше придраться. По его приказу я дочиста выскоблил зубной щеткой пол нашей казармы. Вооружившись половой щеткой и совком, мы с Кроппом стали выполнять его задание – очистить от снега казарменный двор – и, наверно, замерзли бы, но не отступились, если бы во двор случайно не заглянул один лейтенант, который отослал нас в казарму и здорово распек Химмельштоса. Увы, после этого Химмельштос только еще более люто возненавидел нас. Четыре недели подряд я нес по воскресеньям караульную службу и к тому же был весь этот месяц дневальным; меня гоняли с полной выкладкой и с винтовкой в руке по раскисшему, мокрому пустырю под команду «ложись!» и «бегом марш!», пока я не стал похож на ком грязи и не свалился от изнеможения; через четыре часа я предъявил Химмельштосу мое безукоризненно вычищенное обмундирование, – правда, после того, как я стер себе руки в кровь. Мы с Кроппом, Вестхусом и Тьяденом разучивали стойку «смирно» в любую стужу без перчаток, сжимая голыми пальцами ледяной ствол винтовки, а Химмельштос выжидающе петлял вокруг, подкарауливая, не шевельнемся ли мы хоть чуть-чуть, чтобы обвинить нас в невыполнении команды. Я восемь раз должен был сбегать с верхнего этажа казармы во двор ночью, в два часа, за то, что мои кальсоны свешивались на несколько сантиметров с края скамейки, на которой мы складывали на ночь свою одежду. Рядом со мной, наступая мне на пальцы, бежал дежурный унтер-офицер – это был Химмельштос. На занятиях штыковым боем мне всегда приходилось сражаться с Химмельштосом, причем я ворочал тяжелую железную раму, а у него в руках была легонькая деревянная винтовка, так что ему ничего не стоило наставить мне синяков на руках; однажды, правда, я разозлился, очертя голову бросился на него и нанес ему такой удар в живот, что сбил его с ног. Когда он пошел жаловаться, командир роты поднял его на смех и сказал, что тут надо самому не зевать; он знал своего Химмельштоса и, как видно, ничего не имел против, чтобы тот остался в дураках. Я в совершенстве овладел искусством лазить на шкафчики; через некоторое время и по части приседаний мне тоже не было равных; мы дрожали, едва заслышав голос Химмельштоса, но одолеть нас этой взбесившейся почтовой кляче так и не удалось.

В одно из воскресений мы с Кроппом шли мимо бараков, неся на шесте полные ведра из уборной, которую мы чистили, и, когда проходивший мимо Химмельштос (он собрался пойти в город и был при всем параде), остановившись перед нами, спросил, как нам нравится эта работа, мы сделали вид, что запнулись, и выплеснули одно ведро ему на ноги. Он был вне себя от ярости, но ведь и нашему терпению пришел конец.

– Я вас упеку в крепость! – кричал он.

Кропп не выдержал.

– Но сначала будет расследование, и тогда мы выложим все, – сказал он.

– Как вы разговариваете с унтер-офицером? – орал Химмельштос. – Вы что, с ума сошли? Подождите, пока вас спросят! Так что вы там сделаете?

– Выложим все насчет господина унтер-офицера! – сказал Кропп, держа руки по швам.

Тут Химмельштос все-таки почуял, чем это пахнет, и убрался, не говоря ни слова. Правда, уходя, он еще тявкнул: «Я вам это припомню!..» – но власть его была подорвана. Он еще раз попытался отыграться, гоняя нас по пустырю и командуя «ложись!» и «встать, бегом марш!». Мы, конечно, каждый раз делали что положено – ведь приказ есть приказ, его надо выполнять. Но мы выполняли его так медленно, что это приводило Химмельштоса в отчаяние. Мы не спеша опускались на колени, затем опирались на руки и так далее; тем временем он уже в ярости подавал другую команду. Прежде чем мы успели вспотеть, он сорвал себе глотку.

Тогда он оставил нас в покое. Правда, он все еще называл нас сукиными детьми. Но в его ругани слышалось уважение.

Были среди унтеров и порядочные люди, которые вели себя благоразумнее; их было немало, они даже составляли большинство. Но все они прежде всего хотели как можно дольше удержаться на своем тепленьком местечке в тылу, а на это мог рассчитывать только тот, кто был строг с новобранцами.

Поэтому мы испытали на себе, пожалуй, все возможные виды казарменной муштры, и нередко нам хотелось выть от ярости. Некоторые из нас подорвали свое здоровье, а Вольф умер от воспаления легких. Но мы сочли бы себя достойными осмеяния, если бы сдались. Мы стали черствыми, недоверчивыми, безжалостными, мстительными, грубыми – и хорошо, что стали такими: именно этих качеств нам не хватало. Если бы нас послали в окопы, не дав нам пройти эту закалку, большинство из нас, наверно, сошло бы с ума. А так мы оказались подготовленными к тому, что нас ожидало.

Мы не дали себя сломить, мы приспособились; в этом нам помогли наши двадцать лет, из-за которых многое другое было для нас так трудно. Но самое главное – это то, что в нас проснулось сильное, всегда готовое претвориться в действие чувство взаимной спаянности, и впоследствии, когда мы попали на фронт, оно переросло в единственно хорошее, что породила война, – в товарищество!

* * *

Я сижу у кровати Кеммериха. Он все больше сдает. Вокруг нас страшная суматоха. Пришел санитарный поезд, и в палатах отбирают раненых, которые могут выдержать эвакуацию. У кровати Кеммериха врач не останавливается, он даже не смотрит на него.

– В следующий раз, Грэм, – говорю я.

Опираясь на локти, он приподнимается над подушками:

– Мне ампутировали ногу.

Значит, он все-таки узнал об этом. Я киваю головой и говорю:

– Будь доволен, что отделался только этим.

Он молчит.

Я заговариваю снова:

– Тебе могли бы отнять обе ноги, Грэм. Вот Вегелер потерял правую руку. Это куда хуже. И потом, ты ведь поедешь домой.

Он смотрит на меня:

– Ты думаешь?

– Конечно.

Он спрашивает еще раз:

– Ты думаешь?

– Это точно, Грэм. Только сначала тебе надо оправиться после операции.

Он дает мне знак подвинуться поближе. Я наклоняюсь над ним, и он шепчет:

– Я не верю в это.

– Не говори глупостей, Грэм; через несколько дней ты сам увидишь. Ну что тут такого особенного? Ну, отняли ногу. Здесь еще и не такое из кусочков сшивают.

Он поднимает руку:

– А вот посмотри-ка сюда; видишь, какие пальцы?

– Это от операции. Лопай как следует, и все будет хорошо. Кормят здесь прилично?

Он показывает миску: она почти полна. Мне становится тревожно:

– Грэм, тебе надо кушать. Это – самое главное. Ведь с едой здесь как будто хорошо.

Он не хочет меня слушать. Помолчав, он говорит с расстановкой:

– Когда-то я хотел стать лесничим.

– Это ты еще успеешь сделать, – утешаю я. – Сейчас придумали такие замечательные протезы, с ними ты и не заметишь, что у тебя не все в порядке. Их соединяют с мускулами. С протезом для руки можно, например, двигать пальцами и работать, даже писать. А кроме того, сейчас все время изобретают что-нибудь новое.

Некоторое время он лежит неподвижно. Потом говорит:

– Можешь взять мои ботинки. Отдай их Нэйву.

Я киваю головой и соображаю, что бы ему такое сказать, как бы его приободрить. Его губы стерты с лица, рот стал больше, зубы резко выделяются, как будто они из мела. Его тело тает, лоб становится круче, скулы выпячиваются. Скелет постепенно выступает наружу. Глаза уже начали западать. Через несколько часов все будет кончено.

Кеммерих не первый умирающий, которого я вижу, но тут дело другое: ведь мы с ним вместе росли. Я списывал у него сочинения. В школе он обычно носил коричневый костюм с поясом, до блеска вытертый на локтях. Только он один во всем классе умел крутить «солнце» на турнике. При этом его волосы развевались, как шелк, и падали ему на лицо. Канторек гордился им. А вот сигарет Кеммерих не выносил. Кожа у него была белая-белая, он чем-то напоминал девочку.

Я смотрю на свои сапоги. Они огромные и неуклюжие, штаны заправлены в голенища; когда стоишь в этих широченных трубах, выглядишь толстым и сильным. Но когда мы идем мыться и раздеваемся, наши бедра и плечи вдруг снова становятся узкими. Тогда мы уже не солдаты, а почти мальчики, никто не поверил бы, что мы можем таскать на себе тяжелые ранцы. Странно глядеть на нас, когда мы голые, – мы тогда не на службе, да и чувствуем себя штатскими.

Раздевшись, Грэм Кеммерих становился маленьким и тоненьким, как ребенок. И вот он лежит передо мной – как же так? Надо бы провести мимо этой койки всех, кто живет на белом свете, и сказать: это Грэм Кеммерих, ему девятнадцать с половиной лет, он не хочет умирать. Не дайте ему умереть!

Мысли мешаются у меня в голове. От этого воздуха, насыщенного карболкой и гниением, в легких скапливается мокрота, это какое-то тягучее, удушливое месиво.

Наступают сумерки. Лицо Кеммериха блекнет, оно выделяется на фоне подушек, такое бледное, что кажется прозрачным. Губы тихо шевелятся. Я склоняюсь над ним. Он шепчет:

– Если мои часы найдутся, пошлите их домой.

Я не пытаюсь возражать. Теперь это уже бесполезно. Его не убедишь. Мне страшно становится при мысли о том, что я ничем не могу помочь. Этот лоб с провалившимися висками, этот рот, похожий скорее на оскал черепа, этот заострившийся нос! И плачущая толстая женщина там, в нашем городе, которой мне надо написать. Ах, если бы это письмо было уже отослано!

По палатам ходят санитары с ведрами и склянками. Один из них подходит к нам, испытующе смотрит на Кеммериха и снова удаляется. Видно, что он ждет, – наверно, ему нужна койка.

Я придвигаюсь поближе к Грэму и начинаю говорить, как будто это может его спасти:

– Послушай, Грэм, может быть, ты попадешь в санаторий в Клостерберге, где кругом виллы. Тогда ты будешь смотреть из окна на поля, а вдалеке, на горизонте, увидишь те два дерева. Сейчас самая чудесная пора, хлеба поспевают, по вечерам поля переливаются под солнцем, как перламутр. А тополевая аллея у ручья, где мы колюшек ловили! Ты снова заведешь себе аквариум и будешь разводить рыб, в город будешь ходить, ни у кого не отпрашиваясь, и даже сможешь играть на рояле, если захочешь.

Я наклоняюсь к его лицу, над которым сгустились тени. Он еще дышит, тихо-тихо. Его лицо влажно, он плачет. Ну и наделал я дел с моими глупыми разговорами!

– Не надо, Грэм. – Я обнимаю его за плечи и прижимаюсь лицом к его плечу. – Может, поспишь немного?

Он не отвечает. По его щекам текут слезы. Мне хотелось бы их утереть, но мой носовой платок слишком грязен.

Проходит час. Я сижу возле него и напряженно слежу за выражением его лица, – быть может, он захочет еще что-нибудь сказать. Ах, если бы он открыл рот и закричал! Но он только плачет, отвернувшись к стене. Он не говорит о матери, братьях или сестрах, он вообще ничего не говорит, это для него, как видно, уже позади; теперь он остался наедине со своей коротенькой девятнадцатилетней жизнью и плачет, потому что она уходит от него.

Никогда я больше не видел, чтобы кто-нибудь прощался с жизнью так трудно, с таким безудержным отчаянием, хотя и смерть Тьядена тоже была тяжелым зрелищем: этот здоровый, как бык, парень во весь голос звал свою мать и с выкаченными глазами, в смятении, угрожал врачу штыком, не подпуская его к своей койке, пока, наконец, не упал как подкошенный.

Вдруг Кеммерих издает стон и начинает хрипеть.

Я вскакиваю, выбегаю, задевая за койки, из палаты и спрашиваю:

– Где врач? Где врач?

Увидев человека в белом халате, я хватаю его за руку и не отпускаю:

– Идите скорей, а то Грэм Кеммерих умрет.

Он вырывает руку и спрашивает стоящего рядом с нами санитара:

– Это еще что такое?

Тот докладывает:

– Двадцать шестая койка, ампутация ноги выше колена.

Врач раздраженно кричит:

– А я почем знаю, я сегодня ампутировал пять ног! – Он отталкивает меня, говорит санитару: – Посмотрите! – и убегает в операционную.

Я иду за санитаром, и все во мне кипит от злости. Он смотрит на меня и говорит:

– Операция за операцией, с пяти часов утра, просто с ума сойти, вот что я тебе скажу. Только за сегодня опять шестнадцать смертельных случаев – твой будет семнадцатым. Сегодня наверняка дойдет до двадцати…

Мне дурно, я вдруг чувствую, что больше не выдержу. Ругаться я уже не стану, это бесполезно, мне хочется свалиться и больше не вставать.

Мы у койки Кеммериха. Он умер. Лицо у него еще мокрое от слез. Глаза полуоткрыты, они пожелтели, как старые костяные пуговицы…

Санитар толкает меня в бок:

– Вещи заберешь?

Я киваю.

Он продолжает:

– Его придется сразу же унести, нам койка нужна. Там уже в тамбуре лежат.

Я забираю вещи и снимаю с Кеммериха опознавательный знак. Санитар спрашивает, где его солдатская книжка. Книжки нет. Я говорю, что она, наверно, в канцелярии, и ухожу. Следом за мной санитары уже тащат Грэма и укладывают его на плащ-палатку.

Мне кажется, что темнота и ветер за воротами лазарета приносят избавление. Я вдыхаю воздух как можно глубже, лицо ощущает его прикосновения, небывало теплые и нежные. В голове у меня вдруг начинают мелькать мысли о девушках, о цветущих лугах, о белых облаках. Сапоги несут меня вперед, я иду быстрее, я бегу. Мимо меня проходят солдаты, их разговоры волнуют меня, хотя я не понимаю, о чем они говорят. В земле бродят какие-то силы, они вливаются в меня через подошвы. Ночь потрескивает электрическим треском, фронт глухо громыхает вдали, как целый оркестр из барабанов. Я легко управляю всеми движениями своего тела, я чувствую силу в каждом суставе, я посапываю и отфыркиваюсь. Живет ночь, живу я. Я ощущаю голод, более острый, чем голод в желудке…

Нэйв стоит у барака и ждет меня. Я отдаю ему ботинки. Мы входим, и он примеряет их. Они ему как раз впору…

Он начинает рыться в своих запасах и предлагает мне порядочный кусок колбасы. Мы съедаем ее, запивая горячим чаем с ромом.

Глава 17

Планета Идиллия. 500 км. от Эсперо, ПВД 15-й бригады ССО

Чем дольше Чимбик наблюдал за развитием событий, тем навязчивей становилось ощущение неправильности происходящего.

Десант «доминионцев» действовал откровенно безграмотно. Вместо того чтобы захватить и удерживать плацдарм, часть высаженных войск убыла в центр города, а оставшиеся завязли в бестолковом бою с союзовцами и эдемской стражей. Образовался классический «слоёный пирог» из смешавшихся войск и мечущихся в панике гражданских.

Чимбик готов был поклясться, что атакующие не ждали особого сопротивления и растерялись. Во всяком случае, их действия выглядели именно попыткой импровизировать, когда первоначальный план потерпел крах.

Похоже, вся операция строилась в расчёте на праздничный день, когда внимание дежурных смен ПКО притуплено, а основная масса личного состава гарнизона находится в увольнении. Тогда внезапная высадка десанта на голову ничего не подозревающему, расслабленному врагу однозначно принесла бы успех.

Но Чимбик стал невольной причиной сбоя столь удачно разработанной операции. Вместо расслабленных, пьяных гуляк десантников встретили готовые к бою, отлично вооружённые киборги-пехотинцы и военные полицейские, поддержанные бронетехникой, артиллерией и ударными вертолётами.

Примыкающий к космопорту квартал превратился в поле боя. В небе беспилотники и штурмовые боты напавших противостояли четырём вертолётам союзовцев. Пилоты Союза, оказавшись в меньшинстве, не отступили. Моментально сориентировавшись, вертолётчики серьёзно проредили беспилотники, увлёкшиеся расстрелом стоящих в космопорту кораблей. Нанеся удар, вертушки тут же ушли на предельно малых высотах.

На земле часть высадившихся «доминионцев» сковала боем вояк, до того преследовавших Чимибка. Союзовцы без проблем сломили бы сопротивление врага, но мешали толпы гражданских. Репликант в который раз отметил непривычно бережное отношение силовиков Союза к населению, совсем не похожее на тактику сотрудников СБ Консорциума.

Зато нападавшие не испытывали к штатским никакой жалости. Наличие живого щита шло им на пользу, сдерживая напор киборгов и военной полиции. К удивлению Чимбика, копы оказались вполне грамотными бойцами. Их возможности снижало отсутствие современных средств разведки, позволяющих эффективно контролировать действия противника. Аналог «мух» Союз до сих пор не разработал, а их дроны оказались слишком уязвимы для обнаружения и уничтожения, что и продемонстрировал десант противника.

Несмотря на техническое превосходство врага, союзовцы уверенно теснили его к космопорту, где заняли оборону остатки местной охраны. Чимбик уже решил, что на этом вторжение и закончится, но выяснилось, что он серьёзно недооценил нападающих.

Послышался свист турбин, и в небе показалась вторая волна десанта, включающая транспортёры техники. Они сбрасывали боевые машины десанта, лёгкие бронетранспортёры, самоходные артиллерийские системы и комплексы ПВО, которые вступали в бой сразу после приземления.

Положение резко изменилось. Получив подкрепление, десантники прекратили отступать. Вдобавок у них нашёлся толковый командир. Он сумел организовать оборону, используя полученное тяжёлое вооружение и ударные беспилотники. Союзовцы, скованные гражданскими в зоне боя, такого себе позволить не могли. Их миномёты бесполезно торчали позади боевых порядков, ожидая своего часа.

Чимбика нападавшие заинтересовали. Это определённо не были войска Доминиона. Сержант удостоверился в этом окончательно, получив возможность рассмотреть вблизи технику нападающих. Да, машины несли все положенные тактические обозначения Доминиона Земли, но на этом сходство заканчивалось. Мобильная пехота доминионцев не использовала данные модели. Внешне отличий между этими машинами и теми, что реально состояли на вооружении ВС Доминиона, было немного, но намётанный глаз сержанта безошибочно их обнаружил.

И то, что Чимбик видел, заставляло задуматься. Вся техника нападавших представляла собой экспортные образцы Консорциума.

Но мысли о странных десантниках исчезли, едва сержант увидел сбитый зенитными ракетами гражданский корабль, и миномётную батарею, начавшую обстрел лётного поля.

Чимбик с тревогой скосил глаза на такблок. Отметка Блайза оставалась на месте, без изменений. Плохой признак. Нет никого, кто может эвакуировать брата в безопасное место. Хотя… Может, наоборот, Блайз с девушками нашли укрытие, и потому нет движения? Как бы то ни было, узнать правду можно лишь одним способом: увидеть лично.

Репликант выпустил «мух» и осторожно двинулся к выходу из переулка. Дрон сержант отправлять не решался, помня о машинах радиоэлектронной борьбы. Им ничего не стоило найти маленького дрона-шпиона, а при должных навыках операторов ещё и вычислить местоположение его оператора. «Мухи», обладая куда более скромным радиусом действия, являлись для средств обнаружения и подавления гораздо более сложной целью. Но и «мух» можно было обнаружить, стоило им попасть в зону действия современной аппаратуры.

Так и случилось. Первых двух сержант потерял, пересекая улицу. Крохотных разведчиков засёк дрон и немедленно накрыл подозрительный район ракетой с осколочно-фугасной боевой частью. Сержанта спасло то, что он лежал в сточной канаве, выслав «мух» на максимальную дистанцию. Но и так стук поражающих элементов, впивающихся в стену дома над головой, заставили Чимбика утроить осторожность.

Теперь он двигался, выстроив из оставшихся «мух» цепочку. Для этого ему пришлось потратить единственный имеющийся выстрел к подствольному гранатомёту, снаряжённый нанодронами, но зато сержант получил возможность заглядывать вперёд почти на триста метров.

«Мухи» позволили ему рассмотреть, как действуют союзовцы в условиях превосходства РЭБ врага. Среди завалов, бывших некогда маленьким базарчиком, он смог разглядеть затаившегося военного копа, ведущего наблюдение за миномётной батареей «доминионцев». Сержант с сожалением отметил, что бронированные машины не по силам имеющимся в его распоряжении средствам. Даже относительно слабо защищённые крыши самоходных миномётов были неуязвимы для выстрелов подствольного гранатомёта.

Миномётчики «доминионцев», прикрытые пехотой, зенитчиками и РЭБ, очевидно, чувствовали себя в безопасности, потому что вопреки всем наставлениям продолжали давать залп за залпом, даже не пытаясь менять позицию.

Союзовцы продемонстрировали, что бывает с зазнайками, которые считают врага глупее себя. Коп замигал фонариком, передавая сообщение неизвестным Чимбику кодом. Несколько секунд спустя раздался свист мин, и на позиции увлёкшихся обстрелом беззащитного космопорта врагов поднялись столбы взрывов – наконец подала голос миномётная батарея союзовцев.

Для «доминионцев» это стало очередным сюрпризом. Прекратив стрельбу, они попытались уйти из-под обстрела, но тщетно: следующий залп накрыл батарею.

Когда дым рассеялся, сержант увидел три горящие самоходки, из экипажей которых смогли катапультироваться лишь пятеро бойцов. Чимбик не выдержал и методично, словно в тире, расстрелял все пять капсул. С каждой выпущенной пулей он будто избавлялся от частицы странного, непривычного репликанту страха за близких.

Сержант вскочил и бросился к развалинам, меняя позицию. Поздно. Появившийся словно из ниоткуда ударный беспилотник «Рихтгофен» выпустил по выявленной позиции вражеского снайпера ракету и вновь исчез за домами. Чимбика швырнуло на груду обломков. Живот пронзило острой болью, словно в него воткнули раскалённую спицу.

Перед глазами пробежали сухие строчки о полученных повреждениях, ставшие сержанту приговором. Проникающее в живот, пробит желудок. Если в течение ближайшего часа он не получит квалифицированную медицинскую помощь – даже усовершенствованный организм репликанта не справится с начавшимся сепсисом.

Помощи – ни квалифицированной, ни какой другой – не предвиделось.

Сержант дал приказ автодоктору ввести стимуляторы в количестве, необходимом для продолжения действий в полном объёме, и мысленно похвалил себя за то, что не ел со вчерашнего дня. Иначе содержимое желудка сейчас вывалилось бы в брюшную полость и усугубило ситуацию.

Медблок выдал предупреждение о серьёзном вреде организму, который нанесёт запрошенная доза стимуляторов, но сержант просто отмахнулся. Уже неважно. Главное – добраться до своих и дать им возможность эвакуироваться с поля боя.

Умная ткань скафандра уже затянула дыру. Чимбик достал баллончик ремонтного комплекта и выдавил немного герметика на прореху в броне. А потом продолжил движение к цели.


Планета Эдем. Город Блессед, космопорт

Получи сейчас сержант приказ описать этот день одним словом, он, не задумываясь, ответил бы: «Страх».

Чимбик боялся. Не должен был в силу конструктивных особенностей, но всё же боялся. Мысль, что дорогие ему люди могут оказаться мертвы, вызывала у сержанта состояние, наиболее близким определением которого было «ужас». Во всяком случае, при виде разбомбленного пассажирского терминала и горящих кораблей на лётном поле репликант счёл, что испытывает именно это чувство.

Сержанту стоило невероятных усилий не перейти на бег, а двигаться плавно, настороженно, как его учили всю жизнь. Дым пожаров не был препятствием для сенсоров брони, и у сержанта не возникло проблем с обзором местности. Но впервые в жизни он об этом жалел. Эйнджела, Ри, оставшаяся безымянной бейджинка – каждый раз, заметив очередное тело, Чимбик боялся узнать одну из них. И каждый раз облегчённо вздыхал, убедившись, что это не так.

Вдобавок ослабевало действие стимуляторов, и потихоньку начинала накатывать боль. Вверх от живота поднималась жгучая волна, грозящая захлестнуть сознание, но Чимбик усилием воли отгонял дурноту и продолжал идти.

Шаг, еще шаг… Нужно торопиться, пока боль не стала невыносимой даже для его усовершенствованного тела. Если не получится добраться к цели до этого момента, придётся использовать «Берсеркер». Но тогда у него останется всего-навсего полчаса жизни…

Когда из дыма проступили очертания посадочной площадки с уцелевшим кораблём, Чимбик ускорил шаги, почти перейдя на бег. Усиливающуюся с каждым шагом боль в животе он старался игнорировать.

