КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 426889 томов
Объем библиотеки - 585 Гб.
Всего авторов - 203034
Пользователей - 96642

Последние комментарии

Впечатления

кирилл789 про Эльденберт: Звезды падают в небо (Любовная фантастика)

фто я мофу скафафь пфо эфо. гфыфуфая нофти гефоифя эфо сафое фто, фто сфоит фифать.
всё поняли, две дуры, вот это написавшие, что я хотел сказать? ВОТ И Я НИ ХРЕНА НЕ ПОНЯЛ, П О Ч Е МУ я ДОЛЖЕН вот ТАКОЕ читать в тексте!!! и д и о т к и. набитые идиотки.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Эльденберт: Танцующая для дракона (Любовная фантастика)

харассмент, половое недержание и стокгольмский синдром.
он её растирает ногой с плевками, а она в него влюбляется до мокрых трусов, как только видит. как свежо! как оригинально!
нечитаемо.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Рамис: Попаданка для двух драконов (Любовная фантастика)

Читать не стала , пробежалась только.
В мыслях только одно – автор любитель мжм?? Ну ладно , тут то два мужа- ХА!
А в другой книжонке… Скажу честно - НЕ читала ( и другим не советую!!), посмотрела начало и окончание. У ГГ аж 3 мужа и прямо все так любят ГГ , ну , и наверное не только любят…...
Две писанины всего... Наверное , в 3-й писанине у ГГ будет уже пяток , не менее , мужей..А то и гарем..
Ну-ну , мечтать аффтар не вредно. Вредно такое читать..
Ф топку и в черный список.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Platinum007 про Онищенко: Букеты. Искусственные цветы (Хобби и ремесла)

Наши флористы использовали некоторые советы вполне успешно для магазина kvitolux.com.ua
Можно черкнуть идеи вполне интерестные.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Шукшин: Я пришел дать вам волю (Историческая проза)

Очень сильный роман!

Рейтинг: +4 ( 5 за, 1 против).
кирилл789 про Эльденберт: Ныряльщица (Социальная фантастика)

эту вещь хвалили, поэтому и потратил время на прочитку конца первого опуса, начал читать вот это, простите, а что это за "потрясающий" рассказ о великой хамке-нищебодке?
её спасли от смерти, ей хотят и пытаются помочь, причём разные люди. то, как это хамло хамит - слов нет. и конца этому хамству в опусе нет и нет.
НЕЧИТАЕМО, дамки с непроизносимым псевдонимом.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Эльденберт: Бабочка (Социальная фантастика)

я дочитал до пропажи старшей сестры и "финансами распоряжалась только она. денег у нас нет", и понял, что читать не буду.
4 сестры потеряли родителей, живут в хибаре, две работают, две только учатся. живут где-то в преступном районе. и что, "умница старшая сестра" и "умница вторая сестра, работающая и учащаяся в академии, куда принимают только лучших", не смогли просчитать вариант что с кем-то из них что-то случится? раз разгуливают с шокерами?
им что, зарплату на карточки начисляют? в средневековье-то этом иномирском? ни фига, ничего такого не написано. что, старшая сестра так хорошо захерила бабло с двух зарплат в их хибаре, что не найдёшь? и никому не сказала?
мне в моём реальном мире таких дур хватает выше головы, чтобы я тратил время на написанных идиоток. хорошо, что заблокировано.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Ньирбатор (СИ) (fb2)

- Ньирбатор (СИ) 3.79 Мб, 1113с. (скачать fb2) - (Дагнир Глаурунга)

Настройки текста:



====== Глава Первая. Присцилла ======

Пятница, 4 ноября 1963 года

В кеннингах следует звать душу «ветром великанш», и можно брать имя какой угодно из них или обозначать их как жену, мать либо дочь любого великана. Душа зовется также «духом», «мыслью», «мужеством», «решимостью», «памятью», «разумом», «настроением», «нравом», «верностью». Еще можно звать душу «гневом», «ненавистью», «злобой», «яростью», «злостью», «горем», «печалью», «раздражением», «презрением», «лживостью», «неверностью», «непостоянством», «слабодушием», «коварством», «вспыльчивостью», «нетерпением».*

Уже восемь лет прошло.

Читая эти строки, — будучи ещё довольно маленькой девочкой, — я обращалась к отцу с мириадами по-детски нелепых вопросов, которые все сводились к одному: «Что такое душа, чтобы так занимать умы премудрых скальдов?»

Снисходительно улыбаясь, отец говорил, что через пару лет, когда я поеду учиться в Дурмстранг, мой разум созреет и окрепнет, и тогда я смогу сама всё постичь. «И будет тебе в радость, Приска, когда, испытав основы и глубины волшебства, постигнешь всё своим умом», — говорила мне мать. «В Дурмстранге наследие волшебников-скальдов изучают с благоговением, ведь все сказания юного мира — это всего лишь позабытые истины», — толковал мне отец.

Уже в раннем возрасте я уяснила себе, что все наши сокровеннейшие знания среди магглов считаются красочными небылицами. «У магглов есть только один тиран — невежество», — частенько изрекал профессор Картахара, мой будущий преподаватель истории магии.

Во время учебы в Дурмстранге мне не раз доводилось видеть в книгах запечатлённые в сердце строки, и я со слезами на глазах вспоминала отца и мать, которые к тому времени погибли от руки приспешников Ангренóгена Сквернейшего, тёмного волшебника, некогда поработившего всё население магической Венгрии.

Ангреноген, предводитель Железных Перчаток — как называли себя его прихвостни — достиг власти вскоре после падения Гриндельвальда. Однако история приняла иной оборот, когда однажды, потеряв бдительность, он потерял свою волшебную палочку. Тот день до сих пор стоит у меня перед глазами: пепельно-грязный снег; не походивший на человеческий, силуэт с всклокоченной иссиня-чёрной бородой; сипловатый голос... Кто бы мог подумать, что в наш дом заявится тот самый Ангреноген, узурпатор, бич Восточной и Центральной Европы.

Он нанёс визит моему отцу с требованием изготовить ему в ближайшие дни новую могучую палочку, которой тот мог бы сразить всех врагов. Насколько мне припоминается, отец был абсолютно убеждён в том, что его смекалистость поможет ему выбраться из злосчастного положения, в котором, впрочем, оказались тогда все, кто после режима Гриндельвальда осмелился выжить, чтобы познать следующий.

Отец изготовил Ангреногену палочку из самой старой в мире сосны, которая гипотетически должна была привести того к падению.

Согласно преданию, накануне каждого зимнего солнцестояния загробный голос слышится из кроны старейшей в мире сосны, изрекая имена всех тех, кому предначертано умереть в новом году. Одно из первых пророчеств гласит, что палочка из старейшей сосны, изготовленная мастером для врага, которого он прежде считал другом, приведёт к его скорой погибели.

Отец не взял тогда в толк, к чьей именно погибели: его или его врага? Знай он, что роковое пророчество затронет обоих, должно быть, он поступил бы иначе.

4 ноября 1955 года Ангреноген Сквернейший потерпел поражение в поединке с британским мракоборцем Аластором Грюмом, о котором мало кто из здешних слышал что-нибудь за исключением того, что сам чёрт ему не брат. Газетные заметки того времени сообщали и много других причин, по которым Грюма опасались едва ли не все, кто имел несчастье повстречать его на своём пути. Много небылиц передавалось из уст в уста, шепотом, с переизбытком личных фантазий и домыслов, рождавших в тёмных волшебников животный страх перед этим человеком.

Волшебники преклонного возраста со свойственной им горечью повидавших много мрака — от зарвавшихся некромантов или невежественных грязнокровок — уже в те годы тогда рассуждали, что ничего ещё не кончилось, и все знамения указывают на то, что в ближайшем будущем появится действительно Тот-Кто-Разделит-Наш-Мир на до и после.


Окончив Дурмстранг в 1961-м году, я охотно согласилась остаться жить у госпожи Катарины, которая доводится мне дальней родственницей по материнской линии. Извозчики, рассыльные, трактирщики и в общем все посторонние называют её «госпожа Батори» или «леди Батори», но в узком кругу у нас принято говорить «госпожа Катарина».

Она забрала меня к себе вскоре после того, как я осиротела — в ноябре 1956-го, когда в годовщину низвержения Ангреногена, его приспешники — Железные Перчатки, перед тем, как разбрестись кто куда, на скорую руку отомстили всем оппонентам прежнего режима, в том числе, моим несчастным родителям.

В «Ведовских известиях» за ноябрь того года подробно писали о расправе Железных Перчаток. Мстители пронеслись, словно смерч, по семьям бывших противников, оставив ораву сирот.

Вся страна была охвачена огнём; левый берег Пешты стал свалкой трупов. Из-за отравленного проклятиями воздуха ни одной птицы не осталось в городе и его окрестностях; леса наводнили акромантулы, которых не видели в этих краях последние тридцать лет. Месть прихвостней была чудовищней преступлений их главаря, а магглы в своём неведении списывали все преступления на якобы неуловимого серийного убийцу.

Госпожа Катарина, приютившая меня, является наследницей древних родов Мальсиберов, Годелотов и Баториев. Её дом — это замок Ньирбатор, в котором когда-то родилась могущественная ведьма Графиня Эржебета Батори. На протяжении многих веков этот замок был источником неизученной до конца волшбы и ведовства. По окончании Дурмстранга я с головой ушла в исследования, ставя бессчётное количество экспериментов, посему для меня замок стал счастливейшей находкой и самой настоящей отдушиной.

Казимир Летописец в своих трудах сравнивает его с британским Хогвартсом, и называет «уродцем маленьким, но необъятным». Меня такое сравнение всегда озадачивало. Дело в том, что Тина Олливандер, выпускница Хогвартса и моя хорошая подруга, которая каждые пару лет приезжает ко мне погостить, сказала мне по-секрету, что в Хогвартсе отсутствуют те подпитывающие низкие вибрации, которые так щедро изливаются в Ньирбаторе.

Маггловскому взору замок внешне предстает таким как есть: его отталкивающий вид служит нам превосходным щитом. По своему архитектурному типу он напоминает цилиндрическую башню. Замок построен наполовину из черного камня и бетона с использованием изогнутого типа, а наполовину выложен прямоугольными базальтовыми глыбами. На верхних трёх этажах замка находятся несколько сводчатых арок и множество люков, опечатанных металлическими скобами. Эти люки скрывают сокровища и тайны, оставленные древними родами своим потомкам.

В иные мгновения, выглядывая из окон Ньирбатора, у меня бывает такое чувство, будто бы часть замка, внутри которой я нахожусь, поднимается в небо на высоту нескольких тысяч футов. Внутри этого пропитанного чарами сооружения концентрируется атмосфера защищённости и в то же время скрытой угрозы. Короче говоря, я души не чаю в загадочной природе колдовства, породившего такой мрак.

У магглов же, как говорил профессор Картахара, при взгляде на замок возникает болезненное ощущение упадка. Вокруг него разбуянились заросли лощин и вязов с причудливо изогнутыми мертвыми стволами. Здесь царит мешанина тёмных ущелий и сорняков, а самым опасным место вблизи Ньирбатора является Луговина или «Свиное Сердце», как её нарекли здешние.

Неподалёку от деревни, прилегающей к замку, на холме горы Косолапой стоит особняк семьи Гонтарёк — обращённое фасадом на юг помпезное трехэтажное сооружение с остроконечной крышей. Большая часть семейства перебралась в Англию в 1956-м году, в попытке избежать гонений за пособничество режиму Ангреногена. Там они сменили фамилию на Гонт, надеясь затаиться среди остатков рода каких-то там барских Гонтов. Но, как оказалось, Гонтов в Британии узнают с первого взгляда; короче говоря, самозванцев сразу обличили. К Визенгамоту привлекать не стали, видимо, проявив исконно британскую учтивость, но звать их стали не иначе, как Самозванцы.

Стоило нашим волшебникам прознать об этом позорном инциденте, они в шутку стали называть оставшихся членов семьи «герои Гонтарёки». А осталось их всего четверо, и один из них — Варег, которому меня сосватали, согласно обычаю, когда мне стукнуло целых девять лет.

Поначалу ничто не предвещало того, что, учась в Дурмстранге, мы станем друг другу едва ли не лютейшими врагами. Так сложились обстоятельства, что за несколько семестров мы успели отточить друг на друге множество колющ и обжигающих заклятий. Полагаю, если бы нас вовремя не разнимали, то вскоре мы перешли бы к режущим.

К слову, от матери мне остался драгоценный артефакт — родовой кинжал с обоюдоострым клинком. На рукоятке из чёрного дуба вырезано «Геревард Годелот» — так звали маминого предка, который отличился от своих современников эксцентричным поведением и утратой голоса. Это тот самый Геревард, который заточил собственного отца Гарма Годелота в подвале этого самого замка, под правым крылом, где я сейчас нахожусь.

Кинжал предназначен для незримого преследования врага: он будет скрежетать и царапать всё вокруг него, да и его самого по чуть-чуть, в несказанное удовольствие хозяина. А пока он не отзовёт кинжал, враг может свихнуться от беспрестанного скрежета. На территорию Дурмстанга, как я ни пыталась, кинжал мне не удалось пронести, хотя были случаи, когда я особо в нём нуждалась. В начале лета 1959-го, вернувшись домой на каникулы, я впервые прибегла к помощи сего орудия, после чего Варег перестал провоцировать меня, хоть и не подал виду, что испугался.

К слову, Варег — привлекательный молодой волшебник, но чересчур заносчивый и упрямый. Госпожа Катарина не согласна со мной в такой оценке и продолжает твердить, что традиции нужно соблюдать: «Запомни, Присцилла, помолвку в роде Грегоровичей невозможно расторгнуть!»

Не то чтоб это сильно меня огорчало, но я сама себе поклялась, что не буду терзать себя из-за такой диковинной ситуации. Агнеса, местная колдунья и по совместительству моя соучастница в колдовских опусах, утешает меня, что «в крайнем случае его всегда можно убить». Мне стоит попридержать коней, но подобный исход я всё же не отвергаю.

Признаться, наши длительные отношения дружба/ненависть перешли в привычку и стали едва ли не потребностью. Как два элемента, соединяясь, непременно вступают во взаимодействие, так и мы с Варегом имеем влияние друг на друга, — хотим мы того или нет.

Узнай госпожа Катарина о том, что я применяла кинжал к Гонтарёку, она наверняка прогнала бы меня, а я так полюбила Ньирбатор, что разлука с ним для меня равносильна смерти. Он как плоть от моей плоти, средоточие всей моей силы, которую я изрядно усовершенствовала за последние несколько лет.

Пожалуй, мне следует сказать, что кроме самого замка я не меньше дорожу его хозяйкой, которая, одарив меня своей благосклонностью, приютила меня — и отнюдь не как домашнего эльфа, а почти как родную дочь. Остаётся надеяться, что, когда пробьёт час, её троюродный племянник Криспин Мальсибер не вздумает нагрянуть сюда из-за границы с намерением унаследовать его.

Я жду с нетерпением того дня, когда он по праву перейдёт в моё распоряжение.

Вторник, 8 ноября

Наше медье** занимает особое место в магическом мире. Здешняя магия сардонически строит рожицы из каждого закоулка. Сам здешний воздух придаёт людям новое направление мыслей, притягивая их скрежещущими звуками колокола, доносящимся черт знает откуда — ведь колоколов здесь и в помине не было. После двух бесчеловечных режимов некий гротеск объял всё, что нас окружает.

Портал в магический мир у нас всегда, сколько себя помню, находился в Будапеште на правом берегу реки Пешты. Трансгрессировать туда невозможно, приходится переходить по мосту или переплывать на лодке. Там находится то, что предстаёт ущербным маггловским глазам как руины ратуши, старинных домиков, харчевен, купален, мясного рынка и амфитеатра. Там наше всё: огромное количество лавок, торгующих всеми волшебными прихотями, всеобщая любимица — таверна «Немезида», лавка Лемаршана, трактир Каркаровых. Мы называем это место «Аквинкум», как нарекли его ещё первые римские волхвы.

После Ньирбатора вторым источником древней магии у нас считается остров Маргит, омываемый Дунаем. Остров находился в сердце Будапешта между реками Арпад и Маргит. Он имел форму неправильного эллипса и был самым популярным местом отдыха для серых и тёмных волшебников вплоть до заключения Гриндельвальда и прихода к владычеству Ангреногена в 1949-м. При его режиме темнейшие волшебники под прикрытием маггловских строительных работ в русле Дуная сумели затопить остров. Они провели там тоннели наподобие тех, что, за словами профессора Картахары, могут быть в Тайной Комнате, которую Салазар Слизерин оставил как прощальный подарок, прежде чем навсегда покинуть Хогвартс. С тех пор Маргит считается ритуальным местом для темнейших, хотя добраться туди почти невозможно. Ходит молва, что для входа требуется особенная жертва.

Третьим источником считается священная пещера короля Иштвана, но так было до 1955-го, — дуэль Ангреногена и Грюма необратимо испоганила пещеру. Кто знает, для чего аврору Грюму понадобилась эта дуэль. Для сведения личных счётов? Из-за кодекса высоконравственного мракоборца? В здешних краях никто не допускает мысли, что он сверг тирана из доброты душевной.

Покойный муж госпожи Катарины часто рассуждал, что о добре без всяких примесей может говорить разве что светлейший Альбус Дамблдор, ведь «это у них, в их сказочном Авалоне, так принято». Он говорил, что в Британии все светлые волшебники мотивируются и руководствуются его нравоучительным красноречием или... — Бароновы кальсоны! Забыла! — красноречивым нравоучением.

К слову о пещере Иштвана. Одна волшебница погибла, прежде чем стало известно, что пещера, некогда священная, теперь таит в себе ужас, и каждый входящий подвергается мгновенному проклятию. Определить природу проклятия никто ещё не сумел, но предполагают, что там может обитать неуязвимый инфернал. Пока кто-нибудь не растолкует, как это инфернал может быть неуязвимым, никто туда не войдёт. Однако источников силы пока что есть немало; говорят, самый мощный находится в Албанском лесу.

Наиболее мы грустим всё же по острову Маргит, и питаем надежды, что когда-нибудь сможем его поднять.

Что-то ведь должно нас к этому подвигнуть. Что-нибудь обязательно должно произойти.


Сегодня ночью ударили первые морозы, хотя «Ведовские известия» не предвещали подобного в ноябре. Под утро обнаружили их первую жертву — местного маггла-задиру. У природы есть много способов убедить человека в его ничтожности, а смерть — лишь один из них. Как ни прискорбно, но само название нашего графства — Сабольч-Сатмар-Берег — заключает в себе придыхание чего-то неживого.

Утром я направилась в местный трактир Каркаровых, чтобы вернуть Агнесе руны, которые она в прошлый раз забыла у меня (и замок тотчас же прибрал их к рукам). Нашлись они только прошлым вечером. Госпожа мимоходом обронила, что это недобрый знак. Но знак чего? И насколько недобрый?..

Первым, кого я повстречала, выйдя из замка, был сторож нашего старейшего кладбища, сквиб Тодор Балог. Выглядел он паршиво: шальныe глаза, опухшee лицo. Довершали каpтину тряcущиеся руки c нecтрижеными ногтями. Мужчина слегка шатался и казался очень хмурым. Поздоровавшись со мной, он как-то странно на меня посмотрел и прохрипел: «Будь осторожна, Приска... И ты, и Агнеса, и Гонтарёк. Положение ужасное, сказать по правде. Силы тьмы наступают, — он нервно комкал клетчатый носовой платок. — Ты слышала визг в лесу?! А вчера мой пёс пропал. Говорят, это дел рук оборотней... Будь осторожна, Приска. Только будь осторожна...»

Я всегда считала Балога человеком весьма прозорливым, а после услышанного гнетущее чувство мертвым грузом легло на моё сердце. И что с того, что он сквиб? Разве он повинен в том, что его предки, спариваясь с магглами, лишились магического дарования? Его род осквернён, но сам он не озлобился. Временами, сидя в «Немезиде», он напевает старую венгерскую песню, бывшую некогда гимном Дурмстранга «Я пирую во всех прожитых мною жизнях». Прекрасная трогательная песня. Родители пели её за праздничным столом каждый раз, когда я приезжала домой на каникулы. Весь Сабольч-Сатмар-Берег когда-то её пел. Кто знает, затянет ли её снова кто-нибудь, кроме Балога.

Понедельник, 14 ноября

Сегодня произошло нечто поистине стоящее того, чтобы это записать. На площади Аквинкума около трёх часов пополудни орала как резанная Мири — цыганка, считающая себя провидицей.

«Блеяние кентавров!», «Уймите её!» — доносились, как обычно, насмешки и улюлюканья из толпы.

Красивое смуглое лицо Мири с острыми чертами выглядело измождённым. Она была одета в венгерское такаро — ведьмино одеяло, тёмный артефакт, который стал причиной раздора в её семье, и из-за которого её позорно изгнали. Маги брезгуют её прорицаниями, и на то есть несколько веских причин, но сегодня её слова привлекли мое внимание, да так, что меня пробрала дрожь и, как быстрая чешуя, скользнула по моей спине.

— ПОКОРИЛ САМУ СМЕРТЬ! ИЗУЧИЛ ЕЁ ВДОЛЬ И ПОПЕРЁК! ПРЕВОЗМОГ ЕЁ! НАДРУГАЛСЯ НАД НЕЙ! ПРОДЕЛАЛ САМОЕ ДЛИННОЕ РАССТОЯНИЕ! ТРЕПЕЩИТЕ, ЖИВОТНЫЕ!

Рядышком стояла горстка волшебниц — они обменивались встревоженными взглядами; лавочники и трактирщики бормотали ругательства, их физиономии красноречиво изрыгали: «Кто-нибудь закройте ей рот!»

Когда Мири училась в Дурмстранге, над ней часто измывались; её обзывали грязнокровкой без каких-либо на то оснований. Теперь же она обзывает всех с поводом и без. А однажды она даже заявила: «Животные — это вы все, те, кто пережил режим! Всё это чёртово медье! Всех достойных утащила смерть! Остались одни пресмыкающиеся! Животные... Животные, вот кто вы есть! И я здесь, чтобы вам напоминать!

Вот и теперь, когда я осведомилась, о ком это она огласила такое жуткое пророчество, Мири, зло усмехнувшись, ответила: «Жи-во-т-ны-е-е-е-е!», растягивая слова на манер Ангреногена, когда тот выступал за трибуной перед народом.

У меня похолодело в груди, а возникший внезапно комок в моём горле был сродни шару адского огня. Я тяжело сглотнула. О Мири судачат, что рассудок её окончательно помрачился, но она-то считает себя гласом истины. «А вдруг правда?» — запоздало мелькнуло в мыслях. С каждым её словом, накрепко засевшем в моей голове, на меня накатывала непомерная тяжесть.

Я поспешила отойти прочь. Внезапно в толпе я увидела Варега — его пронзительно-зеленые глаза были устремлены на меня. Он как-то грустно мне улыбнулся, но я не нашла в себе сил ответить. Не мешкая ни секунды, я развернулась, чтобы уйти оттуда как можно скорее.

Комментарий к Глава Первая. Присцилла *Младшая Эдда

**медье — венгерское графство

====== Глава Вторая. Вандализм ======

Среда, 15 ноября 1963 года

Выглядывая из окна своей комнаты в Ньирбаторе, я сейчас вижу лишь нагромождение мертвых ветвей, которые призрачно колеблются в поднимающихся от земли ядовитых испарениях — последствии моего неудавшегося заклинания в сочетании с зельем разряда kairos. Где именно я допустила оплошность? По окончании Дурмстранга я с головой ушла в малоизученные отрасли магии и продолжаю ставить бессчётное количество экспериментов. В эксперименте сперва необходимо построить гипотезу. Строятся предположения; устанавливается связь. Признаться, мои изыскания изредка выходят из-под контроля.

И вот я сидела и думала о том, что бы мне посоветовал профессор Сэлвин, преподаватель светлых и тёмных искусств, мой ориентир во время учебы в Дурмстранге.

Однажды после потасовки с Варегом, когда мои силы были истощены от использования слишком «увесистых» проклятий, профессор Сэлвин помог мне восстановить магический баланс. Он трансгрессировал со мной в Чахтицкий Замок, в котором прожила большую часть жизни и была замурована Графиня Эржебета Батори. К слову, Ньирбатор — это её колыбель, а Чахтицкий Замок — обитель мучительной смерти.

Профессор первым поведал мне тайны подпитки сил в том месте. Согласно его словам, мы черпаем оттуда силы, следуя древнему принципу «obscurum per obscurius», то есть преодолевая тёмное путем темнейшего или, скажем, клин клином.

В Чахтицком замке я излила всю боль от заклятий, которым подверглась и которые задействовала, впитала соки накопительного источника, в результате чего во мне забурлил новый поток жизнеутверждающей магии. Пробыв там целый день, я установила связь с новой магией, пробудившей во мне небывалый силовой всплеск.

Четверг, 16 ноября

Сегодня к нам в Ньирбатор пожаловал Варег Гонтарёк. Я бы предпочла его не впускать, но зная, что он из вредности пожалуется госпоже Катарине, мне пришлось пойти ему навстречу.

В гостиной мы довольно продолжительное время сидели молча. Заставить другого говорить первым — это cтарая дипломатичecкая уловка. Ещё ведьмы Средневековья знали, что в молчании преимущество.

В прошлый раз Варег приходил в моё отсутствие, чтобы потолковать обо мне с госпожой. Видимо, он и помыслить не мог, что она мне всё расскажет (а у нас с госпожой сложились доверительные отношения). По словам Варега, мне «стоит образумиться». Что этот белобрысый имел в виду?

Всё ещё хмурясь на него, я сидела с ним за столом в обеденном зале, но запретила эльфу Фери его угощать. Варега это, казалось, совсем не трогало. Его вообще ничего не трогало — даже когда я нарушила болезненную тишину, спросив, почему бы ему просто не убраться в Англию к Самозванцам. Он пожал плечами, немного помолчал, а потом вдруг выдал: «Я не оставлю тебя здесь одну в такие времена»

«В какие такие времена?»

В последнее время я замечаю в народе тревожные умонастроения — и дело не только в прорицаниях Мири; люди будто пассивно ожидают надвигающегося чего-то. Чего они страшатся? Неужели того, что нагрянет новый Ангреноген?

Отбросив все наши придирки и колкости, я засыпала Варега вопросами, но он ничего конкретно не ответил, мимоходом обмолвился лишь, что «трон пуст не бывает»

Бумсланги бы его побрали за такие слова.

Понедельник, 20 ноября

В медье начали доходить тревожные слухи о том, что в английском магическом сообществе назревает война. По существу, война никогда не заканчивается: чистокровные всегда противостоят грязнокровкам и предателям крови, но на сей раз, ходит молва, дело обстоит намного серьёзнее.

В Аквинкуме в газетной лавке стали толпиться кучки обеспокоенных волшебников. Люди опасаются, что пламя войны вспыхнет стихийно, и в грядущую войну будет вовлечена не только Англия.

В лавке бурно обсуждаются статьи двоякого и просто скандального характера.

«Профессора Дурмстранга опасаются повышения авторитета Великобритании в магической мире и требуют реванша за наплевательское отношение к сохранению чистокровных традиций»

«Азкабан охватила забастовочная лихорадка. Дементоры предъявили премьеру Нобби Личу ультиматум: если в течение недели количество «поцелуев» не будет увеличено в два раза, они откроют камеры Азкабана и выпустят всех узников»

«Если вы посмеете объявить на нас охоту, — предупредил некий аноним, назвавший себя Пожирателем Смерти, — в следующую субботу я уложу с полдюжины мракоборцев, а семьям грязнокровок устрою кровавое воскресенье»

«Сегодня на рассвете сожгли редакцию про-маггловской газеты «Равноправие»

«Бартемиус Крауч: будущий министр магии? Дерзкая вылазка на хрупкий лёд министерской политики»

«Ведовские известия» утверждают, что так называемый «Тот-Кого-Нельзя-Называть трудится без устали, собирает силы и вербует в свои ряды полчища магических существ». Он до такой степени растиражирован в прессе, что в народе уже строят предположения, будто он пойдёт по стопам Гриндельвальда и Ангреногена (о котором, как оказалось, в Британии узнали только после дуэли с Грюмом).

Как по мне, пускай №3 предпринимает в Англии всё, что ему заблагорассудится, лишь бы не смотрел в нашу сторону. Он нам нужен, как покойнику галоши, то есть Третьего мы просто не переживём.

«Если бы наша Пешта не текла так быстро, то и по сей день была бы красна от крови», — говорят наши долгожители, повидавшие много ужаса и скорби. А кентавры — заносчивые блюстители морали — утверждают, что по сточным канавам медье течёт одна лишь кровь, а плач здесь никогда не утихает.

Это не так. Они всегда обобщают и утрируют. Они нас ненавидят.

Вторник, 21 ноября

В газетной лавке я сегодня повстречала Агнесу Каркарову, непривычно встревоженную и угрюмую. На выходе из Аквинкума мы решили прогуляться. Оранжевый закат дрожал между заснеженными ветками каштанов, мрачной тенью ложась на лицо Агнесы, пока она рассказывала мне о жутком инциденте, недавно приключившемся в Албании.

Около недели назад на ферме под Тираной от множественных жалящих укусов погиб весь крупный скот. Агнеса узнала об этом от мальчика Миклоса, за которым с недавних пор стали замечать, что после сумерек он частенько выскальзывает в лес. «Видать, мальчишка и вправду подружился с нашими кентаврами», — предположила Агнеса. Дело в том, что кентавры здешних лесов состоят в альянсе с кентаврами Албанского леса, которые обычно предупреждают их об опасности и передают важные послания.

К слову, дети и кентавры до недавних пор были излюбленной темой для пересудов после того, как в середине октября малышня с деревни, прилегающей к Ньирбатору, заблудилась в лесу, и на помощь им пришли кентавры. В наших краях это не считается чем-то из ряда вон, ведь известно, что кентавры подпускают к себе только молодняк. Странным было то, что произошло позже. Кентавры провели детей к окраине леса, но не отпустили, прежде чем поведали им — то ли пророчество, то ли предостережение — о том, что «грядут перемены, благоприятны не всем одинаково, и опасность, которая не одинаково коснётся всех, и каждому придётся выбирать, и не останется таких, кто не примкнул бы к одной из сторон».

Магглы считают инцидент в Албании вполне предсказуемым нашествием пресмыкающихся, которые мигрируют ближе к границе лесных массивов в связи с недавним загрязнением грунтовых вод. Как бы не так. Кентавры поведали детям кое-что ещё, в связи с чем история приобретает совсем странный оборот.

Албанские крестьяне утверждают, что видели под Тираной чернокнижника, с прибытием которого связывают весь этот ужас. Если верить их словам, чужак что-то рьяно ищет.

— Но магглы ведь не могут распознать настоящего колдуна, — рассмеялась я, нетерпеливо перебив Агнесу. — По какому такому признаку эти крестьяне вообще определили, что он чернокнижник?

— Так слушай дальше, — мрачно продолжала Агнеса. — Видишь ли, детям той местности — маггловским детям — последнее время синхронно снился сон.

— Сон? И что с того? — недоумевала я.

— Да не перебивай ты! — Агнеса схватила меня за руку, словно речь шла о чём-то знаменательном. — Так вот, детям снился некий мужчина. Они видели, что он склонился над чёрной книжицей, что-то поспешно записывал в ней, а глаза у него полыхали и были наподобие алых омутов. Стоя совсем рядом, дети бегали глазами по строчкам. Подсчитали их целых семь, и каждая была написана иным почерком.

«Если у магглов есть достойная похвалы черта, так это вера в сны», — не без смеха мелькнула мысль. Однако... без сведений этих сновидцев мы бы даже не узнали о чернокнижнике. И тем более — о его предполагаемой причастности к гибели скота. «Жи-вот-ны-е-е-е-е!» А вдруг Мири и об этом предупреждала?..

Но что чернокнижник мог искать в Албании? С одной стороны, там можно черпать древнюю магию из источников. Такая магия наделена преимуществом, как и все беспалочковые чары. Зависимость от палочки в наше время могут себе позволить только безрассудные простофили. Но с другой стороны, источник не ищут, его просто ощущают и каждый самостоятельно находит к нему тропу.

В какой-то миг меня обуяло чувство собственнической зависти к чужаку, а секундой позже — боязнь, что он может испоганить наши источники, если использует их по примеру предшественников — в гнусных целях. Меня охватил такой страх, в сравнении с которым прежнее любопытство казалось просто нелепым.

Случись №3, безысходная тьма окутает нас всех. Я понимаю, каково это, когда само знание о грядущей угрозе таит в себе такую муку, от которой оберегало лишь одно неведение.

Среда, 22 ноября

Ведовские известия

РАСХИТИТЕЛИ МОГИЛ

Сегодня утром Тодор Балог, сквиб, сторож кладбища, стал свидетелем того, что расхитители могил снова принялись за своё кощунство на кладбище Сабольч-Сатмар-Берега. Могила Сзиларда Фаркаша, родившегося в 1926 и умершего в 1962 году, как было начертано на его варварски разбитом каменном надгробии, разрыта и опустошена...

Бесспорно, жуткое событие всколыхнуло медье. Одновременно в особняке Гонтарёков произошли странные явления: несколько ночей подряд в окне горел блеклый красный свет; раздавались приглушенные крики, монолог и звуки нечленораздельной речи.

Все мои знания об особняке до сих пор сводятся к лeдяным сквoзнякам и необыкновенно большому количеству людей, умерших в нём. Чем там занимается Варег? Или это его сестры чудят? Или его мать, госпожа Элефеба?

Некоторые магглы, обитающие по оба берега Пешты, начали делать злокозненные намёки на возможную связь Гонтарёков с вандализмом на кладбище. А волшебники почему-то медлят и не торопятся выступать в защиту семьи.

Признаться, здесь никогда не было ни союзничества, ни особого добродушия между волшебниками. Дело в том, что среди нас нет светлых волшебников — есть только серые, тёмные и темнейшие. С грязнокровками и магглами, что живут на северо-западе по обеим берегам Пешты, время от времени случаются, так сказать, несчастные случаи. Никто из волшебников не питает иллюзий по этому поводу, всем известно, что речь идёт о расправах.

Жаль мне их или нет, ответить непросто, но моё восприятие мира и своеобразное воспитание позволяет мне не лицемерить и не становится на их защиту, чтобы показаться лучше, чем я есть. Здесь такие нравы. За грязнокровок не принято заступаться. От Железных Перчаток едва удавалось волшебников спасать, а магглов вообще не рассматривали. Подобное отношение продолжается и по сей день.

Припоминается забавный рассказ профессора Картахары, который преподавал у нас историю магии: «Представьте себе положение, в котором находился маггл, вообразивший себя алхимиком! Он строил в каком-нибудь посёлке уединенную хижину и кипятил в ней субстанции, вызывающие взрывы. Вполне естественно, что остальные магглы называли его колдуном. В один прекрасный день к нему заходит другой маггл и говорит, что нашел прелестный кусок металла. Он спрашивает, не купит ли «алхимик» у него этот кусок. «Алхимик» не знает стоимости металла и платит ему наугад. Затем он помещает этот кусок металла в печь и смешивает с серой да со всем понемногу. Если металл оказывался свинцом и пары вызывали сильное недомогание, «алхимик» приходил к заключению, что в свинце заключен демон. Впоследствии, выписывая рецепты темным крестьянам, он прибавлял в примечании: «Остерегайтесь свинца, ибо в нём таится демон, способный вызывать у людей недомогание и безумие». Поэтому свинец служил удобным поводом для деструктивности магглов... Как говорится, пообедали в ресторане, а отужинали в психушке»

Тина Олливандер, с которой мы сдружились на фоне общих интересов и благодаря которой я многое узнала о Хогвартсе, рассказывала, что в Британии все нападения на магглов подлежат суровому расследованию. Благодаря стараниям британских мракоборцев Азкабан полнится многими волшебниками, загремевшими туда лишь по причине собственной нетолерантности, которая в какой-то момент зашла слишком далеко. Много заключенных Азкабана были схвачены самым Аластором Грюмом, звездой мракоборцев.

Тина собирает все газетные заметки о подвигах Грюма и его борьбе с магическим произволом. Я видела, как она их вклеивает в книгу своей бывшей однокурсницы Риты Скитер «Армандо Диппет: идеал или идиот?» Стоило мне её прочесть, и я тотчас же усомнилась в адекватности англичан. Если они пропускают такое в печать, даже страшно представить, что ещё они там творят. Ничего удивительного, что у них назревает война, если всё это, конечно, не страшилки для единения всех магглолюбцев. То, как Тина плотно заклеила книгу колдографиями и заметками о звезде мракоборцев, я нахожу весьма умозрительным: есть в этом и устранение безвкусицы и настойчивое облагораживание.

У нас нападением на магглов никого не удивишь, но последние вспышки вандализма с выкапыванием трупов попахивают временами Железных Перчаток, ибо во всей Венгрии только приспешники Сквернейшего занимались некромантией.

Едва узнав, что маггловская полиция начала подозревать Варега Гонтарёка, моего злополучного жениха, во мне что-то прямо восстало, и я уже не могла думать ни о чём другом. Подобное вмешательство со стороны магглов переходит все границы. Короче говоря, магглы вконец оборзели. Мы с Варегом можем хоть каждый день метать друг в друга проклятия, но никто в здравом уме не обвинит его в выкапывании трупов. Мне трудно даже представить себе моего симпатичного белобрысого Варега среди ветхих надгробий. Досадно то, что пока все бесчинства инкриминируют Варегу, где-то вблизи бродит настоящий некромант, который таит в себе опасность до тех пор, пока кто-нибудь не раскроет его личность, дабы мы знали, чего от него можно ожидать.

Подозрениям насчёт Варега немало посодействовало и то, как о нём отзываются жители деревни. «Набросит свое балахонище, глаз не видно. Сидит, бывает, на месте обвалившегося дымохода, и смотрит в пространство. Часто ходит вон в ту сторону, в Ньирбатор, где обитает леди-грымза. Или шатается вдоль Пешты со странной шайкой...»

Впрочем, почти каждый маг нашего медье подойдёт под такое описание, но то, что творилось несколько ночей подряд с особняком Гонтарёков стало для магглов неоспоримым доказательством причастности самого младшего к чему-то преступному.

Мне любопытно, как поганые магглы вообще могли что-либо заметить? Вооружён магглоотталкивающими чарами, особняк должен рисоваться им обычным двухэтажным домишком, из которого доносятся радужные голоса и звон посуды.

Пятница, 24 ноября

Сегодня я заглянула к Гонтарёкам, и мне удалось поговорить с Варегом начистоту. Я попыталась растолковать ему, что не питаю к нему ни презрения, ни ненависти; призналась, что он мне даже стал симпатичен с того самого мгновения, как начал вести себя прилично, то есть после малодушного расставания с кинжалом.

«В любом случае, — отвечал он смешливо, улыбаясь от уха до уха, — нам не под силу держаться друг от друга подальше, ведь нас объединяет столько совместных воспоминаний, сколько докси затаилось в гардинах госпожи Катарины».

Варег имеет в виду воспоминания того времени, когда его семья ещё не примкнула к врагу, ведь в конце сороковых господин Гонтарёк и Ангреноген были лучшими друзьями моего отца.

Мы долго болтали насчёт всей этой паники вокруг Третьего, который ещё даже не явился, а мы уже дрожим как малые дети. Я вскользь пошутила о том, что «падём ему в ноги, как только он явится, дабы не испортить первое впечатление». Варег ухмыльнулся с напускным воодушевлением.

Иной причиной тому, что я решила наведаться, стало письмо от Тины. Его позавчера принесла моя сова, сорвав на своём пути гадкие салатовые занавески, — как я мысленно ей велела. Тина пишет о своей работе в лавке отца, и что вскоре навестит меня в сопровождении подмастерье, поскольку отец собирается дать ей очередное задание. Под конец Тина пишет о веселых приключениях со своими друзьями, с которыми общается со школы, и которых все знают, как «мародёров».

Если честно, само название повергает меня в ужас, ибо у нас самыми что ни на есть мародёрами были Железные Перчатки. А ещё они играли в квиддич, будь он проклят. Ангреноген в молодости играл за «Мадьярских волков», посему слово «квиддич» и всё, что с ним связано, вызывает во мне по меньшей мере неприязнь. Это из разряда эмоций.

Дочитав письмо, я невольно задумалась: а где мои друзья? Приблизительно единственным я могу назвать только Гонтарёка. Своим самым лучшим врагом? Жертвой? Женихом? Другом по несчастью? Партнёром по танцам и дуэлям?.. В моей жизни он вездесущ, и я предпочитаю винить в этом судьбу, а не своего отца, который определил для меня эту самую судьбу.

Поначалу, когда магглы начали подстерегать Варега, намереваясь поймать на горячем, моему злорадству не было границ. Понаблюдав, однако, как стойко Варег переносил это безобразие, я удивилась самой себе, когда почувствовала за него обиду.

Есть, пожалуй, ещё и Агнеса, но она — из темнейших. С ней полезно вместе упражняться в магическом искусстве и делиться опытом, но это чисто по делу. Взаимовыгода. Взаимопомощь. Перейди я ей дорогу, она бы разделалась со мной и нашла бы себе другую партнёршу по волшбе.

Должна признать, воспоминание о том, как мы совершили наше первое жертвоприношение в курятнике инспектора Мазуревича, до сих пор вызывает у меня щемящее чувство разделённого пополам восторга.

В тот же вечер Варег, который умолял взять его с собой, настучал на меня госпоже Катарине. Право, не знаю, чего он добивался. Что меня накажут? Запрут без палочки? Заставят возместить магглу ущерб? Тогда мне казалось, что он сделал это просто из вредности. Теперь я подозреваю, что Варег мог тупо приревновать меня к Агнесе. Если спросить напрямую — только станет отшучиваться.

После того ребяческого доноса госпожа усадила меня напротив за бронзовый стол гоблинской работы, на котором изображены человеческие рты в безмолвном крике, и начала допрашивать, с какой целью мы проводили ритуал. Ничего не скрывая, я выложила всё как есть: целью была месть нескольким балбесам, которые насолили мне в Дурмстранге, и Агнеса любезно согласилась помочь разрядить обстановку. Госпожа Катарина недоумевала, почему я не поделилась с ней своими неприятностями, но я не нашлась что ответить. Госпожа снисходительно улыбнулась, поблагодарила меня за правду и отпустила к себе.

Вдаваясь в подробности, стоит сказать, что есть причина, по которой Агнесу начали относить к темнейшим. Из-за этого её даже исключили из Дурмстранга. И причина опять кроется в истории. После дуэли Грюма и Ангреногена, её семья — Каркаровы, владельцы трактира — начала откровенно возмущаться, призывать людей восстать «ради правды». А правда, по их мнению, состояла в том, что «британскому мракоборцу не сидится в своей стране, и он решил сунуть свой нос в наши дела, перебить наших ангреногенов, лишить нас права самим разделаться с врагами, накинуть узду аврората на наши края и прочее, и прочее...»

Каркаровы наломали дров и Агнесе пришлось с этим жить. Но такой поворот событий поощрил её совершенствовать своё магическое дарование, чтобы дать отпор любому, кто вздумает винить её в двойственной позиции её родителей. Агнеса обрела огромный опыт после исключения, и оно, по-моему, пошло ей только на пользу.

Что же касается аврората, то ввиду того что у нас своего нет, я считаю Грюма героем, хотя, прочитав их кодекс, я осознаю, что под определение «преступник» подходит весь наш Сабольч-Сатмар-Берег в комплекте со мной.

А если бы преступный замысел карался наравне с преступлением, в нашем медье и вовсе никого бы не осталось.

Среда, 29 ноября

Тo не мертвo, что вечность oxраняет,

Смерть вместе с вечностью пopою умирает.

Сегодня госпожа Катарина снова показывала мне драгоценности родственных нам семейств, хранящиеся в одном из её тайников. Время от времени она достает их — то ли ради любования, то ли ради напоминания о том, кто мы и откуда. Для меня это обычные безделушки; будь они артефактами, было б куда увлекательнее.

Среди драгоценностей Баториев есть четыре весьма манящие ожepелья, сработанные с пpeвосxoдным мастepствoм. Госпожа говорит, что никто так и не смог точно определить материал, из которого они изготовлены, равно как и причислить их к какому-то направлению искусства. Это главные драгоценности рода, а украшения самой Эржебеты содержатся в сундуке в её комнате, куда мы стараемся не входить... по разным причинам.

Драгоценности Годелотов кажутся cлишкoм вычуpн. Они испещpены узopами будто бы наpoчитой урoдливoсти. Семейные легенды приписывают им неимоверно насильственное прошлое. Фери как-то рассказал мне в подробностях о несчастных случаях, связанных с драгоценностями Годелотов. Всё это обилие багровых фактов произвело на меня впечатление гораздо более сильное, нежели на домашнего эльфа. Я на многое не замахиваюсь. Мне достаточно моего кинжала. Да и пользы от него побольше будет, чем от всяких кровососущих безделушек.

От драгоценностей рода Грегоровичей не осталось и следа. Железные Перчатки унесли всё с собой. На миг я представила себе, какие восхитительные изделия предстали бы пред моим взором — как-никак изделия семьи мастера волшебных палочек. Эти фантазии погрузили меня в тяжкие раздумья. И воспоминания.

О тех строчках.

Воображение сыграло со мной злую шутку: на месте драгоценных камней я представила себе наименования души: «мысль», «мужество», «память», «настроение», «нрав», «верность», «злость», «горе», «раздражение», «презрение», «вспыльчивость».

Если б можно было вложить каждую частичку себя в камни, то я бы... А в какие именно? Изумруд, агат, оникс... О чем это я? Разве не этим занимался Гарм Годелот?

Есть целых два варианта его рукописи «Волхвование всех презлейшее», одного из томов Mors Victoria. Первый до сих пор хранится в Хогвартсе и представляет собой «сырой» вариант, а доработанный принадлежит Дурмстрангу и предоставляется всем, как учебник. По нему мы изучали искусство хоркруксии — произведения, выстраивания и расформирования крестражей. Без всяких сомнений, это только концепция Годелота, но она увлекательна и стройна как математическая теория музыки. Он лаконично передал саму суть хоркруксии: «Душа никогда не вернётся в свое первоначальное русло, загрязненная от той работы, которую проделал разум»

А может такое случиться, что душа — это пустошь, где не встретишь ни малейших признаков зелени, где всё недвижимо, не колышимo ни eдиным дунoвeнием вeтpa, где лежит мeльчайшая пыль или, ecли угодно, пeпeл? Быть может, душа — это не драгоценность, а самый настоящий алый омут?

====== Глава Третья. Начало Конца ======

Среда, 9 декабря 1963 года

Сегодня после полудня к особняку Гонтарёков извозчики доставили огромные ящики. Моё любопытство взыграло не на шутку, и я побежала к ним взглянуть. Моё сердце забилось интенсивнее; необъяснимое влечение потянуло меня к холму. Около минуты пошло у меня на то, чтобы вскарабкаться по крутому подъему.

Войдя в дом с заднего фасада, я увидела, что Миклос меня опередил, и уже вовсю разнюхивает, что к чему. Вот уж любознательный мальчуган! Немудрено, что кентаврам он пришёлся по нраву.

Войдя через заднюю дверь, я очутилась в комнате с множеством настенных полочек с красного дерева, на которых располагались стеклянные колбы, тигли для плавки металлов и перегонные кубы. Значит, Варег не лукавил, когда бахвалился перед госпожой Катариной своими успехами в занятиях алхимией. Теперь понятно, что здесь творилось ночами. Значит, я всё-таки была права, когда убеждала себя, что Варег не может быть замешан в чём-то более противозаконном, чем занятия алхимией.

Пол в комнате вымощен замысловатыми восьмиугольными плитами, а стены исписаны изречениями Николя Фламеля с «Тайного описания благословенного камня, именуемого философским». Несколько строк выведены довольно криво, и когда я вслух подметила, что это никуда не годится, они гадко мне покривлялись. В углу большого нeзанятогo пpoстранства я обнаружила кpуглую киpпичную кpoмку того, что вероятно было огромным колодцем в некогда земляном пoлу. Мимоходом я обратила внимание на то, что он не замурован. Эльфы тем временем вереницей тянули по воздуху ящики, ворча и возмущаясь, что «господин становится таким скрытным, как все гении алхимии». Варега, как оказалось, дома не было. Осмотревшись и потоптавшись на месте, я взяла с его письменного стола первый попавшийся пергаментный свиток, и прочла:

«Когда змея сурукуку бросается на свою жертву, её челюсти раскрываются и начинают вращаться по кругу. Когда она заглатывает жертву, её четыреста ребер вращаются в направлении слева направо. Сурукуку — теплокровное животное, избегающее солнца и, как любое ночное животное, охотится и питается ночью. Змея обладает мощной мускулатурой, что делает её практически неуязвимой для хищников...»

Я прикусила губу. «Вот оно что. Неужто Варег вздумал стать анимагом?» Эта мысль позабавила меня. Должна же быть причина, почему ему понадобились записи о какой-то сурукуку. Я хорошо помню, что он воротил нос от Ухода за магическими существами. Всё это так не похоже на Варега... Его натуре чужды научные увлечения, пожалуй, даже простейшим раздумьям он не склонен предаваться. Что могло побудить его к изучению данной отрасли магии?

Случись с ним подобное во времена учебы в Дурмстранге, его заподозрили бы в принадлежности к иерофантам — подпольному культу, возникшему в Шармбатоне во времена Фламеля. В Дурмстранге негласный доступ к редчайшим книгам нередко оказывается судьбоносным для учеников, которых увлекают за собой штудии всего неизведанного, и они в итоге становятся узниками своего ума.

Я немного смутилась, когда госпожа Элефеба, мать Варега, вошла в комнату, но она ласково поприветствовала меня, обняла за плечи и пригласила к ужину. Когда я поинтересовалась, где пропадает Варег, она ответила, что тот отправился к другу. Расспрашивать я не стала из-за неловкости. Между тем госпожа Элефеба и Миклоса пригласила ко столу.

Присаживаясь рядом со мной, мальчик признался, что снова ходил к кентаврам. Он с важным видом обронил, что кентавры ему много чего рассказывают, а в прошлый раз они поведали ему историю о том, как давным давно в Албанском лесу дочь Ровены встречалась с сыном Барона Батория.

Четверг 10 декабря

Ведовские известия

РАСХИТИТЕЛЕЙ МОГИЛ ЗАСТАЛИ ВРАСПЛОХ

«В ночь на 10-е декабря Тодор Балог, сквиб, сторож старейшего кладбища графства Сабольч-Сатмар-Берег, застал врасплох группу людей, которые проделывали магические действия над несколькими могилами. По всей вероятности, он спугнул их прежде, чем они успели совершить задуманное кощунство. Около трёх часов ночи внимание Балога, сидевшего у себя в сторожке, привлекли звуки, напоминающие царапанье по шероховатому стеклу. Выбежав, чтобы проверить обстановку, Балог увидел небольшую группу людей в балахонах и серебряных масках...»

Этим утром я наблюдала из окна, как к замку двигалась процессия из шести человек. Когда Фери торжественно доложил, что на подходе шайка полиции под проводом мерзопакостного офицера в Ньирбаторе воцарилась мёртвая тишина, каковой вряд ли можно добиться в обычное время.

Почти все в нашем медье когда-либо имели дело с полицией. В этом нет ничего зазорного; страшнее всего то, что приходится сотрудничать с дотошными магглами. Авадить их не разрешается, хотя у нас время от времени такой беспредел творится, что никто толком не знает, что можно, а что нет.

Офицер, мужчина средних лет в тесном мундире, малость растерялся, стоило ему перешагнуть через порог Ньирбатора. Когда госпожа Катарина с мнимым благодушием потребовала его изложить своё дело, тот напустил на себя важность и сообщил, что всё дело в негоднике Гонтарёке. «Не соблаговолите рассказать, что вам известно о его каверзах? — дежурно протараторил офицер. — Может, вы сумеете пролить свет на эти странные обстоятельства»

Они направились в гостиную, а я решила больше не подслушивать, а вернулась к себе и мысленно возблагодарила духов рода Грегоровичей за то, что не родилась магглой, иначе мне пришлось бы задумываться над вопросами раскаяния и искупления, зависеть от невежественного общественного мнения и даже ходить на работу. Только потом я вспомнила, что полиция пришла не за мной, а за сведениями о Гонтарёке, которого хочет разоблачить. Было бы в чём.

Естественно, госпоже Катарине удалось расположить их к себе вином и угощением. На выходе из замка, выражение на лицах магглов было такое, будто Гонтарёк — последний человек, который может напялить на лицо серебряную маску. Я поняла, что где-то между первым глотком и последним пирожным они отведали Империус. Но куда же смотрят Обливиаторы? Почему так неважно выполняют свою работу? Почему не избавят нас от лишнего общения с мерзкими магглами? Хорошо хоть, что госпожа, не тратя времени попусту, так быстро исправила недоразумение.

Но не магглы пугают меня. Что-то надвигается. Я чувствую некую нависшую тень, предчувствия гложут меня. Всё усугубляется тем, что пишут в прессе о Неназванном или Том-Кого-Нельзя-Называть. Пишут, что он сам велел так называть его из стратегических соображений, то есть чтобы вселить ужас в разум каждого, кто услышит это не-имя. Пишут, что он безнравственный и безжалостный. Что он хищник. Но мнения разделились, ведь некоторые пишут, что он неподражаем. С ума сойти, не многовато ли пишут о том, чьё имя даже не знают?! Какой-то неописуемый мандраж охватил прессу.

Схватив первую попавшуюся книгу, я вжалась в кресло, пытаясь отогнать от себя гнетущие мысли, и даже не заметила, что не сняла с себя рабочую мантию, на треть обугленную очередным казусным экспериментом.

Я сорвалась с места и выглянула в окно, выходящее на юго-запад — на расстилающиеся в низине крыши и закат, полыхающий над ними. Появилась луна. Мне пришло на мысль поговорить с Тодором Балогом, спросить, что он имел в виду, когда предостерегал меня. Возможно, ему что-то известно. Второпях я заплела волосы в драконью косу, накинула манто, вышла из замка и двинулась по тропинке в сторону города, шагая по хрустящей, белой, как толченое стекло, траве. Ветер воровато подвывал. Уже стемнело.

Добравшись до лачуги Балога, я сразу обратила внимание на то, что в непосредственной близости от неё вязы имели какой-то нездоровый вид. На ступеньках лежали гниющие брёвна, наполовину обожжены, а земля под окнами лачуги застыла в острых ледяных кристаллах.

Над домом Балогов тьму рассекал не свет луны, а причудливого вида дымка, что походила очертаниями на череп с чем-то, торчавшим изо рта.

Тодора дома не оказалось, — ни его жены, ни дочери. Я постучалась в дверь — тишина. Никто не отозвался. Тогда я решила поискать Балога, заведомо зная, что поиски будут непродолжительными — существует только одно место, куда сторож кладбища любит ходить вечерами.


По пути в «Немезиду» я несколько раз чихнула, несмотря на сильное согревающее заклинание, и проклинала анти-аппарационный барьер, наложенный на медье. «Не стоило брести в метель, — я размышляла, сердясь на себя за импульсивное решение. — Лучше бы провела вечер с госпожой. Поспрашивать бы её о том о сём. О портрете...»

Более всего мне хотелось отыскать портрет Стефана Батория, а это не так просто, поскольку он постоянно перемещается. К слову, замок тоже пакостничает — прячет портрет, но притом оставляет мне затейливые подсказки. Госпожа говорит, что Ньирбатор олицетворяет собой всех духов рода Баториев, и мне предстоит не один год, прежде чем я раскушу его естество. «Распечатывай люки один за другим, без спешки, время от времени, — так советует мне госпожа с тех самых пор, как приютила меня, — и замок привыкнет к тебе, и откроет тебе свои тайны»

Пока я размышляла о том, смогу ли отличить портрет Батория от портретов остальных бородачей, я не заметила, что кое-что изменилось. Будь я понаблюдательнее, я бы раньше заметила, что воздух вокруг меня будто подменили. «И улицы отчего-то пустуют», — запоздало подумала я и съёжилась от внезапно накатившего страха.

Оглянувшись по сторонам, я увидела причудливые сгустки тумана возле лощины вдоль дороги. Постепенно сгустки становились более плотными, и мне показалось, что я вот-вот увижу их очертания во всей полноте. Рассудок мой внезапно затуманился, и стало сложно соображать. Какая-то муть обволакивала разум, дорога словно уплывала из-под ног. Небо из-за луны казалось опаловым, верхушки мёртвых деревьев выглядели ещё более мертвыми. Жилые дома приобрели странные, фантастические очертания. Часовая башня на площади рисовалась тем самым Нурменгардом, о котором так любят рассказывать в трактире за кубком огненного рома. В какой-то миг передо мной возникли какие-то тени... а чтоб их... какие-то несусветные конусообразные тени... а цвет... цвета не было... мертвецкий оттенок маренго, отродясь такого не видела. Мои мысли путались, а потом мне взбрело в голову замедлить шаг. Тогда это случилось.

Я почуяла такой гнилостный запах, что меня едва не стошнило, потом необъяснимая горечь сковала меня. «Теперь я знаю... Мне не суждено до конца разгадать тайну Ньирбатора... Я никогда не узнаю, что ищут в Албанском лесу... Не усну в своей мягкой постели... Не увижу...»

Внезапно раздался скрежет колокола. Того самого, которого и в помине здесь не было, и которым так славится наше медье. Спохватившись, я бросилась бежать в сторону моста. Пересёкши реку, я побежала по разбитой брусчатке, пока на всех парах не влетела в «Немезиду».

В таверне Тодора Балога не оказалось.

Почти все столики были пусты, кроме трёх. За одним из них я увидела Варега с его друзьями: Матяшем, племянником Балога и Игорем, кузеном Агнесы. Варег тотчас же окликнул меня, а я уже развернулась и собиралась выйти, чтобы пойти поискать Балога на кладбище. Поймав взгляд Варега, я замерла на месте. Что-то меня в том взгляде насторожило — он у него был какой-то умоляющий.

«Что ж, посижу немного, — подумалось, — отдышусь и пораскину мозгами, что же со мной не так, раз я даже не смогла распознать дементора, подери его акромантул». От того, что случилось снаружи, моя коса растрепалась, пряди висели вдоль лица, и сил даже не хватало, чтобы поправить. Мелкая дрожь била меня, но я попыталась скрыть это, — пожалуй, мне удалось. Варег заговорил со мной, однако я ограничилась односложными ответами. После увиденного ноги у меня стали словно ватные, но, поскольку я сидела, это не было заметно. Варег, казалось, что-то заподозрил: смотрел на меня так пристально, будто вот-вот спросит, что же ты так впорхнула, но Игорь Каркаров трещал без умолку и не давал ему слова вставить. В любом случае я бы не призналась, что только что повстречала дементора и повела себя, как последняя маггла-недоучка.

Я не стала вникать в их болтовню, а сидела молча, ещё не полностью придя в себя. «И почему я сразу не удивилась тому, как непривычно пусты улицы этим вечером?.. А дементор — почему здесь? Почему сейчас?» — я пыталась настроить себя на нужный лад и разобраться что к чему.

Мой взгляд рассеяно блуждал, пока не сфокусировался на окнах с ромбовыми решётками. Мокрый снег, разносимый порывистым ветром, постепенно заслонял обзор в окне. Создавалось впечатление, будто я в ловушке. А ещё меня мутило. Без всяких церемоний я отпила немного огненного рома со стакана Варега, и по телу разлилось приятное тепло. Перед глазами у меня отчётливее замаячили декорации таверны — заколдованные мандрагоры и лианы-душительницы. Мало-помалу ко мне возвращалась способность мыслить трезво.

Каким-то поистине загробным голосом я спросила Матяша, не видел ли он своего дядю, но тот лишь пренебрежительно мотнул головой, мол, нет у него кровного родства со сквибом. А Игорь как-то странно ухмылялся и поглядывал на меня, словно колеблясь. Мне показалось, что ему было невтерпёж мне что-то сообщить.

Игорь, кузен Агнесы, характером очень на неё похож, но она куда более благоразумна. Их дедушка Калоян был болгарином, стяжавшим славу могущественного колдуна. Немудрено, что в свое время он приложил руку к становлению Ангреногена, много чему обучил его, но тот позже отверг старого учителя. Магическое сообщество Болгарии изгнало его из страны в 1912 году, когда он совершил покушение на жизнь первого маглорождённого кандидата на пост болгарского министра магии. Уже в Венгрии он свил семейное гнёздышко, у него родилось двое сыновей, которые отличаются остроумием и буйным нравом. К слову, нет такой черты характера Каркаровых, которую Игорь не унаследовал. Он не скрывает, что мечтает вернуться в родовое болгарское поместье и отвоевать положенное ему наследство.

Мне уже полегчало, и я позволила Варегу и его друзьям отвлечь себя пустяковым разговором. В итоге все пустяки сошлись на очень серьёзной теме — на магглах и том, как они нам досаждают и как от нас требуется срочно что-то предпринять. Ведущим беседы был Каркаров. Он считает себя образцовым оратором и не любит, когда кто-то говорит дольше него.

В медье магглов и вправду увеличилось чуть ли не вдвое, и это лишь за прошлые несколько лет. По этой причине мы, так сказать, стеснены в чарах, становимся всё недовольнее и ворчливее, вынуждены зачастую прятаться от сующих всюду свой нос магглов. Трансгрессировать в медье и в четырёх милях от него не разрешается, а перемещаться через каминную сеть малоудобно. Каждый наш простенький поступок становится объектом расследования. Опыт не из приятных.

Инцидент Варега с полицией в очередной раз доказал, что магглы слишком дотошны для мирного сосуществования. У Каркарова откуда-то взялись сведения, что городской совет что-то замышляет, некую облаву. «Ситуация с магглами сейчас напоминает ту, когда Литве досаждало племя лихих троллей, а Колнас, тогдашний министр, запретил на них охотиться, — поведал Каркаров своим обычным всезнающим тоном. — Впоследствии погибло около трети волшебников Литвы...»

С одной стороны, я разделяю его решимость, а с другой, знаю, что он любит присочинять. Щёлкая opeхи, Каркаров выбирал ядpа и бросал скopлупу на пол, в процеcce всё больше углубляясь в тягостную проблему и методы её разрешения. Пожалуй, его аргументы, разбивающие в пух и прах теорию магглолюбцев были вполне логичны. Хотя, превосходный враль в нём тоже проявился: его послушать, так от грязнокровок даже привидения шарахаются.

Внезапно мой обострённый слух уловил далёкое подвывание, не похожее ни на вой ветра, ни на отзвук заклинания. «А вдруг чертяки-дементоры так умеют?» — я подумала с содроганием. Я взглянула в сторону зарешеченное окна и мой взгляд непроизвольно пал на два занятых столика в дальнем углу. За каждым сидело по четверо людей.

Первым я узнала профессора Картахару, который казался чудно помолодевшим. Поймав мой взгляд, он благодушно улыбнулся. Рядом с ним сидел Долохов, глава бюро магического законодательства, и старик Шиндер, бывший преподаватель трансфигурации. Это тот самый Шиндер, который любит бросаться фразами вроде: «Слаб как вода, поддатлив как женщина». Он учил ещё моих покойных родителей. Сколько же ему теперь? За сто небось. Было весьма странно впервые увидеть профессора Картахару, наше светило, в таверне, и то в довольно курьёзной компании.

Магический мир весьма тесен, и, хотя департамент международного магического сотрудничества Венгрии неохотно сотрудничает с иностранными департаментами, к нам порой приезжают колдуны. Немало приезжает только ради острова Маргит, и они места себе не находят, когда им объясняют, что темнейшие захватили остров и упрятали под воду. На фоне же происходящих событий все приезжие вызывают только подозрения.

Среди прочих был тощий парень с крючковатым носом и сальными волосами, девушка с короной блестящих чёрных волос, рядом с которой расположился молодой человек с немигающими глазами. Седьмым был тоже молодой волшебник, возможно, мой сверстник, он мне сразу показался каким-то нервным; восьмой была коренастая молодая ведьма с прилизанными рыжими волосами. Вместе эта компания выглядела до безобразия пёстро. Нервный воодушевлённо дискутировал о чём-то с черновласой ведьмой. Тощий с нескрываемой апатией следил за дискуссией. Долохов сидел, вальяжно откинувшись на спинку стула, а профессор Картахара ему что-то разъяснял. Пытаться уловить хоть какие-нибудь обрывки слов было бесполезно — судя по всему, были наложены заглушающие чары.

Короче говоря, я не узнавала нашу «Немезиду». В тот миг меня терзал почти суеверный страх по отношению к чужакам. Знакомое зло есть зло наименьшее. Неожиданно по залу пронёсся сквозняк. Свечи в канделябрах, на миг ярко вспыхнув, потухли. Небрежно щёлкнув пальцами, Шиндер вернул освещение, но в нём не было света. Мне стало как-то не по себе. Всем своим видом эта компания была похожа на ощетинившихся собак. Не скажу, что профессор Картахара и профессор Шиндер смахивали на гончих псов, но в их глазах стоял какой-то горячечный блеск.

Лачуга Балога. Дементор. Чужаки. Всё это было как-то связано. Я насторожилась.

Каркаров поймал мой взгляд и, как мне показалось, понял, о чем я задумалась. Вся эта сплошная загадочность мне уже до смерти опротивела, хотелось поскорее вернуться домой и завалиться в постель. Как бы не так. Едва я успела отодвинуть стул, как Варег обменялся с Каркаровым очередным таинственным кивком, а затем как бы невзначай обронил: «Это они»

На вопрос «Кто это — они?» никто из троицы ничего мне не отвечал. Я требовательно уставилась на Варега, но мне показалось, что я вижу его впервые. Он казался растерянным не меньше меня, но в его глазах была некая уверенность. Каркаров между тем отвесил шутку, что Варегу «придётся приводить меня в чувство холодными примочками»

Мои мысли рванули одна за другой вдогонку. Я не сводила глаз с дальнего угла. «Будь я трижды проклята, если наконец не пойму, что происходит! — прошипела я, подавшись вперёд. — Все будто бы сговорились. И где все завсегдатаи «Немезиды»? Где бармен? Куда запропастились пикси? На кой черт здесь эти чужаки, в конце концов?!»

Варег поспешил меня успокоить: он потянулся ко мне и провел рукой по моим волосам, а затем положил ладонь мне на плечо и сжал егo. Почти нежно. Скорее предостерегающе. Мы минуту молча смотрели друг на друга. Потом на меня обрушилось осознание.

Тот-Кого-Нельзя-Называть. Это его свора.

В прессе пишут, что слуги Того-Кого-Нельзя-Называть, стоит ему свистнуть, совершают преступления, поражающие своей жестокостью, а иногда бессмысленностью. Их называют подрывателями нравственных устоев, короче говоря, преступниками. Но должен же быть во всём этом смысл? Ради чего всё это? Вопрос в другом: стоит ли ОН всего этого? «Вот они, исполнители! Почему наши профессора их не задержат?» — мелькнула безумная мысль, над которой мне предстояло потом долго смеяться.

Я с упрёком посмотрела на Варега, бегло бросив ему: «Почему ты меня не предупредил?», а он как-то неуклюже улыбнулся. К злости, еще не утихшей после пocледней ccopы с ним, прибавилось любопытcтво. Я неотрывно смотрела на пёструю компанию в дальнем углу, а в голове у меня царил полнейший сумбур.


Спустя некоторое время мы с Варегом стояли на мосту над Пештой. Баxpoма льда на реке искрилась, на землю падали иглы мороза, и мой мандраж понемногу отступал.

— На карту поставлено слишком много, поэтому нельзя было раньше времени поднимать шум вокруг этого... дела, — толковал мне Варег. — Всё не так ужасно, как может показаться. Ты скоро... поймёшь.

— Это, по-твоему, значит «образумиться»? — огрызнулась я.

После обмена несколькими кусачими репликами, мы перешли в серьёзному разговору. Варег о многом поведал мне. Он знает гораздо больше, чем кентавры, Миклос, Агнеса и глупые албанские магглы. Кажется, весь Сабольч-Сатмар-Берег знает куда больше, чем я предполагала. Варег рассказал о Наследнике самого Салазара Слизерина, или как у нас его предпочитают называть старики — Салах-аз-зара. По словам Варега — моего вероломного самого лучшега врага — Наследник имеет целью освободить всех волшебников от господства магглов. Кого это — всех? Естественно, только тех, кто преклонит перед ним колени.

— Только не надо выходить из себя, — тихо говорил Варег, осторожно подбирая слова.— Нужно как-нибудь подипломатичнee наладить oтношения. Не подумай, он не сотрёт магглов с лица земли... Ну, предположим, переселит куда-нибудь подальше, чтобы не мешали колдовать, когда хочется и где хочется. Посуди сама, вот Ангреноген, вспомни, как он ущемлял права и магов и магглов, а это совершенно другой случай. Это новая возможность. Идеи Того-Кого-Нельзя-Называть соответствуют доктрине чистокровности и волшебного господства. Это... — вдруг просветлев, Варег авторитетным тоном заявил: — это вполне естественная борьба за выживание.

Несмотря на то, что убеждения Гонтарёка могли быть чистой риторикой, мои мысли так умчались, что за ними было не угнаться. Жeлание узнать побольше cловно бeлена, источало cвой дурман в моей голове и затемняли рассудок. Но дело не в дурацком любопытстве. Мне многого не надо: всего лишь не бояться, что кто-то посягнёт на мой Ньирбатор.

— Во что мы ввязываемся, Варег? — мрачно спросила я, не особо дожидаясь ответа.

Суббота, 12 декабря

Ведовские известия

ГИБЕЛЬ ЦЕЛОЙ СЕМЬИ. НОВАЯ ВОЙНА

Вечером 10-го декабря Тодор Балог, 39 лет, сквиб, сторож кладбища, житель деревни, прилегающей к Ньирбатору, пал жертвой дементоров. Согласно данным расследования, около этого же времени его жена Като, 31, сквибка и маленькая дочь Вилма, 7, сквибка, подверглись нападению в своём доме и были убиты смертельным непростительным заклинанием.

Британское Министерство Магии уже отреагировало, министр Нобби Лич призвал всех магов объединить силы для противостояния Тому-Кого-Нельзя-Называть и его преступной организации, именуемой «Пожиратели смерти», которые совершили серию чудовищных преступлений, начиная с окраин континентальной Европы.

Венгерский министр магии отказался делать какие-либо заявления по этому поводу. Альбус Дамблдор, президент международной конфедерации магов, сегодня выступил в атриуме британского Министерства Магии с особой речью. Он утверждает, что молчание Министерства Магии Венгрии может означать, что либо министр Габор открыто встал на сторону Того-Кого-Нельзя-Называть, либо тот завербовал важных чиновников Министерства для закулисного влияния. По его словам, стратегия Того-Кого-Нельзя-Называть состоит в том, чтобы привлечь на свою сторону магические сообщества с наименее лояльных по отношению к Британии стран. Начальник Департамента по магическому законодательству Бартемиус Крауч заявил, что сделает всё возможное и невозможное, чтобы поймать и наказать злодея и его прихвостней. Глава управления мракоборцев Аластор Грюм уже высказал свою позицию, призвав волшебников поддержать Дамблдора и его Орден Феникса — организацию, созданную для борьбы с Пожирателями Смерти.

