КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 453883 томов
Объем библиотеки - 648 Гб.
Всего авторов - 213104
Пользователей - 99901

Впечатления

Shcola про Арх: Лучший фильм 1977 года (Альтернативная история)

Дальше третьей книги не продрался. Может кому больше повезёт.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
greysed про Федотов: Пионер гипнотизёр спасает СССР (СИ) (Альтернативная история)

странная хрень

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
vovih1 про Линдсей: Цикл: " Декстер". Компиляция. Книги 1-8 (Маньяки)

спасибо!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Vladimir R. про Волков: Как жирафе седло или Нужен ли бог эволюции? (Самиздат, сетевая литература)

Свт. Василий Великий (Толкования на Пс. 13:1)
Рече безумен в сердцы своем: несть Бог. Растлеша и омерзишася в начинаниих: несть творяй благостыню

Как действительно лишенный ума и смысла, безумен тот, кто говорит: «несть Бог». Но близок к нему и нимало не уступает ему в бессмыслии и тот, кто говорит, что Бог – виновник зла. Я полагаю, что грех их равно тяжек: потому что оба равным образом отрицают Бога благого, один говоря, что Бога нет, а другой утверждая, что Он не благ. Ибо, если Бог – виновник зла, то, очевидно, не благ. А поэтому и в том и другом случае отрицается Бог.

http://bible.optina.ru/old:ps:013:01

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
tel89243633353@gmail.com про Kaldabalog: Чародей | Cyber wizard (Киберпанк)

Владимир Фремо
Кропатель праздный и убогий!
К тебе, негожий друг пишу,
Когда под гнётом патологий
Ты тянешься к карандашу.
1:
Заклинания, направленные на меня самого действуют как раньше, но вот магия, направленная из моего тела вовне, просто рассеивается.
2:
Заколдованная заточка скорее аптечка, но для боя точно не годится. А вот кусок арматуры уже получше будет. Хотя, для начала я сделал себе пару колец из проволоки, чтобы зачаровать их на повышение силы.
3:
И вот, теперь я использовал похожее зачарование, чтобы частично вернуть себе руку.
Пошевелив механической конечностью, я только отметил, что она почти не ощущается.
4:
Я выковырял из них часть механики и внедрил несколько зачарований, соединив магическую конструкцию со своим потоком магии.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Бушков: Все могут короли (Научная Фантастика)

Не знаю почему было выбрано именно это название — но думаю (с большой вероятностью) это лишь дань «одному суперхиту» тех времен...

По сюжету этого микрорассказа — нам будет представлен некий король, который «все может», но который (как всегда) уже «вконец обожрался» и хочет чего-то еще... И как всегда, желания такого человека, заводят его «в трясину»...

Не буду вдаваться в подробности («темпоральной механики и раздавленных бабочек»), однако выбор (короля) внезапно (но вполне ожидаемо) оборачивается крахом всех его замыслов)) Так что это именно то, о чем говорят «лучшее враг хорошего».

Не стану здесь особо комментировать сюжет, т.к данная сказка (а это именно сказка, о чем я понял лишь добравшись до финала данного сборника) не претендует на особую мораль, кроме той, где нас учат «бояться своих желаний».

Данный сборник «Волчье Солнышко» (произведений автора) я «мучаю» уже не один месяц (параллельно с другими книгами), но только сейчас понял, что относить данные рассказы к «фантастике или фентези» просто бессмыслено)) Оказывается если все смотреть «под другим углом», весь этот сборник очень напоминает какой-нибудь «томик» сказок (той или иной) «малой народности»... Местами поучительно, местами не очень... Но иногда и «посреди этого шлака», можно отыскать бриллиант))

Рейтинг: -3 ( 0 за, 3 против).
DXBCKT про Санфиров: Под покровом тайны (Фэнтези: прочее)

Самое забавное, что вчера прочитав (роман?) автора под названием «Рожденная убивать», я его тут же раскритиковал... Своего отношения я «за сегодня» не изменил, однако возвращаться к другой серьезной литературе (которую я «мучаю» уже не один месяц) отчего-то желания не возникло))

И вот я весь такой, перебрав все прочие варианты, вдруг решил вернуться к творчеству автора)) Знаю, знаю — все это чисто подростковая литература, с элементами... всякими элементами)) Но, чего не отнимешь у автора — так это того что все «это», читается прям на одном дыхании)) И пусть местами происходит совершенейший бред... но в целом, это бред несколько наивен.