На заплетающихся ногах Чимбик доковылял до опущенного трапа и ухватился за перила. Стиснув зубы, он замотал головой, отгоняя накатившую слабость. Осталось совсем немного.

Жалкие метры, превратившиеся в марафонскую дистанцию. Репликант закусил губу и сделал шаг. Потом ещё и ещё, пока не добрался до дренажной канавы.

Целую жизнь назад, когда Эйнджела рассказывала ему сказки, Чимбика озадачило выражение «разрыдаться от облегчения». Тогда репликант пытался понять, каким образом можно сочетать плач – выражение боли – и радость. А теперь, заглянув в бетонный жёлоб, понял. И даже в какой-то момент пожалел, что он не человек и не может так выражать эмоции.

Но сейчас не время для чувств. Чимбик буквально видел, как выкатываются на позицию подоспевшие миномёты, наводят стволы, как вылетают дроны-корректировщики в расчищенное от вертолётов небо… И как мины падают на уцелевший корабль, и на засевших в дренажном канале людей.

Наверное, Эйнджела почувствовала его приближение, потому что первым, что репликант увидел, когда склонился над краем жёлоба, был её ошарашенный взгляд. И уже мгновением позже он понял, что прямо сейчас она разделяет его боль. Но сил отползти подальше уже не было.

– Улетайте, – просипел он, оседая на бетон. – Быстрее…

– А…. – Харви мотнул рукой, намекая на миномётный обстрел и вражеских зенитчиков.

– В любой момент продолжится, – правильно истолковал его жест Чимбик.

– Понял, – Харви пулей вылетел из укрытия и кинулся к кораблю. – Давайте живее!

– Вам нужно торопиться, мэм, – Чимбик сглотнул и попытался унять боль, но тщетно. В животе словно развели костёр и щедро подбрасывали в него дрова.

Сержант опять мотнул головой, отгоняя накатившую дурноту, и спросил:

– Медотсек в корабле есть?

– Нет, – коротко мотнула головой Ри. – Блайза везти нельзя.

– Помоги Чимбику, – сдавленно прохрипела Эйнджела глядя на бейджинку полным боли взглядом.

– Отставить, – отрубил сержант. – Улетайте. Оставьте нас с Блайзом, мэм.

Он сглотнул, пытаясь смочить слюной пересохшее горло, но тщетно.

– У меня проникающее в живот, мэм, – сообщил Чимбик безжалостную правду. – Перегрузка убьёт раньше, чем сепсис. Улетайте. Больше шанса не будет. Вот-вот… – Чимбик замолчал, пережидая вспышку боли, и услышал прерывистое дыхание эмпата.

– Вот-вот продолжат обстрел… – завершил он мрачный доклад.

Близнецы обменялись полными отчаяния взглядами. Выбора, по сути, не было. Сбежать, как всегда, и спастись хотя бы самим, или всем бессмысленно сдохнуть. Любой идиот скажет, что тут и думать не о чем. И ещё пару недель назад Лорэй бы с ним согласились. Да что там, тогда они смылись бы при первой возможности, оставив репликантов умирать. И вряд ли вспомнили бы об этом поступке уже через пару часов.

Но сейчас…

Эйнджелу мутило от боли, но почему-то хотелось подползти к Чимбику на ставших ватными ногах, а не убраться подальше, за пределы действия эмпатического дара. Свитари отчаянно шарила взглядом по сторонам, в очередной раз пытаясь найти хоть какой-то выход. Какой-то разумный предлог остаться. Шанс на спасение.

Безысходность душила не хуже рабского ошейника.

Рабского…

Свитари вскочила на ноги и, наплевав на безопасность, оглядела раскуроченную территорию космопорта.

– Рабский терминал! – едва не крикнула она, указывая на уцелевшее здание. – Там же есть медблок! Тот, для осмотра!

Бейджинка кивнула, соглашаясь, села рядом с Чимбиком и растерянно оглядела броню, не понимая, куда приладить автодоктор для диагностики.

– Да улетайте вы! – в отчаянии заорал сержант. – Я приказываю! Бегом!

Из люка высунулся Харви.

– Взлетаем! – крикнул он.

Чимбик застонал от бессилия и попытался схватить Эйнджелу за руку, но едва не свалился в канаву.

– Успокойся, – попросила эмпат осипшим голосом и повернулась к бейджинке. – Ты как, улетаешь?

Собственно, не бог весть какой план Лорэй держался на бредовой идее, что медик останется с ними. В том, что бейджинка – врач, они уже не сомневались. Но вот в том, что она захочет умирать тут…

– Нет, – твёрдо ответила желтоглазая, ввергнув Чимбика в ступор. – Осмотр. Операция. Сними.

Она ткнула серым пальцем в шлем репликанта.

Вбитый намертво рефлекс подчинения медику сработал и сейчас. Репликант послушно раскрыл забрало и стянул шлем с головы. Бейджинка тут же приладила автодоктор к его шее.

– Вы заговорили, мэм, – слабо улыбнулся сержант. – Я же говорил, что поправитесь…

Краем глаза он заметил, как Свитари выбралась из дренажного канала и куда-то убежала.

– Да вы рехнулись? – заорал Бенсон, сбегая по трапу. – Чё вы тут возитесь?

– Мы… остаёмся, – сквозь застилавшую мир пелену чужой боли произнесла Эйнджела. Она указала рукой в сторону терминала для приёма рабов: – Там есть медблок. Мы доставим их туда.

– Вы рехнутые, – убеждённо заявил Харви. – Грёбаные шизофреники.

Обернувшись к бейджинке, он спросил:

– Ты тоже с ними?

Та проигнорировала вопрос. Шипение инъектора прозвучало удивительно громко. Чимбик вздрогнул, недоумённо оглянулся на бейджинку и завалился набок. Глухо стукнул выпавший из его руки карабин. Эйнджела пошатнулась, едва не последовав за ним: сперва от чужого чувства потери контроля над телом, а затем от облегчения – боль ушла.

– Анестезия, – коротко пояснила бейджинка. – Оперировать.

– Да где его оперировать? – всплеснул руками Харви. – Каналья, дамочки, да головой думайте! Это, мать его, сраный Эдем! Не гадский Плимут, не гребучий Вулкан, даже не твой Бейджин! Здесь одна сраная больница на весь город, и та платная! Даже в моей дыре их и то три!

Космонавт потёр пальцами переносицу и нервно оглянулся в сторону города.

– Терминал для осмотра рабов, – Эйнджела указала рукой в сторону уцелевшего здания. – Там медблок со встроенной операционной.

– Да ну нахрен, – опешил Харви. – Чё, реально?

Он наклонился, поднял руку сержанта и вздохнул:

– Тяжёлые они, падла. Задолбаемся мы их тащить.

Что характерно, космонавт сказал «мы», а не «вы». Эмпат ощутила странное состояние пилота, нечто среднее между истерическим возбуждением, страхом и тем тёплым чувством, что охватывает при мысли о правильном поступке.

Шмыгнув носом, Бенсон огляделся.

– Машину бы… – задумчиво протянул он. – А куда та истеричка сквозанула?

Долго размышлять над ответом не пришлось. Что-то громко лязгнуло, и стоявший до того неподвижно погрузчик медленно покатился в сторону корабля. Управлявшая им Свитари сосредоточенно тянула поочерёдно все рычаги, разбираясь в устройстве. Грузоподъёмник с остатками багажа сперва приподнялся, а затем опустился к самой земле, подцепив чей-то обугленный торс с выпавшими наружу внутренностями. Ри брезгливо сморщилась, грузоподъёмник пошёл вверх и отвратительный груз упал на бетон.

– Да блин… – пилот побежал навстречу машине.

– Тормози! – крикнул он, запрыгнув на подножку.

От резкого нажатия на педаль тормоза погрузчик дёрнулся, и Бенсон едва не слетел на бетон.

– Уйди, – Харви подвинул Свитари и сам уселся за руль. – Вот правда, неизвестно, кто хуже за рулём: амиш или баба.

Подъехав к своей площадке, космонавт выпрыгнул из кабины и подбежал к сержанту.

– Нахрен я с вами связался… – бурчал он, цепляя Чимбика за плечевые ремни. – Да уйди ты!

Последнее адресовалось сунувшейся помочь бейджинке. Бенсон ухватился поудобнее и поволок сержанта к погрузчику, бормоча под нос ругательства. Свитари за это время безо всякого почтения выкинула остатки багажа, и серый бетон расцветился пёстрыми развалами одежды из открывшихся чемоданов.

– Такмля… – Харви опустил сержанта на бетон, выпрямился и вытер пот с лица. – Айда за вторым, а потом обоих на платформу закатим.

И первым спрыгнул в канал.

Общими усилиями Блайза вытянули наружу. Затем Харви залез в кабину, опустил грузовую платформу и помог заволочь на неё бессознательных репликантов, поминутно оглядываясь на звуки боя. Они явно стали громче.

– Да уйди ты… – остановил он сунувшуюся было к кабине Ри. – Я поведу.

И уселся на место водителя.

Дорога к терминалу для приёма рабов оказалась неожиданно длинной: пришлось искать путь среди полыхающих остовов кораблей, а в одном месте безбожно матерящийся Харви вынужден был заложить большой крюк, объезжая самое настоящее море огня – пылал вылившийся из разбитого шаттла-танкера спирт.

Прибыв, наконец, к месту назначения, они обнаружили пустующий терминал со следами поспешного бегства персонала.

– Вот умные люди, – пропыхтел Бенсон, затаскивая внутрь Блайза. – Не то что вы…

Мимо проскользнула бейджинка. Она молнией пробежала через тамбур, открыла дверь в операционный блок, осмотрелась и начала включать какие-то приборы.

– А чего ж… – просипела от натуги Ри вместе с сестрой тащившая за плечи сержанта, – ты остался?

– А я чё, говорил, что доктор наук? – огрызнулся космонавт. – Да ни хрена, такой же долботрахнутый мудотряс, как и вы…

Он замолчал и принялся укладывать Блайза во встроенный реанимационный блок, пыхтя при этом не хуже паровоза из исторического фильма. Кое-как справившись с задачей, Харви помог Лорэй уложить на операционный стол сержанта.

– Снять, – бейджинка ткнула пальцем сперва в броню Чимбика, потом на реанимационный блок.

– Ну охренеть теперь… – Бенсон озадаченно почесал затылок, разглядывая снаряжение репликанта. – Это, мать-перемать, не броня, а грёбаная головоломка.

– Я умею снимать, – отодвинула его в сторону Свитари и показала, где расположены замки и крепления.

Поругиваясь, Харви помог Ри освободить сержанта от деталей брони и нательного костюма.

– Хреново дело, – констатировал Бенсон, посмотрев на отверстие в животе сержанта. – Слышь, док, там же у него в потрохах сейчас такое дерьмище творится, что сам чёрт ногу сломит.

Бейджинка, не обращая внимания на его слова, молча готовилась к операции. Установив над столом медицинского робота, похожего на механического паука из триллера, девушка проверила его комплектацию, затянула фиксаторы на руках и ногах репликанта, а затем облачилась в стерильный комбинезон. Робот тем временем опустил один из манипуляторов, оснащённый ультрафиолетовой лампой для стерилизации, и начал обрабатывать тело сержанта.

Эйнджела же поспешно стаскивала броню и нательный костюм Блайза.

– Удачи вам, – пробормотал Харви, пятясь к выходу из операционной.

– Куда собрался? – возмутилась Свитари, вытащила пистолет из-за пояса и прицелилась в пилота. – А мы на чём улетать будем?

Ладонь Эйнджелы легла на ствол и мягко опустила его вниз:

– Точно не на его корабле. Нужен медблок, помнишь? Да он и так помог больше, чем должен был. Он вообще ничего нам не должен.

Ри скривилась, но нехотя кивнула и убрала оружие. Говоря откровенно, она совершенно не была уверена, что попадёт в Бенсона даже с такого расстояния. Стрелок из неё был неважный.

– Спасибо, – поблагодарила Эйнджела раздражённо закатившего глаза пилота. – И удачи.

– Чё за трахнутая привычка размахивать скобяными изделиями? – в ответ фыркнул тот. – Ты приглядывай за своей сестрёнкой припадочной, а то ей точно её же ствол не скажу куда засунут. Да и ты под раздачу попадёшь.

Свитари зло скривила губы, но промолчала. Вместо разговоров она подошла к реанимационному блоку и продолжила стаскивать с Блайза остатки амуниции.

Пилот полез в карман и кинул Эйнджеле небольшой кошель.

– Остатки аванса, – объяснил он. – Раз уж не летите. Извини, часть потратил, когда к полёту готовился.

Кошелёк тут же полетел обратно:

– Спасибо, – повторила Эйнджела. – Надеюсь, у меня ещё будет возможность пожалеть об этих деньгах.

Пилот посмотрел на неё, затем на операционный стол, а потом вздохнул:

– Вернусь за вами, как эта срань утихнет. Извини, но моя малышка – всё, что у меня есть, и я не хочу, чтобы какой-то говноед её как мишень использовал. Где моя стоянка помните? Вот как утихнет – вернусь. До этого поболтаюсь на орбите. Только это… Если ты, – он ткнул пальцем в Ри, – опять за пушку хвататься будешь, полетишь в трюме.

Ответом ему была очередная злая гримаса Свитари. К ней подошла равнодушная к беседе бейджинка. Она деловито подключила обнажённого Блайза к системам жизнеобеспечения и закрыла крышку реанимационного отсека.

– Вот чё все классные бабы другим достаются? – ухмыльнулся Харви. – А мне – одни местные шмары. Чёт не так делаю, видать. Так, ладно. Машину вам оставлю эту на всякий пожарный. Комм мой знаете. Если что – напишите сообщение, я на орбите получу… Ну, если вышку связи не завалят. Лады?

– Лучше сделай вид, что нас не знаешь, – посоветовала Эйнджела, проводив встревоженным взглядом бейджинку. Та вернулась к операционному столу и явно готовилась приступить к хирургическому вмешательству. – Нам всё равно нужен борт с медотсеком. Только подставишься зря.

– Вы оптимисты, – Харви невольно посмотрел на обнажённого репликанта, с которого бейджинка обтирала кровь. – Если эти парни выживут – придумаем что. На край – перекантуетесь где за городом день-другой. Один чёрт всем не до вас будет – вон что в городе творится. Пальба даже в квартале, где все шишки живут. А это серьёзно. Я, конечно, не сраный спец по войне, но если херачат траханых власть имущих, это ни хрена не шуточки. Это или грёбаный, мать его, переворот, или сраная войнючка. Но однохерственно ваша компашка сейчас всем по хрен.

– Нам так повезти не может, – мрачно хмыкнула Эйнджела. – Чтобы о нас просто забыли…

– Точно! – неожиданно для всех воскликнула Ри. – Это же хорошо!

Сестра уставилась на неё непонимающим взглядом. Харви тоже молча смотрел на Свитари с выражением удивления на лице.

– Нэйв! Он нас вытащит! Всех! Он хотел наши показания? Пусть обеспечит им помощь, – она кивнула в сторону операционного стола и упрямо скрестила руки на груди, будто уже спорила с лейтенантом.

Несколько секунд Эйнджела обдумывала эту мысль, но докатившийся издалека звук мощного взрыва придал ей решимости.

– Звони. Варианта лучше нет.

И, не тратя больше времени, подошла к бейджинке:

– Чем я могу помочь?

Ри дрожащими от волнения руками достала комм и мотнула головой в сторону выхода:

– Тебе лучше сваливать. И извини, если что.

– Я буду ждать, как вернусь, – напомнил Харви и выбежал наружу.

Сёстры услышали, как пилот выругался, поскользнувшись на ступеньке, а потом топот его ботинок с магнитными захватами затих вдали.

Глава 18

Планета Идиллия. Город Зелар, комендатура

К нам прибыло пополнение. Пустые места на нарах заполняются, и вскоре в бараках уже нет ни одного свободного тюфяка с соломой. Часть вновь прибывших – старослужащие, но кроме них к нам прислали двадцать пять человек молодняка из фронтовых пересыльных пунктов. Они почти на год моложе нас. Кропп толкает меня:

– Ты уже видел этих младенцев?

Я киваю. Мы принимаем гордый, самодовольный вид, устраиваем бритье во дворе, ходим, сунув руки в карманы, поглядываем на новобранцев и чувствуем себя старыми служаками.

Рам присоединяется к нам. Мы разгуливаем по конюшням и подходим к новичкам, которые как раз получают противогазы и кофе на завтрак. Кат спрашивает одного из самых молоденьких:

– Ну что, небось уж давно ничего дельного не лопали?

Новичок морщится:

– На завтрак – лепешки из брюквы, на обед – винегрет из брюквы, на ужин – котлеты из брюквы с салатом из брюквы.

Рам свистит с видом знатока.

– Лепешки из брюквы? Вам повезло, ведь теперь уже делают хлеб из опилок. А что ты скажешь насчет фасоли, не хочешь ли чуток?

Парня бросает в краску:

– Нечего меня разыгрывать.

Рам немногословен:

– Бери котелок…

Мы с любопытством идем за ним. Он подводит нас к бочонку, стоящему возле его тюфяка. Бочонок и в самом деле почти заполнен фасолью с говядиной. Рам стоит перед ним важный, как генерал, и говорит:

– А ну, налетай! Солдату зевать не годится!

Мы поражены.

– Вот это да, Кат! И где ты только раздобыл такое? – спрашиваю я.

– Помидор рад был, что я его избавил от хлопот. Я ему за это три куска парашютного шелка дал. А что, фасоль и в холодном виде еда что надо, а?

С видом благодетеля он накладывает парнишке порцию и говорит:

– Если заявишься сюда еще раз, в правой руке у тебя будет котелок, а в левой – сигара или горсть табачку. Понятно?

Затем он оборачивается к нам:

– С вас я, конечно, ничего не возьму.


Рам совершенно незаменимый человек – у него есть какое-то шестое чувство. Такие люди, как он, есть везде, но заранее их никогда не распознаешь. В каждой роте есть один, а то и два солдата из этой породы. Рам – самый пройдошливый из всех, кого я знаю. По профессии он, кажется, сапожник, но дело не в этом – он знает все ремесла. С ним хорошо дружить. Мы с Кроппом дружим с ним, Хайе Вестхус тоже, можно считать, входит в нашу компанию. Впрочем, он скорее исполнительный орган: когда проворачивается какое-нибудь дельце, для которого нужны крепкие кулаки, он работает по указаниям Ката. За это он получает свою долю.

Вот прибываем мы, например, ночью в совершенно незнакомую местность, в какой-то жалкий городишко, при виде которого сразу становится ясно, что здесь давно уже растащили все, кроме стен. Нам отводят ночлег в неосвещенном здании маленькой фабрики, временно приспособленной под казарму. В нем стоят кровати, вернее, деревянные рамы, на которые натянута проволочная сетка.

Спать на этой сетке жестко. Нам нечего подложить под себя – одеяла нужны нам, чтобы укрываться. Плащ-палатка слишком тонка.

Кат выясняет обстановку и говорит Хайе Вестхусу:

– Ну-ка, пойдем со мной.

Они уходят в город, хотя он им совершенно незнаком. Через какие-нибудь полчаса они возвращаются, в руках у них огромные охапки соломы. Кат нашел конюшню, а в ней была солома. Теперь спать нам будет хорошо, и можно бы уже ложиться, да только животы у нас подводит от голода.

Кропп спрашивает какого-то артиллериста, который давно уже стоит со своей частью здесь:

– Нет ли тут где-нибудь столовой?

Артиллерист смеется:

– Ишь чего захотел! Здесь хоть шаром покати. Здесь ты и корки хлеба не достанешь.

– А что, из местных здесь никто уже не живет?

Артиллерист сплевывает:

– Почему же, кое-кто остался. Только они сами трутся у каждого котла и попрошайничают.

Дело плохо. Видно, придется подтянуть ремень потуже и ждать до утра, когда подбросят продовольствие.

Но вот я вижу, что Кат надевает фуражку, и спрашиваю:

– Куда ты, Кат?

– Разведать местность. Может, выжмем что-нибудь.

Неторопливо выходит он на улицу.

Артиллерист ухмыляется:

– Выжимай, выжимай! Смотри не надорвись!

В полном разочаровании мы заваливаемся на койки и уже подумываем, не сглодать ли по кусочку из неприкосновенного запаса. Но это кажется нам слишком рискованным. Тогда мы пытаемся отыграться на сне.

Кропп переламывает сигарету и дает мне половину. Блайз рассказывает о бобах с салом – блюде, которое так любят в его родных краях. Он клянет тех, кто готовит их без стручков. Прежде всего варить надо все вместе – картошку, бобы и сало – ни в коем случае не в отдельности. Кто-то ворчливо замечает, что, если Блайз сейчас же не замолчит, он из него самого сделает бобовую кашу. После этого в просторном цеху становится тихо и спокойно. Только несколько свечей мерцают в горлышках бутылок да время от времени сплевывает артиллерист.

Мы уже начинаем дремать, как вдруг дверь открывается и на пороге появляется Кат. Сначала мне кажется, что я вижу сон: под мышкой у него два каравая хлеба, а в руке – перепачканный кровью мешок с кониной.

Артиллерист роняет трубку изо рта. Он ощупывает хлеб:

– В самом деле, настоящий хлеб, да еще теплый!

Кат не собирается распространяться на эту тему. Он принес хлеб, а остальное не имеет значения. Я уверен, что, если бы его высадили в пустыне, он через час устроил бы ужин из фиников, жаркого и вина.

Он коротко бросает Хайе:

– Наколи дров!

Затем он вытаскивает из-под куртки сковородку и вынимает из кармана пригоршню соли и даже кусочек жира – он ничего не забыл. Хайе разводит на полу костер. Дрова звонко трещат в пустом цеху. Мы слезаем с коек.

Артиллерист колеблется. Он подумывает, не выразить ли ему свое восхищение, – быть может, тогда и ему что-нибудь перепадет. Но Рам даже не смотрит на артиллериста, он для него просто пустое место. Тот уходит, бормоча проклятия.

Кат знает способ жарить конину, чтобы она стала мягкой. Ее нельзя сразу же класть на сковородку, а то она будет жесткой. Сначала ее надо поварить в воде. С ножами в руках мы садимся на корточки вокруг огня и наедаемся до отвала.

Вот какой у нас Кат. Если бы было на свете место, где раздобыть что-нибудь съестное можно было бы только раз в году в течение одного часа, то именно в этот час он, словно по наитию, надел бы фуражку, отправился в путь и, устремившись, как по компасу, прямо к цели, разыскал бы эту снедь.

Он находит все: когда холодно, он найдет печурку и дрова, он отыскивает сено и солому, столы и стулья, но прежде всего – жратву. Это какая-то загадка, он достает все это словно из-под земли, как по волшебству. Он превзошел самого себя, когда достал четыре банки омаров. Впрочем, мы предпочли бы им кусок сала.


Мы разлеглись у бараков, на солнечной стороне. Пахнет смолой, летом и потными ногами.

Кат сидит возле меня; он никогда не прочь побеседовать. Сегодня нас заставили целый час тренироваться – мы учились отдавать честь, так как Блайз небрежно откозырял какому-то майору. Кат все никак не может забыть этого. Он заявляет:

– Вот увидите, мы проиграем войну из-за того, что слишком хорошо умеем козырять.

К нам подходит Кропп. Босой, с засученными штанами, он вышагивает, как журавль. Он постирал свои носки и кладет их сушиться на траву. Кат смотрит в небо, испускает громкий звук и задумчиво поясняет:

– Этот вздох издал горох.

Кропп и Кат вступают в дискуссию. Одновременно они заключают пари на бутылку пива об исходе воздушного боя, который сейчас разыгрывается над нами.

Кат твердо придерживается своего мнения, которое он как старый солдат-балагур и на этот раз высказывает в стихотворной форме: «Когда бы все были равны, на свете б не было войны».

В противоположность Кату Кропп – философ. Он предлагает, чтобы при объявлении войны устраивалось нечто вроде народного празднества, с музыкой и входными билетами, как во время боя быков. Затем на арену должны выйти министры и генералы враждующих стран в трусиках, вооруженные дубинками, и пусть они схватятся друг с другом. Кто останется в живых, объявит свою страну победительницей. Это было бы проще и справедливее, чем то, что делается здесь, где друг с другом воюют совсем не те люди.

Предложение Кроппа имеет успех. Затем разговор постепенно переходит на муштру в казармах.

При этом мне вспоминается одна картина. Раскаленный полдень на казарменном дворе. Зной неподвижно висит над плацем. Казармы словно вымерли. Все спят. Слышно только, как тренируются барабанщики; они расположились где-то неподалеку и барабанят неумело, монотонно, тупо. Замечательное трезвучие: полуденный зной, казарменный двор и барабанная дробь!