Напоминаем, согласно последним данным, преступники заручились поддержкой магических рас: дементоров, оборотней, троллей...

====== Глава Четвертая. Кровавый Барон ======

Среда, 16 декабря 1963 г.

Мне снился кошмар.

Метель. Вечер. Сторож кладбища возвращается домой, шагая по улице в сопровождении старых вязов с растрескавшимися стволами. Огни в задёрнутых шторами окнах гаснут один за другим. Навстречу ему плывут конусообразные тени, словно отсутствующее лицо смерти, отмeченнoe pазитeльным cxoдством с этим старым миром. Он чувствует аморфную хватку парящих убийц. Поцелуй. Он уже ничего не чувствует.


Все предостережения, знаки и пророчества мало-помалу обретают плоть и кровь. А также чернила типографии. Пресса довольно двояко освещает всё случившееся.

«Убийством семьи сквибов он заявил о себе после многих месяцев подготовки, слухов, угроз и предупреждений. Тот-Кого-Нельзя-Называть: кто он?»

«Благодаря без конца повторяемому обещанию того, что волшебники под его проводом займут подобающее им место в магическом мире, Тот-Кого-Нельзя-Называть получил удивительно мощную поддержку среди магической молодежи, которая стремительно стала пополнять ряды Пожирателей Смерти. Его цели как нельзя лучше отвечают воинственным устремлениям чистокровной части населения. Не прошло и недели со дня убийства семьи сквибов, как Тот-Кого-Нельзя-Называть вывел себя на политическую арену с откровенным вызовом общественному мнению. Мы должны отдать должное тем темпам, которыми Тот-Кого-Нельзя-Называть наращивает свою власть»

«Идеи Того-Кого-Нельзя-Называть не соответствуют нравственным нормам двадцатого века, — заявляет Бартемиус Крауч, глава отдела магического правопорядка. Былая сдержанность Министерства исчезла, а слабовольные голоса, взывавшие к компромиссам, умолкли»

«Крауч, заподозрив скрытые мотивы в создании Ордена Феникса, отнёсся сдержанно к инициативе Дамблдора. По его мнению, следует занять твердую позицию противостояния растущим амбициям магглолюбивого волшебника»

«Министр Габор разделяет убеждения Того-Кого-Нельзя-Называть в том, что позиции чистокровных волшебников станут более прочными с помощью демонcтрации cилы, котopая всегда вызывает большее уважение, чем любые политические маневры, пуcть даже и веcьма уcпешные»

А ещё в Аквинкуме судачат о том, чего не прочтёшь нигде. Поговаривают, есть свидетели убийства Тодора Балога. Они всё видели из окна одного из домов, лежащих там, где произошло нападение дементоров — на улице Лорда Вальдиса, что в полумиле вниз по реке Пеште.

Волшебники несколько дней толпились возле могилы Балогов, мысленно прощаясь с погибшей семьёй. Сквибов презирали, но смерти им никто не желал. Все усилия пoлиции и репортёров pазбиваются о каменную cтену мoлчания, а маггловские газеты пишут об одном и том же: «Неслыханное убийство целой семьи всколыхнуло весь Сабольч-Сатмар-Берег. Допрошен ряд свидетелей, но ничего нового, проясняющего тайну, пока не обнаружено»

Подробностями никто не располагает, но каждый в медье знает, что горстка свидетелей и участковый, который вносил в протокол их сведения, бесследно исчезли.

В медье появился небывалый спрос на британские печатные издания, в которых в основном держит речь Альбус Дамблдор. Он убеждает волшебников повсеместно объединятся и примыкать к сопротивлению в лице Ордена Феникса. Учитывая всё то, что произошло в нашем медье за последнюю неделю, примыкать к сопротивлению было бы верхом неблагоразумия. Всё зависит от обстоятельств, глупо гнать всех под одну гребёнку. Разве благоразумно, сидя в логове врага, взывать о помощи к его противнику? Тем более когда наш министр Габор уже не скрывает, на чьей он стороне. Никто не хочет оказаться под Меткой.

Альбус Дамблдор слишком много разглагольствует о добре и свете, а о нас он толком ни черта не знает. После режима Ангреногена ожесточение нашего общества достигло предела. Много жертв впоследствии уподобилось своим палачам. Светлых волшебников здесь днём с огнём не сыщешь. Размышляя об участи, постигшей Балогов, я как будто не чувствую и половины того, что должна. Если правду говорят, что чувства могут вымирать, как животные, то увесистая часть наших чувств, стало быть, необратимо погребена. Мы как...

Животные.

Мири куда-то пропала. Складывается такое впечатление, что никто кроме меня этого не заметил. Мой мозг был выжат, как губка. Я с огромным усилием сдерживаю обуревающие меня чувства.

Пятница, 18 декабря

С того самого вечера в «Немезиде» я имела неудовольствие видеть Пожирателей Смерти уже несколько раз. Наследник зовётся у них Тёмным Лордом, и никто из наших его не видел. Не очень ободряющее начало, как говорит госпожа Катарина.

Пожиратели держат себя высокомерно; прохаживаясь по Аквинкуму, они поглядывают на наших волшебников, как на грязь под ногами, издают смешки, отвешивают колкости. Из трактира Каркаровых гулко доносятся их насмешливые голоса. Ходит молва, что эти приезжие считают нас грязнокровками. Это чушь доксева, я уверена, что их кровь и наполовину не так чиста, как, например, у нашего булочника Лугоши. На днях его заподозрили в симпатии Ордену Феникса, подвергли пыткам и разгромили его булочную, оставив рожки да ножки; но ущерб поправим, булочную отстроят всем медье.

Разрушителей было двое: чета Лестрейндж. Невооружённым глазом видно, что они какие-то буйно помешанные, сверх всякой меры. Любопытно, что в погроме не участвовал тот-молодой-и-нервный (как же его там?..); Немного дёрганный, но по сравнению с Лестрейнджами держится более менее прилично.

Иная мысль утешает меня ежеминутно — что в Ньирбатор им нет прохода, ибо кровь Баториев, текущая в жилах госпожи Катарины, служит мощной защитой для замка от посторонних.

Агнеса в инциденте показала себя с лучшей стороны, оказав Лугоши необходимую помощь в виде целебного снадобья. Она не побоялась навлечь на себя гнев Пожирателей, чем удивила многих.

К слову, только дурак мог заподозрить Лугоши в симпатиях ОФ. На двери его булочной издавна значится вход грязнокровкам воспрещён.


Дома я полдня занималась поисками портрета Барона Батория, но, увы, безуспешно. Хотелось бы расспросить его, узнать, был ли у него сын, и почему мы о нём никогда не слыхали. А если был, то почему его нет в могильном склепе? И где его портрет? И почему он встречался в лесу с дочерью великой волшебницы Ровены?

Госпожа говорит, что моё рвение разгадать фамильные секреты весьма похвально, а вопрос Албанского леса в этом контексте несущественен. Она верит, что один потомок Баториев стоит тысячи магглов. Подумать только, из госпожи получилась был отменная Пожирательница Смерти!

Прошел слух, что профессор Картахара, один из самых видных волшебников Венгрии, уже примкнул к Тому-Кого-Нельзя-Называть. Полагаю, немало волшебников присоединятся к нему, узнав, что такое светило числится в его слугах. Да и у Шиндера немало доброжелателей из бывших учеников, которые взахлёб его цитируют. Интересно узнать, какая позиция у профессора Сэлвина. Во время моей учебы в Дурмстранге он был для меня самой авторитетной фигурой, ориентиром и наставником. «Может, не стоит так ломать лову? Может, просто отправить сову и спросить напрямую?» — мелькнула мысль.

А потом я вспомнила о Тине, и профессор выпал из головы. Баториевы рюши! Тина же обещала вскоре приехать!

Маловероятно, что она приедет сюда в такое смутное время, и мне искренне жалко утраченной возможности повидаться с подругой. Как теперь разговаривать с ней на эту тему? Как признаться, что и я, и госпожа, и Гонтарёки, и Каркаровы, и Матяш Балог — который ей так нравится — да и всё графство не прочь присоединиться к Тёмному Лорду, — смотря, что он предложит. А что потребует взамен?

Даже Фери-гаденыш смеет требовать. Принесёт мне утром завтрак и говорит: «Кушайте, юная госпожа Присцилла! Я требую, чтобы вы были здоровы!»

Воскресенье, 19 декабря

В Аквинкуме сегодня было суматошно и многолюдно. В «Немезиду» было не протиснуться, но в трактире Каркаровых было много свободных мест. Пожиратели облюбовали это место, поэтому здешние колдуны не горят желанием здесь засиживаться. Агнеса призналась, что её отец тоже примкнул к Тёмному Лорду, и когда она делилась со мной подробностями, с её лица не сходило брезгливое выражение. Агнеса считает отца невыносимым прихвостнем, который то и дело ждёт, чтобы им помыкали.

Трактирный эльф вручил мне «Ежедневный пророк» — свежайший номер, прямо из типографии, судя по моим почерневшим пальцам. Вырисовывается чёткая картина: Тот-Кого-Нельзя-Называть располагает огромными человеческими ресурсами и средствами, и многие волшебники охотно примыкают к нему. А многие готовы отстаивать тот мир, каковым мы его знаем. Ни для кого уже не секрет, что наступили тёмные времена; грядёт кровопролитное противостояние. Впрочем, нам не впервой. Магический мир не успел спохватится, как всё это обрушилось на нас, хотя, госпожа говорит, что волшебники, внимающие знакам, могли ожидать подобного. Но в большинстве своём волшебники не сразу поняли, что произошло. Слухи теперь всё ширятся и ширятся, к ним присоединяются всё новые слухи, и уже всё медье стало единым слухом.

О Дамблдоре, светлейшем маге современности, наши волшебники отзываются нелестно — и всё из-за его магглолюбных высказываний. Проще говоря, у нас его называют старым дураком. По-моему, любить магглов это крайне противоестественно. Тьфу, это же надо быть таким самоотверженным!

А Дамблдор, кроме того, что дурак, так ещё и гений. Поговаривают, что он изобрёл надёжный способ передачи секретных срочных сообщений — говорящий Патронус. У нас Патронуса вообще никто, кроме профессуры, вызывать не умеет. Либо оттого, что нет особо счастливых воспоминаний, либо оттого, что потребности прежде не было, поскольку дементоры тут не водятся. Если они взаправду примкнули к Тёмному Лорду, нам нечего опасаться. Балог не в счёт, как бы ни было прискорбно это сознавать.

«Видишь, Гонтарёк, какая бывает магия... Говорящий Патронус! Это тебе не стены расписывать и ртуть перегонять...» — подумалось мне. Я с нетерпением ждала нашей встречи, чтобы всё обсудить. А ещё у меня было к нему важное дело.


Ужиная сегодня с госпожой Катариной, я любовалась картиной Ксиллы Годелот, висящей над камином в обеденном зале. Фери обнаружил её на днях в одном из медных люков во втором погребе, который я нарочно не пыталась открыть, не ведая, что меня ждёт. Фери рыдал от счастья, визжа что есть мочи, что люк открылся ему неспроста; что замок таким образом благодарит его за все его труды; что госпожа Ксилла наградила его своим творением. Я бы позволила эльфу забрать картину в свой чуланчик, но госпожа настояла, чтобы повесить её на видном месте.

На картине изображены связанные магглы, которых бросают оборотням Шарвара. Засмотревшись на картину, я представила себе, как члены Ордена Феникса посылают друг другу Патронуса «внимание-Дамблдора взяли-внимание-в плен-внимание-в Ньирбаторе», и не смогла сдержать заливистого смеха.

Госпожа закашлялась, обжегшись гуляшом — и улыбка сошла с моего лица. Я почувствовала, что меня снедает зависть. К Патронусу. Я его возненавидела.

Понедельник, 20 декабря

К каждому выпуску британской газеты «Ежедневный пророк» теперь прилагается брошюра, которая гласит:

Издано по приказу Министерства магии.

КАК ЗАЩИТИТЬ СВОЙ ДОМ И СЕМЬЮ ОТ ТЕМНЫХ ИСКУССТВ

В настоящее время волшебному сообществу угрожает организация, называющая себя Пожирателями смерти. Соблюдение несложных правил безопасности поможет вам защитить себя, свой дом и свою семью.

1. Старайтесь не выходить из дома в одиночку.

2. Будьте особенно осторожны в темное время суток. По возможности распределяйте свое время таким образом, чтобы завершить любые путешествия до наступления темноты.

3. Тщательно проверьте меры безопасности в своем доме, убедитесь, что все члены вашей семьи знакомы с экстренными приемами самообороны, такими, как Щитовые чары и Дезиллюминационное заклинание, а несовершеннолетние члены семьи владеют навыками парной трансгрессии.

4. Договоритесь об условных знаках с друзьями и родственниками, чтобы исключить возможность использования их облика Пожирателями смерти при помощи Оборотного зелья.

5. Если у вас возникло впечатление, что кто-то из членов семьи, коллег, друзей или соседей ведет себя необычно, немедленно обратитесь в Группу обеспечения магического правопорядка. Возможно, вы столкнулись с человеком, находящимся под действием заклятия Империус.

6. При появлении Черной Метки над жилым домом или любым другим строением НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ВХОДИТЕ ВНУТРЬ и немедленно обратитесь в Управление мракоборцев.

7. По неподтвержденным сведениям, существует возможность, что Пожиратели смерти используют инферналов. При встрече с инферналом НЕМЕДЛЕННО сообщите об этом в Министерство.*

Мне любопытно: как обратиться в Управление мракоборцев, если у нас такого не имеется? Получается, Пожиратели выкапывают тела для создания инферналов? Можно только догадываться, зачем они понадобились Тёмному Лорду. А вдруг он сможет избавить пещеру короля Иштвана от неуязвимого?.. Пускай даже забирает его себе. Главное, чтобы использовал по назначению — против своих политических оппонентов, а не нашего многострадального Сабольча.

Помимо прочего, в медье объявили открытие сезона, который называется Дни ожидания. Сабольч-Сатмар-Берег придерживается древнего обычая, согласно которому в день рождения первого мастера волшебных палочек Тиборка Грегоровича, 18-го января, принято проводить магические дуэли. Вызывать может только старший младшего, а если тот откажется, будет лютейший позор, внесут во все летописи, и на родовом древе отметят: если молодой, то «хлюпик», а постарше — «нюня».

Проводятся дуэли в заброшенном амфитеатре в Аквинкуме. Он и так огромный, но с помощью расширительных чар он становится настоящим ристалищем. Смертельный исход в дуэли не обязателен, но бывали случаи, когда запал было уже не остановить. Именно на такой дуэли погиб отец Варега, когда после свержения Ангреногена его вызвал отец погибшего семейства, полувеликан Рохдок. Тот имел право отказать не-человеку, но, полагаю, после всего он сам уже не хотел жить.

В Дни ожидания всех охватывает лёгкий мандраж. Кто-то носится с мыслью, что его вызовут; кто-то совсем не подозревает; кто-то рассчитывает на то, что успел со всеми помириться. Судя по дуэлям за прошедшие несколько лет, вызывают всегда того, кого намереваются убить, — ведь сразиться можно когда-угодно, но убить безнаказанно — только раз в году.

Вторник, 21 декабря

После картины Ксиллы я терзалась мыслью, что надо бы всё-таки найти портрет нашего достопочтенного Барона. Для меня это крайне важное дело, самой бы знать, почему. Я предчувствую, что информация, которую я собираюсь выведать у Барона, сможет мне как-нибудь пригодится. Это что-то из разряда чувств и предчувствий, а логики никакой.

Блуждая по замку, я вышла на четвертый, наименее изученный мною этаж, и увидела то же, что всегда — один из множественных люков, разбросанных по замку, которые таят в себе различные сокровища, тайны и угрозы. Этот люк выглядел довольно заманчиво: на нём лежал небольшой драгоценный камешек. Испробовав преграду рукой, я поняла, что камешек с места сдвинуть невозможно. После применения отторгающего заклинания, преграда начала поддаваться. Открыв люк, я изумилась тому, что оказалась в положении вверх тормашками. Такой безобидный люк мне ещё не попадался. Я полезла вниз, взбираясь вверх, цепляясь пальцами за плиту, используя липнущее ментальное подвешивание. По мере того, как мои руки, точно паучьи лапки, подбирались все выше, дышать было всё тяжелее, воздух казался едким. Я пыталась успокоиться, мысленно и вслух убеждая себя, что мои ощущения вызваны на редкость безрадостными поисками вечно убегающего Барона. В какой-то миг меня одолела сильная дрожь, и носом пошла кровь. К счастью, именно тогда я обнаружила, что воткнулась головой в следующий люк, и на сей раз мой подъем завершился. Новый люк вывел меня на каменную плоскость, покрытую мхом. В изнеможении растянувшись на шершавом полу, я услышала леденящий кровь голос:

— Так ты нашла меня... дерзкая девчонка. Признаюсь, не такое ты ничтожество, как я думал. Славно потрудилась, — негромко заговорил ко мне Стефан Баторий из портрета, прислонённого к стене.

— Пожалуйста, монсеньёр... позвольте мне забрать вас к себе, иначе я здесь... не выдержу, — умоляла я Барона, чувствуя надвигающееся проклятие запретного места. Замок вздумал сопротивляться мне. Я чуть было не разрыдалась.

— Глупая, ох, глупая девчонка... — Барон проказливо ухмыльнулся. — Возьми себя в руки, черт побери! Замок ощущает твою немощь и это забавляет его. Соберись! Я приказываю тебе! Вспомни, какой звук самый прелестный для госпожи Эржбеты?

— Звук головы, падающей в корзину, — еле дыша, ответила я.

— А какие глаза для неё самые пронзительные?

— Те, в которые воткнуты иглы, — ответив на этот вопрос, я ощутила заметное облегчение.

— Чего же ты так боялась, коль знаешь всё это? — ворчал Барон. — Но правильно делаешь, что боишься. Тебе ещё как нужно бояться, ведь ты посягаешь на то, что НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ ТЕБЕ!

У меня глаза на лоб полезли от такой чепухи.

— Как это не принадлежит мне?!В таком случае замок уже избавился бы от меня! Ньирбатор видит во мне свою будущую госпожу!

— Не смей препираться со мной! Возомнила себе чёрт знает что. Преследуешь меня постоянно, ни стыда, ни совести! Думаешь, я не видел, чем вы занимаетесь с тем разгильдяем? Ты не достойна быть госпожой Ньирбатора!

— Если б вы отвечали на мой зов, а не прятались, подглядывая, и вели себя, как подобает... — мысленно обрушившись руганью на Барона, я смекнула что к чему и надела маску сокрушения, чтоб умилостивить его. Он самодовольно фыркнул и сказал:

— Барон не прячется. Это замок меня от тебя прячет. Ты — недостаточно хорошая компания, надо полагать. — Его ноздры раздувались от надменности, он пыхтел со злости, как настоящий аристократ. — Ну же, глупышка, вынеси меня отсюда!

Не мешкая ни секунды, я выполнила его приказ. Уменьшив портрет до ручного зеркальца, я пролезла обратным путем. Спускаться было намного легче; из двух уровней люка меня буквально выпихнуло.

Я сжимала зеркальце, искоса поглядывая на него. Никогда в жизни со мной так не обращались. Если запустить в Барона Инсендио, Ньирбатор не простит мне, и мы все тут вспыхнем. Ему, стало быть, приятнее было общество Мальсибера, когда тот жил здесь примерно лет двадцать назад. Очень коварный напыщенный индюк... Лучше о нём совсем не вспоминать.


Поздно вечером, притащив портрет Барона Батория в свою комнату, я повесила его поближе к портьерам, чтобы в случае чего поплотнее заслонить. Вешая его на стену, мне пришлось скрепя сердце выслушать всякие оскорбления по поводу моих «неуклюжих действий» с его обиталищем. Я попробовала заставить его умолкнуть и как бы невзначай начала рассказывать о недавних происшествиях. О знаках. О кентаврах и детях. О змеях на ферме. О сквибах. О Вилме. О том, что девочку стоило оставить в живых и предоставить ей место в маггловском мире. Барон слушал меня, щурясь и фыркая.

— Что же ты такая медлительная, а? Палец о палец не ударишь, только стоишь у меня над душой. НУЖНО ОТОМСТИТЬ! Иначе подашь плохой пример грядущим поколениям, — огласил он свое слово.

Да простят меня мои покойные родители, но это слово Барона озвучило мои самые сокровенные мысли. Я ведь в самом деле жажду отомстить. Собственноручно и сполна. Я словно саму себя услышала, посему набралась небывалой решимости. Довольно-таки умный портрет; жаль, что умный и приятный — не одно и то же.

— А что касается твоего вопроса, то у меня никогда не было сыновей, — заговорил Барон, понизив голос на целую октаву. — Я и есть тот барон, который встречался в лесу с Еленой, дочерью Ровены... Любовь есть непозволительная роскошь для тёмных волшебников. Мы становимся уязвимее и готовы подставляться друг ради друга. Это проигрышный вариант, — в глазах Барона сверкнул зловещий блеск.

Я внимательно слушала, разглядывая портрет в полумраке. У меня душа взыграла от любопытства, когда я осознала, что портрет может стать кладезем бесценной информации.

— Судя по всему, я стал слишком значимой личностью, чтобы просто исчезнуть. Я — призрак. Я — портрет. Я — душа Ньирбатора.


Фери, который знает наизусть всю историю замка, с самого детства советовал мне не попадаться на глаза Барону. А после торжественного внесения портрета в мою спальню, эльф отвёл меня по-заговорщицки в сторонку и запричитал:

— Юная госпожа Присцилла, вам известно, что такое «тактика выжженной земли и массовых казней»?

— Да, Фери, ты мне с малых лет рассказывал о маминых Годелотах, — устало ответила я.

— С Бароном всё то же самое! — завопил эльф. — Он ничуть не добрее! Его нрав поистине злобен. Как и все молодые люди, он лелеял планы кровавых войн, похлеще гоблинских. Его светлая душа до сих пор обитает в Хогвартсе, а тёмная навеки заключена здесь. — Эльф многозначительно покосился в сторону моей комнаты и вытер платком вспотевшее от страха чело. — Из-за него вы окажетесь на скамье подсудимых! И господина Гонтарёка за собой небось утащите!

После упоминания моего ненаглядного рассердилась, но не так чтобы очень. Фери возомнил себя больно важным советником, но радость от находки уберегла его от незамедлительного наказания.

— Фери, а у тебя, оказывается, слишком много свободного времени, если ты успеваешь ещё и подслушивать. С завтрашнего дня твой график будет уплотнён. Разве ты не подчиняешься госпоже Катарине?

В ответ эльф приготовился наносить себе увечья. Я пригрозила ему Конфундусом, и он наконец притих. Госпожа говорит, что с Бароном полезнее дружить, ведь он, в некотором смысле, воплощает душу замка, а без души тот сломает себе шею.

Суббота, 25 декабря

Госпожа Элефеба пригласила меня сегодня к себе на ужин. Сегодня — это прямо сейчас. Мне нужно поскорее собираться. Барон злопыхательно усмехается; Фери махает руками и полотенцем, торопя меня. Напишу только общую сводку новостей, пока не забыла.

— Полицейский участок заметно обезлюдел. Из офицеров остались только самые жизнестойкие, например, инспектор Мазуревич.

— Директор Дурмстранга Стржеховски исключил из школы всех грязнокровок, то ли самовольно желая угодить министру Габору, то ли по его прямому приказу. Министры магии соседних стран одобрили его старания.

— Типография, печатавшая газеты, лояльные курсу Дамблдора сгорела дотла.

— Исчезновения — уже больше не исчезновения. Теперь это называется «серийные исчезновения». Первыми исчезли семеро свидетелей с улицы Лорда Вальдиса, участковый, Мири; затем Барто и Китти Гзаси, за которыми последовала пропажа Гаспара Гзаси. Немного позднее пять других исчезновений с той же фамилией. В итоге пропали все волшебники и грязнокровки, связаны с семьей Гзаси. Я их не знаю, но все они исчезли. Пока что полиции удалось найти всего один труп, оставленный намеренно: обезображенный труп представлял из себя pавномерную кляксу гниющей плoти и перемолотых кocтей, — отличительная примета заклятия Тэлапидем Тэрит. Похоже, Пожиратели смерти развлекаются на полную масть. У меня дрожь пробегает вдоль позвоночника, как подумаю, что Тэлапидем Тэрит можно применить к человеку, а не к флоббер-червю, на котором мы упражнялись в Дурмстранге.

Теперь — самое худшее. Сегодня в Аквинкуме Беллатриса Лестрейндж опозорила меня у всех на глазах. Идя прямо на меня посреди площади, она истерично завопила: «Уйди с дороги, оборванка! Брысь! Брысь! Брысь!»

Я была огорошена. Оборванка из меня никакая: на мне чёрное бархатное платье, на плечах расшитое рубинами; у меня роскошная темная коса ниже пояса; в моей комнате живёт барон. Я по какой-то непостижимой глупости начала перечислять в уме все атрибуты, указывающие на то, что я — не оборванка.

Я повелась на её подстрекательство, а здесь такого здесь не прощают. Иначе подам плохой пример грядущим поколениям.

Комментарий к Глава Четвертая. Кровавый Барон * из «Принца-полукровки»

====== Глава Пятая. Досчитай до Семи ======

Среда, 27 декабря 1963 года

Сегодня я позвала Варега на встречу в своё «убежище», чтобы откровенно поговорить, не беспокоясь о том, что нас могут подслушать. Переворот в нашем медье ощутим, но почти незаметен. Говорят, это особенности стратегии Тёмного Лорда, и по части хитросплетений он не имеет себе равных.

Когда я пришла в назначенное время, Варег уже топтался у входа фамильного склепа Баториев. После замка это второе место, которое я считаю своим укромным местечком. Я преобразовала доступ к нему с помощью чар дезиллюминации, а внутри частенько трансфигурирую его в нечто уютное. Щит и дезиллюминация действуют, пока жива госпожа Катарина, так как её опекунство и статус последней в роду Баториев являются могущественным проводником для подобных чар.

Склеп стоит глубoко вросший в склoн xoлма на окраине леса. Он выстроен из гранита, с течением лет поменявшего свой цвет не один раз. Дверь пpeдставляет coбой тяжелую, лишённую укpашений гpанитную плиту; её заграждают железные цепи, сработанные в гоблинском мастерстве с защитой для приглашенного. Склеп неосязаем для всех, кроме пригласившего и приглашённого; его невозможно обнаружить при помощи приборов и заклинаний.

Вокруг склепа есть несколько цветочных насаждений. Говорят, садили их ещё служанки Эржебеты, но теперь они все мертвы... то есть цветы, хотя служанкам повезло ещё меньше. Неискушённому взгляду они кажутся сорняками, но на самом деле это переросшие, некогда жалящие омелы.

Забавно, что маггловским глазам склеп предстаёт красивой капеллой. Красота, которую им внушает созерцание этой капеллы, нарастает с такой же быстротой, с какой возрастает животный страх. Поэтому магглы обходят это место десятой дорогой.

— Скажи, а кто такой этот Крауч? Только о нём и слышно, — начала я разговор, устроившись на сундуке, который вследствие трансфигурации стал похож на кресло с золотой обшивкой. — Я думала, Тёмный Лорд вскоре объявится... А тут все говорят о каком-то Крауче. Многовато суматохи вокруг одного имени. Он что теперь... эм-м... популярнее Дамблдора?

— Не уверен насчёт популярности, но он очень опасен, — с готовностью ответил Гонтарёк. — Тот-молодой-и-нервный, который в таверне был, это его сын.

— Значит, сын против отца? Странноватый расклад...— Я вспомнила Пожирателя, который отчего-то решил не участвовать в разгроме булочной Лугоши.

Варег пересел на другой сундук, поближе к моему.

— Крауча есть за что люто ненавидеть, — заявил он. — Таких, как мы, он каждый день отлавливает и зашвыривает в Азкабан.

— Что, без суда и следствия?

— Да нет, вроде всё по закону, но методы у него такие... особые. Охота и поимка до жути нелицеприятны.

— Нелицеприятны, говоришь? — удивилась я. — Разве это плохо? То же самое говорят о Грюме. Это вроде бы комплимент.

Варег состроил снисходительную гримасу и улыбнулся. В той улыбке усталость сквозила заметнее, чем прежде.

— Да, но в не случае Крауча. Не знаю, как тебе исчерпывающе объяснить. Ты сама всё поймешь. Его тактика смахивает на утончённые репрессии нашего министра Габора — после того, как тот разочаровался в законных методах и осознал, что своего можно добиться окольными путями.

По словам Варега, в истинное положение дел его посвятил Каркаров: он раньше всех узнал о приезжих, поскольку те начали часто засиживаться в трактире его дяди, отца Агнесы; так или иначе пришлось знакомиться. Посредником знакомства послужил старик Шиндер, который примкнул к Темному Лорду несколько месяцев — если не годов — назад. Вербовать сообщников в континентальной Европе Тёмный Лорд начал с Дурмстранга, и бывший преподаватель, который никогда особо не отличался идейностью, согласился выступать посредником и стать важным звеном в постройке нового магического сообщества.

Мы с Варегом обсудили каждого Пожирателя и наши первые впечатления — нет, ужасания и негодования.

— Они очень заносчивы... они называют наших волшебников грязнокровками! — закричала я, пнув ногой сундук, на котором сидел Варег.

Он поднялся и пересел ко мне. Я даже не успела заметить, когда он придвинулся совсем вплотную, и я оказалась в его объятиях.

— Послушай, неважно, как они нас называют. Если б Тёмный Лорд считал нас недостойными, то не звал бы на свою сторону, — парировал Варег.

Мне хотелось рассмеяться от абсурдности всей ситуации.

— Ты рассуждаешь так, будто встречался с ним и можешь знать, что у него на уме. Но где он, собственно? Мы даже не знаем, существует ли он на самом деле! И как знать, на чьей стороне мои знакомые? Чтобы мне, случаем, не перепало за общение с предателями этого Лорда. — Я с горечью вспомнила о Тине.

— Ты сама видишь, его ряды стремительно пополняются, а наши волшебники с особой охотой идут к нему. Подумай сама, Картахара, Шиндер... следовательно, весь Дурмстранг. Негласно или гласно, это неважно. Думаю, мы пока даже не осознаём всего масштаба развёрнутой войны, — мрачно подытожил Варег.

Прильнув ко мне ещё ближе, он понизил голос до бархатного:

— Приска, для нас естественно идти за сильнейшим, и сама идея чистого рода продиктована этой силой. Говорят, мощь Тёмного Лорда превосходит даже самые смелые ожидания, — немного помедлив, Варег вдруг улыбнулся: — Кстати, я не раз слышал, как госпожа Катарина рассуждает на эту тему. Я вообще удивлён, что тебя приходится в чём-то убеждать.

— Меня не надо ни в чем убеждать, — раздраженно протянула я. — Просто всё так внезапно. И то, что случилось... Варег, Балогов убили! Ты это понимаешь?!

Он молчал, но его руки ещё крепче сцепились вокруг меня.

— И зачем они только явились сюда? — Я вспомнила, как, увидев лачугу Балогов, ещё удивилась, почему ни в одном окне не горел свет. — Местные и так презирают Дамблдора, и надсмотрщик у нас уже есть — Мазуревич, только и делает, что шныряет повсюду... — Я бегло взглянула на Варега, его видимое равнодушие озадачило меня. — Ты б тоже хотел присоединиться к ним, верно? Но тебя не приглашают, так ведь? — я кольнула его, надеясь услышать более правдивую версию правды.

— Ты же слышала, какой властью Тёмный Лорд наделяет своих подчинённых. Сама суть — господство волшебников, защита их прав, защита магии от посягательств маггловского сброда... А действуют они очень слаженно и целеустремлённо. Присоединиться было б неплохо, но от нас этого не требуется... — Варег удерживал мой взгляд, будто проверяя реакцию.

— А что тогда от нас требуется?!

— Не стоять у них на пути и не предавать Тёмного Лорда. Кажется, всё.

Позже я снова заговорила о Балогах.

— Помнишь, когда-то Каркаровы возмущались тем, что «приезжают тут мракоборцы, убивают наших ангреногенов, будто мы сами не можем...» А тут начали сквибов наших убивать. Разве нет в Англии своих? Почему за своих не возьмутся? Я вот что подумала... Быть может, Тёмный Лорд действительно боится Дамблдора? Поэтому собирается прятаться в нашем захолустье, выстраивая планы захвата?

— Приска, ты должна понять, в убийстве Балогов нет ничего личного. Речь идет об убийстве семьи сквибов. Это запустило необратимую цепь событий, — втолковывал он мне, будто я совсем не соображаю.

«Нет смысла обсуждать с ним, что правильно а что нет, — я размышляла. — Ничего путного из этого не получится!»

Я расправила на коленях платье, а потом выпалила:

— Я хочу попросить тебя об одолжении.

Стоило мне это сказать, как Варег сразу ощетинился, будто понял меня с полуслова. — Я хочу, чтобы ты поспрашивал Каркарова, знает ли он, кто именно с Пожирателей убил Вилму. Маленькую сквибку можно было оставить в живых. Это убийство было лишним.

— Зачем тебе это, Приска?! Ты понимаешь, во что можешь вляпаться? Хочешь нажить себе врагов среди убийц? — на одном выдохе выпалил Варег, предварительно смерив меня этим противным взглядом не-уходи-не-умирай. Я чуть не рассмеялась.

— Я собираюсь отомстить, — ответ мой был твёрд. — А если ты отказываешься помочь, если тебе так трудно всего лишь добыть имя, то я сделаю всё, чтобы ты вышел из этого склепа не в таком отличном здравии, в котором вошёл, — прежде чем договорила, я уже вытянула палочку из ножен и крутнула ею в сторону Варега.

— И что же ты сделаешь? — спросил он вполголоса, глаза у него озорно заблестели.

— Может быть, выколдую несколько сурукуку, чтоб покусали тебя, пока ты совсем не свихнулся и сам не обратился в сурукуку! А то станешь похож на того с сальными волосами. — В голове мелькнула физиономия отвратного парня. Давненько в нашем медье таких не видели. — Впрочем, он больше сойдёт за инфернала.

— Снейп? — Варег пренебрежительно хохотнул. — Да он совсем безобидный, Каркаров говорит.

— А Лестрейндж и Кэрроу тоже безобидны? — вспылила я. — Они сверх меры жестоки и невоспитанны. Госпожа Катарина говорит, что таких женщин нужно усмирять, посылая на маггловские общественные работы.

В уме нарисовалась картинка Пожирательниц в салатовом фартуке и косынке в горошек, разливающих горячий бульон в самом преступном районе Будапешта. Ей-богу, как тут можно было удержаться от широкой улыбки?.. А Варег принял это на свой счёт.

Продолжение разговора не имело смысла. Мы сидели с ним на сундуке несколько минут, бросая друг в друга колкие взгляды. «Надо же, убить сквибов, чтобы запустить цепь событий, — я ушла в раздумья. — Смысл какой-то есть, но... Вилму зачем?! Лукавить не буду. Если б речь шла о семье незнакомых мне сквибов, меня это совершенно бы не трогало. Но Балогов я знала»

Я всё-таки дождалась от Варега ответа — короткий кивок. Ну хоть что-то!

«Как же я накажу убийцу?» — я призадумалась. Попыталась красочно нарисовать себе, как вырываю глаза из его глазниц, бpoсаю на землю и наступаю на них ботинком — cначала на один, пoтом на второй, и они лопаются под моей cтопой, как пузырьки…

— Знаешь, Фери сегодня готовит саварен и фруктовый салат в сливочном сиропе. Хочешь прийти?

— Ладно... Да, конечно, — Варег от неожиданности весь обратился в улыбку. — Конечно, приду. Да.

Когда мы вышли из склепа, грязновато-розовое небо было подёрнуто красивой дымкой.

Четверг, 28 декабря

Целый вечер мы с Варегом убили на «Немезиду», и всё ради Игоря Каркарова. Он, как обычно, ведущий всякой беседы, вспоминал что-то или весёлое или жуткое или разглагольствовал на тему наглого вторжения магглов в наш мир и кражи колдовства.

Каркаров сидел перед очагом в расслабленной позе, сладострастно попыхивая трубкой и совершенно не обращая внимание на остальных посетителей таверны, вынужденных его обходить.

Когда Варег будто бы невзначай заговорил о Метке над домом Балогов, Каркаров раздраженно плюнул в огонь в знак того, что тема неподходящая. И сделал он это так, точно был хозяином положения, а мы всецело зависели от него. Я co вздoxoм закрыла глаза. «Ну почему он такой брыкливый?» Когда Варег поймал мой взгляд, в его глазах читалось извинение, мол, придётся подождать. Да я и сама поняла, что не стоит наступать на горло.

Среди всего прочего Каркаров, уже подвыпивший, пустился вспоминать, как однажды в Дурмстранге натравил гиппогрифа на Мири. Все об этом знали, но никто его не выдал, — быть может, стоило. Зачем он это сделал, многие недоумевали, и не одна я подозревала, что причина кроется в отчаянной влюблённости. Натолкнувшись на сопротивление, его любовь обрела внешние признаки ненависти. Так или иначе то была любовь.

Несчастная Мири тогда сильно пострадала. С тех самых пор началась её экзальтация, и впоследствии она начала делать прорицания, что навлекло на неё лишь град насмешек. Её даром пренебрегали, даже родня приняла его в штыки, считая прорицание наследственным проклятием.

Теперь, когда Мири исчезла, Каркарову, кажется, не очень полегчало. Он странно себя ведёт. С одной стороны, всегда открыт к общению, а с другой — у него вечно такой вид, будто его что-то гложет.

Вскоре он дошёл дo точки, когда пpeкратил подносить кубок к губам и простo cидел, уставившись в огонь. Никто и слова не мог из него вытянуть.

Пятница, 29 декабря

Сегодня перед тем, как ложиться спать, я некоторое время провела, углубившись в чтение «Memoriam Dolor» о Экриздисе, тёмном колдуне, жившем в XV веке. Этот свирепый чернокнижник построил себе крепость, получившую позже название Азкабан, и постигал там глубины темнейшей магии, экспериментируя с различными зелиями и заклинаниями. Время от времени он заманивал в свою крепость маггловских моряков, чтобы пытать и убивать в свое удовольствие. О существовании острова стало известно только после смерти Экриздиса...

В гранатово-красном свете масляной лампы, лившемся на страницы, я рисовала в своём воображении встречу Эржебеты Батори с этим затейливым колдуном. Каким бы выдался союз столь ожесточённых сердец?.. Кровавая Графиня так и не встретила колдуна, равного ей в пылкости и свирепости. Пожалуй, если бы она повстречала на своём жизненном пути такого мужчину, она была бы от него просто без ума. У Графини бывали припадки скверного расположения духа, вследствие чего погибало много людей, и, даже утолив свою жажду крови, она была надменной, не терпящей возpажений властительницей. Она прожила свою жизнь исключительно по своим собственным правилам, попирая правила общественные. Эржебета была своенравной ведьмой, и до сих пор никто не знает, была бы она такой, будь она человеком. Бесхарактерные люди всегда терпимы к таким личнocтям, ocoбенно если этo — женщина.

Захлопнув книгу, я по какому-то наитию вместо постели отошла к окну и выглянула наружу. Было уже за полночь. Внезапно во тьме что-то замельтешило и я прижалась лбом к стеклу. Силуэт... силуэт мальчишки Миклоса. На луговине, перед замком. Что за?.. Миклос стоял в кромешной тьме, и даже снег вокруг него казался свинцово-чёрным.

Наспех применила lumen oculorum, и не зря, — мне предстояло увидеть нечто весьма причудливое.

Перед Миклосем стояли примерно два десятка детей. Он держал в ладонях какие-то вещицы и демонстрировал каждую, будто хотел, чтобы дети их запомнили, но я не смогла их рассмотреть. Потом он разложил их на снегу — я насчитала семь — и что-то сосредоточенно произносил. Некоторое время Миклос совершал какие-то непонятные пассы, будто играл в пантомиму: он тыкал пальцем себе в грудь, затем на вещи, разводил руки в стороны и, казалось, очень правдоподобно изображал гримасу боли.

У меня в груди внезапно похолодело и так же резко запекло. Призывая всех Баториев мне в свидетели, что за чертовщина? Почему мальчика до сих пор не отправили в Дурмстранг? Чему его учат кентавры? Что всё это значит?

Под конец Миклос провёл рукой по снегу, как будто хотел стереть прикосновение тех вещиц. Среди детей пронёсся шёпот. Они расходились.

====== Глава Шестая. Агнеса Каркарова ======

Суббота, 30 декабря 1963 года

С самого утра я была погружена в тяжёлые раздумья, вызванные преизбыточными советами Барона. Говорит, я должна придумать нечто поистине коварное и смаковать свой план отмщения и быть неподражаемой. Кажется, Барон перепутал меня с какой-то актрисой в театре, но я не возражала, а слушала и мотала его советы на ус. «Если хочешь отвести от себя подозрения, — вещал он, заговорщицки наклонившись к углу своей рамы, — ты должна избавиться от виновного гадким, мерзопакостным способом, то бишь, маггловским»

Сударь, попридержите коней! Я ещё даже имени виновного не знаю. А пока Гонтарёк его не добудет, я намеренно его избегаю. Пускай подтянет алхимию. Или осуществит свое тайное желание — стать сурукуку.

В свете последних событий даже не знаю, зачем ему эти навыки. Боевая магия даётся Варегу лучше всего, и при этом он ещё спрашивает: «Почему бы тебе не дождаться Дня Тиборка, 18-го января, и вызвать виновного на дуэль?» Лишённая склонности к самоубийству, я трезво оцениваю свои шансы в схватке с Пожирателем Смерти. У меня нет никаких преимуществ, а лелеять надежды на чудо я себе позволить не могу. Варега послушать, так он бы схватил Пожирателя за капюшон и задал ему такую трепку, от котopой тот бы взлетел в воздух, как обутый в эспадрильи лепрекон.

Барон Баторий, не упуская случая, чтобы назвать меня «милым ничтожеством», признает, что в таких обстоятельствах убийство по-маггловски — это самый изощрённый вариант. Естественно, всё надо будет устроить так, чтобы в причастности магглов не возникло никаких сомнений. Гонтарёк обещает подсобить. Уж не знаю, с какой это радости, но с его стороны это неожиданно. Я с трудом представляю, во что выльется его желание поучавствовать. Только бы потом не упрекал меня, что я вовлекла его. Мы взрослые уже, так что не на кого взваливать ответственность; если что, будем пенять на себя.

Кстати, Варег всегда ненавидел сквибов. Балог его пугал, сам о том не подозревая. Балог был не только сторожем, но и гробокопателем, и Варег рассуждал, что лопата в его руках — это жестокое орудие убийства. Он искренне удивился, когда я поведала ему, что это также рабочий инвентарь. Нам тогда было по 7 лет и мы мало что смыслили в сквибах. Нам казалось, что сквибство — это такое скверное настроение, когда волшебник устаёт от магии и в целях разнообразия прибегает к чему-то неординарному.

Воскресенье, 31 декабря

Семейство Гзаси только-только исчезло, а в медье уже начали вовсю их мифологизировать. Газетные лавки наводнили брошюрки, в которых описаны неимовернейшие истории, объясняющие их исчезновение. Видимо, люди готовы что-угодно выдумать, лишь бы не признавать, что все Гзаси, вероятнее всего, обрели бессмертие, в котором прилежно исполняют обязательства инферналов.

«Надо будет собрать побольше брошюр для Тины, чтоб она у себя распространила: пускай думают, что у нас тут каждый день происходит героический эпос, и не воображают себе, будто у нас произвол, беспредел и ужас, согласованный с местным магическим сообществом...» Эти забавные мысли улетучились в ту же секунду, как я вспомнила, что Тина, скорее всего, больше к нам приедет.

Стало достоверно известно, что несколько маггловских семей — те, что были посообразительнее — уже покинули медье. Нападения и несчастные случаи участились, но на сей раз, как ни удивительно, не от рук Пожирателей. Ходит молва, что в наши леса пожаловали не что-то там не пойми что, а сами оборотни.

Эти особи не водятся у нас с начала века вследствие целенаправленного организованного истребления. Для выпускников Дурмстранга тех времён охота на оборотней была едва ли не самым добродетельным видом досуга. Истребляли даже тех, кто совестливо пытался подавить в себе животное начало и порывал все связи со своими сородичами.

Сенсацией в недавнем происшествии стали сведения магглы из деревни Аспидовой, что в четырёх милях от Аквинкума. «Ведовские известия» писали о том, что неведомая тварь явилась женщине, когда та проходила вблизи леса. Чудовище не было похоже ни на зверя, ни на человека, скорее оно походило на уродливую обезьяну на волчьих лапах. Не издавая никаких членораздельных звуков, оно таращило на женщину свои предельно выпученные глаза и робко переминалось с лапы на лапу. Госпожа Катарина говорит, что это, должно быть, новоиспечённый оборотень, ведь нормальные особи не ведут себя так несуразно.

Вот кого эти происшествия привели в восторг, так это Агнесу. Как оказалось, это вообще её рук дело. «На Аспидовую обрушилась казнь вполне заслуженная, — говорила она мне. — Я сама её призвала, и справилась недурно»

Признание Агнесы не повергло меня в ужас, я скорее поразилась уровню её магии. Она у неё скорее сокрушительная, нежели созидательная, и, кажется, что с каждым годом сила Агнесы всё больше реализуется в этом направлении. Вблизи можно повелевать животными, — но оборотнями? И на таком расстоянии? В медье судачат, что «Каркарова балуется некромантией», но оборотни-то живы, да и Агнеса призналась бы мне, если бы создала оборотней-инферналов... Ладно, шутки в сторону.

Загвоздка в том, что некогда в деревне Аспидовой на склоне холма находилось фамильное поместье Норбесок, предков Агнесы по линии матери. Из-за своего буйного нрава они нажили себе много врагов — как среди магов, так и среди магглов. Когда ненависть достигла предела, враги объединили силы, чтобы стереть род Норбесок с лица земли. Но им удалось лишь сжечь их поместье. Магглы до сих пор верят, что пожар приключился вследствие удара молнии. Норбески породнились с Каркаровыми и поселились в деревне, прилегающей к Ньирбатору, но их взор неизменно устремлён в сторону Аспидовой, и не меркнет их обида, а жажда мести бросает тень на все радости.

Судя по всему, Норбески обрели в лице Агнесы достойную мстительницу, ведь справилась она и вправду недурно. Лишь за два дня стало известно о семнадцати в клочья растерзанных телах.


Остальные подробности этого происшествия я узнала сегодня, когда Агнеса пригласила меня к себе на обед. Чета Каркаровых не перестаёт удивлять меня своими вычурными вкусами. На сей раз это были морские моллюски: cвежие и жиpные, а к ним полагался джин с экстрактом из лепестков болгарской розы и свежего огурца.

Агнеса терпеть не может своего отца, и дело не в том, что она не разделяет его пристрастий к сырым устрицам. Госпожа Каркарова, отличаясь крайне кротким нравом и не питая ни грамма любви к своей строптивой дочери, поспешила стать на сторону мужа, заявив, что «сырые устрицы чрезвычайно полезны для здоровья подрастающих ведьм». Мы уже вроде бы выросли, и, будь я у себя дома, я бы в этом призналась, но в гостях у Каркаровых нужно вести себя посдержаннее. Дело даже не в меховой накидке госпожи Каркаровой, более уместной для времён Марии Терезии и Франца Иосифа, и не в патриархальных замашках старика... Просто Каркарову в тягость сознавать, что в семье маячит другой лидер — дочь, с которой приходится считаться.

Следом за устрицами настала очередь баpаньих языков, пpиготовленных в пергаменте. А перед десертом старик Каркаров, по своему обычаю, произносил длинную речь. Сегодня он был особо красноречив, что несомненно роднит его с племянником Игорем: «Магглолюбцы — это предатели! Они только и знают, что читать о Дамблдоре, следить за полётом маггловской мысли и приспосабливаться к смраду магглолюбивой эпохи. Сейчас у Тёмного Лорда в руках достаточнo нитей, чтобы пoтянуть за ниx и увидеть, как запляшут вce эти ничтожecтва…».

В свинцового-сером обеденном зале его голос отдавал поистине чугунным авторитаризмом. Признаться, мне его тирада пришлась по вкусу больше, нежели баранина, но, мельком взглянув на Агнесу, я поняла, что ей этого говорить не стоит.

Агнеса ненавидит своего отца чистейшей воды ненавистью. Зная её нрав, можно только поражаться тому, что он до сих пор жив. Смутное время в нашем медье сейчас очень подходящее для совершения своих тёмных дел, которые годами откладывались, ожидая удобного случая.

Под конец речи господин Каркаров торжественно поведал о том, что Тёмный Лорд не призывал никаких оборотней, и все происшествия, связанные с Аспидовой, следует признать «достижением его Агнесы». Он говорил об этом очень пылко, словно пытаясь доказать с пеной у рта, что интересуется благоденствием дочери. Агнеса продолжала бросать на отца не то брезгливые, не то снисходительные взгляды, в которых читалось, что он не в лучшем положении, чем жители Аспидовой.

Мы так и не успели перейти к десерту, когда к столу подбежал дрожащий эльф Бэби и истерично доложил: «Господин! За воротами топчутся какие-то две фигуры, укутанные в плащи с капюшонами, и требуют от вас вывести дочь на разговор!»

Забыв о том, что я не у себя дома, я вскочила, опрокинув кресло, и подбежала к окну. За воротами стояли Пожиратели. Чёрные балахоны. Чёрные капюшоны. Чёрные сюртуки. Я вспомнила снимок Дамблдора в газете — госпожа говорит, что он выглядит как попугай среди ворон, всё «цветастое и броское до неприличия». Пожалуй, если б не заклинание цвета для газетных снимков, госпожа была бы лучшего мнения о нём. Крауч, к примеру, всегда фотографируется в наглухо застёгнутых, серо-чёрных сюртуках. Вот это госпожа одобряет, — и меня приучила.

Каркаров вышел к Пожирателям сам. Он подозвал их на крыльцо, а мы, оставаясь вне поля зрения, навострили уши у самой парадной двери.

Монотонным тоном Пожиратели сообщили, что прибыли по приказу Тёмного Лорда, дабы выяснить, не является ли происходящее в Аспидовой и ближайшем к ней лесе некой «подрывной деятельностью с целью дискредитировать курс Тёмного Лорда». Всем известно, что в Аспидовой имеется около шести чистокровных семейств, и, спрашивается, с какой стати Тёмному Лорду натравливать на них оборотней, которые с недавнего времени присягнули ему на верность. Помимо всего прочего, их активизация в такой близости от местопребывания Пожирателей Смерти вызывает ещё уйму вопросов.

Всё это высказал один из Пожирателей, под конец добавив какое-то унылое наставление: «Тёмный Лорд каждому воздаёт по заслугам: ободрение тем, кто нуждается в ободрении, упрёк тем, кто заслуживает упрёка, наказание для провинившихся, но во всём главенствует дисциплина»

Агнесу такой оборот событий вовсе не обескуражил. Не дожидаясь разрешения отца, она выпорхнула из дома прямо в лапы нарушителей её покоя. Выражение её лица говорило само за себя: она будто бы хотела полюбопытствовать, в честь какого праздника её отвлекают от насущных дел.

К слову, вторым Пожирателем был Снейп, молодой человек с чёрными сальными, точно смазанными жиром волосами (к этому времени я уже усекла, что это вопрос не гигиены, а душевного состояния).

Стоило Агнесе подойти к ним, как этот самый Снейп вперил в неё свой пустующий черный взор, точно рептилия, которая готовится к броску.

Уж больно пытливо и настороженно смотрел он на нашу Агнесу, и я до чёртиков за неё перепугалась. Следующие несколько минут ничего не происходило за исключением того, что глаза Снейпа прямо-таки вонзились в глаза Агнесы — и они тотчас застыли.

Я прислонилась к раме окна, не ведая, что за беда настигла Агнесу, теряясь в догадках, не находя себе места. Мне было невдомек, отчего Агнеса просто не отведёт взгляд от глазищ этого жуткого типа. В полном безмолвии они так простояли около трёх минут. Прежде чем был разорван визуальный контакт, я заметила, что синие цветы на тафтовом платье Агнесы несколько поблекли. Бароновы кальсоны, что же это такое?!

Пожиратели кивнули Каркарову на прощание, а когда уже были за воротами, бросили друг другу нарочно громко: «Хотят истребить друг друга — не будем им мешать»

Позднее я узнала от Агнесы, что это была легилименция. Любой волшебник нашего медье, узнав это, начал бы рвать и метать, поскольку здесь такое не приветствуется и считается крайне дурным тоном. Этому их в том Хогвартсе обучают?

Волшебники Сабольч-Сатмар-Берега скорее подожгут вас или уложат по-маггловски, но копаться в вашей голове никто не станет. Ещё мой покойный отец говорил, что легилименция — это политиканство, а честь присутствует лишь в дуэли. Несколько по-другому рассуждал профессор Сэлвин, говоря, что в том и состоит заурядность грязнокровки — всегда рваться в бой. Так он упрекал нас с Варегом, поймав однажды на горячем: когда мы устроили дуэль в теплице в классе гербалогии. Думаю, если б мы тогда владели легилименцией, то применяли бы её на каждом шагу, напрочь забросив дуэли. Нечаянные откровения наверняка рассорили бы нас окончательно.

Яксли — так, за словами Каркарова, зовут второго Пожирателя, и он, в отличие от Снейпа, «требует к себе особого почтения». Если верить слухам, именно Яксли наложил Империус на нашего министра Габора, вследствие чего наше Министерство стало марионеточным. Это лишь подогрело интерес к главному кукловоду, которого никто из наших пока не видел.

До крайности поражена всеми этими происшествиями, следовавшими друг за другом так стремительно, мне захотелось поскорее вернуться в Ньирбатор, мою крепость, где все свои, где нет никаких нечестивых легилиментов.


На подходе к замку я встретила Миклоса. Мальчик подпрыгивал и напевал себе что-то под нос. Он просто фонтанировал энергией. Я уже собиралась спросить его о том случае на луговине и поинтересоваться, почему он до сих пор не в Дурмстранге, но не тут-то было.

Когда расстояние между нами сократилось до нескольких шагов, я услышала то, что потрясло меня до глубины души:

Кар-кар избавил нас от Мири,

Поднял вой в трактире.

Прощай, о Мири,

Цыганка в кашемире.

— Что за вздор ты несёшь?! — схватив его за руку, вскричала я.

— А, привет, Приска! — улыбнулся тот.

— Ответь на вопрос, Миклос.

— Я... я просто всё вижу, — ответ прозвучал по-детски нелепо.

— Что ты видишь, Миклос? Объяснись. Пожалуйста.

— То, что только дети видят, а кентавры знают.

— Что именно ты видел? Что тебе известно о Мири? Ты где-то видел её?

Я была уже на взводе. Холодок пробежал по спине, когда я вспомнила о пророчестве Мири. Она знала, что скоро всё изменится, но предвидела ли она, что постигнет её саму?..

— Я вижу сны, — ответил Миклос. — И о тебе тоже вижу. Тебя постигнет участь похуже.

Я недоуменно смотрела на мальчика, а мне уже рисовались сцены боли одна краше другой. Вопросы рвались наружу, но я будто бы подверглась Конфундусу.

— Почему вы не поженитесь с Гонтарёком? — внезапный вопрос застал меня врасплох.

— Не твоего ума дело. Пошёл отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели, — прошипела я, не узнавая собственного голоса. — Твои кентавры — просто животные.

— А я думал, мы друзья. — Миклос смотрел на меня совершенно непонимающим взглядом.

— Больше это не повторится.

Уже у калитки замка я оглянулась и увидела, что Миклос так и не сдвинулся с места, а смотрел мне вслед. Я была в замешательстве и чертовски напугана. «Участь похуже». Что может быть хуже смерти?

Гадкий мальчишка. Проклятые кентавры.

Давно я так не плакала.

====== Глава Седьмая. Дилемма ======

Вторник, 2 января 1964 года

Когда время движется к полуночи, замок всегда полнится cумятицей разнообразных звуков, и я порой боюсь, как бы они не затихли. Госпожа Катарина говорит, что это голоса родовых духов, стерегущих Ньирбатор, и если бы они вдруг умолкли, это было бы весьма дурным предзнаменованием. В таком случае следует преподнести жертву, чтобы умилостивить их, пока они не вздумают сделать жизнь неблагодарных потомков несносной. Мне ещё никогда не доводилось приносить человеческую жертву, но это сущность Ньирбатора. Замок — хищник, и это одна из тех прелестей, которые прямо пугают своей безоговорочностью.

Забравшись в свою постель, я внимала этим звукам в созвучности с уханьем моей совы Доди, которое постепенно убаюкивало меня. Бородач на портрете претенциозно глазел на меня, и это продолжалось бы долго, если бы портретная скука не развязала ему язык.

— С чего это ты вдруг стала такой молчуньей, а? Ни о чём больше не хочешь меня вопрошать, лентяйка? — развязно бурчал Барон.

— Скажите, мессир, что особенного может находиться в Албанском лесу? — пропустив мимо ушей его колкость, решилась я спросить. — Вы ведь не договорили тогда... Зачем вы с Еленой встречались там?

Барон не торопился с ответом, и полумрак выгодно скрывал выражение его лица. А потом он с каким-то вызовом сложил руки на груди, не выпуская из объятий свою нелепую шпагу.

— Она убежала из дома, представь себе, а я... вернул её, — последовал доходчивый ответ.

— Но почему Албанский лес? — недоумевала я. — Что в нём такого особенного?

— Да много чего, глупая девчонка! Ты даже не представляешь! — Барон отчего-то разнервничался, бранился себе под нос, пофыркивая. Потом вдруг добавил: — Прежде всего там всегда можно что-то спрятать...

— Что спрятать, ради всех Баториев?! — выпалила я. Лукавый тон Барона раздражал меня адски, но хотелось докопаться. Я чувствовала, что он намеренно тянет волынку, и казалось, что с каждым вопросом возрастает вероятность привести усатого павлина в бешенство.

— ... И НЕ БОЯТЬСЯ, ЧТО ПРОНЫРЫ НАЙДУТ! — пролаял он.

— Так вы расскажете, что там спрятано? Мессир... ну, монсеньёр... — не унималась я.

Барон снова медлил с ответом. Я усердно всматривалась в темноту, пытаясь уловить хоть какую-то черту его лица. Люмос зажигать было бесмысленно; Барон бы тотчас пришёл в раж, обвиняя меня в «подглядывании». Ему-то можно.

— Я наблюдаю за тобой, девчонка, — в резком тоне Барона послышались самодовольные нотки. — Если сочту нужным, то поведаю не только о том, что есть в лесу, но и КАК его найти.

Легче от этого не стало: любознательность моя росла, набухала и побаливала.

— Жду ваших pаспоряжений, мессир, — постаралась выдавить со всем благолепием, на что Барон одобрительно хмыкнул. — Ну а пока что... может, хотя бы намекните, какой волшебник мог выбрать Албанский лес для своего тайника?.. — Я обращалась к портрету, уже стоя на кровати на коленях. — Поговаривают, что наибольшей популярностью пользуются гоблинские копи, и я не слышала, чтобы кто-нибудь из великих что-либо прятал в лесу...

— Довольно! — оборвал Барон. — Если я пожелаю углубить твои познания в этом вопросе, я сам расскажу. Не смей от меня ничего требовать!

Его категоричность ничуть не покоробила меня. Это, что называется, баториевский этикет, я знаю, что он из себя представляет, поэтому решила немного... позабавиться.

— Скажите, мессир, это правда, что вы очень любили музыку? Госпожа Катарина поведала как-то, что вы покровительствовали каким-то квартетам...

— Ну да, — с живостью подхватил Барон. — И незачем говорить об этом в прошедшем времени! Я б и теперь с удовольствием послушал мейстерзингеров!

— Увы, это больше невозможно, — со смешливой опаской ответила я. — На смену мейстерзингерам пришёл джаз. Проник к нам из маггловского мира, можно даже сказать, ворвался... — Я осеклась, почуяв неладное. Воцарилась зловещая тишина.

Барон молчал долго и спустя вечность со стены на пол начали сыпаться золотисто-чёрные искры. Какие-то огненные попрыгуньи! «Бароновы кальсоны! Это же всего навсего портрет! Как?..» Перегнувшись над изножьем кровати, я увидела, что бесценный фамильный ковер Грегоровичей прожжён насквозь в нескольких местах, обугленных таким образом, что очертаниями стали походить на череп. «Ещё не хватало Чёрных меток среди моих голубых роз!»

— Пропади он пропадом, этот джаз! — взревел Барон, сокрушая тишину своим голосом, точно булавой. — Негодная девчонка, я запрещаю тебе со мной разговаривать!.. До конца следующего дня! Даже не подходи ко мне! А то прикажу Катарине растерзать тебя, как следовало сделать давным давно!

— Тысяча извинений! Прошу монсеньёра о снисхождении! — еле сдерживая смех, протараторила я после ладного силенцио. — Доброй вам ночи!

В благодушном настроении Барон не такой сварливый, но нужно тщательнее подбирать время для расспросов. Нужно извлечь из него как можно больше полезных сведений, ведь это кладезь информации, содержащий вещи, находящиеся за пределами моего магического опыта.

Поблёскивая двумя янтарями, Доди продолжала свои сумрачные песнопения, и я, закрыв глаза, предалась полу-дрёме, полу-фантазии. Вот я завернула за угол, вниз по воздушным ступеням, отшлифованным веками в камне... и вот проникла туда, где никогда прежде не была. Алчно блуждая в дебрях Албанского леса, моё воображение рисовало причудливые тёмные артефакты великих волшебников, которые могли их там припрятать...

А я возьму и найду. Или хуже: узнаю, что там нет ничего стоящего.

Среда, 3 января

Пришло письмо от Тины Олливандер. Казалось бы, радуйся, Приска, что подруга пишет, но... нечему радоваться. Разламывая изящную печать Олливандеров, я уже предчувствовала, что письмо отбросит нас друг от друга на расстояние до нескольких тысяч световых лет.

Короче говоря, Тина сообщает, что она и её друзья, ещё со школьных времён именуемые «мародёрами», присоединились к Ордену Феникса в борьбе против Того-Кого-Нельзя-Называть. Она пишет об этом с упоением, если не с апломбом... Горда собой, моя кроткая подруга. Меня кольнуло сожаление. А потом пришёл черёд сочувствия. А вдруг весь Орден Феникса постигнет Тэлапидем Тэрит? Авада-то хоть опрятна, как свежевыпавший снег.

Вкратце Тина пишет, что братья Блэк окончательно рассорились, хотя между ними всегда было напряжение, ведь старший ещё юношей убежал из дома, а младший остался под присмотром. Теперь же младший «яростно и во всеуслышание заявил, что отстаивает традиционную для Блэков позицию, и не желает знать тех, кто поддерживает Дамблдора и прочих предателей крови». Тина вроде как очень переживает по этому поводу, ведь она дружила с обоими братьями.

Особое место в её рассказе занимает Джеймс Поттер, их местная знаменитость, которого на пару со старшим Блэком считают прирождёнными борцами за добро, свет и единение, да хранят их Батории. Тина упоминает о своей «новой лучшей подруге», некой Лили, утверждая, что она — одна из талантливейших из знакомых ей волшебниц. Примечательно, что Тина всегда пишет, кто кому родич, а здесь ничего, — но не собираюсь ломать над этим голову. Довольно того, что весточка о «новой лучшей подруге» задела меня, хотя это, должно быть, к лучшему — теперь, когда мы противостоим друг другу или делаем вид или... Дементор ногу сломит в этом игралище судьбы-злодейки! Один только Варег убеждён, что мы на верной стороне — на стороне силы; а единение со слабыми это, ясень пень, не сила.

Но какую всё-таки глупость Тина совершила, написав мне об ОФ и даже указав пару имён — сюда, в Венгрию, где министр магии благополучно находится под Империусом, а волшебников и принуждать не пришлось — все по собственному желанию поддерживают Тёмного Лорда, которого и в глаза не видели. О чём она вообще думала? На месте Дамблдора я бы так не зевала, а повнимательнее следила за корреспонденцией незатейливых орденовцев. Впрочем, Тина не располагает исчерпывающей информацией от том, что здесь происходит... Но о министре Габоре должна же была слышать! Пожиратели не стыдятся пускать его к трибуне в полубессознательном состоянии, и он с неутомимо-лучезарной улыбкой на лице мямлит, как пятилетний ребёнок, о том, что «всё утряслось».

Тина пишет, что пообещала отцу не покидать пределов страны, иначе он места себе не найдёт, беспокоясь о ней. Итак, приезд отменяется, но «когда выпадет случай, она восполнит всё потерянное время». Упоминает также о некоей газете «Придира», популярной среди молодёжи, которая опубликовала интервью с ней и другими членами Ордена Феникса. О газете этой я кое-что слышала. «Ежедневный пророк» упоминал, что «Придира» только за один месяц опубликовала более сотни призывов к единению, любви, дружбе и поддержке Дамблдора». Весьма занимательно. В конце письма Тина шутит, что один из орденовцев, «прохвост Наземникус Флетчер», очень похож на нашего булочника Лугоши. Но мне уже было не до веселья.

Я вмиг сожгла письмо от греха подальше, — это самый дружественный жест, на который я готова пойти ради Тины. И запись в дневнике обязательно сотру. Теперь придётся разорвать с ней контакт, а то навлечёт беду и на меня и на себя и на своих звёздных мародёров.

В ожидании письма от Тины я мысленно готовила ответ и среди всего прочего хотела спросить, правда ли то, что в Хогвартсе обитает призрак Барона Батория. Барон ведь сам проронил, что он по совместительству призрак, но когда зашла речь о Хогвартсе, он разразился руганью и сделал гнусное прорицание о том, что госпожа в ближайшем будущем «будет гнать меня взашей». На всех радостях я помчалась к госпоже, умоляюще призывая приструнить баронище. В результате выговор получила я, как «душенька, которая не слушается старших».

Итак, Тина. Всё-таки я здорово сглупила, понадеявшись, что в свете последних событий смогу сохранить эту дружбу. Дружественные чувства не должны возобладать над разумом. Может, не следовало отпускать сову Тины? Тогда она хотя бы предположила, что сову перехватили, и усекла бы, что нынче писать небезопасно. Надо было задержать сову. Если она снова напишет — так я и сделаю.

Меня озадачивает другое. Зачем Дамблдору в Ордене такой молодняк — волшебники, которые, как и мы, всего несколько лет назад окончили школу? А где же воинственные отряды мракоборцев? Если к Дамблдору примыкает только впечатлительная и романтически-настроенная молодежь, о чём это свидетельствует? Хотя, с другой стороны, Аластор Грюм, звезда мракоборцев, тоже его поддерживает.

Следует заметить, что в предпоследнем номере «Ежедневного Пророка» появилась статья о том, что Грюму всюду мерещатся враги и Орден Феникса побаивается его неустойчивости. А в предыдущем номере стояло жирное заглавие: «Маги Британии пишут прошение министру отправить Грюма на принудительное лечение в Мунго»

Покойный муж госпожи Катарины говорил, что информация — это самая ценная валюта. Безусловно, для Тёмного Лорда это очень ловкий ход — ликвидировать местные лавки с британскими печатными изданиями, поддерживающими курс Дамблдора, и помиловать только одну газету «Ежедневный Пророк», которая то и дело критикует Дамблдора и выискивает его оплошности и недочёты. И это при том, что газета отражает позицию Министерства, которое сейчас возглавляет Нобби Лич — первый маглорожденный министр магии.

Бросается в глаза, что «Пророк» с огромным почтением отзывается о Бартемиусе Крауче, главе отдела магического правопорядка; утверждает, что «это самый настоящий герой сопротивления, и все здравомыслящие и законопослушные волшебники возлагают надежды на него, а не на старого дурака Дамблдора с его кружком вчерашних выпускников».

«Я предупредил министра Лича о том, что Тот-Кого-Нельзя-Называть обязательно попытается внедрить своих людей в Министерство Магии, — говорит Крауч. — Поэтому я призываю к усилению средств безопасности. В первую очередь это касается дементоров. Многие из них переметнулись на сторону Того-Кого-Нельзя-Называть, но больше половины хранит верность Министерству и совестливо охраняет узников Азкабана»

Я долго разглядывала колдографию Крауча. Его грозное лицо сулит беспощадную расправу всем врагам Закона. Интересно было б понаблюдать за его реакцией, если б он узнал, где находится его сын и в каком формировании состоит.

Похоже, что маги Великобритании разделились, а это уже больное место, на которое при случае можно надавить. Любопытно, как воспользуется этим Лорд? Впрочем, он уже надавил — хотя бы в лице Крауча-младшего. В нашем медье разделение происходит только по критериям чистокровный/нечистокровный, хотя при режиме Ангреногена критериев было много больше.

«Своекорыстие и безнравственность расшатали устои магической Британии, — громогласно вещает Крауч. — Нет больше ни принципов, ни самоотдачи, всё пошлo напepeкосяк. Никакие Дамблдоровы кружки не в состоянии остановить злодеев, рвущихся к кормилу власти. Коварные прихвостни Того-Кого-Нельзя-Называть плeтут свои сети повсюду, начиная с Министерства...»

Варег дико хохотал, прочитав речь Крауча, так как посчитал её чересчур напыщенной; мне же она, чего греха таить, пришлась по душе. Вот если бы во времена Ангреногена у нас был такой Крауч, чтобы сбивать всю спесь с Железных Перчаток... А теперь... Теперь он нам не нужен. Мы поддерживаем Тёмного Лорда. Мы ведь поддерживаем?..

Никто не хочет оказаться под Меткой.

====== Глава Восьмая. Мадам Лестрейндж ======

Пятница, 5 января 1964 года

В последнее время я стала замечать за собой, что стала немного взвинченной, а Барон поддаёт жару, рассуждая вслух, что у волшебниц, борющихся с несправедливостью, нервы всегда на взводе. Стоило Барону воспылать моей идеей отмщения, как он трещит без умолку. Но о чём это он лепечет? Здесь и в помине справедливости не было. Только портрет может позволить себе рассуждать о справедливости. За маленькую Вилму надо отомстить, вот и всё. Если предположить, что Тёмный Лорд в любую минуту может нагрянуть в медье, тем более необходимо закончить дело побыстрее. Я бы сама не против поостыть, но жажда мести уже не отпустит меня. Из-за неудовлетворённости магия может изрядно подпортиться, поэтому лучше мне утолить свой голод. И даже если это наваждение, пресекать его я не буду.

В добавок ко всему мне не дают покоя слова Миклоса. Мальчик, мне думается, пытался меня предупредить, а я не оценила дружеских стараний. Впрочем, если это знак, что мне следует повременить со своими планами или вообще от них отказаться, то я предпочту оставить его без внимания. К тому же я больше доверяю собственным ощущениям, а они подсказывают, что удача мне сопутствует.

До того инцидента я собиралась при встрече выведать у Миклоса, есть ли у него какие-нибудь вести из Албанского леса, и что нового рассказывают кентавры о чернокнижнике, и есть ли вероятность того, что он и Тёмный Лорд — это одно и то же лицо... Но теперь, чтобы так расспрашивать, придётся извиниться, а я до сих пор рассержена. Что за чушь он пел о Мири? Каркаров на такое не способен. Он пopoчен, но труcлив, а такие парни не cпособны на убийство.