По сюжету данной книги, вдумчивый читатель опять столкнется: с подростковыми (а точнее «дефчачьими» проблемами), низкой самооценкой, национальным вопросом и... желанием все изменить. И как обычно (по автору) появляется некий «таинственный молодой человек» и... наченаются метаморфозы))

Как и в «Рожденной убивать» героиня мгновенно меняется, «берется за ум», начинаются чисто физические изменения (как обычно в красавицу и супервумен... только на этот ра не «в вампира», а в «оборотня»))... Знаю, знаю... бред!!! Но читается он очень легко))

В общем, как всегда чисто этим (естественно) все не ограничивается, появляются «новые реальности», порталы во времени и... разборки с КГБ)) Паралельно (в другом мире) начинаются разборки в стиле фильма «Другой мир» (типа вампирских кланов, кланов оборотней и т.п и т.п). Разумеется наша ГГ становится ожившей мечтой подростка, скачет по реальностям, режет головы (и иные интимные части тела)) и становится «мечтой» прочих персонажей. Плюс ко всему -чисто сказочный сюжет с бабушкой и прочим За... полярьем))

В итоге — не скажу что тут все написано «на отлично», но по сравнению с вышеупомянутым «Рожденной убивать», данный фрагмент лучше замотивирован и «подан к столу». В остальном все тоже — идея «прыгать из своей квартиры» в другую реальность, просто убивает весь замысел... В конце концов, уже проверено не раз... Когда тот или иной автор начинает наделять своего персонажа подобными сверхспособностями, уже на 100-й странице становится тупо скучно, а на 200-й книга отправляется «в утиль» (ибо все в основном сводится к количеству награбленного, захомяченного или застреленного).

В общем, если не обращать внимание на то, что все переживания героини сотворены автором (мужского пола), и изначально рассматривать данное произведение как современную сказку (а по факту она именно сказка и даже не фентези) то и особых проблем при чтении не должно возникнуть.

Кстати, тут есть странный момент (не могу не упомянуть)) Не совсем понятно, но отчего-то уже во второй (книге автора) столь пристальное внимание отдается вопросу бритья... кхм (интимных частей тела?)) Видимо это какой-то «пунктик» уже лично автора)) Ну да и бог с ним.

В остальном, вердикт прежний: если Вам нужно отвлечься от работы и представить мир, где все получается «по щелчку пальцев» то это самое то)) И отдохнув душой, можно спокойно возвращаться в дебри проблем и прочих «жизненно необходимых» действий по сбору наличности «на прожитие и прочие потребности»))

Рейтинг: -2 ( 0 за, 2 против).

Давид Лагеркранц_ДЕВУШКА, КОТОРАЯ ЗАСТРЯЛА В ПАУТИНЕ_(Глас.А)_020 (pdf)

-  Давид Лагеркранц_ДЕВУШКА, КОТОРАЯ ЗАСТРЯЛА В ПАУТИНЕ_(Глас.А)_020  6.68 Мб (скачать pdf) (скачать pdf+fbd)  (читать)  (читать постранично) - Давид Лагеркранц

Книга в формате pdf! Изображения и текст могут не отображаться!


Настройки текста:



Давид Лагеркранц.

СОДЕРЖАНИЕ:

ДЕВУШКА, КОТОРАЯ
ЗАСТРЯЛА В ПАУТИНЕ.

Часть I. БДИТЕЛЬНОЕ ОКО.

ПРОЛОГ.
Глава 1-11.
Часть II. ЛАБИРИНТЫ ПАМЯТИ.
Глава 12-24.

David Lagercrantz.

Часть III. АСИММЕТРИЧНЫЕ ПРОБЛЕМЫ.