В окнах казармы пусто и темно. Кое-где на подоконниках сушатся солдатские штаны. На эти окна смотришь с вожделением. В казармах сейчас прохладно.

О, темные, душные казарменные помещения с вашими железными койками, одеялами в клетку, высокими шкафчиками и стоящими перед ними скамейками! Даже и вы можете стать желанными; более того: здесь, на фронте, вы озарены отблеском сказочно далекой родины и дома, вы, чуланы, пропитанные испарениями спящих и их одежды, пропахшие перестоявшейся пищей и табачным дымом!

Рам живописует их, не жалея красок и с большим воодушевлением. Чего бы мы ни отдали за то, чтобы вернуться туда! Ведь о чем-нибудь большем мы даже и думать не смеем…

А занятия по стрелковому оружию в ранние утренние часы: «Из чего состоит винтовка образца девяносто восьмого года?» А занятия по гимнастике после обеда: «Кто играет на рояле – шаг вперед. Правое плечо вперед – шагом марш. Доложите на кухне, что вы прибыли чистить картошку».

Мы упиваемся воспоминаниями. Вдруг Кропп смеется и говорит:

– В Лейне пересадка.

Это была любимая игра нашего капрала. Лейне – узловая станция. Чтобы наши отпускники не плутали на ее путях, Химмельштос обучал нас в казарме, как делать пересадку. Мы должны были усвоить, что, если хочешь пересесть в Лейне с дальнего поезда на местный, надо пройти через тоннель. Каждый из нас становился слева от своей койки, которая изображала этот тоннель. Затем подавалась команда: «В Лейне пересадка!» – и все с быстротой молнии пролезали под койками на другую сторону. Мы упражнялись в этом часами…

Тем временем немецкий аэроплан успели сбить. Он падает, как комета, волоча за собой хвост из дыма. Кропп проиграл на этом бутылку пива и с неохотой отсчитывает деньги.

– А когда Химмельштос был почтальоном, он наверняка был скромным человеком, – сказал я, после того как Альберт справился со своим разочарованием, – но стоило ему стать унтер-офицером, как он превратился в живодера. Как это получается?

Этот вопрос растормошил Кроппа:

– Да и не только Химмельштос, это случается с очень многими. Как получат нашивки или саблю, так сразу становятся совсем другими людьми, словно бетону нажрались.

– Все дело в мундире, – высказываю я предположение.

– Да, в общем, примерно так, – говорит Кат, готовясь произнести целую речь, – но причину надо искать не в этом. Видишь ли, если ты приучишь собаку есть картошку, а потом положишь ей кусок мяса, то она все ж таки схватит мясо, потому что это у нее в крови. А если ты дашь человеку кусочек власти, с ним будет то же самое: он за нее ухватится. Это получается само собой, потому что человек как таковой – перво-наперво скотина, и разве только сверху у него бывает слой порядочности, все равно что горбушка хлеба, на которую намазали сала. Вся военная служба в том и состоит, что у одного есть власть над другим. Плохо только то, что у каждого ее слишком много; унтер-офицер может гонять рядового, лейтенант – унтер-офицера, капитан – лейтенанта, да так, что человек с ума сойти может. И так как каждый из них знает, что это его право, то у него и появляются такие вот привычки. Возьми самый простой пример: вот идем мы с учений и устали, как собаки. А тут команда: «Запевай!» Конечно, поем мы так, что слушать тошно: каждый рад, что хоть винтовку-то еще тащить может. И вот уже роту повернули кругом и в наказание заставили заниматься еще часок. На обратном пути опять команда: «Запевай!» – и на этот раз мы поем по-настоящему. Какой во всем этом смысл? Да просто командир роты поставил на своем, ведь у него есть власть. Никто ему ничего на это не скажет, наоборот, все считают его настоящим офицером. А ведь это еще мелочь, они еще и не такое выдумывают, чтобы покуражиться над нашим братом. И вот я вас спрашиваю: кто, на какой штатской должности, пусть даже в самом высоком чине, может себе позволить что-либо подобное, не рискуя, что ему набьют морду? Такое можно себе позволить только в армии! А это, знаете ли, хоть кому голову вскружит! И чем более мелкой сошкой человек был в штатской жизни, тем больше задается здесь.

– Ну да, как говорится, дисциплинка нужна, – небрежно вставляет Кропп.

– К чему придраться, они всегда найдут, – ворчит Кат. – Ну что ж, может, так оно и надо. Но только нельзя же издеваться над людьми. А вот попробуй объяснить все это какому-нибудь слесарю, батраку или вообще рабочему человеку, попробуй растолковать это простому пехотинцу – а ведь их здесь больше всего, – он видит только, что с него дерут три шкуры, а потом отправят на фронт, и он прекрасно понимает, что нужно и что не нужно. Если простой солдат здесь на передовых держится так стойко, так это, доложу я вам, просто удивительно! То есть просто удивительно!

Все соглашаются, так как каждый из нас знает, что муштра кончается только в окопах, но уже в нескольких километрах от передовой она начинается снова, причем начинается с самых нелепых вещей – с козыряния и шагистики. Солдата надо во что бы то ни стало чем-нибудь занять, это железный закон.

Но тут появляется Блайз, на его лице красные пятна. Он так взволнован, что даже заикается. Сияя от радости, он произносит, четко выговаривая каждый слог:

– Химмельштос едет к нам. Его отправили на фронт.

…К Химмельштосу Блайз питает особую ненависть, так как во время нашего пребывания в барачном лагере Химмельштос «воспитывал» его на свой манер. Блайз мочится под себя, этот грех случается с ним ночью, во сне. Химмельштос безапелляционно заявил, что это просто лень, и нашел прекрасное, вполне достойное своего изобретателя средство, как исцелить Блайза.

Химмельштос отыскал в соседнем бараке другого солдата, страдавшего тем же недугом, по фамилии Киндерфатер, и перевел его к Блайзу. В бараках стояли обычные армейские койки, двухъярусные, с проволочной сеткой. Химмельштос разместил Блайза и Киндерфатера так, что одному из них досталось верхнее место, другому – нижнее. Понятно, что лежащему внизу приходилось несладко. Зато на следующий вечер они должны были меняться местами: лежащий внизу перебирался наверх, и таким образом совершалось возмездие. Химмельштос называл это самовоспитанием.

Это была подлая, хотя и остроумная выдумка. К сожалению, из нее ничего не вышло, так как предпосылка оказалась все же неправильной: в обоих случаях дело объяснялось вовсе не ленью. Для того чтобы понять это, достаточно было посмотреть на их землистого цвета кожу. Дело кончилось тем, что каждую ночь кто-нибудь из них спал на полу. При этом мог легко простудиться…

Тем временем Хайе тоже подсел к нам. Он подмигивает мне и любовно потирает свою лапищу. С ним вместе мы пережили прекраснейший день нашей солдатской жизни. Это было накануне нашей отправки на фронт. Мы были прикомандированы к одному из полков с многозначным номером, но сначала нас еще вызвали для экипировки опять в гарнизон, однако послали не на сборный пункт, а в другие казармы. На следующий день рано утром мы должны были выехать. Вечером мы собрались вместе, чтобы расквитаться с Химмельштосом. Уже несколько месяцев тому назад мы поклялись друг другу сделать это. Кропп шел в своих планах даже еще дальше: он решил, что после войны пойдет служить по почтовому ведомству, чтобы впоследствии, когда Химмельштос снова будет почтальоном, стать его начальником. Он с упоением рисовал себе, как будет школить его. Поэтому-то Химмельштос никак не мог сломить нас; мы всегда рассчитывали на то, что рано или поздно он попадется в наши руки, уж во всяком случае в конце войны.

Пока что мы решили как следует отдубасить его. Что особенного смогут нам за это сделать, если он нас не узнает, а завтра утром мы все равно уедем?

Мы уже знали пивную, в которой он сидел каждый вечер. Когда он возвращался оттуда в казармы, ему приходилось идти по неосвещенной дороге, где не было домов. Там мы и подстерегали его, спрятавшись за грудой камней. Я прихватил с собой постельник. Мы дрожали от нетерпения. А вдруг он будет не один? Наконец послышались его шаги – мы их уже изучили, ведь мы так часто слышали их по утрам, когда дверь казармы распахивалась и дневальные кричали во всю глотку: «Подъем!»

– Один? – шепнул Кропп.

– Один.

Мы с Блайзом крадучись обошли камни.

Вот уже сверкнула пряжка на ремне Химмельштоса. Как видно, унтер-офицер был немного навеселе: он пел. Ничего не подозревая, он прошел мимо нас.

Мы схватили постельник, набросили его, бесшумно прыгнув сзади на Химмельштоса, и резко рванули концы так, что тот, стоя в белом мешке, не мог поднять руки. Песня умолкла.

Еще мгновение, и Хайе Вестхус был возле Химмельштоса. Широко расставив локти, он отшвырнул нас – так ему хотелось быть первым. Смакуя каждое движение, он стал в позу, вытянул свою длинную, как семафор, ручищу с огромной, как лопата, ладонью и так двинул по мешку, что этот удар мог бы убить быка.

Химмельштос перекувыркнулся, отлетел метров на пять и заорал благим матом. Но и об этом мы подумали заранее: у нас была с собой подушка. Хайе присел, положил подушку себе на колени, схватил Химмельштоса за то место, где должна быть голова, и прижал ее к подушке. Голос унтер-офицера тотчас же стал приглушенным. Время от времени Хайе давал ему перевести дух, и тогда мычание на минуту превращалось в великолепный звонкий крик, который тут же вновь ослабевал до писка.

Тут Блайз отстегнул у Химмельштоса подтяжки и спустил ему штаны. Плетку Блайз держал в зубах. Затем он поднялся и заработал руками.

Это была дивная картина: лежавший на земле Химмельштос, склонившийся над ним и державший его голову на коленях Хайе, с дьявольской улыбкой на лице и с разинутым от наслаждения ртом, затем вздрагивающие полосатые кальсоны на кривых ногах, выделывающие под спущенными штанами самые замысловатые движения, а над ними в позе дровосека неутомимый Блайз. В конце концов нам пришлось силой оттащить его, а то бы мы никогда не дождались своей очереди.

Наконец Хайе снова поставил Химмельштоса на ноги и в заключение исполнил еще один индивидуальный номер. Размахнувшись правой рукой чуть не до неба, словно собираясь захватить пригоршню звезд, он влепил Химмельштосу оплеуху. Химмельштос опрокинулся навзничь. Хайе снова поднял его, привел в исходное положение и, показав высокий класс точности, закатил ему вторую – на этот раз левой рукой. Химмельштос взвыл и, став на четвереньки, пустился наутек. Его полосатый почтальонский зад светился в лучах луны.

Мы ретировались на рысях.

Хайе еще раз оглянулся и сказал удовлетворенно, злобно и несколько загадочно:

– Кровавая месть – как кровяная колбаса.

В сущности, Химмельштосу следовало бы радоваться: ведь его слова о том, что люди всегда должны взаимно воспитывать друг друга, не остались втуне, они были применены к нему самому. Мы оказались понятливыми учениками и хорошо усвоили его метод.

Он так никогда и не дознался, кто ему устроил этот сюрприз. Правда, при этом он приобрел постельник, которого мы уже не нашли на месте происшествия, когда заглянули туда через несколько часов.

События этого вечера были причиной того, что, отъезжая на следующее утро на фронт, мы держались довольно молодцевато. Какой-то старик с развевающейся окладистой бородой был так тронут нашим видом, что назвал нас юными героями.

Глава 19

Планета Идиллия. Город Зелар, гауптвахта при комендатуре

К радости Нэйва, после передачи данных на Новый Плимут от дела его не отстранили. Более того – пришёл приказ командировать лейтенанта в помощь коллегам в столицу свежеобразованного Союза. Мотивировали командировку тем, что Нэйв лучше всех успел вникнуть в материалы дела, но Грэм понимал, что жест этот больше символический, должный обозначать укрепление Союза. Понимал, но всё равно радовался предстоящей командировке. Старшие коллеги, глядя на восторг молодого лейтенанта, понимающе переглядывались, вспоминая себя в его годы.

Грэм вылетел скоростным курьером, изучая в полёте все собранные данные по Лорэй. Увы, информации нашлось мало: близнецы словно вынырнули из ниоткуда на Тиамат около года назад. Девушки устроились работать танцовщицами в одном из дорогих столичных клубов. Оказывали эскорт-услуги по очень высокому прайсу. Всё. Ни откуда они прибыли, ни как жили до этого, записей не нашлось.

Единственной зацепкой стал ночной клуб, в котором работали близнецы. Именно там отдал концы раненый шпион Консорциума. И аккурат в тот день, когда работали Лорэй. Ничего больше раскопать не удалось: ни кредитной истории, ни банковских счетов за пределами Тиамат, ни медицинской страховки, ни сведений об образовании, ни записей о приводах в полицию. Призраки. По всему выходило, что Лорэй – это оперативные личины без глубокой работы с историей и базами данных Союза. Или новые личности тех, кто желает скрыться от закона.

Собственно, это и приводило лейтенанта к мысли, что Лорэй вполне могут быть вражескими агентами, скрывающимися под безобидной личиной продажных девок. Могут, но… Зачем тогда было срывать их с места? Да и что за место для внедрения – ночной клуб? Сбор информации через постель? Вполне возможно. А может, просто явка? Тогда зачем эвакуировать их после смерти шпиона? Разумнее и безопаснее оставить, чтобы не привлекать лишнего внимания. Может, просто дорогие шлюшки, случайно узнавшие что-то, интересное Консорциуму? Но тогда зачем они сбежали от бойцов корпоратов? И что за изменённый генотип? Просто потомки первопоселенцев или разработка генной лаборатории Доминиона Земли?

Вопросы, вопросы… И ни одного ответа. Единственное, что Нэйв мог уверенно сказать – мёртвый шпион, покойные пилоты разбившегося корабля и убитые солдаты связаны с Лорэй. Осталось только узнать, как. И именно за этим Нэйв летел на Новый Плимут.


В отличие от большинства земляков, Грэм не понимал благоговения перед столицей Союза. Ну, большая, заселённая планета. Ну, сидит там власть. И? Чего тут такого? Ах, сосредоточение всей жизни, центр цивилизации и культуры? А вы никогда, господа воздыхатели, не интересовались у тех, кто охраняет порядок и закон, – что такое на самом деле жизнь в столице? Для копов и безопасников любой из крупных планет – неважно, Союза, Консорциума или полумифического Доминиона Земли – блеск столичной жизни сводился к бесконечному параду уродства душ разумных существ. Убийцы, наркодилеры, работорговцы, маньяки, сутенёры, контрабандисты, террористы всех мастей и направлений – вот что такое столица для любого правоохранителя. А культура и цивилизация… Они где-то там, наверху и далеко, отсель не видать.

- Добро пожаловать в клоаку, – поприветствовал лейтенанта встречавший его контрразведчик с капитанскими «шпалами» на воротнике светло-голубого мундира. – Я капитан Карл Монт. Для Вас, коллега, просто Карл, и желательно на «ты».

- Лейтенант Нэйв, сэр… – привычно начал было Грэм, но наткнулся на насмешливый взгляд, смутился и, отвечая на рукопожатие, представился уже без официоза:

- Грэм.

- Приятно познакомиться.

Контрразведчики зашагали к ожидавшей их машине.

- К сожалению, мы опоздали: данные пришли уже после того, как лайнер совершил посадку, – сообщил Карл. – Мы опросили экипаж и обслугу и выяснили любопытную деталь: эти твои Лорэй перетоптали самых состоятельных представителей мужского поголовья первого класса.

- В смысле перетоптали? – не понял местного жаргона Нэйв.

- В смысле перетрахали, – охотно пояснил капитан. – Улетали они с мистером Седриком Буллитом, исполнительным директором строительной фирмы, а сошли уже в сопровождении Ларста Твида, владельца крупной компании по продаже нижнего белья. В полёте у них были интрижки с совладельцем фруктового бизнеса, производителем рыбных консервов и чемпионом Гефеста по лёгкой атлетике.

- Бессмыслица какая-то, – пробормотал Грэм, изучая переданный коллегой планшет с информацией. – Если они агенты, то на кой им легкоатлет?

- Не знаю, – пожал плечами Карл. – Но денег они подняли столько, что на сумму даже смотреть больно. И, что самое интересное, все как один «клиенты» твоих девок утверждают, что оно того стоило. Видимо, какое-то секретное земное искусство…

Он хохотнул и хлопнул Грэма по плечу.

- Наши ребята выехали за Твидом, так что скоро привезут и его, и обеих Лорэй, – продолжил Карл. – И крути их, как душа пожелает. Не спорь, это твоя заслуженная добыча, – улыбнулся он, едва молодой лейтенант открыл рот для протеста.

Грэм закрыл рот, кивнул и торопливо опустил голову, чтобы старший коллега не увидел расползающуюся по лицу довольную улыбку.

- Сейчас заселим тебя и поедем крутить этих дамочек. И не забудь расспросить, что они выделывали за такие-то деньжищи! Весь отдел настаивает на следственном эксперименте!

Нэйв несколько смутился и помолчал, подыскивая ответ.

- Лучше сразу допрашивать поехали, – наконец выдавил он. – Я и так в дороге выспался.

- Понимаю, – с серьёзной миной кивнул Карл. – Таких искусниц надо изучать по принципу «чем раньше, тем лучше».

Отец Грэма, горный инженер, часто говорил сыну: «Не говори заранее – сглазишь». В мудрости этой поговорки лейтенант Нэйв убедился, едва перешагнув порог плимутского Управления. Словно мешком по лбу его ошеломили известием, что бизнесмен Твид и сопровождавшие его близнецы Лорэй похищены в центре города. Кем – пока точно не известно: свидетели путаются в показаниях, указывая нападавшими то бандитов, то работорговцев с Эдема, то – что вообще ни в какие ворота не лезло – репликантов Консорциума.

- Срань господня! – озвучил мнение лейтенанта вошедший следом Карл.

К радости Нэйва, после передачи данных на Новый Плимут от дела его не отстранили. Более того – пришёл приказ командировать лейтенанта в помощь коллегам в столицу свежеобразованного Союза. Мотивировали командировку тем, что Нэйв лучше всех успел вникнуть в материалы дела, но Грэм понимал, что жест этот больше символический, должный обозначать укрепление Союза. Понимал, но всё равно радовался предстоящей командировке. Старшие коллеги, глядя на восторг молодого лейтенанта, понимающе переглядывались, вспоминая себя в его годы.

Грэм вылетел скоростным курьером, изучая в полёте все собранные данные по Лорэй. Увы, информации нашлось мало: близнецы словно вынырнули из ниоткуда на Тиамат около года назад. Девушки устроились работать танцовщицами в одном из дорогих столичных клубов. Оказывали эскорт-услуги по очень высокому прайсу. Всё. Ни откуда они прибыли, ни как жили до этого, записей не нашлось.

Единственной зацепкой стал ночной клуб, в котором работали близнецы. Именно там отдал концы раненый шпион Консорциума. И аккурат в тот день, когда работали Лорэй. Ничего больше раскопать не удалось: ни кредитной истории, ни банковских счетов за пределами Тиамат, ни медицинской страховки, ни сведений об образовании, ни записей о приводах в полицию. Призраки. По всему выходило, что Лорэй – это оперативные личины без глубокой работы с историей и базами данных Союза. Или новые личности тех, кто желает скрыться от закона.

Собственно, это и приводило лейтенанта к мысли, что Лорэй вполне могут быть вражескими агентами, скрывающимися под безобидной личиной продажных девок. Могут, но… Зачем тогда было срывать их с места? Да и что за место для внедрения – ночной клуб? Сбор информации через постель? Вполне возможно. А может, просто явка? Тогда зачем эвакуировать их после смерти шпиона? Разумнее и безопаснее оставить, чтобы не привлекать лишнего внимания. Может, просто дорогие шлюшки, случайно узнавшие что-то, интересное Консорциуму? Но тогда зачем они сбежали от бойцов корпоратов? И что за изменённый генотип? Просто потомки первопоселенцев или разработка генной лаборатории Доминиона Земли?

Вопросы, вопросы… И ни одного ответа. Единственное, что Нэйв мог уверенно сказать – мёртвый шпион, покойные пилоты разбившегося корабля и убитые солдаты связаны с Лорэй. Осталось только узнать, как. И именно за этим Нэйв летел на Новый Плимут.


В отличие от большинства земляков, Грэм не понимал благоговения перед столицей Союза. Ну, большая, заселённая планета. Ну, сидит там власть. И? Чего тут такого? Ах, сосредоточение всей жизни, центр цивилизации и культуры? А вы никогда, господа воздыхатели, не интересовались у тех, кто охраняет порядок и закон, – что такое на самом деле жизнь в столице? Для копов и безопасников любой из крупных планет – неважно, Союза, Консорциума или полумифического Доминиона Земли – блеск столичной жизни сводился к бесконечному параду уродства душ разумных существ. Убийцы, наркодилеры, работорговцы, маньяки, сутенёры, контрабандисты, террористы всех мастей и направлений – вот что такое столица для любого правоохранителя. А культура и цивилизация… Они где-то там, наверху и далеко, отсель не видать.

- Добро пожаловать в клоаку, – поприветствовал лейтенанта встречавший его контрразведчик с капитанскими «шпалами» на воротнике светло-голубого мундира. – Я капитан Карл Монт. Для Вас, коллега, просто Карл, и желательно на «ты».

- Лейтенант Нэйв, сэр… – привычно начал было Грэм, но наткнулся на насмешливый взгляд, смутился и, отвечая на рукопожатие, представился уже без официоза:

- Грэм.

- Приятно познакомиться.

Контрразведчики зашагали к ожидавшей их машине.

- К сожалению, мы опоздали: данные пришли уже после того, как лайнер совершил посадку, – сообщил Карл. – Мы опросили экипаж и обслугу и выяснили любопытную деталь: эти твои Лорэй перетоптали самых состоятельных представителей мужского поголовья первого класса.

- В смысле перетоптали? – не понял местного жаргона Нэйв.

- В смысле перетрахали, – охотно пояснил капитан. – Улетали они с мистером Седриком Буллитом, исполнительным директором строительной фирмы, а сошли уже в сопровождении Ларста Твида, владельца крупной компании по продаже нижнего белья. В полёте у них были интрижки с совладельцем фруктового бизнеса, производителем рыбных консервов и чемпионом Гефеста по лёгкой атлетике.

- Бессмыслица какая-то, – пробормотал Грэм, изучая переданный коллегой планшет с информацией. – Если они агенты, то на кой им легкоатлет?

- Не знаю, – пожал плечами Карл. – Но денег они подняли столько, что на сумму даже смотреть больно. И, что самое интересное, все как один «клиенты» твоих девок утверждают, что оно того стоило. Видимо, какое-то секретное земное искусство…

Он хохотнул и хлопнул Грэма по плечу.

- Наши ребята выехали за Твидом, так что скоро привезут и его, и обеих Лорэй, – продолжил Карл. – И крути их, как душа пожелает. Не спорь, это твоя заслуженная добыча, – улыбнулся он, едва молодой лейтенант открыл рот для протеста.

Грэм закрыл рот, кивнул и торопливо опустил голову, чтобы старший коллега не увидел расползающуюся по лицу довольную улыбку.

- Сейчас заселим тебя и поедем крутить этих дамочек. И не забудь расспросить, что они выделывали за такие-то деньжищи! Весь отдел настаивает на следственном эксперименте!

Нэйв несколько смутился и помолчал, подыскивая ответ.

- Лучше сразу допрашивать поехали, – наконец выдавил он. – Я и так в дороге выспался.

- Понимаю, – с серьёзной миной кивнул Карл. – Таких искусниц надо изучать по принципу «чем раньше, тем лучше».

Отец Грэма, горный инженер, часто говорил сыну: «Не говори заранее – сглазишь». В мудрости этой поговорки лейтенант Нэйв убедился, едва перешагнув порог плимутского Управления. Словно мешком по лбу его ошеломили известием, что бизнесмен Твид и сопровождавшие его близнецы Лорэй похищены в центре города. Кем – пока точно не известно: свидетели путаются в показаниях, указывая нападавшими то бандитов, то работорговцев с Эдема, то – что вообще ни в какие ворота не лезло – репликантов Консорциума.

- Срань господня! – озвучил мнение лейтенанта вошедший следом Карл.

Глава 20

Планета Идиллия. Город Зелар, окраина, ПВД тиаматского батальона

Мы едем к передовой на саперные работы. С наступлением темноты к баракам подъезжают грузовые автомобили. Мы влезаем в кузов. Вечер теплый, и сумерки кажутся нам огромным полотнищем, под защитой которого мы чувствуем себя спокойнее. Сумерки сближают нас; даже скуповатый Блайз протягивает мне сигарету и дает прикурить.