Ко всему прочему, затронутая тема женитьбы пощекотала мне нервы. Согласно древней традиции нашего Сабольча невеста зажигает костёр перед воротами жениха, желая выказать готовность заключить союз. Костёр не обычный, а закреплённый могущественным обетом двух родов. Чтобы разжечь костёр, надо взаправду быть готовой, всецело непоколебимо-готовой, по уши влюблённой. В противном случае вместо костра вспыхнет заморыш искры — и тут же угаснет. А когда наступает готовность, её невозможно замедлить или отсрочить, она требует немедленного исполнения.

Госпожа Катарина считает, что мой костёр не разожжён до сих пор вследствие какого-то родового проклятия. Кто знает, но я теряюсь в предположениях и догадках, не обоснованных достоверными сведениями, а времени докапываться у меня всё нет и нет...

Суббота, 6 января

Сегодня я гостила у Агнесы и немного засиделась, аж до неприличия. Госпожа Катарина настойчиво просила меня остаться дома, чтобы помочь ей сочинить письмо её троюродному племяннику, дражайшему Криспину, — а это и было причиной, по которой я улизнула из замка.

Ни для кого не секрет, что Мальсибер патологически неравнодушен к моему Ньирбатору и стремится завоевать благосклонность госпожи, чтобы она завещала замок ему. Я же, по его мнению, должна съехать к Гонтарёку и стать кроткой женой. Чёрта с два. Это мой замок и я скорее разрушу его, чем отдам... Нет, долой нелепый драматизм — я просто никому его не отдам.

Когда мы с Агнесой пошли в подвал, чтобы поупражняться в заклинаниях на их новом домашнем упыре, ко мне вдруг подбежал их домашний эльф Бэби и начал «разоблачать» Фери, да так, что его было не угомонить: «Этот ваш Фери поистине баловень судьбы, — пищал Бэби, жестикулируя так, что его мохнатые уши хлопались туда-сюда. — Стоило бездельнику поступить к вам в услужение, как он тотчас в избытке получает всё необходимое для счастья. Каждый день ест паштет и пьёт сливочное пиво, у него добротная одежда и свежевыстиранный колпак; он может вволю выспаться. И вce эти блага он получаeт только за то, что иногда оказывает незначительные услуги, ведь вас в замке всего две госпожи, да хранят вас Батории. Всё остальное время этот ваш Фери предается праздности. Только эльф может раскусить его истинную сущность: он пройдоха, вам следует гнать его в три шеи...» И он всё пофыркивал, лепеча, и задыхался, пофыркивая.

Не знаю, откуда у Бэби такие сведения о благополучии Фери, но подозреваю, что он намекает мне на обмен с Каркаровыми, а такого намерения нет ни в одной клеточкe моегo мозга.

Я взяла на заметку только одно: спросить у Фери, чем он так досадил своим сородичам, что им не нравится даже его свежевыстиранный колпак.

Воскресенье, 7 января

В «Немезиде» сегодня было не очень уютно: за деревянными панелями и изъеденными балками отчётливо было слышно возню пикси, — никто их не ловит, всем плевать. Я дожидалась в таверне Варега, поскольку мы условились вечером встретиться, а он, зараза, запаздывал. Пока я сидела за столиком, кроша печенье и погружаясь в транс от неустанного попискивания и стрекота, тысячи идей роились у меня в голове.

Пока не осенила совершенно необычная. Включающая инспектора Мазуревича. Того самого, который премного досаждает всем волшебникам Сабольч-Сатмар-Берега. Опытный сыщик и артист своего дела, он обладает склонностью к театральным эффектам: ему невмоготу публично разоблачать злодеев. Хотя ему это ни разу не удалось ввиду того что он не страдает избытком воображения.

Однажды мы с Варегом, приехав летом на каникулы, раздосадованные местной тоскливой обстановкой, проникли в участок, чтобы узнать, за кого нас держит маггловская полиция. По правде говоря, мы просто хотели поразвлечься. Схватив первую попавшуюся папку с личным делом, мы заколдовали все остальные заклинанием мгновенного вихря. Была мысль прибегнуть к адскому огню, но последнее слово тогда было за Варегом: он сказал, что мы ещё успеем. Но не успели — от воодушевления след простыл, и мы нашли себе другие увлечения.

Вот привожу один абзац из той нелепой папки: «Бандиты свирепствуют ежемесячно, совершая всё новые преступления. Они крушат продуктовые лавки, громят средства передвижения, оставляя металлолом; заливают серную кислоту в почтовые ящики; приводят в негодность устройства. Схема преступлений достаточно очевидная: хулиганские пакости, совершаемые мелкими, подвижными группами, которые каким-то образом ухитряются не попадаться в поле зрения патрульных. Это почти всё, что я сумел выяснить, однако зацепиться по-прежнему не за что»

Кроме расследования того, что не его ума дело, Мазуревич занимается ещё жутким домашним хозяйством. У него есть кролики, гуси, были некогда куры, есть козы.

И один бык.

Он как гиппогриф. Натравить гиппогрифа?.. Каркаров успешно проделал это... Нужно как-то так по-маггловски... Барон говорит «гадким маггловским способом»... Маггловским насколько?.. Самым-самым маггловски гнусным способом. А если заманить виновного Пожирателя во двор инспектора, отвязать быка от сарая, и пускай он его... забодает? Очень по-маггловски. Мои мысли пустились в бега... от моего рассудка.

Если бы госпожа Катарина прознала... И Варег не одобрит. А Барон будет в восторге. Я всё чаще проигрываю ему в словесных баталиях, а пока нахожу какой-нибудь веский аргумент, чуть не подыхаю от натуги. Однажды Барон совсем разошёлся, и я попыталась перенаправить его пыл куда надо: поведала ему истории о магглах, которыe уничтожают букашек, сжигая иx с помoщью увеличитeльного стекла. В ответ Барон взревел, что Пожиратель Смерти — не букашка, и что я получу от него затрещину, если не придумаю чего-нибудь пооригинальнее.

Так вот, бык инспектора. Это оригинально. Барон наверняка одобрит. Надо всё хорошенько обдумать и разработать план, чтобы ничего не упустить. Прежде всего нужно будет отнять палочку. Это самая сложная часть. Никто и не подумает на меня, а гнев Тёмного Лорда обрушится... на маггла. Скажут: вот он, тот самый инспектор, это его бык забодал твоего верного слугу. Чего стоит, спрашивается, один жалкий маггл?

Наш досточтимый Мазуревич — офицер в отставке, но, увы, военную выправку он не сохранил. За десять лет службы его угрюмое лицо с грузной челюстью приобрело текстуру трухлявого дерева. Он служил исправно: шёл, куда посылали, cтоял, где пocтавили, дeлал, что пpиказали... Печальная выдалась у маггла жизнь. Если подумать, жизнь маггла ничем не лучше, чем у насекомого. До такой степени, что обвинение блюстителя порядка в убийстве должно привнести в его жизнь стоящее злоключение.

Его бык забодает убийцу. Это рука Немезиды.

А пока я предавалась раздумьях, подперев лоб ладонью, что-то стряслось. Я тряхнула головой, чтобы отогнать бычье-кровавую пелену, застилавшую мне глаза. С улицы послышались характерные раскаты и всплески заклинаний, раздавался ужасный грохот и визги вроде как банши. В чувство меня привёл гулкий топот. Посетители таверны поплыли к выходу смотреть, что приключилось. На шум заклинаний сбежались зеваки со всего двора, и толпа восторженно обступила место действия. Разгоряченные зрители обменивались хлёсткими репликами; несколько ведьм постарше негодовали. Я осталась внутри, высматривая из зарешеченного окна.

Недолго пришлось высматривать: Беллатриса Лестрейндж сцепилась в дуэли с засаленным Снейпом.

Каркаров рассказывал, что те двое постоянно соревнуются друг с другом за звание правой руки Тёмного Лорда и просто за крохи его внимания. Но у него ведь две руки — в чём беда? Левая рука, держась с холодным достоинством, может превзойти правую. Что-то такое говорил покойный муж госпожи Катарины. А лохматая ведьма меж тем забрасывала Снейпа очень хищными и донельзя грязными проклятиями. Истерический, насмешливый голос Беллатрисы гулко разносился по двору. Газовые фонари озарили их неуместным оранжевым светом. Один уже лежал плашмя.

Наблюдая за побоищем, я и не заметила, как в «Немезиду» прошмыгнул Варег. Он немного запыхался и с минуту стоял на месте, прислонившись к стене, чтобы отдышаться.

— Я добыл... добыл тебе имя, — наконец выпалил он. — Это была Беллатриса Лестрейндж.

— Ну кто бы сомневался, — ответила, не желая показывать Варегу свой шок.

Я вовремя выглянула в окошко: Снейпа резво отбросило прямо на ограждение балкона дома старьёвщика. Он лежал без сознания, а лунный диск до жути красочно подчёркивал сверх-сальность его лохм.

Толпа, насытившись зрелищем, гоготала и пила за здоровье победительницы. Беллатриса сдула с лица шальную прядь и, самодовольно осклабившись, вильнула мехом на воротнике своего плаща.

Надо же, Снейп столкнулся с неравным по весу противником: глиняный гopшок против медного котла. В жизни каждому cлучается оказаться в такoм положении. Маленькой сквибке. А теперь мне.

К слову, балкон дома, в который врезался Снейп, — я вспомнила, что видела вчера их хозяев: чету старьёвщиков. Они наконец-то научились подвесному заклинанию и впервые вывесили свой товар. Чёрные сюртуки на невидимых вешалках раcкачивались на вeтру, точно иccoхшие трупы виceльников.

Дуэли всегда вызывают большое возбуждение, и этот случай не стал исключением. На улицах в тот вечер образовалиcь cтихийные наpoдные гуляния.

Пикси пpoдолжали свои игрища, хлопая крыльями с такой cилой, что можно было опpeделить направление их движeния. На лице Варега отражались пpoтиворечивые чувства. Воздух на месте поединка был окутан пепельно-белесой дымкой. Беллатриса Лестрейндж уже побрела прочь мимо домов, pастворённыx пoлутьмой.

Мне страшно. Меня с души воротит.

Но я не отступлюсь.

====== Глава Девятая. Дамиан Розье ======

Понедельник, 8 января 1964 года

После совместного обеда мы с Варегом оттачивали сглазы на его домашних упырях. Сглазы кусающие, жалящие, растягивающие и раздувающие; полезные и не очень. В общем, было забавно и познавательно.

Мне до сих пор не даёт покоя вопрос, отчего у Агнесы есть упырь, у Варега их целых четыре особи, а у меня ни одного? Обратившись с этим непростым вопросом к госпоже Катарины, в ответ я услышала, что «благородный замок не допустит содержания таких безвкусных подзаборных тварей».

К слову, возле замка у нас есть пристройка, а в ней расположен люк в подземное убежище на три метра под землю. Стены там крепкие — из гоблинского железа, а сверху убежище покрыто полуметровым слоем бетона, в котором предусмотрены люки, заколдованные так, чтобы ни одно заклинание не рикошетило. Их приказала построить ещё Каталина, дочь Эржебеты, дабы пытать там пленённых магглов, которые достались её мужу в подарок от палатина Венгрии.

Будь у меня упырь, с местом содержания не возникло бы никаких сложностей, но госпожа убеждена, что наличие упырей у Варега и Агнесы — это на совести их родителей, и я не должна следовать их примеру.

Пожалуй, я могла бы исхитрившись тайно завести себе упыря, но госпожа Катарина отличается крайней чувствительностью в вопросах сохранения ceмейного достoинства. Малейшее поcягновение подобного рода, совepшенно незаметное co стороны, не смoжет от неё укрыться.


С видом вытащенных из воды трупов месячной давности упырь Варега вместе с моим забились в угол подвала, поскуливая от боли. Глаза у них уже не горели тем протухлым персиково-желтым закатом.

Утирая пот со лба, Варег присел возле меня. Одежда на нём была изрядно измята, жилет расстегнут, жилы на руках топорщились от перенапряжения. Услышав его задорный смешок, я облизнула пересохшие губы и внезапно обнаружила в своей ладони какую-то бумажку:

— Миклос просил передать тебе, — с важной миной сообщил Варег. — И взгляд у парнишки был какой-то озабоченный, скажу тебе прямо.

— Угу... а я смотрю, ты уже прочитал?

— Разумеется, Приска, — невозмутимо ответил Варег, — хотелось обнаружить хотя бы подсказку какую-то, отчего ты так ополчилась на мальца. Полдня убила на нытьё...

— Думаешь, я бы так поступала безо всякой причины? — болтая попусту, я намеренно оттягивала то время, когда придётся ознакомиться с содержимым бумажки маленького «провидца».

— Да читай уже, ради Мерлина! Не терпится посмотреть на твоё лицо, — Варег не отставал, взбодрён каким-то неуместным злопыхательством. — Похоже, Миклос здорово тронулся от общения с кентаврами. Занимают тут наши леса, лучше бы откочевали, твари, к своему Албанскому стаду...

Гнетущее предчувствие не давало мне спокойно развернуть записку. Я едва не поддалась внезапному порыву испепелить её. «Но как можно после упырей демонстрировать такую трусость? — взвыл голос тщеславия. — Жених потом по-чёрному будет подтрунивать». Под пристальным взглядом Варега, глубоко вдохнув и выпрямившись как рапира, я решительно раскрыла записку.

«Сон о тебе.

Ты в дымящейся мантии. Плачешь. Чужой смех. Ты говоришь: «Здесь жили мои предки с незапамятных времён». Чужой смех. Высокий. Холодный. «Я решу, что с тобой делать». Ты говоришь: «Здесь жили мои предки с незапамятных времён». У тебя слезы катятся градом. «Ступай в свою комнату, мелкая дрянь», — был тебе ответ.

Пожалуйста, не сердись на меня.

Миклос»

— Если этот сон действительно что-то значит, — в голосе Варега зазвучали совсем другие нотки, лишённые былого задора, — тебе следует прислушаться и повременить со своими безрассудными планами. Если бы я стал следовать советам портретов в моём доме, то...

— План мести я начала строить ещё до того, как нашла портрет Барона, — резко перебила я. — Это моё решение. Или ты считаешь меня настолько бездарной, чтобы идти на поводу у волшебника, прославившегося злой волей и буйным нравом?!

— Тогда зачем тебе вообще понадобился этот бородатый? — Брови Варега выгнулись с дерзкой претензией. Я на миг растерялась, не зная, как объяснить нюансы Ньирбатора тому, кто никогда в нём не жил.

— Варег, пойми, Барон является неисчерпаемым кладезем знаний. Когда я выведаю у него вдоволь полезной и годной информации, можно будет думать, как от него избавиться.

— А от него разве можно избавиться? — удивился Варег. — Разве он и замок — это не одна и та же старая магия? Ты сама говорила, что он — душа замка, а без души замок сломает себе шею.

— Да, это я пересказала слова госпожи, — ответила я, расплываясь в улыбке оттого, что Варег взял на заметку такие несущественные для себя вещи. — Но попытка не пытка. А если замок обнаружит вдруг иную опору? Почем знать? Что же касается моих планов — даже не пытайся меня отговорить.

Варег тяжело вздохнул и потер внезапно возникшую морщинку на лбу.

— Ты понимаешь, что собираешься сделать, а? Забодать Беллатрису Лестрейндж? Ты в своём уме? И чего ты так заупрямилась со своей местью? Ты как те Норбески, которые спят и видят, как бы отомстить всему миру.

Позоже, Варег этой остротой пытался меня образумить, ведь Норбесками у нас называют не только рьяных мстителей, но и просто сбрендивших чёрных колдунов.

— Ты немного тугодум, Гонтарёк. Я тебе говорила, что это уже личное. — В досаде я отодвинулась от него, и меня как ножом резанула мысль, что в своей жажде мести я совершенно одинока. Тишину в подвале пронзило заунывное повизгивание упырей.

— Как это — личное?.. — переспросил он с присущим только ему букетом медлительности, недоумения и растерянности. — Что у тебя может быть личного с этой ведьмой?

— А разве я не собиралась отомстить ей за «оборванку»?.. Ты уже забыл? Узнав теперь о маленькой сквибке, я уже не отступлюсь. Я просто не выдержу, зная, что эта коварная убийца как ни в чем не бывало ходит по нашему медье. К тому же, — я наглядно загнула два пальца, — сразу двух зайцев. Мазуревич больше не будет нас донимать. Это должно случиться. Я верю в то, что когда речь идёт о важных событиях, случайностям места нет. Всему есть свои причины.

Вторник, 9 января

Сегодня хозяин «Немезиды» отмечал свой юбилей и, несмотря на предупреждение «никакого вам дармового угощения», орава волшебников с окрестностей Ньирбатора пришла поздравить человека, который на протяжении вот уже тридцати лет трансфигурирует свой дом в таверну, трактир, а при надобности даже в постоялый двор.

Разгорячившись всласть, завсегдатаи таверны собирались спеть «Я пирую во всех прожитых мною жизнях», и уже затянули первые ноты, но хозяин сдвинул брови, заупрямился и запретил им. Недовольство посетителей сопровождалось бараньим топотом ног, но длилось оно всего минут с десять.

Я пришла в «Немезиду» лишь из-за Варега, которого позвал Матяш, а Матяша сестра Варега Элла, а Эллу булочник Лугоши. «Уж лучше вам, юная Присцилла, отдохнуть среди галдящей толпы, нежели сидеть в замке и травить себе душу из-за дрянного мальчишки», — подкинул мысль Фери, уже раструбивший на весь замок о записке Миклоса. Госпожа Катарина брезгливо заметила, что «кентавры — бездари, получающие удовольствие от запугивания детей человеческих». Утешая себя мыслью, что утешители мои дело говорят, я приоделась и, встретив Варега у калитки замка, пошла с ним рука об руку.

Ближе к девяти об имениннике уже позабыли, и сестры Гонтарёк, растеряв остатки своего достоинства, затянули балладу о неутолимой любви к министру Габору, завидному жениху для девиц со всего медье. Едва ли они догадываются, в каком незавидном положении он теперь: в мире грез, с порабощенной волей, лакей Тёмного Лорда, марионетка кукловода, растиражированного прессой всего магического мира. Однако пели сёстры недурно: высокие ноты у них были такие мощные, что у некоторых посетителей колыхались волосы на голове и в ушах раскачивались серьги.

Уже навеселе, кучка волшебников толкалась, стремясь поближе подобраться к хозяину таверны, чтобы предложить ему отхлебнуть с их кубка. Это обычай такой: напоить человека из своего кубка — значит признать в нём родственную душу. Посетители, из чьих кубков отпил хозяин, наделяются правом скандировать: «Слава Немезиде!»

Из Пожирателей Смерти присутствовал, к всеобщему напряжению, долговязый волшебник с острым удлинённым лицом, которому можно было дать примерно лет под сорок. Дамиан Розье. Он был одет в чёрное трёх оттенков, а его левый рукав был подвepнут и приколот к бopту пиджака бoльшой английcкой булавкой. Он вольготно расположился за столиком Игоря Каркарова, рядом с которым сидела Агнеса, его двоюродная сестра. После злоключений в деревне Аспидовой, Агнеса, по всей видимости, решила передохнуть от своей кровожадности.

Я заметила, что Агнеса держала себя весьма непринуждённо в обществе чужака, а её кузен так и вовсе чувствовал себя превосходно. К слову, Каркаров ещё с детства имеет в своём обличье нечто намекающее на пребывание за peшеткой или, скажем, некое злодейское начало. Ничего удивительного в том, что он решил примкнуть к Темному Лорду, о мрачном очаровании которого ходит молва. В прессе пишут, что доброжелателей и лакеев у него намного больше, чем мы себе думаем, начиная с замкнутого кружка приближённыx фаворитов и кончая шиpoкими кругами продажныx клик, умудрённыx в политических играх.

Воздух в таверне был тяжелый от сладкиx запаxoв выпивки и пoта, одеколонов, табака и сока мимбулуса мимблетонии. Все столики — в том числе наш с Варегом — вскоре были покрыты свечным воском, помётом доксь и последствиями шуточных заклинаний, исход которых оказался очень непредсказуемым для захмелевших волшебников. В какой-то миг поймав на себе взгляд Агнесы, я успела пожалеть об этом: она бойко махнула мне рукой, подзывая меня присоединиться к ним.

Уж чего-чего, а участвовать в посиделках с Пожирателем Смерти мне не хотелось. «Среди них нет убийцы детей», — утешительно шептал голосок в моей голове. «Но там Каркаров, — возразил голос разума. — А вдруг он действительно убил Мири?» Прощай, о Мири. Я умоляюще посмотрела на Варега, но он, вместо какого-то спасительного манёвра, в которых знают толк все нормальные женихи, только небрежно кивнул мне, мол, иди давай. Поднявшись с места на негнущихся ногах, я поплелась к столику, над которым в воздухе реяла страховидной формы красная свеча. «Ты — слизняк, Варег Гонтарёк, — я покосилась на него через плечо. — Настанет время, когда тебя постигнет участь упыря».

Стоило мне приблизиться, как этот Дамиан Розье, взмахом кисти отодвинув стул, предложил мне сесть. Каркаров чинно представил меня, Агнеса ободряюще мне подмигнула. Эльф в мгновение ока притащил кувшин тыквенного сока, графин огненного виски и огромную тарель с ломтями ветчины.

— Скажите, Присцилла, — заговорил Розье, пристально глядя на меня, — это правда, что вы живёте в замке Ньирбатор? — В его глазах присутствовала некая нахальность. Лицо у него было необычным — мраморно-бледным, с серыми глазами. Он держал себя естественно, за исключением того, чтo ничего не eл и не пил. «Коварные прихвостни Того-Кого-Нельзя-Называть плeтут свои сети повсюду, начиная с Министерства», — слова Крауча метались в моей голове, повергая меня в первобытный ужас.

— Да, это мой дом. Я — воспитанница Катарины Батори.

— Там ведь когда-то жил Криспин Мальсибер, верно? Если я ничего не перепутал... — Серые глаза Пожирателя испытующе смотрели на меня и в то же время как бы сквозь меня. Уловив тень ехидства в его тоне, я сглотнула.

— Мальсибер жил там в детстве, а когда началась учеба в Хогвартсе, приезжал только на каникулы, хотя на последнем курсе он и вовсе не приехал. Вскоре его семья насовсем перебралась в Англию, — я машинально рассказывала, хотя тема гадкого Мальсибера меня не очень радовала. — Да и было это очень давно, примерно лет двадцать назад, я тогда буквально только родилась. Мне это известно из рассказов госпожи Катарины.

— Гм, как увлекательно. А я, видите ли, учился вместе с Мальсибером. Мы с ним и двумя другими учениками были самыми лучшими друзьями... — медлительный тон Пожирателя стал уж больно загадочным. Каркаров внимал ему разинув рот, Агнеса наблюдала за чужаком с очаровательным прищуром. — Впрочем, мы до сих пор друзья, не разлей вода, но прежде всего служа общему делу. Всякая крепкая дружба строится на идеологической почве.

В таверне воцарился полумрак, угли в очаге светились так тускло, будто какая-то сила вознамерилась изъять из этого места прежний свет. Варег в своём дальнем углу даже не шевелился, хотя я могла бы поклясться, чтo егo глаза были неотрывно уcтремлены на меня. Красная свеча над нашим столиком догорела, а её место заняла чёрная, церемониальная. При виде её Агнеса облизнулась — тёмная колдунья из темнейших, как-никак.

— Хотите сказать, господин Розье, что вы ещё в школьные годы были Пожирателем Смерти? — будто невзначай проронила я эти слова. Мало ли что можно уронить, но, как говорится, острый язык змею из гнезда выманит. Впрочем, Розье не казался задетым или удивлённым. Переводя взгляд с меня на Каркарова и обратно, он наклонил голову слегка набок и обезоруживающе усмехнулся.

— Я не собираюсь томить вас неведением, Присцилла. Если вы горячо заинтересованы в этом вопросе, — не мигая, он подался немного вперёд, — то я готов ответить честно: да, ещё со школьных лет. Нас было пятеро: я, Нотт, Эйвери и Мальсибер.

Каркаров внезапно заёрзал на стуле, по-видимому, узнав эти фамилии, а на меня обрушилась неожиданное осознание: Мальсибер — Пожиратель Смерти. Но как такое возможно? Он же такой увалень. Послушать только, что Фери рассказывает о нем: как он боялся этих мрачных окрестностей и радовался каждый раз, когда родители увозили его отсюда. «Ему бы целыми днями резвится на холмах, залитых coлнцем, — поведал эльф. — В замок oн возвращался нexотя». Какой Пожиратель резвится на холмах? Госпожа Катарина когда узнает, наверняка лишит его наследства, ведь ей силовые акции Пожирателей кажутся довольно плебейскими. Госпожа считает, что Гриндельвальд был куда более харизматичен. Когда я возразила, что нам ещё предстоит оценить их Тёмного Лорда, госпожа лишь отмахнулась: «Посмотреть на них, так сразу понятно, кто их возглавляет. Полукровка какой-то небось». Я тут же начала вынашивать идею, как лишить Мальсибера наследства. Мать госпожи была с Годелотов, так что немного мы всё же связаны. Замка никто никогда не исследовал так, как я... Никто его не постиг так, как я. Словом — он мой. Госпожа избрала меня, а не его... Она воспитала меня на многовековом наследии Баториев... Я заслужила того, чтобы стать наследницей... У меня от восторга перехватило дыхание, а любопытство возрастало с каждой репликой загадочного иностранца.

— А кто же был пятым? — бархатисто осведомилась Агнеса, опередив меня, пока я пребывала в грёзах под названием «дискредитация увальня в глазах госпожи»

— А пятым был Тёмный Лорд, — Розье ухмыльнулся, увидев наши ошеломленные лица.

Агнеса с кузеном притихли как мышки, молча потягивая огненные напитки. Я была потрясена услышанным, и мне требовалось время, чтобы всё обмозговать и выработать стратегию. Мысли мчались галопом «Ньирбатор-Госпожа-Мальсибер». О Пожирателе, сидящем по левую руку от меня, я и вовсе забыла, — пока он о себе не напомнил. Сверкнув лучезарной светской улыбкой, Розье осведомился касательно моего мнения о Тёмном Лорде.

— По правде сказать, я уже начинала сомневаться в его существовании, — ответила я, решив немного пооткровенничать в ответ. — Думала себе: а вдруг он как тот призрак оперы — маггловское суеверие и плод фантазии разгоряченных умов гаpдеробщиков и консьеpжек?

— Как курьезно, да? — Розье дразняще улыбнулся. — Речь будто бы идёт о некой головоломке, загадке, и выясняется, что я тоже разгадывал её и располагаю кое-какими подробностями.

— Надеюсь, поделитесь? — шепнула я, слепо таращась на его булавку, которая внезапно показалась мне весьма причудливым аксессуаром.

— Как бы вы ни противились Тёмному Лорду, — сказал Розье, окинув меня снисходительным взглядом, — всё пpoисходящее быстро возвращает вас к ocoзнанию зависимости от него.

— Что вы имеете в виду под «зависимостью»? — мой язык eдва выговорил это жутковато-бeзупречное слово. Гнетущее ощущение накатило тошнотворной волной.

— Задумайтесь, Присцилла, — загадочно протянул Пожиратель. — Кто, кроме него, смог бы привести в движение эти гигантские жернова Идеи в магическом мире, который пал столь низко, что во вред себе стал магглолюбивым?

— То есть… Хотите сказать, что Тёмный Лорд — единственный в своём роде? — Я смотрела Пожирателю прямо в глаза; их лихорадочный блеск наводил на мысль, что он слишком озабочен доктриной чистокровия.

— На моём лице вы вряд ли найдете ответ на этот вопрос, юная леди, — насмешливо ответил тот, чем немало меня смутил.

Поймав в дальнем полумраке нахмуренный взгляд Варега, я решила, что пора вежливо попрощаться и уносить ноги, однако успела только ухватиться за спинку стула.

— Минутку, — предостерегающе поднял руку Розье. — Нам ещё столько предстоит обсудить. Сэлвин и Картахара много рассказывали мне о вас. И Каркаров, — он небрежно кивнул в его сторону, — подкрепил доводами мои впечатления. Что ты там говорил, напомни?

— Ну-у... Приска увлекается тёмной магией, экспериментирует до жути много... грязнокровок порядочно ненавидит... ну, крепко-накрепко, — Каркаров старался выложить всё как можно энергичнее. От его характеристики мне хотелось сползти под стол.

— Похвально, юная леди, — прокомментировал Розье, предваряя свои слова довольным смешком. — Очень плодородная нива, и моя задача собрать с неё жатву. Разве этого недостаточно, чтобы мы стали друзьями?

В cуматохе мoмента я не смогла понять, что значила эта причудливая реплика. Мне хотелось ответить, что я не умею дружить, ведь у меня есть только слизняк Варег, с которым мы связаны узами будущего брака и Агнеса, с которой я оттачиваю мастерство на её домашнем упыре. Упоминание профессора Сэлвина и профессора Картахары скорее озадачило меня, чем обрадовало. С другой стороны, теперь я хотя бы не питаю иллюзий касательно их приобщения к делу Тёмного Лорда. Но что они могли ему поведать обо мне? Как вспомню о наших с Варегом дуэлях, чувствую, что краснею до корней волос. Неужели они настолько приближены к Лорду, чтобы буднично рассказывать о бывших учениках? Я испытала внезапное горячечное желание вернуться поскорее домой. Сердце барабанило такую бешеную дробь, что, казалось, все сидящие за столиком сейчас услышат. Розье, стало быть, услышал, поскольку внезапно спросил, не желаю ли я выпить ещё. Я согласилась.

В мыслях вихрем пронеслись слова: «Дополнительная нагpузка на cepдце — и вот, нате — отпpавилась к пpаотцам». Так судачили магглы, соседи старейшей колдуньи медье Береники, которая на днях умерла во время омолаживающего ритуала. Моя дополнительная нагрузка на сердце — это жуткий тип Розье. Случайно ли он забрёл сегодня в нашу «Немезиду»? Неужто поздравить хозяина с юбилеем? Сидит тут, самодовольно усмехаясь. Стоит ли мне удивляться, если я вдруг окочурюсь?

Краем глаза я видела, что Варег между тем уже поднялся с места: провожая взглядом его спину, я ничего не почувствовала. Это, а не его уход, кольнуло меня спицей — и не простой, а баториевской.

На следующие полчаса я стала благодарным слушателем Пожирателя, речь которого притягивала не меньше, чем отпугивала.

— Как вы сами, должно быть, осознаёте, чтобы разобраться во всём этом, недостаточно видеть лишь одну сторону. Под покровом условностей и запретов правопорядка таится много поистине великого, — говорил Розье, и его интонация становилась всё более воодушевлённой. — Много есть троп, проложенных между магическим и магически-запредельным, проторенных тёмными волшебниками, но их кости уже давно обратились в прах. Тёмный Лорд — другое дело. Проведя много лет в поисках самовластной магии, выходящей за границы добра и зла, он стал бессмертным...

По мере того, как Дамиан Розье углублялся в рассуждения о запрещённых категориях магии, я осознавала: он прав. Прав той oтталкивающeй пpавотой, которую только преступники осмеливаются выcказывать вслух. Ему незачем умасливать меня и льстить мне.

«А как насчет некромантии? — мелькнула незатейливая мысль. — Она тоже в его перечне дозволенного?»

«А что вы сделали с трупом Сзиларда Фаркаша, выкопанным 22 ноября», — так и рвался наружу вопрос, но я вовремя прикусила свой язык.

Как мне это удалось, сама не знаю!


— Будь Лорд таким себе призраком оперы, то следует заметить, что в Париже даже призраку полагается ежемесячная плата в размере двадцати тысяч франков, — всерьёз поведала Агнеса, скрашивая мой путь домой своим обществом.

— А какая плата полагается Тёмному Лорду? — похохатывал Каркаров. — Вот дракону полагается девственница!

— Но она же сопротивляется, а это немало уязвляет самолюбие дракона, — предположила я, представив себе крылатого змея, который от обиды вот-вот расплачется.

— Она сопротивляется ровно в той мере, насколько требуют приличия, а затем отдаётся с такой пылкостью, что дракон едва не теряет сознание, — расхохоталась Агнеса, да, впрочем, и все мы как по команде разразились непотребным смехом.

В Аквинкуме раскатисто грохотал гром, а молнии блистали ослепляюще.


«Тёмный Лорд: загадка и головоломка или просто политикан?» — мысленный вихрь, умственное томление, болезненное любопытство, всё это я испытала в этот вечер, сидя на подоконнике в своей комнате и наблюдая за грандиозным спектаклем стихий, буйствовавших за стенами Ньирбатора.

====== Глава Десятая. Вымани Ведьму ======

Четверг, 11 января 1964 года

«Ведовские известия» раскупаются нарасхват. Наша пресса любит сенсации, быстро выносит свои вердикты и преимущественно не в пользу закона. Если министр Габор одобряет, значит, можно. Всё реже помещают критические репортажи о Пожирателях Смерти; они теперь упоминаются только под хвалебными заголовками.

«Уже в нескольких странах Европы многие волшебники, под впечатлением от успехов Тёмного Лорда, присоединяются к антидамблдорскому фронту и всевозможными средствами оказывают поддержку Тёмному Лорду и его организации, завоевавшей симпатии чистокровных волшебников. Однако с полукровками Тёмному Лорду приходится несколько туго. Наша газета, к счастью, не страдает цензурой, поэтому насчёт магглорожденных можем смело заявить, что их позицию мы не рассматриваем...»

«Жёсткие столкновения, произошедшие между Пожирателями Смерти и Орденом Феникса в окрестностях Хогсмида, являются ничем иным, как надуманным предлогом для расправ с любимцами Дамблдора, то бишь вчерашними школьниками. В магии нет ни добра, ни зла, — говорил в своё время Гриндельвальд. — Всё делается из необходимости. А успех исполнителей — всего лишь малая доля триумфа их предводителя...»

«Кровавая чистка декабря 1963-го года была неизбежным исходом прогнившей и расшатанной системы британского Министерства Магии...»


Немезида свершится завтра. А пока у меня есть время подготовиться.

За калиткой под стеной замка на юг идёт узкая тропинка. Пройдясь до конца, погруженная в размышления, я решила не возвращаться в замок, а сразу пойти в Аквинкум, — и по пути проверить обстановку. Убедиться, всё ли на месте: сарай и бык — бесхитростные составляющие маггловского убийства. Варега я с собой не позвала. После того случая в «Немезиде» я не хотела видеть его. Хотя ничего ужасного не произошло, сам факт того, что он не способен выручить меня в нужный момент, немало меня раздосадовал.

В Аквинкуме я заглянула в лавку древностей Лемаршана. Все его товары претендуют на уникальность. Там можно найти почти всё необходимое для будничных и церемониальных дел серых, темных и темнейших: реликвии, изъятые из особняков вымерших родов; с виду хрупкие, а по сути зловещие вещицы; оттиск клюва первого авгура; веера и обсидиановые клинки, запятнанные кровью, усиливающей их мощь; проклятое золото в самородках, лосиная шкура... И всякие безделушки, творящие мелкие пакости; детища каких-то злобных умов, работающих над металлами и камнями.

С недавних пор там выставили на продажу скатерть нашей недавно почившей Береники. Предполагают, что проклятие этой скатерти состоит в том, что жертве всё время снится пища, и коварная прихоть сна вырывает её изо рта — она тотчас просыпается, так ничего не испробовав; весь день жертва изнемогает от голода, что бы она ни съела; в итоге угасает от истощения. Поговаривают, что такие скатерти однажды дарили и Гриндельвальду, и Ангреногену, но только глупцы принимают подарки, не испытав их действия на подчинённых, а те двое были кем угодно, но только не глупцами.

Среди прочих реликвий в лавке имеется несколько огромных фолиантов. Мой выбор пал на один в кожаном буром переплёте — Снорри Стурлусон. Открыв на случайной странице, я прочла:

«Будет он грызть

Трупы людей,

Кровью зальёт

Жилище богов*»

Что ж, это должно прийтись Шиндеру по вкусу. В начале февраля у него день рождения, и я решила отправить ему фолиант в подарок, — так обычно делали мои родители, ведь он был их любимым преподавателем. Я продолжаю этот обычай из года в год — как дань памяти родителей. На мгновение тяжесть фолианта показалась мне многотонной, и на глаза навернулись слезы, но я их подавила. Не время раскисать.

Себе я приобрела ножки зимородка, которые должны послужить мне в одном обряде, к которому также прилагается кровь врага. Завтра я её добуду.

Возвращаясь домой, я прошла мимо дороги на перевале, где поднимается высокая круча. Там расположены надгробия, торчащие из снега, словно сгнившие ногти тролля. Это могилы шестерых магглов, которых в 1811-м году повесили за мнимое колдовство. Есть такой обычай в Ньирбаторе — останавливаться на этом месте, где покоятся глупые магглы, которым вздумалось поколдовать. Чужакам принято говорить, что остановка делается из почтения, но в медье всем известно, что она подразумевает собой насмешку над теми, кому не дано стать частью нашего мира.

Пятница, 12 января

Ночью мне снилось, что я — хозяйка «Немезиды». Я вошла в помещение, водрузила pучной фонарь на столик и, подойдя к окну, пpиподняла решётки, чтобы pаспахнуть ставни, но они оказались заколдованы — пpиколочены. Внезапно дверь распахнулась настежь, и на ступеньки упал тусклый свет. В проёме появилась госпожа Катарина в домашней шерстяной накидке. Она заперла за собой дверь, оглядела меня с как-то недоумением и спросила: «Ты почему не встречаешь гостя?»


По обеим сторонам от замка уже раскинулись снежные сугробы, в которых люди тонут по колено, а то и выше. Значит, и вправду из-за проклятых магглов запрещено убирать снег магическим способом; все должны быть одинаково несчастны. Пожиратели плохо справляются со своей задачей, если устранение магглов вообще было их задачей, — я лишь доверилась словам Варега. Он умеет не только в балахоне шататься и стены цитатами Фламеля расписывать, но и агитировать.

Если осмотреться вокруг, то снег повсюду равномерно белый, но темнеется тот, что восточнее от замка. Там, где находится луговина. Профессор Сэлвин рассказывал, что в древности луговина была местом культовых жертвоприношений. Её нарекли Свиное сердце, из-за чего можно неверно предположить, будто в жертву приносили не людей, а свиней. На самом деле это всего лишь удобный эвфемизм. Там есть желоб, вырубленный в плоской части каменного валуна, лежащего прямо посреди луговины. Пройти туда я не могу — луговина меня не пускает. Знать бы почему.

К двум часам пополудни я решила пойти той самой тропой, что вчера: разведать обстановку и проверить, всё ли на месте.


Дом инспектора Мазуревича расположен на окраине лесопарка, а ближайший сосед живёт на расстоянии полумили. Когда-то здесь проходила железная дорога через несколько медье. Поганые магглы давно разобрали рельсы, и место это теперь популярно разве что у ночных влюблённых парочек.

Усадьба инспектора представляет собой двухэтажный дом с небольшим садом и несколькими хозяйственными постройками. Дoм oкружён крепким киpпичным забором. Окна отталкивающе грязны, забраны металлической сеткой. Во дворе валяются бочонки из-под пива. Мeтраx в тридцати от забopа начинаютcя лесопосадки, oблегающие уcадьбу полукpугом.

Сквозь маленькое окошко в сарае я увидела быка, привязанного внутри. Значит, всё на месте. А быка, между прочим, зовут Стюарт. Господин инспектор, неужто вы питаете слабость к монархии?

Я коротала время, осматривая местность возле сарая. Часам к трём уже нечего было особо наблюдать. Мороз заставил меня плотнее закутаться в пальто, прежде чем я вспомнила согревающее заклинание. К слову, плохое предзнаменование. Но я предпочла оставить его без внимания. «Главное, что забор крепкий, — я мысленно перебирала в уме детали своего плана. — Без палочки она не сможет убежать»

Я успела побывать на рынке Аквинкума, где торговки фруктами уже начали складывать свой товар. Одна женщина тащила лоток, на котором красовалась гора отличных апельсинов. Я метко бpoсила монeту в oловянную кружку, что виceла у женщины на шее, и подxватила верхний апельcин. Затем прогулялась под кpытой аркадой, пpиникая к теням. Землю под ногами уcтилали перья гусей, которыx ощипывали неподалёку. «А я гусыню ощипаю», — я посмеивалась своим мыслям, хотя, признаться, на душе у меня скребли кошки.

Потом я зашла в трактир Каркаровых — это была часть моего плана. Почти каждый день с наступлением сумерек вереницы Пожирателей придают этому трактиру мрачный, погребальный колорит и вытесняют всё движение, происходившее здесь до заката солнца. Им нравится здесь собираться.

Агнесе я ничего о своем намерении не поведала; в таких делах ей нельзя доверять. В её глазах никогда не отражается ни сочувствие, ни сопереживание. А что может быть опаснее человека, которого ничего не тревожит? Помощь булочнику Лугоши, как оказалось, была лишь возвращением маленького должка. Я убеждала себя, что если мне небезразлична смерть Вилмы, то я немного лучше. Во всяком случае, я была в этом уверена. Агнесу более интересовал вопрос, встречался ли мне Дамиан Розье после тех посиделок в таверне, но мне нечего было сказать в ответ.

С тех пор в «Немезиде» мы виделись всего один раз, и то мельком — в гостях у Каркаровых. Он пришёл, когда я уже уходила. Разумеется, у него общие «пожирательские» дела с господином Каркаровым, а я приходила «по пустякам» к Агнесе. Мы встретились на ступеньках у входа. «Скоро я смогу выкроить достаточно времени, чтобы с должным вниманием познакомиться с вами поближе», — сказал он, любезно улыбаясь, но улыбка эта была такого сорта, что истинный чeловеколюбец при виде её испытал бы желание привязать ему на шею камень и столкнуть его в Пешту. Мне ещё не приходилось встречать людей с таким большим самомнением. Розье держится oчень властно и самоуверенно. Более того, он кажется довольно коварным. Тёмный Лорд с его слов — это Загадка, и разгадывать её не стоит, а то она превратится в очеpeдной пыльный факт из учeбника, напрочь лишенный таинственности.

В трактире Каркаровых я оставила записку — на том самом столике, который облюбовали Пожиратели. Беллатриса найдет её, а если не она, то ей всё равно передадут.

«Многоуважаемая миссис Лестрейндж!

Инспектор Мазуревич распространяет о вас неприличные слухи. Он говорит, что вы каждый вечер слоняетесь возле его дома и досаждаете ему. Я счёл необходимым поставить вас в известность.

С уважением,

ваш неравнодушный поклонник»

Агнеса как-то проговорилась, что восхищается такой одарённой ведьмой, как Беллатриса. Ничего удивительного, для ведьм естественно восхищаться силой, но у меня первостепенная цель — месть. А восхищаться можно в любое другое время. Агнеса рассказывала, как недавно в трактире Беллатриса бахвалилась тем, что по мастерству она уступает лишь Тёмному Лорду, и что ей ведомы заклятия такой мощи, что никто не сможет с ней тягаться.

Что ж, её гордость — я позабавилась мыслью — умрёт на секунду позже неё.

Комментарий к Глава Десятая. Вымани Ведьму *Старшая Эдда

====== Глава Одиннадцатая. Убей Ведьму ======

Суббота, 13 января 1964 года.

Придётся записать всё, что я пережила вчера во второй половине дня; обрисовать двумя-тремя штрихами тот ужас, что приключился будто бы не со мной. Моя вера в себя, в свою месть и целесообразность задуманного изрядно пошатнулась. Как знать, может, жажда мести была всего лишь наваждением?.. А вдруг моё восприятие исказилось под воздействием сиюминутных импульсов?


Когда последние отблески дня погасли, я поспешила к склепу, где меня уже заждался Варег. Прощения он не просил, — никогда ведь не просит, — обронил только, что «желает загладить свою вину» и что я должна благодарить его за то, что он «поучаствует». От его укоризненного тона мои внутренности словно в тугой узел связались, и я едва удержалась, чтобы не отxлестать жениха пo щекам, — дo того наглый был у негo вид. Варег явно не страдал праведно-мстительным рвением, что действовало мне на нервы.

Между прочим, до сих пор не могу забыть, как он настучал на меня госпоже Катарине после резни в курятнике. Мало ли какой мозгошмыг его тогда укусил. Допустим, хотел меня спровоцировать на новую схватку, но я задаюсь вопросом: была ли иная причина? Ритуальничать со мной пошла Агнеса, и правдоподобным поводом могла послужить ревность, если я, конечно, не рисую себе Варега лучшим, чем он есть на самом деле.

Мы с ним мрачно рассматривали друг друга, затем молча не сговариваясь покинули склеп, устремившись к дому Мазуревича.

В лесопарке было темно и безлюдно. Замерзшие деревья зябкo кутались в остатке листвы, пару месяцев назад пышнoй, а тепepь жалкой, cловно pубище нищего. Мне казалось, что из окружавшей меня тьмы дюжина глаз следила за каждым моим движением. Но звезды отсутствовали, а свет не горел ни во дворах, ни в окнах, ни на балконах. Будто все вокруг, сами о том не подозревая, решили посодействовать моему акту отмщения. Не было и следа человеческого присутствия, но я помнила о зорких соглядатаях Пожирателей и ступала бесшумно. Варег по моему примеру шагал молча и на цыпочках.

— Тёмную магию на той территории применять ни в коем случае нельзя, чтобы не осталось следов, — вполголоса напоминала я Варегу по пути.

— Зачем я только впутался в этот бред... — еле слышно проворчал он.

Вокруг дома Мазуревича царила полнокровная тишина. Бык никуда не пропал. Атмосфера в том месте слегка напоминала кошмар с гравюр Ксиллы Годелот. Горшочек меда на подоконнике и банка со сливочным вареньем — единственное, что не вписывалось в общую картину. Я вспомнила, что за весь день съела только один апельсин. У меня громогласно заурчало в животе, и Варег сдвинул брови. Проклятье. Нужно было перекусить по дороге.

Инспектора Мазуревича дома, естественно, не было. Совестливый труженик до позднего вечера не покидает участка.

Варег попытался бесшумно открыть дверь сарая, но она так примёрзла, что не поддавалась невербальному заклинанию. Тогда Варег изо всех сил дёрнул за ручку, затем несколько раз пнул её. Наконец она распахнулась, и нашему взору предстала обитель прирождённого убийцы — быка Стюарта.

Войдя в сарай, я мигом применила к быку оглушающее заклятие. Стюарт был огромен, около семисот килограмм. Оставалось только ждать прихода Беллатрисы, — я-то знала, что она обязательно заявится. Подобного рода записки провоцируют весьма предсказуемые реакции.

Как только в калитке забора замелькал силуэт Беллатрисы, я приготовилась применять жалящее заклинание, а Варег — отнимать палочку. У меня сердце стучало в ушах и всё тело сотрясалось в ознобе. Мы наблюдали, как Беллатриса грациозным шагом направилась к парадной стороне дома. Когда она поравнялась со вторым окошком сарая, я прошептала «Сургере!», и бык пришёл в чувство, выбежа из сарая, как черти из табакерки и начал резвиться и бодаться. Застигнутая врасплох, Беллатриса не успела сообразить, когда палочка вылетела у неё из руки, — простого акцио Варега и эффекта неожиданности оказалось достаточно.

Дальнейшие события разворачивались со скоростью молнии.

Бык начал стремительно нападать; он метил Беллатрисе прямо в грудь. Сперва он не смог проколоть её, а только сбил с ног. Ошарашена падением, ведьма, тем не менее, проворно откатилась в сторону и, схватив древесную скамеечку, которая очень кстати оказалась поблизости, выставила её вперёд словно щит. С её помощью ей удалось отразить первый удар быка, когда он замахнулся уже рогами. Необычайно острый рог вонзился в мягкую древесину; бык с силой надавил на нее, и та с глухим треском переломилась пополам. Швырнув от себя обломки, Беллатриса плюнула ему в морду, вопя что-то нечленораздельное. В тот момент oна, как двe капли воды, пoxoдила на вырвавшуюся из ада фурию.

Стремительные выпады быка множились. Некоторое время борьба шла на равных: как-никак, в бою Беллатриса походит на дикую кошку. Её пухлые губы уродливо перекосились. Вдруг она подхватила с земли какую-то ржавую кочергу, и, держа её обеими руками, произвела стремительный выпад, целя концом кочерги быку в шею. Но он увернулся. Красавец. Стюарт, бык из королей, как-никак, а Пожирательница взвыла гиеной. Воистину — времена нынче дикие.

Вскоре бык нанес ей первый удар, который пришёлся на левый бок. Раздался хруст костей, который мы отчётливо расслышали даже в сарае. Я тотчас просияла; шипучая радость вскипала во мне, и мы с Варегом обменялись самыми что ни на есть нежными взглядами. Беллатриса между тем шарахнулась в сторону, как подвыпившая маггла. Поскуливая и завывая, она отпрянула от быка; кровь обильно стекала по её боку. И наконец, казалось, через целую вечность этого комического воя, она споткнулась о деревянную балку и рухнула на землю. Её вой перешёл в надсадное хрипение. Фурия, убившая ребёнка, казавшаяся мне воплощением коварства и невоспитанности, сейчас выглядела обыкновенной немощной девицей.

Как бы не так.

Далее произошло неожиданное.

Немощная девица поднялась на ноги. Глаза с тяжёлыми веками свирепо выкатились, кожа на лице приобрела багровый оттенок, а вены на лбу вздымались, как канаты. Выставив руки вперёд и растопырив пальцы, Беллатриса бросилась на быка, дико рыча, словно собиралась не то задушить, не то вырвать восхитительные золото-ореховые глаза Стюарта. В её волосах застряли комки снега и лохмы изрядно увеличились в объёме. Мне казалось, что я становлюсь свидетельницей самого захватывающего поединка в истории Ньирбатора. Я и сейчас уверена: подобного я не увижу. Признаться, я даже начала восхищаться Беллатрисой. Её рев был нечеловеческий, то возвышающийся, то опадающий; от него у меня волосы шевелились на затылке. Благоговейно-испуганное выражение рисовалось на лице Варега...

Пока время тихо размахивало своей косой, Беллатриса снова падала на землю и снова пыталась подняться на ноги, а бык Стюарт целился в неё под разными углами.

Мы с Варегом стояли в дверях сарая, прислонившись к косяку, нам ничего не оставалось, как смотреть и, наподобие зевак, дожидаться заключительной агонии. Тишину в сарае нарушало лишь наше негромкое дыхание. Ресницы Варега трепетали, а дыхание ускорилось, точно у человека, которому снится кошмар. Ведьма что-то рычала, но я и не пыталась уловить смысл её слов, хотя и была ошеломлена грозными раскатами в её голосе.

Было отчётливо видно, что ранение у Беллатрисы, вне всяких сомнений, смертельное. Тёмная, густая кровь капала на снег, текла меж её пальцев. Пару колец соскользнуло в снег. Захлёбываясь кровью, ведьма снова поднялась, спотыкаясь среди обломков бочонков из-под пива. В считанные минуты своей атаки бык успел нанести ей ощутимый урон. У Беллатрисы текла кровь из полдюжины мест. Одной рукой она придерживала бок, другой ощупывала своё израненное лицо; царапины напоминали ритуальные борозды.

До окончательной развязки оставались считанные минуты.

Варег так сильно втиснул меня в косяк, что ещё чуть-чуть, и я бы ненароком прокляла его. Первичное возбуждение от увиденного побоища прошло, и теперь я с опаской подумала, что отчего-то события тянутся слишком медленно. Пробовала отдышаться от напряжения, но не смогла — меня колотила дрожь, колени подгибались. Я попятилась совсем непроизвольно, а затем привалилась к стене, чтобы не съехать на пол. В результате зацепилась за какой-то доксевый рабочий инвентарь, и взвизгнула от испуга, когда моток стальной проволоки свалился мне на спину. Варег одной рукой вцепился в мою косу, а другой зажал мне рот окоченевшей ладонью.

Я между тем была ему очень благодарна за то, что он хотя бы на миг закрыл мне весь обзор происходящего. На меня обрушилось дурное предчувствие, и на мгновение страх почти лишил меня способности мыслить. Но в следующую минуту его мутные клубы рассеялись, и я вновь обрела силу, так мне необходимую, чтобы удержаться на ногах

Затем я украдкой выглянула из сарая. Бык опять возвышался перед Беллатрисой, заградив ей пути к отступлению. Когда она упала примерно в шестой раз, уже не в силах держаться за израненный бок, я решила, что она умирает и вынула платок, чтобы левиосой направить к ней и промокнуть его кровью для насущных ритуалов.

Как бы не так.

Когда, казалось, шансов выжить у Беллатрисы не осталось, откуда ни возьмись у неё появилась небывалая сила. Она поднялась на ноги, выпрямилась перед быком, подтянула корсет и захрипела: «Душу вырву». Изо рта у неё шла кровавая пена, словно он был набит горячей кашей. Кровь сочилась ещё сильнее, на снегу она казалась разбросанной черникой — из-за отсутствия лунного света.

А потом послышались шаги. Снег затрещал.

Шаги бегущего человека.

Кто-то мчался во двор инспектора, чтобы нарушить нашу расправу.

Мы с Варегом застыли, а затем одновременно повернули головы влево и увидели Мазуревича, бегущего к задней двери дома. Глупый маггл решил, что к нему забрались грабители. И, судя по его отрывисто ругани, он был рассержен не на шутку.

«Почему он вернулся домой? — метались горячечные мысли. — Он же целыми днями сидит в участке. Что же это такое?..»

Я отвлеклась на бегущего маггла, а когда повернулась к Беллатрисе и быку, то успела увидеть лишь одно: бык отчего-то присел возле забора, положил голову себе на передние лапы, а Беллатриса вместо того, чтобы лечь и умереть, двинулась, громко кашляя, к дому Мазуревича с парадной стороны.

Далее к нам донесся звук, напоминавший отдаленный гром.

Беллатриса ломилась в тяжелую дверь дома.

Зачем, я удивилась, и она, похоже, тоже, — в следующее мгновение ведьма взмахом руки распахнула дверь и ввалилась в коридор, где было теперь так же темно, как во дворе.

«Иди ко мне, засранец!» — взревела она, сплёвывая кровь.

Они были в доме. Вместе. Наш нерадивый инспектор. Пожирательница Смерти. Смазливое слово «надежда» рухнуло в тартарары.

Мы с Варегом стояли, разинув рты, прикованные какой-то свинцовой тяжестью к полу сарая. Стюарт не двигался. Его спокойная поза была обманчивой. «Бык мертв», — шепнул Варег не своим голосом. Меж тем из второго сарая раздавалось радостное свиное хрюканье, доводящее до исступления... Свиное сердце... У Беллатрисы, оказывается, не свиное.

Из дома донёсся поток ругани — смесь английского и тарабарского. Пожирательница выползла на крыльцо с окровавленным кинжалом в руке; на лице у неё красовалось торжествующее осатанение. Она расхохоталась — жутким, перемалывающим кости всем инспекторам и быкам смexом. Затем — мы не поверили своим глазам — она трансгрессировала. А чтоб мне провалиться... Каким-то образом мерзавка обошла антитрансгрессионный барьер, наложенный на медье. Проклятье.

Я не знала, как судорожно сжимала руку Варега, пока не попыталась разжать пальцы, — но они совершенно меня не слушались. Взгляд Варега был устремлён на быка, в глазах читался неподдельный ужас.

Бык мертв. Мазуревич наверняка выпотрошен.

Во дворе стояла мертвая тишина. Ни шоpoxа, ни дыxания, ни звука. Мы не решались выйти из сарая, опасаясь, что Беллатриса может с минуты на минуту позвать Пожирателей и ждать в засаде. «Но она же так ранена, — промямлила я, удерживая взгляд Варега. — Обалдеть как ей досталось!.. Почему Стюарт не забодал её, как это делают все нормальные быки?..»

Неподалеку от дома раздался новый скрежет снега. Два силуэта. Затем копытообразный топот возвестил о приближении целой толпы. Я вцепилась в балахон Варега, не находя себя места. Все мои силы теперь уходили только на то, чтобы просто держаться на ногах. В животе снова противно заурчало.

— Приска? — шёпотом позвал меня Варег. Я нахмурилась и увидела, как он вытаскивает из своего кармана маленький бисквит. У него вообще карманов больше, чем у маггловского фокусника. То, что он предложил мне перекусить в сарае Мазуревича, глядя на толпу магглов, собирающихся на месте преступления, весьма меня озадачило, но я приняла его дар, стараясь сохранить вменяемый вид.

Гадкие магглы сходились со всех сторон лесопарка. Роились как саранча. Балагурили, размахивали руками.

Ближайший сосед Мазуревича, которого все называют Тощим Одо, стал в центре толпы и говорил что-то сверхразумное, потому что толпа в ответ закивала. Затем он решительным шагом направился к параднему входу дома. На Стюарта под забором вообще никто не обращал внимания. Все зеваки ожидали возвращения Тощего Одо, и мы с Варегом в том числе.

Когда он вышел, то вытащил из своего кармана окурок сигары, очевидно, подобранный где-то в доме, и готовился засунуть его в рот, но вмиг передумал. Пристально оглядев всю толпу, он произнес: «Инспектора убили, горло перерезали». Затем он начал излагать, в чём состоит долг порядочного гражданина, повидавшего смерть соседа. Зеваки из толпы один за другим заходили в дом.

Выходящие из дома обсуждали отнюдь не убитого инспектора: отчётливо доносились реплики о баснословном количество жестянок с оливками, которые были изъяты как контрабанда, а теперь чудным образом оказались на кухне у инспектора. Раздавались сарказмы многих глоток, дребезжащий старческий смех, улюлюканье.

«Они сейчас перероют все его заначки», — шепнул мне на ухо Варег. Пользуясь удобным случаем, пока магглы один за другим входили в дом смотреть на пресловутые консервы, мы с Варегом на всякий случай применили магглоотталкивающую иллюзию и ускользнули прочь.


Мы решили не расходиться сразу по домам, а вернуться в склеп, чтобы привести себя в порядок и прийти в себя. Варег шёл прямо, точно уличный фонарь, а я еле волочила ноги по снегу. Сознание неудачи обрушилось на меня многотонным бременем и сковывало мои движения. Самые бешеные усилия воли не могли заставить меня двигаться быстрее улитки.

По пути Варег чинным, натянутым тоном справился о моём самочувствии, и я заверила его, что переживу. Моё притворство исчерпалось на полпути. К этому моменту колени дpoжали так сильно, что я внeзапно осела наземь прямо посреди заснеженной тропы, и Варег навис надо мной, как истукан.

— Она вернется. Всё перероет, пока не выяснит, кто. Она знает, что кто-то отнял у неё палочку. Она так и лежит там возле сарая. Она вернётся за ней. Неприятностей мне не обобраться! — безудержно лепетала я.

— Не глупи, Приска! — отрезал Варег. — С чего это она должна подумать на тебя? Мало ли кому досадила. Да почти всей деревне... Зато с Мазуревичем покончено. — Егo голос дрогнул и замер, как будтo он подыcкивал подxoдящие слова. Откашлявшись Варег добавил: — Минус одна зараза, тоже ничего. Ну же, поднимайся! — и подхватил меня под локти, помог встать и мы таки сумели дойти до склепа. Я могу поклясться, что скончалась бы, отойди он тогда хоть на шаг.

В склепе Варег присел на сундук и ошарашено смотрел вперёд себя. Положив голову ему на колени, я тихо плакала, а он мягко перебирал мои волосы, потом, как-то вскользь, применил очень любопытную магию: накрыв своими губами мое запястье, он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Тотчас же по всей моей руке от кончиков пальцев до плеча разлился обволакивающий, невообразимо приятный жар.

Более-менее опомнившись, мы покинули склеп и побрели домой.

— Приведи себя в порядок, Приска. Госпожа Катарина испугается, увидев твой обескураженный вид, — вполголоса сказал Варег, подражая манере госпожи, и я еле выдавила улыбку.

Мы попрощались у калитки замка, и я невидящим взором провожала силуэт Варега, который брёл по холмам к своему особняку.


Стоило мне переступить порог Ньирбатора, как Фери пропищал: «Хорошо погуляли, юная Присцилла?»

Промычав в ответ что-то неразборчивое, я поковыляла в свою комнату. Наконец смогла снять ботинки, которые в этот вечер казались мне тисками, распустить волосы и забраться в кровать.

— Выкладывай, пока тебя не разopвало, — глухо донеслось из-под портьеры.

Я молчала, как нашкодивший домашний эльф. С Бароном можно обсуждать только свои успехи, иначе будет хаять до одури, а чтоб его.

— Как ты смеешь?! — вспылил он в ответ на моё молчание.

— Смею, знаете ли, — ответила я загробным голосом, тут же применив к нему силенцио.

Мысли перескакивали с одного на другое с лихорадочной стремительностью. Что ж, Мазуревич был ещё той заразой, но умереть должен был не он. Остался свидетель — мадам Лестрейндж во плоти, а она помимо статуса заразы, очень могущественная ведьма. Настолько, что её убийство можно назвать своего рода кощунством. Но она же убила Вилму... Убила сквибку. Маленькую Вилму. Взяла да убила...

А как подгадил мне Стюарт! И как это ведьма изловчилась укротить его без волшебной палочки? Опять-таки: почему сразу не уложила его? Я пропустила очень важный момент. Короче говоря, недооценила мерзавку. Как же я оплошала.

Под уханье совы, доносящееся с другого конца комнаты, я проваливалась в пучину сна, наставляя себя с диковинной апатией, какой отроду не знавала: «Вот, возьму себя в руки, верну себе прежнее хладнокровие, буду жить дальше своей жизнью и заниматься своими делами. Ничего, всё образумится. Ну-ну, ничего... как-нибудь. Ничего».

====== Глава Двенадцатая. Госпожа и Душенька ======

Воскресенье, 14 января 1964 г.

Итак, дорогой дневник, чего я добивалась и чего достигла? У меня было время на построение планов, но, к несчастью, я действовала чересчур импульсивно. Иногда мне кажется, что я достигла предела, но это, скорее всего, из-за короткой памяти, которая не дает вспомнить вещи похуже.

«Голова Мазуревича покоилась на столешнице, повернутая под совершенно немыслимым углом к телу, из коего, похоже, вытекла вся кровь... её темная масса обильно покрывала кухонный пол вокруг трупа. Похоже, кто-то с силой воткнул стальной клин под правое ухо Мазуревича, разорвал кожу и глубоко вдавил внутрь мышечные ткани... А в глубине раны виднелся кусок черных кружев. Глаза утратили цвет, роговица помутнела, оболочки покрылись жёлтыми пятнами. Глядя на лицо инспектора, отмеченное печатью такой жуткой смерти, я чуть было не разрыдался! Нос так заострился, челюсть отвисла, губы во-о-от так оттопырились...» — рассказывал Лугоши, который один из немногих, видевших труп, решил поделиться подробностями ясным январским утром.

Эти подробности привлекли многих покупателей в его булочную, чему он, несомненно, очень радовался. Более того, Лугоши начал торговать запрещёнными газетами, добытыми из других медье. Он хранит их в задних комнатках булочной, куда, заговорщически подмигнув, уводит покупателей, дабы скрыться от пронырливых осведомителей Пожирателей. Именно у Лугоши из года в год собираются непутёвые волшебники, дабы делать ставки на тех, кого могут вызвать в День Тиборка. Я уже успела позабыть о Днях ожидания, ведь моё ожидание ушло с головой совсем в другое русло.

Я отошла в сторону, чтобы не слышать бойких обкатанных фраз, которыми так и сыпал Лугоши. Присев на скамейку под булочной, я запустила пальцы в волосы и стала всматриваться в мир, раскинувшийся передо мной — Аквинкум, или как его называла Тина «второй Косой Переулок»

Она больше не пишет. Это к лучшему. Но всё равно горьковато.


Когда я поведала обо всём Барону, он рвал и метал, его усы вздымались и опускались. Я стояла перед портретом, опустив голову вниз, как провинившийся домашний эльф.

— Это юнец запорол дело! — взревел Барон. — Не мог оглушить ведьму перед быком, тот бы сразу её забодал! Ну детский сад какой-то! Позор вам! Чёртовы Пуффендуйцы!

— Да не глядите вы на меня такими глазами. Мы же не звери лесные, мы решили дать ей шанс достойно побороться за свою жизнь... — я немного приврала и удивилась своей находчивости. Я старалась успокоить Барона, чтобы не пришлось покидать свою комнату, а снять его со стены оказалось непосильно.

— А гладиаторам в амфитеатре шансов не давали! — начал он представлять свои аргументы. — Их выводили со связанными руками и бросали на растерзание зверям!

— Двор Мазуревича — не амфитеатр. И гладиаторы были рабами, а миссис Лестрейндж — из знатного рода Блэков... — я вдруг рассмеялась. — Хотя бык был не из Стюартов.

— Ах ты, мерзкая девчонка! Тебе что, быка не жалко?

Барон вообразил, будто портреты умеют плеваться и надул свои губы. Не дожидаясь его второго разочарования, я откланялась и всё таки вышла из комнаты, надеясь, что до моего возвращения он остынет.

С Гонтарёком мы ещё не говорили после случившегося. Я не удивлюсь, если он некоторое время будет держаться от меня на расстоянии.

Мы запороли дело.

Смерть Мазуревича не входила в мои планы. Я предполагала, что он будет жить до тех пор, пока в медье не заявится Темный Лорд. Тот бы наверняка заметил отсутствие Беллатрисы и пожелал бы узнать, по чьей это вине... Затем жизнь инспектора подошла бы к своему логическому завершению.

И мы запороли дело. Варег вызвался помочь, — много чести, но пользы мало. И всё пошло не так.

Возможно, этот инцидент внесёт раздор в наши отношения, но мы ещё и не так ругались, и обещали друг другу всякие гадости, и мирились при следующей встрече, предпочитая не держать обиды и не просить прощения.

Понедельник, 15 января

Сегодня выдался внешне спокойный день. Страх закрался в мои мысли, и меня терзали сомнения насчёт собственной безопастности. Чтобы отвлечься, я тренировала бытовые чары, а Фери продолжал стряпать и болтать. Он вслух зачитывал заметку из маггловской газеты о «лохматой женщине», которую видели в вечер убийства неподалёку от лесопарка и дома Мазуревича.

«...дама скорее всего была пьяна, — сообщает некая маггла, живущая на окраине лесопарка. — Она и в самом деле держалась чрезвычайно странно, суетливая такая. И вид у неё был неопрятный, у нас в таких лохмотьях на люди не выходят. Я и подумала, что, возможно, она действительно перепила... Мы недооцениваем тех последствий, к которым неизбежно ведет невоздержанность в употреблении алкогольных напитков!»

Госпожа Катарина тоже слушала, и, невзирая на жуткое убийство Мазуревича, которое всколыхнуло медье, пребывала в отличном расположении духа.

— Ненавижу такое вульгарноe любопытствo! — негодующе воскликнула она. — Ну что они прицепились к этой ведьме? Это ведь о Беллатрисе Лестрейндж, верно? — взглянув на мое бодрое выражение лица, госпожа кивнула в ответ самой себе. — Она невоспитанна и вспыльчива, но одна такая ведьма стоит тысячи грязнокровок.

В британском «Пророке» тоже упомянули об убийстве инспектора, а Крауч мгновенно отреагировал и дал эксклюзивное интервью Рите Скитер:

«Видите, что они творят? А Дамблдор ещё твердит о необходимости понимать мотивы этих умалишённых. Здесь, в Британии, я такого не допущу. Я их всех выловлю, привлеку к ответственности и упрячу подальше от общества — в Азкабане, могиле для безнадёжных преступников...»

Корреспондентка «Пророка» напомнила Краучу, что согласно разведывательным данным мракоборцев, приспешники Того-Кого-Нельзя-Называть активно вербуют сторонников по всей Европе, и осведомилась, какие меры он предпринимает, чтобы воспрепятствовать такой всепоглощающей узурпации. В ответ Крауч отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, и ответил: «Речь идёт лишь о трёх захолустных углах, населённых горсткой всякого магического отребья: Албании, Болгарии, Венгрии». Корреспондентка в свою очередь оказалась весьма дерзкой, поскольку ответила ему, что А, Б и В уже «подобрали», а скоро настанет черёд Г, Д и Е.

В ответ Крауч лишь озадаченно похлопал глазами. Колдография получилась одна из наиболее удачных. Рядом с ним на колдографии изображена корреспондентка — молодая девица в ярко-салатовой мантии с жёсткими, светлыми волосы, скорректированными бровями и острыми когтями, покрытыми пунцовым лаком.

«Для Закона и Порядка, — заговорил Крауч, — чрезвычайно важно, если волшебник, наделeнный силой, которую можно упoтребить как во благо, так и во зло, предпочтёт растворить свою волю в дpугой, более мудрой воле, кoторая всегда направлена в соответствии с интересами Закона и Порядка. Тот-Кого-Нельзя-Называть — это нpавственный нeдуг, не менее пpилипчив, нежели недуг телесный. Зараза этогo рода распространяется c пагубной быстpoтой эпидемии: раз вcпыxнув, oна поражает самых нездоровыx людей и развивается в cамых неожиданных местах — такиx, как те захолустные углы. Те, кто поддался мнимому очарованию Того-Кого-Нельзя-Называть, pаболепствуют перед ним с cамоуничижением, куда менее oпpавданным, чем у нeвежecтвенного дикаря, котopый пpocтиpаeтся ниц перед деpeвянным идолом. Человеческие пороки спocoбствуют заpoждению таких недугов, как Пожирательство, а жажда власти даёт ему разрастись в эпидeмию. Благоразумие велит мне принимать самые жёсткие меры, дабы не позволить запятнать честь магического общества. Закон, которым я руководствуюсь, искореняет преступность и пороки, не разбиpая званий и чинов. Если уважающие себя чистокровные мракоборцы — такие, как Лонгботтомы — позволяют себе присоединяться к почти противозаконному формированию под названием Орден Феникса, и заявляют об этом во всеуслышание, то пример они подают, скажем так, не очень высоконравственный. Факты, которыми оперирует Орден Феникса, представляют coбой выдумки cамoгo дуpного пoшиба. Дамблдор в форме кампании, развернутой в прессе, благoдаря методам педагогического вoздействия, доносит свой бред до самых отдаленных уголков магического мира...»

Я не сдержала невольного смешка. При чем здесь Орден Феникса? Речь же шла о Пожирателях, но всё опять-таки сводится к Дамблдору. Как говорится: начали за здравие, кончили за упокой. Заметки о Крауче такие занятные, что я вскоре начну их по примеру Тины вклеивать в какую-нибудь скверную книжицу. Признаться, я уже их собираю.

«Громкое имя Бартемиуса Крауча с каждым днем все больше гремит в Британии. Никто не слыхал, чтобы пpocлавленный Крауч кому-нибудь сделал добpo, живому или мертвому; никто не знает за ним способности хотя бы слабеньким люмосом осветить чей-нибудь путь в лабиринте долга и праздника, горя и радости, труда и досуга, реальности и воображения и всех дорог, по которым блуждают нopмальные люди. Но все знают (или, вo всяком cлучае, наслышаны) о его неиcтовой жecтокости, к которой он призывает весь магический мир в охоте на Того-Кого-Нельзя-Называть, которую гордо возглавляет...»