Det som inte dödar oss.

Глава 25-31.
СНОСКИ.

(Глас.А).

ОГЛАВЛЕНИЕ.

020 год.

◦®◦

2

АНБ, Агентство национальной безопасности, является федеральной организацией, подчиняющейся Министерству обороны США. Её штаб-квартира располагается в Форт-Миде,
штат Мэриленд, вдоль шоссе Патаксент.

ПРОЛОГ.

С момента основания в 1952 году АНБ занимается радиоэлектронной разведкой – на сегодняшний день, прежде
всего, в области Интернета и телефонного трафика. Организация раз за разом получала все большие полномочия и в
настоящее время ежедневно контролирует более двадцати
миллиардов разговоров и писем.

Год назад, на рассвете.
Глава 1. Начало ноября.

Эта история начинается со сна, причем не слишком примечательного. Всего лишь рука, которая ритмично и истово
бьёт по матрасу в старой комнате на улице Лундагатан.

Франс Бальдер всегда считал себя плохим отцом.

Тем не менее сон вынуждает Лисбет Саландер встать с постели при первых проблесках рассвета. Она садится за компьютер и начинает охоту.

Несмотря на то, что Августу уже исполнилось восемь, он
ещё даже толком не пробовал брать на себя роль отца, да и
сейчас трудно было утверждать, что эта задача ему особенно по душе. Но он считал это своим долгом. Мальчику
явно плохо приходилось у его бывшей жены и её проклятого мужа, Лассе Вестмана.

Часть I. БДИТЕЛЬНОЕ ОКО. 1-21 НОЯБРЯ.

Поэтому Франс Бальдер, уволившись с работы в Силиконовой долине, прилетел домой и теперь в состоянии, близком
к шоковому, стоял в аэропорту Арланда, ожидая такси. По-

2

3

года была адская. Шквалистый ветер хлестал его по лицу дождем, и Бальдер в сотый раз задумался над тем, правильно
ли поступил.

тит ли у него сил. По пути в район Васастан он вдруг почувствовал себя совершенно обескровленным, но подавил порыв на все наплевать. Отступать было нельзя.

Такой эгоцентричный псих, как он, собрался стать полноценным отцом – ну не безумие ли? С таким же успехом
Франс мог бы взяться за работу в зоопарке. Он ничего не
знал о детях и почти ничего не знал о жизни вообще. И, что
самое удивительное, его никто об этом не просил. Ему не
звонили ни мама, ни бабушка, его не умоляли и не призывали взять ответственность на себя.

На улице Торсгатан Франс Бальдер расплатился, вынул из
такси багаж и оставил его в подъезде, а с собой наверх
взял только пустую дорожную сумку с красочной картой
мира, которую купил в международном аэропорту СанФранциско. Перед дверью в квартиру остановился, тяжело
дыша, закрыл глаза и стал представлять себе все возможные сцены скандалов и безумия. «Да и кто, собственно,
сможет их осудить?» – подумал он. Нормальный человек не
должен ни с того ни с сего являться и выдергивать ребенка
из привычной среды, а уж тем более отец, все участие которого раньше сводилось лишь к переводу денег на банковский счет. Но ситуация представлялась ему экстраординарной, поэтому, как бы ему ни хотелось сбежать, Франс расправил грудь и позвонил.

Решение он принял сам и теперь намеревался, вопреки
старому постановлению суда об опеке, без всякого предупреждения просто прийти к бывшей жене и забрать сына к
себе. Наверняка разразится скандал. Ему наверняка достанется по первое число от проклятого Лассе Вестмана. Однако теперь уже ничего не поделаешь, и он вскочил в такси.
Женщина-водитель истово жевала резинку и всячески пыталась завязать с ним беседу. У неё ничего бы не получилось
даже в один из его лучших дней. Болтать Франс Бальдер не
любил.
Он просто сидел на заднем сиденье в мыслях о сыне и обо
всем произошедшем за последнее время. Август был не
единственной или даже не главной причиной того, что он
уволился из «Солифона». Вся его жизнь находилась на стадии перелома, и на мгновение он задумался над тем, хва-

Поначалу никто не ответил. Затем дверь распахнулась, и на
пороге предстал Лассе Вестман. У него были выразительные голубые глаза, мощная грудь и огромные ручищи,
словно созданные для того, чтобы наносить людям увечья,
благодаря чему его часто приглашали играть в кино гнусных типов, хотя ни одна из его ролей – в этом Франс Бальдер был убежден – не отличалась такой гнусностью, как та,
которую он играл в жизни.