Мы стоим вплотную друг к другу, локоть к локтю, сесть никто не может. Да мы и не привыкли сидеть. Нэйв впервые с давних пор в хорошем настроении: он в новых ботинках.

Моторы завывают, грузовики громыхают и лязгают. Дороги разъезжены, на каждом шагу – ухаб, и мы все время ныряем вниз так, что чуть не вылетаем из кузова. Это нас нисколько не тревожит. В самом деле, что может с нами случиться? Сломанная рука лучше, чем простреленный живот, и многие только обрадовались бы такому удобному случаю попасть домой.

Рядом с нами идут длинные колонны машин с боеприпасами. Они спешат, все время обгоняют нас. Мы окликаем сопровождающих, перебрасываемся с ними шутками.

Впереди показалась высокая каменная стена – это ограда дома, стоящего поодаль от дороги. Вдруг я начинаю прислушиваться. Не ошибся ли я? Нет, я снова явственно слышу гоготанье гусей. Я гляжу на Брауничинского, он глядит на меня, мы сразу же поняли друг друга.

– Брауни, я слышу, тут есть кандидат на сковородку…

Он кивает:

– Это мы провернем, когда возвратимся. Я в курсе дела.

Ну конечно же, Брауни в курсе дела. Он наверняка знает каждую гусиную ножку в радиусе двадцати километров.

Мы въезжаем в район артиллерийских позиций. Для маскировки с воздуха орудийные окопы обсажены кустами, образующими сплошные зеленые беседки, словно артиллеристы собрались встречать праздник кущей. Эти беседки имели бы совсем мирный вид, если бы под их веселыми сводами не скрывались пушки.

От орудийной гари и капелек тумана воздух становится вязким. На языке чувствуется горький привкус порохового дыма. Выстрелы грохочут так, что наш грузовик ходит ходуном, вслед за ним с ревом Брауниится эхо, все вокруг дрожит. Наши лица незаметно изменяют свое выражение. Правда, мы едем не на передовую, а только на саперные работы, но на каждом лице сейчас написано: это полоса фронта, мы вступили в ее пределы.

Это еще не страх. Тот, кто ездил сюда так часто, как мы, становится толстокожим. Только молоденькие новобранцы взволнованы. Брауни учит их:

– А это тридцатилинейка[3]. Слышите, вот она выстрелила, сейчас будет разрыв.

Но глухой отзвук разрывов не доносится до нас. Он тонет в смутном гуле фронта. Брауни прислушивается к нему:

– Сегодня ночью нам дадут прикурить.

Мы все тоже прислушиваемся. На фронте неспокойно. Кропп говорит:

– Томми уже стреляют.

С той стороны явственно слышатся выстрелы. Это английские батареи, справа от нашего участка. Они начали обстрел на час раньше. При нас они всегда начинали ровно в десять.

– Ишь чего выдумали, – ворчит Нэйв, – у них, видать, часы идут вперед.

– Я же вам говорил, нам дадут прикурить, у меня перед этим всегда кости ноют.

Брауни втягивает голову в плечи.

Рядом с нами ухают три выстрела. Косой луч пламени прорезает туман, стволы ревут и гудят. Мы поеживаемся от холода и радуемся, что завтра утром снова будем в бараках.

Наши лица не стали бледнее или краснее обычного; нет в них и особенного напряжения или безразличия, но все же они сейчас не такие, как всегда. Мы чувствуем, что у нас в крови включен какой-то контакт. Это не пустые слова; это действительно так. Фронт, сознание, что ты на фронте, – вот что заставляет срабатывать этот контакт. В то мгновение, когда раздается свист первых снарядов, когда выстрелы начинают рвать воздух, в наших жилах, в наших руках, в наших глазах вдруг появляется ощущение сосредоточенного ожидания, настороженности, обостренной чуткости, удивительной восприимчивости всех органов чувств. Все тело разом приходит в состояние полной готовности.

Мне нередко кажется, что это от воздуха: сотрясаемый взрывами, вибрирующий воздух фронта внезапно возбуждает нас своей тихой дрожью; а может быть, это сам фронт – от него исходит нечто вроде электрического тока, который мобилизует какие-то неведомые нервные окончания.

Каждый раз повторяется одно и то же: когда мы выезжаем, мы просто солдаты, порой угрюмые, порой веселые, но как только мы видим первые орудийные окопы, все, что мы говорим друг другу, звучит уже по-иному…

Вот Брауни сказал: «Нам дадут прикурить». Если бы он сказал это, стоя у бараков, то это было бы просто его мнение, и только; но когда он произносит эти слова здесь, в них слышится нечто обнаженно-резкое, как холодный блеск штыка в лунную ночь; они врезаются в наши мысли, как нож в масло, становятся весомее и взывают к тому бессознательному инстинкту, который пробуждается у нас здесь, – слова эти с их темным, грозным смыслом: «Нам дадут прикурить». Быть может, это наша жизнь содрогается в своих самых сокровенных тайниках и поднимается из глубин, чтобы постоять за себя.


Фронт представляется мне зловещим водоворотом. Еще вдалеке от его центра, в спокойных водах уже начинаешь ощущать ту силу, с которой он всасывает тебя в свою воронку, медленно, неотвратимо, почти полностью парализуя всякое сопротивление.

Зато из земли, из воздуха в нас вливаются силы, нужные для того, чтобы защищаться, – особенно из земли. Ни для кого на свете земля не означает так много, как для солдата. В те минуты, когда он приникает к ней, долго и крепко сжимая ее в своих объятиях, когда под огнем страх смерти заставляет его глубоко зарываться в нее лицом и всем своим телом, она – его единственный друг, его брат, его мать. Ей, безмолвной надежной заступнице, стоном и криком поверяет он свой страх и свою боль, и она принимает их и снова отпускает его на десять секунд – десять секунд перебежки, еще десять секунд жизни, – и опять подхватывает его, чтобы укрыть, порой навсегда.

Земля, земля, земля!..

Земля! У тебя есть складки, и впадины, и ложбинки, в которые можно залечь с разбега и можно забиться, как крот! Земля! Когда мы корчились в предсмертной тоске, под всплесками несущего уничтожение огня, под леденящий душу вой взрывов, ты вновь дарила нам жизнь, вливала ее в нас могучей встречной струей! Смятение обезумевших живых существ, которых чуть было не разорвало на клочки, передавалось тебе, и мы чувствовали в наших руках твои ответные токи, и вцеплялись еще крепче в тебя пальцами, и безмолвно, боязливо радуясь еще одной пережитой минуте, впивались в тебя губами.

Грохот первых разрывов одним взмахом переносит какую-то частичку нашего бытия на тысячу лет назад. В нас просыпается инстинкт зверя – это он руководит нашими действиями и охраняет нас. В нем нет осознанности, он действует гораздо быстрее, гораздо увереннее, гораздо безошибочнее, чем сознание. Этого нельзя объяснить. Ты идешь и ни о чем не думаешь, как вдруг ты уже лежишь в ямке, и где-то позади тебя дождем рассыпаются осколки, а между тем ты не помнишь, чтобы слышал звук приближающегося снаряда или хотя бы подумал о том, что тебе надо залечь. Если бы ты полагался только на свой слух, от тебя давно бы ничего не осталось, кроме разбросанных во все стороны кусков мяса. Нет, это было другое – то, похожее на ясновидение, чутье, которое есть у всех нас; это оно вдруг заставляет солдата падать ничком и спасает его от смерти, хотя он и не знает, как это происходит. Если бы не это чутье, от Фландрии до Вогезов давно бы уже не было ни одного живого человека.

Когда мы выезжаем, мы просто солдаты, порой угрюмые, порой веселые, но как только мы добираемся до полосы, где начинается фронт, мы становимся полулюдьми-полуживотными.


Наша колонна втягивается в жиденький лесок. Мы проезжаем мимо походных кухонь. За лесом мы слезаем. Грузовики идут обратно. Они должны заехать за нами завтра до рассвета.

Над лугами стелется достающий до груди слой тумана и порохового дыма. Светит луна. По дороге проходят какие-то части. На касках играют тусклые отблески лунного света. Из белого тумана выглядывают только головы и винтовки, кивающие головы, колыхающиеся стволы.

Вдали, ближе к передовой, тумана нет. Головы превращаются там в человеческие фигуры; солдатские куртки, брюки и сапоги выплывают из тумана, как из молочного озера. Они образуют походную колонну. Колонна движется, все прямо и прямо, фигуры сливаются в сплошной клин, отдельных людей уже нельзя различить, лишь темный клин с причудливыми отростками из плывущих в туманном озере голов и винтовок медленно продвигается вперед. Это колонна, а не люди.

По одной из поперечных дорог навстречу нам подъезжают легкие орудия и повозки с боеприпасами. Конские спины лоснятся в лунном свете, движения лошадей красивы, они закидывают головы, видно, как блестят их глаза. Орудия и повозки скользят мимо нас на расплывающемся фоне лунного ландшафта, всадники с их касками кажутся рыцарями давно ушедших времен, в этом есть что-то красивое и трогательное.

Мы идем к саперному складу. Одни взваливают на плечи острые гнутые железные колья, другие насаживают мотки проволоки на гладкие железные бруски, и мы идем дальше. Нести все это неудобно и тяжело.

Местность становится все более изрытой. Идущие впереди передают по цепи: «Внимание, слева глубокая воронка», «Осторожно, траншея».

Наши глаза напряжены, наши ноги и палки ощупывают почву, прежде чем принять на себя вес нашего тела. Внезапно колонна останавливается; некоторые налетают лицом на моток проволоки, который несут перед нами. Слышится брань.

Мы наткнулись на разбитые повозки. Новая команда: «Кончай курить!» Мы подошли вплотную к окопам.

Пока мы шли, стало совсем темно. Мы обходим лесок, и теперь перед нами открывается участок передовой.

Весь горизонт, от края до края, светится смутным красноватым заревом. Оно в непрестанном движении, там и сям его прорезают вспышки пламени над стволами батарей. Высоко в небе взлетают осветительные ракеты – серебристые и красные шары; они лопаются и осыпаются дождем белых, зеленых и красных звезд. Время от времени в воздух взмывают французские ракеты, которые выбрасывают шелковый парашютик и медленно-медленно опускаются на нем к земле. От них все вокруг освещено, как днем, их свет доходит до нас, мы видим на земле резкие контуры наших теней. Ракеты висят в воздухе несколько минут, потом догорают. Тотчас же повсюду взлетают новые, и вперемешку с ними – опять зеленые, красные и синие.

– Влипли, – говорит Брауни.

РасБрауниы орудийного грома усиливаются до сплошного приглушенного грохота, потом он снова распадается на отдельные группы разрывов. Сухим треском пощелкивают пулеметные очереди. Над нашими головами мчится, воет, свистит и шипит что-то невидимое, заполняющее весь воздух. Это снаряды мелких калибров, но между ними в ночи уже слышится басовитое пение крупнокалиберных «тяжелых чемоданов», которые падают где-то далеко позади. Они издают хриплый трубный звук, всегда идущий откуда-то издалека, как зов оленей во время течки, и их путь пролегает высоко над воем и свистом обычных снарядов.

Прожекторы начинают ощупывать черное небо. Их лучи скользят по нему, как гигантские, суживающиеся на конце линейки. Один из них стоит неподвижно и только чуть вздрагивает. Тотчас же рядом с ним появляется второй; они скрещиваются, между ними виднеется черное насекомое, оно пытается уйти: это аэроплан. Лучи сбивают его с курса, ослепляют его, и он падает.

…Мы забиваем железные колья в землю, на равном расстоянии друг от друга. Каждый моток держат двое, а двое других разматывают колючую проволоку. Это отвратительная проволока с густо насаженными длинными остриями. Я разучился разматывать ее и расцарапал себе руку.

Через несколько часов мы управились. Но у нас еще есть время до прибытия машин. Большинство из нас ложится спать. Я тоже пытаюсь заснуть. Однако для этого слишком свежо. Чувствуется, что мы недалеко от моря: холод то и дело будит нас.

Один раз мне удается уснуть крепко. Я просыпаюсь, словно от внезапного толчка, и не могу понять, где я. Я вижу звезды, вижу ракеты, и на мгновение мне кажется, будто я уснул на каком-то празднике в саду. Я не знаю, утро ли сейчас или вечер. Я лежу в белой колыбели рассвета и ожидаю ласковых слов, которые вот-вот должны прозвучать, – слов ласковых, домашних, – уж не плачу ли я? Я подношу руку к глазам – как странно, разве я ребенок? Кожа у меня нежная… Все это длится лишь одно мгновение, затем я узнаю силуэт Брауничинского. Он сидит спокойно, как и подобает старому служаке, и курит трубку, – разумеется, трубку с крышечкой. Заметив, что я проснулся, он говорит:

– А здорово тебя, однако, передернуло. Это был просто дымовой патрон. Он упал вон в те кусты.

Я сажусь; на душе у меня какое-то странное чувство одиночества. Хорошо, что рядом со мной Брауни. Он задумчиво смотрит в сторону переднего края и говорит:

– Очень неплохой фейерверк, если бы только это не было так опасно.

Позади нас ударил снаряд. Некоторые новобранцы испуганно вскакивают. Через несколько минут разрывается еще один, на этот раз ближе. Брауни выбивает свою трубку:

– Сейчас нам дадут жару.

Обстрел начался. Мы отползаем в сторону, насколько это удается сделать в спешке. Следующий снаряд уже накрывает нас.

Кто-то кричит. Над горизонтом поднимаются зеленые ракеты. Фонтаном взлетает грязь, свистят осколки. Шлепающий звук их падения слышен еще долгое время после того, как стихает шум разрывов.

Рядом с нами лежит насмерть перепуганный новобранец с льняными волосами. Он закрыл лицо руками. Его каска отБрауниилась в сторону. Я подтягиваю ее и собираюсь нахлобучить ему на голову. Он поднимает глаза, отталкивает каску и, как ребенок, лезет головой мне под мышку, крепко прижимаясь к моей груди. Его узкие плечи вздрагивают. Такие плечи были у Кеммериха.

Я его не гоню. Но чтобы хоть как-нибудь использовать каску, я пристраиваю ее новобранцу на заднюю часть – не для того, чтобы подурачиться, а просто из тех соображений, что сейчас это самая уязвимая точка его тела. Правда, там толстый слой мяса, но ранение в это место – ужасно болезненная штука, к тому же приходится несколько месяцев лежать в лазарете все время на животе, а после выписки почти наверняка будешь хромать.

Где-то с оглушительным треском упал снаряд. В промежутках между разрывами слышны чьи-то крики.

Наконец грохот стихает. Огонь пронесся над нами, теперь его перенесли на самые дальние запасные позиции. Мы решаемся поднять голову и осмотреться. В небе трепещут красные ракеты. Наверно, сейчас будет атака.

На нашем участке пока что по-прежнему тихо. Я сажусь и треплю новобранца по плечу:

– Очнись, малыш! На этот раз опять все обошлось.

Он растерянно оглядывается. Я успокаиваю его:

– Ничего, привыкнешь.

Он замечает свою каску и надевает ее. Постепенно он приходит в себя. Вдруг он краснеет, как маков цвет, на лице его написано смущение. Он осторожно дотрагивается рукой до штанов и жалобно смотрит на меня. Я сразу же соображаю, в чем дело: у него пушечная болезнь. Я, правда, вовсе не за этим подставил ему каску как раз туда, куда надо, но теперь я все же стараюсь утешить его:

– Стыдиться тут нечего; еще и не таким, как ты, случалось наложить в штаны, когда они впервые попадали под огонь. Зайди за куст, сними кальсоны, и дело с концом.

…Он семенит за кусты. Вокруг становится тише, однако крики не прекращаются.

– В чем дело, Альберт? – спрашиваю я.

– Несколько прямых попаданий на соседнем участке.

Крики продолжаются. Это не люди, люди не могут так страшно кричать.

Брауни говорит:

– Раненые лошади.

Я еще никогда не слыхал, чтобы лошади кричали, и мне что-то не верится. Это стонет сам многострадальный мир, в этих стонах слышатся все муки живой плоти, жгучая, ужасающая боль. Мы побледнели. Детеринг встает во весь рост:

– Изверги, живодеры! Да пристрелите же их!

Детеринг – крестьянин и знает толк в лошадях. Он взволнован. А стрельба, как нарочно, почти совсем стихла. От этого их крики слышны еще отчетливее. Мы уже не понимаем, откуда они берутся в этом внезапно притихшем серебристом мире; невидимые, призрачные, они повсюду, где-то между небом и землей, они становятся все пронзительнее, этому, кажется, не будет конца – Детеринг уже вне себя от ярости и громко кричит:

– Застрелите их, застрелите же их наконец, черт вас возьми!

– Им ведь нужно сперва подобрать раненых, – говорит Брауни.

Мы встаем и идем исБрауниь место, где все это происходит. Если мы увидим лошадей, нам будет не так невыносимо тяжело слышать их крики. У Майера есть с собой бинокль. Мы смутно видим темный клубок – группу санитаров с носилками и еще какие-то черные большие движущиеся комья. Это раненые лошади. Но не все. Некоторые носятся еще дальше впереди, валятся на землю и снова мчатся галопом. У одной разорвано брюхо, из него длинным жгутом свисают кишки. Лошадь запутывается в них и падает, но снова встает на ноги.

Детеринг вскидывает винтовку и целится. Брауни ударом кулака направляет ствол вверх:

– Ты с ума сошел?

Детеринг дрожит всем телом и швыряет винтовку оземь.

Мы садимся и зажимаем уши. Но нам не удается укрыться от этого душераздирающего стона, этого вопля отчаяния – от него нигде не укроешься.

Все мы видали виды. Но здесь и нас бросает в холодный пот. Хочется встать и бежать без оглядки, все равно куда, лишь бы не слышать больше этого крика. А ведь это только лошади, это не люди.

От темного клубка снова отделяются фигуры людей с носилками. Затем раздается несколько одиночных выстрелов. Черные комья дергаются и становятся более плоскими. Наконец-то! Но еще не все кончено. Люди не могут подобраться к тем раненым животным, которые в страхе бегают по лугу, всю свою боль вложив в крик, вырывающийся из широко разинутой пасти. Одна из фигур опускается на колено… Выстрел. Лошадь свалилась, а вот и еще одна. Последняя уперлась передними ногами в землю и кружится, как карусель. Присев на круп и высоко задрав голову, она ходит по кругу, опираясь на передние ноги, – наверно, у нее раздроблен хребет. Солдат бежит к лошади и приканчивает ее выстрелом. Медленно, покорно она опускается на землю.

Мы отнимаем ладони от ушей. Крик умолк. Лишь один протяжный замирающий вздох все еще дрожит в воздухе. И снова вокруг нас только ракеты, пение снарядов и звезды, и теперь это даже немного странно.

Детеринг отходит в сторону и говорит в сердцах:

– А эти-то твари в чем провинились, хотел бы я знать!

Потом он снова подходит к нам. Он говорит взволнованно, его голос звучит почти торжественно:

– Самая величайшая подлость – это гнать на войну животных, вот что я вам скажу!


Мы идем обратно. Пора добираться до наших машин. Небо чуть-чуть посветлело. Уже три часа утра. Потянуло свежим, прохладным ветром; в предрассветной мгле наши лица стали серыми.

На ощупь, гуськом мы пробираемся вперед через окопы и воронки и снова попадаем в полосу тумана. Рам беспокоится – это дурной знак.

– Что с тобой, Брауни? – спрашивает Кропп.

– Мне хотелось бы, чтобы мы поскорее попали домой.

Под словом «домой» он подразумевает наши бараки.

– Теперь уже недолго, Брауни.

Брауни нервничает:

– Не знаю, не знаю…

Мы добираемся до траншей, затем выходим на луга. Вот и лесок появился, здесь нам знаком каждый клочок земли. А вот и кладбище с его холмиками и черными крестами.

Но тут за нашей спиной раздается свист. Он нарастает до треска, до грохота. Мы пригнулись – в ста метрах перед нами взлетает облако пламени.

Через минуту следует второй удар, и над макушками леса медленно поднимается целый кусок лесной почвы, а с ним три-четыре дерева, которые тоже одно мгновение висят в воздухе и разлетаются в щепки. Шипя, как клапаны парового котла, за ними уже летят следующие снаряды – это шквальный огонь.

Кто-то кричит:

– В укрытие! В укрытие!

Глава 21

Планета Идиллия. Город Зелар

Арора Зара готовилась умереть.

Важное событие, на которое следует отправиться в подобающем виде. Надеть любимое платье без посторонней помощи оказалось непросто: спина всё ещё горела при неосторожном движении и застёжка упрямо ускользала от ставших отчего-то неловкими пальцев.

Раньше с этим всегда помогала Илайри. Их общий супруг всегда шутил, что полигамные семьи сложились на Идиллии только потому, что женщины помогают друг другу наряжаться и укладывать волосы. А мужчинам нужна компания, чтобы дождаться окончания сборов.

Воспоминание вызвало улыбку, но она угасла, едва перед глазами Зары, в который уже раз, появились небрежно сброшенные в кучу трупы на площади. И залитые кровью разноцветные волосы Илайри.

К горлу подкатил ком, но пустой желудок не исторг даже желчь. С того самого дня Зара не смогла заставить себя проглотить даже кусочек пищи и медикам приходилось кормить её внутривенно. Арора не мешала. Она понимала, что медики делают всё верно, и даже хотела им помочь, но просто не могла. Стоило попытаться поесть, как тело выворачивало в болезненном спазме.

– Нужна помощь? – в палату вошёл Като, психолог, что безуспешно пытался помочь ей с реабилитацией.

Его тёплое беспокойство и желание помочь обволакивали, словно одеяло в морозную ночь. Жаль, что на этот раз холод исходит изнутри самой Ароры и ничто извне не способно его прогнать.

Кивнув, Зара повернулась к доктору спиной. Тот подошёл и осторожно, стараясь не потревожить заживающие раны, застегнул платье. Глядя на его уставшее, осунувшееся лицо в зеркале, Зара испытала острое чувство вины. Доктора остро ранила неспособность помочь пациентке.

Наверное, находиться сейчас рядом с ней было особенно мучительно, но Като не уходил. Он ободряюще улыбнулся ей и осторожно обнял за плечи.

– Тебе не нужно уходить, Арора. Ещё слишком рано. Это мрачное, жестокое время, но ты можешь стать той, кто поможет людям. Даст им надежду.

Надежду… Ароре и самой сейчас не помешала бы надежда, но её не было. Правда в том, что все усилия, все многолетние труды по созданию лучшего мира можно разрушить за одну ночь. Походя растоптать сотни жизней, чувствуя при этом лишь весёлое нетерпение и предвкушение новых зверств.

И она бессильна это предотвратить. Не способна исправить.

Зачем жить в мире, где все усилия тщетны? Где всё доброе, что ты взращиваешь годами, перечёркивается автоматной очередью?

Зара не находила ответа.

– У меня нет надежды для них, – тихо сказала она.


Главный врач городской больницы – Аша Тагор – уже готовился перешагнуть порог старости. Развитая медицина, культ здоровья и красоты помогали идиллийцам жить долго и полноценно, но всё же время брало своё. Вокруг глаз девяносто пяти летнего мужчины отчётливо виднелась сеточка морщин, мышцы утратили былой тонус, сердце давало о себе знать, начинали побаливать суставы. И это ощущали все окружающие. Он, конечно, мог продолжать «латать» увядающее тело, но, как и большинство идиллийцев, не видел в том большого смысла. Долгая и насыщенная жизнь прожита, всё важное и значимое совершено, так зачем доживать оставшиеся дни тенью себя былого, когда впереди ждёт новое рождение, новая жизнь, новая молодость?

Находились, конечно, и такие, кто предпочитали остаться и вычерпать всё отведённое время. Чаще всего это были учёные, чьи годы и опыт становились бесценным сокровищем. Но они всё чаще с головой уходили в работу, фактически переезжая в лаборатории и исследовательские центры. Или селились обособленно, за городом, не желая вносить диссонансные нотки увядания и слабости в гармонию молодости и жизни.

Пришельцам с других планет такой миропорядок казался странным. Большинство из них верило, что за пределами этой жизни нет ничего, а потому цеплялись за неё, даже прикованные к немощным, полным боли телам. Удивительное устройство мира, по мнению самих идиллийцев. Тратить годы юности и расцвета на изнурительный труд, а затем получать свободу лишь к старости, когда уже не осталось ни сил, ни желания ею воспользоваться.

Самым парадоксальным было то, что целые народы, считавшие, что живут лишь один раз, при этом допускали войны и массовые убийства, однако запрещали добровольный уход из жизни тем, для кого тело из-за болезней превратилось в темницу. Или чья душа была изранена настолько, что жизнь превратилась в пытку.