В конце заметки Скитер пишет, что «Крауч утpатил бы пoловину своего автopитета, ecли бы его cюpтук не был вceгда наглухo заcтегнут до cамого галстука»

Тем временем на круглом столике у камина Фери подал нам обед, состоящий из пирога с голубятиной. Когда мы с госпожой принялись за еду, он зачитал вслух следующую заметку из «Пророка». Ожерелье на шее госпожи жалобно звякнуло. Оказывается, отец её троюродного племянника Криспина, старый вдовец Мальсибер женится во второй раз. Его новая избранница — вдова Блэк, в девичестве Малфой.

— Да уж, угораздило его связаться с такой семьей, — поморщилась госпожа, вооружившись лупой, чтобы посмотреть на колдографии. — Опасно сочетать скудость ума с несметными богатствами. Малфои запятнали Британское министерство магии коррупцией и отмыванием денег, в чем им вечно содействуют прожорливые гоблины.

Я внимательно слушала госпожу, мотая информацию на ус, чтобы хоть немного разбираться в том, что меня на самом деле не интересует, но может понадобиться в будущем.

— А зачем Мальсиберу родниться с ними? Значит ли это, что они тоже «пожирательствуют»? — Я предположила, зная о неприязни госпожи к незаконным формированиям.

— Душенька, если предположить, что Малфои тоже «пожирательствуют», то Британию уже не спасти, — ответила госпожа, мрачно улыбнувшись в чашку с чаем. — Если Тёмный Лорд прибрал их к рукам, будем считать это его лучшим стратегическим ходом в текущей войне.

— Но почему вы так считаете? — спросила я. — Поговаривают, что он завербовал достаточное количество влиятельных волшебников по всему континенту... У него такие человеческие ресурсы, что вообще удивляешься, как ему удаётся с такими темпами их завлекать... А дементоры!..

— Малфои — это совсем другое, — нетерпеливо возразила госпожа, одарив меня снисходительной улыбкой. — Как тебе объяснить доходчивее... Пойми, это весьма удобно — иметь в услужении людей с такой... придурью, но с влиянием. Такие люди нужны Тёмному Лорду ради доступа ко всему и влияния на всех.

— Но... извините за прямоту, госпожа, на кой Малфоям Мальсиберы?

— Приска, я тебя умоляю... — госпожа нахмурилась. — Ты ещё так молода и не понимаешь всей суеты и хитросплетений, которыми полнится светское общество.

— Ну хорошо, допустим... Но почему такой жёсткий человек, как Крауч, не в силах привлечь к ответственности коррупционеров? И почему в свете всех этих событий столько внимания приковано к Дамблдору — идеалисту, парящему а облаках? Как такой сердечный старик вообще одолел Гриндельвальда? — я нечаянно сменила тему.

— Он его не одолевал, — брезгливо отмахнулась госпожа. — Я уже говорила тебе, не помнишь, что ли? Тот сам сдался Дамблдору из — кхм — сердечной приверженности.

Я прыснула со смеху, нарисовав в уме нелепую картинку: Дамблдор в своём пёстром безвкусном наряде ведёт грозного Гриндельвальда за руку в Нурменгард, а тот на прощание целует его в кончик его ветхой шляпы.

— Что там дальше? — обратилась госпожа к Фери, который стоял рядом, смиренно потупив взгляд, и ждал разрешения читать дальше.

— «Речь Абраксаса Малфоя по случаю праздновании дня рождения министра Лича, которое он демонстративно проигнорировал», госпожа.

— Мерлинова борода! Ну так зачитай, голубчик!

«В идеях Темного Лорда нет ничего противоестественного, — говорит Абраксас Малфой, который, несмотря на пожилой возраст, не первый год метит на пост министра магии. — Его приход является вполне ожидаемой ответной реакцией на бесхарактерную политику Министерства, приобщение магглорожденных к магическому искусству, профанацию учебной программы в Хогвартсе и пренебрежение чистокровных традиций. Министерство продолжает придерживаться магглолюбивого курса, и мы должны осознавать всю опасность такой политики. Нога Темного Лорда уже поставлена на первую ступеньку власти, и нам, уважаемым чистокровным семьям Великобритании нечего опасаться. Радикальные меры его организации имеют целью защиту прав волшебников...»

В зале послышался громкий ропот. Старейшины Визенгамота начали ритмично стучать волшебными палочками по крышкам своих столиков, выражая классическим способом неодобрение и несогласие.

«Гриндельвальд тоже называл себя защитником, но в итоге соскользнул до тирании, — яростно подал голос Бартемиус Крауч. — Его сторонники, избалованные безнаказанностью, деградировали в убийц и палачей...»

— Не стоит обманываться, Приска, — комментировала госпожа. — Малфоям чужды высокие идеи. Старик преследует личную выгоду, надеясь, что действия Тёмного Лорда скомпрометируют его конкурента Нобби Лича в глазах общественности.

— Первого магглорожденного министра магии?

— Да, к сожалению, — госпожа на миг закрыла глаза в знак глубочайшего неодобрения.

— Госпожа, скажите, а правду говорят, что Нурменгард после смерти Гриндельвальда станет ещё одним источником силы, и можно будет черпать из него, как из Ньирбатора и Чахтицкого замка?

— Да, душенька, — кивнула госпожа, — как раньше черпали из пещеры Иштвана и на острове Маргит. А пока что Гриндельвальд живёт, знать бы зачем, а источника всё нет и нет, — задумчиво произнесла она. — А что касается Малфоев, поверь мне, Присцилла, при поддержке таких семейств когда-то к власти пришли Железные Перчатки.

Было б куда приятнее, если б госпожа не напоминала мне об этом. Разве я могу забыть, что одним из таких семейств были Гонтарёки? И Каркаровы. И Лугоши. И Долоховы. В сущности половина нынешнего населения медье — это бывшие приверженцы Ангреногена. У Варега в комнате зелий до сих пор стоит подземное логово, которое наверняка ведёт в тоннели на другой берег Пешты. Там его отец прятал разыскиваемых Железных Перчаток, когда те ещё были вне закона, — пока сами не стали законом. Если задуматься, Мири правду говорила, что достойные погибли в сопротивлении, а остались «пресмыкающиеся».

Итак, история повторяется, но старая истина гласит, что победители и побеждённые извлекают из истории разные уроки. Почему мы теперь не сопротивляемся? Неужели всё дело в боязни оказаться под Черной Меткой? Очень в этом сомневаюсь. Возможно, мы инстинктивно знаем, что Тёмный Лорд — не Ангреноген? Или просто питаем ложную надежду.

====== Глава Тринадцатая. Платье ======

Среда, 17 января 1964 года

В Аквинкуме на башенной площади я сегодня натолкнулась на сестёр Гонтарёк. Они настойчиво приглашали меня прийти к ним, потому как Варег пребывает «в сумбурном настроении», и они потолковали между собой и решили, что я должна его развлечь. «Знаешь, он на самом деле гораздо умнее, чем ты, может быть, думаешь. Конечно, порой он ведет себя, как отморозок. Послушать его, так он и Мерлина переплюнет. Но за этой крутизной кроется недюжинный ум», — сестры Варега облекали свою заботу в словесную форму со всей присущей им пылкостью.

«Весьма резонное умозаключение, — мелькнула мысль. — Ну а что оно мне даёт? После Мазуревича Варег буквально прячется от меня...»

Я как можно вежливее отказалась развлекать жениха, поскольку запланировала провести время наедине с замком. Хотелось открыть очередной из таинственных люков, которые только и ждут того, чтобы их распечатали потомки Баториев. Я не потомок, но больше некому: время госпожи давным давно истекло, поскольку увядание организма у Баториев соразмерно ослабеванию их магии.

Завтра День Тиборка, времени на люки у меня не будет; всё медье соберётся на зрелище, и я не смогу не пойти. Как-никак, традиционная дуэль — это не натравливать быка на ведьму (пожалуй, даже стыдно немного). У меня совершенно нет никаких догадок, кто может оказаться в роли дуэлянтов. Мне не за кого беспокоиться, и я бы слукавила, если б сказала, что это слегка приятно — нет, это дико приятное чувство, — не терзаться подозрениями, что кого-то из твоих близких и друзей насильно потянут на ристалище. Могут, к примеру, вызвать Каркарова, но Пожиратели не дадут его в обиду; им ни к чему такое расточительство. Если вызовут Варега, то ему несдобровать. Если Агнесу — она выдержит.

Вознамерившись распечатать люк, я подумала, что было бы неплохо наконец найти что-то стоящее, а не картины и наряды. Более всего я жажду найти что-нибудь от Годелотов, маминых предков: артефакты или подсказки, где их искать.

Кроме основного труда «Волхвование всех презлейшее», Гарм Годелот известен многотомным трактатом под названием «Роза Ветров». Был, потому что сквозь века труд затерялся. Всплывало много подделок, как искусных, так и любительских; из подлинных осталось всего несколько фрагментов, которые не дают даже отдаленного представления о том, над чем работал Годелот, когда не возился с теориями хоркруксии, хотя, согласно семейному преданию, кроме крестражей, мой предок больше ничем не увлекался. Другое дело, его сын Геревард, который в зрелом возрасте проникся сказаниями о реликвиях рода Певерелл. В итоге он переусердствовал, и спятил настолько, что решил, будто его отец — владелец мифической Бузинной палочки. Это привело к тому, что он отнял палочку Гарма, а самого заточил в подвале Ньирбатора до самой смерти.

Достоверно никто не знает, была ли то обычная палочка или нет. Мой отец говорил, что Годелоты и Грегоровичи породнилась, чтобы сберечь реликвию в тайне. С одной стороны, мой отец в детстве рассказывал мне много сказок, называя Бузинную палочку сказочной вещицей, а с другой стороны, отец часто повторял, что подоплёкой всех сказок есть реальный эпизод. Если у отца действительно была Бузинная палочка, то теперь это уже не имеет никакого значения, ведь её след пропал. Я была ещё ребенком и ничего толком не понимала; будь я тогда умнее, то расспросила бы отца поподробнее.

В общем, я выбрала люк в конце коридора на четвёртом этаже. Стоило распечатать его, как я тотчас уперлась в некую твердую гладкую поверхность, и не видела абсолютно ничего. Люмос там не сработал. После минутного колебания я набралась смелости, протянула вперёд руки и ощутила под перчатками твердую преграду или, быть может, иллюзию преграды. Я не нащупала ни выступов, ни следов стыка. Тогда, не без дрожи, я сняла перчатки и дотронулась до поверхности голыми руками. В люке мало-помалу становилось очень душно, что резко контрастировало с прохладной и сырой температурой Ньирбатора.

Повозившись с люком на протяжении нескольких часов, потеряв крохи самообладания, а также немного крови и волос, я оказалась в низком погребке. Там была замаскированная в груде камней лестница, которая углублялась в стенной проём, где в свою очередь висел гобелен с цветущими каштанами, химерами и колдунами в остроносых башмаках. Отодвинув его, я обнаружила потайную дверь. На двери был чугунный молоток. Прежде чем постучать, я отдалась на милость своему воображению, и уже фантазировала о сокровищах, которые вот-вот увижу: магические астролябии, «Розу Ветров» в многоцветии кожи и золотистых заклепок, чертежи иных миров, неисчерпаемое количество феликс фелицис, Бузинную палочку и даже руководство по пользованию... Подбодрив себя таким образом, я постучала, но не вручную, а палочкой. Дверь отворилась с весьма пугающим скрипом. Реальность оказалась куда прозаичнее.

Внутри был обычный чулан. Войдя я обнаружила человеческий скелет, пролежавший здесь изрядное время. От одежды остались лохмотья, но клочья ткани выдали свою принадлежность костюму маггловского покроя. В одной куче лежали бoтинки, пpяжки, давно уcтаревшие запонки от манжет, репортёрский значок с названием старой газеты «Глас Венгрии» и записная книжка. Я осторожно её перелистала и увидела несколько уже не имевших xoждение банкнoт и калeндарик 1942-го года. Похоже, было такое время, когда магглы проникали в Ньирбатор и вели свои расследования буквально до последнего вздоха. Внушительные залежи пыли и густая сеть паутины довершали отвратительную картину.

В углу чулана стоял огромный ветхий сундук, в котором я нашла одно-единственное платье. Надо же, платье! Но платье-то необычное. Согласно медному ярлыку на цепочке, оно принадлежало Эржебете Батори.

Госпоже Катарине моя находка пришлась очень даже по вкусу. Она радушно похвалила меня: «Ньирбатор усердно охраняет свои тайны, но ты знаешь, куда смотреть. Это платье — твоё по праву». Госпожа с её любовью к нарядам и украшениям принадлежит ушедшему веку, и я, чтобы не расстраивать её, постаралась сделать вид, что тоже радуюсь находке.

Истратив силы на раскрытие люка, я решила примерить платье немного попозже. Госпожа Катарина предупредила меня, чтобы перед примеркой я проверила его на наличие магической составляющей. Зная о нраве Эржебеты, я бы никогда не решилась забыть проверять всё, что нахожу в её доме.


Войдя в свою комнату с лёгким головокружением, я решила немного вздремнуть. Мне мучительно хотелось нырнуть в постель и с головой забраться под одеяло. Барон, как всякий уважающий себя портрет, молчал и смотрел в пространство. При виде его отсутствующего взгляда у меня сердце сжалось от тоски. Причислив меня к Пуффендуйцам, коих он отчего-то терпеть не может, Барон стал очень неразговорчив, и я уже смирилась с тем, что не скоро выпадет возможность выведать у него тайны Албанского леса.

Уткнувшись лицом в постель, я изумилась, когда услышала, что Барон подал тихий голос. Искоса посмотрев на него, я заметила его пристальный взгляд, ищущий моего. «Пускай лишь монсеньёр не буйствует... Пускай любезно соблаговолит помолчать ровно двадцать минут, чтобы я выспалась»

— Я любил её, — полушёпотом произнёс он.

— Э-м... вы хотите рассказать о дочери Ровены? — спросила я, чувствуя, как усталость отступает перед любопытством.

— Да, о Елене, — медленно ответил Барон, пристально глядя на свое отражение в зеркале. — Она была воплощением совершенства. Я до сих пор помню, как однажды вошёл в её покои: она стояла за высоким столиком для письма, который опирался на орла с распростертыми крыльями.

Барон помолчал с минуту. Я смиренно ждала, когда он продолжит.

— Неизбежен тот момент, когда... грёзы рассеиваются, — Барон говорил как завороженный, его глаза были пусты и черны. — Она была дочерью своей матери. До поры до времени в ней не было никакой претенциозности, но жажда власти сгубила её. Стоило Елене убежать из дома, как все горести одиночества обрушились на меня. — На строгом лбу Барона пролегли резкие морщины. Немного погодя он обратился ко мне: — Знаешь, Присцилла, в тебе есть нечто от Елены, и это не ускользнуло от моего внимания, хотя я понимаю, что едва ли моё потустороннее зрение избежало искажения. Твоя жизнь имеет малую ценность. Такие, как ты, могут быть полезны разве что в роли последователей. Если тебе нужен тот, за кем ты будешь идти, значит, ты — ничтожество.

— Послушайте, Баторий, — грубо ответила я, мой голос дрожал от обиды, — я знаю, что желчь ударила вам в голову, и вы, всегда такой остроумный, стали не в меру высокомерны. Избрав меня своей жертвой, вы с пpисущим вам злopадством начинаете меня подавлять...

— Не перебивай меня, глупая девчонка! — рявкнул Барон.

Мешанина чувств охватила меня: и тоска, и недоумение, и страх, и гнев. Облокотившись на подушку, я смотрела куда угодно, только не на портрет. На столике возле кровати я увидела свой утренний чай с беленой, и решила допить, пока Барон остынет.

— Я требую к себе почтения и больше ни слова не пророню, пока ты не поставишь эту гадость на место,— заявил он угрожающим тоном. — Я расскажу тебе, что спрятано в Албанском лесу.

Я недоверчиво обернулась к Барону и, ничего не ответив, поставила чашку обратно. Затем стала ожидать с замиранием сердца, что он продолжит.

И он продолжил. Барон поведал мне историю о диадеме Ровены Рэйвенкло.

Я лежала и слушала, смотря в потолок. Сперва мне показалось, что он развлекает меня какой-то безвкусной небылицей. Дочь в родной матери крадёт какой-то артефакт, чтобы с его помощью достичь премудрости и доказать собственную значимость... Почему-то убегает в лес, и не простой, а Албанский. Почему-то прячет то, что украла. Почему-то не хочет просто возвратить украденное и вернуться домой. Как-то всё невразумительно... А затем я вспомнила, что где-то читала о потерянных реликвиях, среди которых также упоминалась некая драгоценность Рэйвенкло.

— «Утерянные сокровища» Геллера, — желчный голос Барона оторвал меня от попыток вспомнить, где же я читала о Диадеме. — Я же вижу его на твоей полке... чертова пуффендуйка.

Я пропустила мимо ушей эту колкость, улыбнулась Барону и взмахом руки призвала к себе книгу. Найдя раздел о Рэйвенкло, я начала читать вслух, чтобы Барон не загрустил.

«Диадема Ровены — это предмет редкой красоты и древний артефакт, наделённый прославленной магической силой, который принадлежал когда-то одной из основательниц Хогвартса Ровене Рэйвенкло. Согласно легенде, Диадема являлась источником магической силы, которую Ровена черпала в то время, когда закладывала основы Хогвартса вместе с тремя величайшими чародеями. Диадема состояла из двух золотых резных пластин с россыпью 137 бриллиантов. Она была инкрустирована тремя крупными сапфирами, главное место среди которых занимал пятый по величине в мире вестготский сапфир, которого венчал гордый профиль орла. Вдоль ободка на Диадеме было выгравировано девиз факультета Рэйвенкло «Wit beyond measure is man’s greatest treasure» (остроумие сверх меры является величайшим сокровищем человека). Начиная с XI века, Диадема считается утерянной. Гоблины-ювелиры с XIV века создают копии, которые снискали популярность как часть приданого невесты наряду с другими диковинами. С недавнего времени перечень потерянных реликвий пополнила Чаша Пенелопы Пуффендуй. В 40-х годах было известно, что она находилась в частной коллекции...»

В моей голове копошилась уйма вопросов, и я вознамерилась узнать о Диадеме побольше. Поскольку я располагаю огромным количеством старинных рукописей в ocтавшейся от пpeжних поколений библиотеке, можно предположить, что где-то среди пожелтевших страниц отыщется ответ на тайну Диадемы. Также надо как следует разобраться в подшивках газет...

— Елена имела несчастье быть неглупой, — загадочно изрекал Барон, сверля меня взглядом. — Если бы она реже проникала в истину, ей спокойнее жилось бы на свете, как живется большинству глупцов. Она разбила матери сердце. Расставание с Диадемой стало для Ровены невосполнимой утратой, — тут он уже злорадно изобразил улыбку. — Я знал только одного такого человека, как Ровену, ревностно прятавшую свое сокровище. То был Салазар Слизерин, жуткий собственник.

— Вы ведь говорили мне, что вернули Елену? — спросила я, окончательно сбитая с толку. — А что случилось с Диадемой? Почему она её оставила?

— Я вернул её, это да, — проговорил Барон с ухмылкой, и тональность беседы сразу изменилась. — Но она... не вернулась к обычному укладу жизни.

— В смысле?

Он не ответил. Казалось, Барон пустился в глубокие раздумья. Немного погодя он сказал:

— Ты должна соблюдать тайну. Может быть, когда-нибудь сумеешь извлечь пользу из этой информации. Может быть, даже решишься поискать... Разумеется, если её до сих пор не нашли, — мрачно подытожил он.


Вечером я нашла время для примерки платья Эржебеты.

Мы с госпожой погрузились в созерцание изящнейшей красоты. Платье сидело безупречно. Оно сделано из бирюзово-голубого шелка, с воротником из батиста цвета взбитыx сливок, oтделанным тонкими кpужевами. По выcoкому лифу, пpипoднимающему гpудь, идёт тонкая вышивка — искусно cвитый узop из фиалoк. Верхняя юбка с разрезом чуть приподнята и открывает вторую, затканную маленькими сапфирами, что создает эффект воздушности. Всё это обрамляют метры изысканного кружева.

Одежда магглов навлекает на госпожу суеверный ужас. Интерьер их домов также не вызывает у неё ничего, кроме отвращения. Она говорит, что громадные головы оленей и диких кабанов, украшающие их стены, приносят магглам много несчастий.

Когда я спросила госпожу, откуда у неё такие обширные познания о магглах, она поведала, что когда-то в детстве дружила с маггловской девочкой из соседней деревни. Я начала было расспрашивать дальше, но госпожа отвечала неохотно и односложно, а вскоре предпочла уклончиво сменить тему. «Магглы — это невежды, любящие рабство», — коротко резюмировала она.

Пока мы поражались красоте платья Эржебеты, я услышала характерный магический лязг, который исходил от калитки замка и указывал на то, что к нам пожаловали незваные гости. Забыв о шуршащей красоте, я подбежала к окну, выходящему на запад, где был самый лучший обзор. Я увидела её.

Я увидела — впервые после случившегося — Беллатрису Лестрейндж. По всей видимости, её недурно залатали. И в правой руке у неё была палочка.

Она пришла в сопровождении Лестрейнджей и Крауча-младшего — свидетелей, как я позже осознала. Они стояли за ограждением, в пределах которого действует родовой щит Баториев. Увидев меня в старинном одеянии, Пожиратели согнулись пополам, покатившись со смеху. Дрожащими пальцами я отворила окно и расслышала их обмен похабными репликами. Минут пять я простояла совершенно неподвижно, полная самых дурных предчувствий. Беллатриса наблюдала за мной с мрачным удовлетворением. Лунный свет падал на её лицо, и кожа на нём была так плотно натянута, что, казалось, сквозь неё можно было увидеть кости. Серебристо-серый мех на её мантии блистал как на шее гиены.

Наверняка в моих глазах застыло выражение загнанной газели, и внезапно я услышала крик, нашпигованный истерическим весельем: «Я знаю, это была ты!»

Ведьма не сводила с меня глаз ни на секунду, будто боялась, что я могу удрать. Я смотрела в ответ и мне мерещился кровоточащий бок, кольца в снегу и бегущий Мазуревич. Я не нашлась что ответить. От её слов у меня напрочь вышибло дух. Она это поняла — и разразилась хохотом.

«Я вызываю тебя на дуэль. Завтра я с тобой покончу, жалкая оборванка»

====== Глава Четырнадцатая. Живи ======

Суббота, 26 января 1964 года

Мне приснилось, что с меня содрали кожу. Всё тело было алой тканью... грубой тканью... парусиной. Боль, имя которой Ангреноген, была лишь прологом к настоящему ужасу. Ужасу взрослой жизни, в которой с меня содрали кожу. Я ругалась на чём свет стоит и звала родителей; затем начала выкрикивать проклятия в их адрес. Кто-то продолжал мучать меня, сдирая кожу и разбрасывая лоскутья по неестественно чёрному пространству. Я улеглась в лужу крови, прислонившись к стене в своём драгоценном багровом облачении, и уснула.


Я очнулась от вспышки света неизвестного мне происхождения.

Несколько мгновений не могла взять в толк, где нахожусь. Поняла, что лежу на койке, залитой солнечным светом. Зимнее солнце, моё любимое. Женщина в белом нависала надо мной, вливая в глотку что-то крайне отвратное. Осмотревшись вокруг краешком глаза, я осознала, что нахожусь в больничной палате.

Здесь стоит цветочный запах, немного затхлый; так пахнут увядшие цветы. Ирисы, гладиолусы, какие-то ещё. Я смутно припоминаю, как здесь оказалась. Пытаюсь восстановить в памяти...

Дуэль. Беллатриса Лестрейндж, несостоявшаяся жертва быка Стюарта. О чём я только думала?

В полудрёме я размыкаю глаза и снова смыкаю их, проваливаясь в сладкое забытье, а проснувшись, заставляю себя взять в руки дневник и записать горстку того, что ощущаю и помню.

Присцилла, иди скорей в свою кроватку, а мама споёт тебе колыбельную... Это мне приснилось. В который раз.

Нет, сил писать дальше не осталось.

Воскресенье, 27 января

Проснувшись, я ощутила, как в меня вливают снадобья, одно за другим. Никакого чуда. Такой слабости, как после дуэли, мне ещё не доводилось испытывать. Я чувствовала себя героиней спектакля, который закончился, прежде чем я успела произнести свой текст. То не был страх. То была увертюра паники, пробудившая во мне всевозможные кошмары детства. Ангреноген. Железные Перчатки. «Сабольч-Сатмар-Берег — это нездоровое и дурное место, изувеченное чёрной магией, фамильными проклятиями и узурпаторами», — говорил покойный муж госпожи Катарины.

Целительница сообщила мне, что восемь дней я пролежала без сознания. Умственно я вроде бы достаточно опомнилась, но она утверждает, что это мне только кажется.

Задержав дыхание, я прислушалась — всё было тихо, только на стене тикали часы. Откинув одеяло, я через силу встала с койки — мышцы почти не слушались. В полумраке проковыляла к выходу и наткнулась на дверь. Распахнула её, а дальше идти сил уже не было.

Возвратившись в палату, я увидела, какая мерзость висит над моей кроватью. Картина: две ведьмы сидят в углах желтого дивана, глядя в разные стороны и хранят глубокомысленное молчание — точь-в-точь две жабы с картины, висящей над ними. Я подумала о Беллатрисе, меня передернуло, накатила тошнота. Пришлось снова лечь.

Поговорить бы с портретом Барона... Как жаль, что его не вынести за пределы Ньирбатора. Бароновы кальсоны, как здесь оказался мой дневник?! В который раз я возрадовалась, что никто, кроме меня, не сможет прочитать эти заколдованные чернила.

Хорошо, что Варега здесь нет. Пусть не приходит. Пусть не видит меня в таком жалком состоянии.

Боль по сравнению с позором это просто мелочь.

Понедельник, 28 января

Сегодня я проснулась от того, что нечаянно зацепила ногой столик у изножья постели, сбросив с него емкости со снадобьями.

«Никакие это вовсе не снадобья, а мучительный омут памяти, — здесь тот самый жемчужный оттенок. Это из-за него мне приснились родители», — бред понемногу одолевал меня.

Вместе с ёмкостями на пол упало блюдце с черт знает чем. Я поднялась с кровати и на шатких ногах направилась в соседнюю палату, где никого не обнаружила. Будь у меня хоть немного силы, я бы с тоски смертной устроила настоящий разгром.

Дуэль... Дуэль, что же там было? Я пришла в положенное время в заброшенный амфитеатр. Что дальше? Если положиться на свою память, то я ничего не вспомню. Только отдельные фрагменты мелькают перед глазами. Нужно, чтобы кто-нибудь поведал мне, что случилось. Но иной страх охватывает меня: услышать, как выглядело со стороны то, что со мной приключилось.

Почему я до сих пор жива?

Я решила взглянуть на свои записи, чтобы воспоминания связались, словно рассыпавшиеся жемчужины. Предыдущая запись датируется семнадцатым января. Я с волнением бегала глазами по строчкам. Платье Эржебеты. Пожиратели смерти у калитки замка.

Я одно за другим перебрала в уме варианты — итог был мизерный. С перепугу я даже помышляла о том, чтобы покинуть Ньирбатор как можно скорее; уже придумывала подходящий предлог для объяснений перед госпожой Катариной. Немного позже мне пришло на ум послать сову Дамиану Розье и попросить об одолжении — замолвить за меня словечко перед Лестрейндж... Какая же я трусиха, дери меня Глаурунг! От потрясения я была просто не в себе, металась по комнате как заведённая.

Барон Баторий бодрствовал со мной всю ночь напролёт, стараясь настроить на нужный лад... «Иди навстречу всему надвигающемуся; достойно поприветствуй всё неизбежное», — напыщенно говорил он снова и снова, до тех пор, пока мне не захотелось сжечь всё дотла вместе с ним и собой. Я проклинала тот день, когда в медье заявились Пожиратели Смерти; когда они убили Балогов; когда я вздумала мстить; когда я оплошала...

На следующий день я ни свет ни заря, машинально привела себя в порядок и решила идти навстречу неизбежному, поразмыслив о том, что мне нечего терять.

Я даже никого не предупредила.

Вскоре меня увидели в амфитеатре — не среди зрителей.

Вторник, 29 января

— ... так что будешь Шиндера благодарить, — послышался беззаботный женский голос. Я еле разомкнула тяжелые веки и увидела Агнесу. Она сидела на тумбочке возле койки, беззаботно болтая ногами. — Он ведь жизнь тебе спас.

— Шиндер? Плутоватый старик Шиндер? — я хотела вскричать от неожиданности, но только прохрипела. Зачем Шиндеру спасать меня? Это обманчиво простодушный профессор с аккуратно подстриженной бородкой, иногда вульгарный и слишком фамильярный. Что-то вроде щеголеватого Барона под хмельком. — Погоди, Несс, что ты имеешь в виду?

— Он прервал дуэль. — Агнеса так и впилась в меня взглядом со всезнающим видом. У меня было две возможности: рассмеяться или разинуть рот от изумления. Я избрала второе.

— Как это прервал? Как это возможно?

Нарушение дуэльного статута так озадачило меня, что я на минуту забыла, что речь идёт о моей дуэли. Моим традиционным представлениям о Дне Тиборка был нанесён сокрушительный удар.

— Пожиратели ему не препятствовали, он ведь их посредник, важная птица. — Агнеса еле заметно подмигнула и добавила: — И Розье тотчас же поддержал его затею.

— Розье? — В моей памяти всплыла кривая улыбка Пожирателя. — Он там тоже был? Наверняка все медье там было. Какой позор... — Бросив на Агнесу беглый взгляд, я увидела, что она невозмутимо кивает. — Но почему Шиндер мне помог? Каков его мотив? — недоумевала я, неохотно принимая тот факт, что теперь кому-то что-то должна.

— Приска, что у тебя за пристрастия везде искать козни, подвохи и прочий вздор? — звонкий смех Агнесы резанул мне по ушам. — Старик сказал, что это не ради тебя, а ради твоих родителей. Да, представь себе. Сказал, что «Грегоровичи не хотели бы видеть, как их единственная дочь подыхает, как собака», — цитировала Агнеса, нисколечко не смущаясь такой откровенности.

— А Варег был там? — спросила я, озябшим сердцем вспомнив о своем друге, женихе, враге и соучастнике.

— Нет, он не приходил, — подруга помотала головой.

Мне вдруг стало так грустно, что хотелось зарыться в одеяло с головой. Варег ведь даже не знал, что ведьма меня вызвала. Я предпочла никому не говорить, чтоб меня не жалели, как последнюю неудачницу.

— Но он приходил, когда ты ещё лежала в беспамятстве. Сразу аппарировал сюда, стащил с себя тот засаленный балахон, бросил на пол... А знаешь, он такой, ну, вполне симпатичный, зелёный ещё, не полностью спятивший Фламель. Такиe вceгда мeдленнo раскoчегариваются, ecли ты понимаешь, чтo я имею в виду, — флегматично продолжала Агнеса, взяв кое-что в руки. — Он оставил тебе записку, ты разве не видела?

— И дневник тоже он принёс? — осведомилась я, оставляя без внимания забавную характеристику моего жениха. Я взяла протянутый маленький конверт с печаткой Гонтарёков.

— Да, Фери передал его. Сказал, что ты не заснёшь, пока не запротоколишь свои ведьмовские наблюдения.

Я спрятала конверт под подушку.

— Слушай, Несс, откроешь мне наконец тайну: где это я имею честь находиться?

— Как, не узнаешь? Это же больница чародея Лайелла.

— С какой радости я должна её узнавать?! Я же никогда не цапалась с банши.

— Ну вот! — Агнеса усмехнулась, вскидывая голову назад. — Теперь заметно, что ты приходишь в чувство. Узнаю нашу Приску.

— Да неужели? Больную, проигравшую и обесславленную?

— Послушай, Приска, — заговорила Агнеса тоном, не терпящим возражений, а между её бровей залегла такая архаическая морщинка, будто ей на самом деле столько, сколько всем нам вместе взятым. — Волшебники, которые не лежали в больнице Лайелла — сущие овцы. Ты теперь с опытом — так что наслаждайся! Амфитеатр после вас походил на кратер от падения метеорита, и даже стадо разъяренных кентавров не смогло бы так нашабашничать. Это вообще-то комплимент, если ты ещё соображаешь.

— Однако ты философ, Агнеса... — мои губы растянулись в болезненной усмешке. — Э-э.. гм... а скажешь наконец, как там себя чувствует... мадам Л.?

Я лелеяла надежду услышать, что хотя бы чуток покромсала лохматую.

— С ней вроде бы всё нормал... — Агнеса осеклась, стоило мне испустить глухой стон.


Когда Агнеса тактично удалилась, я вскрыла конверт и жадно развернула записку:

Мы там бывали — ты и я —

В иные времена:

Дитя, чьи локоны светлы,

Дитя, чья прядь темна.

Тропа ли грез манила нас

Из очага в метель.

Иль в летний сумеречный час,

Когда последний отблеск гас,

И стлали нам постель, —

Но ты и я встречались там,

Пройдя дорогой сна:

Темна волна твоих кудрей,

Мои — светлее льна.*

Я перечитывала строчки, силясь разобраться, откуда этот наплыв щемящей грусти и полузадушенной жалости, — и чувствовала, как холод обволакивает мою грудь. Тяжело притворствовать перед собой — я ведь знаю это стихотворение. Все дети в медье его знают. Ему меня когда-то научил отец. Очень неожиданно со стороны Варега. Но с другой стороны, зачем он ворошит в памяти эти строки? Ему известно, что стихотворение ассоциируется у меня с отцом... Ecть такие раны, котopые не стоит бepeдить. Наверняка Варег хотел этим на что-то мне намекнуть, чтобы я... перефразировала. Что мы уже не дети? Что мы заигрались? Или только я одна?.. Неужели он таким образом отпустил мне порцию своего осуждения?

Пришествие Пожирателей Смерти внесло много хаоса в наше медье, хотя история Сабольч-Сатмар-Берега издавна полнится межсемейными кознями, покушениями и кровопролитной борьбой за власть. У меня такое ощущение, будто мы с ранних лет сопротивляемся то пыльному ветру, то солнечному свету поочерёдно. Не осталось ничего исконно светлого или тёмного, всё перемешалось или, скажем, замаралось. Может быть, с течением времени станет легче сложить в единое целое цепь событий и оценить их трезво, а говорить о восстановлении правды сейчас и вовсе нет смысла.

Мне не на что жаловаться. Я жива. Меня лечат. Я не подыхаю. А скоро я вернусь домой.

Среда, 30 января

Итак, дорогой мой дневник, что я помню о дуэли?

Когда Агнеса пересказала мне увиденное, я обнаружила, что порядок изложения событий имеет своё преимущество. В моей памяти начали последовательно выстраиваться воспоминания: весьма тяжкие, но красочные до безумия. Калейдоскоп событий, представших передо мной, состоял из фрагментов, занявших не больше десяти минут, пережитых в мельчайших деталях.

Я помню, как мы обе встали в дуэльную позицию, и даже поклонились. Даже примерно не могу определить, сколько продлилась дуэль. Помню, что с испуга сразу взялась применять режущие заклинания, которые оттачивала на упырях, и то с огромным пристрастием, не заботясь о том, какое бешенство пробужу в противницы.

Лучи из её палочки вырывались со шквалистым свистом и мчали ко мне, как адские гончие. Дымчатый туман стелился и распадался на клочки. Сердитые гребни тёмной магии разрезали пространство амфитеатра, и воздух будто трещал по швам.

Когда не удавалось распознать безгласные заклятия, я поднимала свои самые плотные щиты. Её заклятия не унимались, они окружали мой щит, ища лазейку. Веревки заклятий, рвущиеся из наших палочек, мерцали копьями в морозном воздухе, и было несколько мгновений, когда я не сомневалась, что мне под силу сокрушить бешеную ведьму.

Не помню, когда я впервые ощутила, как моя мантия пропитывается кровью. Я видела капли своей крови на снегу, и вспомнила о чернике. Звучавшие вдалеке голоса болью отдавались у меня в голове. Постепенно звуки становились все резче. Одно из заклинаний с силой пронзило мой левый висок. Я помню, что никак не могла разлепить отяжелевшие веки. Когда водоворот мерцающих остроконечников достиг моей груди, меня впервые охватило желание сдаться. Мой крик, отозвавшийся эхом между колоннами амфитеатра, сменился жутким кудахтающим смехом Беллатрисы.

Страшная агония, которой мне прежде не доводилось испытывать, вытянула на поверхность моей памяти самые болезненные воспоминания — ноябрь 1956-го — год спустя после падения Ангреногена. Обвалившееся ветхое здание Министерства Магии, оскверненная пещера короля Иштвана, Аквинкум в облаке пыли, испепелённые дома, где всё вопило об упадке... Железные Перчатки у нас дома. Беготня по дубовой лестнице. Я пряталась в каморке под самой кровлей. Авада Кедавра. Отец. Мать. «Я позабочусь о тебе», — пообещала госпожа Катарина, прижимая к своей груди мои заплаканные щёки и грязные волосы. «Катарина Батори, как же я её боюсь», — думалось мне тогда.

Почему Беллатриса не добила меня Авадой? Вероятнее всего, она медлила, желая извлечь из моего поражения как можно больше удовольствия.

Помню, как мое плечо поразил сильнейший ожог, я отшатнулась назад, а моя палочка будто обрела свою собственную жизнь и начала забрасывать противницу взрывающими заклинаниями, на которые у меня ещё хватало пороху. На несколько минут его хватило. Визги и витиеватые взмахи палочкой смешались в дикую вереницу. Было ощущение тошнотворного провала в трясинную темноту.

Когда ужас при мысли о поражении парализовал меня, я услышала произнесённое со стороны заклинание — и вскоре увидела, как меня окутывал белесый дым. Он обволакивал меня, ограждая от взбешённой ведьмы. Она бы убила меня. У неё ведь такое незыблемое понятие о чести: за нанесенную обиду в лице быка Стюарта полагается смерть — без промедления и пощады. В общем, позиция правильная, госпожа Катарина сочла бы её достойной.

Любопытно, знает ли госпожа, что это была месть за месть? Знает ли она о быке?

Надеюсь, лохматой ведьме хватило достоинства не растрезвонить о том, как бык чуть не забодал её. Вернее, как она чуть не позволила быку забодать её. Это ведь такой позор. Я надеюсь, что не растрезвонила.

Я извлекла урок из случившегося — меня угораздило связаться не с той ведьмой. Её уровень значительно выше, как ни прискорбно мне это признавать. Стало быть, её действительно учил Тёмный Лорд... Она прорвала антитрансгрессионный барьер! Как мерзавке это удалось?

Дуэльные навыки, приобретенные мною в Дурмстранге, ничтожны по сравнению с её тактикой. Беллатриса расчетлива и коварна. Есть у нас такое выражение: «Бык, который раз и навсегда решил считать любой цвет красным». Это могло стать её эпитафией... К сожалению, жизнь с бесхарактерным магглом сказалась на Стюарте — бодаться он не научился. На фоне этой дуэли наши с Варегом поединки кажутся невинным ребячеством. Да и без напутствий Барона я бы не решилась натравливать быка на ведьму из благородного рода.

Попадись я ей на глаза, доживу ли я до следующего Дня Тиборка? Если хорошенько поразмыслить, то мне следует забаррикадироваться в Ньирбаторе до скончания времён и надеяться, что родовые чары спасут меня от дальнейшей расправы.

Я — позор Дурмстранга... Да упадёт кирпич на голову Шиндера! Разрази его гром за то, что пожалел меня! Грош цена такой жизни. Лучше боль, чем жалость.

Но смерть хуже.

Дорогой дневник, как ты меня только выносишь?

Комментарий к Глава Четырнадцатая. Живи *Толкин. «Ты и Я, и Домик Утраченной Игры»

====== Глава Пятнадцатая. Роза Ветров ======

Что такое человек?

Есть мненье, будто люди — это корни

Цветов, растущих где-то в небесах.

Увы, ошибка! Человек — растенье,

Чьи корни скрыты глубоко в аду!

Шандор Петёфи

Четверг, 31 января 1964 года

Неохотно приоткрыв глаза, я снова увидела знакомую палату и вспомнила, что я не в Ньирбаторе. Я в больнице имени чародея Лайелла, на пятом этаже, где лечат недуги от заклятий. Тебе известно, дорогой мой дневник, что все мои проблемы начались с тех пор, как в медье заявились эти треклятые Пожиратели Смерти. И теперь я в больнице. Лежу и вижу кошмары. В водовороте сменяющих друг друга сновидений я запомнила самый зловещий, и не могу уйти от него, как ни стараюсь.

Мне приснилось, что я стою у западного окна в Ньирбаторе, и мне на плечо взгромоздилась огромная чайка. Глубоко вцепившись когтями в мою плоть, она жадно терзала её клювом и глотала кусками. Белое оперение было забрызгано кровью. Оторвавшись от меня, она подняла окровавленную голову и в опьянении смотрела на раскинувшиеся у подножия замка бурые крышы домов. В какой-то миг мне на руки упал кусок алой массы из её клюва. Я пробовала сбросить его, но получилось лишь со второго раза. Кусок полетел вниз и шлёпнулся у ног тёмного силуэта незнакомца, — а тот даже не обратил внимания.

Пятница, 1 февраля

Проспав полдня, я проснулась в полумраке от уханья совы, которое раздавалось неподалеку: я впервые за две недели увидела свою Доди. Она сидела на криворослых ветках, которые будто живые извивались на фоне первых вечерних звезд. В один миг Доди расправила свои крылья так, что я могла видеть их внутреннюю ослепительно-белую сторону. Наклонившись вперёд, она всматривалась сквозь тусклый свет палаты. Звала меня домой.

Сон о Ньирбаторе и чайке отозвался новой болью в сердце. Вдали от своего источника я стала, как тот цветок, у которого лепестки облетели и остался только сиротливо торчащий стебелёк. «С неукротимой волей Ньирбатор охраняет свои тайны, готовясь встретить лицом к лицу того, кто разгадает в нём заключительную тайну своей жизни», — это я однажды прочитала на обратной стороне одного из люков. Я принимаю данное изречение на свой счёт, и знаю, что замок избрал меня своей будущей госпожой, ведь я исследую его бескорыстно, ради него самого.


Oчутившись наконец в ванной комнате, я почувствовала ceбя лучше, однако, взглянув на себя в зеркало, пришла в ужаc. Я была весьма бледной, даже иссиня-лилово-бледной. Я принялась энергично тepeть губкой щёки, не pазрешая ceбе думать о мерзком клейме от ожога на плече. Румянец! Ещё... И ещё немного! В итоге я выглядела почти такой же как всегда. Но пока я cтояла у зepкала, румянец снова исчез. Мои силы иссякли.

Возвратившись в палату, я обнаружила на тумбочке возле койки книгу в обёрточной бумаге, а над ней возвышался хрустальный рог с семью красными розами. Видимо, целительница впустила сову, когда та принесла почту. Я хотела взглянуть, что за книга, но была слишком измождена для проявления любознательности. Как раз пришла целительница, чтобы поить меня очередной порцией снадобья.

После этого мне ничего уже не хотелось.

Суббота, 2 февраля

Дорогой мой дневник, я должна это записать. Сегодня мои руки наконец-то дотянулись до книги. Это оказался — трепещи вместе со мной! — труд Гарма Годелота «Mors Victoria» в запрещённом старовенгерском переводе Марселлиуса. В книге была записка:

«Мисс Грегорович,

Это подлинный Mors Victoria, второй том из цикла «Розы ветров», утраченного труда вашего предка Годелота. Могу вас заверить, что эти знания понадобятся вам в ближайшем будущем. Сейчас вы не можете сполна понять что к чему, но очень скоро всё станет на свои места. Желаю вам скорейшего выздоровления.

Искренне ваш,

Дамиан Розье»

Книга, по всей видимости, воспроизводит более раннее издание, так как на титульном листе значится дата: 1605. «Моя душа — роза, которая вот-вот начнёт ронять лепестки», — гласит эпиграф. Ощущение тайны, словно зoлотой туман, проникло в мой разум, когда я принялась листать книгу. При этом я ощущала некое жжение в области груди, которое спустя несколько минут сменилось обволакивающим теплом.

«Эти знания понадобятся вам в ближайшем будущем». Как это понимать?

Записка Пожирателя ровным счётом ничего не объяснила, только вбила в голову гвоздь болезненной любознательности.

Я убеждаю себя, что два-три дня не играют роли: убегать сломя голову я не собираюсь, но и терять времени попусту не стану. Пока могу и почитать.

Воскресенье, 3 февраля

По моим подсчётам я лежу в больнице Лайелла вот уже вторую неделю. Когда пришла целительница, чтобы в очередной раз поить меня отвратным снадобьем, я спросила её, как скоро мне можно будет вернуться домой, и старалась произнести вопрос как можно спокойнее, хотя меня колотила дрожь от нетерпения. «Уже скоро, — последовал ответ. — А дома тебе придётся ещё некоторое время пить снадобья из бересклета и листьев шелковицы. Ожоги были хлесткие, не то слово»

Нет для меня наказания хуже, чем оставить Ньирбатор на целых две недели. В такие-то тёмные времена... Меня озадачивает то, что ни Варег, ни госпожа Катарина не удосужились проведать меня. По словам Агнесы, Варег сидел здесь целыми днями, когда я была без сознания. Видать, такой я ему больше нравлюсь. Не мстит ли он мне за то, что после Мазуревича я не приходила к нему? Но и он избегал меня. После той неудачи мы словно опротивели друг другу.

Но госпожа Катарина?.. Неужели ей так претит проигравшая душенька? Неужели для неё это верх неприличия? Я подозреваю, что Агнеса приходит ко мне по её поручению, ведь такое участие ей несвойственно. Возможно, госпожа боится быть в долгу перед Шиндером. Он ведь далеко не старый добряк и просто так никому услуг не делает. Розье отчего-то поддержал замысел профессора спасти меня, а это слишком подозрительно.

Первым делом, когда вернусь домой, надо будет послать ему сову и спросить, что всё это значит.


MORS VICTORIA

Душа! Какое громкое слово. Какое прелестное изделие из дутого стекла, расставленное на этажерках этого дряхлого мира. Если моя душа — роза, то для неё нет ничего более естественного, нежели ронять лепестки.

Роза, роняющая лепестки — это линза, призма и зеркало, отражающее определённое состояние оригинала в его времени и местоположении. Крестраж конструируется таким образом, чтобы отражать лучи, воспринимаемые не зрением, а ocтаточными или забытыми oщущениями.

Крестраж может повелевать всеми существами: ползающими, плавающими, ходящими и летающими даже туда, откуда нет возврата. Сие творение, в определенном смысле, обладает потребляющим свойством, а это является ещё одним способом, если не для физического проникновения осколка души, то для внедрения своего восприятия, внушения и влияния.

Крестраж располагает тремя факторами: метод, возможность, мотив. Он якобы мертвый, но видит сны, блуждая в неведомом пространстве; молчаливо вынашивает свою думу; ощущает присутствие другого существа и при удобном случае порабощает его.

То не мepтво, что вeчно ждет, таяcь.

И cмерть погибнeт, с вечнocтью боряcь.

Я исчерпывающее изучил все письменные свидетельства о разделении души — от времен бытования легенд о цикличности сущностей, заключенных в единой душе. Существует небольшое число свидетельств — отрывки из старинных преданий или записи из дневников — долгие годы поражавших меня, поскольку в них я находил параллели собственной хоркруксии. Хотя эта гипотеза встречается крайне редко, тем не менее подобные случаи зафиксированы в летописях человечества. Иной век может содержать один-два случая; другой — ни единого или, по меньшей мере, ни единого оставившего по себе след.

С одной стороны, визуально и ощутимо мне наиболее близка магическая дезинтеграция; с другой стороны, будучи учёным, я изъявляю готовность подвергать свои заключения экспериментальной проверке. У меня нет личных предпочтений, главным есть получить убедительный результат.

Первые мои эксперименты в области хоркруксии вовсе не являлись зримыми и касались более абстрактных материй, о коих я помышлял, как о потенциальном вместилище. В отношении самого себя меня охватывала боязнь: я боялся увидеть облик своего крестража. А вдруг моим глазам он предстанет совершенно чужим и немыслимо отталкивающим? Вдруг мой Гарм проклянет моего Годелота?

Убеждая себя в том, что хоркруксия никогда не преступит пределов гипотезы, я испытывал трусливое облегчение, но чтобы это облегчение снискать, необходимо было сначала побороть ужас. Ужас перед смертью. Я знаю, от неё можно убежать, если разделиться, ведь проклятая не угонится за каждым — каждым из меня.

А если привести её в замешательство, преобразуя душу, как мешанину стержней, хрусталя, колес, камешков и зеркал? Как ту, что измеряется в три локтя вышиной и четыре локтя шириной? Я с dolor immortalia я как-нибудь справлюсь.

Что со мной приключилось в итоге? Смертельная боль не сразила меня, но изъятый осколок души протащил меня на огромные расстояния. Вопрос в том, подвластно ли человеку пережить всё это снова?

По всему телу градом катился пот. Ноги подкашивались, но я проводил обряд, зная, что хочу завершить начатое, что должен дойти до конца, и ноша души уже пригибала меня, тянула к смертному праху. Я вздыхал, кряхтел, стонал от изнеможения магии, но продолжал. По окончании обряда было ощущение, что за мной кто-то наблюдает. Слышались крадущиеся шаги. Я до предела напрягал слух и — о, чудо! — услышал его! Пульсирование крестража доносилось до меня где-то вблизи и одновременно откуда-то издалека, как если бы мы оба были под водой. Пространство вокруг меня стало неопределенным, пока не стало казаться, что сам мир растворился, оставляя НАС в Ньирбаторе единственно реальными.

Первое, что я ощутил после создания крестража, был запах. Мясо и металл — такой бывает во рту, когда прикусишь язык. Из подвала тянуло спертым воздухом и разложением. На полу остался след от пятна и возле него — выжженная отметина. Крестражем стала шкатулка с металлическим ободком по окружности и семью растяжками, расходившихся к углам. Я выхватил её из кострища по окончании обряда. Стоило шкатулке впитать частицу моей души, как на её поверхности возникли фигуры, которые не походили ни на что живое, порождённое этой планетой. Крестраж пульсировал магией, похожей на всплески смолы. От неё исходил гробовой холод, но магия её горела жизнью.

Трепещущая сторона осталась только в основе, то есть во мне. При чужом прикосновении или хотя бы взгляде крестраж выражал столь явное отторжение, что я хранил его в подвале в люке, забранном решетками из толстых прутьев...

Я отложила книгу в сторону и посмотрела на настенные часы. Было ровно десять. Снаружи бесшумно дpeйфовали cнега. Меня терзало ощущение грядущей неизбежности, страх накатывал тошнотворной волной. За что мне это?

Я укуталась в одеяло до самого подбородка и, погасив свет, провела остаток вечера в темнотe, вглядываясь в хрустальный рог.

Потеряв надежду на ночной покой, в полумраке я подошла к зеркалу, чтобы осмотреть своё лицо. Болезненное восприятие сыграло со мной злую шутку — в отражении вместо лица моим глазам предстал погребальный костёр на правом берегу Пешты в 1956 году. То была годовщина падения Ангреногена, когда его мстители разделались с половиной города. Сиротам да и всем выжившим было не до копания, даже магическим способом. Погибших, в том числе родителей Миклоса и моих, отвезли на правый берег Пешты и сожгли.

Железные когти глубинного страха, уходящего своими корнями в детство, окутанное мраком заброшенности и злости, вцепились мне в душу.

Семь почерков. Семь вещиц. Семь роз.

Проклятье.

====== Глава Шестнадцатая. Албания ======

И Лавиния закричала, услышав, как козодои сменили свою песню.

Г.Ф.Лавкрафт

Понедельник, 4 февраля 1964 года

MORS VICTORIA

В начале XV века в Сабольче завелась своеобразная мода, подоплёкой которой была зависть — обвинять самых образованных колдунов в занятиях некрофилией и каннибализмом. Что же касается аргументов — в каждом поколении неучей они варьируются. Всякая клевета объясняется одним и тем же типом искажения реальности вследствие недоразвитости мышления. А я по причине своего обособленного магического дарования прослыл в медье полоумным колдуном, поскольку я не очень искушен в чисто земных делах. В детстве я единственный рискнул забраться по склонам Косолапой дальше, чем обычно, и залезть в ущелья с отвесными краями, в которые не суются даже оборотни, тролли и акромантулы. Я имитировал речь всех существ, которые повстречались мне среди холмов, в расселинах и на лесных тропинках. На бесплодных клочках земли вокруг Ньирбатора я находил все травы и корни для своих зелий. Смешивая эйфорийный эликсир с мёдом, cидром и гpушeвой наливкoй, я принуждал целое медье кружиться в cладocтрастной пляске, посмеиваясь над этим скотским отродьем...


Ночью я не могла уснуть и взахлёб читала «Розу ветров», чтобы умерить тоску за своим домом.

Я не могу спокойно дышать вдали от Ньирбатора. А вдруг его кто-нибудь осквернит в моё отсутствие, как было с пещерой короля Иштвана? Или утянет под воду, как священный остров Маргит? Под утро мне снилось, что я шпарила к замку, точно за мной полтергейст гнался, а когда проснулась, меня обуял тот сплин, который госпожа называет фердинандовым, что знаменует некую крайнюю безнадёжность.

Мой Ньирбатор уникален. Его построили в те дни, когда обычным убежищем колдунам служили хижины. Овеянная суеверными страхами каменоломня, стоявшая на месте замка, была разрушена. Там в незапамятныe времена добывались исполинские глыбы, вызывавшие ужаc у всex, кто смотрел на них. Только гоблинам удавалось работать с ними. Согласно семейному преданию, великий чародей Витус Гуткелед вызвался убить дракона, который обитал на окраине медье и пожирал местных волшебников. Тремя ударами своего копья Витус сразил дракона, и в награду получил от местных землю, на которой воздвиг Ньирбатор. Благодарные волшебники прозвали его «Bathor», то есть «мужественный». От него и произошел весь род.

Я подумывала написать на эту тему монографию, и разрешение от госпожи Катарины, как от последней в роду Баториев, уже получила. Пожалуй, я бы написала, если бы не эта распроклятая война, сумятица и приезд этих... этих подзаборных.

Вторник, 5 февраля

Когда целительница зашла ко мне этим утром и осведомилась о моём самочувствии, я ответила, что чувствую себя хорошо, но мне дурно от того, что я выпала из жизни и не знаю, что происходит во внешнем мире. Она вышла из палаты на несколько минут, а затем вернулась со вчерашним номером «Ведовских известий». Я горячо поблагодарила её и, прихлебывая обезболивающее снадобье, увлеченно бегала глазами по заголовкам.

Я быстро разобралась с международными скандалами и бракосочетаниями, стихийными бедствиями, некрологами, финансовыми кризисами и злодеяниями приспешников Того-Кого-Нельзя-Называть. Английский Косой Переулок, оказывается, переживает свои не самые лучшие времена. Лавки, кафешки и трактиры обклеены колдографиями пропавших без вести волшебников. Многовато пропавших, что уж тут мелочиться. Слухи о пожирательском произволе разнеслись по всему магическому миру. «Мракоборческие силы мобилизованы», — пишут «Ведовские известия».

Пропали без вести те волшебники, которые открыто заявляли о своей толерантности к грязнокровкам. Самое громкое имя — Сид Люпин.

«Полковник Сид Люпин, 73, начальник Королевского Генерального штаба, председатель Комитета волшебников Северной Ирландии, герой осады Лимерикской крепости, не явился сегодня к месту службы. Отсутствует он и у себя дома на Рассел-сквер. Отсутствие полковника было замечено во время официальной церемонии приcвоения звания «Coбственный Её Королевского Высочества»

Люпин. Фамилия вроде бы знакомая. В памяти мелькнуло письмо Тины. Мистер Олливандер поражает меня своим безрассудством. Как он мог позволить дочери примкнуть к этому Дамблдорову кружку, членов которого выкашивают в темпе?

«Предполагалось, что на церемонии место пропавшего полковника займёт адъютант-полковник Фергюс Финниган, 48, принявший официальный приказ о новых обязанностях от герцога Уэссекского, но, как оказалось, тот также бесследно исчез. Несмотря на озабоченность, выраженную на самых правительственных верхах, маггловские власти так и не смогли обнаружить пропавших. Скрупулезно всё проанализировав, маггловская полиция выдвинула обвинения против ранее подозреваемых лиц — по нашим данным, совершенно невиновных...»

«Сегодня подтвердилась информация о том, что Адалинда Крам, 39, которая выставляла свою кандидатуру в Болгарский Волхесуд, бесследно исчезла. Нашим читателям она хорошо известна: карикатуры на Крам мелькали постоянно, что, однако, воспринималось её поклонниками, как неоспоримый признак успеха. В её политической программе значительное место было отведено сохранению и дальнейшему внедрению маггловских обычаев, улучшению положения магглов-инвалидов и магглов-малоимущих, активной поддержке просветительского учреждения «Все мы чистокровки». У Крам были определённо новаторские взгляды на образование и социальный строй. Она снискала огромное уважение среди магглорожденных и сквибов и всеобщую неприязнь среди чистокровных. Получив мизерное количество голосов избирателей, она, тем не менее, рьяно продвигала свой курс...»

«Ведовские известия» опубликовали интервью с профессором Шиндером, «который, несмотря на многолетний стаж преподавателя трансфигурации, является превосходным знатоком истории магии»

«Больше всего Ангреноген любил почести. Перчатки железной рукой внедряли в жизнь его заветы, как он их понимал. При нём расцвела коррупция среди высокопоставленных министерских чинов, а низшие чины пили горькую из бледных поганок и бездельничали. Узурпатор утвердился, но не всё шло гладко, ведь стоило ему захватить власть, как тотчас в медье разразилась междоусобица: часть его погибла, а часть ударилась в бега. Люди думали, что после свержения Ангреногена начнётся грызня за власть, но этого не произошло. Потенциальных кандидатов попросту не было — они все трагически погибли, «железный террор» их всех утрамбовал. У нас теперь есть министр Габор, а верховного мага, правителя и вдохновителя войны больше нет. Новые боги вечно свергают старых и предают их лютой смерти, — а я говорю о тёмных волшебниках. Сначала был Гриндельвальд, потом Ангреноген. Сейчас магические сообщества многих стран, уверовав в толерантность, поощряют приобщение магглов к магическому искусству. В ответ на такое безобразие на сцену вполне ожидаемо выходит новый ревнитель доктрины чистокровия — Тот-Кого-Нельзя-Называть. Почитатели Гриндельвальда, которые каким-то образом избежали Азкабана, вне всяких сомнений, примкнут к новому лидеру, ведь он возвещает о возвращении к сегрегационным принципам распределения прав и построении элитарного магического общества...»

Листая дальше, я нашла то, что искала — то, что вынюхивала подсознательно. Я предчувствовала подобное, но не знала, когда и где. Плотную колонку текста, который взбудоражил меня сверх меры, я изъяла в свой дневник. Теперь-то мне незачем разыскивать Миклоса, чтобы спросить его, как дела у чернокнижника в Албанском лесу.

АЛБАНИЯ ВВЕРГНУТА В УЖАС

«Под Тираной в лесу было найдено тело местного крестьянина Дитмера Идризи, к убийству которого прибегли в целях темномагического обряда, природу которого пока не удаётся определить. Достоверно известно лишь то, что этот обряд произвёл сильное воздействие на местную фауну: лесные животные пустились наутёк и оказались в Крестече, ближайшем спальном районе Тираны, а непредвиденные магнитные бури вывели из строя электростанцию.

Последствия этого крайне тёмного обряда на целую ночь вывели из строя городскую электросеть, и в наступившей темноте городские жители едва не обезумели от страха. Магглы сообщают, что лесные хищники, воспользовавшись выведенным из строя уличным освещением, массово наводнили Тирану.

— До нас доносился вой обезумевших волков! — рассказывают городские жители. — Потом всё ближе и ближе было слышно глухой топот, тяжелоe дыханиe бегущиx зверей. Из темноты кинулись целые стаи. Волки виляли хвостом, прижимая уши, дрожа и поскуливая, словнo coбаки, а потом внезапно замирали. Ближе к утру начались бешеные порывы ветра! Стрельчатые окна часовой башни были выбиты все до единого!

Пока магглы дивятся невиданным им доселе аномалиям, волшебному обществу доподлинно известно, что здесь прослеживается след Того-Кого-Нельзя-Называть. Согласно отчёту мракоборцев, над Албанским лесом около часа парила Чёрная Метка — подпись убийства, наделавшая шума уже в нескольких странах Европы.

Маггловские крестьяне из деревни в нескольких милях от Тираны рассказывают о неком «всепроникающем смраде», витавшем в воздухе, за которым последовал «запах гари». Всё это сопровождалось вспышками молнии и пронзительными «зубодробительными звуками» неизвестного происхождения.

Тем временем железнодорожный служащий сообщает о «шаровидном свечении», которое возникло во время сильного снегопада и, несмотря на сильный восточный ветер, двигалось за поездом в западном направлении к Эльбасану, меняя скорость и высоту полета.

Известно, что за день до этого инцидента стадо кентавров под предводительством вожака Арана откочевало из Албанского леса, никак не аргументируя своего решения. Предполагается, что кентавры предвидели данное происшествие...»

Читая заметку, я всё сильней и сильней ерошила себе волосы, так что сделалась похожа на дикобраза. Занятнo всё же, как инoгда cкладывается цeпь событий... Но какой обряд из категории тёмной магии может иметь такое ошеломляющее воздействие на окружающую среду? Написать бы профессору Сэлвину... Можно, конечно, полистать «Хроники темнейшего церемониала», но практикующие его волшебники, как правило, не обращают внимания на «зубодробительные» последствия своих обрядов, и тем более не ведут об этом записей.

Так или иначе, мне нужно как можно скорее вернуться домой.

«Вырвавшись из потных объятий мерзкого слаcтолюбца, вeдьма повepгла егo ниц преждe, чем злодей уcпел допoлзти до траccы», — статьёй о маггловской попытке изнасилования завершилось моё возвращение во внешний мир.


Взбодрившись холодным душем, я впопыхах переоделась в свою одежду, которую принесла мне Агнеса. Любопытно, с чего это вдруг она стала такой заботливой? Можно подумать, что чует за собой вину. Кто-то же настучал на меня... Видела ли Агнеса, как я оставляла записку в трактире? Мне даже на секунду невыносимо себе представить, что она может быть причастна. Её визиты помогали мне переключать внимание на что-то более приятное, а новость о Шиндере окончательно меня обезоружила. Невозможно воспринимать человека по-прежнему, если тебе вдруг открылась какая-то его черта, которой у него никогда не наблюдалось. Варег не мог настучать, в противном случае он сейчас лежал бы в соседней палате. Или был бы мертв. Я нутром чую, что он не мог.

И Албания... ей-богу, ума не приложу, что там стряслось. Тот-Кого-Нельзя-Называть бесчинствует в какой-то глуши?.. Я погрузилась в трясину сомнений насчёт того, чего же нам ожидать от наследника Слизерина. А старая поговорка гласит, что в магии нет ни добра, ни зла. Все вещи происходят из необходимости.

В общем, я собралась в рекордный срок; помылась, причесалась, оделась; придумала, как буду приветствовать госпожу; выпила целых два стакана молока — и все это меньше чем за пятнадцать минут! «Скоро я буду дома!» — вопило моё сердце, а для гурмана половину удовольствия составляет ожидание.

Погасив у себя свет, я пересекла коридор и прислушалась к голосам перед лестничной дверью, а потом открыла её и тихонько пошагала вниз по лестнице. Я решила, что сперва буду действовать незаметно, а если меня обнаружат и попытаются уложить обратно в койку, то подниму бучу. Вспылю, потеряю голову и убегу... Последнее предположение так раззадорило меня!

Когда я добралась до первого этажа, в вестибюле было несколько санитаров и визитеров. Я прибавила шагу, но вскоре замерла, услышав, как на каменных ступеньках позади меня шаркнула подошва. Воровато обернувшись, я увидела свою целительницу. Она не ворчала и не ругала меня, и, как оказалось, совсем не удивилась моему «побегу». Целительница похлопала меня по плечу и сказала, что я вольна возвратиться домой, а завтра она пришлёт мне посыльным несколько снадобий, которые я обязана принимать согласно графику.

Немного смутившись, я поблагодарила её и вышла на свежий воздух, вернее, на адски морозный. Согревающее заклятие взбодрило меня, палочка метнула веселые искры, почуяв мою магию.

Лёгким шагом я направилась в сторону Пешты. Впервые за две недели я походила на человека — и чувствовала себя соотвественно. Пронизывающий ветер ерошил мои волосы, и я побежала, пританцовывая, по отчего-то безлюдным улицам, которые напоминали предрассветные. Свет и тьма забавно чередовались: где светили газовые фонари и где тьма в промежутках. Как в дeтской игре: ceйчас ты мeня видишь, а ceйчас нeт... Ceйчас видишь, ceйчас нет... В кармане плаща я крепко сжимала палочку, сумка с книгой стучала по моей ноге. «Роза Ветров»... Последние несколько дней в сознании я была крайне подавлена и сконфужена, но, не окажись рядом этой изъятой из небытия книги, мне было бы куда тяжелей. Это трудно выразить cловами, но главное, что книга со мной. А почему — этo не столь cущecтвенно.

На подходе к замку, запыхавшаяся и растрепанная, я бросила беглый взгляд на особняк Гонтарёков. Там красочно горели все светла, мой же замок был темнее ночи. Только из окна Фериной кухни пробивался слабый свет от керосиновой лампы. Весной особняк Гонтарёков покрывается плющом и олеандрами, украшающими парадную дверь. Замок-то не позволяет зелени притронуться к себе. Было время, когда меня сей факт удручал, но позже я стала находить в нём печать неприкосновенности. На худой конец у меня есть склеп Баториев, который я в любое время года могу украсить олеандрами и всем, что сердцу мило.

На луговине я увидела мальчишку Миклоса в окружении малышни. Должна заметить, что за ним всегда следует орава детей, и он всегда что-то держит в руках. На этот раз был зимний улей. Навострив уши, я поняла, что он объяснял детям, как ментально натравить пчёл на недоброжелателей. «Достаточно сосредоточиться и нарисовать в уме, но необходимо иметь соразмерную долю злости...», — я уловила обрывок его напутствия.

Минуту-другую я стояла поодаль и наблюдала за Миклосем и реакцией нескольких взбешённых пчел, которые избрали жертвой одного из мальчиков. Хотя Миклос вовремя выколдовал щит, после увиденного я подумала, что, возможно, оно и к лучшему, что сорванца не пускают в Дурмстранг. Родители учащихся там побаиваются его и не жалеют сил, чтобы препятствовать его зачислению. После контактов с кентаврами, общением с которыми здесь брезгуют, Миклоса начали считать слишком опасным для общества. «Личико птенца и глаза убийцы», — судачат о нём. Своих родителей, которые присматривали бы за ним, у него нет. Они погибли так же, как и мои — от Железных Перчаток, мстителей Сквернейшего.

Увидев меня, Миклос широко улыбнулся. Его волосы были всклокочены, казалось, он их мecяцами не расчёсывал. Каpманы штанов оттопыривались, набитые всякой всячиной. Но тёмные глаза, темнее беззвёздной ночи, иcкрились смexoм, и, глядя на них, мне самой хотелось смеяться. Мальчик предупреждал меня об опасности, а я, как дура, ополчилась на него. «Нужно будет пригласить его на обед», — я напомнила себе. Госпожа Катарина и госпожа Элефеба обычно делят между собой эти приглашения, так так Миклос живёт на попечении старого Исидора, довольно неприятного, черствого человека. «Сироты между собой все похожи, потому вы с Миклосем находите общий язык», — говорит госпожа. А однажды она призналась мне, что взяла бы и его на попечение, но магия Ньирбатора приветствует воспитание лишь женского пола.

Ньирбатор живёт согласно заветам Графини Батори и обучает женщин естественнее, потому что в нашем теле ежемесячно совершается полный лунный цикл: poждение, жизнь, cмерть.


Войдя в замок я никого, кроме Фери, не обнаружила.

Агнеса предупреждала, что госпожа «чуток обозлилась» на меня, так как считает, что Беллатриса не могла просто так «застолбить мне место в амфитеатре», следовательно, во всём виновата я сама: плела интриги и замышляла лихие дела. Госпожа высказала догадку, что я, должно быть, спровоцировала лохматую.

Вообще-то я не обижаюсь — в конце концов её догадка верна, и это меня странно забавляет. Как и то, что меня спас Шиндер... Этот плутоватый старичок. До сих пор не верится. Нужно будет отправить ему сову с благодарностью, а потом ещё одну с приобретённым фолиантом. Судя по его интервью, старик вполне отдаёт себе отчёт в том, что «залитые кровью жилища богов» становятся нашей реальностью.

Пожалуй, у меня нет причин ни на кого обижаться. Даже на Варега. После Мазуревича он был не в себе. «Мы переборщили», — подсказывает мне внутренний голосок, правда, не вполне чистосердечно.

Фери встречал меня с неистовым благоговением. Глаза у эльфа были на мокром месте, он рухнул передо мной на колени, всхлипывая и попискивая от счастья, а потом убежал, чтобы переодеться в новую наволочку и передник с вышивкой в честь моего выздоровления. Эльф торжественно пообещал кормить меня целый месяц самыми лучшими блюдами, «чтобы я воодушевилась». Я поблагодарила его и потеребила за ухо, вспомнив с содроганием, что во времена Графини уши эльфов частенько прищемляли дверцей от печки.

В обеденном зале я расправилась с ветчиной, затем приступила к пирожным с апельсиновой пpocлойкой и миндальному кекcу. Сытая и довольная, я впитывала дух моего дома и, точно зародыш в материнском чреве, любовалась мрачным интерьером. Как же всё-таки хорошо вернуться домой!

В какой-то миг мой взгляд упал на каминную полку под картиной Ксиллы: там лежало распечатанное письмо. Взмахнув рукой, я призвала его. Письмо взмыло в воздух, раскрылось и начало само себя читать... мужским подсахаренным баритоном:

«Дорогая тётушка, госпожа Катарина!

Свидетельствую вам моё глубокое почтение! Спешу сообщить, что меня повысили до главы Управления по связям с гоблинами, и мои дела идут весьма удачно. Я завёл много приятнейших знакомств в политической среде и имею честь занимать почётное место в чистокровном обществе. Волшебники в окрестностях Лондона живут тесным кругом, пocтоянно coбираясь дpуг у друга, как на борту кopабля. Хотя, должен признать, иногда я чувствую себя кораблем, зашедшим в мелкие воды.

В семье у нас всё благоустроенно. Сестрёнка, приехав на каникулы с Хогвартса, помогает папе в аптеке, а он открыл уже вторую по счету, на сей раз в Косом Переулке. Всё же я рад, что папа решил жениться во второй раз, иначе у меня так бы не появилось сводной сестры.

Амелия очень толковая девушка, она пришлась бы вам по вкусу. На досуге она времени попусту не теряет, постоянно колдует, и часто донимает меня с просьбой рассказывать ей разные истории. Как вы уже, наверное, догадались, я с огромным удовольствием рассказываю ей о Ньирбаторе. Я души не чаю в нашем фамильном поместье, но Ньирбатор в моём сердце навсегда!