3

– О, Господи, – произнес Лассе. – Ничего себе. К нам пожаловал гений собственной персоной.

4

– Я здесь, чтобы забрать Августа, – сказал Бальдер.

– Ты, наверное, шутишь.

злость. Стало убийственно ясно, что ему будет нечего противопоставить, если этот псих набросится на него, и что вся
идея, от начала до конца, была чистым безумием. Но, как
ни странно, вместо вспышки ярости или какой-нибудь
сцены последовали лишь мрачная усмешка и слова:

– Я никогда ещё не был так серьезен.

– Так это же здорово!

Тут из расположенной слева комнаты появилась его бывшая жена Ханна, правда, уже не такая красивая, как
раньше. Она пережила слишком много несчастий и к тому
же, вероятно, злоупотребляла сигаретами и алкоголем. Тем
не менее у него сжалось сердце от неожиданно нахлынувшей нежности, особенно когда он заметил у неё на шее синяк и почувствовал, что она все-таки хочет сказать ему чтото приветливое. Но Ханна даже не успела открыть рот.

– Что ты имеешь в виду?

– Что?
– Ларс, я намерен забрать его с собой.

– С чего это ты вдруг решил проявить заботу? – спросил
Вестман.
– Потому что уже хватит. Августу необходим надежный дом.
– И ты сможешь ему его предоставить, гениальный изобретатель? Ведь ты же никогда ничего не делал, только пялился
в компьютер.
– Я изменился, – ответил он, почувствовав себя жалким,
причем не только из-за сомнений в том, что хоть скольконибудь изменился.

Задним числом Бальдера больше всего напугало именно
это – то, с какой легкостью они отпустили мальчика. Позволили забрать его, не протестуя, разве что чисто символически. Возможно, они рассматривали Августа исключительно
как бремя. Откуда Франсу было знать? Ханна периодически
бросала на него непонятные взгляды, руки у неё дрожали,
зубы были стиснуты. Но она задала слишком мало вопросов. Ей следовало устроить перекрестный допрос, высказать тысячу требований и наставлений, волноваться из-за
того, что у мальчика нарушится привычная жизнь…
– Ты уверен? Ты справишься? – лишь спросила она.
– Я уверен, – ответил он, после чего они пошли в комнату
Августа, где Франс увидел его впервые за год с лишним и
устыдился.

4

К тому же Франс задрожал, когда к нему приблизилась
мощная фигура Лассе Вестмана, с трудом сдерживавшего

– Что самое время, правда, Ханна? Наконец-то господин
Занят собрался проявить немного чувства ответственности.
Браво, браво! – продолжил Лассе, театрально хлопая в ладоши.

5

Как он мог бросить такого мальчика? Такого удивительно
красивого, с пышными кудрявыми волосами, худенького, с
серьезными голубыми глазами, полностью погруженными в
огромный пазл с изображением парусника… Весь облик
сына, казалось, кричал: «Не мешайте мне!», и Франс просто
медленно подошел к нему, словно приблизился к незнакомому и непредсказуемому существу.
Однако ему удалось отвлечь мальчика, убедить дать руку и
вывести его в коридор. Этого Франсу не забыть никогда.
Что Август подумал? На что рассчитывал? Он не взглянул ни
на него, ни на мать и, естественно, проигнорировал прощальные слова и взмахи рук. Просто удалился с Франсом в
лифте. Только и всего.
Август был аутистом. Вероятно, у него также имелись серьезные отклонения в умственном развитии, хотя однозначного подтверждения они не получили, и, глядя на него со
стороны, можно было заподозрить обратное. Благодаря
изысканному сосредоточенному личику мальчик излучал королевское величие или, по крайней мере, ауру, говорившую о том, что он не видит смысла в общении с окружающим миром. Однако при ближайшем рассмотрении становилось заметно, что взгляд у него словно бы с пеленой, и к
тому же он пока ещё не произнес ни единого слова.