Идиллийцы любили жизнь и бережно относились к каждой, но практически никогда не запрещали добровольный уход в новое рождение. За исключением детей и подростков, недостаточно зрелых, чтобы самим принимать подобные решения, каждый мог получить «поцелуй вечности» или «касание вечности» для безболезненного перехода. Такому идиллийцу назначалась терапия, но чаще всего изменить решение не удавалось. Если уж не помогли окружающие, разделявшие душевные муки, Спутники, призванные возвращать мир и цельность, то редкий психолог мог что-то изменить.

Каждая душа вольна сама решать, настало ли время. Арора решила, что её время настало.

Стареющий главный врач с сожалением смотрел в её потухшие глаза.

– Девочка моя, ты знаешь, я не могу запретить тебе уйти, – сказал он. – Я прошу тебя об одном – не спеши. Новая жизнь всегда рядом, но может пройдёт немного времени и ты осознаешь, что ещё не всё завершила в этой.

Причудливое течение жизни: месяц назад она получила приглашение на «церемонию прощания» от этого самого человека. Аша счёл, что прожил достаточно, завершил все дела и настала пора оставить увядающее тело. В кругу родных и друзей Тагор провёл бы прекрасный вечер, отыскав прощальные слова любви для каждого, а потом принял бы «поцелуй вечности», разделив с каждым наслаждение перехода.

Война всё смешала.

Аша не мог уйти, пока мог помочь людям, а Арора не могла остаться осознав, что помочь не способна. Она не соберёт друзей и не скажет им слов любви. Её способность любить истекла кровью на той площади.

– Сегодня хоронят Илайри, – лишённым обычной силы голосом сказала Зара. – Я бы хотела уйти с ней.

Вздохнув, Аша побарабанил пальцами по столу. Он, конечно, мог настоять и отсрочить неизбежное. Мог продлить терапию. В этом состоянии Арора не могла ни сопротивляться, ни возражать. И жить тоже не могла. Сегодня, или через неделю – разница лишь в том, уйдёт ли она с соуль, или в одиночестве.

Он коснулся пальцем сенсора, разблокируя замок, а затем поставил на стол искусно украшенную шкатулочку с «поцелуем» и серый контейнер с «касанием». Первый дарил долгий, полный наслаждения переход, а второй – мгновенный и безболезненный.

Пальцы Ароры сомкнулись на сером контейнере.


Планета Идиллия. Военная база «Эсперо-1», штаб объединённой группировки войск Доминиона

Командующий внимательно изучал план, предложенный начальником штаба. Первоначальная задумка быстро разбить противника, атаковав по всему фронту, потерпела крах: союзовцы успели соорудить разветвлённую сеть укрепрайонов, в которые упёрлись наступающие войска. Вдобавок «примитивные колонисты» вполне умело оперировали резервами, создав ряд «пожарных команд» из наиболее подготовленных подразделений, быстро перебрасывая их на угрожаемое направление. Техническое превосходство противника союзовцы нивелировали отвагой и на удивление богатой фантазией. Например, доминионские службы радиоэлектронной борьбы и разведки оказались практически бесполезны, так как союзовцы в основном пользовались примитивной проводной связью. А уж их сляпанные копро-дендральным методом взрывные устройства, ловушки и инженерные заграждения вообще стали постоянной головной болью наступающих.

Всё это грозило превратить кампанию в затяжную, с огромными материальными и человеческими потерями. И предложенный начальником штаба новый план выглядел вполне действенным выходом из тупика.

Начальник штаба вместе с оперативным отделом, проанализировав все имеющиеся о противнике данные, предложил собрать ударный кулак и с его помощью проломить оборону слюзовцев в одном месте, а затем через проделанную брешь стремительно ударить по главной тыловой базе врага – Зелару. Именно там были сосредоточены основные склады Экспедиционного Корпуса, спущенные с орбиты заводы по производству техники и боеприпасов, а также находился единственный имеющийся в распоряжении союзовцев космопорт.

Оставшись без основного источника снабжения, союзовцы очень быстро исчерпают имеющиеся в подразделениях резервы боеприпасов, превратившись в лёгкую добычу. Плюс оставалась надежда на то, что потеря Зелара деморализует противника. Хотя сам командующий на это не рассчитывал: союзовцы уже наглядно продемонстрировали свою решимость стоять насмерть. О речи предложить почётный плен с последующей отправкой домой и речи не шло, за что «горячее спасибо» императору с его желанием наглядно покарать Дорсай: теперь колонисты уверены, что точно так же будет и с их домами, а те кто сдастся в плен – позавидуют мёртвым.

Как бы то ни было, план по броску на Зелар выглядел толковым, хоть и всем было ясно: лёгкой прогулки не получится. Союзовцы сделают всё, чтобы купировать прорыв и не допустить потери крупнейшей тыловой базы. Вдобавок сам штурм города принесёт дополнительные потери. Но всё это выглядело меньшим злом на фоне затяжной кампании.

Оставалась лишь проблема мирного населения. На оккупированных территориях находилось около миллиона идиллийцев, из которых свыше двухсот тысяч проживало в Зеларе. Сколько из них погибнет в ходе операции – лучше не думать. Союзовцы уже продемонстрировали людоедское отношение к мирняку, без колебаний используя штатских в качестве живого щита на своих «опорниках». Но… Попытаться спасти людей всё же стоит. Даже ценой потери времени.

Командующий потёр виски, а затем решительно нажал на сенсор коммуникатора.

– Передайте начальнику связи: мне нужен канал для разговора с вражеским командующим. Цель: переговоры о гуманитарном коридоре для выхода мирного населения из зоны оккупации.


Планета Идиллия. Город Зелар, комендатура

Одни сумасшедшие сутки незаметно перешли в другие. Костас потерял счёт времени в круговерти дел – даже есть приходилось на ходу, попутно отдавая приказы.

Вернувшись под вечер в комендатуру, Рам застал в кабинете идиллическую картину: на диване в обнимку с саблезубом спала Ракша, а Грэм, сидя в кресле, «медленно моргал» над планшетом.

– Не спи: зима приснится – замерзнешь, – шёпотом, чтобы не разбудить Дану, пошутил полковник.

Грэм вздрогнул и едва не уронил планшет. Юный саблезуб немедленно вскинулся, но, узнав китежца, недовольно дёрнул ухом, выражая негодование подобным пробуждением. После чего сладко зевнул, уткнулся носом в шею Дане и вновь погрузился в сон.

– Я зимы никогда не видел, – Грэм со вкусом потянулся. – Как она мне присниться может?

– Да, я и забыл, что ты дикарь подземный, – Костас привычно сел на подоконник, доставая из кармана сигару. – Что по лагерю для мирняка?

– Двое суток и можно будет уже разбивать палатки и начинать переселять людей, – отчитался Грэм. – Я «амбарных хищников» озадачил – они уже начали оборудовать там продовольственные склады.

– Надеюсь, эти двое суток у нас есть, – Костас постучал кончиком сигары по ладони.

На диване вновь завозился саблезуб, разбуженный разговором.

– Пошли кофе опрокинем, а то Дану разбудим, – предложил Рам. – Точнее, твой ухогрыз своей вознёй.

– Да он у меня уже через уши выливается, кофе этот, – тихо буркнул Грэм, но послушно пошёл за полковником.

– Скоро очередные похороны, – напомнил капитан на лестнице. – Зара будет хоронить свою соуль.

Костас мрачно кивнул. Похороны проходили каждый вечер: покойников было слишком много, чтобы городского озера хватило для общей церемонии. И сегодня настала очередь Ароры прощаться. Состояние идиллийки не улучшилось и Костас боялся, что она решит «уйти», как это делали многие, потерявшие членов семьи. И сделать он ничего не мог.

Грэм, поняв состояние китежца, деликатно умолк. Так в молчании они дошли до круглосуточной булочной напротив комендатуры.

На открытой веранде за столиками сидело несколько солдат и офицеров отдыхающей смены. Люди неторопливо воздавали должное труду пекарей, наслаждаясь последними минутами покоя перед выходом на маршрут. Поздоровавшись, Костас уселся за свободный столик, дожидаясь ушедшего к окошку раздачи Нэйва.

Мысли у китежца были кислые, как зелёный акадийский лайм. Зару нужно было возвращать к жизни, но как это сделать – Костас не знал. Видеть его Арора не желала и Рам прекрасно понимал, почему. Но, по крайней мере, хоть одно её желание сбудется: в скором времени никого из союзовцев на Идиллии не останется.

– Кофе, – отвлёк его от размышлений Грэм, ставя на стол чашку кофе и плетёнку со свежими булочками.

Сам капитан ограничился стаканом молока и знакомой термокоробкой.

– Круассаны? – лениво полюбопытствовал Костас, показывая на коробку.

– Ну да, – немного смутился Нэйв. – Дане к кофе, как проснётся….

Костас едва заметно улыбнулся: даже в такой ситуации, когда от дел голова трещит, контрразведчик не забыл о его приёмной дочери.

– Твой проглот истерику не устроит, если тебя рядом не обнаружит? – полюбопытствовал Рам.

– Блайз? Не, он Дану хорошо воспринимает, – Грэм улыбнулся. – Вон, даже дрыхнуть к ней перебрался – со мной в кресле ему показалось неудобно.

Костас угукнул. Разговор не помогал отвлечься от поганых мыслей: Костас, едва не потерявший дочь из-за Шеридана теперь лишится её в грядущей битве. Ну а Зара сама наложит на себя руки в ближайшие часы, если он ничего не предпримет. А как помочь он не представлял.

Рам вцепился зубами в булочку, не чувствуя вкуса. Не смотря на то, что его знакомство с Аророй не продлилось и месяца, идиллийка успела стать дорогим для китежца человеком. И Рам очень хотел помочь ей вернуться к жизни. Он даже подумывал просто поехать на похороны и не позволить идиллийке принять смертельный препарат. В конце-концов он может арестовать её и запереть в доме, пока она не придёт в себя.

Так себе план, если вспомнить как быстро идиллийцы погибают в неволе без всяких видимых причин.

– Может, ответите? – отвлёк Костаса от мыслей голос контрразведчика.

Нэйв кивнул на шлем Костаса, висящий у того на поясе. Рам заторможенно перевёл взгляд и лишь тогда сообразил, что звук, который он слышит уже несколько секунд – это вызов комма.

Костас неохотно выловил в подсумке гарнитуру и нацепил на ухо, даже не глянув, кто его вызывает.

– Полковник Рам, слушаю, – сухо сказал он.

– Генерал-полковник Брэгг, – услышал он голос командующего Корпусом. – Полковник, достигнута договорённость о гуманитарном коридоре для выхода гражданского населения. Перемирие продлится четверо суток. Приказываю: разработать план выхода населения, находящегося в вашей зоне ответственности, к 22:00 сегодняшнего дня и предоставить в штаб Корпуса. Вывод населения начать не позднее 06:00 завтрашнего дня, исключительно поездами. И чтобы к окончанию перемирия ни единого штатского и духу не было. Ясно?

– Так точно, сэр! – Костас почувствовал, как с его души падает валун размером с высочайшую гору Китежа. – Разрешите выполнять?

– Действуйте, – командующий отключился.

Впервые за прошедшие сутки на лице полковника появилась искренняя улыбка. И дело было не только в том, что проблема с мирняком разрешилась самым лучшим образом. У Костаса появился шанс вернуть Ароре цель в жизни.


Планета Идиллия. Город Зелар

До сего дня Рам считал самым лихим и безумным водителем свою приёмную дочь, но неожиданно узнал, что капитан Нэйв в этом как минимум не уступает Дане.

Капитан вёл броневик так, словно стремился получить золотую медаль в гонках по пересечённой местности. Наконец, заложив очередной вираж, броневик с хрустом смял кустарник и выехал на берег озера.

Бросив взгляд на карту с зеленеющей отметкой «браслета гражданина» Зары, Грэм вновь втопил педаль газа до отказа и включил сирену, распугивая горожан. Броневик ухнул в воду и шустро поплыл к противоположному берегу.

Выбравшись на сушу, Нэйв сбросил скорость и уже нормально подъехал к ряду плотов, у одного из которых стояла Зара.

Костас хлопнул по замку пристежных ремней и выпрыгнул из машины. Под ногами хрустнула галька и звук показался оглушительным в звенящей тишине.

– Мэм… – начал было Костас и осёкся, увидев в пальцах Ароры невзрачный серый контейнер с открытой крышкой.

Сердце рухнуло в пятки. Неужели опоздал? Нет, в контейнере гнездо всего под одну таблетку и она лежит там.

Полный нездешнего покоя взгляд идиллийки обратился к нему.

– Прощай, Костас, – впервые за время знакомства Арора обратилась к нему по имени. – Может, мы встретимся в новом рождении. В мире без войны.

– Не бывает мира без войн, – Рам снял шлем.

Без ноктовизора он видел не хуже – спасибо матери-бейджинке, – разве что монохромно. И Зара, разом лишившись цвета, словно превратилась в призрак, уже шагнувший за край жизни.

– Мы всегда за что-то сражаемся, – продолжил Рам, стараясь прогнать непрошенную ассоциацию. – На войне, в мирной жизни. Если ты сейчас уйдёшь – проиграешь своё сражение. За своё дитя души. Помнишь, на вокзале ты говорила, что весь город – это твои дети. Сейчас только ты можешь их спасти. Без тебя я не справлюсь. Выбирай – уйти с ней, – китежец показал на плот с саркофагом, – или остаться и помочь им, – он указал на молчаливые тени вокруг других плотов.

Из глаз идиллийки потекли слёзы. Она вытащила чёрную, едва различимую в ночи капсулу из контейнера и тихо произнесла:

– Я никому не в силах помочь. Я не хочу смотреть, как мои люди умирают в вашей войне.

– Так сделай, чтобы никто больше не умер! – Костас вынул планшет и показал Заре текст приказа об эвакуации населения. – Только ты сможешь организовать эвакуацию в указанные сроки. Сейчас не время скорбеть об умерших – надо заботиться о живых. Понимаешь? Ты нужна не ей, – он опять ткнул рукой в сторону саркофага. – Ты нужна своим людям.

Казалось, идиллийка его не слышит. Её взгляд прикипел к строкам приказа, вновь и вновь перечитывая слова об эвакуации.

– Всех? – неверяще спросила Арора. – Вы отпустите всех?..

– До единого, – подтвердил Костас. – Если уложимся в срок. И без твоей помощи не обойтись.

Зара бросила долгий взгляд на утопающий в цветах саркофаг с телом, положила капсулу в контейнер и закрыла крышку.

– Мне нужно немного времени чтобы попрощаться.

Глава 22

Планета Идиллия. Город Зелар, комендатура

Луг – плоский, как доска, лес – слишком далеко, и там все равно опасно; единственное укрытие – это кладбище и его могилы. Спотыкаясь в темноте, мы бежим туда, в одно мгновение каждый прилипает к одному из холмиков, как метко припечатанный плевок.

Через какие-нибудь несколько секунд было бы уже поздно. В окружающей нас тьме начинается какой-то шабаш. Все вокруг ходит ходуном. Огромные горбатые чудища, чернее, чем самая черная ночь, мчатся прямо на нас, проносятся над нашими головами. Пламя взрывов трепетно озаряет кладбище.

Все выходы отрезаны. В свете вспышек я отваживаюсь бросить взгляд на луг. Он напоминает вздыбленную поверхность бурного моря, фонтанами взметаются ослепительно яркие разрывы снарядов. Нечего и думать, чтобы кто-нибудь смог сейчас перебраться через него.

Лес исчезает на наших глазах, снаряды вбивают его в землю, разносят в щепки, рвут на клочки. Нам придется остаться здесь, на кладбище.

Перед нами разверзлась трещина. Дождем летят комья земли. Я ощущаю толчок. Рукав мундира вспорот осколком. Сжимаю кулак. Боли нет. Но это меня не успокаивает – при ранении боль всегда чувствуется немного позже. Я ощупываю руку. Она оцарапана, но цела. Тут что-то с треском ударяется о мою голову так, что у меня темнеет в глазах. Молнией мелькает мысль: только не потерять сознания! На секунду я проваливаюсь в черное месиво, но тотчас же снова выскакиваю на поверхность. В мою каску угодил осколок, он был уже на излете и не смог пробить ее. Вытираю забившуюся в глаза труху. Передо мной раскрылась яма, я смутно вижу ее очертания. Снаряды редко попадают в одну и ту же воронку, поэтому я хочу перебраться туда. Я рывком ныряю вперед, распластавшись, как рыба на дне, но тут снова слышится свист, я сжимаюсь в комок, ощупью ищу укрытие, натыкаюсь левой рукой на какой-то предмет. Прижимаюсь к нему, он поддается, у меня вырывается стон, земля трескается, взрывная волна гремит в моих ушах, я под что-то заползаю, чем-то накрываюсь сверху. Это доски и сукно, но это укрытие, жалкое укрытие от сыплющихся сверху осколков.

Открываю глаза. Мои пальцы вцепились в какой-то рукав, в чью-то руку. Раненый? Я кричу ему. Ответа нет. Это мертвый. Моя рука тянется дальше, натыкается на щепки, и тогда я вспоминаю, что мы на кладбище.

Но огонь сильнее, чем все другое. Он выключает сознание, я забиваюсь еще глубже под гроб – он защитит меня, даже если в нем лежит сама смерть.

Передо мной зияет воронка. Я пожираю ее глазами, мне нужно добраться до нее одним прыжком. Вдруг кто-то бьет меня по лицу, чья-то рука цепляется за мое плечо. Уж не мертвец ли воскрес? Рука трясет меня, я поворачиваю голову и при свете короткой, длящейся всего лишь секунду вспышки с недоумением вглядываюсь в лицо Брауничинского; он широко раскрыл рот и что-то кричит; я ничего не слышу, он трясет меня, приближает свое лицо ко мне; наконец грохот на мгновение ослабевает, и до меня доходит его голос:

– Газ, га-аз, га-аз, передай дальше.

Я рывком достаю коробку противогаза. Неподалеку от меня кто-то лежит. У меня сейчас только одна мысль – этот человек должен знать!

– Га-аз, га-аз!

Я кричу, подБрауниываюсь к нему, бью его коробкой, он ничего не замечает. Он только пригибается – это один из новобранцев. В отчаянии я ищу глазами Брауниа – он уже надел маску, тогда я вытаскиваю свою, каска слетает у меня с головы, резина обтягивает мое лицо. Я наконец добрался до новобранца, его противогаз как раз у меня под рукой, я вытаскиваю маску, натягиваю ему на голову, он тоже хватается за нее, я отпускаю его, бросок – и я уже лежу в воронке.

Глухие хлопки химических снарядов смешиваются с грохотом разрывов. Между разрывами слышно гудение набатного колокола; гонги и металлические трещотки возвещают далеко вокруг: «Газ, газ, газ!»

За моей спиной что-то шлепается на дно воронки. Раз, другой. Я протираю запотевшие от дыхания очки противогаза. Это Брауни, Кропп и еще кто-то. Мы лежим вчетвером в тягостном, напряженном ожидании и стараемся дышать как можно реже.

В эти первые минуты решается вопрос жизни и смерти: герметична ли маска? Я помню страшные картины в лазарете: отравленные газом, которые еще несколько долгих дней умирают от удушья и рвоты, по кусочкам отхаркивая перегоревшие легкие.

Я дышу осторожно, прижав губы к клапану. Сейчас облако газа расползается по земле, проникая во все углубления. Как огромная мягкая медуза, заползет оно в нашу воронку, лениво заполняя ее своим студенистым телом. Я толкаю Брауниа: нам лучше выбраться наверх, чем лежать здесь, где больше всего скапливается газ. Но мы не успеваем сделать это: на нас снова обрушивается огненный шквал. На этот раз грохочут, кажется, уже не снаряды – это бушует сама земля.

На нас с треском летит что-то черное и падает совсем рядом с нами – это подброшенный взрывом гроб.

Я вижу, что Брауни делает какие-то движения, и ползу к нему. Гроб упал прямо на вытянутую руку того солдата, что лежал четвертым в нашей яме. Свободной рукой он пытается сорвать с себя маску. Кропп успевает вовремя схватить его руку и, заломив ее резким движением за спину, крепко держит.

Мы с Брауниом пробуем освободить раненую руку. Крышка гроба треснула и держится непрочно; мы без труда открываем ее; труп мы выбрасываем, и он сБрауниывается на дно воронки; затем мы пытаемся приподнять нижнюю часть гроба.

К счастью, солдат потерял сознание, и Альберт может нам помочь. Теперь нам уже не надо действовать так осторожно, и мы работаем в полную силу. Наконец гроб со скрипом трогается с места и приподнимается на подсунутых под него лопатах.

Стало светлее. Брауни берет обломок крышки, подкладывает его под раздробленное плечо, и мы делаем перевязку, истратив на это все бинты из наших индивидуальных пакетов. Пока что мы больше ничего не можем сделать.

Моя голова в противогазе звенит и гудит, она, кажется, вот-вот лопнет. Легкие работают с большой нагрузкой: им приходится вдыхать все тот же самый горячий, уже не раз побывавший в них воздух, вены на висках вздуваются. Еще немного, и я, наверно, задохнусь.

В воронку просачивается серый свет. По кладбищу гуляет ветер. Я переБрауниываюсь через край воронки. В мутно-грязных сумерках рассвета передо мной лежит чья-то оторванная нога, сапог на ней совершенно цел, сейчас я вижу все это вполне отчетливо. Но вот в нескольких метрах подальше кто-то поднимается с земли; я протираю стекла, от волнения они сразу же снова запотевают, я с напряжением вглядываюсь в его лицо – так и есть: на нем уже нет противогаза.

Еще несколько секунд я выжидаю: он не падает, он что-то ищет глазами и делает несколько шагов – ветер разогнал газ, воздух чист. Тогда и я тоже с хрипом срываю с себя маску и падаю. Воздух хлынул мне в грудь, как холодная вода, глаза вылезают из орбит, какая-то темная волна захлестывает меня и гасит сознание.


Разрывов больше не слышно. Я оборачиваюсь к воронке и делаю знак остальным. Они вылезают и сдергивают маски. Мы подхватываем раненого, один из нас поддерживает его руку в лубке. Затем мы поспешно уходим.

От кладбища осталась груда развалин. Повсюду разбросаны гробы и покойники. Они умерли еще раз, но каждый из тех, кто был разорван на клочки, спас жизнь кому-нибудь из нас.

Ограда разбита, проходящие за ней рельсы фронтовой узкоколейки сорваны со шпал, их высоко загнутые концы вздыбились в небо. Перед нами кто-то лежит. Мы останавливаемся; только Кропп идет с раненым дальше.

Чимбик согласно кивнул. Он тоже надеялся что-то придумать за отведённое им время.

Глава 23

Планета Идиллия. Город Эсперо

Идея снять номер в гостинице на окраине, в одном из неблагополучных районов, принадлежала Блайзу. Не стоит и говорить, что почерпнул он её всё из тех же книг, которыми зачитывался в свободное время под неодобрительное ворчание Чимбика, считавшего это бесполезной тратой времени. Теперь сержант изменил мнение на этот счёт.

Гостиницу репликанты выбрали в районе, помеченном в туристическом путеводителе красным цветом и отметкой повышенной опасности. Автор путеводителя предостерегал гостей города от посещения подобных мест, особенно упирая на то, что даже полиция предпочитала не соваться в эти кварталы без особой надобности. Всё это как нельзя кстати подошло репликантам, которым требовалась надёжная база.

В гостинице «Берлога» действительно не задавали вопросов. Требования управляющего умещались в два коротких пункта: платить вперёд и не устраивать перестрелок в помещении. Репликанты выбрали номер, выходящий окнами на пожарную лестницу, что давало им дополнительные возможности незаметно покидать временную базу и возвращаться.

К гостинице шли пешком: репликанты бросили машину на окраине, задав автопилоту сложный маршрут к противоположной границе города. Сестёр заставили надеть плащи, которыми раньше маскировали свою броню, и повели тёмными вонючими переулками, будто нарочно выбирая самые грязные пути. Сами репликанты словно растворились в воздухе. Их броня обеспечивала такой уровень маскировки, что обнаружить их можно было лишь по лёгкому мареву, сопровождавшему движение.

Добравшись до особенно вонючего, заваленного мусором и нечистотами переулка, Блайз, шедший первым, огляделся, подпрыгнул и, ухватив лестницу за нижнюю перекладину, опустил её вниз.

- За мной, мэм, – позвал он, вскарабкавшись на один пролёт.

Близнецы с одинаково обречёнными выражениями на лицах посмотрели вверх, молча разулись, повесили испорченные босоножки на запястья и полезли по лестнице.