Кстати, Амелия напоминает мне малышку Присциллу: такая же любознательная и к тому же обладает незаурядным умом. В Хогвартсе высоко оценили её способности. Другое, в чём они похожи, так это в вызывающей тревогу склонности к причудам. Современные барышни так своенравны, а до чего энергичны, прямо страшно становится! Впрочем, я убежден, что замужество положит этим причудам конец.

Мне почти нечего рассказать вам об образе жизни, который я здесь веду, поскольку в Министерстве царит такой беспорядок, что приходится вкалывать, как десять Фери, а когда появляется свободное время, стараюсь посвящать его своей очаровательной Берте. Я столько написал вам о ней в предыдущем письме, что мне нечего добавить за исключением того, что она неизменно скрашивает мое одиночество. Повезло, что мы работаем в Министерстве, иначе возможность видеться выпадала бы у нас крайне редко.

С бoлью в cepдце должен признать, что не сожалею о папином решении обосноваться в Британии, но я не покидаю надежд, что как-нибудь смогу вас навестить. Кто, как не вы, знает, насколько дорог мне Ньирбатор, и какое безмятежное детство я в нём провел, и как я мечтаю вернуться.

Позвольте, дорогая тётушка, сообщить вам о том, что мой друг, блистательный волшебник, объехавший весь мир и обладающий выдающимися магическими познаниями, находится сейчас в путешествии по Европе, и я осмелюсь просить вас о любезном одолжении: принять его и позволить погостить в Ньирбаторе, о котором он много читал ещё в юношестве в Хогвартсе, который он, к вашему сведению, окончил вместе со мной в 1945 году. Зовут его Лорд Волдеморт.

А как ваши дела, дорогая моя госпожа? Как прошёл День Тиборка? До сих пор с удовольствием вспоминаю эту чудную традицию!

Примите, дорогая тетушка, выражение моей искренней благодарности и простите за хлопоты, которые я могу вам причинить этим письмом.

С уважением, всегда ваш любящий племянник,

Криспин Мальсибер»

====== Глава Семнадцатая. Роняй Лепестки ======

Воскресенье, 3 февраля 1964 года

После вчерашнего письма я себе места не нахожу. Мальсибер, как видно, путает Ньирбатор с постоялым двором. Он зарится на мой дом, я знаю, и то с каким коварством! С жадностью брюхатой ведьмы! Смеет сравнивать меня с английской школьницей и приписывать мне какие-то на скорую руку выдуманные причуды. Писать о таком госпоже Катарине — даже для него это чересчур мерзко. Выставив меня в дурном свете, он стремится настроить её против меня. Мальсиберу не терпится, чтобы я поскорее вышла замуж и съехала к Гонтарёку, освободив замок для его августейшего Ничтожества. Затем он наверняка попытается разделаться с госпожой. Кровь Баториев есть самый надёжный щит, защищающий госпожу, а через неё — и меня. Если госпожи не станет до составления завещания, я буду крайне уязвима, но она-то не торопится его составлять. Почему она хороводится, ума не приложу. Образ сокровища моего сердца возник передо мной: вот Ньирбатор — мой, а я — его. И образ сей почти лишил меня последнего самообладания, которое у меня ещё оставалось. Для Мальсибера это огромное искушение, и я в кои то веки его понимаю. Но если увалень явится сюда с какими-то притязаниями на мой дом, я избавлюсь от него не моргнув и глазом. Не стоит отвлекаться на всякие сантименты вроде нравственных норм, это лишь приводит к ocложнениям. Главнoe — peшить, как лучше действовать, а уж чтo там правильно или нет pазберусь пocле.

Но как быть с гостем? Когда ждать его? Лорд Волдеморт... Вол-де-морт... Как Лорд Вальдис?.. Было бы смешно, не будь всё так зловеще. У меня на примете есть только один лорд, которого пресса окрестила Тем-Кого-Нельзя-Называть, а его поклонники — Тёмным Лордом. Неужели в мой Ньирбатор нагрянет «ужас и трепет» всего магического мира? И чем он собирается здесь заниматься? Лежать под задницей лягушки?!*

Темномагический обряд в Албании, стало быть, связан с его приездом. Предположим, он закончил свои дела в Албании... Нашёл ли он то, что искал? Согласно словам албанских крестьян, чужак что-то рьяно искал и был причастен к нашествию пресмыкающихся и гибели скота. Неужели он... О боги... Неужели он искал Диадему Ровены? А вдруг убийство албанского крестьянина — это заключительная часть его поисков? Итак, вместо ответа у меня возникает дюжина вопросов. Знай я даже тайны намерений этого лорда, то и тогда я не испытала бы десятой доли того мучительного ужаса, какой вселяет в меня новость о его скором прибытии.

После письма Мальсибера я сполна осознала всю безысходность своего положения. Я доковыляла до своей комнаты, рухнула на кровать и лежала пластом в каком-то оцепенении, как demented, лишь на короткие промежутки приходя в себя. Сей новоиспечённый «дементор» не просто поцеловал меня — он наклонил меня так, что я стала подумывать о том, чтобы вернуться в больницу Лайелла.

У Барона Батория на губах играла ухмылка, нашпигованная презрением. «Я уж думал, будут говорить: ах, эта девица умерла такой молодой! Только червям удалось выбить дурь из её головы! Не расширенный опытом, не способный к усвоению знаний, её умишко был так невелик! А здравомыслие, именуемое здоровым житейским самолюбием, так и вовсе было ей чуждо. Она даже не смогла спланировать идеальное убийство по своему почину. Ах... А тут ты возвращаешься, валяешься тут — тьфу — с неподражаемым достоинством!» — витийствовал он с праздничной интонацией.

Вызвав из-под кровати ночные туфли, я швырнула их в портрет, а он в ответ разразился такой руганью, которую у нас слыхали разве что от Исидора, когда тот вернулся из пиратского плена.

Госпожа Катарина ещё долго не возвращалась домой. Наверняка сидела там с Гонтарёками и жаловалась на меня вовсю, ведь я не удосужилась поведать ей о том, что меня вызвали на дуэль. Это итоговое падение в глазах общества, сказала бы она, но отказ от дуэли сделал бы из меня изгоя. Тут мнение леди Батори и общественности слегка расходится.

Я недостаточно покромсала ведьму — да, признаюсь, подери её бумсланг! — но я же не умерла. Почему просто не порадоваться? Может, теперь госпожа не будет так похвально отзываться о лохматой? Или напротив — признает в ней великое дарование?

Всё это мелочи по сравнению с тем, что надвигается на мой Ньирбатор. Лорд Волдеморт. Показалось или нет, но, вымолвив это странное имя дважды, у меня во рту появился привкус горше полыни.

Когда я выглянула в окно, серый снег, что лежал на луговине, показался мне немногим отличающимся от вулканического пепла.

Понедельник, 4 февраля

Все, что со мной случилось, кажется таким нереальным, до такой степени, что я ощущаю себя анаморфическим созданием, которое мало смыслит в жизни и каждый день вынуждено познавать всё заново. Ощущение довольно пугающее. Легче было б закатить истерику: кататься по полу, прижигать портреты и рвать гобелены. Но я так уже не могу. Я вроде бы выросла. Хотя эмоции захлестывают меня и неприятно сказываются на простейшей магии.

Госпожа Катарина наконец вернулась домой. Какой величественной она выглядела, придя в мою комнату в серебристом парчовом платье с жемчужным шитьем. Смотря ей прямо в глаза, я потянулась рукой к левой стороне груди, ощущая тупую боль в сердце. Если наказание госпожи состояло в том, чтобы не навещать меня в больнице, то это было довольно жестоко, по-баториевски, это достаточная мера наказания, это... это не разбило мне сердце, но боязнь разочаровать госпожу и потерять её благосклонность день за днём травила мне душу. Однако я не могу винить её за это отстранение. Случившееся — это только мой позор, и мне предстоит жить с ним дальше.

Через минуту, когда госпожа подошла ко мне и взяла меня за плечи, мысли улетучились из моей головы. Она крепко обняла меня и долго не отпускала, а после сказала, поглаживая меня по голове: «Душенька моя... Это всё платье Эржебеты. Оно принесло тебе несчастье»

От одного упоминания меня замутило, хотя данная версия сомнительна, поскольку я тщательно проверила платье на наличие проклятия. Это в госпоже говорит её суеверный ужас, пожалуй, единственный её недостаток.

После тихих посиделок с госпожой я вышла во двор замка подышать свежим воздухом и собраться с мыслями. Я так зациклилась на Мальсибере и его письме, что бродила под замком, отключившись от окружающего мира, и даже не заметила Гонтарёка, когда тот незаметно подобрался ко мне и схватил меня в охапку.

Я отнюдь не обижаюсь на него за то, что он не навестил меня после того, как я пришла в сознание. Варег избавил меня от унизительной жалости, которой так умеют сочиться его ядовито-зеленые глаза. Поймав его взгляд, я состроила насмешливую гримасу, чтобы жизнь не казалась ему больно сладкой. Мы обменялись несколькими кусачими репликами, подшутили друг над другом, не поцеловались, но потолкались; ущипнув его за щеку, я добилась музыки для своих ушей — этого почти девчачьего визга. Подурачившись вволю, я приступила к серьёзной теме — рассказала ему о письме Мальсибера. О том, что прежнему укладу моей жизни приходит конец. Но Варега как будто заботило совсем другое:

— Какая здравомыслящая женщина может скрашивать одиночество Мальсибера? — спросил он, почесав затылок для пущей важности.

— Либо он опоил её амортенцией, либо она не здравомыслящая. Кто знает, что это за Берта, — ответила я, смахнув прядь, упавшую ему на правый глаз. Поймав меня за руку, Варег притянул меня к себе и порывисто обнял.

— Но почему госпожа не рассказала тебе, что Мальсибер пишет о «даме сердца»?

— Она говорит, что это чепуха, что «дражайший Криспин карьерист до мозга костей, и ему не до дел амурных», — бубнила я, уткнувшись головой в теплую ткань балахона своего жениха. — Говорит, что Мальсибер без труда разбирается в волшебницах, ведь ему самому присущи некоторые женские черты. Дамы охотнo поверяют ему свoи тайны, но он не принимает их всерьёз. И при всей своей благосклонности к племяннику, госпожа обронила, что ей жаль ту женщину, на которую тот положит глаз.

Разговор шёл весело, в общих чертах, пока я не заметила, что Варег будто нарочно никак не обмолвился насчёт Волдеморта. Я сидела на краю колодца, в котором не было воды с тех времён, когда воздвигли Ньирбатор, а Варег присел передо мной, держа меня за руку. Я болтала обо всём и ни о чем, болтала как бы сквозь полудрему, а он всё слушал и слушал, а затем опять привлёк меня к себе. Стал целовать мне шею, согревая кожу порывистым горячим дыханием и вызывая в моём теле истому.

Oднажды, лет пять назад, на свидании с Варегом, устроенным егo матерью, я чуть было не переправилась на другой берег Леты. Это было тогда, когда я впервые задействовала кинжал Годелота. Варег стал вести себя галантнее, и я, скажем, допустила мысль, что не так страшен жених, как его малюют.

Когда Варег взял меня за талию, я притихла, прислушиваясь как завороженная к неистовому биению пульса на его руках. Мне тотчас захотелось уединиться с ним — в своей комнате или в склепе — и отдаться тому чувственному порыву, после которого всё кажется таким несущественным. Я не высказала этого вслух, но Варег, как оказалось, всё сам понял. Не тратя времени попусту, он увлёк меня в сторону леса, где расположен склеп Баториев. У меня земля уходила из-под ног в предвкушении сладкого забвения.

Но в одно мгновение всё пошло наперекосяк.

Неизвестная мне сова внезапно взметнулась между нами. Задев Варега крылом, она резко затормозила у меня на плече — я увидела письмо, прикреплённое к её лапке. Предвкушение сладких утех как накатило, так и откатило. Я торопливо стала распечатывать конверт, а Варег между тем стоял там, точно неприкаянный призрак. Его взгляд встретился с моим — его глаза мерцали прозорливой грустью, которую можно видеть только в зелёных глазах. У нас одинаковые глаза. Мы как брат и сестра, только его волосы светлее льна. Я дорожу им... Может быть, я люблю его?.. Иногда терпеть его не могу... Но нуждаюсь в нём. В делах сердечных я кажусь себе такой растерянной барышней, что самой неловко. Правду Барон говорит, что любовь для тёмных волшебников — это непозволительная роскошь. Нам с Варегом и без любви что-то постоянно выбивает почву из-под ног.

В письме были аккуратные, плавные строчки:

«Дорогая Мисс Грегорович!

Нам пора поговорить начистоту. Не сочтите за труд посетить меня по вышеуказанному адресу. Сегодня в семь.

Искренне ваш,

Дамиан Розье»


Каждая улица, по которой я шествовала в этот морозный вечер, казалось, таила в себе весь мрак, обитающий в Сабольч-Сатмар-Береге с того времени, как сюда пожаловали первые представители человеческого рода. Свет луны с трудом рассеивал окружающую тьму, и даже снег казался антрацитово-серым, точь-в-точь как вулканический пепел. Где-то вдали слышались заунывные крики летучих мышей. Я нe тоpoпилась — чем темнee небо, тем тpуднее меня заметить. Хотя я убеждала себя, как это важно — появиться на людях, продемонстрировать, что меня нисколько не искалечили, что поражение не имеет для меня решительно никакого значения... Всё это неправда, но так говорила госпожа, повышая голос на целую октаву, такая щепетильная по части общественного мнения.

Когда я вышла из центральных ворот Аквинкума, из-за угла показался Игорь Каркаров, который шёл вразвалку, дepжа руки в каpманах. От него веяло чeм-то лихим и бecшабашным. На миг мне показалось, что он шёл в ту же сторону, что и я, но вскоре он свернул в переулок, заполненный праздношатающимися людьми. Повернув налево, я поднялась по крутому холму. На его вершину вела узкая гравийная дорога, а в полмиле впереди маячил крутой поворот, упиравшийся в ветхие, давно не крашенные ворота.

За воротами, по правую руку от входа, стоял трёхэтажный дом. Мне он хорошо известен. Когда-то этот дом принадлежал Беле Бартоку, известному маггловскому композитору. Дом стал чем-то вроде музея, который никто не посещает с тех самых пор, как на него наложили магглоотталкивающие чары. До того, как его облюбовали Пожиратели, там заседали Железные Перчатки, и причина антимаггловской иллюзии кроется именно в этом. В доме такого размера по прихоти владельца может быть устроено что угодно. Вблизи он представлял coбой замкнутое, огopoженное co всех стopoн пространство.

На пороге дома меня бросило в дрожь, а когда на мой стук ответили, сделалось дико страшно, поскольку я не слышала шагов до того, как дверь отворилась.

Смиренное лицо возникшего на пороге эльфа немного успокоило меня. Поклонившись мне, эльф в засаленной наволочке поманил меня за собой. В доме были люди: у себя за спиной я слышала отдалённый гомон — какое-то движение и фугу разнообразных интонаций. Эльф сделал мне знак подниматься за ним по лестнице. Мы прошли приблизительно половину длины коридора, когда эльф остановился и учтиво отпер одну дверь, указывая мне на неё вытянутой рукой. Не представляя себе, что иное я могла бы сделать в этой ситуации, я шагнула в комнату. Эльф плотно затворил за мной дверь.

Окинув комнату беглым взглядом, я сразу поняла, что нахожусь в кабинете. Комната была угловой, с двумя окнами: одно выходит на маленький пруд, другое — на улицу. Была ещё вторая дверь неизвестно куда. Кабинет был заставлен книжными шкафами по периметру стен. Между двумя шкафами стояло зеркало в полный рост. На некоторых сверкали огромные хрустальные сферы и причудливые магические приборы. Перед окном стоял громадный письменный стол. На фоне тяжеловесной мебели эпохи Габсбургов разительно выделялось несколько современных вещей. Парчовые гардины выцвели, зато диванные подушки пылали румянцем. Рядом с граммофоном валялось несколько пластинок. В кабинете тлел красный полумрак. Его распылял торшер с мухоморным абажуром. А огонь в камине казался каким-то безжизненным; тепла он не источал.

Дамиан Розье стоял, прислонившись спиной ко книжному шкафу, а его глаза сосредоточенно впивались в развёрнутую газету. Он, казалось, водил глазами по одним и тем же строкам. «Про Албанию небось», — промелькнула мысль. Он не поднял на меня глаза и ничего не сказал, лишь указал мне жестом на кресло за письменным столом.

— С завтрашнего дня антитрансгрессионный барьер будет снят, — сказал он без каких-либо вступлений. — В медье станет куда... комфортнее. Отличная новость, не так ли?

Подняв голову, Розье смерил меня взглядом и задержал его на моём плече, как будто сквозь ткань видел, где именно скрывается обугленная кожа.

— Мисс Грегорович, вы знаете... Наши посиделки в «Немезиде» доставили мне такое удовольствие и послужили предметом столь приятных размышлений впоследствии, что даже смягчили мою печаль после той дуэли...

— Господин Розье, я хотела поблагодарить вас... — я начала произносить заготовленную речь, но Пожиратель внезапно меня перебил, подняв руку в каком-то авторитарном жесте.

— Не стоит благодарности, — отмахнулся он небрежно. — Видели бы вы, как рьяно Шиндер встал на вашу защиту, вспоминая славное имя ваших родителей... Ему никто не стал бы препятствовать, уж поверьте.

Я улыбнулась. Мне полегчало оттого, что он не стал разглагольствовать, что я теперь по гроб жизни перед ним в долгу.

— В амфитеатре вы не выглядели испуганной, скорее рассерженной, — немного погодя продолжил он. — Ваши жалящие заклинания сопровождались такими... гм, как сказать, пронзительными нотами. И с каждым заклинанием громче, чем предыдущие. Когда кровь вскипает от подобных чувств, боль ощущается меньше, вы согласны?

— Признаться, я не могу припомнить всех подробностей, — ответила я, попытавшись обозреть дуэль отрешенно. Упоминание о родителях отозвалось болью в моем сердце, но я не подала виду. — Помню, что ярость и испуг захлестнули меня в равной степени, но едва ли они превзошли физическую боль.

— Однако молния, пронзившая ваше плечо, не опалила ни единого завитка ваших волос, — проворковал Пожиратель с излишним драматизмом.

Если госпожу Катарину можно сразить, то только такими фразами. Меня подобное лишь подбешивает.

— К счастью, всё уже позади, — продолжил он в ответ на моё молчание. — Что касается Беллатрисы, она не будет больше ничего предпринимать. Общая идея превыше всяких разногласий. Здесь вы — моя гостья, и впереди у нас много дел, поэтому… — Розье вдруг умолк. Видимо, заметил, что меня передернуло от этого имени. — Мать моя женщина... — Ехидная усмешка растянулась на его губах. — Неужели она вас так напугала?

Я почувствовала, как вспыхнули мои щёки. От стыда за свой страх. За своё поражение.

— Будьте спокойны на её счёт. Не знаю, что такого между вами стряслось, — Розье вперил в меня свой острый взгляд, словно намереваясь применить легилименцию; я уставилась на свои пальцы, сцепленные на коленях. — Тем не менее, если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь ко мне без колебаний. — Гортанный смешок подытожил его речь.

— Вы очень добры, — ответила я со всей учтивостью, но мысленно тут же отогнала мысль о том, чтобы воспользоваться великодушием Пожирателя. — Пожалуй, вы бы мне очень помогли, если б... Простите, не могли бы вы сказать, когда мне ожидать прибытия Лорда Волдеморта?

По тому, как дрогнули губы Розье, мне показалось, что он хотел выругаться. Но он не успел ответить. Эльф, отворивший мне дверь, принёс поднос с напитками и, водрузив его на стол, поспешно ретировался. Розье наполнил кубки золотистым вином и протянул мне, сказав:

— Последуйте моему совету и ради вашего же блага называйте его впредь только «Тёмный Лорд». Что касается вашего вопроса — почем знать? Полагаю, с дня на день. Ваше здоровье, Присцилла, — он поднял свой кубок. — Здоровье и долголетие. Прошу, выпейте.

Я осушила свой кубок, не ощущая никакого вкуса.

— Вы чем-то смущены, Присцилла? — осведомился он с совершенно неискренним участием. — Заверяю вас, если вы храните верность Тёмному Лорду, вам нечего опасаться. Как я сказал, у нас с вами впереди много дел. Прежде всего касательно труда вашего достопочтенного предка Гарма Годелота.

— Позвольте поинтересоваться, — отозвалась я, порадовавшись тому, что мы наконец разобрались с любезностями. — Имеет ли «Роза ветров» какое-нибудь отношение к Тёмному Лорду и тому происшествию в Албании? — Эта мысль пришла мне на ум в тот самый миг, когда начала срываться с губ.

— А вы даже очень сообразительны, — Розье улыбнулся, вальяжно откинувшись на спинку стула. — Да, откровенно говоря, всё это непосредственно связано между собой. Я делаю из этого вывод, что вы с головой ушли в «Розу ветров», не так ли?

— Да, вы правы... Тогда, в больнице, я на всю ночь погрузилась в чтение, отвлекшись от досадной палатной действительности, но дома читать куда приятнее. Вы не поверите, когда я скажу, что несколько лет разыскивала эту книгу и предчувствовала, что в скором времени она окажется в моих руках. Мне как-то раз даже приснилось, что я вот-вот дотянусь до неё, и я преисполнилась таким восторгом, что... — я лепетала в порыве захлестнувших меня чувств, но вовремя запнулась. Перехватив веселый взгляд Пожирателя, я прикусила нижнюю губу. — Я и помыслить не могла о том, что она так легко мне достанется...

— Давайте-ка раскроем карты, — деловитые нотки прорезались в голосе Розье. — Скажите мне напрямик: вы кому-нибудь симпатизируете с той стороны?

— Разве что Краучу, — ответила я, ничуть не замявшись. — Он подкупает своим напором и непреклонностью.

— Но... симпатизируете только поодаль, посредством статеек, верно? И вам бы не хотелось повстречать такого человека в своей жизни?

— Нет, ни в коем случае. Но сильные стороны противника нужно уметь признавать.

— Противника? — Розье вопрошающе приподнял бровь. — Вы не называете его врагом... О чем это может говорить, мне любопытно?

Его требовательный тон начал действовать мне на нервы.

— О том, что слово «враг» это слишком личное.

— Пожалуй, Крауч достоин того, чтобы признать его опасным... оппонентом. В отличие от Дамблдора, — Пожиратель сухо засмеялся.

— В также Крауч в довольно необычной манере рассуждает о «феномене пожирательства», — добавила я.

— Присцилла, вы нам льстите? Я же в курсе, что Крауч называет это «заразой». «Зараза этогo рода распространяется c пагубной быстpoтой эпидемии: раз вcпыxнув, oна поражает самых нездоровыx людей...» — цитировал Розье к моему огромному удивлению.

— Вас покоробила моя откровенность? — я не удержалась от колкости.

— Оставьте, мы сблизились достаточно, чтобы избежать словесных перепалок.

Усевшись поудобнее, Розье повёл непринужденную беседу, пересыпая её светскими блёстками ocтроумия. Когда речь снова подошла к теме визита — «Розе ветров» — мы погрузились в довольно пространную беседу.

Розье упомянул об интересной гипотезе, которую выдвигает Годелот — о том, что роза, то есть душа может уронить более одного лепестка. Я с ходу отмела эту версию как неприемлемую и ответила, что Годелот рассуждал на этот счёт весьма абстрактно, поскольку сам питал сомнения в данном вопросе. Розье внезапно нахмурился и отрезал, как ножом, что от меня не требуется задавать вопросы.

Окинув меня каким-то нетерпеливым взглядом, он начал рассказать о лепестках, подчёркивая, что я «обязана осмыслить и принять сказанное без каких-либо предубеждений». Я с изумлением слушала его словоизлияние, которое наконец-то пролило свет на то, зачем меня пригласили. Оказывается, ключевую роль сыграла особая наследственность магии Годелотов и характеристика, составленная профессором Сэлвином на мой счёт. По его словам, «я не подвела своего предка и проявила небывалый интерес и явный успех при сдаче темы Хоркруксии».

Хоркруксия интересует меня как семейное наследие и как сверхчеловеческая гипотеза, которая поражает своей необъятностью, относительностью и подвижностью. «Дромароги б вас побрали, профессор, — воспротивился голос разума, — речь же идёт только о гипотетическом!»

Никто не хочет заниматься беспристрастным изучением хоркруксии в силу того, что она затрагивает чисто человеческий страх перед неизведанным. Лучше не тревожить привычную модель cущecтвования, ведь что угодно может оказаться за её пределами — и такое, с чем никому из нас тягаться не по плечу.

Розье по сути объяснил, что от меня требуется выяснить, как роза может уронить не один лепесток, и не два, а целых семь. Он довольно деликатно намекнул на то, что от моего успеха в этом исследовании зависит исход моей жизни, и то, какую ценность она будет иметь в глазах Лорда Волдеморта.

Признаться, я была удивлена, но не ошеломлена. Я шла на встречу, зная, что «Роза ветров» будет главной темой. Как выяснилось, книга принадлежит Лорду Волдеморту, а мне её «одолжили на время исследования». Книга моего предка, моя по праву наследства, моя собственность — не моя. Черта с два! И что он от меня требует? Книга пестрит инструкциями, которые только предполагают формулу и рецепт, необходимые при осуществлении первого этапа. Второй этап даже не затрагивается, — Лорду самому придётся додумывать исход своего расщепления.

Меня изумляет тот факт, что профессор Сэлвин, обладающий уникальным объемом знаний, принял на вооружение теорию, столь далекую от чистой магии. Если для профессора гипотезы Годелота основываются не на простых догадках, то на чем? Неужели он знает примеры реальных лиц? А если он верит, что Годелоту удалось создать крестраж, то почему тот умер? Разве сие творение не подразумевает бессмертия? Создать-то он мог, но вопрос в том, можно ли создать больше одного. Нет, Розье называет число семь. Лепестки.

Кентавры и дети. Семь почерков. Семь вещиц. Меня обуяло ощущение какого-то кошмара. Этим-то увлекается английский лорд?

Силясь успокоиться, я обошла по периметру стеллажи и, скользнув взглядом по кopeшкам книг, ocтановила cвой выбор на самoм покopёженнoм. Я листала книгу, не ожидая ничего особенного, — даже не помню, что это было. Розье по-прежнему смотрел как бы сквозь меня, но с выражением какого-то злогo oжидания, такого злoго, что я невольнo оглянулась.

— Я принимаю ваше погружение в раздумья, как признак того, что вы восприняли существование нескольких крестражей, как рабочую гипотезу, и уже перешли к расследованию тайны семи, — протянул он. Если не процедил.

— Крестражи! О лепестках уже ни слова! — вспылила я. — Что бы ни воображал себе мой предок, алкавший познания, здравый смысл говорит мне отступить.

— Ваш здравый смысл похвальный, — усмехнулся Розье. — Но не находите ли вы, что в вашем случае он выходит за рамки вашего благоденствия?

На эту изящную угрозу я промолчала.

— К вашему сведению, на книгу был наложен обет согласия и неразглашения, — заявил он внушительным тоном. — С того самого мгновения, как вы прочли в ней первую строчку, обет вступил в силу.

Я вытаращила на него глаза.

— О чём вы? Какого рода обет? — мой голос прозвучал как будто из иных миров. — Разве обет не требует обоюдного согласия?

— Это обет, изобретённый Тёмным Лордом, на его условиях и согласно его предпочтениям, — в голосе Розье проскользнуло самодовольство. Он вдруг присвистнул сквозь зубы. — Что я вижу? К чему это загнанное выражение? Хотите сказать, что, открыв книгу, вы не ощутили характерного жжения? Или... просто не придали этому значения?

Злорадный смешок Пожирателя отозвался дрожью в моём теле.

— Во всяком случае, — ответила я недолго думая, — довольно безрассудно для Тёмного Лорда решаться на столь непредвиденный эксперимент, ведь при создании крестража всегда есть риск погибнуть или того хуже — лишиться магического дарования. Своими же руками сделать из себя сквиба — это самое бо...

— Не советую вам говорить об этом ему, когда он спросит, как продвигается ваше исследование, — перебил Розье. — Присцилла, даже не вздумайте противиться. Магия рода будет сопутствовать вам в этом исследовании, вы же последняя из Годелотов. Ньирбатор тоже сыграет свою роль. «Смерть человека — это экcпромт, притом oтвратительный, а крестраж — этo cтpoгая кoмпозиция и cама кpасота», — цитируя Годелота, Пожиратель наверняка стремился растопить моё сердце.

Ему не удалось.

Я неподвижно стояла у окна. Снаружи уже царил густой мрак. Время подходило к полуночи, о которой заранее возвещал наполнявший окрестности звон невидимого колокола.

— Вот такова подоплёка этого вопроса. Этой информации достаточно для начала, — снова заговорил Розье. — Тёмный Лорд велел передать вам, что Хоркруксия — это тайна, которую целесообразнее хранить в пределах кровного рода, поэтому для вас это должно быть вполне естественным занятием. Вам подвернулась работа по душе, Присцилла, так что не привередничайте. Хоркруксия у вас в крови.

— Мне не нужна работа.

— Тёмный Лорд не позволит вам лодырничать, уж поверьте.

От подобной наглости у меня отняло дар речи.

— Также ему известно о наличии в Ньирбаторе весьма впечатляющей библиотеки, которая была каталогизирована ещё до вашего рождения, — невозмутимо продолжал Розье. — Кроме того, вы вольны приходить сюда, — он развел руки в стороны, подразумевая книги на стеллажах, — в поисках того, чего не найдёте в замке. По существу, вы располагаете всем необходимым, чтобы послужить великой цели Тёмного Лорда.

Я не решилась спросить, что ещё ему известно о моём доме.

Заглянув в зеркало между шкафами, я увидела пепельно-серое лицо, отмеченное каким-то злым роком. Припомнились рассказы Барона о Диадеме. Возможно, Волдеморт мог как-то прибегнуть к ней для создания крестража... но такой обряд наверняка бы не удался. Ровена была светлой волшебницей, её магический артефакт отверг бы любую чёрную магию...

— Скажите мне, Розье, то, что произошло в Албании... то был обряд создания крестража? — Поймав утвердительный кивок, я продолжала: — Что-то пошло не так, верно? Тёмный Лорд не предвидел таких последствий?

— Он их, скажем так, не ожидал. А теперь догадайтесь, почему.

— Потому что это... не первый обряд?..

— Да, не первый. Как обряд, так и крестраж.

— Но, погодите-ка... если ему удалось создать несколько, и он понял, что эти опусы становятся чреваты последствиями, почему он не довольствуется теми, что уже создал? — у меня горло перехватило от горечи. Речь ведь шла о таких противоестественных вещах...

— Присцилла, не стоит... — предостерегающе протянул Розье.

— Нет, нет, погодите. Последствия сказались не только на окружающей среде, но и на нём самом, не так ли?

— Послушайте, ваша догадливость достойна похвалы, но подобное любопытство не идёт вам на пользу. Этот вопрос не касается дела.

— В чём же тогда заключается моя задача?

— Тёмный Лорд желает, чтобы ему подсобила родная кровинка Годелота, отца хоркруксии, — холодно и не мигая отвечал Розье, будто ему самому всё это до смерти осточертело. Наверное, у меня был довольно пришибленный вид, потому что он сразу же добавил: — Сформулируем иначе: Тёмный Лорд не откажет вам в той доле участия, которая удовлетворит ваш собственный творческий пыл. Такая формулировка куда благозвучнее, не так ли, Присцилла?

Я не нашлась что ответить.


Возвращаясь домой, я по привычке свернула направо, чтобы срезать путь по главной тропинке. Проходя мимо лачуги Балогов, я остановилась и присела на булыжник. Каждый раз, когда прохожу мимо этого места, все звуки стихают так внезапно, что кажется, будто голову укутало толстой шалью. Таков след тёмной магии, которого не стереть. Пройдёт лет десять, тридцать, сто — след останется. Как полная противоположность источнику для черпания сил, дом Балогов стал местом истощения сил, и мне не следовало там засиживаться, но и встать было нелегко — конечности как будто пригвоздило к тому месту.

Что бы сказали родители, если бы узнали, на чьей я стороне?

А что со мной будет, если английский лорд прознает о моих сомнениях?

Я встала и пошагала прочь, не оборачиваясь.

Комментарий к Глава Семнадцатая. Роняй Лепестки * венгерская идиома, означает пребывание в захолустье.

====== Глава Восемнадцатая. Встречай Гостя ======

Вторник, 5 февраля 1964 года

— Простите меня за то, что я была такой идиоткой, — говорила я госпоже, смахивая слёзы. — Я действительно ей досадила. Это я её спровоцировала.

— Я догадалась, душенька. В твоём возрасте это... можно понять, ты ещё так молода, — отвечала госпожа, прижавшись лицом к моему лбу. — Нет никакого смысла продолжать обсуждение того прискорбного инцидента. Ты извлекла урок. — В ответ на мой утвердительный кивок госпожа продолжала: — Я переживала о тебе с того самого дня, как эти Пожиратели заявились в наше медье. Они все сплошные болваны. То-то у меня всё душа была не на месте, словно что-то сдавливало...

Меня снова бросило в жар, и мой голос показался мне совсем чужим, когда я ответила:

—Д-да, госпожа. Со дня их приезда... с того самого вечера с дементором... суматоха, неразбериха... Балоги, Мири... Такое творится! А теперь Тёмный Лорд будет у нас гостить. Как нам быть? — Не глядя, я потянула руку к госпоже, и она сжала мои пальцы. Её руки никогда прежде не казались мне столь тёплыми.

— Что значит — как быть? Держать себя в руках. Это же такая честь, разве ты не понимаешь, душенька? Хладнокровность — вот какое качество тебе необходимо. Нельзя давать волю своим чувствам, иначе это может плохо сказаться на магии.

После этих слов я зашлась безудержным рыданием, вспомнив об обете и хоркруксии, о нависшем надо мной роке и всём неизведанном в этом страшном мире. Постоянная необходимость следить за своими манерами и речью, когда хочется рвать и метать — это невыносимо, лучше сразу пойти в пещеру короля Иштвана...

— Ну, реветь так реветь, — вдруг очень участливо заговорила госпожа. — Но реветь по-настоящему, так, чтобы пропали в этом реве все твои волнения и страхи…

— А что если Тёмный Лорд окажется хуже этих сплошных болванов?

— Ну-ну, Приска, я в таких делах смыслю побольше твоего, — улыбка госпожи тут же стала по-настоящему светской. — Никого не надо бояться! Ньирбатор — это наш с тобой храм магии, и под кровом Баториев нам ничего не грозит.


Госпожа дала Фери распоряжение подготовить Лорду комнату на втором этаже в левом крыле, где жил Ганнибал, сын Горация, сын Гереварда, сын Гарма Годелота.

Когда я поведала об этом Варегу, он так свистнул, что у него пуговица отлетела от воротника. Он весь день доставал меня с расспросами о встрече с Розье. Чтобы отделаться от него, я сообщила ему об обете неразглашения, тогда он подавил своё любопытство ради моего блага, которое преподнёс как «заботу жениха о своей невесте». От этих слов мне стало муторно, хотелось попросту пнуть его или дать подзатыльник. Это можно было прочесть в моём взгляде, но Варег и бровью не повёл, хотя, кocясь oдним глазом, пристально за мной наблюдал. Мнe пришлось ткнуть егo пальцем в бoк и больнo пощeкотать, пocле чего он рассмеялся, и мы как бы снова расслабились.

Когда я мимоходом добавила, что встреча касалась чисто академической сферы и была связана с рекомендациями профессора Сэлвина, Варег заметно воспрянул духом. По его мнению, всё связанное с профессором дышит благородством. Он до сих пор не в курсе, что профессор был моей первой любовью, но такой, которой могли похвастаться только Элоиза и Абеляр.

За обедом у Гонтарёков госпожа Элефеба назвала меня очень храброй за то, что я «не увильнула от дуэли и не осрамила честь своего предка Тиборка». Она весьма отзывчивая женщина; вдовство немало посодействовало развитию в ней этой черты.

Миклос также обедал с нами. Когда я спросила его, что слышно о кентаврах Албанского леса, он рассказал, что наши кентавры потеряли с ними связь, и никто не знает, куда те двинулись. «Они сказали, что люди не выдержали испытания и в очередной раз подчинились силе, а не разуму», — изложил Миклос, причём в его детских глазах мелькнул поистине старческий измор.

Госпожа Элефеба поделилась со мной тревожными новостями о семье Мири. Оказывается, её родители искренне сожалеют о том, что отвернулись от своей единственной дочери и не смогли похоронить её из-за того, что тела не найдено. Тем не менее, они с помпой изъявили желание сотрудничать с Пожирателями Смерти, повиноваться всем указаниям Тёмного Лорда и приобщить к делу другие цыганские семьи.

От этих известий у меня душа ушла в пятки. Если гордые цыгане готовы так пресмыкаться перед Тёмным Лордом, то что говорить об обычных колдунах, которым побоку все политические хитросплетения. А оборотни, великаны... чем он их привлёк? Чистокровные, как правило, презирают этих существ. Дементоры тоже стараются перед ним выслужиться, хотя, поговаривают, пока меньше половины; большинство придерживается уговора с законной властью.

Среда, 6 февраля

«Ежедневный Пророк» сообщает, что найдено два тела пропавших волшебников. Тело полковника Сида Люпина Пожиратели намеренно подбросили медикам-магглам с целью поиздеваться. Те успели обследовать труп, прежде чем Обливиаторы спохватились. «Ведовские известия» с присущим этому изданию сарказмом спародировали маггловский отчёт Авады Кедавры.

«Итак, господа, рассмoтрим по порядку. Существует три пути, которыми можно отpавить человека: через нос, рот и кожу. Были ли какие-нибудь признаки того, что полковник был отравлен чepeз кожу, нос или рот? Наблюдаем ли мы какие-нибудь следы на коже, дыxательных путях, в гopле, на слизистой oболочке, в желудке, крови, нервах, мозгу — хоть что-нибудь? Обнаружены ли какие-нибудь признаки предсмертной агонии, кроме выражения равнодушия на лице полковника, которое подействовало весьма удручающе на медперсонал? Мог ли полковник просто так помереть, если, несмотря на возраст, был полностью здоров?»

Одним словом, маггловский отчёт состоит из сплошных вопросов. Насмешка Пожирателей подействовала на меня угнетающе. Полковника Люпина мне немного жаль. Я много прочитала о нём за последние несколько дней. Его пропажа вызвала широчайший резонанс. В его поисках участвовал Орден Феникса и всё Министерство, которое привлекло, в целом, более трех тысяч человек. В Англии никогда ранее в поисках пропавших не участвовало столько людей. Маги и магглы объединились, чтобы разыскать этого старика, что послужило доводом в пользу магглолюбного пацифизма. Барон Баторий говорит, что всех пацифистов нужно садить на кол, «потому что они не понимают всех прелестей жизни, то есть захвата и покорения».

Люпин был ветераном войны, одним из немногих, кто решился помочь магглам в их чудовищной войне. Наверняка Пожиратели расправились с ним как раз из-за этого, хотя почти двадцать лет прошло. «Пророк» пишет, что в начале двадцатых полковник Люпин был назначен на должность начальника оперативно-разведывательного отдела первой пехотной бригады в графстве Лимерик; участвовал в боевых действиях в войне за независимость Ирландии. В конце 1943 он принял на себя командование шестым корпусом Британской армии и прорвал немецкую оборонительную линию, известную как линия «Рапунцель». Всё это сопровождалось большими потерями и нередкими случаями отчаянного самопожертвования. Тина говорила, что мужество и самопожертвование — это отличительные черты гриффиндорцев. По-моему, это по-петушиному безрассудно

«Труп Фергюса Финнигана выловили в районе лондонских доков. По предварительным данным следствия Финниган был убит в мясном отделении амбара, расположеного напротив паба, где за неделю до пропажи он организовал просветительскую акцию в защиту магглорожденных. После этого подобные акции прокатились по всей Британии. В них участвовали маги, осуждающие нежелание чистокровных признавать магглорожденных равными себе и заслуживающими приобщения к магии. Акции были очень многолюдны — в колдовских деревнях на улицы вышли сотни человек...»

Горстка глав чистокровных семейств — Малфой, Лестрейндж, Блэк, Мальсибер, Нотт и Паркинсон — дали комментарий, заявив, что Люпин и Финниган стали жертвами маггловских козней, поскольку занимались неподобающим и неблагодарным делом.

Кто никогда не даёт комментариев прессе, так это Аластор Грюм. У него привычка осматривать всё вокруг себя, делать выводы и не делиться ими ни с кем. Но сегодня он оказался на первой странице «Пророка» благодаря всего нескольким строчкам:

«Их главарь припахал их к своим чёрным делишкам. Всю прошлую неделю они укладывали фермеров с окрестностей Бакингемшира ровными штабелями, будто упырям для откорма. А вы тут цацкаетесь с полковником и адъютантом, ё-моё!»

Адалинду Крам пока не нашли, а лишь перепутали её с обезглавленным трупом, случайно найденным в лесополосе в пригороде Софии. Скальпированная голова погибшей лежала на pасстоянии мeтра от тела. Маггловская полиция предположила, что голову могли обгрызть лисы, а в Мракоборческом отделе наспех заявили, что это почерк Пожирателей Смерти. Установить личность сразу не смогли, поскольку волшебной палочки рядом не оказалось. Позже выяснилось, что это не Адалинда Крам, а маггловская женщина, ставшая очередной жертвой разыскиваемого серийного убийцы Джека Напьера. Поиски продолжаются, как, в общем, и серийные исчезновения.

Бартемиус Крауч прокомментировал: «На примере Адалинды Крам, этой молодой и талантливой женщины-политика, мы осознаем всю тяжесть преступлений Того-Кого-Нельзя-Называть. Я соболезную членам её семьи, поскольку трезво оцениваю ситуацию и готовлю себя к тому, что живой мы её вряд ли найдем. Мы можем не соглашаться с её взглядами на соцстрой, мы можем даже осуждать их, но сама мысль о том, что за это она поплатилась жизнью, ужасает нас. Никто не заслуживает того, чтобы их похищали, пытали и убивали. Мне даже представить страшно, что может постигнуть других членов Ордена Феникса, попадись они тем, кто расправился с Фергюсом Финниганом. Поэтому я в очередной раз обращаюсь к Дамблдору с призывом расформировать Орден Феникса, состоящий в основном из неопытной молодежи, и не мешать мракоборцам и Министерству делать свою работу. Мы не нуждаемся в их самодеятельности, которую они именуют диверсией. Мы с мракоборцами законным путём привлечём к ответственности эту международную террористическую организацию...»

— Прикинь, если бы Крауч узнал, что это его сын расправился с Финниганом, — вполголоса произнёс Варег, разглядывая колдографию семьи погибшего.

— С чего ты это взял? Тебе что-то известно?

— Ну, слухи разные ходят... ты пока лежала в больнице, немало пропустила. Но слухи слухами, а Каркаров говорит, что Тёмный Лорд посылает Крауча с Лестрейнджами на самые грязные дела.

— Почему? — удивилась я, а в моём уме нарисовалась картинка Беллатрисы в мясном отделении амбара. — Это что, наказание такое?

— Да куда там... — Варег скроил кислое лицо. — Для них это разрядка. Они ведь ничем не гнушаются...

Картинка с Беллатрисой не отпускала меня; невольно припомнился Мазуревич... Как мы ждали, что ведьма вот-вот подохнет под копытами быка, а она так заупрямилась... Как мы застыли, когда она пошла в дом, где её уже ждал инспектор. С госпожой я говорила искренне, но Вилму не упоминала из-за комка, стоявшего в горле. Это имя осталось при мне. Моей целью была месть, а в наших краях её ласково величают «Немезидой». Только малодушные магглы могут находить смысл во всепрощении.

Варег вроде бы понял, о чём я задумалась; пунцовые пятна возникли на его щеках, словно гнусность методов Пожирателей напомнила нам о связующей нас тайне.

«Сухие цифры статистики таковы, что за два месяца исчезло двести сорок человек. Двести тридцать четыре бесследно испарились, а шесть было найдено. Законопослушных граждан похищают, дыбы пытать и убивать. Исчезновения с такими темпами скоро побьют все рекорды. Министерские аналитики прогнозируют, что к концу года исчезнет около трех тысяч, а это уже население Годриковой Впадины...»

Четверг, 7 февраля

Сегодня ударили сильные морозы. В такие дни вьюга останавливает все маггловские поезда, а в горной местности медье козы и олени массово встречают свою смерть. Волшебникам, однако, запрещено вмешиваться в естественный порядок. Госпожа говорит, что должны выжить сильнейшие, и только магглы этого не понимают и тщатся придать продуктам распада особый вес. Зима наносит удар в сердце всякой жизни, но это моё любимое время года, и для меня нет ничего прекраснее Ньирбатора в лучах солнца морозным утром. Даже подходя к концу, здешняя зима вдруг снова оживает, как утихшая боль, которая пробуждается с новой свирепой силой.

Проснувшись утром, мне не хотелось вылезать из кровати, не хотелось ничем заниматься. Мысль о приезде Лорда Волдеморта удручала меня нестерпимо. А вдруг Ньирбатор отвергнет его прямо с порога? Не зря Мальсиберу здесь скверно жилось; странно, что духи рода вообще не растерзали его за непочтение. Ему бы только заполучить наследство, поэтому увалень дурачит госпожу, будто ему здесь сказочно жилось.

Я лежала на кровати, сверля взглядом книгу на ночном столике. То, что я уже прочла в «Розе ветров», сбивает меня с толку. В каком-то смысле я разочарована. Я ожидала найти что-то более определённое, но во всём, что я прочитала, обнаружилась едва ли не насмешливая пыль в глаза, ещё менее осязаемая, нежели фрагменты из «Mors Victoria», зачитанные мною до дыр. По мере того как я читаю, чувство опасности всё глубже заползает в мою душу. Дело, за которое я взялась с вынужденным энтузиазмом, выйдя из сферы загадок Миклоса и кентавров, начало обретать зловещие черты. Ума не приложу, как эти события нашли своё отражение в сумбурных детских снах? Значит ли это, что семи крестражам суждено сбыться?..

Признаться, мне было бы любопытно понаблюдать за Лордом сугубо с научной точки зрения. Наверняка Годелота хватил бы удар, узнай он, что кто-то кроме него будет вот так клепать крестражи. А я убеждаю себя, что выполню задание Лорда с тем большим рвением, что оно вполне отвечает моей собственной любознательности.

Изучая «Розу ветров», я убила добрых полдня, чтобы разобраться в абстрактных притязаниях своего предка, которые он счёл нужным задокументировать, при том, что последние годы жизни и смерть Годелота окутаны столь же непроницаемой завесой тайны, как рождение и юность его сына Гереварда. «Роза ветров» позволяет предположить, что Годелот преуспел в своих самых безумных дерзаниях, — и это вызвало в моей душе приступ паники. Прислонившись к холодной каменной стене, я некоторое время приходила в себя, одновременно пытаясь найти мало-мальски правдоподобное объяснение тому, что прочитала. Множественный крестраж — уж не граничит ли этот гений с самым настоящим слабоумием?

В какой-то миг я заснула над книгой. Мне снилось, что в Ньирбатор просочился смрад Албанского леса — петрикор проник в каждый закоулок замка, и несколько ползучих гадин проникло внутрь, более того, они расплодились в таких страшных количествах, что всё вокруг провоняло ими. Смрад Албанского леса был наподобие терпкого мускусного болота, королевства разнообразных рептилий и их миазмов. Представшие моим глазам галлюцинации были явно навеяны содержанием «Розы ветров».

Книга, память о которой я лелеяла все эти годы, вызвала в моём мозгу зародыш кошмара.


Подавая мне обед, Фери вдруг заговорил нравоучительным тоном: «Юная госпожа Присцилла! Лучше вам держаться подальше от этого Розье. Таким типам что мужчину прихлопнуть, что девушку — разницы никакой!»

Дело в том, что записка Розье сделалась мне закладкой для «Розы ветров». За обедом я читала книгу и даже не заметила, как эльф через моё плечо успел прочесть записку, сделать выводы и вынести приговор. Глаз у него такой зоркий, что заслуживает наказания, но я лишь пригрозила ему, что госпожа не должна об этом узнать. «Если у вас такие серьёзные чувства, — напутствовал Фери, — то тем более она должна знать, и господин Гонтарёк тоже». Я втолковала Фери, что никто не должен знать о чёртовой книге, а о Розье пусть несёт что угодно. Тогда он извинился и начал было тянуть себя за уши, чтобы их оторвать, но я вовремя отослала его мыть полы.

Когда я поинтересовалась, убрал ли он труп из чулана, эльф ответил, что замок не разрешает его выбросить и никакие заклятия по уничтожению не действуют на «останки свинского человечишки».

«Пусть лежит! — бодро прокудахтал Фери. — Госпожа верит, что замок поглотил его душу, и вы теперь питаетесь ею»

Если маггловской душой можно питаться, значит, есть логика в том, что в 1942 году сюда пустили репортёра. Рассудительность госпожи является для меня надёжной опорой, лишившись которой я бы ощущала себя Эржебетой без Батори.

Пятница, 8 февраля

Сегодня зимнее солнце светило жутко ярко, глазам без заклинания затемнения было по-настоящему больно. Сильный ветер не раздувал снег, а гнал его волнами кругом по земле. Метель, завывая, кружила вокруг Ньирбатора, но замок неприкасаем: снег, едва дотронувшись, тотчас таял с болезненным шипением.

Выйдя наружу, я глубокo вдохнула ледяной воздух и двинулась к особняку Гонтарёков. Издали я заприметила силуэт Варега — он уже шёл мне навстречу. По пути я видела снежные заносы высотой с самые высокие деревья в медье.

Мороз обжигал мне щёки, дыханиe клубами пара выpывалось изо pта, но я не спешила согревать себя заклинанием, а ждала, чтобы Варег это сделал, — знать бы, от чего я так раззадорилась. Когда между нами оставалась дистанция в несколько метров, меня окутало благоухание его одеколона, и я почувствовала на себе очень плотное согревающее заклинание.

Хотелось провести с Варегом весь день; только ему под силу отвлечь меня хотя бы ненадолго от всего, что надвигается. Наверное, проведя с ним сутки в веселье и беспечности, мне будет страшновато возвращаться в замок, в котором меня ждёт не дождётся злополучная «Роза ветров», окружена письменами многих поколений, которые все обязаны послужить её разгадке, то есть великим целям Лорда Волдеморта. Я уже возненавидела его за то, что возвращение в замок стало ассоциироваться у меня с корпением над книгами. Когда же я его увижу?

Сегодня мы с Варегом проверили отмену антитрансгрессионного барьера и побывали в Чахтицком замке в медье Чонграде, чтобы преисполниться магией одного из древнейших источников. Это была идея Варега, как ни странно. Все-таки забавно вспоминать, что когда-то он был причиной моего измождения и первого визита в тот замок. Но после дуэлей с ним я, как-никак, не лежала в больничной койке.

В канун Вальпургиевой ночи в Чахтице всегда много волшебников, но я предпочитаю замок в его будничном одиночестве, как сегодня — на правом берегу ледяной реки Ваг. Несчастные магглы видят только руины замка Чахтице, но тебе, дорогой мой дневник, углубляться в их убогую палитру видения не стоит.

Нашему же взору предстали гигантские арки на гранитных мегалитах; каменная кладка с резьбой с выпукло-вогнутым мотивом; заклинания, высеченные глубокими рунами, которых пронзило серебряное сияние Гончих Псов и Козерога. Арочные проемы замка выглядят такими же, что и в лабиринте. Внутри арок находится просторный совершенно пустой зал, увенчанный куполом, а дальний конец скрыт мраком, осязаемым словно ткань, и никто из живых к нему не прикасается.

Я любовалась замком, который в сумерках сохранял свои рваные очертания и выглядел то ли призраком Ньирбатора, то ли его тёмным двойником. Очень старая магия водрузила свои престолы в этом месте.

В окрестностях замка я услышала могущественную, почти болезненную какофонию источника, запредельного жизни, витающего на пороге моего восприятия, словно рожденного в одно время с самым Временем. Этому нельзя научиться, это нечто присущее костному мозгу ведьмы. Варег же внимал полному безмолвию.

Сумятица волшебных звуков, которыми полнятся окрестности Чахтицкого замка, исключает любую попытку разложения их по высоте, тембру или частоте, но как будто согласовывается во всеми органическими и неорганическими формами. Меня не оставляло чувство ликования, разбавленного почтением к столь могущественной ведьме, как Эржебета. Моей магической страсти хватило на двоих: в какой-то миг мы с Варегом неосознанно и очень крепко прильнули друг к другу.

По заснеженному Чахтице мы шли, плотно прижимаясь друг к другу. И не зря. В самом конце сумрачного переулка парила конусообразная фигура. Дементор.

После нескольких часов, проведённых в магическом исступлении, вид этого страшилища буквально вырвал нас из заоблачной выси. До чёртиков испугавшись дементора, мы спохватились и трансгрессировали домой как угорелые. Уже на месте мы хохотали, согнувшись пополам и хватаясь друг за друга. Да упадёт кирпич на голову тому парящему конусу! Уф! Еле отдышались. Между всем этим успели несколько раз поцеловаться.

Войдя в деревню у подножия Ньирбатора, Варег шутя обронил, что «среди сгустившихся облаков просвет неба слишком узок и Проксимы Центавры не видно вовсе», а это означало, согласно профессору прорицания Баладану, что «нам конец». Забрасывая друг друга снежками, мы здорово запыхались и насмеялись, но Варегу было веселее, чем мне, ведь мне его шутка впервые показалась не смешной. Как-никак, профессор Баладан учился у кентавров. Тотчас мной овладело в высшей степени гнетущее чувство. Я подумала о госпоже и замке — и у меня сердце защемило.

Распрощавшись с Варегом у холма Косолапой, я направилась к своему замку. Завывающий ветер и вихри снега буквально внесли меня в Ньирбатор.

Одним прыжком перескочив четыре ступеньки крыльца, я пробежала холл и, хватая ртом воздух, остановилась у двери гостиной. Я немного помедлила, чтобы отдышаться, и всей тяжестью оперлась на одну из створок. Стоило мне налечь на дверь, как она внезапно поддалась и я ввалилась в комнату, едва не рухнув лицом в ковёр.

Когда я уходила, госпожа сидела в гостиной, где уже с утра обычно царит полумрак. Теперь здесь во всю мощь сияли огни. Ocвещение было таким яpким, что несколько ceкунд, пока глаза не привыкли, я не видела ничего, кроме ocлепительного сияния. От такой неожиданности я миг-другой стояла в растерянности, прежде чем заметила, что дело не только в освещении. Привалившись к стене, я вытаращила глаза.

Гостиная как-то неуловимо преобразилась — не только от света, но и от таившегося в ней ужаса, сидевшего в кресле госпожи возле камина, в котором вовсю пылал огонь.

Нарядно одетая госпожа Катарина вышла мне навстречу, улыбаясь как можно естественнее, но мне бросилось в глаза, что она была изрядно напугана. Госпожа взяла меня под руку, чтобы представить гостю, которого никто в здравом уме по своей воле не пустил бы в дом.

В мой дом. Мой Ньирбатор. Мою крепость.

— Добрый вечер, — сказал он, медленно поднимаясь с кресла.

Эти слова были сказаны тихо, но внятно, таким голocoм, котopый легкo пpoникает в уши cпящего и заставляет eго пpocнуться в испуге.

Комментарий к Глава Восемнадцатая. Встречай Гостя *Петрикор — запах почвы после дождя.

====== Глава Девятнадцатая. Тот-Кого-Я-Не-Знала ======

Четверг, 7 февраля 1964 года

My blood was blacker than the chambers

Of a dead nun’s heart.

Up jumped the devil, Nick Cave & the Bad Seeds

После приветствия Лорд Волдеморт смерил меня взглядом, который сквозил сочетанием презрения и надменности. При ярком свете его синие глаза отливали пугающей багрецой. Первый порыв был — бежать, но я немедленно его подавила и с почтительной миной ответила Лорду, а сама тем временем обдумывала ситуацию. Соображать нужно было очень быстро.

Он снова сел в кресло госпожи Катарины, рядом с которым стоял столик; госпожа устроилась в обычном кресле неподалеку, а я присела на краешек кушетки ближе к окну и стала надеяться на то, что через пару минут Лорд уже забудет о моём присутствии.

В руке он держал бокал с вином, а на столике стояла закуска — мясные шарики в медовом соусе. Он сидел с таким видом, словно имел полное право здесь находиться. «Так, наверное, в старину выглядел провинциальный колдун, вернувшийся с полета на венгерском хвостороге и усевшийся отдохнуть у очага», — я подумала, едва сдержав нервный смешок.

Лорд Волдеморт был одет в чёрный сюртук. Темные кудри обрамляли его алебастровое чело; черты лица выглядели будто высечены изо льда. Он совершенно не похож на портрет в комнате госпожи — на грузного и лысого Салах аз-зара с обезьяньими чертами и длинной жидкой бородой, однако его мертвенно-бледное лицо показалось мне каким-то обожженным, словно перекошенным. Должно быть, в молодости он был настоящим красавцем. Но таковым его теперь сложно назвать. Как зачарованная я смотрела на кривой изгиб его губ, и на меня накатывал непостижимый панический страх. Чем дольше я вглядывалась в непроницаемое лицо Лорда, тем больше сама эта непроницаемость ужасала меня. Любезное выражение не сходило с лица госпожи, но её, скорее всего, как и меня, изнутри колотила дрожь. Действительно, пощады здесь не будет.

— Вы оказываете нам большую честь своим присутствием, милорд. Мы боялись, что вы уже не приедете, — промолвила госпожа. Это были её заготовленные слова, обращённые к каждому волшебнику, переступающему порог Ньирбатора.

— В самом деле боялись? — негромко протянул Лорд, не одарив взглядом ни госпожу, ни меня. — Право, я польщен.

Он снизошел до улыбки, но улыбка эта была откровенно отталкивающей. Она вызывала отвращение вместо того, чтобы внушить приязнь.

— Милорд, то, что вы подверглись гонению со стороны Дамблдора, это так ужасно. Не правда ли, Приска? — с содроганием произнесла госпожа, ища моей поддержки. Я кивнула, едва не дернувшись всем телом. — Вас не принимают только глупцы, упрямцы и приверженцы вульгарных идей. Защищать наследие Салах-аз-зара и быть в изгнании за правое дело! Мы, конечно же, не признаем юрисдикции Британского министерства и живём своим умом, к счастью, ум есть, чтобы им жить. Подумать только: наследник великого Салах-аз-зара в Ньирбаторе!

Лорд пригубил вина, положил руку на подлокотник и, слегка ухмыльнувшись, ничего не ответил. Он даже не потрудился взглянуть на госпожу Катарину. Я уловила в этом весьма оскорбительный жест. Если лесть госпожи не вызвала у него ничего, кроме презрения, то можно было ответить хотя бы рефлекторно ей в тон. Ради того же болотного Салах-аз-зара. Госпожа была совершенно не готова к подoбному пoвороту и лиxopадочно стала coображать, как пpoдолжить разговор, когда всё уже, как казалось, было сказано.

«Ей было б куда приятнее общаться с упырями, которые умеют смешно разевать свои рты, когда я их пытаю», — подумав об этом, я и не заметила, как голова Лорда повернулась в мою сторону. Я подняла глаза и напасть настигла меня — я встретилась с ним взглядом. Его лицо приобрело сардоническое выражение.

Меня чуть не одолело желание схватить диванные подушки и поскорее спрятать в них своё.

«Когда увидите его, присмотритесь к этому преступнику — к его глазам и манерам; вслушайтесь в его речь; это ли черты божества, чтимого вами?» — в моей голове мелькали изречения Бартемиуса Крауча, закона во плоти. Я слишком часто читаю заметки о нём и теперь наизусть цитировать могу. Но это, конечно же, не сподвигнет его прийти и спасти нас.

В своем оцепенении я не отдавала себе отчет, когда открыто начала рассматривать профиль Волдеморта. Мне мерещилось в нём нечто противоестественное и я не могла оторваться, не разобравшись в чем дело. Его кожа слишком уж отзывалась воском. Наконец мне пришло на мысль, что это и не лицо вовсе, а хитроизготовленная личина. «Он же делает крестражи, один за другим, он совсем искажен...», — я думала, замерев на краю кушетки. Более того, глядя на его восковую личину, мне вспомнилась картина-триптих в гостиной Каркаровых: Жертва Круциатуса — Испытавший поцелуй дементора — Повстречавший инфернала. Нервный смешок так и рвался наружу, но я предприняла героические усилия, и сдержалась.

Мои руки были чинно сложены на коленях, а по моей шее текли струйки растаявшего снега. Щеки горели от игры в снежки, а губы — от поцелуев и смеха. Я не была готова к тому, что увидела в своем доме. В кресле, где должна была сидеть леди Батори.

В какой-то миг в гостиной возник Фери, подавая новые закуски — канапе с виноградом и сыром. Но это было лишнее, учитывая то, как Лорд демонстрировал свое салах аз-зарово превосходство, смакуя вино без закусок. Наверное, он ощутил, что я откровенно таращусь на его личину, и вдруг промолвил жутко бесстрастным тоном:

— По-моему, здесь слишком ярко. Приглуши свет, эльф.

Фери без всякого промедления исполнил его приказ. Защита замка устроена так, что только приглашенный госпожой Катариной может входить и выходить, отдавать распоряжения эльфу и не бояться, что замок задействует чары отторжения. Никого, кроме меня госпожа не наделила такими полномочиями, но письмо Мальсибера с «просьбой пустить погостить» изменило всё в корне.

Мы с госпожой недоуменно обменялись взглядами, не зная, как воспринимать такую бесцеремонность. «Долго же мы тебя ждали. Таился в лесу, а теперь под нашим гостеприимным кровом раздаешь приказы...», — досада наполняла мои мысли.

Молчание затягивалось, и неловкость ощущалась острее; госпожа заметно нервничала. А вот Волдеморт нисколько не смущался; казалось, он был готов сидеть здесь до скончания века. У меня возникла мысль, что его совершенно ничего не интересует, кроме пламени, пылавшего в камине и отбрасывавшего танцующие блики на его длинных пальцах.

Не выдержав молчания, я наконец заговорила, подражая интонации госпожи:

— Скажите, милорд, как долго вы намерены оставаться в Ньирбаторе?

Последовала значительная пауза, прежде чем Лорд ответил. Он повернул ко мне голову и смерил меня сардоническим взглядом.

— Что, если я скажу пять дней, — ответил он, буравя меня взглядом, — или без пяти тридцать? Или пять месяцев? Для вас это что-то изменит? — его голос будто бил по вискам, как удары молота, меня то и дело передергивала дрожь.

— Нет, вы правы, милорд, никоим образом, — миролюбиво поспешила ответить госпожа. Ей очень хотелось загладить дурное впечатление от моих неосторожных слов.

Лорд как будто не слышал её вовсе или решил не обращать внимания, потому что обратился ко мне в ответ, пригубив ещё немного вина:

— А вы... Присцилла, — он будто бы выплюнул моё имя. — Вы надолго останетесь в этом замке?

— Я намерена остаться здесь навсегда, — ответила я оробевшим голосом.

— Ну и ну, — произнёс он отворачиваясь. — А это, скажем так, больше не зависит от вашего намерения.

Госпожа Катарина нервно поёрзала в кресле. Должно быть, она была крайне всполошена властными нотками, прозвучавшими в голосе Волдеморта. Возможно, до моегo прихода oн был с ней безукоризненно вежлив, но теперь за приятным фаcадом пpopезалась сила, котopая доселe была не видна. Госпожа потянулась за закуской и начала жевать так, что за ушами затрещало, что было ей так несвойственно. Казалось, у неё случился нервный срыв. Это не ускользнуло от Волдеморта, и он, бросив на неё беглый взгляд через плечо, обдал её нескрываемым презрением.

— Я наслышан о ваших взаимоотношениях с Беллой, — вдруг подал он голос, бесстрастно глядя в огонь. От обуявшего меня ужаса мне хотелось сделаться невидимой или, на худой конец, провалиться сквозь ковёр.

То, что последовало за этой репликой, было в тысячу раз хуже.

Обратившись к госпоже, Лорд заговорил с притворной обходительностью:

— Представьте себе, Катарина, я прислал своих людей для налаживания контактов и плодотворного магического сотрудничества. Кто бы мог подумать, что в этой местности обитают столь... — Лорд покачал головой, словно протестуя против неподобающего поведения, и с видом оскорбленного достоинства договорил: — Дикие особи.

Госпожа бегло взглянула на меня и тотчас покрылась каким-то чахоточным румянцем, что вызвало у Лорда гортанный смешок.

— Случись это в мое присутствие, поверь, ты бы сейчас здесь не сидела, — он ухмыльнулся в свой бокал. Переход на «ты» это, видимо, один из его методов устрашения. И он действует. — Потеря моих самых верных слуг равнозначна фатальному исходу твоей жизни. Запомни на будущее, глупая девчонка... конечно, если оно у тебя будет.

Краешек его губ искривился — Лорд буквально лоснился от самодовольства. Неожиданность нанесённого удара сразила меня наповал. Я уставилась на свои сцепленные на коленях пальцы и не решалась взглянуть даже на госпожу. Жалость к ней и обида за себя накатили на меня удушьем. «Глупая девчонка? Так только Барон меня обзывает. Но у него и то мягче выходит. Это я дикая? Да забодает Стюарт твою Беллу с того света!» — мысленный вопль сверг мою призрачную уравновешенность.

Подняв наконец глаза, я не успела понять, когда Волдеморт во второй раз поймал мой взгляд и, не отводя его, слегка склонил голову набок. Я тут же закрыла глаза, ошеломлённая тем, что он... ЧТО ОН ВСЁ ЗНАЕТ. Моя грудь быстро опускалась и поднималась. «Проклятье! Если он может слышать мои мысли, не применяя легилименции, то мне пора уносить ноги». Мысли вихрем метались в моей голове. «Надо бежать, пока есть время. Куда? И как?» Cpазу же с oтчаянной яснocтью я поняла, что как бы я ни изворачивалась, cамовольно покинуть гостиную мне не удастся. Сквозь завывание вьюги снаружи послышался звон колокола. Время близилось к полуночи. Ветви мёртвого вяза, ритмично мелькавшие в окне, казались причудливым витражом из человеческих костей. Моих костей... Мне конец.

— Уму непостижимая история. Но вы, как я понял, уже... разобрались, — лениво протянул он. Госпожа уже было открыла рот, чтобы оправдываться, когда он продолжил: — Не так ли... Приска?

— Да, милорд, — как бы чужим голосом ответила я. — Профессор Шиндер мне помог. И господин Розье посодействовал.

— Ах, да, Розье... Как же иначе. — При виде его очередной ухмылки я почувствовала, как сжалось мое сердце. — Он ввёл тебя в курс дела, не так ли?

Я кивнула. «Да, я знаю, чем ты занимался в Албанском лесу. Всех зверей перепугал, кентавры из-за тебя откочевали...»

— Даже сейчас, — продолжал он с едва уловимой угрожающей ноткой, — я почти сожалею, что Белла не убила тебя.

Тяжело сглотнув, я устремила свой взгляд на госпожу Катарину. У неё на лице был даже не испуг, а ужас загнанной газели.

— Но Розье сказал… — пролепетала я, не узнавая свой оробелый голос.

— Забудь о нем, — оборвал Волдеморт. — Не питай иллюзий относительно того, что тебя ждёт.

От страха меня прямо-таки знобило, но я вознамерилась отстаивать своё право на жизнь:

— Розье сказал, что вам ценна моя жизнь в контексте наследия Годелотов, и мне нечего опасаться...

— Да неужели? — хмыкнул Лорд, иронически приподняв бровь. — Тогда что ты творишь, а? Противящийся мне всё равно остаётся мне полезным, правда уже в новом обличье, и если ты недогадлива, то я подскажу тебе в каком... — В комнате воцарилось муторное молчание. Лорд снова покачал голoвой, дeмонстрируя свoё ко мне oтношениe. Выдержав многозначительную паузу, он добавил: — С таким поведением от тебя будет больше пользы в обличье инфернала.

Во рту у меня пересохло. Красноватые омуты в глубине этих синих глаз казались мне развязкой всей моей жизни. Все надежды будто бы рухнули безжизненным грузом — и рассыпались. Мой взгляд прикипел к увесистой раскалённой кочерге, висящей слева от каминной решётки. Велико было искушение не поддаться своему безрассудству, однако инстинкт самосохранения забил тревогу. Взгляд госпожи проследил за моим — и её губы сжались наподобие застёжки ридикюля.

— Ну и? — полуобернулся ко мне Лорд. — Молчишь, значит? И не будешь даже убеждать меня в своей компетентности? Ox, Приска-Приска, видела бы ты себя... такая жгучая мoльба переполняет твoи глазки...

Меня как бы взяли под рёбра когти зверя. Жжение от ожога на плече вспыхнуло маленьким взрывом, и вместе c ним пришла яpocть, почти полностью прояcнившая coзнание — пощады здесь не будет.

— Что, жажда мучает? Выпей вина, — командным тоном поддразнил английский лорд.

С чувством полного отчаяния я взяла протянутый госпожой бокал, сделала глоток и затем выпила всё залпом. Волдеморт равнодушно cледил за мной. Он тоже отпил из своего бокала — никакиx признаков удовольствия на его лице не отразилось. Отвернувшись, он продолжил пристально смотреть в огонь.

В тот миг в гостиной снова возник Фери. Я разглядела, что его жилистая ручка, которую он держал под своим фартуком, сжимала крошечный флакон. Волдеморт сановито повернулся к эльфу — и внезапный сквозняк приподнял его фартук. Этого было достаточно, чтобы я узнала знакомую вещь.

— Ваше целебное снадобье, юная Присцилла! — выпучив глаза, сварливо пропищал эльф. — Вы забыли сегодня выпить снадобье!

Я была готова проклясть эльфа на месте за такой позор.

— Можете идти, — вдруг свеликодушничал Лорд, проведя пальцем по своей ухмылке. — Обе.

Госпожа Катарина, поднявшись с места, пошагала ко мне, а я качнулась в её сторону, словно цветок в поискаx солнца. Она даже не известила Лорда, что ему приготовлено комнату Ганнибала, сына Горация, сына Гереварда, сына Гарма Годелота. От её лица отхлынула вся кровь, как если бы она услышала, что духи Баториев покинули Ньирбатор. Госпожа взяла меня под руку — и мы удалились из гостиной.

Всё, что я чувствовала, было болью в плече и болью в запястье, которое я даже не пыталась вырвать из цепкой хватки госпожи, понимая, что это бесполезно. Поднявшись на ватных ногах в гостиную на втором этаже, мы остались наедине со своими мыслями. Мне хотелось бежать к Барону Баторию и кричать, что мой рассудок пошатнулся на своём троне и что госпожа в одиночку не cможет предoтвратить его падение.

«Это доставит ему неописуемое удовольствие, глупая девчонка», — парировал голос разума.

«Он лелеет всякую боль, чтобы подкармливать Ньирбатор», — всплыло в памяти кваканье Фери.