Он поступил, как идиот. Но теперь ему предстояло вернуть
долг и позаботиться о сыне, и он с жаром принялся за дело.
Заказал медицинские карты, обзвонил специалистов и педагогов – и быстро понял, что деньги, которые он посылал,
тратились не на Августа, а разошлись на что-то другое;
наверняка на загулы и карточные долги Лассе Вестмана.
Мальчика, похоже, в основном оставляли плыть по течению, позволяя ему закоснеть в навязчивых привычках, и,
вероятно, подвергали намного худшим вещам, что стало одной из причин возвращения Франса домой.
Ему позвонил один из психологов, чтобы выразить беспокойство по поводу таинственных синяков на теле мальчика,
и Франс тоже обратил на них внимание. Они присутствовали у Августа повсюду – на руках и ногах, на груди и на
плечах. По словам Ханны, синяки появились в результате
собственных припадков мальчика, когда тот метался то
туда, то сюда, и Бальдеру действительно довелось наблю-

5

Тем самым он не оправдал прогнозов, полученных в двухлетнем возрасте. В то время врачи считали, что Август, ско-

рее всего, принадлежит к меньшинству детей-аутистов, обладающих нормальными способностями, и при проведении
интенсивной поведенческой терапии у него все-таки имеются довольно хорошие предпосылки. Однако их надежды
совершенно не оправдались, и, по правде говоря, Франс
не знал, что произошло со всеми деньгами, предназначенными для помощи и поддержки, или даже с обучением
мальчика в школе. Бальдер жил в собственном мире, сбежал в США и угодил в конфликтные отношения со всеми
сразу.

6

дать один из таких припадков уже на второй день, что напугало его до безумия. Однако, по его мнению, синяки имели
какое-то иное происхождение.
Заподозрив насилие, он обратился за помощью к терапевту
и бывшему полицейскому, которых знал лично, и хотя те не
смогли с полной уверенностью подтвердить его подозрения,
Бальдер ещё больше заволновался и написал ряд официальных писем и заявлений. О мальчике он чуть ли не позабыл. Забыть о нем было на редкость легко. Август в основном сидел на полу в комнате с выходящими на море окнами, которую обустроил для него Франс на вилле в Сальтшёбадене (1), и складывал пазлы, безнадежно трудные
пазлы, состоящие из сотен кусочков, которые он виртуозно
составлял вместе только для того, чтобы сразу опять разбросать их и начать все заново.
Поначалу Франс смотрел на него с восхищением. Это было
все равно, что наблюдать за работой великого художника, и
иногда у него возникала иллюзия, что мальчик в любой момент поднимет глаза и скажет ему что-нибудь совершенно
взрослое. Но Август не произносил ни слова, а если поднимал голову от пазла, то смотрел мимо него в сторону окна и
отражавшегося в воде солнечного света, и в конце концов
Франс оставил его в покое. Август получил возможность сидеть в одиночестве, и, честно говоря, Франс редко выводил
его на улицу, даже в сад.

Сальтшёбаден — пригородный район Стокгольма с частными домами.

Вскоре ему предстояли вызовы в суд и разные бури, и по
вечерам он выпивал бутылку красного вина, обычно «Амароне», но помогало это лишь на короткое время. Чувствовал он себя все хуже и мечтал о том, чтобы раствориться в
воздухе или скрыться в каком-нибудь гостеприимном месте
у черта на куличках. Но вот в одну ноябрьскую субботу коечто произошло. Вечер выдался ветреный и холодный, они с
Августом шли по улице Рингвэген в районе Сёдер (2) и
мерзли.
Перед этим они ужинали у Фарах Шариф, на Цинкенс-вэг, и
Августу давно пора было спать. Но ужин затянулся, и Бальдер излишне разговорился. Фарах Шариф обладала способностью вызывать людей на откровенность. Они с Франсом
знали друг друга ещё по лондонскому Империал-колледжу,
где вместе изучали компьютерные науки, а на сегодняшний
день Фарах была одной из немногих в стране, кто соответ-

2

Сёдер — один из центральных районов Стокгольма.