Номер, снятый репликантами, состоял из двух комнат, неимоверно загаженной кухни и санузла. Большая комната громко именовалась «гостиной» и в подтверждение этого была меблирована раскладным диваном и парой облезлых кресел. Малая – «спальня» – являлась гордым обладателем столь же облезлой двуспальной кровати, бельё на которой, похоже, не меняли со времён колонизации планеты.

- Присаживайтесь, мэм, – Чимбик указал на диван, едва только вся компания через окно пробралась в гостиную.

Репликанты отключили камуфляж, но снимать броню или шлемы не собирались.

Лорэй всё с той же мрачной покорностью выполнили приказ. От их прежнего лоска не осталось и следа: грязная одежда порвана в нескольких местах, в спутанных волосах застряли мелкие веточки и палая листва. Свитари откинулась на спинку пахнущего пылью и чем-то гадким дивана и едва заметно поморщилась, когда жёсткая обивка коснулась свежей ссадины на руке. Сёстры вообще то и дело морщились при каждом движении – адреналиновый всплеск прошёл, и теперь о себе напомнили полученные от репликантов побои.

Сержант уселся напротив девушек, машинально вертя в пальцах нож. Мысли его крутились в такт клинку: спросить Лорэй о том, чем они так ценны СБ, или не лезть в это дело? Контрразведка не любит, когда посторонние суют нос в её дела. Но с другой стороны – сейчас на кону выполнение задачи. И может, есть возможность выполнить её, не волоча на себе эти два источника неприятностей? Например, если дело в имплантах – отрезать головы и погрузить в заморозку. Или выдрать сам имплант, а тела носителей утилизировать.

К сожалению, показания сканера красноречиво демонстрируют место производства имплантатов – Консорциум. Значит, любая попытка вмешательства без соответствующего кода доступа автоматически влечёт за собой уничтожение данных.

Жаль. Головы было бы куда удобнее и безопаснее транспортировать, нежели этих двух «куртизанок». Спят они за деньги, чтоб их… А ему, сержанту, ломать голову в попытках просчитать маршрут к пункту постоянной дислокации через весь Союз Первых. Да и надо ли вообще тащить? Может, ценность не в имплантах, а в информации, которой владеют дворняги? Тогда проще выбить необходимое и устранить носителей, чтоб не болтали? Значит, придётся рискнуть и всё же сунуть нос в дела СБ.

Чимбик крутанул нож и нацелил острие на ту из сестёр, которую звали Эйнджелой.

- Мэм, чем вы так заинтересовали Службу Безопасности Консорциума? – спросил он.

- В наших имплантах сохранена какая-то важная информация, – без промедления и даже намёка на сопротивление ответила Эйнджела. – Какая – не знаю.

Репликанты машинально отметили, что именно эта дворняга обычно шла на контакт. Вторая предпочитала молчать.

Чимбик обдумал полученную информацию. Злость ушла, и мысли вновь вернулись к поиску пути домой. Отделить ценные сведения от носителей не представлялось возможным, и статус Лорэй изменился в глазах сержанта. Они стали не то чтобы союзниками, но как минимум охраняемыми персонами, владеющими ценной информацией. С соответствующим к ним отношением. О доверии к близнецам, понятное дело, речи быть не могло.

Репликант встал и убрал нож. При этом движении Свитари отпрянула и тут же скривилась от боли. Чимбик на секунду озадачился, но вспомнил, что люди куда более хрупкие существа, чем репликанты. И хотя удары, которыми он так щедро награждал девушек, были нанесены с точно отмеренной силой, всё равно могли нанести ряд нежелательных повреждений.

Сержант снял с пояса пластину медицинского сканера.

- Сидите спокойно, мэм, – предупредил он, начиная осмотр.

Девушки не то что сидели спокойно – они окаменели, опасаясь даже пошевелиться. Чимбик провёл сканером вдоль тел Лорэй и, удостоверившись, что, кроме ссадин, ушибов и кровоподтёков, повреждений нет, раскрыл медицинский подсумок.

- Вам придётся раздеться, мэм, – сказал он, вскрывая упаковку ампул биопластыря. – Нужно обработать ушибы на теле. У вас есть противопоказания к каким-либо медикаментам?

Девушки отрицательно покачали головами и принялись безропотно раздеваться, стараясь не беспокоить свежие ссадины. Они двигались безэмоционально, словно качественно собранные андроиды, а не живые люди.

- Садж, ты их совсем запугал, – отключив вокодер, укорил его Блайз.

Движения девушек напомнили репликанту его собственное детство. Ежедневные медицинские осмотры, безжалостные и бесчувственные руки врачей, перспектива оказаться дефективным, годным лишь для подсобных работ в хозяйственном блоке… Или вовсе негодным. И братья, двигающиеся так же безжизненно, как сейчас Лорэй.

- Заткнись, Блайз, – рыкнул сержант. – Дай инъектор. И займись второй.

«И он детство вспомнил», - понял Блайз.

Подав брату требуемое, он с удовольствием приступил к оказанию помощи обнажённой Лорэй. Причём, в отличие от сержанта, Блайз снял перчатки и словно заправский хирург протёр кисти гигиенической салфеткой.

- У них кожа, как шёлк! – восторженно сообщил он брату, впервые прикоснувшись к девушке без перчаток.

Эту часть беседы дворняги не слышали – шлемы позволяли репликантам свободно общаться в своём замкнутом мирке.

- Откуда ты знаешь, какой шёлк на ощупь? – огрызнулся сержант. – Делом займись, а то погоню санузел ремонтировать.

Блайз заткнулся и занялся делом, украдкой от брата всё равно пользуясь каждой возможностью дотронуться до Эйнджелы.

Чимбик же был далёк от неуставных мыслей – его волновало лишь состояние подопечных. Завершив обрабатывать ссадины и ушибы Свитари, сержант для верности ещё раз обвёл её сканером и, удостоверившись в отсутствии угрозы здоровью, ушёл в другую комнату. Вернулся он уже с рюкзаком, как раз к моменту, когда его братец закончил оказывать медпомощь Эйнджеле.

- Мэм, – сержант поставил рюкзак на пол и отошёл. – Выберите, что надеть. Позже добудем вам одежду по размеру.

Рыться в импровизированном гардеробе девушки не решились. Просто взяли первые попавшиеся цветастые рубахи, столь не вязавшиеся ни с репликантами, ни с обстановкой. Одевались они со сдержанной поспешностью, стараясь не смотреть на неподвижную фигуру Чимбика. Что любопытно – Блайз не вызывал у них такого страха.

- Мне иногда кажется, что тебе нравится быть злобным, – поделился наблюдениями Блайз. – Я читал, что дворняги пугают своих детей чудищами, что живут в шкафах и под кроватями. Вот тебе бы подошла эта работа, садж.

Сержант вскинул голову. Шесть сенсорных колец – по три с каждой стороны забрала, там, где у людей располагаются глаза, – сверкнули, словно настоящие глаза неведомого монстра.

- А я и есть чудовище, – холодно сообщил он брату. – Урод с жуткой рожей.

- Да я не… – начал было Блайз, но сержант уже его не слушал, занявшись упаковкой медицинского подсумка.

Старую одежду девушки отправили в утилизатор, сохранив лишь бельё. Штаны, шорты и обувь репликантов оказались велики, и Лорэй предпочли ограничиться лишь рубахами, выполнявшими роль коротких халатиков. Блайз молчаливо одобрил выбор, а Чимбик отметил, что, одевшись, девушки почувствовали себя уверенней. Перемена читалась в движениях, взглядах, позах.

- Займись этой помойкой, – приказал брату Чимбик, – сесть некуда без риска подхватить инфекцию. И хватит таращиться на дворняг.

Блайз вздохнул и вытащил из рюкзака заранее приобретённые моющие средства, комплекты постельного белья и ремонтный комплект. Требования к чистоте в расположении в репликантов вбили крепко, на бессознательном уровне. А раз вонючий номер был признан пусть временным, но жилищем, его требовалось привести в соответствие.

Первым делом Блайз сменил бельё на кровати в спальне, без всякого почтения к историческим ценностям выкинув старое в утилизатор. После он занялся диваном, бесцеремонно согнав сестёр. Закончив, Блайз удовлетворённо оглядел дело рук своих и повернулся к сержанту, ожидая распоряжений.

- Мисс Лорэй, мэм, – Чимбик взял в руку купленный у космопорта гражданский коммуникатор. – Ужинать будете?

Девушки уставились на него одинаково недоверчиво.

- Вы решаете, будем ли мы ужинать, – странным, бесцветным голосом произнесла Эйнджела.

Чимбик и так пребывал не в самом лучшем расположении духа. Ситуация, к которой никого из репликантов не готовили, туманное задание, повисшие гирей на шее гражданские – всё это сплелось в клубок, который требовалось быстро распутать. Единственным помощником был Блайз со своими неожиданно ценными знаниями, почерпнутыми из художественной литературы. Тот ещё «надёжный источник», но лучшего просто нет. Лорэй? Пока что они доставили лишь неприятности и вряд ли собирались изменить свою позицию. Поэтому пустяк, на который он ещё вчера бы не отреагировал, сейчас вызвал вспышку злости.

Сержант направил на Эйнджелу палец, словно пистолет, и прорычал:

- Если я сочту необходимым уморить вас голодом – сделаю. Молча. Понятно?

Эйнджела кивнула:

- Да.

Сержант отметил, что, в отличие от неё, ни на мгновение не спускавшей с него взгляда, Свитари вела себя иначе: часто смотрела на сестру, будто ожидая её решения. Репликант пришёл к выводу, что главенство в группе принадлежало Эйнджеле.

- А теперь повторяю: ужинать будете? – унимая гнев, переспросил он.

- Было бы неплохо, – неуверенно, будто изучая границы дозволенного, улыбнулась Свитари.

Тусклая и едва обозначившаяся, эта улыбка разительно отличалась от тех, которыми девушки одаривали незнакомцев на лайнере.

- Займись, – приказал Блайзу сержант.

Перекинув ему комм, Чимбик взял комплект для ремонта и ушёл в санузел. Несколько секунд спустя из душевой послышалась его возня.

- Простите саджа, – тихонько сказал Блайз. – Он иногда бывает… резок. Это для нас первое неформальное общение с людьми.

Девушки удивлённо уставились на него.

- Вы – не люди? – с опаской спросила Эйнджела. – Тогда кто?

- Репликанты, мэм, – ответил Блайз. – Модель «Арес Марк-пять». Биороботы, если так понятнее.

- Биороботы? – повторила Свитари и уставилась на репликанта внимательней, чем позволяла себе раньше. – Ты внутри металлический? И у тебя микросхемы вместо мозга?

- Внешне и внутренне мы почти идентичны людям. Репликанты оснащены рядом необходимых имплантатов, но в остальном мы – продукт генной инженерии. Материал закладывается в кувез и развивается, как обычный человеческий плод – девять месяцев. Затем наше развитие ускоряется вдвое и вновь возвращается к нормальному для людей лишь по достижении нами хронологического возраста в десять стандартных земных лет. Биологический возраст на тот момент равен двадцатилетнему человеку.

Он замолчал, изучая реакцию собеседниц. Вопреки ожиданиям, он не заметил ни брезгливости, ни презрения. Только задумчивость с оттенком недоумения.

- Почему тогда биороботы? – уточнила Эйнджела. – Если в вас нет ничего от роботов?

- Не знаю, мэм, – честно признался Блайз. – Не мы выбирали этот термин. Так нас называют люди, и так мы фигурируем в служебной документации и в списках имущества.

Вот теперь на лица Лорэй стоило посмотреть. На какой-то миг растерянность в их глазах сменилась такой злобой, что репликант невольно положил руку на рукоять пистолета. Но мгновение миновало, и бешеная злоба исчезла, будто её и не было.

- Имущества? – тихо повторила Свитари. – И чьё же вы имущество?

- Да, мэм, – осторожно отозвался Блайз, не понимая, чем вызвана такая реакция. Но руку с оружия убрал. – Имущество Службы Безопасности Консорциума, отдел физической защиты.

- Да здравствует высокоразвитый Консорциум, – со странной интонацией произнесла Свитари, но, к некоторому разочарованию Блайза, умолкла.

Он украдкой вздохнул. Жаль. Это было первое подобие нормальной беседы со дня аварийной посадки на Гефесте.

Репликант включил комм и нашёл список служб доставки готовой еды. И замер, растерявшийся от казавшегося бесконечным выбора. В книгах всё было проще – герои просто заказывали еду в номер. Кто же знал, что поставщиков так много?

Блайз наугад ткнул пальцем в первую попавшуюся строку списка и озадаченно уставился на перечень незнакомых названий.

- Э… – репликант воровато покосился в сторону душевой и признался:

- Мэм, нужна ваша помощь.

Девушки украдкой разглядывали Блайза, когда думали, что тот их не видит. Кем бы Лорэй ни были, о возможностях шлема репликантов, дающего полный круговой обзор благодаря совершенной системе сенсоров, они не знали.

- И чем же мы можем тебе помочь? – странно изменившимся, но неожиданно приятным голосом спросила Свитари.

Блайз отметил, как расслабились девушки едва Чимбик вышел. Оно и понятно – брат умел навести ужас даже на себе подобных, не то что на дворняг. Ему не требовалось даже угрожать – сержант сам был ходячей угрозой. Особенно после того, как получившего страшный шрам на лице Чимбика люди из контрольной группы стали открыто называть «уродом».

- Научите заказывать еду, мэм, – попросил Блайз. – И одежду.

Ответом ему были удивлённые взгляды.

- Ты никогда не пользовался виртуальными магазинами? – наконец озвучила вопрос Эйнджела. – Ты что, на незаселённом астероиде живёшь?

- Планетоиде, мэм, – уточнил Блайз, не понявший шутки.

- Я научу, – пообещала Свитари после продолжительной паузы и осторожно, словно к опасному хищнику, подошла к репликанту. – С едой всё просто: настрой фильтр на время и стоимость доставки. Ты же не хочешь ждать ужин с другого конца города? Теперь…

Репликант впитывал информацию, как губка. Система доставки оказалась проста и очевидна – Блайз справился бы с ней уже в двухлетнем возрасте. Куда больше затруднений вызвала гражданская одежда. Всё обмундирование репликантов было одинаковым, начиная от размера и заканчивая функциональным назначением. Тут же в глазах рябило от маркировок, обозначающих размеры, производителей, использованные при изготовлении материалы… Часто Блайзу не удавалось даже отличать женские модели от мужских. В конце концов, он просто попросил Лорэй самих выбрать что-то подходящее.

Те нерешительно переглянулись и заказали несколько пар одинаковых глухих платьев, скрывавших тела от шеи до щиколоток. Репликант, украдкой покосившись на обилие ссадин и кровоподтёков, покрывавших открытые участки кожа Лорэй, мысленно согласился с разумностью выбора.

Доставка еды нравилась Блайзу куда больше. От одного вида меню в животе урчало, но перед репликантом встала проблема выбора. Совет Свитари «не уверен – заказывай что-то знакомое» не помог. Рацион репликантов не отличался разнообразием: на базе, расположенной на планетоиде Эгида, и на транспортных кораблях они получали по миске супа-пюре три раза в день. Блюдо содержало необходимый набор витаминов и питательных веществ, но не имело никакого вкуса. Во время боевых действий репликанты ели тот же суп, но уже из термосов, закреплённых на броне, или кубики индивидуального рациона питания. Тоже безвкусные.

Блайз заметил несколько блюд, которые они с Чимбиком пробовали на лайнере, но смолчал. Репликанту очень хотелось попробовать что-то новенькое. Блайз давно мечтал заказать что-то из вычитанных в книгах названий – типа «хот-дог» и «бургер», но не был уверен, что Чимбик одобрит подобный критерий выбора пищи.

- Вы пробовали что-то из этого, мэм? – обратился он за помощью к девушкам.

- Выбирай с нужным содержанием калорий и витаминов, – послышалось от дверей.

Чимбик прошёл в комнату и сообщил:

- Душевая работает, мэм. Если хотите – можете воспользоваться. Она с настоящей водой.

В последней фразе отчётливо слышался восторг. Для репликантов, привыкших к водоэмульсионному душу – подаваемой в кабину под давлением водно-воздушной смеси, обычный душ казался небывалой роскошью. Но, конечно, не шёл ни в какое сравнение с ванной.

- Иди первая, я помогу с заказом, – обратилась Эйнджела к сестре.

Та кивнула и ушла, оставив репликантов познавать тонкости заказа готовой еды.

Глава 24

Планета Идиллия. 500 км. от Эсперо, ПВД 15-й бригады ССО

Мы стоим в девяти километрах от передовой. Вчера нас сменили; сейчас наши желудки набиты фасолью с мясом, и все мы ходим сытые и довольные. Даже на ужин каждому досталось по полному котелку; сверх того мы получаем двойную порцию хлеба и колбасы, – словом, живем неплохо. Такого с нами давненько уже не случалось: наш кухонный бог со своей багровой, как помидор, лысиной сам предлагает нам поесть еще; он машет черпаком, зазывая проходящих, и отваливает им здоровенные порции. Он все никак не опорожнит свой «пищемет», и это приводит его в отчаяние. Блайз и Нэйв раздобыли откуда-то несколько тазов и наполнили их до краев – про запас. Блайз сделал это из обжорства, Нэйв – из осторожности. Куда девается все, что съедает Блайз, – для всех нас загадка. Он все равно остается тощим, как селедка.

Но самое главное – курево тоже было выдано двойными порциями. На каждого по десять сигар, двадцать сигарет и по две плитки жевательного табаку. В общем, довольно прилично. На свой табак я выменял у Катчинского его сигареты, итого у меня теперь сорок штук. Один день протянуть можно.

А ведь, собственно говоря, все это нам вовсе не положено. На такую щедрость начальство не способно. Нам просто повезло.

Две недели назад нас отправили на передовую сменять другую часть. На нашем участке было довольно спокойно, поэтому ко дню нашего возвращения каптенармус получил довольствие по обычной раскладке и распорядился варить на роту в сто пятьдесят человек. Но как раз в последний день англичане вдруг подбросили свои тяжелые «мясорубки», пренеприятные штуковины, и так долго били из них по нашим окопам, что мы понесли тяжелые потери, и с передовой вернулось только восемьдесят человек.

Мы прибыли в тыл ночью и тотчас же растянулись на нарах, чтобы первым делом хорошенько выспаться; Катчинский прав: на войне было бы не так скверно, если бы только можно было побольше спать. На передовой ведь никогда толком не поспишь, а две недели тянутся долго.

Когда первые из нас стали выползать из бараков, был уже полдень. Через полчаса мы прихватили наши котелки и собрались у дорогого нашему сердцу «пищемета», от которого пахло чем-то наваристым и вкусным. Разумеется, первыми в очереди стояли те, у кого всегда самый большой аппетит: коротышка Альберт Кропп, самая светлая голова у нас в роте и, наверно, поэтому лишь недавно произведенный в ефрейторы; Нэйв Пятый, который до сих пор таскает с собой учебники и мечтает сдать льготные экзамены: под ураганным огнем зубрит он законы физики; Леер, который носит окладистую бороду и питает слабость к девицам из публичных домов для офицеров: он божится, что есть приказ по армии, обязывающий этих девиц носить шелковое белье, а перед приемом посетителей в чине капитана и выше – брать ванну; четвертый – это я, Пауль Боймер. Всем четверым по девятнадцати лет, все четверо ушли на фронт из одного класса.

Сразу же за нами стоят наши друзья: Блайз, слесарь, тщедушный юноша одних лет с нами, самый прожорливый солдат в роте – за еду он садится тонким и стройным, а, поев, встает пузатым, как насосавшийся клоп; Хайе Вестхус, тоже наш ровесник, рабочий-торфяник, который свободно может взять в руку буханку хлеба и спросить: «А ну-ка отгадайте, что у меня в кулаке?»; Детеринг, крестьянин, который думает только о своем хозяйстве и о своей жене; и, наконец, Станислав Катчинский, душа нашего отделения, человек с характером, умница и хитрюга, – ему сорок лет, у него землистое лицо, голубые глаза, покатые плечи и необыкновенный нюх насчет того, когда начнется обстрел, где можно разжиться съестным и как лучше всего укрыться от начальства.

Наше отделение возглавляло очередь, образовавшуюся у кухни. Мы стали проявлять нетерпение, так как ничего не подозревавший повар все еще чего-то ждал.

Наконец Катчинский крикнул ему:

– Ну, открывай же свою обжорку, Генрих! И так видно, что фасоль сварилась!

Повар сонно покачал головой:

– Пускай сначала все соберутся.

Блайз ухмыльнулся:

– А мы все здесь!

Повар все еще ничего не заметил:

– Держи карман шире! Где же остальные?

– Они сегодня не у тебя на довольствии! Кто в лазарете, а кто и в земле!

Узнав о происшедшем, кухонный бог был сражен. Его даже пошатнуло:

– А я-то сварил на сто пятьдесят человек!

Кропп ткнул его кулаком в бок:

– Значит, мы хоть раз наедимся досыта. А ну давай, начинай раздачу!

В эту минуту Блайза осенила внезапная мысль. Его острое, как мышиная мордочка, лицо так и засветилось, глаза лукаво сощурились, скулы заиграли, и он подошел поближе:

– Генрих, дружище, так, значит, ты и хлеба получил на сто пятьдесят человек?

Огорошенный повар рассеянно кивнул.

Блайз схватил его за грудь:

– И колбасу тоже?

Повар опять кивнул своей багровой, как помидор, головой. У Блайза отвисла челюсть:

– И табак?

– Ну да, все.

Блайз обернулся к нам, лицо его сияло:

– Черт побери, вот это повезло! Ведь теперь все достанется нам! Это будет – обождите! – так и есть, ровно по две порции на нос!

Но тут Помидор снова ожил и заявил:

– Так дело не пойдет.

Теперь и мы тоже стряхнули с себя сон и протиснулись поближе.

– Эй ты, морковка, почему не выйдет? – спросил Катчинский.

– Да потому, что восемьдесят – это не сто пятьдесят!

– А вот мы тебе покажем, как это сделать, – проворчал Нэйв.

– Суп получите, так и быть, а хлеб и колбасу выдам только на восемьдесят, – продолжал упорствовать Помидор.

Катчинский вышел из себя:

– Послать бы тебя самого разок на передовую! Ты получил продукты не на восемьдесят человек, а на вторую роту, баста. И ты их выдашь! Вторая рота – это мы.

Мы взяли Помидора в оборот. Все его недолюбливали: уже не раз по его вине обед или ужин попадал к нам в окопы остывшим, с большим опозданием, так как при самом пустяковом огне он не решался подъехать со своим котлом поближе и нашим подносчикам пищи приходилось ползти гораздо дальше, чем их собратьям из других рот. Вот Бульке из первой роты, тот был куда лучше. Он хоть и был жирным, как хомяк, но уж если надо было, то тащил свою кухню почти до самой передовой.

Мы были настроены очень воинственно, и, наверно, дело дошло бы до драки, если бы на месте происшествия не появился командир роты. Узнав, о чем мы спорим, он сказал только:

– Да, вчера у нас были большие потери…

Затем он заглянул в котел:

– А фасоль, кажется, неплохая.

Помидор кивнул:

– Со смальцем и с говядиной.

Лейтенант посмотрел на нас. Он понял, о чем мы думаем. Он вообще многое понимал – ведь он сам вышел из нашей среды: в роту он пришел унтер-офицером. Он еще раз приподнял крышку котла и понюхал. Уходя, он сказал:

– Принесите и мне тарелочку. А порции раздать на всех. Зачем добру пропадать.

Физиономия Помидора приняла глупое выражение. Блайз приплясывал вокруг него:

– Ничего, тебя от этого не убудет! Воображает, будто он ведает всей интендантской службой. А теперь начинай, старая крыса, да смотри не просчитайся!..

– Сгинь, висельник! – прошипел Помидор. Он готов был лопнуть от злости; все происшедшее не укладывалось в его голове, он не понимал, что творится на белом свете. И как будто желая показать, что теперь ему все едино, он сам роздал еще по полфунта искусственного меду на брата.

Глава 25

Система Новый Плимут. Мостик тяжёлого крейсера ВКФ Доминиона «Эль Сид»

Висящая в пространстве эскадра боевых судов Доминиона зримо олицетворяла мощь государства. Казалось – нет силы, способной противостоять натиску этой Непобедимой Армады нового времени.

Но выстраивающиеся в оборонительные порядки союзовцы явно так не считали, хотя собранные ими силы выглядели смехотворно на фоне эскадры вторжения.

С мостика доминионского флагмана «Эль Сид», на котором держал флаг командующий операцией, за манёврами союзовцев наблюдали двое: сам командующий – генерал-адмирал Густав Альбор, родной старший брат императора, – и подполковник Ямасита Томоюки.