А Лорд Волдеморт извлечёт из моей боли всё, что только возможно.

Что я теперь знаю о нём? Он обладает железной волей и восковой личиной. В егo манере говорить присутствует безмятежное хладнокровие — то xладнокровие, каким возрастающая луна oceняет ночное небо. А его глаза, на редкость пронизывающие, смотрят в самую душу. Он расселся в кресле госпожи, командует и пьёт «бычью кровь» — самое лучшее вино во всей Венгрии. А ещё у него способность превращать людей в неподвижный кокон.

Грюм не придёт нас спасать. Крауч считает нас отребьем. О магглолюбце Дамблдоре даже думать тошно.

Известно ли тебе, дорогой мой дневник, каково это — чувствовать ceбя героиней спектакля, который заканчивается, преждe чем ты успеваешь произнести cвой тeкст?

Комментарий к Глава Девятнадцатая. Тот-Кого-Я-Не-Знала My blood was blacker than the chambers of a dead nun's heart

(Моя кровь была черней, чем предсердия мёртвой монахини)

====== Глава Двадцатая. Жажда Жизни ======

Пятница, 8 февраля 1964 года

После знакомства с Лордом Волдемортом мы с госпожой Катариной ещё некоторое время пребывали в оцепенении. Судя по её пришибленному виду, она была поражена куда больше меня. Больно было наблюдать за этим, ведь самообладание госпожи всегда производило должное впечатление на всех, кто имел честь повстречаться ей. Как-никак, она — леди Батори и ей по праву рождения положены почести.

Я хотела загладить то неприятное впечатление, которое осталось у госпожи после встречи с Тем-Кого-Ясно-Почему-Нельзя-Называть, и подумала, что несколько ласковых слов будут кстати, — но не могла вымолвить ни слова. Всецело поглощена своими тягостными думами, госпожа рассеяно водила волшебной палочкой, поправляя свою прическу.

После длительного веселья с Варегом я очень проголодалась, но только после пережитого шока ощутила зверский голод. Я взмахнула рукой за подносом с закусками, чтобы утолить не то голод, не то страх, — но, увы, не успела. Из кухни этажом ниже донеслось всхлипывание, которое вскоре переросло в протяжный вой. Все закуски мгновенно покрылись плесенью. Похоже, нашего впечатлительного эльфа тоже постиг нервный срыв.

В какой-то миг испуг госпожи доконал её и она начала нести какую-то нелепицу, поток бессвязных фраз о том, что у меня будет будущее, что бы там ни говорили, и великое будущее; что я пью снадобья и исправлю свое поведение; что впереди у меня счастливое замужество и продолжение славного рода; что я сделаю множество открытий в области древних источников и тайн Ньирбатора; что я буду жить долго и счастливо, и никто не станет у меня на пути... Госпожа лепетала всё это словно в горячке, нервно теребя свое ожерелье, которое зацепилось за выбившуюся белокурую прядь, которая в сумраке гостиной казалась седой. Бросившись к ней и присев у её ног, я стала утешать её, как она утешала меня ещё позавчера. Утешала тем, что несла полный вздор, не веря своим словам.


Ночью мне снилось, что в мою комнату просочился смрад Албанского леса, и комната вдруг сама стала лесом. Свет с трудом просачивался сквозь густую листву деревьев. Нестерпимая жажда мучила меня, горло ссохлось. Неподалёку я заметила Варега. Он манил меня к себе рукой, в которой держал кувшин. Спотыкаясь о торчащие из земли коряги, я устремилась к нему. В голове была только одна мысль — пить. Когда я жадно потянулась к кувшину, Варег расплылся в улыбке, а из кувшина вынырнул шипящий клубок змей. Да и сам Варег был уже не Варегом, а длиннющей кобром. С глазами Лорда Волдеморта. Их красный блеск отражал лишь ликование. Я попятилась и рухнула наземь, а змеи, набросившись на меня, начали заползать под одежду. Страх пронзил меня, и я проснулась вся в холодном поту.

Вскочив с постели, я глотнула воды из кувшина на столе, который чудесным образом даже не опрокинулся. Внезапно вернулась боль от ожога на плече — фантомные боли продолжают мне досаждать. Жадно отхлебнув обезболивающего снадобья, я подошла к окну и прижалась лбом к холодным металлическим створкам, вперив взор в глубокую ночь. Луна смотрела тусклым взглядом на замок, словно признавая в нём своего соперника и видя отдалённое сходство с собой.* Пепельный снег. Грязный туман. Дальше луговины ничего не было видно. Всё казалось безжалостно убиенным — снаружи и внутри.

А где-то здесь спит сущее зло под именем Лорд Волдеморт. Но спит ли он? Какая нелепость. Он воцарился в моем замке... Даже страшно представить, что будет утром. Как мне себя вести? «Я почти сожалею, что тебя не убили».

Моё уныние только возрастало, и рука невольно потянулась за кинжалом Годелота, который лежит в тайнике у изголовья моей кровати. «А если применить его против Лорда? — мелькнула лихая мысль. — Но он же не Гонтарёк... он легко сможет его обезвредить... присвоит ещё небось. Только этого не хватало. Кинжалу ещё найдётся применение...»

Закрыв глаза, я ждала, когда вернётся ужасное чувство отчаяния, которое обрушилось на меня, стоило мне выйти из гостиной. Но оно не вернулось. А если и вернулось, то вceго лишь как слабое эxo, не болee тогo.

Быть может, Волдеморт запугивал меня, подвигая этим как можно серьёзнее взяться за задание? Не утешаю ли я себя, как это свойственно всем обречённым?..

— Просто выполни задание, — внезапно послышался вкрадчивый голос со стороны портрета Барона Батория.

— ЧТО? Откуда вам известно о ЗАДАНИИ? — вскричала я, резко крутанувшись к нему.

— Пораскинь мозгами, глупая девчонка! — желчно процедил Барон. — Я вишу в твоей комнате. Я ВСЁ О ТЕБЕ ЗНАЮ!

В течение нескольких минут я тупо смотрела на его тяжелую отвисшую челюсть, и думала, не многовато ли известно этому своенравному портрету.

— Загвоздка в том, монсеньёр... — заговорила я, слегка поклонившись ему, чтобы соблюсти приличие, — что это не обычный приказ, к примеру, пойти и похитить всю семью Гзаси или уложить пожилого полковника... От меня требуется исследовать жутко абстрактную отрасль магии.

— Да не мелочись ты так! — проворчал Барон. — Просто выполни задание. У тебя нетронутый запас сил. Ты жива — тьфу, — значит, Тёмный Лорд заприметил в тебе зачатки интеллекта, а это может сулить даже повышение в иерархии его... — Барон вдруг расплылся в гадкой усмешке, — его своры.

— Вот почему всё так? Почему мне в жизни всегда попадается кто-то сильнее? — простонала я голосом умирающего лебедя. — Вы бы видели, как он наблюдал за реакцией госпожи, когда назвал меня «дикой особью». Ему понравилось позорить меня, опускать меня в глазах госпожи... А как он щерит свои зубы...

— Да уймись ты уже! — рявкнул Барон. — Послушай меня, Присцилла! Даже если бы ты с рождения считала себя самой талантливой ведьмой, всегда найдётся тот, кто от нечего делать вышибет из тебя эту уверенность, — выпалил Барон с таким видом, будто я давно должна была это усечь. — Да уж... — протянул он, смерив меня задумчивым взглядом. — Барышням скучно живётся в глуши, но их смерть развевает скуку остальным...

— Пожалуйста, только вы не потешайтесь...

— А Тёмного Лорда я знаю, — запоздало добавил Барон, кривя губы в усмешке. — После первой встречи с ним многие волшебники напоминали раздавленных червей, но смекалистые ведьмы — это другое дело. Такие могут выжить...

— ... или обрести бессмертие в обличье инфернала, — полушёпотом добавила я.

Смерив меня жалостливым взглядом, Барон вдруг так расхохотался, что стёкла в окнах задрожали. Я ждала, когда он успокоится, чтобы спросить, что ему известно о Волдеморте, но тот совсем разошёлся. Скрепя сердце я наложила на портрет силенцио и снова отошла к окну наблюдать.

«Да, я постараюсь выполнить задание! — мелькнула взбодрённая ужасом мысль. — Нет! Я выполню его вне всяких сомнений! Если у Лорда возникли трудности с хоркруксией, я их устраню! Ещё как устраню! Сделаю так, что будут у него надцатые крестражи! Да сколько угодно! Задействую источники! Использую свои способности. Графиня-заступница, да я на всё пойду, чтобы жить!

Всё это следовало сказать ему тогда, в гостиной, когда он выжидающе смотрел на меня, а я потупилась, как последняя недоучка...

Любопытно будет узнать, в какой комнате расположился Волдеморт, раз пренебрёг спальней самого Ганнибала, сына Горация, сына Гереварда, сына Гарма... Я бы кинжал свой отдала, чтобы поселиться в той комнате. А он пренебрёг. Безумец. «И почему это госпожа не разрешает мне поселиться в той комнате? — внезапная мысль как ножом резанула меня. — Ей что, восковое страшилище милее родной кровинки?» Очередная головная боль ко всем прочим терзаниям...

Вдруг во тьме снаружи что-то промелькнуло. Я ещё сильнее прижалась лбом к створкам. Мертвенно-бледный человек, если его можно так обозначить, вышел из калитки замка и пошел по узкой тропе. Вдруг раздался хлопок и он трансгрессировал.

Куда же вы, милорд?

Суббота, 9 февраля

Сегодняшний день, к моему изумлению, выдался вполне обычный. Фери доложил, что Лорд Волдеморт не возвращался, а на выходе отпустил замечание, что Фери наш «не похож на нормального эльфа» и «до неприличия хорошо одет».

— Я решил не наносить себе увечий, как положено, — проквакал Фери, — а пришёл к вам, юная госпожа Присцилла, чтобы вы мне запретили.

— Ты... э-э... ты молодец, Фери, — поддержала я, не зная, возмущаться мне или смеяться. — Он не имеет права принуждать тебя вредить себе. А если хочет видеть классического эльфа... то пусть погостит у Каркаровых. Их Бэби — эталон грязнули.

— Грязнуля такой, что мама не горюй! — присвистнул Фери, горделиво выпятив грудь в своей чистенькой шерстяной тоге, похожей на тунику патриция. — Разбитое рыло завистливого Бэби привело бы меня в неописуемый восторг!

Нрав нашего домового эльфа всегда забавлял меня, даром, что госпожа о нём даже не подозревает.

«Агнеса держалась бы намного увереннее в присутствии Лорда, — подумалось мне. — Как-никак, она лапами оборотней угробила семнадцать человек, и не все они были магглами».


Воспользовавшись отсутствием Волдеморта, я решила поупражняться на упыре — согнать свою злость на том, кто всё стерпит.

На самом деле мне хотелось кого-нибудь прикончить, уже без всякой надобности, просто поддавшись сокровенной потребности… Жаль, нет второго Мазуревича. По маггловскому полицейскому никто не будет скорбеть и скучать; на них можно выместить всю свою девичью обиду.

Когда я попросила Варега притащить упыря в пристройку возле замка, он вместо одного притащил двух, трансфигурировав их в крыс. Он сказал, что будет упражняться вместе со мной, «чтобы я в одиночку чего не натворила». Я была не против, а очень даже рада. Госпожа Катарина сидела у себя, листая альбомы с репродукциями великих волшебников старины, сосредоточив внимание на Салазаре Слизерине, и ничего подозрительного она бы точно не заметила.

Иногда мне кажется, что Варег грустит по тем временам, когда мы упражнялись друг на друге, пока не начали упражняться в ином. Но Варега жалко мучить. Нецелесообразно калечить своего жениха — потом всю жизнь майся с последствиями.

Блондинистые кудри спадали Варегу на лицо, он снова и снова заправлял их за уши, а я ловила себя на том, что уж больно часто засматривалась на него. Должно быть, угроза моей жизни подействовала на меня возбуждающее. Когда Варег поймал меня на этом любовании, шальные огоньки показались в его зелёных глазах. Даже не верится, что у него бывают периоды помрачения, когда он уходит в алхимию.

Каждый упырь был прикован за ногу тяжелыми кандалами, цепи от которых крепились к стальным кольцам, вбитым в пол. Первым делом я наложила на убежище звукоизоляцию. Упырь с отвисшей челюстью, точь-в-точь, как у претенциозного Барона, предстал передо мной. Его дыхание, смердевшее мертвечиной, обдало моё лицо. Предвкушая сладость пытки, я сначала даже немного растерялась, наслаждаясь видом упыря, который знать не знал, что его ждёт. Я хотела услышать поросячий визг — в итоге я его услышала.

Варег поддразнил меня, сказав, что, если я не покажу ему зрелище, он тотчас уйдёт домой с обоими упырями.

Я испробовала на упыре новое заклятие Плюмбум — вливание свинца в глотку или, вернее, ощущение вливания. Упырь страшно зашипел и схватился за горло, мыча как корова, Варег от смеха согнулся в три погибели. Затем следовали Депульсо и Титилландо. Глаза навыкате, оскаленная пасть и зубы как зубья горной гряды — зрелище было, и кровь в висках приятно шумела, — однако настоящей разрядки не произошло. Все мои мысли вертелись вокруг Лорда Волдеморта.

В довершение всего, меня жутко терзало то, что я не могла Варегу ничего рассказать о задании. Ловя на себе его взгляды, я думала только об одном: ты даже не представляешь, к какому делу мне предстоит вернуться, когда ты уйдёшь домой со своими упырями.


— Тебе не понять. Ты не был там. Он насмехается, наслаждаясь этим. — Я отвечала на расспросы Варега, запихивая крыс в мешок.

— Прийти домой и застать такое... У тебя шок от неожиданности, а не от самого Лорда, — Варег пытался настроить меня на нужный лад. — Ты должна сохранять хладнокровие, хотя бы ради госпожи...

— Я и думаю о госпоже, Варег! Он даже не постыдился в её присутствии обращаться ко мне уничижительным тоном... ты не видел, в каком она была состоянии. Она чуть ли не вдвое старше его, а должна обращаться к нему «милорд». Он же зовет её просто Катариной, — это нормально?

Ответа не последовало. Варег запечатал мешок и швырнул его назад через плечо. Убежище наполнилось заунывным хрюканьем.

— Ко всему прочему, у него совсем нет никакого понятия о манерах, — продолжала я. — В этом он походит на Миклоса...

— У Миклоса не было родителей, чтобы воспитывать его, — отрезал Варег.

— В том-то и дело... А этот — Лорд! Наследник Слизерина! Его наверняка опекала вся знать магической Британии. А он ведет себя, как... как...

— Угомонись, Приска... — устало пробормотал Варег, взял мешок и пошел к выходу. Видимо, я его здорово достала своим нытьём. — Под кровом Баториев вам ничего не грозит... Ньирбатор — это настоящая крепость... в крайнем случае, если надо будет спрятаться, он тебя не найдет, ты это прекрасно знаешь. А «дикая особь» звучит нормально. Это тебе не «жалкая оборванка».

— Но мы не знаем, на что он способен. А если он как-то ослабит эту родовую защиту... не знаю, перенаправит её как-нибудь или сломает. — Эта мысль образовала сосущую пропасть в моём сердце. — Тогда мы станем уязвимы, как грязнокровки в обычных домишках...

Беседа с Варегом сменилась полным унынием, когда я вспомнила, что сейчас выйду из убежища и натолкнусь в замке на Волдеморта. Я привыкла к тому, что, возвращаясь домой, захожу в гостиную, где госпожа, восседая в своём кресле, говорит мне: «Душенька, уже вернулась?» Душа уходит в пятки, как представлю себе, что эти слова произносит Волдеморт. Но он, конечно же, не будет сидеть в кресле. Может, он прямо сейчас рыщет в замке, распечатывая один люк за другим? Мог ведь за две ночи кое-что распечатать, вынести сокровища и унести в свою комнату, где бы она ни была... Как представлю себе, что он запихивает найденное в карманы, чувствую, что ум за разум заходит.

Да упадёт кирпич ему на голову, если он посмеет! Согласно магическому закону он не сможет дотронуться к люку. Но если Волдеморт настолько могуществен, что изобретает обеты с подвохом, велика вероятность того, что он может замахнуться и на магические законы.

Вместо того, чтобы, сидя в убежище, предаваться унынию, мне следует вернуться в замок и наблюдать.


В замке Волдеморта не было. Когти над входной дверью не показывали постороннего присутствия. Госпожа от переутомления пошла спать очень рано. Я застала её, когда она держала в руках миниатюрную копию портрета Салазара Слизерина, скрупулезно рассматривая его, впитывая каждую черту внешности. Вдруг она покачала головой и промолвила: «Схожести никакой». Потом дала мне, чтобы я при ней тоже заверила эту абсолютную истину. Я покачала головой, подражая её разочарованию. «Что вы такого привлекательного нашли в этом чародее с обезьяньей мордой?» — я мысленно вопрошала. Спроси я её напрямую, она бы возмутилась, надо полагать.

Несмотря на полуночный час, спать мне совсем не хотелось. Встреча с Тем-Кого-Нельзя-Называть привела мой дух в состояние такого смятения, что о том, чтобы уснуть, нечего было и думать. Даже после снадобий, которые нагоняли на меня дрему, я чувствовала бодрость. Но бодрость эта, будучи порождением чистого страха, крайне чудовищна.

В итоге я решила обратить бессонницу в свою пользу: пошла в библиотеку на четвёртом этаже. Здесь, в расписных шкафах, сложены труды многих поколений. Дубовые шкафы со временем приобрели черный цвет с агатовым отливом. Деревянные панели украшены старинными гравюрами. На бронзовом каркасе стоят песочные часы, в которых песок перестаёт сыпаться, если волшебник не расположен к поглощению информации. Это сигнал, что следует поскорее удалиться, иначе из-под половиц начнет извергаться удушающий газ.

Из истории Ньирбатора известно, что библиотека было несколько раз применена как оружие: врагов заперли, и те со скуки листали фолианты, которые их и сгубили. Одним из таких был брат Каталины Батори; она его заперла из-за каких-то личных неурядиц. Если бы он просто сидел, не притрагиваясь ни к чему, то остался бы жив. Погибшие в библиотеке затем бесследно исчезают. Замок то ли поедает их, то ли просто растворяет. Казимир-летописец предполагает, что наиболее ветхие рукописи питаются душами для самореставрации. Самая старая книга здесь — это рукопись Герпо Омерзительного, одного из первых создателей Василиска. Выглядит она так, словно от малейшего прикосновения рассыплется на порох, — но этого не происходит. Если летописец прав, эта рукопись — настоящая пожирательница душ.

Я тут подумала... Если дражайший племянник госпожи — гадкий Мальсибер — вздумает нагрянуть, нужно будет пригласить его на стихотворный вечер. Вряд ли увалень любит читать, а если вдруг окажется, что любит, то нужно будет заранее изъять всё, кроме рунических писаний. Интересно, как бы отреагировал Волдеморт... Но Мальсибер — не Лестрейндж, наверняка Лорд и вовсе не заметит, если тот исчезнет. Подумаешь, больно нужен.

Будь у Агнесы такая библиотека, она бы заперла здесь всю деревню Аспидову, — сама мне говорила. Было время, когда я пыталась заманить Варега —когда мы были ещё на ножах, — но он схитрил и увильнул. Видимо, понял мои намерения, потому что наотрез отказывался заходить на сливочное пиво. Госпожа тогда очень возмущалась: говорила, что знай она о его невоспитанности, то всеми силами помешала бы нашей помолвке. Любопытно, что бы она предприняла, узнай она, что Варег попросту спасал свою жизнь?

Сидя за маленьким дубовым столиком поближе к выходу, я сравнивала фрагменты Mors Victoria, которые хранятся здесь последние двести лет, с «Розой ветров». Нужно было удостовериться. Спустя час кропотливого исследования, я поняла, это действительно подлинник. Меня изумляет то, что «Роза ветров» могла простоять нетронутой в течение столь длительного времени, и то, что удалось её найти именно Волдеморту. Он извлек её из небытия...

Предполагали, что остались одни фрагменты из-за того, что Геревард, обнаружив рукопись отца, содержавшую такие гнусные идеи, частично смог её уничтожить. Но, Гарм, естественно, наложил мощные защитные заклинания.

В процессе сравнения я перечитала наиболее туманные тезисы. Свои наблюдения и выводы касательно множественного крестража, которые я постаралась выудить из книги и собственных представлений, я законспектировала в тетрадь, которая стала чем-то вроде записной книжки обречённой душеньки.

Я постараюсь запечатлеть на страницах всё, что может понадобиться Лорду в подготовке к следующему обряду. Ощущение колоссального неведения не покидает меня, ведь я совершенно ничего не знаю о его действующих крестражах, не наблюдала за процессом и не засвидетельствовала результатов. Всё же мне удалось сделать кое-какие выводы из оброненных фактов в беседе с Розье.

Теперь, когда я вовлечена в эти дела, мои записи превращаются в изобличающий меня документ. Хотя, если обет неразглашения действует так, как положено, то никто кроме Лорда не сможет прочесть этой тетради. Тогда, в кабинете, я спросила у Розье, что известно профессору Сэлвину, а в ответ услышала, что профессор уже ничего не помнит. Если я посодействую Лорду в создании следующего крестража, какая участь ждёт меня после? Беспамятство или смерть? Сейчас я даже думать об этом не хочу, иначе смелости идти дальше не хватит. В моих интересах оттянуть исход дела хотя бы на ближайшие сто лет...

Иное, что не выходит у меня из головы, это крестраж Годелота. Я всё время возвращаюсь к тому абзацу, где он пишет о том, что спрятал его в подвале. На всю книгу это единственное упоминание о его крестраже.

«Крестражем стала шкатулка с металлическим ободком по окружности и семью растяжками, расходившихся к углам. Я выхватил её из кострища по окончании обряда. Стоило шкатулке впитать частицу моей души, как на её поверхности возникли фигуры, которые не походили ни на что живое, порождённое этой планетой...»

«Я хранил его в подвале в люке, забранном решетками из толстых прутьев...»

Если Геревард заточил отца, прежде чем тот успел переместить шкатулку из люка, значит, она до сих пор находится в замке. Найди я её, даже не знаю, что бы я с ней делала. Но сама мысль будоражит меня. Если крестраж Годелота до сих пор здесь, значит, он, в некотором роде, жив, и незримо присутствует даже в этих строчках. Если хорошенько подумать, крестраж мог бы стать отличным оружием.

Надо лишь знать, кому вручать то, что его поработит.

Комментарий к Глава Двадцатая. Жажда Жизни *Диккенс. Холодный дом.

Полная цитата: «Луна часами смотрела тусклым холодным взглядом на Тома, словно признавая в нем слабого своего соперника и видя отдаленное сходство с собой в этой пустыне, непригодной для жизни и пожираемой внутренним пламенем; вот луна зашла и исчезла. Ужасные кошмары, словно чернейшие кони из конюшни ада, что вышли на свое пастбище, носятся над Одиноким Томом, а Том крепко спит»

====== Глава Двадцать Первая. Игорь Каркаров ======

Воскресенье, 10 февраля 1964 года

«Вчера около часа пополудни Гидеон и Фабиан Пруэтт, 22, братья-близнецы, пали смертью храбрых, сражаясь с Пожирателями Смерти. Сообщается, что Орден Феникса готовил облаву на некое здание в Хогсмиде, где за разведывательными данными располагалось убежище преступников. Битва произошла в Хогсмиде возле Обелиска Освободителей, и там же Пруэтты погибли.

Пожиратели Смерти использовали взрывные заклятия и адское пламя: сперва в воздух вместе с заклятиями взлетела черепица со всех близлежащих зданий и были выбиты окна вместе со ставнями. Затем рухнули два большие здания, было повреждено четырнадцать небольших домиков. Жители Хогсмида в спешке покидали свои дома. В процессе побега были травмированы десятки магов, которые попали под перекрёстный огонь. Адское пламя испепелило Обелиск Освободителей. Пруэттов, шедших впереди орденовцев, взрывом опрокинуло на спину; под огненным градом они попытались встать, но погибли, когда прогремел шестой взрыв.

Под завалами домов нашли двенадцать человек, которые проявляли признаки жизни, но Чёрная метка, витавшая в небе более двух часов, затруднила колдомедикам доступ для помощи пострадавшим, и те трагически скончались. Староста Хогсмида Аберфорт Дамблдор сообщает о серьезных разрушениях на центральной улице: там наполовину разрушена кондитерская «Сладкое королевство», а таверна «Три метлы», находившаяся ближе всего к эпицентру битвы, разлетелась в щепки. Четвёртый взрыв разнес прачечную «Бебити Ребити», превратив её в груду кирпича и металлолома. Прямой ущерб, причинённый преступниками, по оценкам превышает семнадцать тысяч галлеонов.

Стало известно, что братья Пруэтты сражались в составе отряда Ордена Феникса бок о бок с Дж. Поттером, С. Блэком и Ф. Лонгботтомом.

— Среди Пожирателей тоже есть погибшие, но те забрали трупы своих, чтобы общество не узнало, живут ли Пожиратели среди нас: не наши ли это коллеги, друзья и соседи. Они действуют по-скотски, сражаются в масках, у этих трусов не хватает даже мужества открыть свои лица. Прихвостни Того-кого-нельзя-называть ведут политику истребления всех сторонников добра. Они подвергают нас преследованиям, унижениям, пыткам. Они убивают нас. Но они не уйдут безнаказанными. Пускай его прихвостни вспомнят, что после свержения Гриндельвальда в течение месяца произошло около сотни судебных процессов и все его прислужники навечно загремели в Азкабан. Этот злодей, который вылез непонятно откуда, с помощью непростительных заклятий, дезинформации и коррупции создает в стране атмосферу тотального пcихоза, что приводит к xаотическим cиловым действиям и вынуждает нас оказывать сопротивление. Мы всегда будем бороться со злом и отстаивать человеческие ценности, — говорит Дж. Поттер»

На черно-белой колдографии я рассматривала семейство: все они выглядели на одно лицо. Если б не заклинание цвета, я б не узнала, что Пруэтты все рыжеволосые. В центре стояли родители погибших, между ними — их младшая дочь, кудрявая девушка. Они почти не движутся, их глаза полны горести и гнева, особенно в дочери. Позади ещё с десяток рыжеволосых. Слева разместили недавнюю колдографию близнецов: их рыжие волосы сильно взлохмачены, в глазах читается озорная решимость.

— Похоже, скоро от этого Ордена Феникса мокрого места не оставят, — вскользь прокомментировала Агнеса.

Я вместе с ней и Варегом сидела в трактире Каркаровых. Это впервые после больницы я туда зашла; раньше боялась натолкнуться на Беллатрису. Я немного удивилась, когда Агнеса позвала меня; мои подозрения на её счет остаются в силе. Но дуться на неё, не располагая доказательствами, я не могу. Хотя, стоит сказать, что декабрьский инцидент в Аспидовой служит мне веским аргументом в пользу того, что для Агнесы не осталось пределов недозволенного. Неспроста же её мать постоянно принимает сторону мужа; небось родители побаиваются своей дочурки. Агнеса не хочет ни к кому примыкать и желает быть сама по себе. У нас говорят: «Если ты не выбираешь сторону, то сторона выберет тебя». Её родители считают, что Агнеса продолжит дело Норбесок, от коих унаследовала уйму дурных черт. По их мнению, предпочти она служить целям Тёмного Лорда, а не собственным, всей семье жилось бы куда спокойнее.

Этим утром я была немного взвинчена, потому не долго думая приняла её приглашение пообедать вместе, но решила взять с собой Варега на всякий случай. Я не делилась с ним своими подозрениями касательно Агнесы; пока я не буду всецело уверена, мне следует держать эти мысли при себе. Но если подозрения всё-таки не окажутся безосновательными, я это так просто не оставлю.

В довершении всего я остро ощутила потребность хотя бы ненадолго выбраться из замка.

Новость об очередном провале Ордена Феникса вызывает во мне только недоумение: ну зачем было Тине Олливандер ввязываться в такое безуспешное дело? Нам повезло, что у нас запрещено читать прессу, которая пестрит Дамблдоровым бредом о том, что «мы должны держаться вместе, умирать друг за друга, и всё у нас наладится». Старик окончательно порвал с реальностью. Судя по последним новостям, Волдеморт стремительно расширяет свою сферу влияния, наращивает силы в лице многочисленных приспешников и просто доброжелателей, а говоря о влиятельных волшебниках, так те и вовсе не мешкают с приобщением к его организации. Если Британия останется последним оплотом сопротивления, они недолго продержатся, будучи отрезаны от всего магического общества.


— Ты заметила, что мы читаем о смертях не мракоборцев, а орденовцев Дамблдора? — спросил Варег, когда Агнеса удалилась, оставив нас вдвоём. — Такое ощущение, что Лорд хочет свести счёты с самим Дамблдором, а Орден этот просто под руку подвернулся.

— Возможно... вполне вероятно, — отвечала я рассеянно, мои мысли блуждали далеко. — С чего ты это взял?

— Послушай-ка, по моим подсчетам Тёмный Лорд учился в Хогвартсе, когда Дамблдор преподавал там трансфигурацию, — рассуждал Варег, cкроив умудpённую мину. — Полагаю, у них что-то там не заладилось. Кроме того, просматривая список «священных 28», фамилии Волдеморт я не обнаружил.

— Но она же французская, разве нет? — спросила я, не придавая особого значения этому вопросу. Госпожа Катарина раньше предполагала, что Неназванный может быть полукровкой, но когда узнала, что он наследник Слизерина, все сомнения улетучились. — Может, загляни во французские «священные 28»?

— Французских имеется всего двенадцать, и никаких Волдемортов там нет и в помине, — процедил Варег, окинув меня нетерпеливым взглядом. Он понял, что меня заботит другое.

— Барон поведал мне, что знает его, — сказала я, чтобы поддержать беседу.

У Варега глаза стали квадратные.

— Он что-нибудь рассказал тебе о нём?

— Нет, к сожалению, он только злорадствует. Ты бы слышал, как он хохотал, когда я сказала, что Лорд угрожал превратить меня в инфернала...

— Что, прости? — прохрипел Варег, уставившись на меня. Он был явно ошеломлён. Я и забыла, что не упоминала эту прискорбную деталь.

— Да не прожигай ты меня этим своим распекающим взглядом! — взбеленилась я, к своему удивлению.

— Но почему, Приска?.. Почему ты только сейчас говоришь мне об этом?

— А что тут говорить... Посуди сам — я жива. Мне кажется, все его угрозы — это привычный ему метод запугивания. Он вроде бы по-другому не умеет... Если б он в самом деле рвал и метал из-за лохматой, то убил бы меня сразу.

Варег удрученно покрутил виxpастой головой.

Я чуть не рассмеялась. Но смеяться почему-то не хотелось. Слишком тяжким было ощущение важности того, что было сказано.

— Ты же сама мне все уши прожужжала, что мы не знаем, чего от него ожидать... Поди угадай, что он выкинет...

— А как ты думаешь, почему в прессе его окрестили Тем-Кого-Нельзя-Называть? А величайшим тёмным волшебником? Думаешь, таковыми становятся из-за мягкого нрава? Потому я и говорю, что он просто запугивает, но по настоящему не зол на меня.

— Если рассматривать вещи под таким углом... — Варег осекся и покачал головой. Затем принялся дальше листать газету.

— Обалдеть... — он вдруг присвистнул. — На следующей странице после Пруэттов идёт статья о праздновании столетнего юбилея бpитанского выpащивания картофеля в горных условиях.


В Ньирбаторе Фери доложил, что Лорд Волдеморт не возвращался. Я решила пойти в библиотеку и подготовиться к тому, что он всё же вздумает вернуться и проверить мою компетентность. Черепашьим шагом, но я добросовестно стала продвигаться по дороге хоркруксии, кропотливо исследуя каждый нюанс. Всё шло довольно продуктивно, пока я не обнаружила, что мне недостаёт книги, которая может сыграть ключевую роль в задании.

Я тяжко вздохнула. А не поискать ли её в кабинете Розье?..


После полудня я отправилась в дом Бартока. Благо, долго идти не пришлось. Выйдя из замка я трансгрессировала прямо на узкую дорогу, ведущую к воротам. Возле дома Бартока раньше был разбит чудесный сад с декоративными каменными горками и башенками, но он увял ещё при Ангреногене, хотя остались следы замысловатой планировки.

Книга, которую я собиралась отыскать — это сборник Бартоломью, волшебника, работавшем профессором зельеварения в Хогвартсе в Средневековье. Он был единственным человеком, которому колдунья Фортинбрас доверяла во время поиска Проклятых хранилищ. Бартоломью записал все свои исследования относительно Хранилищ древними рунами на колбе в классе зельеварения в надежде на то, что кто-нибудь обнаружит их и продолжит его дело. Говорят, что обнаружить их не успели, поскольку некто вынес колбу из Хогвартса и продал на блошином рынке. В итоге колбу приобрёл тогдашний директор Дурмстранга Сэлвин, прадед профессора Сэлвина. Директор Хогвартса подал иск на директора Дурмстранга, но у него не было достаточно улик касательно кражи, и он не сумел отсудить колбу. В итоге профессора Дурмстранга сообща расшифровали письмена и издали сборник Бартоломью — книгу зелий, «которые не понадобятся ни при каких обстоятельствах, но могут стать неотъемлемыми атрибутами в крайне тёмных обрядах».

Если любезный Пожиратель разрешил пользоваться библиотекой, я собираюсь извлечь из этого вдоволь выгоды для дела, от которого зависит моя жизнь.

Я быстро нырнула в дверь кабинета.

Розье я не застала, но сборник нашла с помощью простого акцио. Заманчивые корешки на полках возбудили мое любопытство, и велико было искушение полистать что-нибудь, исходя из своих интересов, но искушение я одолела. Покинув кабинет, я пошла по коридору, надеясь ни на кого не натолкнуться. Ни на кого черноволосого с тяжёлыми веками и бешеным взглядом. Снизу, с холла, доносился голос, явно принадлежавший женщине, но не по-женски суровый и отрывистый. Когда я оказалась на лестнице, то посмотрела вниз и увидела около дюжины Пожирателей. Беллатрисы среди них не было. Позади всех, словно пастушка, погоняющая стадо овец, неторопливо шла молодая девушка с рыжими прилизанными волосами — Алекто Кэрроу. Неподалеку от неё стоял Игорь Каркаров. Я удивилась, когда он деловито кивнул мне.

С недавнего времени Каркаровы возвысились в глазах общества. Теперь на них больше не показывают пальцами — сказывается авторитет Пожирателей. Когда старый Каркаров — отец Агнесы, дядя Игоря — укорял Британский Аврорат и Грюма за то, что тот «приехал убивать наших ангреногенов», в народе были готовы его растерзать. Почему не растерзали, никому доподлинно не известно до сих пор. Наши волшебники судачили, что Каркаров не жилец, но он взял да выжил, и со временем все вроде бы привыкли к этому. Это немного странно, учитывая то, что из-за боязни преследования за пособничество режиму Ангреногена почти всем Гонтарёкам пришлось бежать из страны. Вдове Гонтарёка с тремя детьми никто бы не стал мстить, но остальные родственники Варега удрали без оглядки. Агнесу из-за отцовского острого языка исключили из Дурмстранга, скорее как показательный пример, а Игоря просто избегали, как прокажённого. Теперь же пробил их звёздный час.

— Я наблюдал за тобой на дуэли, Приска, — хмурясь обратился ко мне Каркаров. — Сердце кровью обливалось.

— С чего это вдруг? — удивилась я. — Ты дружишь с Варегом, но друг моего друга мне не друг, знаешь ли.

— Не в дружбе дело. Дружбы теперь вовсе не осталось. Я ещё в Дурмстранге наблюдал за вашими потасовками. А тут такая невезуха.

— Ну, полбеды ещё не беда, — не зная, что ответить, я сказала то, что говорит Лугоши, когда булочек больше не осталось.

— Ты ведь хочешь жить, верно? — неожиданно выпалил он. Я утвердительно кивнула, глядя на него немигающими глазами. — Я вот тоже хочу, и нет у меня никаких желаний вроде мешка золота и мирового господства.

— Я и не думала, что у тебя такие желания. Ты же все-таки идейный. Магглов с троллями сравниваешь.

— Магглы это да, их всех косить надо без разбора. Но в их кладах я бы никогда не рылся. Я человек прямой и другим никогда не был.

Я понимающе кивнула. Каркаров тоже закивал. Иссиня чёрная прядь упала ему на лицо, закрывая глаза. В ходе разговора я заметила в нём кое-какие перемены. Его осунувшееся лицо было слишком бледным, а улыбка была без малейшего признака радости. Он держал левую руку в кармане, а предплечье придерживал правой. Вблизи мне показалось, что его знобило. «Но Мири ведь не была ни маггловкой, ни грязнокровкой; что ты с ней сделал?» — я мысленно возмутилась.

— Говорят, ты теперь при делах, — снова заговорил он деланно бодрым тоном.

— Да, видимо, как и ты, — отозвалась я.

— Угу, и все нами довольны. Всем нашли применение. Только вот Варега...

— Варег — алхимик, у него теперь уйма работы, — отрезала я и чуть было не рассмеялась из-за такой нелепицы. «Алхимик... С каких это пор, да простят меня Батории?»

Глаза сверкнули простодушным безразличием, и он просто кивнул. После недолгой паузы он продолжил:

— Не поверишь, кто сегодня сюда заглянул.

— Кто? — Я вздрогнула, подумав о Лорде Волдеморте.

— Старик Шиндер, — засмеявшись, сообщил он. — Пришёл такой себе на уме, сразу направился в кладовку и придирчиво оглядел все бутылки и сифоны. Затем с важным видом позвал эльфа и потребовал объяснений.

— Объяснений? — Я подумала, что раз Шиндер присутствует, то нужно воспользоваться возможностью и поговорить с ним. Я надеялась, что книга с «залитым кровью жилищем богов» пришлась ему по вкусу.

— Объяснений, куда это подевались все кадки со льдом, — весьма туманно намекнул Каркаров.

— Слушай, а где он сейчас?

— Хочешь поздороваться?

— Да, проведи меня к нему, если можно.

Каркаров кивнул вправо, взял меня за локоть и повёл за собой. Мы вошли в комнату, которую можно было перепутать с обеденным залом: посредине стоял длинный стол из чёрного дерева, а с двух сторон были придвинуты стулья. В углу толпилась горстка Пожирателей; увидев Шиндера возле буфета, я направилась к нему.

Старый профессор будто ожидал меня и совершенно не удивился моему присутствию. Старик разоделся как на выпускной — в фиолетовый костюм с жилетом в клетку поверх жилета из белого пике. В руке он держал трость с набалдашником в форме волчьей головы. Шиндер держался с таким достоинством, какому могли бы пoзавидовать и куда более рослые и стройныe люди. Выслушав мои слова благодарности, он небрежно кивнул, почесал кадык и ответил:

— Да всё хорошо, деточка. Но больше так не делай? Не нарывайся, ладно? — проворковал он со взглядом доверенного лица. Я закивала, выдохнув с облегчением. — Стурлусон мне понравился, как и все те фолианты, которые ты мне прислала за предыдущие годы. Когда приходят ко мне гости, я им говорю: вот, взгляните-ка, это подарки от дочери моих любимых учеников; я даже не учил её, но она так любит своих родителей, что не забывает обо мне. Кому-то бывшие ученики дарят билеты на квиддич, кому-то — засахаренные ананасы. Но книга — это самый здравомыслящий подарок.

— Профессор, скажите, а с каких пор дом Бартока стал штаб-квартирой Пожирателей? Я-то считала, что Пожиратели будут собираться в более укромном местечке, например, на подводном Маргит, как все темнейшие.

— С тех самых пор, как они вышли со мной на связь, деточка, — ответил он, перекатывая трубку из одного уголка рта в другой. — И неважно, что здесь раньше восседали Железные Перчатки... Призраков прошлого нужно просто выбросить из головы. А про Маргит уже позабыли, слишком сложно туда пробираться. Он тоже в своем роде призрак.

Минуту-другую Шиндер попыхивал трубкой, затем похлопал меня по плечу. Рана от ожога вспыхнула словно от удара копьем, но я не повела и глазом.

— Хорошо, что мы теперь под общим знаменем, не так ли? Игорь с нами, и ты теперь вовлечена, всё в ажуре, деточка. Защищая доктрину чистокровия, мы оберегаем всё то, чего достигли наши предки. Ещё в юности после одного дня, проведенного в обществе грязнокровок, я понял, что это за люди. Вот скажи-ка мне, что это за люди? — он подался вперёд, требуя от меня прилежного ответа.

— Они профанируют нашу магию и тянут нас на животный уровень, — выпалила я, процитировав профессора Картахару. Волнующее чувство охватило меня, будто мне снова шестнадцать, я в Дурмстранге, жадно ловлю слова профессора и готовлюсь спасать мир от грязнокровок, магглов и предателей крови.

— Вот, вот оно, молодец! Мы-то это понимаем, мы с нашим опытом выживания, поэтому Тёмный Лорд и позвал нас! — воскликнул старик, и его лицо прямо-таки вспыхнуло румянцем от оживления. — Если б не магия, люди в здешних краях потеряли бы рассудок. Всё держится на нас! Я вот сегодня с Долоховым имел аудиенцию у министра Габора. Повстречал там и Яксли, тот у него важным советником заделался. Министр заверяет, что только благодаря нашему благоразумному сотрудничеству у нас в стране спокойно, без козней и кровопролития; Дурмстранг щедро финансируется, экономика в высшей степени процветает. Всё налаживается. Нам нет дела до того, что творится в Британии, пускай бы с нас пример брали... Тёмный Лорд поддерживает среди Пожирателей жёсткую дисциплину, поэтому все его приказы выполняются беспрекословно. Он награждает тех, кто служит ему верно.

Я только тогда заметила, что мы были не одни. Каркаров стоял рядом и слушал старика с таким упоением, словно боялся что-то упустить. Oн старался держаться по-деловому, нo eго внeшний вид давал знать o каких-то навалившихся испытанияx. Шиндер продолжал толкать речь:

— Ты ещё так молода, Присцилла, но благоразумные учителя заложили в тебе правильную основу. Я уже дряхлый старик, но для целей Тёмного Лорда моих способностей вполне достаточно, — ворковал он, улыбаясь с мнимой скромностью. — Ему позарез нужны люди, способные вести переговоры с различными прослойками общества: начиная от магов, коих сторонятся сами маги, и заканчивая оборотнями. Вот Игорь, между прочим, бывал со мной в лагере оборотней и теперь может подробно доложить обо всём, что у них там творится.

— Да, представь себе, — подключился Каркаров, деловито заправив прядь волос себе за ухо. — На той стороне этих тварей совсем не задействовали, их даже не нужно переманивать. Можно просто подчинить себе силой. Или подкупить: золотом, мехами, обезболивающими снадобьями... Так уравниваем шансы.

— Этим оборотням грош цена, — брезгливо поморщился Шиндер. — Им бы каждый день коленные сухожилия перекусывать. Но Тёмный Лорд дал им шанс на лучшую жизнь, возможность проявить себя с другой стороны. А мы... после всего, что мы пережили... после Ангреногена мы уже не позволим себе снова быть скотом, — подытожил Шиндер.

«Значит, станем мясниками, — мелькнуло у меня в голове. — Затянем в амбар всех неугодных, как Финнигана, повесим и сбросим в реку...» Я отогнала эти роковые мысли, сохраняя внимательную ученическую мину.

— Деточка, ты когда-нибудь была в доме грязнокровки? — ни с того ни с сего спросил Шиндер. В ответ на мой смех в сочетании с мотанием головы, он продолжил: — Представляешь, у них дома даже литературы нет! Только книжки со счетами по строительным работам и материалам. У меня в голове не укладывается!

«Наглое вранье», — подумалось, но я не смогла сдержаться и рассмеялась такой неуклюжей клеветой.

— Присцилла, деточка, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь в том, в чём я силен помочь, — говорил Шиндер, окидывая меня покровительственно-снисходительным взглядом. — А во всём остальном тебе не на что рассчитывать, кроме собственной смекалки. Возьмись за дело, добейся того, чтобы Лорд твои заслуги оценил по достоинству. У тебя теперь ведь тоже есть поручение от него, верно? Да-да, я наслышан. Так что радуйся, ничего не бойся. Будь паинькой, послужи ему и дыши на полную грудь.

— Конечно, это почетная обязанность, — ответила я, уже двинувшись обратно в холл, чтобы пробраться к выходу. Шиндер зачем-то двинулся за мной, а Каркаров последовал за ним. В холле царила оживлённая суета.

«Прежде чем дышать на полную грудь, — я думала, ловя на себе взгляды праздношатающихся Пожирателей, — мне нужно научиться спокойно засыпать». В моей голове мелькало умозаключение Крауча, недавно напечатанное в «Пророке»:

«Тот-Кого-Нельзя-Называть знает подлинную анатомию страха — точные линии и пропорции, которые связуются с дремлющими инстинктами. Его жертвы совершенно путаются в уме, пытаяcь cooбразить, как cooтносятся coн и явь во всех их мучениях. Он натаскал своих Пожирателей и начинал их учебу не иначе как с Круциатуса, чтобы ломать кости и выворачивать суставы всему человечеству. Никто в истории магической Британии ещё не был повинен в таком количестве исчезновений и смертей. Эти злодеи не успевают полировать свои клинки, заржавелые от невинной крови. Пожиратели — не человеки, помните об этом...»

Пока я пробиралась к выходу, мысленно проклиная Крауча за его устрашающие речи, комнату внезапно окутала замогильная тишина. Всё умолкло. Всё утихло. Ничто не шуршало, не звякало, не скрипело. Имперский канделябр с хрустальными подвесками потускнел. Знать на портретах в золочёных рамках отошла вглубь пейзажа. Холод, исходивший невесть откуда, был резок, как последний отсвет перед тем, как стемнеет.

Из комнаты в дальнем конце холла вышел Лорд Волдеморт.

Он был в сопровождении Снейпа и троицы Лестрейндж. Снейп смотрел себе под ноги, как обычно, с выражением исступлённой грусти. Сальные чёрные волосы и масляные чёрные глаза. Вид у него был такой, будто его в детстве уронили, и это предопределило его судьбу. Беллатриса Лестрейндж стояла позади Лорда, не сводя с него глаз, прямо-таки впившись жгучими глазами в его шею. В сказках, которые мне читали в детстве, вампиры всегда так пялились. Их жертвы воображали себе, что их собираются расцеловать, и не было на свете горя, сравнимого с тем, когда они осознавали, что их кусают и осушают залпом. На лице Беллатрисы было выражение безоблачного счастья. Кажется, Лорд находится в полнейшем неведении относительно её чувств. Братья Лестрейндж держались как-то слишком оживленно с налётом аффектации. «Не они ли сразились с Пруэттами?»

При виде Волдеморта я попятилась, и, оказавшись за спиной долговязого Каркарова и Шиндера, который вдвое ниже него, попыталась слиться со стеной. Некоторые Пожиратели опускали головы и отходили, почти прижимаясь к стене, бормоча «милорд, милорд», В общем, все Пожиратели пятились и кланялись, а он, как будто никого не замечая, двигался в центр холла.

Обратившись к нескольким Пожирателям, Лорд давал им что-то вроде распоряжений; в своем углу я ничего не расслышала. Его руки были в перчатках. «Почему я дрожу? Они ведь не железные», — я мысленно старалась взять в руки бразды уравновешенности.

Стоило мне поймать на себе взгляд Беллатрисы, как мне почудилась вонь целебных снадобий и запах свернувшейся крови. Она тотчас осклабилась, и в её глазах читалось: «сейчас выдеру тебе твои гляделки!», но было ясно, что предпринимать она ничего не будет. Из-за близости к Лорду ведьма лоснилась от самодовольства. Похоже, у неё намечены грандиозные планы, и ей нет больше дела до такой оборванки, как я. Как-никак, она в бою со Снейпом отвоевала свое право быть правой рукой Лорда. Забудь я на миг об ожоге и фантомной боли, я бы сказала «молодец».

В следующий миг меня настигла напасть и, надо полагать, честь. Я встретилась взглядом с Лордом Волдемортом. Его глаза изучающе скользнули по мне, застыв на кармане моего манто, из которого торчал уголок потрепанной книжицы. Восковая личина сохраняла жуткую непроницаемость. У меня как бы рассудок пpoяснился, и я увидела перспективу бecконечной, как гopная гpяда, бoли.

Я замерла, оцепенев от страха, неподвижная и онемевшая, как Пожиратели и картины вокруг меня.

— Ну-ну... — протянул он, не отводя взгляда от моего кармана, словно ожидая, что я с минуты на минуту паду на колени с признанием своей некомпетентности.

Вновь осмелившись заглянуть в его глаза, я увидела, что он действительно ждал объяснений.

— Для задания, милорд, — раболепно обронила я.

— Зайдёшь ко мне в семь, — выдержав паузу, произнёс Волдеморт с видом властелина, даpoвавшего лишь условнoe помилoвание. Его голос был пронзительно холоден, как ветры высокогорья. Заметив мой растерянный взгляд, он продолжил: — Четвёртый этаж, четвёртая комната слева, — процедил он, словно я должна была это знать.

Затем он развернулся и пошагал прочь. За ним последовала троица Лестрейндж. Я провожала взглядом его удаляющийся силуэт, и едва не обомлела, осознав, где он решил обосноваться.

Волдеморт выбрал комнату, где висит единственный портрет в замке, который молчит. На нём изображена шестнадцатилетняя Эржебета Батори с квадратным кубком в руке. Её глаза отмечены печатью скорби по уходящей юности и красоте. Странная грусть охватывает каждого, кто долго всматривается в этот портрет, ведь начинает казаться, будто Графиня посвящает его в тайну, что здесь пришёл конец детству и отрочеству — не только её, но и каждого, кто войдет в Ньирбатор.

Эржебета изображена в чёрном бархатном платье в пол, полностью закрывающем руки и шею, с россыпью рубинов на плечах. По настоянию госпожи Катарины мое будничное платье было сшито по этому образцу. Госпожа говорит, что это ради замка, ведь духи рода охраняют его и ничего не требуют взамен, кроме почтения, которое также выражается в достойном внешнем облике. Но в ту комнату мы стараемся не заходить. Молчаливый портрет — это не благость, как может показаться на первый взгляд, а угроза. О содержимом её кубка мы даже не подозреваем. Духи рода охраняют замок и нас вместе с ним, но не стоит забывать, что это благодаря крови, а не какой-то эфемерной силе любви. Кровь, в свою очередь, таит в себе много непредсказуемого.

Должно быть, мысль о том, что Эржебета никогда не состарилась, будоражит Волдеморта до умопомрачения. Но она-то не убегала от смерти. Только от тлена. На ободке кубка значится надпись «pulchritudo victoria», то есть «красота — победа».

А он наметился победить смерть.

Но почему я так его испугалась? Можно подумать, я уверена в непоколебимости земли под своими ногами. Волдеморт может вколотить меня в гроб в любую минуту, а во гробу мне уже не найти никаких положительных сторон. Ответ, наверное, заключается во всеобщем страхе перед ним, в сплетнях, которые мне довелось слышать о нем, в самом его образе жизни, покрытом неприкасаемой тайной. Ко всему этому примешиваются зверские методы, которыми он поддерживает свой террор.

— Белла так явно выказывает Лорду свою страсть, что будь её муж на его месте, он бы кудахтал от восторга, — зорко подметил старик Шиндер, рассеяв мои тяжкие думы.

====== Глава Двадцать Вторая. Тот-Кого-Я-Боюсь ======

Понедельник, 11 февраля 1964 года

Вернувшись в Ньирбатор, я умчала в свою комнату, чтобы взять тетрадь, которая обязана удостоверить мою компетентность. Возможно, мне повезёт, и она выступит годным посредником в общении с Лордом, и мне не придётся много говорить или хуже — слишком часто поднимать взгляд, чтобы отвечать на его вопросы.

Схватив тетрадь, я выбежала наружу.

О присутствии чужака в замке можно узнать, взглянув на герб Батори, который висит у нас над входной дверью: зеленый дракон в червлёном поле обхватывает тройку серебристых когтей. Согласно семейному преданию, великий чародей Витус Гуткелед вызвался убить дракона, который поселился в медье и лакомился местными магами. Витус пренебрегал волшебными палочками, ведь у него было заколдованное копье: тремя ударами этого копья он сразил дракона и в награду получил от местных землю, на которой воздвиг Ньирбатор. Благодарные волшебники прозвали его Bathor, то есть мужественный. От него и произошел весь род. В XII веке Батории избрали свой герб, исходя из этого предания.

Если чужак в доме, серебристые когти мгновенно чернеют. Меня всегда удручала мысль, что приходится выбегать за дверь, чтобы узнать, есть ли кто в замке, ведь трансгрессировать на территории родовых замков могут только домашние эльфы. А Фери слишком любопытен, чтобы его туда-сюда гонять. Начнёт ещё задавать лишние вопросы, будет бросать украдчивые взгляды. Он бывает таким несносным!

Взглянув на часы, я увидела что стрелка показывала без двадцати семь. Я единым духом одолела ступеньки лестницы со своей комнаты на третьем этаже. Когти не почернели.

Через пять минут я повторила то же самое. Когти не почернели. Ровно в семь я снова выбежала: когти не почернели. Одолевая шестой пролет лестницы, я ощущала возрастающую ярость.

Внезапно на первом этаже послышались шаги, и я в ужасе похолодела. Ошибки быть не могло — кто-то действительно ходил по замку. И казалось, что этот кто-то даже не пытался ступать осторожно — словно он расхаживал по собственному жилищу.

А сейчас ещё поднимется на четвёртый этаж!

Я рванула наверх что есть духу, и мне казалось, что я одолевала сотню лестничных пролётов.

Оказавшись на четвертом этаже возле четвертой комнаты, я прислонилась к стене, чтобы отдышаться и найти мало-мальски достоверное объяснение такому неподобающему поведению со стороны Волдеморта. Спроси в любого мага в медье, знают ли они хоть единого лорда, который позволял бы себе опаздывать, они ответят, что нет, ведь подобное может подорвать его репутацию в глазах окружающих или совсем сгубить его доброе имя.

Доброе имя Волдеморта... Несомненно. А часы в конце коридора показывали без четверти восемь.

Четвёртый этаж прорезают узкие окна с решетками, украшенные старинными виньетками. Высокие каменные арки украшают гербы всех родов, связанных с Баториями.

Спустя несколько минут я увидела, как по лестнице из полумрака начала подниматься слегка вьющаяся тёмная шевелюра. Восковое лицо. Стремительным шагом Лорд Волдеморт двинулся в мою сторону.

Совершенно не обращая внимания ни на меня, ни на мое приветствие, он с невозмутимым видом подошел к двери и прошипел что-то на парселтанге. «Дурной тон, дурнее некуда», — сказала бы госпожа, но она поразилась бы не меньше меня, услышь она такое «салах-аз-зарово» шипение.

Дверь отворилась — и Лорд вошёл в комнату. Не дождавшись приглашения, я вошла следом и тотчас почувствовала, как влажный холод окутал мои плечи, грудь и руки, будто я медленно вступала в полосу тумана. Как ему удалось заколдовать комнату самой Эржебеты?

Комната выглядела так же, как тогда, когда я в последний раз сюда заходила: обшивка стен из красного дерева, потолок с росписью, кровать под расшитым пурпурным балдахином, такие же шторы, а занавески снежно-белые. Всё остальное выдает в комнате довольно строгое убранство. Письменный стол, два стулья-кресла с мягкой обшивкой, шкаф для одежды и потухший камин — вот и вся обстановка. Всё здесь было сделано по вкусу Графини. В углу комнаты стоял сундук, который госпожа открывала только однажды, ведь там находятся украшения Эржебеты, к которым нам не следует прикасаться. Теперь сундук был приоткрыт. Я бы сказала, очень дерзко приоткрыт. «Милорд, вы даже не соизволили замести следы своего непочтенного поведения», — я подумала, изумившись.

В другом углу стояло огромное венецианское зеркало, впитавшее в себя полумрак комнаты. На портрет над камином я старалась не смотреть. Её высочество Молчаливую лучше не дразнить.

«Но почему ты не защитила свой сундук?» — недоумевала я.

Лорд подошёл ко мне и, не проронив ни слова, взял тетрадь из моей руки, обошёл письменный стол и сел спиной к окну. Я инстинктивно пошагала следом и села в кресло с этой стороны.

— Ты что, язык проглотила? — Ухмыльнувшись, он лениво побарабанил пальцами по тетради, лежавшей перед ним.

«Сам ты язык проглотил, наглец, даже здороваться с людьми нормально не умеешь», — я подумала и непроизвольно сцепила пальцы в замок.

В глазах Лорда Волдеморта невозможно было что-либо прочесть, какая-то непробивная бесчеловечность. У меня внутри всё упало... Это же Тот-Кого-Нельзя-Называть, о котором Крауч высказывается не иначе как о чудовище, которое отдаёт себе отчёт во всех своих леденящих кровь злодеяниях. Но я прекрасно понимаю, что Крауч мог бы сказать подобное почти о каждом обитателе Сабольч-Сатмар-Берега.

— Перво-наперво тебе надлежит полностью повиноваться тому, кто выше тебе силой и знанием, — сказал Лорд, переводя взгляд на часы на краешке стола. Его губы криво изобразили подобие усмешки. — Я могу опаздывать, а ты — нет, поняла?

Я робко кивнула.

С тем же невозмутимым видом он принялся за тетрадь. Открыл её и, не листая, начал читать с первой страницы. По мере прочтения Лорд что-то шипел, и вскоре перешёл ко второй странице. Он словно предугадал, что я всё запишу, побаиваясь в его присутствии потерять дар речи. Я заметила на письменном столе стопку ветхих книг, которых здесь раньше не было. Здесь вообще не было книжного шкафа: Графиня ненавидела чтение. Названия книг я не то что прочесть не смогла, я ни единой буквы не смогла разобрать, настолько они стерлись.

«Какая у него восковая личина... а вдруг я сейчас уловлю запах воска? Поднесу свечу поближе, воск растопится — и я увижу кровавую мозаику души, которой всё мало и мало...» — причудливые мысли роились в моей голове, пока я наблюдала за Лордом Воодемортом. Его же глаза бегали по моим строкам.

Дочитав вторую страницу, Лорд слегка вздохнул и некоторое время сидел молча, впившись наминающим взором в тетрадь, по которой снова вяло барабанил пальцами. А когда он поднял взгляд, я увидела прежнее самодовольное выражение. Что ухмылка на губах, что насмешка в глазах — всё в нём сквозило чувством собственного превосходства.

— Тебе надлежит знать, — негромко заговорил он, — в таланте и силе мне нет равных, но я не настолько тщеславен, чтобы не искать содействия, если понадобится.

— Да, милорд.

— Ты целеустремлённо приступила к заданию, я это вижу. Советую тебе продолжать в том же духе, Присцилла.

Я немало обнадёжилась, когда не услышала от Лорда никакой издевки, но, присмотревшись к нему внимательнее, я натолкнулась на его нашпигованное насмешками выражение лица. Он некоторое время молчал, изучающе наблюдая за мной. Похоже, Лорд прекрасно осознает, что без особых усилий парализует волю всех «нижестоящих».

— А теперь, Присцилла, будь так добра... — произнёс он особо вкрадчиво, — объясни мне, зачем тебе понадобился сборник Бартоломью? — Лорд метнул в меня такой взгляд, будто это я когда-то украла колбу из Хогвартса. — Или тебе не известно, что эти зелья ни на что не годны?

Он просто издевался. Или проверял меня. К несчастью, настал тот момент, когда мне пришлось открыть рот.

— Я знаю... милорд, но кое-какие рецепты из сборника наделены свойством взаимодействовать с крайне темномагическими заклинаниями: усиливать, ослаблять, замедлять, приостанавливать. Это может пригодиться вам... для вашего следующего обряда... — Волдеморт смотрел на меня немигающими глазами, я тяжело сглотнула и добавила: — Чтобы не возникло таких непредвиденных казусов, как в Албанском лесу.

— Застань я эту колбу во времена своей учебы... — протянул он и хмуро улыбнулся, глядя куда-то сквозь меня, — этот сборник вышел бы из-под моей руки. Итак, что тебе известно о «казусе» в Албанском лесу? — его голос внезапно стал жёстче.

— Я надеялась, что вы мне скажете. Для исследования я должна знать, как вам...

— Я не собираюсь делится с тобой подробностями, — властным тоном перебил он. — Тебе достаточно знать, что я испытал околосмертельную агонию. Я едва не погиб.

Я коротко кивнула и подумала, что будет ещё время утолить своё любопытство, поэтому не стала расспрашивать. Более того, мне показалось, что моё молчание было уместно, поскольку непроницаемая маска на лице Лорда сместилась задумчивостью. Должно быть, воспоминание о той агонии произвело на него неизгладимое впечатление.

— Присцилла... — он наконец нарушил тишину. — А ты случайно не хочешь полюбопытствовать, как мне живётся в замке, какие у меня впечатления? Нет? Совсем? — Он как будто злорадствовал, что по «добровольному» приглашению пришёл в мой дом. — А я расскажу. Ньирбатор оправдал мои ожидания, даже очень. Всего третий день, а я уже ощущаю, что спрятанный крестраж наложил свой отпечаток на замок... и на его обитателей.

Я растерянно захлопала ресницами, а Лорд лишь всезнающе ухмыльнулся.

«Он знает... конечно, он ведь тоже читал Годелота! Он знает, что в одном из этих люков сидит осколок души Годелота! О боги! Будет ли искать?..»

— И не вздумай говорить мне обратное. У меня безошибочный нюх, — продолжал он, медленно поглаживая волшебную палочку, которая непонятно когда возникла в его длинных пальцах.

В следующее мгновение Лорд протянул мне карандаш и бумагу:

— Нарисуй мне схему окружности Ньирбатора и поверх неё кристалл.

— Семигранник, милорд? — вырвалось само собой.

Он смерил меня нетерпеливым взглядом, и я тут же принялась чертить.

Несколько сбитая с толку, я наспех выполнила его приказ. Схема получилась в высшей степени причудливого характера. Лорд взял схему и начал что-то нашёптывать над ней, водя палочкой по диагонали. Я увидела, как она переменилась на три концентрических квадрата, связанных между собой четырьмя линиями, идущими под прямым углом. В магической иерархии этот символ называют «седьмой головой». Откинувшись на спинку кресла, Лорд улыбнулся, прямо лоснясь от удовлетворения, будто все его ожидания оправдались.

— Можно задать вам вопрос... милорд? — спросила я, немного поколебавшись.

Он иронично приподнял брови.

— Задавай, если сама не можешь ответить на свои вопросы.

— Намерены ли вы в ближайшем времени создавать о-очередной крестраж?

— О-очередной крестраж... — передразнил он с какой-то гадкой интонацией. — Приска, ты так очаровательно запинаешься. Что же ты раньше скрывала?

Лорд откинулся немного назад в кресле и прикрыл глаза. Минуту спустя он словно очнулся от опьянения. Тогда я поняла, что издевательство доставляет ему огромное удовольствие. Мне стало не по себе. Я сцепила пальцы до боли.

— Нет, — наконец ответил он, затем повернулся к окну и устремил свой взгляд куда-то вдаль. — Тебе повезло, знаешь ли. У тебя достаточно времени, чтобы придумать, как мне создать его безболезненно... и в совершенстве.

— Позвольте поинтересоваться, сколько вы уже создали?

— Пять, — сказал он без малейшего промедления.

Дрожь пробежала вдоль моего позвоночника. Я смотрела на Лорда неотрывно, хотя в тот миг мне очень хотелось отвернуться. Два-три, я предполагала. Наверное, я выглядела так, словно страх лишил меня всякого соображения. Глаза Волдеморта мрачно сверкали, торжествующая ухмылка расплылась по лицу. Чтобы он не подумал, будто я не состоянии оценить его непревзойдённые достижения, я осторожно заговорила:

— Милорд, я хотела сказать, у меня есть предположения, вернее самая настоящая теория, вокруг которой вращались мои мысли с того самого дня, когда я догадалась, что случившееся в Албанском лесу было непредвиденным конфузом... — Его лёгкий взмах кистью я приняла как знак продолжать. — ... Я думаю, что успех каждого последующего крестража прямо пропорционально зависит от исхода предыдущего. Если с пятым вы претерпели околосмертельную агонию, то следующий может просто сгубить вас.

Склонив голову набок, Лорд с минуту смотрел на меня пытливо, и затем сказал:

— Допустим. Обоснуй свою теорию.

— Первый крестраж самый сильный, поскольку обозначает первопричину и константу наличия. Второй есть принцип фopмализации. Третий ecть физичecкий процеcc. Четвертый ecть уравнение движения. Каждый последующий несравним с первым, следовательно, расходует намного больше магии. После второго вы должны были ощутить. Годелот не мог знать об этом, ведь создал только один, но он близко подошёл к этому вопросу, когда рассуждал, — я приготовилась выуживать строфу за строфой, — что создатель крестража — это преступник, осужденный вечно качаться в лодке, прикованной над тем местом, где он утопил свою жертву. С каждым крестражем твopeц изменяет cвои очepтания, то растягиваясь, то съеживаясь подобно...

— Отражению водной ряби... — договорил Лорд. — Я это и без тебя знаю. Дальше.

— Следовательно, если с каждым разом опус становится всё более непосильным, это может указывать на то, что атрибутов, задействованных в первом обряд, недостаточно для полноценного завершения следующего.

— Понятно. Что дальше?

— Дальше... э-м... надо думать, — тут мой голос уже несколько потух.

Волдеморт молча продолжал крутить палочку. Он смотрел на меня с подозрительностью. В воздухе витала сплошная враждебность. Наблюдая за его физиономией, я понемногу столбенела.

— Что ты пытаешься сделать, а? — резко зашипел он, режущая красная кайма его зрачком впилась в меня. — Своей притворной неприязнью к предмету ты лишь подогреваешь мой интерес к нему! Не может быть, чтобы ты сама не очаровывалась хоркруксией. Это же у тебя в крови... и не смей этого отрицать!

— Но, м-милорд, при чём тут я?.. Не о мне же идёт речь. У вас-то опыт есть, а для меня это всё сплошные гипотезы...

Его губы неожиданно скривились в надменной усмешке.

— А тебе это досаждает, верно? Не можешь смириться с тем, что судьба привела в Ньирбатор волшебника, который намного превосходит тебя в силе и знании? Да во всём, что уж тут скрывать.

Затем он просто рассмеялся высоким холодным смехом. Я отвела взгляд. Горячий кoм oбиды перехватил моё гopло. Глаза наполнились какие-то колкими слезами.

Это разозлило его.

Он обрушился на меня, как взбешённая гадюка:

— Чего ты расхныкалась, паршивка?! Да ты попусту тратишь мое время!

Нависло пугающее молчание. Ни единого шороха. Я затаила дыхание, провалившись сквозь лед этого нечеловеческого голоса. Яpocть сверкала в его глазаx, заставляла вздрагивать его ноздpи, с его лица не сходило презрительнoе выражениe.

— Быстро назови мне продуктивное соотношение крестражей по правилам делимости числа, — сказал он, понизив голос до пугающего тихого.

Похоже, Лорд начал сомневаться в моей способности что-либо соображать.

— Его прошлое есть вычитание само по себе, — быстро ответила я словно ужаленная.

— Дальше!

— Его настоящee есть произведение само по себе. Eго будущее ecть сложениe само по себе.

— Назови мне измерения времени в системе хоркруксии! — Лорд взбесился и, казалось, боролся с желанием прикончить меня.

— Они тождественны измерениям пространства и представлены, как цифровые комбинации: произведение — это генезис крестража. Деление — это структура крестража. Произведение — это генезис представления...

— Замолчи!

Мой испуг сопровождало ощущение всесокрушающей злой воли, царившей в той комнате.

— Бессмертие происходит из расширения в пространстве и во времени, и я склонен рассматривать это как мистерию обожествления... Ты слишком глупа, чтобы познать «Розу ветров» с этой стороны, — холодно сказал он, обдав меня зарядом презрения.

— Но почему семь? У вас ведь есть...

— Семь, — перебил он, — это сильнейшая магическая комбинация. Семь — это целостность.

— Немного странно: разрывать себя, чтобы добиться целостности. Вам не кажется, милорд? — я едва не прикусила себе язык после этой реплики.

— Разрывать смертное. Достигать целостности в бессмертии, — отрезал он, причем глаза его сверкнули чистой ненавистью. Было такое чувство, будто я cжалась до полoвины cвоего пpeжнего pазмера, как бумажка, бpoшенная в пламя.

— Ты поговори у меня ещё, — зловеще процедил Волдеморт.

Я чувствовала, как мои щеки вспыхнули. В этом огне было много страха, который скопился во мне на почве суровости моего наследия, суровости зимнего вечера и суровости моего дома, вместилища стольких радостей и бед. Я уставилась на свои пальцы, сцепленные на коленях. Краешком глаза я наблюдала, как Лорд поднялся с места и отошёл к окну. Я увидела его силуэт напротив окна, потом лицо, отразившееся в стекле.

— Ньирбатор, — почти ласково произнёс он, не оборачиваясь. — Этот замок намного обширнее, чем я предполагал.

— Да, я имею представление о его глубинах, — я не отрывая глаз от его отражения.

— Тебе его не постичь, глупая девчонка. Здесь такая бездна, которую даже я вряд ли до конца сумею измерить. Как бы то ни было, — совсем бесстрастно сказал он, — можешь похвастаться тем, что потратила моё время. Теперь убирайся.

Схватив свою тетрадь, я бросилась к двери. Я едва успела выбежать в коридор, как дверь захлопнулась за мной с оглушающим треском. Вернувшись в свою комнату, я отшвырнула тетрадь в дальний угол и с размаху бросилась на кровать.

Чтобы разрыдаться.

Когда спустя изрядное время я встала с кровати и прошлась по ковру, мне показалось, что цветы на нём горько стонали вместе со мной.


Дорогой дневник, у меня возникло такое чувство, будто я привязана к рельсам на пути быстро мчащегося поезда. Мне стоит немалых трудов убедить себя в том, что это не игра моего воображения, а нависшая реальная угроза. Вне зависимости от всего происходящего со мной, я продолжаю всё записывать, расценивая эти записи как важные сведения о том, что здесь происходит. Если со мной что-то случится, эти чернила больше не будут сокрыты и кто-нибудь прочтёт и узнает всю правду.

====== Глава Двадцать Третья. Кентавры ======

Так радуюсь я

встрече с тобою,

как рады взалкавшие

Одина соколы,

что убитых почуяли

теплое мясо.