Точнее, генерал-полковник военной разведки Ямасита Томоюки. Скромный зампотыл – всего лишь очередная личина разведчика, позволившая ему найти и обрубить каналы нелегальной торговли в войсках 8-го сектора, по которым в Консорциум уходили некоторые секретные разработки.

С Густавом Ямасита подружился ещё в военном училище, куда старший сын императора Альбора Четвёртого был отправлен «в добровольно-принудительном порядке». Все дети правящей династии получали сперва высшее военное образование и лишь потом – гражданское. Причём без скидок на пол. Единственным самостоятельным решением венценосных отпрысков был выбор заведения. Поступали, по крайней мере формально, на общих основаниях. Никаких льгот на происхождение не делалось.

Густав выбрал общевойсковое командное, подготавливающее также кадры для военной разведки Доминиона. И с удивлением обнаружил, что военная служба нравится ему куда больше, чем перспектива занять трон самого могущественного государства в истории человечества. Так что на третьем курсе, после долгого разговора с отцом, старший сын Альбора Четвёртого подписал отречение от трона в пользу брата, целиком посвятив себя военному делу.

Сейчас, четверть века спустя, Густав Альбор занимал пост командующего Центральным Сектором – финальной ступенью перед должностью министра обороны. И решить щекотливую ситуацию с Союзом Первых предстояло именно ему.

Трудность заключалась в необходимости продемонстрировать, что Доминион колонистам не враг, а война – провокация Консорциума. И одновременно дать понять, что худой мир лучше доброй ссоры. Особенно ссоры, после которой от Союза камня на камне не останется.

Действия остатков флота Союза наглядно показывали: страха перед доминионцами они не испытывают. И если затея, одобренная лично императором Альбором Пятым, провалится, то Доминион ждёт затяжная кампания против пусть и технически слабого, но упорного и отважного врага.

Ну и не стоит сбрасывать со счетов Консорциум. Собственно, «пропавшую эскадру» в тридцать два вымпела, из которых тридцать – боевые корабли. Те самые корабли разного класса, что Консорциум снимал со второстепенных участков фронта, сосредотачивая в неизвестной разведке Доминиона точке. Тридцать новейших боевых кораблей и два корабля-«пробойника». Это если не считать полученное подкрепление от тайно вошедшей в союз с Консорциумом корпорация «Тримурти».

Во всяком случае, они всё ещё думали, что это – тайна.

Владения «Тримурти» располагались на другом фронтире Доминиона, но сама идея независимости от метрополии и её законов понравилась руководству корпорации. Тем более, что основную часть по оттягиванию сил Доминиона брал на себя Консорциум. «Тримурти» оставалось лишь передать союзнику часть своего флота, да объявить независимость в нужный момент, когда войска метрополии окажутся раздёрганы по разным фронтам.

Контрразведка Доминиона вскрыла заговор благодаря одному из членов правления, вовремя сообразившему, что появилась возможность занять пост главы корпорации и быть на хорошем счету у императора. А независимость… Да чёрт с ней. Одни проблемы и убытки от боевых действий. Поэтому корпорат рассказал всё, что знал. А знал он ввиду своего положения практически всё.

Но пока проверялась информация перебежчика, пока готовилась операция – «Тримурти» успела перебросить Консорциуму обещанные подкрепления. Они должны были объединиться с «потерянной эскадрой» Консорциума, чтобы затем атаковать флот Доминиона у Нового Плимута. Корпораты не сомневались, что император прикажет действовать по «Дорсайскому сценарию».

Разубеждать их не спешили. Вторжение на Идиллию могло стать сигналом каждому сомневающемуся: гегемон ослаб, потерял хватку. А любой намёк на неповиновение Доминиону следовало пресекать. Вопрос состоял лишь в том, кто именно заплатит дорогую цену за содеянное.

Густав Альбор переключил изображение на собственную эскадру. Боевые корабли выстроились в атакующие порядки, а за ними неторопливо, с достоинством левиафанов, маневрировали десять кораблей титанических размеров: сверхтяжёлые военно-транспортные суда типа «Финвал».

Эти шестикилометровые монстры были самыми большими кораблями в Ойкумене человечества, вершиной искусства кораблестроителей. Чудовищно дорогие даже по меркам Доминиона, мучительно неторопливые и неповоротливые, требующие от экипажей высочайшей квалификации, суда оказались совершенно непригодны для того, к чему предназначались: действий в составе эскадры. Да, эти гиганты могли за раз перевезти дивизию со всей техникой и средствами усиления. Но их размеры и неторопливость превращали «Финвалы» в превосходные мишени для врага.

В итоге все десять построенных «Финвалов» большую часть времени проводили у причалов орбитальных станций, изредка занимаясь переброской войск и грузов на спокойных маршрутах и пожирая чудовищное количество ресурсов на своё обслуживание.

В итоге транспорты подумывали потихоньку вывести в резерв, а там и пустить на слом, но неожиданно для них нашлась работа: корабли стали носителями новейшего оружия Доминиона, получившего название «Мизерикорд».

Когда грянула война с Союзом, это оружие как раз проходило стадию финальных испытаний. А обкатку боем решили провести уже по реальной цели.

– Они, наверное, считают, что мы затеяли десантную операцию, – ухмыльнулся Густав.

– Именно, – отозвался Ямасита, попытавшийся почесать переносицу.

Ладонь уткнулась в забрало скафандра и разведчик сконфуженно улыбнулся.

– Отвык от этих консервных банок, – вздохнул он, опуская руку.

На мостике царила деловая суета, в которую оба старших офицера не вмешивались. Люди проинструктированы, роли распределены, механизм операции запущен, так что без нужды не стоит вмешиваться.

– Соединение «Гамма» вышло на позицию, – доложил Густаву командир крейсера.

«Соединением „Гамма“» назывались «Финвалы». Секретное оружие находилось в прямом подчинении Густава Альбора и только он мог отдавать команды на развёртывание и применение «Мизерикорда».

– Начать установку, – скомандовал Густав.

Минуту спустя люки грузовых отсеков девяти «Финвалов» раскрылись, выпуская рои маленьких, юрких беспилотников, тотчас устремившихся к солнцу Нового Плимута.

Словно мотыльки на свет, беспилотники летели к светилу. Их рои сливались в один, похожий на громадное покрывало. Сходство с мотыльками усилилось, когда беспилотники раскрыли зеркальные «крылья» световых панелей, перекрывающие друг друга. Пляска высокотехнологических «бабочек» закончилась через пять часов, образовав вблизи солнца гигантское «зеркало» диаметром в пятнадцать километров, стремительно поглощающее энергию светила.

Десятый «Финвал» выпустил роботы-беспилотники, принявшиеся тут же сооружать устройство, похожее на огромную линзу. Собственно, линзой она и была – гигантской «линзой Френеля».

Сама же концепция такого оружия появилась в конце двадцатого века, получив название «луч Никола-Дайсона» – по именам авторов. Древний земной учёный Фримен Дайсон предложил в конце двадцатого века концепцию роя спутников, собирающих энергию Солнца, а фантаст Джеймс Никол – сориентировать все передающие энергию лазеры сателлитов в одном направлении и использовать линзу Френеля, чтобы сконцентрировать луч.

В итоге получалось сверхмощное оружие, использующее энергию звезды и позволяющее обстреливать цель на любой дистанции непрерывным лучом в течении любого времени, так как «питание» от «источника» поступает непрерывно.

Столетия спустя технологии Доминиона позволили претворить эту задумку в жизнь.

– Множественные контакты… – раздался голос оператора поста ДРЛО.

Далее последовали координаты незванных гостей. Густав улыбнулся: корпораты явились вовремя, так, как сообщил перебежчик. И так, как рассчитывал Густав при планировании операции.

Все тридцать боевых кораблей Консорциума и шестнадцать – корпорации «Тримурти», - явились в систему Нового Плимута, чтобы выступить в роли благородных спасителей. И Густав очень сильно жалел, что не может видеть ошарашенные лица корпоратов, узревших вместо ковровой бомбёжки планеты висящую вблизи солнца эскадру Доминиона, прикрывающую нечто непонятное.

Глава 26

Планета Идиллия. Город Эсперо

Мы стоим в девяти километрах от передовой. Вчера нас сменили; сейчас наши желудки набиты фасолью с мясом, и все мы ходим сытые и довольные. Даже на ужин каждому досталось по полному котелку; сверх того мы получаем двойную порцию хлеба и колбасы, – словом, живем неплохо. Такого с нами давненько уже не случалось: наш кухонный бог со своей багровой, как помидор, лысиной сам предлагает нам поесть еще; он машет черпаком, зазывая проходящих, и отваливает им здоровенные порции. Он все никак не опорожнит свой «пищемет», и это приводит его в отчаяние. Блайз и Нэйв раздобыли откуда-то несколько тазов и наполнили их до краев – про запас. Блайз сделал это из обжорства, Нэйв – из осторожности. Куда девается все, что съедает Блайз, – для всех нас загадка. Он все равно остается тощим, как селедка.

Но самое главное – курево тоже было выдано двойными порциями. На каждого по десять сигар, двадцать сигарет и по две плитки жевательного табаку. В общем, довольно прилично. На свой табак я выменял у Катчинского его сигареты, итого у меня теперь сорок штук. Один день протянуть можно.

А ведь, собственно говоря, все это нам вовсе не положено. На такую щедрость начальство не способно. Нам просто повезло.

Две недели назад нас отправили на передовую сменять другую часть. На нашем участке было довольно спокойно, поэтому ко дню нашего возвращения каптенармус получил довольствие по обычной раскладке и распорядился варить на роту в сто пятьдесят человек. Но как раз в последний день англичане вдруг подбросили свои тяжелые «мясорубки», пренеприятные штуковины, и так долго били из них по нашим окопам, что мы понесли тяжелые потери, и с передовой вернулось только восемьдесят человек.

Мы прибыли в тыл ночью и тотчас же растянулись на нарах, чтобы первым делом хорошенько выспаться; Катчинский прав: на войне было бы не так скверно, если бы только можно было побольше спать. На передовой ведь никогда толком не поспишь, а две недели тянутся долго.

Когда первые из нас стали выползать из бараков, был уже полдень. Через полчаса мы прихватили наши котелки и собрались у дорогого нашему сердцу «пищемета», от которого пахло чем-то наваристым и вкусным. Разумеется, первыми в очереди стояли те, у кого всегда самый большой аппетит: коротышка Альберт Кропп, самая светлая голова у нас в роте и, наверно, поэтому лишь недавно произведенный в ефрейторы; Нэйв Пятый, который до сих пор таскает с собой учебники и мечтает сдать льготные экзамены: под ураганным огнем зубрит он законы физики; Леер, который носит окладистую бороду и питает слабость к девицам из публичных домов для офицеров: он божится, что есть приказ по армии, обязывающий этих девиц носить шелковое белье, а перед приемом посетителей в чине капитана и выше – брать ванну; четвертый – это я, Пауль Боймер. Всем четверым по девятнадцати лет, все четверо ушли на фронт из одного класса.

Сразу же за нами стоят наши друзья: Блайз, слесарь, тщедушный юноша одних лет с нами, самый прожорливый солдат в роте – за еду он садится тонким и стройным, а, поев, встает пузатым, как насосавшийся клоп; Хайе Вестхус, тоже наш ровесник, рабочий-торфяник, который свободно может взять в руку буханку хлеба и спросить: «А ну-ка отгадайте, что у меня в кулаке?»; Детеринг, крестьянин, который думает только о своем хозяйстве и о своей жене; и, наконец, Станислав Катчинский, душа нашего отделения, человек с характером, умница и хитрюга, – ему сорок лет, у него землистое лицо, голубые глаза, покатые плечи и необыкновенный нюх насчет того, когда начнется обстрел, где можно разжиться съестным и как лучше всего укрыться от начальства.

Наше отделение возглавляло очередь, образовавшуюся у кухни. Мы стали проявлять нетерпение, так как ничего не подозревавший повар все еще чего-то ждал.

Наконец Катчинский крикнул ему:

– Ну, открывай же свою обжорку, Генрих! И так видно, что фасоль сварилась!

Повар сонно покачал головой:

– Пускай сначала все соберутся.

Блайз ухмыльнулся:

– А мы все здесь!

Повар все еще ничего не заметил:

– Держи карман шире! Где же остальные?

– Они сегодня не у тебя на довольствии! Кто в лазарете, а кто и в земле!

Узнав о происшедшем, кухонный бог был сражен. Его даже пошатнуло:

– А я-то сварил на сто пятьдесят человек!

Кропп ткнул его кулаком в бок:

– Значит, мы хоть раз наедимся досыта. А ну давай, начинай раздачу!

В эту минуту Блайза осенила внезапная мысль. Его острое, как мышиная мордочка, лицо так и засветилось, глаза лукаво сощурились, скулы заиграли, и он подошел поближе:

– Генрих, дружище, так, значит, ты и хлеба получил на сто пятьдесят человек?

Огорошенный повар рассеянно кивнул.

Блайз схватил его за грудь:

– И колбасу тоже?

Повар опять кивнул своей багровой, как помидор, головой. У Блайза отвисла челюсть:

– И табак?

– Ну да, все.

Блайз обернулся к нам, лицо его сияло:

– Черт побери, вот это повезло! Ведь теперь все достанется нам! Это будет – обождите! – так и есть, ровно по две порции на нос!

Но тут Помидор снова ожил и заявил:

– Так дело не пойдет.

Теперь и мы тоже стряхнули с себя сон и протиснулись поближе.

– Эй ты, морковка, почему не выйдет? – спросил Катчинский.

– Да потому, что восемьдесят – это не сто пятьдесят!

– А вот мы тебе покажем, как это сделать, – проворчал Нэйв.

– Суп получите, так и быть, а хлеб и колбасу выдам только на восемьдесят, – продолжал упорствовать Помидор.

Катчинский вышел из себя:

– Послать бы тебя самого разок на передовую! Ты получил продукты не на восемьдесят человек, а на вторую роту, баста. И ты их выдашь! Вторая рота – это мы.

Мы взяли Помидора в оборот. Все его недолюбливали: уже не раз по его вине обед или ужин попадал к нам в окопы остывшим, с большим опозданием, так как при самом пустяковом огне он не решался подъехать со своим котлом поближе и нашим подносчикам пищи приходилось ползти гораздо дальше, чем их собратьям из других рот. Вот Бульке из первой роты, тот был куда лучше. Он хоть и был жирным, как хомяк, но уж если надо было, то тащил свою кухню почти до самой передовой.

Мы были настроены очень воинственно, и, наверно, дело дошло бы до драки, если бы на месте происшествия не появился командир роты. Узнав, о чем мы спорим, он сказал только:

– Да, вчера у нас были большие потери…

Затем он заглянул в котел:

– А фасоль, кажется, неплохая.

Помидор кивнул:

– Со смальцем и с говядиной.

Лейтенант посмотрел на нас. Он понял, о чем мы думаем. Он вообще многое понимал – ведь он сам вышел из нашей среды: в роту он пришел унтер-офицером. Он еще раз приподнял крышку котла и понюхал. Уходя, он сказал:

– Принесите и мне тарелочку. А порции раздать на всех. Зачем добру пропадать.

Физиономия Помидора приняла глупое выражение. Блайз приплясывал вокруг него:

– Ничего, тебя от этого не убудет! Воображает, будто он ведает всей интендантской службой. А теперь начинай, старая крыса, да смотри не просчитайся!..

– Сгинь, висельник! – прошипел Помидор. Он готов был лопнуть от злости; все происшедшее не укладывалось в его голове, он не понимал, что творится на белом свете. И как будто желая показать, что теперь ему все едино, он сам роздал еще по полфунта искусственного меду на брата.

Глава 27

Планета Идиллия. Город Зелар

Пол под ногами вздрагивал от близких разрывов, в воздухе висела пыль а на голову сыпался мелкий мусор. Грэм протёр визор и ругнулся: чёртова пыль работала не хуже дымзавесы, застилая обзор и ухудшая работу сенсоров шлема.

– О, привет жандармам! – поприветствовал влезшего в подвал торгового центра Нэйва майор-пехотинец из дорсайского полка, переброшенного в город неделю назад.

Грэм уже знал, что «жандармами» дорсайцы и китежцы в шутку называют контрразведку – традиция, уходящая корнями в седое прошлое этих народов.

– Привет прямоногим, – отшутился он.

Так на Гефесте называли пехотинцев.

– Какая обстановка? – Нэйв перешёл к делу.

Такблок выдавал минимум информации: РЭБовцы по обе стороны вели активную борьбу, забивая и блокируя каналы связи противника. Потому пришлось узнавать обстановку вот так, по старинке.

– Слоёный пирог, – майор вывел голограмму того, что осталось от здания.

Грэм взглянул на перемешавшиеся зелёные союзные и красные вражеские отметки, и вздохнул. Да, самый натуральный слоёный пирог – свои и чужие вперемешку. Но зато в этом и небольшой плюс: артиллерия и авиация выбывают, так как могут зацепить своих. Вон, что свои, что доминионские артиллеристы перешли на долбёжку улиц, стремясь отсечь прибывающие подкрепления. Тут у союзовцев преимущество: к месту боя пехота подтянулась по подземным коридорам. Это давало шанс удержать здание и выбить доминионцев из соседних. Если союзовцы смогут осуществить такое, то вернут контроль над одной из крупнейших дорожных развязок города, наглухо перекрыв передвижение противника в этом секторе обороны.

– Сколько у тебя народу? – поинтересовался майор.

– Сорок пять человек, – отозвался Грэм.

– И на том спасибо, – дорсаец указал на угол третьего этажа, окрашенный красным. – Выбей этих говнюков оттуда.

– Принял, – коротко отозвался Грэм и принялся отдавать команды сержантам.

Бою в городских условиях контрразведчиков обучали на совесть. Другое дело, что раньше Грэм никогда не командовал людьми в реальной схватке и теперь куда больше боялся не умереть, а напортачить.

Бойцы разбились на тройки и двинулись к выходу из подвала.

Сознание Нэйва выхватывало отдельные фрагменты из творящегося снаружи ада. Хвост ударного вертолёта доминионцев, валяющийся в разгромленном холле торгового центра. Ярко полыхающий снаружи бронетранспортёр. Строчки трассеров, тянущиеся к людям, словно щупальца сказочного чудовища. И непонятно как уцелевшие среди всего этого хаоса настенные часы. Почему-то Грэм запомнил именно их: серое табло с красными цифрами, висящее на истыканной пулями стене и исправно показывающее время. Часы были словно не от мира сего – абсолютно целые, нетронутые пулями и осколками.

Всё это откладывалось в голове капитана, словно ненужные, но ценные вещи – в чулан. Грэм отдавал команды, а сам оглядывался через плечо посмотреть – целы ли часы. Почему-то ему казалось, что пока они идут – всё будет в порядке.

На втором этаже возникло неожиданное препятствие: доминионцы смогли занять лестничную площадку третьего этажа и теперь союзовцы их старались оттуда вышибить.

Доминионцы, оказавшись зажатыми между этажами, занятыми союзовцами сопротивлялись яростно, пытаясь пробить коридор для подмоги.

Присев за обломок стены у ограждения галереи, Нэйв огляделся, оценивая ситуацию. Хруст ломающихся конструкций над головой заставил его отскочить назад – вовремя, чтобы не оказаться придавленным двумя штурмовиками Доминиона в тяжёлой «силовой» броне, провалившимися сквозь стеклянный пол третьего этажа. Видимо, панели, побитые взрывами и пулями, не выдержали веса солдат.

Падение на секунду дезориентировало штурмовиков, уронивших оружие. Нейв успел прошить короткой очередью одного из врагов. А вот второй умирать не захотел: с диким рёвом штурмовик обезоружил Грэма и попытался выхватить свой пистолет. Нэйв перехватил его руку и всей массой навалился на врага, стараясь скинуть его вниз. Это почти удалось – доминионец, проломив перила, уже падал, но в последний момент успел ухватить контрразведчика за подвесную.

Два тела в броне рухнули на первый этаж, прямо в груду мусора. Нэйв оказался сверху, но доминионец, защищённый тяжёлой штурмовой бронёй-экзоскелетом, не пострадал. Рыча, словно настоящий саблезуб, он ухватил обломок бетона с торчащим из него куском арматуры и врезал им по шлему контрразведчика. Удар был такой силы, что шлем треснул. Нэйв охнул и свалился на пол. Мир перед глазами крутился и вертелся, не давая встать на ноги. Штурмовик вскочил, намереваясь добить Грэма, но получил очередь в спину от пробегавшего мимо пехотинца-союзовца и рухнул рядом со своей несостоявшейся жертвой.

Нэйв перевернулся на спину и полежал несколько секунд, дожидаясь, пока прекратит вращаться потолок, а голова – раскалываться на части. Такблок молчал, отключвшись – видимо, удар доминионца повредил и его. Работал лишь автодоктор – капитан ощутил укол пол левую лопатку. Что там ввёл умный прибор – Нэйв не знал, но главное – полегчало.

Морщась от боли, Грэм стянул шлем и перевернулся на четвереньки. Кое-как встав на ноги, капитан потряс головой, прогоняя звон в ушах и уставился на улицу.

Бронетранспортёр догорел и теперь Нэйв ясно видел обугленного человека, застрявшего в верхнем десантном люке. Голова мертвеца была запрокинута, а руки – подняты вверх, словно несчастный то ли молился, то ли наоборот – посылал проклятия небесам.

Отвернувшись, Нэйв выблевал остатки завтрака, а потом посмотрел на стену и слабо улыбнулся: часы были целы. Значит, всё будет хорошо.

Глава 28

Планета Идиллия. Пригород Эсперо. Несколькими днями ранее

День сегодня и в самом деле выдался хороший. Даже почта пришла; почти каждый получил по нескольку писем и газет. Теперь мы не спеша бредем на луг за бараками. Кропп несет под мышкой круглую крышку от бочки с маргарином.

На правом краю луга выстроена большая солдатская уборная – добротно срубленное строение под крышей. Впрочем, она представляет интерес разве что для новобранцев, которые еще не научились из всего извлекать пользу. Для себя мы ищем кое-что получше. Дело в том, что на лугу там и сям стоят одиночные кабины, предназначенные для той же цели. Это четырехугольные ящики, опрятные, сплошь сколоченные из досок, закрытые со всех сторон, с великолепным, очень удобным сиденьем. Сбоку у них есть ручки, так что кабины можно переносить.

Мы сдвигаем три кабины вместе, ставим их в кружок и неторопливо рассаживаемся. Раньше чем через два часа мы со своих мест не поднимемся.

Я до сих пор помню, как стеснялись мы на первых порах, когда новобранцами жили в казармах и нам впервые пришлось пользоваться общей уборной. Дверей там нет, двадцать человек сидят рядком, как в трамвае. Их можно окинуть одним взглядом – ведь солдат всегда должен быть под наблюдением.

С тех пор мы научились преодолевать не только свою стыдливость, но и многое другое. Со временем мы привыкли еще и не к таким вещам.

Здесь, на свежем воздухе, это занятие доставляет нам истинное наслаждение. Не знаю, почему мы раньше стеснялись говорить об этих отправлениях – ведь они так же естественны, как еда и питье. Быть может, о них и не стоило бы особенно распространяться, если бы они не играли в нашей жизни столь существенную роль и если их естественность не была бы для нас в новинку – именно для нас, потому что для других она всегда была очевидной истиной.

Для солдата желудок и пищеварение составляют особую сферу, которая ему ближе, чем всем остальным людям. Его словарный запас на три четверти заимствован из этой сферы, и именно здесь солдат находит те краски, с помощью которых он умеет так сочно и самобытно выразить и величайшую радость, и глубочайшее возмущение. Ни на каком другом наречии нельзя выразиться более кратко и ясно. Когда мы вернемся домой, наши домашние и наши учителя будут здорово удивлены, но что поделаешь – здесь на этом языке говорят все.

Для нас все эти функции организма вновь приобрели свой невинный характер в силу того, что мы поневоле отправляем их публично. Более того: мы настолько отвыкли видеть в этом нечто зазорное, что возможность справить свои дела в уютной обстановке расценивается у нас, я бы сказал, так же высоко, как красиво проведенная комбинация в скате[1] с верными шансами на выигрыш. Недаром в немецком языке возникло выражение «новости из отхожих мест», которым обозначают всякого рода болтовню; где же еще поболтать солдату, как не в этих уголках, которые заменяют ему его традиционное место за столиком в пивной?

Сейчас мы чувствуем себя лучше, чем в самом комфортабельном туалете с белыми кафельными стенками. Там может быть чисто – и только; здесь же просто хорошо.

Удивительно бездумные часы… Над нами синее небо. На горизонте повисли ярко освещенные желтые аэростаты и белые облачка – разрывы зенитных снарядов. Порой они взлетают высоким снопом – это зенитчики охотятся за аэропланом.

Приглушенный гул фронта доносится до нас лишь очень слабо, как далекая-далекая гроза. Стоит шмелю прожужжать, и гула этого уже совсем не слышно.

А вокруг нас расстилается цветущий луг. Колышутся нежные метелки трав, порхают капустницы; они плывут в мягком, теплом воздухе позднего лета; мы читаем письма и газеты и курим, мы снимаем фуражки и кладем их рядом с собой, ветер играет нашими волосами, он играет нашими словами и мыслями.

Три будки стоят среди пламенно-красных цветов полевого мака…

Мы кладем на колени крышку от бочки с маргарином. На ней удобно играть в скат. Кропп прихватил с собой карты. Каждый кон ската чередуется с партией в рамс[2]. За такой игрой можно просидеть целую вечность.

От бараков к нам долетают звуки гармоники. Порой мы кладем карты и смотрим друг на друга. Тогда кто-нибудь говорит: «Эх, ребята…» или: «А ведь еще немного, и нам всем была бы крышка…» – и мы на минуту умолкаем. Мы отдаемся властному, загнанному внутрь чувству, каждый из нас ощущает его присутствие, слова тут не нужны. Как легко могло бы случиться, что сегодня нам уже не пришлось бы сидеть в этих кабинах, – ведь мы, черт побери, были на волосок от этого. И поэтому все вокруг воспринимается так остро и заново – алые маки и сытная еда, сигареты и летний ветерок. Кропп спрашивает:

– Кеммериха кто-нибудь из вас видел с тех пор?

– Он в Сен-Жозефе, в лазарете, – говорю я.

– У него сквозное ранение бедра – верный шанс вернуться домой, – замечает Нэйв.

Мы решаем навестить Кеммериха сегодня после обеда.

Кропп вытаскивает какое-то письмо:

– Вам привет от Канторека.

Мы смеемся. Нэйв бросает окурок и говорит:

– Хотел бы я, чтобы он был здесь.


Канторек, строгий маленький человечек в сером сюртуке, с острым, как мышиная мордочка, личиком, был у нас классным наставником. Он был примерно такого же роста, что и унтер-офицер Химмельштос, «гроза Клостерберга». Кстати, как это ни странно, но всяческие беды и несчастья на этом свете очень часто исходят от людей маленького роста: у них гораздо более энергичный и неуживчивый характер, чем у людей высоких. Я всегда старался не попадать в часть, где ротами командуют офицеры невысокого роста: они всегда ужасно придираются.

На уроках гимнастики Канторек выступал перед нами с речами и в конце концов добился того, что наш класс, строем, под его командой, отправился в окружное военное управление, где мы записались добровольцами.

Помню как сейчас, как он смотрел на нас, поблескивая стеклышками своих очков, и спрашивал задушевным голосом: «Вы, конечно, тоже пойдете вместе со всеми, не так ли, друзья мои?»

У этих воспитателей всегда найдутся высокие чувства, ведь они носят их наготове в своем жилетном кармане и выдают по мере надобности поурочно. Но тогда мы об этом еще не задумывались.

Правда, один из нас все же колебался и не очень-то хотел идти вместе со всеми. Это был Йозеф Бем, толстый, добродушный парень. Но и он все-таки поддался уговорам, иначе он закрыл бы для себя все пути. Быть может, еще кое-кто думал, как он, но остаться в стороне тоже никому не улыбалось, – ведь в то время все, даже родители, так легко бросались словом «трус». Никто просто не представлял себе, какой оборот примет дело. В сущности, самыми умными оказались люди бедные и простые – они с первого же дня приняли войну как несчастье, тогда как все, кто жил получше, совсем потеряли голову от радости, хотя они-то как раз и могли бы куда скорее разобраться, к чему все это приведет.

Катчинский утверждает, что это все от образованности, от нее, мол, люди глупеют. А уж Кат слов на ветер не бросает.

И случилось так, что как раз Бем погиб одним из первых. Во время атаки он был ранен в лицо, и мы сочли его убитым. Взять его с собой мы не могли, так как нам пришлось поспешно отступить. Во второй половине дня мы вдруг услыхали его крик; он ползал перед окопами и звал на помощь. Во время боя он только потерял сознание. Слепой и обезумевший от боли, он уже не искал укрытия, и его подстрелили, прежде чем мы успели его подобрать.

Канторека в этом, конечно, не обвинишь – вменять ему в вину то, что он сделал, значило бы заходить очень далеко. Ведь Кантореков были тысячи, и все они были убеждены, что таким образом они творят благое дело, не очень утруждая при этом себя.

Но это именно и делает их в наших глазах банкротами.

Они должны были бы помочь нам, восемнадцатилетним, войти в пору зрелости, в мир труда, долга, культуры и прогресса, стать посредниками между нами и нашим будущим. Иногда мы подтрунивали над ними, могли порой подстроить им какую-нибудь шутку, но в глубине души мы им верили. Признавая их авторитет, мы мысленно связывали с этим понятием знание жизни и дальновидность. Но как только мы увидели первого убитого, это убеждение развеялось в прах. Мы поняли, что их поколение не так честно, как наше; их превосходство заключалось лишь в том, что они умели красиво говорить и обладали известной ловкостью. Первый же артиллерийский обстрел раскрыл перед нами наше заблуждение, и под этим огнем рухнуло то мировоззрение, которое они нам прививали.

Они все еще писали статьи и произносили речи, а мы уже видели лазареты и умирающих; они все еще твердили, что нет ничего выше, чем служение государству, а мы уже знали, что страх смерти сильнее. От этого никто из нас не стал ни бунтовщиком, ни дезертиром, ни трусом (они ведь так легко бросались этими словами): мы любили родину не меньше, чем они, и ни разу не дрогнули, идя в атаку; но теперь мы кое-что поняли, мы словно вдруг прозрели. И мы увидели, что от их мира ничего не осталось. Мы неожиданно очутились в ужасающем одиночестве, и выход из этого одиночества нам предстояло найти самим.

Глава 29

Планета Идиллия. Окраина Зелара. За несколько часов до объявления мира

Шум боя усиливался. Над терминалом пролетело что-то большое, судя по рёву двигателей, а потом пол ударил по ногам, одновременно со звуком мощного взрыва, прогремевшего где-то рядом. Приблизился и перестук автоматных выстрелов, среди которого периодически слышалось басовитое взрыкивание автоматических пушек.

Хуже того – личный комм Нэйва не отвечал. Сломал его безопасник, сменил номер или сидел в какой-нибудь заднице без связи – Свитари не знала. Недолго думая, она отыскала в местном справочнике номер военной базы, но и там говорил только автоответчик. Не таясь, Ри назвала своё имя и попросила сообщить лейтенанту Нэйву или капитану Монту, что хочет сдаться.

Оставалось только гадать, когда кто-то из сотрудников прослушает запись. Судя по происходящему в столице, им сейчас не до обращений граждан.

В это время бейджинка, имени которой сёстры так и не спросили, приступила к операции. Развернув вокруг стола прозрачный изолирующий полог, она надела хирургический визор и киберперчатки. Манипуляторы робота пришли в движение, повинуясь жестам оператора. Разумом Эйнджела понимала, что это просто умный помощник хирурга, но не могла отделаться от мысли, что над Чимбиком навис огромный механический паук и в предвкушении шевелит лапками, готовясь впиться в живую плоть.

И он впился. Лазерный скальпель вскрыл брюшную полость, сразу несколько лапок «паука» погрузились в нутро репликанта и начали зловещее копошение. Бейджинка сосредоточенно шевелила пальцами, будто потусторонний кукловод, злая ведьма, натравившая механического фамилиара на беззащитную жертву.

Эйнджела тряхнула головой, отгоняя странные мысли. Она чувствовала, что бейджинка хочет спасти Чимбика не меньше, чем она сама. И, в отличие от Эйнджелы, может это сделать.

Чувство собственной беспомощности сводило с ума. Всё, что могла эмпат, – стоять, смотреть и ждать.

Или не всё?

Повинуясь внезапному порыву, Эйнджела взяла ладонь Чимбика и крепко сжала в своих руках. Ему ведь это нравилось, так, может, и сейчас репликант почувствует её прикосновение? Но он не чувствовал. Отсутствие привычных эмоций Чимбика пугало эмпата. Разумом она понимала, что и не должна ничего ощущать, пока тот без сознания, но не могла отделаться от мысли, что он умер.

Пальцы Эйнджелы крепче сжимали обмякшую руку, будто удерживая по эту сторону последней черты.

Внезапно раздался страшный грохот, всё заходило ходуном. Посыпались на пол незакреплённые предметы, по крыше застучали обломки, а в неплотно прикрытые двери влетело облако пыли и мелкого мусора, поднятого взрывной волной. По счастью, полупрозрачный полог вокруг операционного стола защитил пациента, а автоматика робота отменила излишне резкий взмах рук оператора, не позволив разрезать Чимбика по диагонали в момент падения бейджинки.

Сама Эйнджела удержалась на ногах только потому, что крепко вцепилась в руку сержанта, надёжно зафиксированного на операционном столе. Мелькнула безумная мысль, что даже сейчас он сумел ей помочь.

Свитари подтащила к стене найденный в соседнем блоке контейнер, взобралась на него и выглянула в узкое оконце под потолком.

– Дерьмо, дерьмо, дерьмо, – зло прошипела Свитари.

Увиденное напугало её.

– Взорвался топливозаправщик, – сглотнув, сообщила она. – Начался пожар. Выглядит хреново. Я не пожарный, но с нашим везением предположу, что огонь доберётся и сюда.

– Изолированный блок, – невпопад ответила бейджинка, поднимаясь на ноги.

– Что? – непонимающе спросила Эйнджела.

– Изоляция, – лаконично ответила серокожая. – Дверь, вентиляция. Нет дыма.

Механический паук вновь пришёл в движение, продолжая операцию.

– Поняла! – откликнулась Свитари.

Она спрыгнула с ящика и попыталась закрыть дверь. Та выехала до середины и застопорилась. Ри, яростно чертыхаясь, попробовала закрыть её вручную, но тщетно. Створка выла сервомотором, но закрываться отказывалась. Догадавшись, что что-то мешает, девушка наклонилась и увидела застрявший в пазе камень, заброшенный, видимо, взрывной волной. Пришлось потратить несколько секунд, чтобы открыть дверь, выковырнуть помеху и закрыть снова. На этот раз все сработало как надо, отгородив операционную от остальных помещений.

Ри нашла пульт системы жизнеобеспечения и, немного повозившись, перевела блок операционной в автономный режим.


Планета Эдем. Город Блессед, космопорт

Группа зачистки двигалась по лётному полю, внимательно глядя по сторонам, чтобы не упустить нежелательного свидетеля.

– На кой хер мы сюда лезли? – брюзжал Кислый Хэнк.

Прозвище полностью отражало его натуру: никто из знакомых Кислого не помнил ни дня, чтобы Хэнк не нашёл повода побрюзжать. Даже Валид по прозвищу Чокнутый Араб, знавший Кислого со времён первой их отсидки на зоне для малолетних преступников, не мог похвастаться подобными воспоминаниями. Кислый брюзжал всегда. Точка.

К счастью, это было единственным его недостатком, что мирило сослуживцев по карательному отряду с источником вечного недовольства под боком. Кислый не праздновал труса, не стучал, не лизал зад начальству, не крысил у товарищей и всегда отстёгивал на общак даже сверх положенного. Если бы не брюзжание и манера вечно перечить командирам – быть бы ему сержантом. Но Кислого кое-как произвели в младшие капралы, а сержантом назначили Валида.

Сейчас их отделение пробиралось по захламленному и задымлённому лётному полю, зачищая его от выживших. Валид радовался, что зачищать пассажирский терминал выпало другому взводу: там полно народа и, несмотря на возможность хапнуть богатый хабар, есть все шансы проморгать недобитков. А начальство такого не любит и за прохлопанного живчика, способного раскрыть рот, по головке точно не погладит. Так что хрен с ним, с хабаром. Зато нервы целее, да и поспокойнее тут.

Валид оглянулся на город и невольно поёжился, вспоминая ад, в который они угодили на грязных улочках. Откуда-то в зоне высадки оказалась едва ли не вся местная армия, вцепившаяся в десантников не хуже бульдога. Бешеный Араб не бывал в таком бою ни разу за всю службу в Консорциуме, хотя служил уже десятый год и прошёл не одну кампанию по «замирению» бастующих. Но такого, как на улицах Блесседа, не видел ни разу. После этого даже каторга на Хель покажется раем.

Хлопнул выстрел. Валид подпрыгнул от неожиданности.

– Да не ссы, кореш, – хохотнул Кислый. – Я жмура проконтролировал.

– Дамля, после этой срани нервы ни к чёрту, – сконфуженно признался Валид. – О, а это чё за хибара?

Сержант указал на комплекс, составленный из типовых для Союза армейских модулей. Насторожившись, каратели подкрались к зданию. Кислый махнул рукой одному из бойцов, посылая на разведку. Тот трусцой подбежал к строению и заглянул в окно.

– Чё за тупарь? – осведомился Валид. – Он чё, «мухами» пользоваться не умеет?

– Да хрен с ним, – отозвался Кислый. – Ты как нашего Тютюню впервые видишь, в натуре. Мне аж интересно, когда его зажмурят, кретина.

– Как бы нас из-за его тупости не зажмурили, – заметил Валид.

Тем временем Тютюня замахал рукой.

– Там бабы! – доложил он. – Две точно.

– А что они там делают? – напрягся Валид.

– В душе не ё-ё, – отозвался Тютюня. – Там больничка какая-то. Лепилы, видать.

– Лепилы?

Валид махнул рукой, давая команду отделению. Каратели окружили строение, и сержант заглянул в оконце, на которое показывал бестолочь Тютюня.

Внутри действительно оказалась операционная. И в ней три бабы, две из которых возились под прозрачной фигнёй вроде палатки, потроша какого-то неудачника. Третья девка – довольно приятная на морду – таращилась на Валида так, будто привидение увидела.

– Ничо так, – прокомментировал Кислый. – Жаль, времени нет, а то я б вдул.

– Увы, – Бешеный Араб отошёл от окна. – Так, Тютюня, Малой и Джафар. Зачистить эту хату, и двигаем дальше.

– Погодь, садж! – Кислый хохотнул. – Чё боеприпасы тратить? Вон, гляди.

Он указал на медленно расползающееся море огня.

– Это что за дерьмо горит? – озадачился сержант.

– Жидкое топливо, – объяснил Кислый. – Араб, ты чё, в натуре промухал, чё нам на инструктаже про местных затирали? Типа, тут у многих на кораблях атмосферные двигатели стоят жидкотопливные.

– Да чёт эту фишку промухал, – признался Валид. – Кабздец они тут примитивы. А чё не эти… как их… паровозы, во!

– Говорят, тут ещё где-то бегают, – пожал плечами Кислый. – А чё. Дров, вон, дохерища, не выкидывать же?

– Да… – протянул Валид. – Грёбаная дыра. Слышь, так чё ты надумал-то?

– Закрыть их там, и всё. Сами зажарятся, – огласил задумку Кислый. – Ща, сек.

Он положил автомат на землю и с помощью прицела проверил наклон.

– Да, есть небольшой уклончик. Минут двадцать – и сюда доползёт.

Бешеный Араб на мгновение задумался, а потом кивнул.

– Точно. Тютюня! Заблокируй им двери!

– Блин, Валид, а прикинь, как у них хрюсла вытянутся, когда они поймут, чё ща будет? – заржал Кислый. – Давай тут «муху» оставим, чёб позырить? А потом и пацанам в кайф глянуть будет!

– Давай, – легко согласился сержант и помахал выглянувшей в окно девушке.

Та в ответ радостно улыбнулась, тоже махнула ладошкой и исчезла, спрыгнув вниз.

– Ага, маши, маши, – Кислый раскрыл забрало и закинул в рот кусок жевательного табака. – Ща на всю жизнь намашешься.

– Слышь, а взводный нам не настучит, что возимся? – поинтересовался Араб.

– Да щаз… – Кислый сплюнул струю тягучей, коричневой от табачного сока слюны. – Ты чё думаешь – раз он богатенький мальчик, так серит цветами? Да вот хрен там. У него нутро гнилое, хуже, чем у нас с тобой, Араб. Ты в курсе про Электрика?

– Который с третьей роты капрал? А чё он?

Кислый скривился.

– Да чё. Он с собой шнурок тягает: как на очередной акции бабу симпотную видит, так её тем шнурком душит и снимает всё это дело. А взводный у него потом по полтине за каждый такой фильмец берёт и лысого у себя в квартире гоняет. Электрик божился, чё так оно и есть всё, типа, сам даже раз увидел.

– Фу, – Араб презрительно скривился. – Чёт, даже по мне, перебор.

– Ну вот, потому ты – сержант, а он – лейтенант, – Кислый похлопал друга по плечу. – Вот увидишь, сами с него за это монету слупим. Чё мы, не люди?


Планета Эдем. Город Блессед. Космопорт

Свитари в очередной раз вскарабкалась на ящик, чтобы выглянуть в окошко, и чуть не упала. С той стороны на неё смотрел человек в броне, жутко напоминающей ту, что носили репликанты. Разве что светящихся «глаз» два вместо шести.

– Там, снаружи!.. – Ри обернулась к операционной, но поняла, что её не слышат.

Она спрыгнула с ящика, поскользнулась, едва не рухнула и практически вкатилась под полог операционной.

– Там корпораты!

Сейчас мысль о Консорциуме уже не казалась такой уж плохой. Во всяком случае, они точно подлатают репликантов, а что до остального… Счастливого исхода не гарантировал никто и никогда, беги или не беги.

– Уверена? – Эйнджела оглянулась в сторону окна, но никого не увидела сквозь муть операционного полога.

– Броня почти один в один! Похоже, Консорциум атаковал Эдем!

Эта догадка вызвала у Свитари бурю ликования. И сложно сказать, что обрадовало её больше: то, что репликантов теперь спасут, или то, что эдемцев раскатают такие добряки, как сержант.

– Бывает в жизни справедливость, – Эйнджела улыбнулась неподвижному репликанту и крепче сжала его руку. – Зови их, только осторожно. Знаешь, какие они бывают…

Ри кивнула и бросилась к выходу. К её удивлению, дверь в терминал оказалась закрыта, хотя девушка точно помнила, что никто входа не запирал. В глаза бросился алый огонёк дверного замка, сигнализирующий о неисправности. Ри выругалась, сообразив, что панель разбило осколками с внешней стороны, из-за чего, видимо, дверь и закрылась. Найдя лючок ручного управления, она откинула крышку и принялась крутить рукоятку. Точнее, попыталась – сделав половину оборота, рукоять встала намертво. Ри навалилась всем телом, но тщетно. Чертыхнувшись, девушка огляделась в поисках предмета, пригодного к использованию в качестве рычага.

Тут её внимание привлекло появившееся на стыке двери и косяка алое пятнышко размером с ноготь. От него исходил ощутимый жар. Пожар? Нет, слишком быстро и слишком точечно.

Озадаченная Ри подтащила к дверям стул, на котором обычно восседал охранник, взобралась на него и осторожно выглянула в окошко. Её радость сменилась недоумением: снаружи возился солдат корпоратов. Ри поначалу решила, что он пытается разблокировать дверь, но, приглядевшись получше, поняла, что ошиблась. Серьёзно ошиблась.

Корпорат заваривал двери, превращая терминал в замурованный склеп.

Происходящее было настолько странным и диким, что Свитари сперва не поверила собственным глазам. Зачем кому-то заваривать дверь? Бессмыслица. Нет, она точно что-то неправильно поняла.

Ри заколотила кулаком по бронестеклу, пытаясь привлечь внимание корпората. Тот раскрыл шлем, продемонстрировав украшенное затейливыми татуировками лицо, и улыбнулся. А потом провёл пальцем поперёк горла.

По спине Свитари пробежал холодок. Незнакомое лицо, не репликант. И не было похоже, что он собирается им помогать. Скорее, наоборот. Будь Ри на «Иллюзии», она бы сказала, что перед ней любитель жечь заживо. Но они сбежали с проклятой станции, так почему же подобное дерьмо тянет к ним, как магнитом?

От накатившего отчаяния Свитари хотелось молотить руками по стеклу и кричать, но она подавила порыв. Зачем? Татуированный урод явно продемонстрировал намерения, а мольбы таких только распаляют. Губы Свитари изогнулись в кривой презрительной ухмылке. Последняя гадость ближнему. Он не увидит её страха. Пусть подавится, гнида!

Девушка спрыгнула на пол, постояла несколько секунд, глядя перед собой, а потом схватила стул и со злым криком швырнула в стену. Продавленная сидушка отвалилась от металлического каркаса и отлетела в угол. Ри проводила её взглядом, а затем вернулась в операционную. На движущийся по шву дверного люка огонёк она больше не смотрела.

Первое, что Свитари увидела в операционной, – встревоженный взгляд сестры. Эйнджела по-прежнему сжимала пальцами ладонь репликанта, будто боялась, что тот куда-то уйдёт.

Ри невесело хмыкнула и без сил опустилась на ящик. Уйдёт… Отсюда уже никто не уйдёт, и плевать, как пройдёт операция.

Скоро все они дружно отправятся одной дорогой.

– Что?.. – коротко спросила эмпат, силясь понять причины странного состояния сестры.

– Сворачивайте операцию, мы все скоро сдохнем, – зло сообщила Свитари. – Эти уроды заваривают дверь. Не знаю, что случится раньше: мы задохнёмся, выработав резерв системы жизнеобеспечения, сгорим, или нас укокошит очередной взрыв.

– Заваривают дверь? – неверяще повторила Эйнджела. – Но зачем?

– А я откуда знаю? – огрызнулась Свитари. – Может, им весело. А может, у них стояк на такие дела. Один хрен нам хана.

Эйнджела прикрыла глаза, осознавая услышанное. И лишь бейджинка продолжала управлять многоруким монстром, копошащимся во внутренностях Чимбика.

– Ты меня слышала? – окликнула её Ри. – Можешь прекращать.

– Нет, – коротко ответила та. – Помогу. Он помог.

Свитари как-то странно всхлипнула то ли в попытке рассмеяться, то ли расплакаться, и подняла блестящие от влаги глаза на бейджинку.

– Как хоть звать тебя, помощница?

– Расмира, – отозвалась та. – Не мешай.

Температура в блоке поднялась. Или это Свитари так только казалось? Она потратила какое-то время, разглядывая пистолет, затем нашла защёлку и неумело вынула магазин. Пересчитала патроны. Шесть. На всех хватит, даже с избытком. Магазин со щелчком вернулся на место, Ри сунула пистолет за пояс и подошла к сестре. Та молча обняла её свободной рукой.


Планета Эдем. Город Блессед. Космопорт

Отделение продолжало зачистку, одновременно наблюдая за неторопливо ползущим к медицинскому блоку языком огня. Кислому вспомнился виденный им когда-то документальный фильм про морских звёзд – те точно так же неторопливо подкрадывались к жертве, чтобы сожрать.

– Чёт долго, – зевнул Араб, пинком отбрасывая в сторону обгорелую руку.

– А ты чё, торопишься куда? – отозвался Кислый. – Нас не дёргают – и ладно. Ходим, постреливаем, кино вот смотрим. Глядишь, вообще до эвакуации тут проторчим. Лично я не против – чёт навоевался на сегодня, аж до самой жопы.

– Чёт девки не суетятся. Может, из подствольника им положить рядом?

– Да нахрен, – не согласился Кислый. – Пусть посидят, подумают. Вот увидишь – как огонёк поближе подтянется, забегают, что твои крыски, когда их нору раскапывают… Чё за…

Каратели задрали головы, глядя на падающее с неба судно. Маленький, метров в сорок длиной, кораблик заходил на посадку, нацелившись на пятачок рядом с госпиталем.

– За мной! – скомандовал Араб, разворачиваясь к незваному гостю. – Подствольные кумулятивными заряжай!

Больше он ничего не успел: в бортах корабля открылись порты, и выдвинувшиеся пулемёты шквальным огнём смели отделение карателей, превратив их в разбросанные по бетону куски мяса и композитных материалов.

Оказавшийся неожиданно зубастым корабль сел. Двигатели ещё работали, когда по откинувшейся аппарели сбежали прозрачные силуэты и исчезли в дыму.

Двое «невидимок» подбежали к заваренной двери. Возиться с резкой никто не стал: просто налепили по периметру похожую на двухцветную верёвку пластиковую взрывчатку и отбежали в сторону. Прошипело, пыхнуло, и прорезанная термическим зарядом дверь ввалилась в модуль.

«Невидимки» метнулись внутрь и вновь застыли, прижавшись к стене у входа в операционную.

Две секунды. Ровно столько понадобилось старшему репликанту сержанту РС-355045 для внимательного изучения обстановки.

С та