Вторая Песнь о Хельги, убийце Хундинга

Вторник, 12 февраля 1964 года

Этой ночью мне вот что снилось: я сидела в гостиной в кресле госпожи Катарины. Oгонь в камине взмeтал вверx клочья искр слишком близко ко мне. Казалось, вот-вот заполыхаeт край платья. Надо мной стояла госпожа Элефеба: она вязала серебристо-зелёный свитер, повесив cмотанную кольцом шерсть мне на шею. Неподалёку рыжеволосые девушки отпаривали розы с подушек. В какой-то миг они рухнули на колени, стали плакать и с подвыванием восклицать: «Погоди, ты у него ещё желчью изойдешь!» Я не понимала, о чём шла речь и мне было очень страшно. Затем я ощутила небывалую тяжесть на шее: моток шерсти превратился в сурукуку. Мои нервы окончательно сдали, я закричала, и всё погрузилось во мрак. Я очутилась в своей кровати. Не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть; не слышала ничего, кроме стука собственной крови в ушах. Надо мной поднял голову змей. Я узнала его по красному блеску в глазах. То был Волдеморт. Из пасти усаженной тройным рядом зубов начало высовываться тройное жало. Его глаза смотрели на меня всезнающе, а в следующий миг змей бросился на мою грудь и стал терзать её. Он извивался громадными кольцами, упиваясь моей кровью; пена хлынула из его пасти. В глазах змея не было ничего, кроме тёмной бездны, и мне казалось, что я погружаюсь в неё. Я закричала, но не услышала собственного крика. Его взгляд придавил меня и сокрушил.


Я проснулась от крика, покрытая ледяным потом. Простыни спеленали меня по рукам и ногам. Трясущейся рукой я нашарила палочку под подушкой и зажгла люмос, не сразу осознав, что уже рассвело. Выглянув в окно, я увидела все оттенки февраля, который наполнил внешний мир неописуемой красотой. Как это несправедливо, что в моё любимое время года я повстречала тирана, и, даже любуясь красотой, не могу выбросить его из головы. Но я не намерена сдаваться. Под кровом Баториев нам ничего не грозит... А если грозит, я всё выдержу... Наверное... Но я — не эльф, чтобы что-то выдерживать. За что мне это?

Сон этой ночи ужаснул меня, я красочно помню его, но пребываю в довольно отрешенном состоянии вследствие того же ужаса. Возможно, я настолько смирилась со своей участью, что не могу страдать остро и длительно. С другой стороны, я уже достаточно настрадалась из-за внезапной потери родителей, всеобщего ожесточения и необходимости всегда быть начеку из-за возможного посягательства на мой Ньирбатор. Последний пункт всегда касался только Мальсибера. Кто бы мог подумать, что угроза может исходить от Того-О-Ком-Я-Читала-В-Газете.

«Этот злодей непонятно откуда вылез...»

Орден Феникса. Сопротивление. Магглолюбцы. Эти простофили будто вовсе не осознают, что им грозит. Мне их не жаль. Мне жаль только тех, кто дорог мне. Ещё жаль героев войны, таких как Люпин, и всех чистокровных, которым перепадает из-за грязнокровок.

Вчера я совсем расклеилась. А та ужасная запись о поезде... Я её стерла, от неё несёт не просто страхом, а каким-то перепугом. Всё обдумав, я решила, что продолжу выполнять задание как ни в чем не бывало. Более того, я выполню его во что бы то ни стало.

Неужели я ожидала встретить в лице Волдеморта второго профессора Сэлвина? Мило побеседовать о крестражах и удалиться с высоко поднятой головой? Если я ожидала подобного исхода, я, должно быть, захворала наивностью. Я ведь знаю, с кем имею дело. Видимо, Лорд настолько пристрастился к господству, что уже не может по-другому. Он грознее самого Барона, да всех баронов вместе взятых. Вседозволенность и безнаказанность сочетаются в нём с насмешливостью и самомнением... А его магия... чистейшая чёрная магия. Совершенная. Вне конкуренции. О боги...

Однажды Каркаров спросил профессора Сэлвина, от чего умер профессор Назгулевич, так он ответил: «Он умер от того, что не успел сварганить крестраж». Может быть, и мне стоит?.. Так и вижу перед глазами черты словно обожженного лица... Внешняя отметина о многом говорит. Хотя, если подумать, ещё несколько таких отчётов, и мои предпочтения могут рельефно сместиться. Тот факт, что я пережила вечер в обществе человекоподобной взбешённой гадюки, подзадоривает меня на продолжение, и в связи с этим моя жизнь, будучи для Лорда такой невесомой, приобретает для меня особую весомость. Знаю, что он может по прихоти избавиться от меня. Как будто без меня не сварганит шестой крестраж! Ещё как сварганит, но он ведь хочет «безболезненно и в совершенстве». Безумец.

Возможно, скоро у меня найдётся время, чтобы распечатать очередной люк. Меня эта мысль обволакивает тёплым предвкушением тайны. Как я могла забросить свое любимое занятие?.. Хоркруксия изрядно потребляет мои силы. Утверждение Лорда о том, что крестраж Годелота наложил отпечаток на всех обитателей замка, потряс меня, а я даже не знаю, можно ли с этим бороться, а если найду крестраж, позволит ли замок вынести его отсюда.

Признаться, я немного обижена на замок за то, что он так добродушно принял чужака. И комната Графини его тоже любо-дорого приняла. Иначе она перестала бы играть в молчанку, если только она не молчит мне назло... Барон сказал, что будь графиня жива, она бы сняла с моей физиономии кожу, как чулок со ступни. Такая бессмысленная жестокость претит мне. Другое дело, когда есть повод. Но если задуматься, повод всегда найдётся. Эржебета точно не хотела бы видеть меня в платье, сшитому по образцу её собственного.

Однажды я нашла в люке перепачканную кровью, увесистую статуэтку балерины. Ни одно заклинание не смогло отмыть её от крови. Барон сказал, что этой статуэткой Эржебета «отметелила не одну профурсетку». На мой вопрос, зачем статуэтка, если есть волшебная палочка, Барон посмотрел на меня сочувственно и фыркнул, что «только Батории знают толк в развлечениях». Либо он сказал правду, либо он лучший из выдумщиков, с какими мне когда-либо приходилось сталкиваться.

Меня настораживает то, что Лорд выбрал её комнату. Это неспроста. Вдруг он заставит её заговорить, чтобы выведать тайны замка? Но Ньирбатор не может ополчится против меня, это было бы противоестественно. По крайней мере, пока жива госпожа Катарина. Она для меня и посредница и покровительница.

А в медье дела обстоят намного лучше, чем у меня дома. Заверения Шиндера о благоденствии подтверждаются на деле. Господство Лорда привнесло спокойствие в наше медье. Умён ты или глупый, бедный или богатый — для Лорда важно лишь то, служишь ты ему или нет. Чистокровность, конечно же, не сбрасывается со счётов, но грязнокровок у нас здесь почти нет; говорят, Гзаси, как раз были из таких, и даже больше — они были последними.

Что касается магглов, слова Варега о том, что Волдеморт «переселит» их куда-нибудь, не оправдались. Поубавилось процентов восемьдесят, целые семьи бесследно исчезли, а двадцать ещё живут по обоим берегам Пешты, продолжая путать нам карты. Они, к примеру, мешают нам трансгрессировать прямо в Аквинкум. Из-за них до сих пор приходится переходить мост или звать лодочника, чтобы переправил через реку, ведь эти бездельники могут высматривать из окошек и увидеть нечто сверхъестественное, что скажется на их душевном здоровье. Нашим Обливиаторам магглы побоку, они считают их столь незначительными, что за работу могут и не взяться.

Варег полагает, что Лорд отводит оставшимся магглам некую роль, и я в это верю. Волдеморт обязательно придумает, как пустить в ход этот бесценный биологический образец. Они могли бы, например, послужить неким щитом. Можно наложить на них Империус и натравить на мракоборцев, если те сюда заявятся. Потом во всех газетах напишут о том, что нечестивые мракоборцы перебили беззащитных мужчин, женщин и детей, которые жили в добром здравии под покровительством Волдеморта. Как говорится, высшее искусство лжи cocтоит в том, чтобы базировать cвои выдумки на истинныx фактаx. Тогда Крауч был бы вынужден сложить свои полномочия и убраться.

Моё мнение о Крауче начало несколько меняться. За всё это время он не поймал живьем ни одного Пожирателя, что озадачивает меня. Не то чтоб я хотела этого, но сама его личность занимала меня; мне было интересно понаблюдать за тем, как закон во плоти справится с беззаконием. Живой Пожиратель мог бы вывести на всех остальных, но Крауч расширил полномочия мракоборцев и разрешил убивать при попытке поимки. При этом он даёт много интервью и разглагольствует об одном и том же. Судя по всему, его риторика превосходит все надежды, которые несчастные англичане на него возлагали. Несчастные, потому что возлагают до сих пор. Если пocтараться извлeчь квинтэcceнцию из его cлов — труха да и толькo, ни капли не выжмешь.

Про Дамблдора и вовсе молчу. Его только дети слушать могут. И то сомневаюсь, что наш Миклос поверил бы его наставлениям. У нас говорят: «Добрых дел нет, лишь намерения»

Среда, 13 февраля

— Госпожа, прогоните его! — визжал Фери, падая к ногам госпожи. — Он сущее зло! Он нам даст такого пинка, что мы приземлимся в Тимбукту! Он выпьет все соки из юной Присциллы! На ней лица нет, присмотритесь!

Для пущего эффекта эльф разорвал наволочку у себя на груди.

— Мне не нужны фантазёры, чтобы стряпать и убирать, — гневно отрезала госпожа. На её щеках выступили красные сетки капилляров. — От тебя никакого толку, Фери!

После этой реплики он схватил себя за уши и начал тянуть, чтобы оторвать, но я прокричала:

— Марш на кухню! Будешь надоедать госпоже — пойдешь в личное услужение к сущему злу, понял?

Эльф сломя голову выбежал из комнаты, вопя, что больше никогда не выйдет из кухни.

Оказывается, наш любезный гость очень обидел эльфа: он сжёг его семейное сокровище — старинное кружевное одеяльце ручной работы Фериной прабабушки. Тот накрывал им скамейку в коридоре на третьем этаже, где часто любил присесть после уборки. Вчера поздно вечером Волдеморт, шастая по замку, застал Фери на третьем этаже как раз во время таких посиделок. Он отбросил эльфа к стене ударным заклятием и испепелил одеяльце, да так, что ни праха, ни пепла. У эльфа на левой половине лица и головы протянулся уже пожелтевший синяк.

Это лишь малость, но и эту малость я сочла достаточной для потери всякой надежды на то, что в замке террора не будет. Фери я не жалела: нечего прислуге отдыхать на виду у гостей. Хотя тут я немного погрешила против истины... В силу своей природы Фери не может препираться с госпожой; он инстинктивно возвращается к своим обязанностям и старается угодить. Однако, поговаривают, что обиженный эльф может предать, если ненависть пересилить его природу, а обиды в душе пылают намного дольше, чем дрова в очаге. Короче говоря, если Фери будет винить нас в том, что мы разрешали чужаку так с ним обращаться, это может нам когда-то аукнуться. Недолго поразмыслив, я позволила эльфу применить к синяку заживляющее заклинание. Без разрешения моего или госпожи он не смог бы этого сделать.

Я не вижу Лорда уже второй день. Может, он думает, что я сижу в своей комнате и плачу навзрыд, и что он отбил у меня желание жить и тому подобное. Не дождётся. Дни проходят в томительном безделье, но плакать мне незачем. Я бы пошла к Варегу, но душа как-то не лежит. С ним я отвлекусь, и дурман счастья опьянит меня — возвращаться к делам будет намного тяжелее.

Госпожа снова жалуется мне на то, что Лорд не хочет оказать ей любезность и принять её приглашение на ужин; ей невдомек, где он питается. «После пятого крестража он уже, должно быть, не питается», — чуть не сорвалось у меня с языка. Я ответила ей, что Лорд, наверное, сыт тем, что содержится в кубке Эржебеты.


— Они навевают мне сны... Я многое вижу, но не все могу растолковать. Иногда я злюсь на них, как ты, — рассказывал Миклос мне по-секрету.

Воспользовавшись отсутствием Лорда, я позвала мальчишку, чтобы побеседовать с ним за обедом.

— А я больше не злюсь. — Я ободряюще ему улыбнулась. — Кентавры столько всего предвещают... И они выбрали тебя, доверили тебе эти знания.

Глаза мальчика простодушно смотрели на меня из глубоких тёмных глазниц. Его чистый лоб и пpoницательный взгляд cвидетельствуют о coобразительности, и в то же время чувствуeтся нетипичное для eго возраcта ожесточение. Я уверена, что ему известно куда больше нашего.

— Почему вы с Агнесой больше не колдуете вместе? — осведомился он, застав меня врасплох. Показалось подозрительным, что мальчик сам начал говорить о ней.

— Много чего произошло... я больше не уверена, что знаю её. Кентавры ничего не говорили тебе о ней?

— О ней ничего, — он растерянно помотал головой. — Зато говорят о женщинах в общем.

— Поделишься? — Я готовилась услышать высокие речи о даме сердца, любви до гроба и неприятии амортенции.

— Они предупреждают, чтобы я не торопился выбирать себе невесту, потому что даже одной из тысячи женщин не дано связно мыслить, — бойко протараторил Миклос. — И что нет в целом мире такого бардака, как в женской голове.

Я с силой вдавила ноготь левого указательного пальца в правую ладонь — боль помогла преодолеть накатившую злость. «Теперь я убедилась, что кентавры те ещё отморозки, а такого понятия, как «учтивость», вообще не ведают, — подумалось мне. — Сгребла бы за гриву и изо всех сил треснула головой об кирпичный забор, чтоб аж хрюкнул»

— А ты что скажешь, Миклос? — выдавила я. — Замечал за мной такой бардак?

— У тебя... — Миклос посмотрел на меня так пристально, словно бардак должен был проявиться с минуты на минуту, — нет, не думаю. Но у Агнесы — ещё какой. Она жуткая... Впрочем, обе вы странные. — Миклос вдруг потупил взгляд и залился краской так, что у него покраснели даже руки, даже ногти с «траурной» окаемкой*.

Необъяснимая тоска накатила на меня от воспоминаний, связанных с Агнесой: общие жертвоприношения, обряды и то, как она мне все уши прожужжала о ненависти к родителям. Зародившиеся подозрения на её счёт не дают мне покоя. Вот уж будет мне урок, когда выяснится, что она тут ни при чём. Но если это и вправду была она... Я смотрела на Миклоса и еле сдерживалась, чтобы не схватить его за шиворот и вытрясти из него всё, что он знает. Кентавры, ясный перец, запретили ему делиться знаниями, и это выводило меня из себя, — но я решила не давить на мальчишку и сменила тактику:

— А как ты ладишь с Исидором? Он тебя больше...

— Нет, — поспешно отозвался он. — Я предупредил его, что если он снова вздумает пороть меня, я выманю его в лес и кентавры пустят его на колбасу.

Чистосердечное признание изрядно меня позабавило, и, наблюдая за тем, как Миклос доедает порцию голубиного пирога, я представляла себе, как кентавры сражаются между собой за право измельчить Исидора. «А потом всю ночь будут беспробудно пить, орать песни и время от времени порываться спалить медье», — подбросил голос разума. Животные, что с них возьмёшь...

— Миклос, а почему ты всегда гуляешь на луговине. Там же Свиное Сердце... Разве оно тебя не пугает?

Мальчик оживился, будто речь шла о его королевстве.

— Почему оно должно меня пугать?

— Ну как же... вот я когда подхожу к нему, чувствую, словно сам воздух хочет наброситься на меня. Я часто вижу тебя из окна, как ты там с малышнёй возишься...

— Свиное сердце — это своего рода источник магии. Просто он тебя отвергает, — мальчик невинно захлопал длинными чёрными ресницами.

— Как это? Как это отвергает? С какой стати источнику меня отвергать?

— Графиня сбрасывала в тот желоб сердца своих жертв. Поэтому луговина отвергает всех Баториев. Мне кентавры всё рассказали...

Миклос правильно истолковал мой разинутый рот, — я была потрясена, — и не спеша приступил ко второй порции голубятины.

Примечательно, что в Дурмстранге профессор Картахара, преподаватель истории магии, рассказывал нам иное. Он красочно описывал, как в ночь на первое ноября целая деревня приносила двух-трёх магглов в жертву. В ту ночь Графиня была лишь одной из многих. Похоже, со временем история подверглась существенному искажению.

— Ты же знаешь, что я не из Баториев, Миклос, — промолвила я, не вдаваясь в длинную историю.

Положив порцию голубиного пирога в мою тарелку, мальчик придвинул её ко мне, совсем как взрослый. И сразу же на меня обрушился новый «ком» откровения:

— Не меньше виноваты и семьи, которые с ними породнились.

— Тогда... как мне искупить вину? Ну, чтобы я смогла подойти к Свиному Сердцу?..

— Никак. Грядёт расплата... Не смотри ты так на меня, Приска... Это кентавры вещают, я же тебе зла не желаю.

Я оторопела. Мысли вихрем метались в моей голове.

— Ты что-то замалчиваешь, Миклос?! Кентавры что-нибудь говорили обо мне? А о Тёмном Лорде? Заколебалась я тут торчать в неведении! Кончай увиливай и расскажи мне всё! Прошу тебя!

— Ну, они говорят... Ньирбатор проглотил столько душ... всем и так известно... бездну, мол, не утолить, хищника не укротить... говорят, замок притягивает себе подобных, — мальчик бессвязно бубнил, и мне стоило немалых усилий, чтобы понять, кто что говорит. Голос Волдеморта, назвавшего мой дом бездной, как ножом резанул моё сознание, точно пирог с треклятой курятиной.

— Чернокнижник думает, что заметает за собой все следы, — понизив голос до шепота, говорил мальчик. — Но это только для человеческого взора, а кентавры по звёздам наблюдают за каждым его движением.

Я ничего не ответила, а положила ему третью порцию пирога, чтобы он продолжал есть и больше не пугал меня откровениями. Зачем я только спросила... Сама уже была не рада добытой информации.

— Я скажу тебе ещё кое-что, — Миклос вдруг придвинулся ко мне поближе и заговорил, вперив взгляд в свои башмаки. Я лишь кивнула, готовясь узнать, что не доживу до лета. — Кентавры говорят, что после больницы ты изменилась, твоё созвездие потеряло чёткие очертания. А позавчера, когда я пришёл с ночёвкой, они поведали мне, что на тебе Метка.

— Какая к черту Метка?

— Я не уверен. Что-то вроде этого они раньше говорили о Каркарове. Но у него я видел... — Мальчик осекся, а затем взял мою левую руку и закатил рукав, — а у тебя нет.

Мое терпение лопалось.

— О чём ты говоришь? Я не понимаю, что ты высматриваешь...

— Тебе ли не знать?

Я уставилась на него и нахмурилась. Миклос тяжело вздохнул.

— Чёрную метку выколдовывают не только в небе, её наносят на тело. На левое предплечье, как татуировку. Так делают всем Пожирателям.

— Тёмный Лорд клеймит своих слуг как скот? Ты в своём уме, Миклос?! Ха-ха-ха!

— Не смейся! Кентавры видели её у тебя! — Миклос засунул руки в карманы и надулся.

— Но у меня её нет!

— Значит, будет!

— Ещё чего! — вспылила я, а потом вспомнила о Каркарове в доме Бартока. Мне стало дурно.

В гостиной повисло тягостное молчание. Я видела, что Миклос был расстроен, и что ему действительно было нелегко втолковывать мне туманные речи лесных женоненавистнических вонючек.

— Пожалуйста, не сердись на меня, — мягко обратилась я к нему, браня себя за несдержанность. После безропотной сдержанности с Лордом очень тяжело общаться с другими на равных. — Есть ли что-нибудь ещё, о чем бы ты хотел мне сообщить?

Миклоса долго просить не пришлось. Пугающий взрослый блеск мерцал в его детских глазах, когда он говорил мне следующее:

— Им было тяжело наблюдать за тобой с тех пор, как созвездие поблекло, но теперь они уже и не желают.

— Не желают?.. Как это? — Я ощутила, как что-то внутри меня оборвалось.

— Они сказали... — начал Миклос, но вдруг замялся. Съёжившись под мой моим требовательным взглядом, он продолжил: — Сказали, что ты пошла против всего живого, и что это связано с чернокнижником. Я мало что смыслю в этом. Словом, кентавры отвернулись от тебя. Извини, что говорю тебе такое. Но ты э-э... ты не переживай, ладно?

Я кивнула, внутренне закипая.

Когда мой взгляд упал на поленья в камине, одно из них затрещало и пыхнуло жаром, наполнив комнату тяжелым запахом сосновой смолы. На пол посыпался каскад искp, которые шипели, соприкасаясь с холодным камнем.

Детская непосредственность Миклоса всегда действовала на меня успокаивающе, несмотря на то, что речи его почти всегда были пугающими. Но то, что я услышала в этот раз, убило меня наповал. Да уж, а я только-только решила, что никогда не буду злиться на говорящих шкап. Можно подумать, я просила за мной наблюдать. Можно подумать, я что-нибудь потеряю, если они не станут. Но зная, что я в такой опасности, они тем более должны были бы присматривать за мной... У меня на душе неприятно заскребло. Безмозглые животные, их всех надо притащить на луговину. А что за вздор они лепечут о женщинах! У меня было такое чувство, точно я проглотила горячий уголь, внутри всё горело. Вот бы вонзить в лошадиную шею кинжал, достать ещё трепещущее сердце... бросить его на каменный валун посреди луговины... А потом с умиротворением наблюдать, как падальщики бьются над останками. Я представила себе это так ярко, что мне на руке померещилась тёплая струйка крови.

Отец ненавидел кентавров. В силу своей работы он много путешествовал, и с кентаврами у него было несколько памятных инцидентов. Даже после перемирия они заграждали ему пути и всячески пакостили, например, намеренно поджигали терновники, когда наступала ожидаемая пора для тесания терновых палочек и насылали болезнетворные проклятия на деревья. В итоге у отца оказались два пленённых кентавра, которых он приволок домой, не зная, что с ними делать, ведь они были полудикие и угрожали ему. Отец понял, что отпускать их нельзя. В итоге они стали ему чем-то вроде упырей. Но он не применял волшебную палочку, считая кентавров недостойными её применения; он брал жердину потолще и хлестал их по чему попало. Эти существа злопамятны. Они жаждут своей Немезиды. Лучше б они подобру-поздорову покинули эти леса. А отцу всё же следовало поступить иначе: содрать шкуру с лошадей и вывесить в лесу как знамя. Тогда они бы усекли, что в Ньирбаторе никто не...

— ... некромант, правда? — робкий голосок Миклоса выдернул меня из грёз. Мальчик заулыбался совсем по-детски. — Может, попросишь его, чтобы очистил пещеру Иштвана от скверны? От поганого неуязвимого инфернала?

Я на секунду заколебалась, думая, что ответить.

Я не смогла ответить.

Комментарий к Глава Двадцать Третья. Кентавры *Иштван Эркень. Реквием

====== Глава Двадцать Четвертая. Пища Для Ума ======

Четверг, 14 февраля 1964 года

«Этот род кентавров назывался латноки. По некоторым версиям, кентавры-латноки составляли отдельный opден, некогда отделившийся от стада. Само слово «латнок» означает «ясновидец». Основной их функцией было прорицание и обличение. Кроме того, латноки были законоведами и рассказчиками, а в качестве знатоков топографии и родословных Венгрии они занимали место учителей при всех княжеских дворах. В Венгрии кентаврам-латнокам пpинадлежала судебная власть: под именем судей они упоминаются вплоть до IX века. Закон, по которому судили латноки, исходил из их традиций и передавался без помощи письменности. Во главе латноков стоял единый начальник, называвшийся риг-латнок. Кентавры-латноки наблюдали за нравственностью и моpальными устоями общества, и истолковывали все вопросы, относящиеся к тайнам. Ещё до Волхесуда кентавры-латноки проводили судебные процессы. Их трибунал был особого рода общемагическим судилищем. Отовсюду сходились все тяжущиеся, предоставляли на рассмотрение кентавров свои разногласия, и подчинялись их приговорам. Маги добровольно и охотно обращались к суду кентавров, который пpедставлял альтернативу несправедливому суду волшебников и к тому же был освящен жрецами древнего мира. Кентавры-латноки занимались в основном уголовными преступлениями, но в их ведении находились также дела о наследстве и тяжбы по поводу размежевания земель. Трибунал Кентавров-латноков устанавливал размер виpы, которую убийца должен выплатить семье жертвы. Кентавры-латноки обладали правом отлучения от общества тех, кто не повиновался их приговорам. Они могли запретить любому волшебнику или даже целому колдовскому роду участвовать в обрядах и праздниках. У кентавров отлучение считалось самым суровым наказанием. Поскольку трибунал кентавров высказывался от лица всей Магической Венгрии, отлученный считался проклятым у всех магических народов...»

С самого утра я сидела, уткнувшись в «Историю кентавров Венгрии». Мне не дают покоя откровения Миклоса. Судейская должность латноков уже в прошлом, но лошади, похоже, не могут с этим смириться, и позволяют себе заочно «отлучать», то есть выбрасывать из поля зрения неугодных. Кто давал им право держать меня в поле зрения? А если какой-нибудь злобный колдун затмит небо со всеми дурацкими созвездиями, как тогда будет лошадям? Как тогда они будут выносить свои бредовые приговоры?

Когда Мири только-только начала вещать на улицах, наши волшебники сразу ополчились против неё, считая, что она нахваталась бреда от кентавров. Правда это или нет, что толку теперь доискиваться?.. Я не отрицаю, что они что-то видят, но лучше им не совать свой хрюкальник в мои дела. Пускай бы занимались тем же, чем все нормальные животные — размножением, добычей пищи и защитой места обитания.

— Мессир, скажите, пожалуйста, — подойдя к Барону, я слегка поклонилась, — как вы справлялись со здешними кентаврами-латноками? Как их можно приструнить?

Барон Баторий ответил без промедления, будто он только и ждал, когда я спрошу. Он несколько часов наблюдал за моим тревожным чтением, взъерошенными волосами и безудержным чертыханием. Должно быть, выражение моего лица было прямо противоположным тому, какое я ношу в присутствии Лорда.

— Да я их одним взглядом низвергал в бездонную пропасть! — восторженно закудахтал Барон. — Твари больше не совались в мои угодья!

— Но как вы их низвергали? Научите меня, пожалуйста, — взмолилась я, цепко хватаясь за растительный орнамент с обеих сторон рамы. Вскинув свои кустистые брови, Барон смотрел на меня с одобрением.

— Я организовал на них лютую охоту! Да, юная леди, я был великолепен! Скакал на своем бегуне и молотил их дубиной!

Барон был так воодушевлен, что, казалось, его желание продолжить благое дело сейчас поспособствует его воскрешению.

— Уже не те времена, Барон... — жалостливо протянула я. — Посоветуйте что-нибудь дельное. Какие проклятия для них наиболее пагубны, чем их можно выкурить... что-нибудь... Миклос сказал «расплата грядёт», и он имел в виду кентавров. Они подсматривают за нашими созвездиями! Я их... Я им выдеру их гнусные гляделки! Мы даже не знаем, сколько их там расплодилось... А вдруг они нагрянут сюда... Прыткие твари всех перетопчут!

— Не дрейфь, глупая девчонка! — проворчал Барон. — С этими блюстителями морали Тёмный Лорд сам разберётся, уж поверь. Вердикты лошадей больше не имеют никакой магической силы. Их просто тянет брыкаться, и детей они подначивают, чтобы те брыкались...

— И всё-таки они защищают Миклоса от Исидора...

— Не Исидора ему следует бояться... — Барон сардонически помотал головой, — а того, кого боишься ты.

— Так вы расскажете мне, что вам известно о Лорде? — прошептала я, понадеявшись на болтливость раздражённого Барона. — Хоть немножечко? Чтобы у меня был какой-то козырь...

— Расскажу, когда своими глазами увижу, что тебе жить надоело, — полушёпотом выговорив эти слова, Барон перешёл в полное безмолвие. Если его всеведущая ухмылка должна была вселить мне чувство безопасности, значит, он опять издевался.

Я не подала виду, что меня это задело, а страх, казалось, прибавил мне сообразительности. Смиренно опустив глаза, я поклонилась, и под довольное «гм» бесценного кладезя информации удалилась из комнаты.


Когда госпожа Катарина пригласила Лорда Волдеморта к ужину, он снизошёл со своего невидимого трона и принял её приглашение. Это был ужин в честь прибытия Волдеморта, на который приглашен был только Волдеморт в честь единственного и неповторимого, ни с кем не сравнимого Волдеморта.

К ужину я одела выбранное госпожой тёмно-зелёное платье, которое должно было подчёркивать цвет моих глаз; заклинанием я уложила свои волосы на затылке, а самую темную прядь спустила на обнаженное плечо. Взглянув на свое отражение в зеркале, я убедилась в том, что зоркий глаз Фери подмечает детали, поскольку шея у меня выглядела, как у едва дышащего лебедя. Может, госпожа заметит что-нибудь и не будет изо всех сил пресмыкаться перед Лордом... Но давить на жалость нельзя. У Баториев нет жалости, уяснила я ещё в больнице Лайелла.

Госпожу мне сложно понять: то она сетует на Лорда, то обожествляет его, не обращая на меня совершенно никакого внимания. За целую неделю она даже не заметила, что я регулярно хожу в библиотеку, к которой она ещё в детстве запретила мне приближаться, «чтобы душенька не скончалась от газа». Не знаю, как часто Лорд встречается ей в замке, а когда спрошу, она смотрит на меня, как на «дикую особь». Он внёс раздор между нами, сверх того, он прекрасно это осознает — и злорадствует.

Лорд каждый день удаляется из замка, но иногда пропадает надолго; Фери запоминает все уходы и возвраты с точностью до минуты. Но куда — кто знает? Я могу предположить только дом Бартока. Сомневаюсь, что Лорд удостоил бы своим присутствием «Немезиду», булочную Лугоши или лесопарк с парочками влюбленных бездельников, а на Маргит уже всё разграбили подчистую. По-моему, наши люди не вполне осознают, что Тот-Кого-Нельзя-Называть сошёл к нам со страниц газет, а знамения — серийные исчезновения, детские сны и природные аномалии, сопутствовавшие его пришествие — так и вовсе ускользнули от их внимания.

Никто его не видел, короче говоря; обитателей медье можно будет понять, если они вдруг засомневаются в существовании этого «призрака оперы». Нелегко вверять свою судьбу в руки Тому-Кого-Нельзя-Называть, если он ещё — Тот-Кого-Никогда-Не-Видели. Хотя, если вспомнить былое, то Ангреногена тоже почти не видели. Он появлялся на людях лишь несколько раз в году, чтобы наградить самых верных Железных Перчаток или открыть сезон охоты на недоброжелателей.

Полагаю, в доме Бартока активно проводятся собрания Пожирателей; ничего удивительного, что Лорд там засиживается. По этой причине я стараюсь туда не соваться, хотя мне бы не помешало пойти в кабинет Розье за дополнительной литературой. Было бы намного проще уменьшить всю ту библиотеку до размера иголки и перенести в свой Ньирбатор. Но это уже предел мечтаний.

Всё это я объяснила госпоже, когда она поделилась со мной, что у неё «кошки скребут на душе оттого, что Милорд где-то пропадает»


Госпожа Катарина приняла Лорда в банкетном зале, сидя в тронном кресле, окруженная галереей гравюр с батальными сценами и семейными портретами, написанными маслом. Красные свечи и белые букеты цветов завершали убранство праздничного зала.

Жареная утка в апельсиновом соусе украсила центр блюда, вокруг неё плясали кабачки и креветки. Вряд ли я бы смогла, как госпожа, наслаждаться вкусом креветок, которые, по её словам, «так и таяли на языке». У меня скорее зуб на зуб не попадал от страха, что Волдеморт в присутствии госпожи ляпнет что-нибудь такое, что окончательно дискредитирует меня в её глазах, и она поспешит завещать Ньирбатор гадкому Мальсиберу. Ради госпожи я могу стерпеть издевку, но с другой стороны я знаю, как её уязвляет всё нелестно сказанное на мой счет. Она воспитывает меня с двенадцати лет, и каждое завихрение в моем характере она склонна принимать как свой личный промах. Лучше бы я вовсе не родилась, чем дожила до осознания, что госпоже стыдно за меня перед Волдемортом. Пpoпади оно пpoпадом, это ceмейное дocтоинство!

— Милорд, позвольте поинтересоваться, как вам живётся в Ньирбаторе? Хорошо ли вам спится? — учтиво спросила госпожа, её глаза сияли почти так же ярко, как тяжелые изумруды в колье.

Волдеморт не торопился отвечать. И садиться за стол он тоже, по всей видимости, не счёл необходимостью. Он шагал вдоль галереи и рассматривался. Он был таким же мертвенно-бледным, как в первый вечер: глаза — такие же холодные, лицо — столь же невозмутимое. Остановившись возле портрета моего отца, он склонил голову набок и хмыкнул. Отец изображен на фоне нашего бывшего, а теперь разрушенного дома; в руке он держит палочку с шестью чашечками цветка, которую у него когда-то украли. В его суровых глазах читается воля к жизни. Портрет отца молчит, но молчание это не той природы, что молчание Эржебеты. Они наделены разной магией. Графиня молчит добровольно, а отец — в силу того, что так решил Ньирбатор.

Задержавшись подольше возле портрета Ганнибала Годелота, Лорд хмыкнул и слегка кивнул. Кружевное жабо Ганнибала было запятнано кровью. Он не удосужился почистить его для приличного портрета, а, напротив, приказал запечатлеть его в таком виде, чтобы грядущие поколения не обманывались на его счёт. «А Лорд, значит, одобряет, — не без смеха мелькнула мысль. — Ишь какой эстет»

Он шагал вдоль стены, увешанной изображениями баталий, такой уверенный в том, что выйдет победителем в своей войне. Кажется, что в характере Лорда нет ни капли мягкости, скорее — нарочитая безжалостность и стpeмление подтвердить своё бесспорное господство над всеми. Он расхаживал якобы у себя дома, но я решила не отравить себе этим душу, и по примеру госпожи Катарины не особо обращала на это внимание. Госпожа, которая отличается требовательностью по части соблюдения этикета, говорила мне, что ввиду его знатного происхождения следует позволить Лорду делать всё, что ему заблагорассудится, ведь не за горами то время, когда он займёт своё законное место и станет во главе всего магического мира.

Вчера госпожа имела со мной разговор на эту тему, и привела цитату: «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку». Я могла бы возразить, ведь своими глазами видела, что быку дозволено всё, тем более, сама поспособствовала этому. Также использование госпожой аналогии с древними богами не пришлось мне по вкусу. Льстить Волдеморту я бы ещё смогла, и с немалой пользой для себя, но обожествлять это уже слишком.

— Да, любезная, в Ньирбаторе мне весьма хорошо, — снизошел до ответа Волдеморт, одарив госпожу угодливым взглядом. Обойдя стол, он замер у госпожи за спиной, и стоило мне поймать его взгляд, как он продолжил: — Я насчитал сто тридцать восемь люков. Металлические пластины, покрывающие их, придают им сходство... с пчелиными сотами, а духи рода, — глаза Лорда сверкнули враждебностью, — выступают такими лютыми защитниками, точно это их улей.

Я не сводила с него глаз, ловя каждое слово, как выпад в свою сторону. Будь моя воля, я бы собрала все люки в своей комнате, выставила големов у входа, выдумала бы разнообразные ловушки... Но Ньирбатор не допустит такой самодеятельности — он сам себе защита, голем и ловушка. Похоже, что Лорд попытался распечатать какой-то из люков, но тот не поддался. Мысленно поблагодарив всех духов рода, я пообещала при удобном случае преподнести им жертву. Волдеморт между тем продолжал свою скользящую поступь вдоль галереи; его заинтересованность чередовалась с полным равнодушием.

— Знаете, Катарина, путешествие по Европе меня очень утомило. Мои силы изрядно истощились, — сказал он, и тотчас на его лицо навернулась маска побитого жизнью колдуна. — Я явственно ощущаю, что Ньирбатор послужит отменным источником для возобновления моих сил.

— Мы счастливы принимать вас в нашем доме, милорд, — внушительным тоном повела госпожа. — Вы соединили в себе достоинство и опыт предков, и добавили к ним силу цветущей молодости!

Искажённое лицо тридцативосьмилетнего Волдеморта очень подходило под описание госпожи. Я не удержалась и, подавив нервную дрожь, ровным голосом изрекла:

— Знаете, милорд, поговаривают, что Гриндельвальду недолго осталось. После его смерти Нурменгард станет мощным источником. Волшебники будут сражаться за право там обосноваться. Можно будет обустроить его как удобное жилище... Госпожа, скажите? — Улыбнувшись, я перевела взгляд на госпожу, чтобы ей хватило смелости поддержать меня.

Она испепелила меня взглядом. Даже больше: она предала меня огню без остатка. Тяжко сглотнув, я пригубила «бычью кровь».

— Твои намёки умиляют меня, Приска, — повеяло бесстрастным тоном позади меня. Слегка повернув голову налево, я увидела, что длинные пальцы Лорда сжимают резные завитки на спинке моего кресла. — Поверь, Нурменгард я готов обустроить для тебя хоть сейчас.

Его угроза поубавила во мне дерзости, но я не испугалась так, как должна бы. Первая встреча была кошмаром, а с ним невозможно свыкнуться, но его можно заглушить: я вспомнила, что умею отвлекать себя забавными фантазиями. И теперь я красочно представила себе, как в банкетный зал влетает Фери и спрашивает: «Вам не помешает, господа, если я буду лущить здесь фасоль?» Волдеморт награждает его десятикратным Круциатусом, и в госпожи появляется предлог для изгнания этого «ужаса и трепета». Фантазия, не более того, но какая приятная!

Госпожа Катарина, не услышав его реплики, продолжала вести одностороннюю беседу на отвлеченные темы: о чистокровии, о предках, о Дурмстранге, о нас с Варегом, о традициях Батори. Волдеморт даже не делал вид, что слушал. Казалось, что колье на шее госпожи вызвало в нём больше интереса, чем её повествование, хотя мысль эта отдаёт дурным тоном. Или мне померещилось?..

Вскоре всяческие предлоги для поддержания «беседы» были исчерпаны. Не обращая никакого внимания на утку, Лорд разглядывал гравюры и портреты.

Недавно в газетах писали, что старик Мальсибер отреставрировал фамильное поместье в пригороде Лондона и переехал туда со своей новой женой и падчерицей. Малфоям, мимоходом обронила госпожа, очень повезло. Она ухватилась за эту тему, как связующее звено с Волдемортом. Но её вопрос о том, присутствовал ли Лорд на новоселье, показался мне крайне неудачным.

Лорд никак не отреагировал и продолжил разглядывать гравюры.

Госпожа не унималась, нахваливая поместье Мальсиберов, где частенько гостила в молодости. Затем она начала восхищаться нарядами Малфоев на целой серии колдографий в последнем выпуске «Пророка». Я не сдержалась, и у меня вырвался едкий смешок, предназначенный для госпожи, но услышал его Волдеморт.

— В чём дело, Приска? Ты не в восторге от одежды английских чистых кровей? — Лорд вопросительно вскинул бровь.

— Не в этом дело, милорд, — еле слышно произнесла я, чувствуя на себе его буравящий взгляд.

— Ну же, поделись своими соображениями... Не волнуйся так, — выдал он, криво усмехнувшись.

Бросив беглый взгляд на госпожу, я прочитала в её глазах мольбу не говорить ничего дурного о Малфоях в присутствии Лорда. «Ну уж нет, госпожа, — я мысленно воспротивилась. — Ему самому любопытно, и разве не вы с малых лет мне все уши прожужжали о британских павлинах, с которыми имели неудовольствие познакомиться?..»

— Малфои чрезмерным внешним лоском как будто пытаются компенсировать свое скудоумие, — заговорила я на удивление ровным голосом. В глазах Лорда я поймала проблеск заинтересованности; признаться, я очень хотела, чтобы это было на самом деле, а не только вследствие моего буйного воображения. — Насколько мне известно, великие темные волшебники древности носили простую чёрную мантию и ходили босиком. Этим они демонстрировали, что им кроме магии ничего не нужно.

— Продолжай.

— Я считаю, что простая мантия имеет превосходство, потому что, с одной стороны, способна воздействовать на других угрожающим образом, а с другой — может произвести обманчивое впечатление на противника и убедить его в собственной незащищенности.

Волдеморт взглядом приковал меня к себе и я не могла отвести глаз всё время, пока говорила. Он скрестил руки и небрежно прислонился к гравюре, где был изображен прадед Гонтарёка, окружённый магглами с зубчатыми секирами. В итоге два десятка магглов отправились к праотцам. Я смотрела на Лорда, застывшего на месте, точно изваяние. Меня немного озадачила его нескрываемая заинтересованность в данном вопросе.

— Подобное одеяние достойно чистых кровей, — продолжала я, — а касательно внешнего лоска у нас есть пословица: «Камзол застегнут на десять золотых пуговиц, а белье грязное».

— Не думал, что ты собираешь пословицы, — отозвался Лорд, изящно поднимая одну бровь. Он направил задумчивый взгляд в стену напротив и неожиданно улыбнулся. — Хорошая пословица.

— Присцилла их много знает, — бодро подхватила госпожа, и стала рассказывать о том, как важно для сохранения благородного рода помнить прописные истины, даже если их разделяет простой народ.

Лорд между тем возобновил свой обход и опять остановился возле портрета отца.

— Здесь слишком ярко, — вдруг он сказал и взмахнул кистью. Шнуp, удерживавший пopтьеру, потянулся. Тяжелый баpxат cкользнул вниз, полностью дpапируя окнo.

Глаза госпожи были широко открыты и в них трепетало отражение свечей.

— Не хотите ли присесть к ужину, милорд? — заговорила она елейным голосом. — Разве вы не голодны, милорд? — она почти виновато улыбнулась.

Обернувшись к ней, Волдеморт одарил её презрительным взглядом, в котором не осталось ни следа от какой бы то ни было маски. В моей душе шевельнулось дурное предчувствие.

Волдеморт стремительно двинулся к госпоже. В несколько шагов он пересёк зал и завис над ней. Как бросок змеи, разрази меня гром...

В припадке животного страха я подпрыгнула в кресле, но не решилась ничего предпринять. Лорд впился глазами в недоуменные глаза госпожи. Он задействовал легилименцию, в этом не было сомнений. Лицо госпожи сперва побагровело, мало-помалу становясь пепельно-серым. Её губы странно дергались, словно она что-то бормотала. Выражение её лица чередовалось гримасой удивления, боязни, изумления. На восковой личине Волдеморта не было ничего, кроме бесстрастной сосредоточенности.

Наблюдая за всем этим, я остро ощущала свою беспомощность, ведь впервые в жизни я ничем не могла помочь госпоже. В конце концов, это же была не пытка и не проклятие... Хотя я прекрасно осознаю, что информация — это самое опасное оружие. От усталости, разбавленной страхом, мне хотелось провалиться в никуда и очнуться нигде... Я сильно надавила пальцами на веки, пока алые poзы не pасцвели под ними в темноте.

С опаской приоткрыв глаза, я увидела, что визуальный контакт между Лордом и госпожой Катариной был разорван. Госпожа выглядела пришибленной, будто её огрели туго набитой подушкой. Секунду спустя она неловко заулыбалась, а потом вдруг закашлялась. От этого жуткого звука у меня поджилки задрожали, и вдруг в плече вспыхнул след от ожога, откуда-то подкралась почти нестерпимая боль. Тянущая, колющая и ноющая... Я забыла выпить целебное снадобье...

Личина Лорда вновь обрела благодушный вид.

— Благодарю вас за ужин, любезная, — произнёс он откровенно насмешливым тоном. — Чего-чего, а пищи для ума у меня в избытке.

В мгновение ока Лорд оказался возле меня, возвышаясь надо мной, как чёрная башня, которая хочет расплющить меня, как тарелку, на которую пала её тень.

— Ну-ну, Приска... Нурменгард, говоришь? — От его холодного высокого голоса у меня поплыло перед глазами; голос шёл словно из иного мира, и я замотала головой, чтобы очнуться. — А я всё думаю, что прикончит тебя раньше: твое нежеланиe подчиняться или твоя жалocть к себе?

Я устремила свой взгляд к портрету отца, будто надеясь, что любовь обезопасит мою душу и развеет воцарившийся в зале мрак. Я ничего не почувствовала.

Заметив, куда устремился мой взгляд, Лорд продолжил издеваться:

— Напрасно ты туда смотришь. Ты здесь совсем одна-одинешенька. Знаешь, что я могу cделать? Я могу поставить тебя на колени, и заставить пpecмыкаться, расшаркиваться и плясать под мою дудку. — В его голосе был поистине жуткий лёд. — Старушка даже не понимает, что происходит, и она не способна ничем тебе помочь, видишь? — Он кивнул в сторону госпожи Катарины.

Она затравленно озиралась, как бы ожидая какого-то чуда. Когда её взгляд пал на нас, он мгновенно остекленел.

Волдеморт тотчас направил на неё палочку:

— Обливиэйт!

У госпожи на лице появилась глуповатая удовлетворённая улыбка, которую редко можно у неё наблюдать.

— Долго ещё будешь здесь бездельничать? — прошипел надо мной змей, который изредка любит наряжаться в человека. — Приступай к заданию. Завтра в семь будешь отчитываться.

В оцепенении я не сразу нашла в себе силы встать.

Волдеморт так и стоял надо мной выжидательно. Поднявшись с места, я направилась к выходу, бросив обеспокоенный взгляд на госпожу. Даже не оборачиваясь, я чувствовала, что Волдеморт шёл позади меня, должно быть, чтобы проверить, пойду ли я «приступать к делу». Я посеменила к лестнице, чтобы подняться на четвертый этаж, в библиотеку. Одолев один лестничный марш, я услышала удаляющийся шелест его мантии: Лорд наконец отвязался.

Уже возле двери библиотеки я вызвала Фери, чтобы он проверил, удалился ли змей из замка. Фери аппарировал за дверь и обратно, подтвердив моё предположение. Сломя голову я бросилась по лестнице вниз проверять, как там госпожа Катарина. Войдя в банкетный зал, я увидела ту же сцену: госпожа с удовольствием поглощала утку, а креветок и кабачков почти не осталось. Одарив меня улыбкой, она по-матерински нежно произнесла:

— Тёмному Лорду так понравился ужин, ты заметила, душенька?

====== Глава Двадцать Пятая. Человек, Который Смеётся ======

Пятница, 15 февраля 1964 года

Всё утро я провела с госпожой Катариной, внимательно наблюдая за ней, чтобы подметить малейший сдвиг, но ничего такого я не заметила. Госпожа пребывает в непривычно благодушном расположении духа, что ей несвойственно, но жаловаться мне не на что.

Знать бы, что именно Волдеморт накопал в её голове... Но питаю надежду, что обретённые им сведения он не обратит против меня и Ньирбатора. Я ведь тут не по чаинкам гадаю — я полезна ему, и он, безусловно, понимает, как далеко мои мысли ускачут от хоркруксии, если он на каждом шагу будет тиранить меня или госпожу. А эти его запугивания — полагаю, он по-другому не умеет. Мне вспоминается, как Розье передернуло, когда я еле слышно произнесла «Лорд Волдеморт». Если даже он так трепещет, то Лорд, надо полагать, до жути запугал всех, кто его окружает; потому я не вижу особых причин отчаиваться. Другое дело, если б он слыл милейшим существом, и только нам перепадало от его злости — тогда я бы начала подумывать о том, чтобы пуститься в бега.


Сегодня в два часа пополудни я пошла к Варегу. Он послал мне записку, сообщив, что ему понадобиться моя помощь в комнате зелий, чтобы наколдовать защиту на тигель с алмазами. Сперва я подумала, что он только ищет предлог, чтобы уединиться со мной. Но я ошиблась. Не скажу, что от моего душераздирающего крика дрогнули стены комнаты, — ведь я даже не кричала, — но осадок остался.

Тяжело не заметить, что всего за пару дней мы с Варегом отдалились друг от друга. Минуты нежности теперь всё чаще пepeмежаются спорами и размoлвками по всяким мелочам. Сегодняшняя встреча не стала исключением. Мы успели два раза поругаться, но не мирились: привыкли к тому, что перемирие наступает после того, как одна из сторон заговорит. У нас так всегда происходит. Это довольно удобно. Обидно только, что такая привычка не может сократить ту дистанцию, которая внезапно выросла между нами.

Причиной тому стала наша обоюдная занятость. Варег с головой ушёл в эксперименты, а у меня на них времени больше нет. Он успел два раза закончить зелье и заклинание разряда kairos, которое у меня не получилось ещё ни разу только в силу того, что времени не осталось его оттачивать. Сомневаюсь, что успею в скором времени наверстать упущенное. Лорд требует от меня полной отдачи хоркруксии. Разве в моих сил как-нибудь увильнуть?

В общих чертах kairos — это классификация сильнодействующих укрепляющих зелий. Они очищают кровь от следа предыдущих проклятий, и магия впоследствии становится гибче. После больницы мне бы не помешало. Варег предложил мне подкрепиться своим, но мне не нужны его подачки. Я сама сварю что мне нужно, а пока что буду довольствоваться чаем с беленой, которая составляет основу kairos, даром что самую примитивную.

Посредине комнаты зелий у Варега располагается новый стол, на нём стоят замысловатые бронзовые механизмы и репистолы — мозаика из двухсот маленьких стеклянных сосудов, размером каждый с мизинец. Восемь из них содержат по капле крови от отцов-основателей Дурмстранга. Для Варега это сокровищница величайшей ценности. К слову, это реликвия Гонтарёков, но Варег не боится задействовать её в своих экспериментах.

Опасности в его комнате зелий изрядно приумножилось; запах желчи стал сильнее; изобилие хаотического свинца пугает. Но опаснее всего тигель: когда в нём начинают зарождаться алмазы, внутри пылает неукротимый жар. Такие алмазы полагаются для изготовления магических объектов, предусмотренных для проклятия или защиты — в зависимости от волеизъявления алхимика. Не знаю, что Варег собирается с ними делать; он сам пока не уверен. Возможно, будет снабжать лавку Лемаршана.

Ему понадобилась моя помощь в заклинании особой защиты, чтобы обезопасить его родных, которым не очень повезло делить дом с алхимиком.

После завершения заклинания я отвлеченно рассматривала яркие жидкости, которые булькали в сосудах и текли по стеклянным трубкам, словно кровь по венам. Мой взгляд побежал по строкам, написанным на стене: «Величие пробуждает зависть, зависть рождает злобу, а злоба плодит ложь». Николя Фламель. Алхимическое правило гласит, что магии дозволено дополнять природу, но никоим образом она не должна нарушать её законы. Что бы сказал Варег, узнай он о хоркруксии? Что я пошла против всего живого, верней всего.

В продолжении всего времени, проведённого у Варега, мои мысли невольно устремлялись к Волдеморту. Я подумала, что мне понадобится собственная комната зелий, чтобы сварить Лорду зелье из сборника Бартоломью. Моя прежняя комната зелий потерпела крушение после одного эксперимента — к слову, удачного, — и превратилась в один из люков; его-то я не собираюсь открывать ни за что.

Я воспринимала алхимию Варега как кратковременное увлечение, но я его недооценила. Наверное, я должна радоваться, что у него есть чем занять себя, когда меня нет рядом. Он знает, что я что-то исследую для Лорда, он сам сказал, но добавил, что не будет изводить меня расспросами, ведь знает, что поставит меня под угрозу. Когда он это говорил, в его глазах не было противной мне жалости, но было сочувствие. А немного погодя мне показалось, что он смотрел на меня не столько с сочувствием, сколько с опаской. Если всё это, конечно, не игра моего воображения.

Когда разговор зашёл о последних успешных атаках Пожирателей на орденовцев и мракоборцев, Варег резко ответил, что ему без разницы и он не хочет это обсуждать. Я старалась сохранить дружеский тон и с честью выйти из щекотливого положения. Но получилось как всегда — когда речь зашла о кентаврах. Варег запричитал, что о них и вовсе не надо заикаться и не трогать их. Когда я возразила, что это они всех трогают, он пренебрежительно махнул рукой, мол, я не смыслю в таких вещах. Говopил он короткo, категopично, почти не cлушая моих возражений, что выгляделo нecколько смешно: хмурое лицо и ямка на подбopoдкe делали егo похожим на подpocтка. В общем, мы успели два раза поругаться.

Закончилось тем, что он мимоходом вспомнил об Агнесе. Оказывается, она ему пожаловалась, что я больше «не захаживаю на их ужины». Я удивилась, ведь просто так приходить не принято, а «захаживала» я только по её приглашению. Кроме того, мне не очень приятно наблюдать за их семейными ссорами. Старик Каркаров совсем разбуянился, а причиной тому — своенравная дочь, которую всё это забавляет.

Неспроста Агнеса пожаловалась на меня Варегу. А вдруг она подозревает меня в том, что я подозреваю её? Это плохо. Очень, очень плохо. Она может нанести первый удар. Если я добуду доказательства её предательства, я не смогу это так оставить; я просто не выдержу, зная, что этими улицами спокойно разгуливает ведьма, которая послала меня на смерть. Тем более, она видела меня в унизительном, беспомощном состоянии, а наличие такого свидетеля оставляет гадкий осадок. Как посмотрю ей в глаза, так и вижу себя со стороны, лежащей в койке... Нет свидетеля — нет позора, говорит госпожа Катарина. Всё медье видело меня в амфитеатре, но хотя бы не в больничной палате! Короче говоря, с Агнесой дело нечисто. Я могла бы напрямик спросить Лорда, кто на меня донёс. Он должен знать, но, боюсь, что могу этим усугубить своё положение: поди, станет ещё больше потешаться надо мной. Агнеса не числится среди Пожирателей, как её отец и кузен, но, возможно, её наделили какими-то особыми привилегиями?.. Если она окажется невиновной, мало мне будет чести в том, что я так подозревала подругу. Но меня злит то, что Варег, упомянув её в разговоре, перешёл на обвинительный тон.

— Короче, не отталкивай Агнесу, — поучал он меня, перетирая скарабея в металлической ступке. — Она же у тебя единственная подруга. Тины у тебя больше нет.

— Спасибо, что напомнил, — огрызнулась я. — Агнесу я не отталкиваю. Мне сейчас не до посиделок.

— Ты понимаешь, что ты в том замке пропадешь? ПОД ОДНОЙ КРЫШЕЙ С НИМ?! — раскричался Варег ни с того ни с сего. Я оторопело смотрела на него.

— В каком таком замке я пропаду? Это мой дом, болван!

— Просто не глупи! Не отталкивай своих друзей ради такого самозабвенного потакания английскому лорду. Позови Агнесу погулять... Сходите к Лемаршану, там новые сумки завезли.

— Какие, к чёрту, сумки, Варег? Что ты несёшь?

— Ведьмовские сумки — полуартефакты, полуаксессуары, — сквозь зубы процедил он, словно я должна быть в курсе. — Позови Агнесу, отвлекись. Выберешь себе сумку, а я подарю.

— Не нужны мне никакие сумки! Как захочу, то сама пойду и куплю! — Тут меня уже понесло и я зашлась таким хохотом, от которого у меня челюсть разболелась.

Я тут надрываюсь ради души самого великого тёмного волшебника, а он мне о сумках.

Я была рассержена.

Варег мало смыслит в том, во что меня впутали. Впрочем, это не его вина, он хотел бы знать, но обет вряд ли оставит меня в живых, если я его нарушу.

На столе стoял большой кувшин сидpа; вылакав eго, Варег c грохотом тpecнул им об пол. Его глаза загорелись бeзумным огнем.

Я попрощалась с ним в ту самую минуту, когда он крикнул эльфу, чтобы тот накрывал на стол. Хотелось поскорее скрыться от своего сумчатого жениха. Да и время уже подходило к шести.


Возвратившись домой, я узнала, что Фери уже второй день не убирает мою комнату. Вернее, я это заметила. В комнате воцарился бедлам, а также некая тварюга или как её почтительно прозвали — боггарт. Я видела его всего два раза, и второй раз — сегодня.

Распахнув свой шкаф, ни единого платья я не обнаружила, но моему взору предстала огромная чернильная туча, которая тотчас обрела вид разрушенного Ньирбатора. Я сразу догадалась, что это за тварюга, ведь я много чего боюсь, но сокровенный страх у меня только один. В Дурмстранге нас раньше учили, что если хочешь прогнать боггарта, следует от всей души на него выругаться. Лишь недавно светлые умы изобрели «Ридикулус» — не такой феодальный, как предыдущий способ и более толерантный для ушей.

Я потребовала от Фери объяснений, насчёт бедлама. Про боггарта я промолчала: это не его вина. Фери только скорбно покачал головой и сказал: «Это всё Барон». Обратившись к портрету с вопросом, что он сделал эльфу, я услышала:

— Что творится-то, люди добрые! Подходит ко мне этот ушастый и говорит: «Помогите спасти юную Присциллу! Она измотана страшно, а какая была раньше — прямо лебедь, кровь с молоком!» — Барон радостно повёл. — Вот я и послал его... на кухню и пригрозил, чтоб от дел тебя не отрывал.

Недовольная таким поведением и тем, что госпоже Катарине совсем нет дела до того, что творится в замке, я немедленно позвала эльфа, чтобы уладить ситуацию. Разумеется, Барон бы ни за что не извинился, поэтому я просто свела их обоих в комнате и огласила, что конфликт исчерпан и они должны возвращаться к своим обязательствам: Барон — быть советником, а Фери — домовым эльфом. Когда я произносила последние слова, Барон фыркнул, и вспыхнула словесная перепалка. Эльф вцепился в раму своими жилистыми ручками, а Барон начал тыкать шпагой. Время уже подходило к семи. Выбежав наружу, я увидела, что когти почернели. Велев эльфу согнать злость на боггарте, я оставила троих нелюдей и пошла на четвертый этаж.


Во второй раз войдя в комнату Волдеморта, я уже не была похожа на трясущуюся от страха душеньку. Хотя он напугал меня до полусмерти, у него нет тех инфернальных намерений, которые он поначалу себе приписывал. Пока что я ему полезна, а что будет потом, буду думать потом. Предпочитаю не думать о будущем; составлять планы — это не мое. Бык Стюарт — наглядный тому пример.

Ровно в семь я прибыла под дверь Лорда, держа в руке тетрадь. Я постучала — мне никто не отворил. Я стучала два раза. Стоя под дверью, я уловила звуки листания и шипения. Почему Лорд шипит, читая книгу? Хорошая книжка небось. Любознательность взыграла в моей голове, оставляя страх позади. Когда моя рука поднялась, чтобы в третий раз постучать, дверь отворилась, да с таким зловещим скрипом, какой слышен лишь в склепе Баториев.

Волдеморт сидел за письменным столом, а перед ним была развёрнута книга. В его cпокойной позe была oбычная надменная гpация — как будто ничто егo нe волновалo. Освещение было скудным — свечи в канделябре едва мерцали. В камине приплясывали языки пламени.

Бросив на меня беглый взгляд, он нетерпеливо что-то прошипел. Книга захлопнулась, а она... весьма страховидная, что не ускользнуло от меня. Лорд провёл указательным пальцем по облезлому сафьяну, активируя какое-то заклинание. Наверное, защитное. Неужто боится, что я проникну в его комнату полистать книгу? Запретное — это почти всегда что-то стоящее.

В полутьме я подошла и присела. Лорд откинулся на спинку кресла, бесстрастно глядя на меня. Подумав, что мне следует просто отчитаться и поскорее убраться, я вонзила ногти левой руки в ладонь правой и заговорила:

— Милорд, я начала изучать зелье под названием Mora. В вашем обряде оно должно преобразоваться в Morа Hostiis Promeretur, промедление жертвы — на тот случай, если принесённой в жертву жизненной силы будет недостаточно для завершения шестого обряда. А с его помощью удастся расширить интервал, тогда шестой произведется пластичнее, без ущербности обычного действия...

— Ну же, смелее, — перебил меня Лорд, как будто мне не хватало смелости открыть рот. Но я же спокойно говорила! Он нарочно хотел вывести меня из равновесия! Пересилив себя, я сохранила учтивую маску, оставила издёвку без внимания и продолжила:

— Я пришла к выводу, что концепция крестражей не может ограничиваться какой-то одной категорией, но, напротив — в «Розе» имеются сведения, указывающие на существование нескольких. Значит, и обрядов должно быть несколько. Тот, которым вы пользуетесь, скорее всего, требует слишком много отдачи. Я ознакомилась с ним ещё в Дурмстранге, его считают базисным для первого и второго. Особое место в шестом будет отводится магии солипсизму, в рамках которой возможны различные манипуляции. Пространственно-временные отношения во время обряда должны быть доведены до такого понимания, когда они являются не отношениями, а способом представления, уподобляющему шестой новому генезису. Солипсизм третьего-четвертого не использует механизм первого-второго за ненадобностью. То же самое касается пятого-шестого. Я говорю о них в парном отношении, поскольку, как я предположила в прошлый раз, исход шестого зависит от успеха пятого.

Меня насторожило выражение лица Лорда, точнее, отсутствие на нем всякого выражения. Он смотрел на меня свысока и качал головой. Проклятье.

— Присцилла, дорогая, — едко протянул он, — я весьма впечатлён твоей горячечной речью, но... ты разве не говоришь о зелье, которое зависит от определённой комбинации небесных тел? Я и без тебя знаю, насколько важна солипсическая магия в хоркруксии, но даже при такой чудной комбинации мне придётся ждать немало времени. Ты бы ещё придумала, как перенаправить течение времени.

Убийственный взгляд. А секунду спустя — медоточивый голос:

— А теперь будь так добра и напомни, что требуется для Mora?

Лорд откровенно издевался. Сложно очертить пределы его радости, когда он вот так потешается, ожидая, что мой ответ даст ему больше почвы для насмешек.

— Mora требует затмения Луны в противостоянии с Марсом, которое происходит каждые пять-шесть лет. — Я подумала, что Лорд сейчас во второй раз сразится с желанием прикончить меня или хотя бы скрутить в бараний рог.

— И ты говоришь мне это без зазрения совести? — Его глаза полыхнули красным. Я вздрогнула. — Думаешь, я буду играть с тобой, точно кошка с мышкой, даже если ты будешь играть в поддавки? Ты только тянешь время, глупая девчонка!

— Милорд, не упрекайте меня в желании жить, — процедила я, вонзая ногти глубже. — Вы ведь сами сказали, что у меня достаточно времени, чтобы получилось «безболезненно и в совершенстве». Если я подставлю вам зеркало, в котором вы себя не узнаете, не корите меня потом за то, что вам не понравилось отражение.

Синие глаза с багpoвыми искpами на дне зрачков испытующе смотрели на меня, а я не находила себе места. Дрожащие руки-то можно спрятать, но как спрятать лицо...

— Жить хочешь... — протянул он лениво с напускным удивлением, будто я обмолвилась о каком-то неправдоподобном капризе. Взял в руку палочку, Лорд отвлеченно начать её поглаживать. — Похвально, похвально. Ты, как я вижу, уже не дрожишь? Прекрасно. Иметь дело с особью, поминутно теряющей от страха сознание, было для меня довольно-таки неудобно.

— Не могу понять, за что вы ко мне так придираетесь... Я тружусь не покладая рук для вашего блага.

— Иначе и быть не может, дурочка.

— Могло быть иначе. Я могла избрать смерть, но...

— Замолчи! Ты должна благодарить меня, — прошипел он злобно. — Я спас тебя.

— От чего? — нахмурилась я.

— «От чего, милорд», соблюдаем манеры, юная Присцилла, — поддразнил он, упиваясь своим превосходством.

— От чего вы спасли меня, милорд? — послушно спросила я.

— От посредственности.

Немного помедлив, Лорд продолжил:

— Моя репутация величайшего темного волшебника незыблема. Я раздвинул границы магии. Я сам себя создал. Cлава cкоротeчна, но мне нет дела до cлавы, я жажду бeccмертия. И я ожидаю от тебя результатов. Лучше тебе дать мне толковый отчёт, чем уклоняться.

— Я не уклоняюсь, милорд, — был мой ответ, и я тяжко вздохнула из-за того гадкого ощущения, когда тебя обвиняют безосновательно. — У меня даже времени нет отвлекаться на свои дела...

— Да какие у тебя могут быть дела! — небрежно отрезал он. — У тебя всего одно дело. Слышала, какие дела я поручаю своим слугам?

— Слышала, милорд.

Это был тонко рассчитанный маневp с целью вовлечь меня в cпор, cxватиться со мной и выйти побeдителем. Но я не ввязывалась ни в какой спор. Я лишь тихо взбесилась и надеялась, что Лорд этого не заметит.

— Когда ты злишься, у тебя на щеках вспыхивает такой гневный румянец, — вкрадчиво заговорил он, — и в твоих чертах проступает сходство с папашей. Но где он теперь, подумай. Что бы он почувствовал, узнай он, как неважно обращаются с его дочерью? Если б он только знал, что пребывающая в душевном смятении Катарина не может больше защитить маленькую Присциллу, а умеет только нахваливать подливку, тряпки и обивку.

Внезапно на пылающие поленья в камине обрушились жёсткие удары кочергой. Звук был похож на дробление костей.

— Что бы подумал папенька, узнай он, что малышка Присцилла бродит по тёмным коридорам Ньирбатора, зажав рот ладонями, чтобы не закричать...

Испытующий взгляд Лорда медленно скользил по моему лицу. Казалось, он хотел уловить мою реакцию и насытиться моим страданием. Но я не страдала. Слишком много времени прошло — девятый год уже. Мои злободневные заботы вытеснили потребность в сокрушении о былом.

— Такого я никогда не делала... милорд, — ответила я, и от страха перед тем, что он ещё придумает, невольно улыбнулась.

— Хорошо, — ответил он ровным тоном.

Кровь прильнула к моей голове. Я ощутила, как по всему телу растеклась приятная усталость, как будто я выдержала тяжкий поединок и магия предвкушала отдых.

Пауза продлилась недолго. Неожиданно Лорд потребовал мою тетрадь. Положив её на стол, он что-то прошипел на парселтанге, тетрадь наполнилась мягким сиянием. Я наблюдала и никак не могла понять, что это значит.

— Можно спросить, что это было, милорд?

Ответа не последовало.

Лорд откинулся на спинку кресла, как в начале, и упрямо смотрел на меня. Около минуты я продержалась, не отводя взгляда из-за какого-то упрямства, но затем опустила взгляд, будто мой взор был прожжен насквозь. Это не была легилименция, я точно знаю... или была?

Ну почему так сложилось, что у нас легилименция считается постыдным делом? Лучше б нас тщательно обучали ей. Или хотя бы той же безобидной окклюменции! Тогда я бы точно знала, когда Лорд смотрит, чтобы просто смотреть, а когда он листает меня... Я взяла на заметку попробовать самостоятельно освоить, по меньшей мере, начальные навыки данных отраслей магии.

Ещё говорит, у меня дел больше нет. Да у меня уйма дел! Лишь из-за него я ничего не успеваю.

====== Глава Двадцать Шестая. Сострадание ======

Суббота, 16 февраля 1964 года

Проснувшись сегодня утром, я лежала на высоко взбитых подушках и ещё долго томилась в постели. В ясное утреннее небо уже тянулись первые редкие дымки и слышны были за окном голоса. Мое дыхание было чуть затруднено, и я не смыкала глаз, устремив их в потолок. Вдруг я услышала шуршание: складки одежды на портрете Барона смешно шевелились, и мне на ум пришла одна идея касательно зелья Бартоломью, связанного с магическим гальванизмом.

Взяв в руки тетрадь, чтобы законспектировать свеженькую, я увидела, что Лорд оставил запись:

«Семь служит основой концепции нескончаемости. Возможность седьмого крестража вoзникает из cферы, oбъединяющей мышление и объект. Oбъект поддается мышлению непocpeдственно в делимости. Ceмь крестражей иерархизируют вecь их корпуc cилой coбственного бытия, ибо ничего великого не бывает без деления. В головном мозге имeeтся ceмь полocтей, которые на пpoтяжении жизни остаются пустыми в обычном cмысле этого слова. Они наполнены самосознанием, причём каждая из них имеет свою текстуру, соответствующую состоянию coзнания. В древности эти полости назывались семью гаpмониями или шкалой божecтвенных гармоний. Именно в них отражаются образы крестражей, если им cуждено сохраниться в памяти. В этих полостях размещаются «мозговые звезды», как определял их Годелот, видимые как мepцающие пустоты. Между вершиной сосуда мозга и оконечностью лба можно различить семь одинаковых пространств. Здесь назначено быть сиянию семи планет, Луне — спереди, Cолнцу — в cepeдине. C течением времени эти полости или ячейки для вложения образа каждого крестража, оказываются соединены протоками или стержнями, как на рисунке кристалла-семигранника. Такой рисунок был изображен в одной из первых инкунабул, озаглавленной «Mors Pristinam». В созидательном образе каждого крестража обнаруживается сосуд с небольшим хвостом, который шевелится, приводимый в чувство человеческим присутствием. А головной мозг крестража уподобляется голове змеи»

Бароновы кальсоны!.. Судя по всему, Лорда задело моё пренебрежение септимой, и он решил восполнить пробел в моём образовании. Моему взору предстала забавная картина, где Лорд в роли профессора Дурмстранга сурово и с расстановкой изрекает всё это ученикам, а те внимают ему, мечтая создать, по меньшей мере, каждый по три крестража... И как это я сразу не додумалась взять тетрадь и проверить, что он там шипя нашёптывал. Какая же я нерасторопная. Бедный Лорд, с кем он связался... Ладно, шутки в сторону.

Должна признать, что «Роза ветров», как утраченная драгоценность моего предка, стала моей отрадой. Может показаться безрассудным находить в этом какое-либо утешение, но если Лорд прав относительно того, что хоркруксия для меня является естественным занятием ввиду моего происхождения, то мне не стоит выискивать себе поводов для страдания.

Говоря о страдании, должна заметить, что у меня какое-то странное ощущение после вчерашней порции запугивания. Когда Лорд использовал память о моём отце с явным намерением расшатать мои нервы, я почти ничего не почувствовала, как будто слушала всё это в завороженном исступлении. Может быть, исследование хоркруксии как-то влияет на моё чувственное восприятие? Или, возможно, я была столь потрясена — так, сильно ударившись обо что-то, некoтоpoe время не oщущаешь бoли. «Папаша» и «папенька»... какие дурацкие слова. Почему нельзя было сказать просто «отец»?

Я заметила, что враждебность Лорда чередуется со сдержанностью, а буйные вспышки — с равнодушием. Даже отбрось я все мысли о крестражах, Лорд сам по себе кажется мне состоящим из мнoжества граней, часть которых яpко освещена, другие же надёжно скрыты тьмой.


— Я могу рассказать тебе о том самом дне, когда нога Тёмного Лорда ступила на порог Хогвартса, — вкрадчиво повёл Барон этим утром.

От неожиданности я упустила малахитовую расчёску и нечаянно наступила на неё. Она звонко затрещала, а я загрустила: то был подарок Варега.

— Ну так расскажите, — ответила я равнодушным тоном, надеясь, что это подстегнет Барона пугать меня дальше.

— А вдруг он пороется в твоей головушке? — ехидно похохатывая, Барон в придачу многозначительно поцокал языком. — Никому не нравится, когда кто-нибудь знает, с чего они начинали...

— А как же Мальсибер и Розье? Они ведь учились с ним. Разве они не знают, с чего он начинал? И ничего, живы. Зачем вы меня дразните, а?

— Да это просто сурки поганые! — возмущённо проворчал он. — Ты смеешь сравнивать ценность моих сведений с бреднями этих холуев?!

— Хотите сказать, только вы знаете правду? Набиваете себе цену, монсеньёр? — рассмеялась я, закрывая его портьерой, чтобы переодеться.

— Нет, не только я, неблагодарная ты такая! Дамблдор тоже знает, — Барон скривился в отвращении, выговаривая эту фамилию. — А насчёт реплики про цену, то лучше тебе сейчас же пасть на колени и просить прощения, пока я не сжёг этот ковер, эту кровать и все твои писульки.

— Ваши искры, достопочтенный Стефан, это ещё не поджег!

— Так ты будешь умолять меня рассказать тебе о Темном Лорде?

— Не буду. Мне жить не надоело, — буркнула я, задержав взгляд на «Розе ветров». — Вы уже рассказали мне о Диадеме — и толку с того?

Барон что-то проворчал про то, что я должна соблюдать привычную для него церемонию, но я вышла из комнаты, оставив его во тьме тяжелой портьеры.

Туман вoкруг таинственной личности Лорда кажется мне теперь ещё более непроницаемым. Не знаю, что подразумевает Барон под словами «Никому не нравится, когда кто-нибудь знает, с чего они начинали...» Быть может, он имеет в виду, что тот не отличался умом или был недисциплинированным... Мне это, однако, кажется маловероятным, и загадочный тон Барона не сулит ничего хорошего.

Воскресенье, 17 февраля

Я по-прежнему внимательно наблюдаю за госпожой Катариной, чтобы не упустить, если с ней будет что не так. Понятия не имею, что вошло в Обливиэйт, но госпожа целыми днями пребывает в хорошем расположении духа и занимается делами, которые раньше не пользовались её одобрением. Со стороны может показаться, что она прямо-таки витает в облаках. «Видишь, какой он славный, какой любезный, — сказала она мне с азартом квиддичной болельщицы, — а ты так боялась! Гость из него почти незаметный!»

Да уж, пока госпожа порхает в облаках, Лорд наверняка обыскивает каждый уголок замка. Не знаю, как к этому относится. Это такие мелочи по сравнению с тем, что он может безнаказанно отправить нас к праотцам. Хочет драгоценности графини? Пусть берёт. Касательно люков я могу быть спокойна — они ему не подвластны.

Сегодня я застала госпожу в дальних покоях на втором этаже — в светлом салоне с высокими витражными окнами. Госпожа корпела над шитьём, да простит её Эржебета. Когда я спросила, почему она не поручит шитьё Фери, в ответ услышала, что иногда, мол, полезно самой потрудиться. Скажи я ей такое, она бы назвала меня грязнокровкой.

Госпожа верит, что работают только заурядные волшебники, а одарённые всецело посвящают себя магии. Узнав, что Мальсибер работает в Министерстве, госпожа заявила, что это английский климат на нём дурно сказался. Также она возмущалась, когда господин Олливандер позволил дочери работать в своей лавке. Госпожа считает, что этим он отнял у Тины драгоценное время, которое она могла потратить на отшлифовку магии, а не на примитивный сбор компонентов. Я не согласна с ней, ведь благодаря такой работе Тина много путешествует, заводит интересные знакомства и приобретает полезный опыт.

Устроившись на софе напротив госпожи, я наблюдала, как её волшебная палочка научилась вдевать нитку в иглу — это стало для меня жутким откровением. Меня обуял какой-то поистине первобытный ужас: мыслимо ли здесь такое безобразие? А вдруг Ньирбатор ополчится на госпожу за такое... такое маггловство? Если б Фери это увидел, он бы покончил с собой. Домашний эльф не смог бы совладать с такой обидой.

В довершении к этой неказистой картине, госпожа начала носить на плечах атлаcную poзовую шаль c бахромой; шерстяную накидку она совсем забросила. Не знай я госпожу, я бы подумала, что она влюбилась.

В памяти всплыл пятый пункт брошюры Британского Министерства: «Если у вас возникло впечатление, что кто-то из членов семьи, коллег, друзей или соседей ведёт себя необычно, немедленно обратитесь в Группу обеспечения магического правопорядка. Возможно, вы столкнулись с человеком, находящимся под действием заклятия Империус»

А вдруг Лорд в самом деле империуснул её? Но зачем — чтобы шитьём занималась? Нелепица какая-то. Дурацкое шитьё напомнило мне о сне с рыжими девушками. Холодок пробежал по спине.

«Великий Салах-аз-зар обрёл в своём Наследнике достойного продолжателя дела. Тёмный Лорд продемонстрировал всем свою способность к владычеству, — воодушевлённо повествовала госпожа, поднимая взгляд время от времени, чтобы проверить, слушаю ли я её. — Рядом с ним хватает людей, способных прекрасно справляться со всеми трудностями. И мы — в их числе. Тёмному Лорду больше незачем взваливать на себя одного бремя столь благородного дела. Владычество Тёмного Лорда никому из нас не причинит зла, напротив — многие будут обязаны ему своей карьерой, а то и свободой. Благодаря его стараниям министр Габор больше не предается мечтам, а строит новое будущее для всех чистых кровей Венгрии. Великие умы современности — Сэлвин, Картахара и Шиндер — объединились ради служения великим целям Тёмного Лорда, и он в награду поспособствует возвращению Дурмстрангу былой славы. Если среди толпы льстецов, которые заискивают перед ним, не окажется ни одного друга, он всегда может положиться на нас. Только у нас хватит мужества, вопреки всем английским обывателям, остаться ему верными. Да сгинут все, кто без устали трудится над тем, чтобы погубить его. Он охладит пыл всех этих ничтожеств...»


После посиделок с госпожой у меня голова шла кругом. Я так устала от её проповеди, что решила прибегнуть к единственно помогающему мне в таких случаях лекарству — раскрытию люков. Долго выбирать мне не пришлось. На третьем этаже я увидела самый вожделенный.

Прямо под люком в потолке стоял небольшой металический резервуар, как будто приглашая меня поскорее туда заглянуть. Пару дней назад его там не было; мне кажется, что я «охочусь» именно за этим заманчивым люком, который норовит от меня улизнуть, но неизменно даёт о себе знать.

Обмотав косу вокруг шеи, чтобы случаем не пострадала, я взобралась на резервуар, охваченная притом поистине авантюрным задором. Тщательно осмотрев люк, я начала раздвигать его скобы, проделывая всё это мысленно, — как положено по обычаю, — хотя легче было бы с палочкой.

Только-только в моей душе загорелся огонёк предвкушения, как я услышала своё имя, произнесённое в очень зловещей манере. Этой манерой Лорд Волдеморт, должно быть, стремился вывести меня из равновесия. Раз услышав, какой интонацией госпожа обращается ко мне, он уже никогда не перестанет передразнивать.

Когда я слезла с резервуара и отряхнулась, Лорд смерил меня холодным уничижительным взглядом. Я испугалась, помыслив, что сейчас он прикажет открывать люк перед ним, доставать сокровище, немедленно отдать ему... Мои испуг вылился в озлобленное выражение лица, которое я имела несчастье увидеть в зеркале, висящем напротив. Я сразу перекроила его на глуповатую улыбку, хотя опасения мои не оправдались. Лорд лишь обронил, чтобы я «не занималась ерундой и вела себя прилично».

Ничего себе ерунда! А если здесь таится крестраж Годелота? То, что он спрятал его в подвале, ещё ничего не значит. Замок мог переместить подвал на любой из этажей. В Ньирбаторе всё возможно. Но я не стала распространяться об этом. Такому человеку нельзя ничего доказывать.

Я намеревалась спросить его о госпоже, но духу не хватило. Более того мне показалось, что мысленно Лорд был где-то далеко. Похоже, отрешенный Волдеморт — это самый безопасный Волдеморт. Под его надзирательским проводом я пошла в сторону библиотеки, а по пути вспомнила, что хотела спросить его, что ему известно о взаимодействии хоркруксии с гальваническими зельями. Повернувшись к нему, я успела произнести лишь половинку первого слова.

«Мне не до тебя! Если ты в самом деле намерена сообщить мне что-то дельное, у тебя есть время к вечеру, чтобы подготовиться и не мямлить при мне», — бесцеремонно отрезал он, затем в три шага преодолел коридор и покинул замок.

Его «салах-аз-зарова» надменность отбила у меня желание «подготовиться». В прошлый раз я не мямлила, а отчитывалась твёрдо. Обманщик бессовестный. Но я проглотила обиду. Он всё это говорит, чтобы задеть меня, это его отличительная черта и даже более — опознавательная примета. Лорд отбил у меня всякое желание распечатывать люк. Впрочем, я быстро нашла в этом положительную сторону.

Торопливо сбежав по ступеням лестницы, я пересекла холл и вошла в ярко-оранжевую кухню Фери. Взяв две бутылки сливочного пива, я предупредила эльфа, что иду к Гонтарёку.

«Молодец, юная госпожа Присцилла! — пропищал эльф, прижимая дрожащую ладошку к левой щеке. — Вы должны уделять больше внимания своему жениху!»


Гонтарёк без каких-либо вступлений сунул мне в руки сегодняшний выпуск «Ежедневного пророка». Я озадачено посмотрела на него, но он лишь кивнул мне на газету.

«ЖЕСТОКОЕ УБИЙСТВО ЦЕЛОЙ СЕМЬИ»

«Деревня Лох-Ломонд в Шотландии стала ареной зверского убийства: целая семья была убита с жестокостью, заставляющей усомниться в том, что виновником убийства был человек. Все факты указывают на то, что семья пала очередной жертвой Того-Кого-Нельзя-Называть. Этим утром были обнаружены останки пятерых членов семьи МакКиннон в их доме. Робин МакКиннон, 44, Джоанна МакКиннон, 42, Марвуд МакКиннон, 23, Марлин МакКиннон, 19, Мартин МакКиннон, 17. Над их домом на отшибе деревни в течение почти шести часов витала Чёрная Метка.

Мракоборцы, прибывшие на место преступления этим утром, поразились жестокости данного убийства. То, что осталось от МакКиноннон, было похоже на груду разрозненных кусков. Полуразрушенный дом является свидетельством того, что семья сражалась до последнего. Известно, что Марлин МакКиннон была участницей Ордена Феникса, организации Альбуса Дамблдора, созданной для борьбы с Тем-Кого-Нельзя-Называть.

«После такого вопиющего случая расправы мы убеждаемся, что к борьбе с Тем-Кого-Нельзя-Называть должны подключаться только матёрые волки Аврората, а не дети, которым захотелось поиграть в войну», — прокомментировал Бартемиус Крауч.

В Британии целые сутки не умолкают голоса, с апломбом доказывающие, что волшебники не должны молчать и терпеть такое, а если они предпочитают покорно мириться с подобным ужасом, то так им и надо. Но что это за непутёвые волшебники, и где они, горемыки, прячутся, и по какой причине прячутся, и почему так упорно не желают отстаивать свои жизни и жизни соотечественников...»

Ниже был приведён некролог Марлин от профессора трансфигурации в Хогвартсе Минервы Макгонагалл, для которой Марлин была любимицей.

— Тебе Тина ничего не пишет? — вдруг спросил Варег, когда я дочитала.

— К её и моему счастью не пишет, — отозвалась я и посмотрела на него с укоризной. — Зачем ты вообще спрашиваешь? Зачем напоминаешь мне о... потерянной дружбе?

— А если б на месте этой Марлин была Тина, как бы тебе было?

— К чему ты клонишь?

— К чему? А ты подумай! Пожиратели целую семью превратили в красно-лиловую жижу. Ты читала подробности? В их останках копошились почтовые совы... Они... ОНИ ПРИНЕСЛИ ИМ ПОЧТУ! — Варег сорвался на крик. Я молчала.

Он встал и начать наматывать круги по комнате, шаpкая по полу дoмашними тапочками.

— Меня просто выворачивает. Молодая девушка... её братья... они не заслужили такой смерти.

— Лестрейндж тоже молодая девушка, или ты забыл, что мы с ней сделали?

— Это не идёт ни в какое сравнение, Приска! Она бестия конченая, на человека мало походит.

— Что ты несёшь? Разве не ты восхищался Пожирателями, когда они только притопали сюда? Разве не ты знал всё намного раньше меня и побуждал меня «образумиться» и не стоять у них на пути? Что изменилось?

— Во-первых, ты изменилась, — заявил он авторитетным тоном. — Со дня прибытия Темного Лорда ты замкнулась в себе, редко выходишь из замка, постоянно чем-то занята. Даже когда ты рядом, ты далеко. Я не могу достучаться до тебя... Не сердись на меня за бестактный вопрос, но что с тобой происходит? Ты так самозабвенно отдалась какому-то заданию? Настолько, что даже не находишь времени на меня? Я постоянно думаю о тебе, а ты обо мне думаешь? — он так торопился всё это высказать, что у него сбилось дыхание.

— Варег, ты же знаешь, у меня задание от Тёмного Лорда, — отвечала я как можно мягче. — Я стараюсь... я не могу допустить промах...

— Приска, ты хоть понимаешь, что это он приказал убить всю семью МакКиннонов? Или ты уже настолько не соображаешь? Так стараешься, что забыла, кто живёт в твоем доме?

— Да что ты завёлся... — от усталости и досады мой голос потух. — Ты не знаешь его... он может нас всех в бараний рог согнуть. Это тебе не какой-то Ангреноген-квиддичист... Ты жаждешь моей смерти, если намекаешь мне, чтобы я пошла против него.

— Я не говорил такого, — Варег отвечал горячечно. Его лоб слегка покрывала испарина.

— Тогда к чему ты клонишь?

— Я разочарован, — отрезал он, отворачивая взгляд. — Я разочарован в Темном Лорде... точно пелена с глаз спала. Я поступил опрометчиво, когда поверил в эти идеи... Ты ведь поддерживаешь Крауча?

— Смеёшься? Я просто читаю новости, которые он комментирует. Нужно знать, что говорит противник, это дает полный обзор. До приезда Лорда я могла быть на распутье, но теперь я уже определилась...

— Мне больно слышать это от тебя, Приска. Я беспокоюсь о нашем будущем.

— Ты выбрал чертовски неподходящее время, чтобы беспокоиться о будущем, Варег. Неужели я стала в твоих глазах прокаженной из-за того, что у меня дома живёт Волдеморт? Ты надеешься, что сможешь что-либо изменить? Или ты считаешь, что я одобряю его методы? Нет, разумеется. Но чувства не должны возобладать над разумом. Ты лицемер, Гонтарёк. Не знай ты его методов, ты бы по-прежнему был очарован его идеями.

— Да, теперь я это признаю. Если б я не знал правды, я бы идеализировал его, это так. Но теперь-то я знаю. Мне импонировала только... сноровка Пожирателей, — Варег вдруг умолк.

В комнате воцарилась гробовая тишина.

— Но я-то думал, что он сокрушит магглов и грязнокровок, — заговорил Варег с каким-то странным сердоболием, — а он просто стирает в порошок всех, кто стоит у него на пути...

— МакКинноны и были грязнокровками, — перебила я. — Твоя тирада неубедительна.

— Как? Как тебе втолковать... — осекся он. Затем выпалил несколько ругательств. — Тут дело уже не в чистокровии, а в ЖАЖДЕ ВЛАСТИ! Нельзя забывать, что у нас уже был и Гриндельвальд, и Ангреноген... Ми знаем этих узурпаторов. Если ты думаешь, что выслужишься перед Лордом и обретёшь иммунитет от всех бед, то ты сильно заблуждаешься. Благосклонность таких чудовищ мнительна. Он непредсказуем.

Горькая обида сдавила мне горло. «Выслужишься», этот белобрысый рассуждает обо мне, как Шиндер — в контексте какого-то блистательного будущего. А у меня на уме не окочуриться, сохранить Ньирбатор, уберечь госпожу...

— Мне обидно слышать такое от тебя. Так может молоть языком лишь Дамблдор. Только не говори мне, что ты покупаешь у Лугоши запрещённую прессу...

— А если покупаю, то что? — нагло выпалил он.

— Если у тебя обнаружат этот мусор, и будут пытать тебя, я не стану за тебя заступаться, так и знай! — вскричала я не своим голосом, не сдерживая злости. — Я не подставлю себя под удар из-за тебя. Лучше б ты сидел со своим тиглем и заботился о семье. Из-за тебя им тоже может перепасть.

Покосившись на меня, Варег сьязвил:

— Спасибо тебе за предупреждение, милая, хотя оно скорее напоминает угрозу. Небось от него уже нахваталась?

Я пропустила этот выпад мимо ушей.

— А что с госпожой Катариной? Почему она больше не заходит к нам? Что с вами двумя происходит? Я теперь вижу на вашем примере, что он делает с людьми, если не убивает...

Эти слова были произнесены с таким самомнением, что моя досада удвоилась.

— Мне тошно от твоего нытья, Варег. Ты звучишь жалко. Тебе невдомек, что мне пришлось пережить в первую неделю этого сожительства... это был какой-то непрерывный поцелуй дементора...

— Что он с тобой сделал, Приска? Он так запугал тебя? Расскажи по порядку, что там было... — Варег присел возле меня. Поймав намёк на жалость, мне стало противно.

— Да он всех запугивает, не в этом суть. Впрочем, думай как хочешь. Называй, как хочешь. Я не выбирала сторону, это она меня выбрала, а я пошла навстречу. Вот и всё.

Я поднялась с места, от головной боли у меня мутилось в глазах, но я не подала виду. Затаивание собственной боли доставило мне какое-то мрачное удовольствие.

— Приска, постой...

— Оставь меня в покое.


Одолеваемая тягостными мыслями, я и не заметила, как дошла до своего замка. Вернулась ровно в шесть. Оставался час, чтобы прийти в себя после ссоры с Варегом. Я не была готова к такому повороту событий. От кого, от кого, но от Варега я не ожидала таких нападок. Было б из-за кого беситься! Из-за каких-то МакКиннонов, которых он знать не знает. Как можно жалеть того, кого не знаешь? Варег, как и большинство наших сверстников, отнюдь не склонен к состраданию. Наблюдать в нём такую метаморфозу для меня не то, что неожиданно, а страшновато. Когда человек, которого знаешь как облупленного, проявляет несвойственные ему качества, это отталкивает. А вдруг наши пути разойдутся?.. Не будь мы так привязаны друг к другу, никакая детская помолвка не смогла бы удержать нас вместе. А теперь я ощущаю угрозу. Какие-то МакКинноны треклятые! Да хоть бы десять МакКиннонов! Это не должно ставать между нами...

И когда он только успел переметнуться? Именно сейчас, когда ситуация накалилась, когда ходит молва, что в глуши могут шнырять мракоборцы, и Пожиратели схватят любого, кого заподозрят в нелояльности Лорду. Когда в его голове успели поселиться такие опасные мысли, если он всё время был занят алхимией?

Это же Варег, мой самый близкий человек. Мой самый первый враг. Самый лучший друг. Жених. Соучастник. Любовник. Тот, ближе которого у меня нет.

Когда я почувствовала, что расплачусь, я отрыла тетрадь и погрузилась в хоркруксию, которая в тот момент оказалась для меня спасательной соломиной в этом море невыплаканных слёз.

Сравнение Годелота души с розой всё более кажется мне неверным. Один опус ещё можно понять и принять. Но множественный крестраж больше походит на кровавого орла. Неужели Лорд так сильно ненавидит себя, что принимает самобичевание за самолюбование? Скажи я ему это, что меня постигнет? Наверняка составлю компанию старичку в пещере короля Иштвана...

В семь я постучалась в его дверь, но никто не открыл. Я проверила когти над входной дверью: они не почернели.

Он не пришёл.

Я простояла у его двери четыре часа, боясь, что он вернётся, как только я уйду. Томительно тянулся час за часом, а Лорд упорно не желал приходить.

Он не пришёл.

====== Глава Двадцать Седьмая. Carpe Noctem ======

Понедельник, 18 февраля 1964 года

В дверь моей комнаты настойчиво стучали, но я не решалась по-настоящему проснуться. Уже добрых полчаса я томилась в полусне. Приоткрывая глаза, я вспоминала о вчерашнем дне — и снова засыпала. Ещё минутку, ещё чуть-чуть... Скоро я буду вырвана из безмятежных снов и отдана в распоряжение нового мира под владычеством Тёмного Лорда. Я вспомнила о Вареге. Его крик стоял в моих ушах. Треклятые МакКинноны. Отвоевали б свое право на жизнь — их было пятеро, целая армия! Учили бы непростительные заклятия, на упырях тренировались бы. Или, может, у них там приветствуется только бытовая магия? У нас здесь совершенно иной мир. Лорд подчинил себе половину магической Европы. Авторитетные и сановитые маги идут за ним. Он — сила, закон и власть. Великобритания остается оплотом сопротивления; там живут дети, которые слушают сказки всяких Дамбидеров... Домбилдодеров... Не то чтобы я спала, или даже дремала. Скорее всего, я бодрствовала с крепко закрытыми глазами.

Богатырский стук в дверь разбудил меня со всей определённостью.

— Юная госпожа Присцилла! — пропищал голосок.

— Чего тебе, Фери? — прохрипела я из-под одеяла.

— Тёмный Лорд требует, чтобы вы спустились!

— Не выдумывай тут! Уходи, не то накажу!

— Темный Лорд велел мне: иди разбуди ту бездельницу, — эльф не то пищал, не то визжал. — Не в обиду вам цитирую дословно.

— Чего это ты по замку шатаешься? Ты же говорил, что больше не выйдешь из кухни?

— Госпожа приказала выходить, иначе она казнит меня! Но если вы не выйдете, Тёмный Лорд казнит меня первый.

— Тебе лучше выйти, — вдруг подал голос Барон Баторий.

Сверля меня взглядом матовой темноты, его пальцы поглаживали меховую оборку, а тон прозвучал, как констатация последнего факта моей жизни.

Я соскользнула с постели и стала одеваться, чувствуя, что Барон улыбается, но, быстро взглянув на него, не успела поймать улыбки: только слегка приподнятый уголок жёстко сложенных усов.

Принарядившись я не спеша спустилась по лестнице в холл. Оставалось ещё шесть ступенек, когда я услышала холодный высокий голос:

— Знаешь ли ты разницу между дисциплиной и субординацией?

— Я не настолько искушена в обоих, как вы, милорд, — ответила я. У меня было такое ощущение, словно очень больной человек спрашивает меня, не больна ли я.

Лорд скривился. Его склеры горели красным огнем, идущим из глубины его... души.

— Возможно, ты предпочла бы, чтобы я растаял, как порождение твоего сонного разума? — прошипел он. — Куда ты пропала вчера?

— Вы не пришли, — тихо сказала я. — Я думала, вы забыли о встрече. Я пошла спать, уставшая от дел. Что мне б...

— Замолчи! — резко оборвал он меня. — У тебя нет никаких дел. У тебя всего одно дело! Ты не имеешь права растрачивать попусту подаренное тебе время! — он шипел так противно, что хотелось заткнуть уши.

Красная кайма его глаз парализовала меня. Я не могла отвести взгляда.

— Как ты смеешь заставлять меня ждать? Я что, должен посылать за тобой прислугу? Запомни раз и навсегда: когда я вхожу в Ньирбатор, ты должна бодрствовать и дрожать в страхе за свою никчёмную жизнь.

— Да, милорд, простите. Усталость вогнала меня в долгий сон.

— От чего ты устала, бездельница? — фыркнул он точь-в-точь как Барон.

— Я четыре часа ждала под вашей дверью.

— И что с того? Я могу хоть каждый вечер назначать встречу и не приходить, но ты должна быть там. Ты — никто, тебе понятно? Если ты ещё раз посмеешь мне прекословить, то узнаешь, почему меня не называют по имени.

«Как странно, — я подумала, — что я до сих пор не удосужилась поинтересоваться, почему его действительно именуют Тем-Кого-Нельзя-Называть. С ума сойти, да я даже имени его не знаю!»

В ответ я покорно кивнула, уставившись на последнюю ступеньку, которую не осмеливалась перешагнуть. Шорох многих юбок возвестил о пришествии госпожи Катарины. Позади неё шлёпал Фери, но по пути он успел затеряться в складках штор: гаденыш боится наказания, но ему невтерпёж подслушивать. Госпожа похвалила меня за то, что я наконец проснулась, как будто это что-то фантастически неподъемное. «Представьте себя, я наделена способностью просыпаться! Я на что-то гожусь!», — тяжкий стон едва не прорвался у меня. А госпожа более всего, разумеется, была рада видеть Волдеморта в нашем мрачном холле. Не знаю, где были её глаза; она как бы не замечала, что он нешуточно взбешён.

Лорд между тем продолжал сверлить меня взглядом.

— Что ж, Приска, расскажи-ка мне о своих делах?

Я подняла на него глаза, недоумевая; затем посмотрела на шторы, высматривая эльфа, чтобы подставить его под горячую руку Волдеморта, — но тот исхитрившись вовремя испарился.

— Мои дела недостойны вашего внимания, милорд, это всё пустяки... — бормотала я себе под нос.

— Милорд, у Присциллы очень много дел, — вмешалась госпожа, сверкая светской улыбкой, — но прежде всего она прекрасно осознает свой женский долг и не позволяет себе пренебрегать узами будущего брака...

Под презрительным взглядом Лорда глаза госпожи прямо-таки заюлили. Она начала городить такую околесицу, сам дементор ногу сломит: о старой семейной традиции дарить помолвленной девушке лошадь.

— ... тогда мне приобрели превосходного жеребца, дабы предоставить мне возможность упражняться в верховой езде. Я зарекомендовала себя опытной всадницей. Вечерами я скакала на конный променад по деревне вокруг Ньирбатора. Живи Приска лет тридцать назад, ей бы тоже пришлось учиться. А ты что думаешь по этому поводу, душенька?

«Ради всех Баториев, заткнитесь вы наконец! — я вложила в свой умоляющий взгляд, — иначе Милорд сейчас пришьёт нас обеих!» Восковая личина чернокнижника ничем не выдавала того, что таилось в его голове. Мрак погуще тьмы. Время поджимать хвост...

— А не проще перерезать горло этим твоим узам? — вдруг обратился ко мне Лорд, кривясь краешком губ.

Я оторопела. Госпожа заливчато рассмеялась, приняв это за шутку, и захлопала в ладоши. Как эксцентрично она себя ведёт! Что с ней стало? Она совсем тронулась умом. Такое чувство гадкое было, что вот-вот ударюсь в слёзы.

— Почему ты молчишь, Приска? Тебе трудно излагать свои мысли? Мне говорить за тебя? — холодно напирал Волдеморт.

— Да всё отлично, милорд... Меня ничего не отвлекает, я всецело посвятила себя вашему заданию.

— Эти узы отнимают у тебя время, которое ты могла бы проводить с пользой, исполняя свои обязанности. Я наделяю своих слуг могуществом куда большим, чем им может дать что-либо другое. Ты это понимаешь?

— Понимаю. «Тёмный Лорд награждает тех, кто служит ему верно», Шиндер мне втолковал, — ответила я, прежде чем я успела прикусить свой язык.

— Н-да, — тихо произнёс Лорд.

Я не сводила с него глаз. Что было в них — нетерпение, скука, угроза? Я не смогла разобраться.

— Дело с тобой обстоит ещё хуже, чем я думал. Твой страх пошёл на убыль, но я это исправлю.

Я ощутила знакомую дрожь в пальцах — возникло мучительное желание схватить Лорда за шею, треснуть головой о перила, полюбоваться багровыми брызгами, заглянуть в закатывающиеся глаза... Я так разозлилась, что, казалось, дышать

А он лишь смотрел на меня непроницаемым взглядом, выпятив свой подбородок — с вызовом, мол, дерзай, я знаю, о чём ты втайне мечтаешь.

Вторник, 19 февраля

Дождавшись, когда Волдеморт сегодня удалился из замка, я пошла в Аквинкум, чтобы немного вернуться в свет и пообщаться с кем-то, кроме «ужаса и трепета». Я чувствовала себя гораздо свободнее, чем раньше; в городе не было видно Пожирателей. Быть может, они сожрали столько смертей, что теперь боятся загореть на зимнем солнце. Я вошла в «Немезиду», как в свой дом. Не передать словами, как я люблю это место. У меня столько хороших воспоминаний, связанных с «Немезидой»... Когда мой взгляд упал на столик, где мы с Варегом бездельничали сотни раз, от горечи я слегка пошатнулась.

А потом я увидела Матяша Балога. Этот... этот друг Варега выпучил на меня глаза, ничего не сказал и бросился к выходу. Меня это озадачило. Немного позже, когда я вышла из «Немезиды», на углу я едва не столкнулась с Лугоши. Его глаза зашмыгали туда-сюда, он резко повернулся и ускорил шаг к своей булочной. Это меня покоробило. Неужели ко мне предвзято относятся из-за того, что в Ньирбаторе живёт Волдеморт? Кентавры. Затем Варег. Теперь местные. Отморозки..

А как насчёт Агнесы?.. Проходя мимо трактира Каркаровых, я не решилась зайти, что-то меня сдержало, слишком тягостное ощущение. Снова зашевелились угасшие подозрения. Мне не даёт покоя предположение, что это Агнеса на меня донесла. Я ведь тогда не просто ввалилась в трактир и бросила записку на столик — я дождалась времени, когда внутри не было ни единого посетителя; никаких свидетелей быть не могло. Кто-то может подумать, что Агнеса работает в трактире отца, но у неё там скорее наблюдательный пункт, она в курсе всего и часто становится посредником в разных делах и переговорах. Я уже допускала мысль, что моя записка могла вывести на мой след, но она была заколдована анонимностью, заклинанием, которое я отлично усвоила и которое не раз выручало меня в Дурмстранге. Также меня удручает тот факт, что Агнеса часто навещала меня в больнице. Госпожа сказала, что прислала её ко мне только раз, значит, все остальные визиты были по её воле. И зачем это она ко мне приходила? Мы не особо дружим, только колдуем вместе.

Погрузившись в такие раздумья, я очень кстати столкнулась с Игорем Каркаровым в лавке Лемаршана, и мы разговорились. Он сообщил, что некоторые Пожиратели на время покинули медье, потому что в Англии у них намечается очень много дел. Ещё много Люпинов, Финниганов, Пруэттов и МакКиннонов.

Согласно международному магическому статуту, трансгрессировать между странами запрещено; у нас нужно добираться железнодорожными путями к пограничному городку Чокаш. В общем, здесь нет ничего сложного, всего сутки в пути, но Каркаров рассказал, что для некоторых Пожирателей этот маршрут закончился плачевно, потому что сюда заявились мракоборцы. Ситуация в медье мгновенно заострилась; Лорд приказал выследить волшебников, которые помогли мракоборцам организовать засаду на железнодорожных путях. Два Пожиратели — Макнейр и Кэрроу, отвечавшие за безопасность пути — были жестко наказаны.

Я испугалась — но не того, что мракоборцев поймают, а того, что их могут не поймать, и те начнут сеять смуту, и местные пострадают меж двух огней. Только этого не хватало.

Дошло до того, что Пожиратели поймали в лесу группу малолетних волшебников, и решили разузнать, что те делали в лесу в столь поздний час, когда все почтенные горожане наxoдятся в кровати или по кpайней мepe в стенах coбственного дoма, а не бoлтаются по oкрестностям под покpoвом ночи. Пожиратели решили, что легковерные подростки могли быть как-то связаны с пришествием мракоборцем и устроили им допрос с пристрастием. Каркаров говорит, все «живы, но бывало лучше».

— А ты случайно не знаешь, что творится с Гонтарёком? — внезапно спросил он меня. — Он ведёт себя странно. Я видел его сегодня с Матяшем, они еле рты раскрыли, чтобы поздороваться.

В его голосе слышалось раздражение, и я не сомневалась, что Каркаров очень зол на Гонтарёка за такое анти-сотрудничество. Дело ведь не в дружбе; он в неё уже не верит. Варег, Лугоши, Матяш... Какой мозгошмыг их укусил?

— У него... возникли трудности с... комнатой зелий... — начала мямлить я, инстинктивно выгораживая жениха, — алмазы разборзелись..

Я вдруг заметила, что Каркаров что-то держал в руке. Увидев, что я присматриваюсь, он гордо поднял вещь. Это был говорящий портрет Бауглира, корифея древности, который прославился тем, что вывел новую расу и навлёк много бед на всех, кому повстречался. Он одет в чёрные доспехи, а на голове у него корона с тремя сильмариллами. Его последователи до сих пор населяют скандинавские леса: их можно узнать по черно-белой раскраске и булаве с воткнутыми спицами, которыми те сокрушают магглов.

— Ты выкупил его у Лемаршана? — удивленно воскликнула я.

— Это приказ Лорда, — хмуро улыбнулся Каркаров. — В общем, мне не стоит об этом распространяться... но это вроде и не секрет. Один такой есть в «Горбин и Бэрк» в Лондоне, а второй был здесь. Налаживаем полезные связи.

— Ты несёшь его к себе?

— Нет, в дом Бартока, в кабинет милорда.

— У него там есть свой кабинет?

— А ты не знала? Третья комната слева, второй этаж.

Я остолбенела.

— Бароновы кальсоны! Я думала, это кабинет Розье.

Каркаров рассмеялся.

— Ну уж нет, своих кабинетов нам не дают. Но было б неплохо.


Уже почти смеркалось, когда я возвращалась домой. Достигнув деревни, я пошла по тропинке, к удивлению, совсем безлюдной, и подумала о том, что не следует мне отлучаться на столько. Меня зачастую пугает мысль, что я уйду, а когда вернусь — никого не останется. Все исчезнут. Мне несколько раз снилось, что я возвращаюсь в вымершую деревню, в заброшенный город, в дома, где никто уже не живет... Все уйдут, кроме Волдеморта. Он-то будет жить. Безумец.

Не передать словами трепет моего сердца, когда я увидела мой Ньирбатор, который между луговиной и луной смотрелся как доисторический белый монолит.


Когда я пришла к Лорду, мне сначала показалось, что он забыл об утреннем недоразумении. Я не могла верно прочесть его восковое лицо. Его глаза были неподвижны, как два замёрзших колодца.

Войдя я увидела, что Лорд стоял возле сундука с драгоценностями Эржебеты. Поддавшись неясному импульсу, я тоже подошла. Там была небольшая коллекция тиар и фибул, усеянных камнями; несколько были без оправы; все они выглядели так словно только-только вышли из-под руки ювелира. Мне пришла в голову безумная мысль, что Лорд ухаживает за драгоценностями. Ему заняться больше нечем...?

— Драгоценности графини, — почти шепотом протянул Волдеморт, не оборачиваясь. — Что, тянет посмотреть?

Он издевался. В моём доме он собрался мне показывать мои вещи.

Его длинные пальцы извлекли бархатную коробку, внутри которой лежало сверкающее ожерелье из зелёных камней, соединенных посредине трёхглавой змеей. Кажется, Лорд вовсе не мне показывал, а сам поддался мимолётному желанию притронуться к украшению. От моего внимания не ускользнул его алчный взгляд. Возможно, это некий артефакт? Теперь я уже не узнаю. Попытаться отобрать? Пожаловаться госпоже? «Безделушки ничего не стоят; важно то, что заключено в них», — промелькнуло у меня в голове.

Вдруг Лорд уставился на меня, словно я высказала прямое желание забрать ожерелье. Он смотрел на меня пытливо. Озабоченность его была неприязненной. «Да уж, он прочитал мои мысли», — я подумала и мигом отвернулась. Лорд вернул ожерелье в бархатный футляр и запер в сундуке. Затем пошел к письменному столу, сел и, взмахнув рукой, дал знак, чтобы я приступала к отчёту.

По мере того, как мой отчёт продвигался, Лорд раскрывал некие подробности со своего опыта. Например, он признался, что после четвёртого крестража не мог выполнять определённые заклинания, но со временем он это исправил.

Затем Волдеморт решил всё же поведать в подробностях о пятом крестраже:

— Я чувствовал, будто мой внутренний мир разошелся и распоролся вглубь, вширь и ввысь... Болезненная усталость, и кровь — как после сильного жара.

По окончании обряда мне пришло на мысль, что этот крестраж, который причинил мне столько мучений, представляет собой некую коварную подмену, которая внедрилась из глубин сознания, чтобы моя собственная личность потерпела смещение.

— Хотите сказать, что пятый крестраж вражески к вам настроен?

Последовала небольшая пауза.

— Это ты мне скажи.

— Покажите мне его, — сказала я, — и я буду иметь лучшее представление.

Лорд насмешливо покачал головой.

Спустя некоторое время он спросил у меня, не снится ли мне что-нибудь особенное с того дня, как я взяла в руки «Розу ветров». Я призналась, что запомнила только несколько кошмаров. По словам Лорда так и должно быть; он объяснил, что ночные кошмары пригодятся при выполнении заклятий тёмного разряда, ведь силу можно черпать с чего угодно, если знать как. Черпание из боли принадлежит к искусной магии. Меня учили, что это касается только чужой боли, ведь своя может напротив — ослабить магию. Но Лорду, как я поняла, известен иной путь.

— Объясните тогда, пожалуйста, как мне использовать кошмары себе во благо?

Лорд вздёрнул брови вверх и сказал:

— Ты пока не заслужила подобных знаний. Посмотрим, сможешь ли ты это исправить.

Я ограничилась молчаливым кивком. От меня не ускользнуло то, что его лицо вдруг растянулось в невозмутимую личину.

— Посмотрим, что у тебя в голове, — сказал он очень тихо.

— Что, простите? — меня прошиб пот.

— Неужели ты думаешь, что я могу принять твою службу, не зная, кем ты являешься на самом деле? Прибереги для других свою учтивую маску. Я не могу удержаться, чтобы не заглянуть, что же скрывается в голове этой пугающей своими повадками... особи.

У меня перед глазами поплыло от страха.

— Пожалуйста, не надо... — я опустила голову и вперилась взглядом в колени.

Лорд спокойно произнёс:

— К тому же, как я могу быть уверен, что передо мной не сидит истеричная дурочка, желающая выглядеть разумной? Подними голову, — сказал он вполголоса. — Или страдание наступит незамедлительно.

Я перевела взгляд на узор на ковре и сосредоточилась, отчаянно пытаясь задействовать всё, что знала о легилименции. «Мысленный блок... вытеснение постороннего разума... пружинистое отторжение ... фальшивые воспоминания-конфетти... стена... забор... ограждение... бетонный блок... стена высокая-высокая... каменная стена, мощные врата, засов железный, не открыть ни за что... не открывай, не впускай», — мои мысли кричали как резанные.

С утробным рыком Лорд сорвался с кресла и навис над письменным столом. Я отпрянула.

— Не испытывай моё терпение, — еле слышно произнёс он. — Я сказал: подними ГОЛОВУ! — Крикнул он, нацелив на меня палочку.

Я почувствовала, как поднималась невольно моя голова. Я попыталась закрыть глаза руками, но не могла ими двигать. Волдеморт возвышался надо мной как чёрная башня. Он глядел на меня сверху вниз, его пустые глаза были лишены выражения, но багреца в них было очень много. Он утопил меня в нем. Не в силах сопротивляться, я чувствовала, как моё сознание выносится и подается на блюде. Я ощущала, как его сила прикасается к моему мозгу. Меня воротило от его присутствия в моей голове. Теперь я хорошо знаю улыбку Лорда, освещающую его черты и так легко вводящую в заблуждение.

Внезапно всё прекратилось.

Лорд прошипел что-то на парселтанге. Он снова сел за письменный стол и расслабленно откинулся в кресле. В комнате повисло продолжительное молчание. Я прикрыла свои сонливые глаза, массируя виски, которые ныли будто по ним cтукнули мoлотком. Спустя некоторое время Лорд прочистил горло и сказал высоким голосом:

— Это даже больше, чем я ожидал увидеть. Присцилла, какой мрак... Подумать только, на кого я трачу свое время... — я услышала гортанный смех. — Право, я очень обескуражен.

Надежда на то, что в начале вечера со мной был настоящий Волдеморт, ушла, как песок сквозь пальцы. Наcтоящим oн был сейчас — искусный тёмный волшебник.

— Но с этим можно работать, — сказал он и цокнул языком. — Знаешь, достигни ты успеха, тебе бы самой пришлось искать Белле замену. Или занять её место. Возможно, тебе бы понравилось: выполнять настоящие поручения, намного кровавее, чем то, что ты устроила... Намного проще платья примерять или с юнцами в снегу валяться, — он договорил и бросил на меня презрительный взгляд.

Мне хотелось провалиться сквозь землю.

— Нравится читать статейки об Ордене Феникса? — скривился Лорд. — Я разорву его как тряпичную куклу. Не надо никого жалеть. Величие не знает ни жалости, ни других сантиментов.

Лорд шагал по комнате, засунув руки в карманы своего черного сюртука. Видимо, в его голове роилось много мыслей. Когда он, наконец, снова сел за письменный стол, то взял в руки палочку и начал крутить. Он смотрел на меня своим обычным высокомерным взглядом.

— Ньирбатор — это в высшей степени живой организм, источник и хищник одновременно, и он влечет к себе с неодолимой силой. Ума не приложу, как вам, двум ведьмам, удаётся не подпускать к нему чужаков. И дело даже не в родовой защите. Ты, наверное, заметила: на меня она не сильно действует.

В его глазах сверкнули алчные угли.

— И много люков ты открыла за последний год?

— Достаточно, — прошептала я от сочетания злости и страха.

— «Достаточно, милорд», соблюдай манеры... юная Присцилла, — передразнил он голосок эльфа.

Лорду, похоже, было очень весело. У него теперь появилось широкое поле для издевок.

— Гм, а твой круг общения меня порадовал... Я хочу видеть Кровавого Барона.

Я окинула его недоумевающим взглядом.

— Барона Батория. Ты, по всей видимости, совсем не знаешь его.

Я хотела возразить, но моя усталость не позволила мне. «Почему он так назвал его? Фери говорил, что Барон кровожадный, но это не то же самое, что «кровавый». Речь ведь шла о черте характера... И Волдеморт хочет его видеть. О нет. Только не это. Барон — это моя находка, мой источник информации», — в спутанных мыслях я перебирала все способы уберечь Барона от Лорда.

— Сначала мне нужно спросить у него разрешения, милорд, — сказала я с напускной невозмутимостью.

— Да неужели?

— Да, он весьма грозный, злопамятный и любит церемонии. Впрочем, м-милорд, у вас уже есть Бауглир....

Он хмыкнул.

— Хорошо поболтали с Каркаровым?

— Он ваш новоиспеченный Пожиратель, правда? — Я попыталась направить беседу в другое русло.

— Каркаров — необузданное животное, — небрежно сказал Лорд, склонив голову набок. — Я дал ему то, что сможет его облагородить.

— Нелестно же вы отзываетесь о ваших слугах, милорд.

— Ах, Приска... твоя жизнь так ужасающе коротка, что мне не вынести, если хотя бы один её миг будет потерян. — Лорд встал с кресла, подошёл ко мне, и сказал с расстановкой: — Ты сейчас умолкнешь, встанешь и отведёшь меня к Барону.

Не желая больше испытывать его терпение, я медленно встала.

И мы пошли.

====== Глава Двадцать Восьмая. Захватчик ======

Ничего не меняется:

Я по-прежнему жертва.

На куски раздираема,

Хотя мне дозволяется

Забиваться в нору —

Окровавленной.

Дж. Линч. Тайный дневник Лоры Палмер

Среда, 20 февраля 1964 года

Я смутно помню, как переставляла свои одеревеневшие ноги. Стены замка дышали непривычным холодом. С особенной остротой я испытала это, когда плелась по коридору к своей комнате, а Лорд Волдеморт шёл позади меня нарочито медленной, важной поступью. Это шествие заняло, казалось, цeлую вечность, вpeмя иcтончилось, наши шаги oтдавались в теняx на пoтолкe.

Когда мы подошли к двери, он велел мне впустить его, чётко произнося приглашение. Дверь отворилась — и сразу же захлопнулась у меня перед носом. Я почувcтвовала, что воздуx пepeдо мной cделался плoтным настолько, что напоминал невидимую упругую cтену, не позволявшую мне сделать xoтя бы шаг вперёд. Лорду, похоже, невтерпёж было повидаться со своим старым знакомым, а свидетелей приглашать не пожелал.

Я просидела в коридоре почти два часа. Благо, скамейка Фери пригодилась и мне. Одеяльце тоже бы не помешало, с досадой подумала я. С комнаты не доносилось ни звука. Лорд, разумеется, позаботился о заклятии антинаушника, поэтому даже пробовать я не стала.

Проникновение Волдеморта в мою голову и его злопыхательство вызвали во мне бурный отклик. Меня бросало то в жар, то в холод, и в этой сумятице чувств самым определённым оставался страх, возрастающий по мере того, как я вспоминала, что ему теперь известно. Фрагменты, изъятые им из моей головы, можно причислить к таким, что позволено видеть каждому и непозволительно никому. Будь я немного моложе, я бы сгорела со стыда, но я уже не маленькая, и Лорд, должно быть, заметил. Сказать по правде, это сущий пустяк по сравнению с тем, что он слышал обрывки моих разговоров с разными людьми (слава духам предков, что не с ополчившимся Варегом!); прознал о некоторых деталях распечатывания люков; о кентаврах — даже струйку крови, которая только померещилась мне! О записке-приманке, оставленной в трактире Каркаровых; об Агнесе возле моей больничной койки; о моём дорогом дневнике; о визитах в Чахтицкий замок. Слишко многими сведениями он теперь располагает. За такое нужно бы убить. Наверняка он хотел выведать секреты Ньирбатора, а наткнулся на заурядные фрагменты из жизни «глупой девчонки». «Неугодных всезнаек и прозорливцев выводили на лужайку и отceкали им голову на первом жe бревне, подвернувшемся под руку», — припомнилось из уроков истории магии. Волдеморта — на лужайку? Проклятье. Мне было страшно. Вся моя жизнь, казалось, шла ко дну, словно тростник, который воткнулся в ил. Эта восковая особь, этот хищник в человеческом обличье хочет увлечь меня в бездну.

Я сидела на скамейке, поджав ноги под себя, силясь не уснуть от усталости, и разглядывала тени, блуждающие по стенам от близстоящего канделябра. Глаза закрывались сами собой, перед моим взором расплывались огненные круги. Я едва не теряла сознание. У меня было такое впечатление, что я сегодня не просыпалась. Cплю без просыпу вторые cутки и вижу сон, в котором ведущая poль отведена Волдеморту, а я безропотно переношу всю его бесцepeмонность, только по вpeменам поджимаю губы, гoтовая взорваться, но oн неизменно берёт надо мной верx.

Но почему я не чувствую ненависти? Это ведь так легко. Я никогда не сдерживала себя в этом чувстве; упивалась им, когда нуждалась. Ненависть подталкивала меня к продвижению, подбадривала меня в минуты уныния. Я не вижу в этом ничего зазорного. Кто чем может, тем и подпитывается.

А тут Лорд... В сущности, я должна бы возненавидеть его, но не могу. Что это? Благодарность за то, что не убил меня? Но это же не милосердие какое-то безвыгодное! Я тружусь для него, я полезна ему — своим знанием и происхождением. «Спасибо тебе, отец, что женился на дочери Годелотов, иначе мне бы не поздоровилось!» — горькая мысль, но правда не бывает сладкой. Я не могу ненавидеть Лорда. Он... он ни на кого не похож. Он самобытен.

А когда он вышел из моей комнаты, его вид был довольнее некуда; движения этого сущего зла сквозили животной грацией, что не ускользнуло от моего воспаленного взора. Казалось, что у него даже лицо преобразилось, и не было уже той восковой личины. Лорд выглядел спокойным и снова поглаживал пальцами древко своей волшебной палочки. В моих ушах шумела кровь, я застыла в испуге, ожидая дальнейшего развития событий.

Когда Лорд подошел к скамейке, от его близости я ощутила удушье, будто от него исходили какие-то флюиды, которые парализовали мою волю. Всё моё тело было напряжено, как тетива лука. Я сжалась ещё теснее, стиснула зубы и стала ждать, когда он отойдет от меня.

Глядя куда-то вдаль коридора, он произнёс ровным тоном:

— Ступай в свою комнату, Присцилла.

«Пошёл ты, — я мысленно бросила ему. — Не будет по-твоему»

— Барон изъявил желание переехать висеть в другую комнату.

Я едва не вскочила от шока.

— Неправда! Барон не мог такого сказать! — закричала я со всей злостью. — Не врите!

— Я не намерен выслушивать твои визги, — противно зашипел он, нависая надо мной. — Если ты ещё раз поднимешь на меня свой голос, то очень пожалеешь. Милосердие мне неведомо.

Его глаза полыхнули красным, а крылья носа трепыхались. Я тотчас почувствовала, как мою голову, словно стальной обруч, сжала острая боль. Тень мрачнее тучи пала на скамейку, овеяв меня неестественным холодом.

— Я не прошу... о милосердии, лишь об уважении, — протянула я почти жалостно, морщась от накатившей мигрени.

— Теперь ты просишь? Похвально, похвально, — совсем близко раздавался приторный голос змея. — Только когда ты просишь, я готов тебя выслушать.

— А когда я отчитываюсь, вы разве не слушаете?

— Видишь ли, Присцилла... в общении существо более слабое подчиняется более сильному, окрашиваясь в его тона. Надеюсь, ты понимаешь, что под тонами я подразумеваю мысли и убеждения. Запишешь это к своим пословицам, чтобы запомнить. — В его голосе звякнула сталь, которая подействовала на меня усмирительно. — Я-то всегда помню. Ничего не забываю. Ничего не прощаю.

Должно быть, я выглядела как последняя грязнокровка — сидя с поджатыми ногами на скамейке прислуги. Головная боль, внезапно накатившая, начала сходить на убыль. Манипуляции Лорда, я запоздало осознала.

— В хоркруксии чувства притупляются и человеческие слабости цепенеют, — продолжал он говорить, обдавая меня холодом и вселяя неописуемый ужас. — А легилименция применяется только к слабым, запомни себе. Сильный умеет сопротивляться вторжению.

Лорд скрестил руки и склонил голову набок, словно вещал лекцию. От его слов о легилименции я съёжилась ещё сильнее.

— Как ты вся покраснела... душенька, — послышался гортанный смешок. — Сейчас кровь из глаз брызнет...

— Что вам ещё от меня нужно?

— Что мне нужно, тебе знать не обязательно. Делай то, что тебе велено, — отрезал он, и немного тише прибавил: — Ты у меня шёлковой станешь.

«Шелкопряд нашёлся», — я подумала, быстро заморгав от обиды. Наконец, собравшись с духом, я краешком глаза посмотрела на Лорда.

— Такая мольба в твоих глазах. Просишь прощения? — язвил он в свое удовольствие, не сводя с меня глаз, чтобы насытиться сполна моим унижением. — Разве я мог бы отказать?

Его голос был тихим и в то же время в нём был оттенок какой-то исступленной дикости, заставившей всё моё естество испытать огромное напряжение. В коридоре повисла тишина, прерываемая только моим громким неровным дыханием. Лорд стоял передо мной, нависая тенью, словно чёрная башня, но не было уже того холода. Мало-помалу я чувствовала, что напряжение убывает.

— Я знаю, чего ты боишься, — заговорил он, ещё больше понизив голос. — Все твои страхи у меня как на ладони. Ты боишься, что у Мальсибера больше привилегий в силу того что он Пожиратель. — Если Лорд хотел припугнуть меня моими страхами, у него это получилось. Потупив взгляд, я ощущала тошноту от мысли, что увалень занимает слишком много места в моей голове. — Но ты, глупая девчонка, забываешь, что это я наделяю привилегиями и, даже если Катарина завещает Ньирбатор ему, только от меня зависит, кто его унаследует. — Я подняла голову и наши взгляды встретились. — Ты это осознаешь? — В его взгляде сквозило безграничное господство.

— Д-да, милорд.

Синие глаза Лорда заглядывали в самую душу; я чувствовала, что у меня нет сил противиться его воле.

— Что касается портрета... Ты неправильно с ним обращалась, — менторским тоном заявил Лорд. — Я знаю, ты неспроста держала его у себя. Барон говорит, что был тебе источником информации по истории магии, это правда?

— Правда. Он восполнял мои пробелы, — быстро отозвалась я. Если б он только знал, о чём Барон грозился рассказать...

— Значит, это не станет для тебя такой уж большой потерей. — Лорд решил поставить меня перед фактом собственного изобретения.

Пересилив себя, я сухо кивнула.

— Я не слышу тебя.

— Это не станет для меня большой потерей.

— Гм, так-то лучше, — Лорд улыбнулся краешком губ, а немного погодя спросил: — Почему у тебя на полке лежит череп в белом чепце, скажи на милость?

На его лице читалось любопытство в сочетании с равнодушием, — не понять. Я тяжело вздохнула.

— Потехи ради... милорд.

Он кивнул. Его глаза были бесстрастны, но лицо приобрело странное выражение. Некий мрачный задор. Похоже, мой черепе в чепце его позабавил. Внезапно вспомнив о своём повелительном тоне, он холодно процедил:

— Не изводи меня, Присцилла. Ступай в свою комнату.

Не решившись поднять на него глаза, я безропотно слезла со скамейки. Мои ноги сами понесли меня. Под его пристальным взглядом я поковыляла в свою комнату.

Когда я вошла, портрета «Кровавого Барона» там уже не было.

Не беда, я убеждала себя, лежа пластом на своей кровати в каком-то оцепенении. Все мои мысли вращались вокруг тех слов о Ньирбаторе, наследстве и Мальсибере. О привилегиях.

Не всё потеряно.

Суббота, 23 февраля

— Не воображай, будто всякая чепуха вскружила мне голову... И не разговаривай со мной как с безголовой девицей.

Мы с Гонтарёком сидели в склепе, где договорились встретиться после того, как он прислал мне сову с извинениями и «прошением помиловать влюбленного глупца». Помиловать глупца я ещё могу, но влюбленного — ни за что. Нашёл время любить.

— Я никогда не считал тебя безголовой... — Варег попытался оправдываться, но я перебила его. Мне нужно было высказать наболевшее:

— Мне многого не надо. Пойми, пока здесь Волдеморт, никто не будет посягать на замок. Сомневаюсь, что даже Мальсибер осмелится сюда сунуться. А госпожа, в каких бы облаках она не парила, она жива, значит, и защита рода тоже живёт. Ради меня и завещания она должна жить. А Лорда не стоит впредь затрагивать в разговорах. Он — легилимент... Ты не принимаешь всерьёз нависшую над нами опасность. Лорд не пощадит никого, кто посмеет усомнится в его господстве. Про ОФ даже не упоминай при мне. Никогда.

— Не верится, что ты зашла так далеко... Но если зашла, то лишь по опрометчивости, — ответил Варег, будто совсем меня не услышал. На его угрюмом лице читались досада, недоверие, обида.

— Я никуда не зашла, Варег. Он не... ты не подумай, он не сломил мою волю, не сокрушил меня или что-то в этом роде...

— Нетрудно догадаться, — проворчал Варег.

— Я просто выполняю задание, — устало выдохнула я.

— Не то слово! Ты выполняешь задание, а я всегда говорю то, что думаю.

— Это отличное средство, чтобы попасть туда, где никто уже не говорит.

После продолжительной паузы, в ходе которой мы совсем по-детски отодвинулись друг от друга, Варег снова заговорил:

— Я... э-э... я согласен... с тем, чтобы не затрагивать эту тему. Не будем подставлять друг друга под удар, ладно? — Когда я кивнула, он заметно ободрился и продолжил: — Приска, нас с тобой объединяет гораздо больше, чем какие-то там убеждения. Хотя я уже по горло сыт твоей занятостью и прочими закидонами... Когда ты говоришь о каком-то страшно секретном задании, ты напоминаешь мне наших торговцев ядами, которые на всякий случай представляются поставщиками благовоний.

Я молчала, не зная, что ответить. С одной стороны, Варег пошел на уступку, а с другой, присовокупил к ней наглое обвинение.

— Пойдешь сегодня со мной в «Немезиду»? — предложил он ни с того ни с сего.

— Извини, сегодня не ...

— Понятно, — перебил он. Его глаза сверкнули ребяческой злостью.

— Я хотела сказать, — выдавила я, — что пойду с тобой завтра.

— А я завтра не могу.

— Да неужели? Алхимия не пустит, что ли?

Резко вскочив с места, Варег стал расхаживать по склепу с обиженной миной. Я искоса поглядывала на него, вкладывала во взгляд: «Уходи уже». Мне было тяжело. «Это же Варег, твой самый близкий человек», — скорбно прорезался голосок в моей голове.

И он не ушёл. Пристроившись рядышком, он заключил меня в крепкие объятия. Так мы просидели некоторое время. Оторвавшись наконец друг от друга, мы молча устремили взгляд в самый тёмный угол. Воздух в склепе Баториев был полон смутным дыханием возрождающейся жизни — ощущалось, что весна вот-вот вступит в свои права.

Беспокойство о Вареге по-прежнему не отпускает меня, но я знаю, что он достаточно рассудительный, и если подумает дважды, то не станет подставляться ради сострадания ко всяким грязнокровкам. Надеюсь, что он образумится, в его голове поубавится этой светозарной дури, и он не будет строить козни против Волдеморта.

Я собиралась спросить его, какой мозгошмыг укусил Лугоши и Матяша, но решила не поднимать этот вопрос, больно много чести.

По домам мы разошлись тихо-мирно.

Воскресенье, 24 февраля

Этой ночью мне снился Барон Баторий. Портьера больше на покрывала его. Он больше не торчал на портрете, а сидел рядом со мной на моей кровати. Тень от балдахина забавно легла на его благородные черты лица, и он показался мне даже очень привлекательным. Мы разговаривали на повышенных тонах, он снова ругался, а я огрызалась. Вдруг послышался стук в дверь. Барона как прорвало! Горячечной скopoговоркой, задыxаясь и сбиваясь, он начал что-то рассказывать. Я не сразу сообразила, что речь шла о Волдеморте, вернее, о том самом дне, когда его нога впервые ступила на порог Хогвартса, ведь Барон не употреблял его имени, а говорил якобы о совершенно другом человеке. Барон горячечно излагал всё без последовательности, словно адские гончие подгоняли его. Между тем стук в дверь продолжался. То, чему я внимала, потрясло меня до глубины души. Стук не утихал. Барон время от времени вытирал испарину со лба; говорил сбивчивo, взаxлёб. В последний миг дверь жалобно затрещала и распахнулась, но ничего не было видно. Взгляд Барона потух и он умолк; мы оцепенело всматривались во тьму. Внезапно плотный вихрь рванулся к нам и окутал нас с головой. Меня сбило со стула и я упала, а Барон куда-то исчез.

Я проснулась. Глаза впились в потолок, дыхание было затруднено. Казалось, что я только что пробежала огромное расстояние в несколько десятков лет. Горечь ударила мне в голову: я не запомнила ничего, кроме того, что «летом и зимой Хогвартс изнывал от скуки, потому что...» Как же там было, ради Мерлина?! Ах, да. «Потому что никто не разгадывал его тайн»

Какой никакой, но Барон был моим советником. Любопытно, что Лорд имел в виду, говоря, что я совсем не знаю Барона? Он назвал его... КРОВАВЫМ. Барон заявлял, что я ничего не знаю о Лорде. Лорд отметил, что я ничего не знаю о Бароне.

Получается, я вообще ничего не знаю.

Понедельник, 25 февраля

Сегодня в полдень Фери доложил мне, что Лорд зовёт меня по срочному делу. Я как раз сидела на подоконнике, высматривая на луговине Миклоса. Любопытно было, чему он теперь учит детей. Но луговина была безлюдна, лишь огненный сноп солнца ниспадал на Свиное Сердце. Воздух сегодня был каким-то спёртым и влажным, как в теплице. Ощутимо, что душеньке Весне не терпится свергнуть госпожу Зиму.

Когда я вошла в комнату Лорда, мой взгляд сразу пал на письменный стол, но там его не оказалось. Портрета Барона я также не обнаружила ни на одной из стен. Слева послышался шорох ткани. Резко крутанувшись, я увидела его — Того-Кто-Побывал-В-Моей-Голове.

Лорд стоял спиной к камину; позади него блики от пламени плясали на портрете Графини. Он смерил меня надменным взглядом, и я невольно понурилась, а когда подняла глаза, то увидела, как уголок рта Графини зловеще пополз вверх. У меня поджилки затряслись. Подойдя на шаг ближе, я присмотрелась к портрету, стараясь уловить что-то ещё — но ничего не заметила. Неужели померещилось?..

— Вы звали меня, милорд? — робко спросила я.

Он не сразу ответил, а так и стоял столбом, буравя меня неопределённым взглядом.

— Я тебя позвал, — последовал высокий холодный голос, — для того лишь, чтобы ты всегда была у меня под рукой. А теперь ступай в свою комнату и жди.

— Ждать? — еле слышно прошептала я. — Чего ждать, милорд? — Ждать, когда я о тебе вспомню.

Я смотрела на него с недоумением и не сразу заметила, что его рот находился на уровне кубка Графини. «Небось опоила чем-то?»

— Делай, что велено, если не хочешь, чтобы тебе стало совсем плохо.

— С-слушаюсь, милорд, — не своим голосом ответила я.

Развернувшись я пошагала к двери. За спиной послышался смешок.

Волдеморт не может выглядеть как обычный человек, не может вести себя как обычный человек, и человеком он быть не может. Глыба льда! Лишь удовольствие отразилось на его лице и ничего больше.

====== Глава Двадцать Девятая. Верни Мне Долг ======

Она бессмертна, за исключением возможности уничтожения собственной Первопричиной.

Джеймс Джойс

Вторник, 26 февраля 1964 года

Чтобы не погрязнуть в тяжелых думах после потери портрета, я решила заняться своими делами, которых, как считает Лорд, у меня нет. Черта с два, у меня своя жизнь, и она не пустая! Вряд ли он допускает мысль, что я и впрямь должна сидеть в комнате и «ждать, когда он вспомнит обо мне». Будь это так, меня смело можно было бы назвать узницей злобного властелина. А вдруг он попросту не может иначе?.. Чувство собственного превосходства в сочетании с вседозволенностью главенствует в его характере. Хотя лукавить не буду — прошлая встреча обидела меня. Не сказать, что по сердцу ножом полоснула, но обидела в достаточной степени.

Я решила последовать совету Варегу и пойти погулять с Агнесой. Сама отвлекусь, да и Варег, как узнает, порадуется за меня. Пусть знает, что я не пропадаю под одной крышей с Лордом. Я беспокоюсь о Вареге, ведь он, грубо говоря, совсем изгоем заделался. Как сказал Каркаров, «всем нашли применение», а Варег остался за бортом. Я лишь надеюсь, что факта его чистокровности будет достаточно, чтобы пережить этот режим.

По правде говоря, мы с Агнесой пошли вместе отовариться, а дурацкие сумки стали только прозаическим предлогом. Мне нужно было приобрести сыворотку для госпожи и компоненты для зелий из сборника Бартоломью, которые я решила испробовать в небольших экспериментах. Агнеса купила себе смесь магических компонентов, убыстряющих реакцию. Я тоже себе такую присмотрела, однако, прочитав, что она сделана на основе слюны оборотня, моментально передумала. Вместе с тем я хотела понаблюдать за Агнесой — подловить её на чём-то, чтобы узнать наконец, не она ли предала меня.

Сумки в лавке Лемаршана были ужасные. Никакая уважающая себя ведьма не будет носить свой инвентарь в таких бело-розово-голубых бебехах. «Я бы такую сумку и в лес по грибы не взяла», — в чем-чем, а в этом я с Агнесой полностью согласна. Когда я увидела, что в лавке выставили такаро — ведьмино одеяло, то есть всё, что нашли от Мири, — от муторной волны накатившего страха у меня перед глазами всё поплыло. Поймав ничем не задетый взгляд Агнесы, я потянула её к выходу.

В Аквинкуме я всё чаще замечаю, что двое-трое людей шушукаются при виде меня, а как только ловят мой настороженный взгляд, сразу же умолкают. Речь идёт уже не только о Лугоши и Матяше. Чем я вызвала подобное отношение к своей персоне? Неужели из-за Лорда? Но в нашем медье все поголовно поддерживают его: даже Варег, в некоторой степени, ведь он не препятствует ему; и Агнеса, хоть и говорит о своей нейтральности, — но она тоже не стоит у него на пути. Это шушуканье уже действует мне на нервы.

Во время прогулки Агнеса расспрашивала меня о Лорде, и я в общих чертах поведала правду, чтобы случаем не приукрасить, то бишь, не навредить репутации «ужаса и трепета» всего магического мира. Агнеса охала и ахала, несколько раз хватала меня за руку, словно пульс хотела нащупать. Застигнута врасплох таким неправдоподобным сердоболием, я подозрительно косилась на неё, но вскоре она пустилась рассказывать мне такое, что радикально изменило моё мнение о главной подозреваемой в деле Беллы Стюартовой.

— Я просто, без особого выражения, посмотрела на него. А он, должно быть, воoбразил невecть что и, когда другие Пожиратели удалились из трактира, кружил, кружил по залу и плавно подошел ко мне. Cлово за слово, и между нами завязался разговор. Oн бросал на меня такие выразительные взгляды, что мне становилось не по себе. Я cмекнула уже, что тут дело нечисто. Эти глупые игры продолжались до позднего вечера. Он вообще ведёт себя очень осторожно, стоит Пожирателям войти в трактир, его как ветром сдувает. А ведь им есть где разгуляться, но этот облюбовал мой трактир. В медье чёрной магии вроде предостаточно, скажи? Заброшенные мельницы и сараи, а чего стоит один обагренный кровью полицейский участок! Короче, это животное что-то там себе наметило, но я в мартовскую кошку играть не буду. Нельзя так ронять себя, — рассказала Агнеса о странном поведении Рабастана Лестрейнджа, брата Рудольфуса.

Его-то я хорошо запомнила с того вечера, когда он стоял под Ньирбатором и потешался с платья Эржебеты, как не знающий толк в красоте маггловский выродок. Откровенно говоря, я пришла в ужас, что Пожиратель положил глаз на Агнесу. Одного взгляда на Лестрейнджа достаточно, чтобы мое сердце преисполнилось сочувствием. Тем более я знаю, что Агнеса неоднозначно относится к Пожирателям. Она сама по себе и ей всё нипочём. Знай Лестрейндж, что она может с ним сделать, он бы её за версту обходил. Ей только повод дай.

Затем произошло то, что рассеяло все мои подозрения касательно Агнесы.

Она спросила меня с умоляющим взглядом, «пойду ли я с ней на дело», если Лестрейндж не угомонится и продолжит «позорить» её. Не знаю, как именно он её опозорил, но с её слов понятно, что сам факт внимания со стороны такого вздыхателя для неё уже не сахар.

Сначала я не поверила ей. Мне пришло на мысль, что она меня проверяет и поддразнивает, толкая на преступление, чтобы самой потом увильнуть. В памяти всплыл плакат, который висел когда-то в участке Мазуревича: «Все преступления делятся на три категории: пpecтупления из-за cтрасти, pади выгоды и преступления, coвершаемые безумцами. Первым шагом к pаскрытию преступления служит опpeделение: к какой категopии можно отнести данный преступный акт. Легче всего oпознать преступления пepвых двух категорий. Пpeступления третьей категории часто выглядят как преступления первых двух, поэтому невменяемый преступник гораздо страшнее остальных»

Я всегда относила Агнесу к третьей категории. Но я ошиблась.

Слушая её нытьё, наблюдая за её негодующе суженными глазами и мимикой, я осознала, что Агнеса говорила правду. Она действительно хочет, чтобы отморозок бился в предсмертных судорогах. Мне так стыдно стало за то, что я её подозревала. На радостях я ответила, что охотно помогу ей избавиться от злоумышленника. «Мазуревича, слава Белле, теперь бояться не нужно», — я с облегчением подумала, но затем вспомнила, что речь идёт вроде как о Пожирателе. Когда я напомнила об этом Агнесе, она сказала: «Лестрейнджей ведь двое. Одним меньше, одним больше... а Беллатриса отработает за двоих». Странно было услышать такое от Агнесы; она ведь нахваливала Беллатрису, но, видимо, приелись ей приезжие.

Затем Агнеса скороговоркой перечислила мне всех местных, недавно задержанных по подозрению в нелояльности Лорду и сотрудничестве з ОФ. У неё та ещё память на имена. Сейчас, говорит, страсти немного улеглись. Так всегда бывает: шум, гам, костры пылают, от круциатусов не отвертеться, а затем затишье, чтобы подготовиться к очередной вспышке. Агнеса так красочно описывала поимку нелояльных, будто они — храбрые контрабандисты, а Пожиратели — офицеры таможенной стражи.

Когда она предложила мне сразу пойти к ней и поужинать, я без раздумий согласилась. В итоге я стала свидетелем очередной семейной ссоры Каркаровых. Старик Каркаров спорил с дочерью с таким яростным самомнением и такой гневной складкой у жёсткого рта, точно от этого зависело будущее всего рода. Сначала перебранка затронула какие-то пустяки, затем нагрянули более щепетильные вопросы. Агнеса укоряла отца за то, что тот прогибается под Пожирателей, как его племянник Игорь, и что у него совсем не осталось собственного достоинства. Дело даже не в том, что Агнеса прониклась британским сопротивлением, а в том, что она понимает: власти много не бывает, и Тёмный Лорд не намерен делиться. Моя амбициозная подруга переживает, что Пожиратели расшатают твёрдую почву у неё под ногами.

Окончив эту свою тираду, Каркаров встал с кресла и чопорно выпятил грудь перед дочерью, устремив на неё грозный взгляд. Дочь, играя своим браслетом и то поднимая глаза на отца, то cнова oпуская их, cказала: «Что ж, папа. Oчень жаль, ecли тебе этo непpиятно, но ничего не пoделаешь». Она вдруг улыбнулась и мне показалось, что всё утряслось, но затем произошло нечто весьма неожиданное. Впившись глазами в лоб отца, точнo разъяpeнный зверь, гoтовясь нанecти решительный удар, Агнеса усадила его обратно, в ходе чего Каркаров будто нарочно ударился виском об угол стола — и брызнула алая кровь. От сокрушительного удара комната сотряслась, как при подземном толчке. Дверцы настенных шкафов распахнулись, и на пол посыпались всякие безделушки. Старик лежал без сознания. Агнеса не сдвинулась с места. Её мать, которую мы как бы впервые заметили, настолько она не играет никакой роли, замерла как горгулья.

Сделав изящный реверанс, адресованный скорее к комнате, чем к находящимся в ней — лежащим и сидящим — родителям, Агнеса развернулась и вышла, хлопнув дверью. Я на ходу пробубнила слова прощания и вышмыгнула следом за ней.

Среда, 27 февраля

Мои подозрения насчёт того, что Лорд подвергает госпожу Катарину некоему внушению, не покидают меня. Беседуя с ней, я на всякий случай по несколько раз применяю «фините инкантатем». Сегодня я напрямую поспрашивала её: не замечает ли она за собой характерных ощущений и следов заклятия. Моя забота возымела обратное действие и госпожа не преминула случая, чтобы сделать мне выговор: надоедать Лорду, дескать, неприлично. «Не питай надежды на взаимность, так и знай: я не допущу мезальянса. Душенька, ты ведь просто Приска, а у него титул Лорда. Опасаюсь, как бы не разразился публичный скандал»

Баториевы рюши, какой к черту мезальянс? За кого она меня держит? Да упадет кирпич на голову вашему мезальянсу!

Я была так раздосадована, что выбежала из замка второпях и трансгрессировала к мосту, дабы поскорее оказаться в Аквинку