6

1

Чисто формально Бальдер не имел права заботиться о
мальчике и не хотел чем-либо рисковать, прежде чем наведет порядок в юридической стороне вопроса, поэтому все
покупки, приготовление еды и уборку он препоручил домоправительнице Лотти Раск. По этой части Франс силен не
был. Он хорошо разбирался в компьютерах и алгоритмах,
но больше почти ни в чем, и чем дальше, тем больше занимался ими и перепиской с адвокатами, а по ночам спал так
же плохо, как в США.

7

ствовал уровню Франса или, по крайней мере, мог достаточно хорошо следить за ходом его мыслей, и для него было
невероятным освобождением встретиться с понимающим
человеком.

смотреть внутрь, в собственные завихрения, Август видел в
переходе и перекрестке нечто более глубокое и важное,
чем остальные, поэтому Франс решил не обращать внимания на загоревшийся зеленый свет.

Впрочем, она ему ещё и нравилась, однако, несмотря на
неоднократные попытки, ему так и не удалось её соблазнить. Соблазнять женщин Бальдер умел плохо. Но на этот
раз ему на прощание досталось объятие, почти поцелуй, и
Франс расценил это как большой успех, о чем он и думал,
когда они с Августом проходили мимо стадиона «Цинкенсдамм». Франс решил, что в следующий раз наймет няню и
тогда, возможно… Как знать?

Он дал сыну постоять и понаблюдать за развитием событий,
и непонятно почему его вдруг охватило сильное душевное
волнение, что показалось ему странным. Всего лишь взгляд
и только, причем не слишком светлый или радостный. Тем
не менее он напомнил Франсу о чем-то далеком, забытом,
дремавшем в его памяти, и впервые за долгое время собственные мысли показались ему по-настоящему обнадеживающими.

Неподалеку лаяла собака. Позади него кричала женщина –
то ли от возмущения, то ли от радости, сразу не разберешь,
– но он смотрел в сторону улицы Хурнсгатан и перекрестка,
где намеревался поймать такси или сесть на метро, чтобы
доехать до Шлюза (3). В воздухе запахло дождем, светофор у
перехода переключился на красный, на другой стороне
улицы остановился потрепанный мужчина лет сорока, показавшийся Франсу смутно знакомым.
В этот момент Бальдер взял Августа за руку. Ему хотелось
убедиться в том, что сын не сошел с тротуара, и тут он почувствовал: рука была напряжена так, будто мальчик на чтото сильно среагировал. Кроме того, его глаза стали пронзительными и ясными, словно с них, как от взмаха волшебной палочки, спала пелена, и вместо того, чтобы неотрывно
От Шлюза ходит электричка в Сальтшёбаден.

Микаэль Блумквист поспал всего пару часов, но лишь потому, что слишком зачитался детективом Элизабет Джордж.
Конечно, это было не особенно разумно. В первой половине дня журнальный гуру Уве Левин из медиахолдинга
«Сернер Медиа» собирался представлять «Миллениуму»
свою программу, и Микаэлю следовало быть отдохнувшим
и готовым к бою.
Однако проявлять разумность ему совершенно не хотелось.
Он чувствовал, что ему все надоело. Блумквист нехотя встал

7

3

Глава 2. 20 ноября.

8

и приготовил необычно крепкий капучино в «Jura Impressa
X7» – кофеварке, доставленной ему однажды домой с запиской: «Ты скажешь: я все равно не смогу ею пользоваться», но стоявшей теперь у него на кухне, подобно памятнику лучшим временам. С приславшим кофеварку человеком у него на сегодняшний день не было никаких контактов, да и работа не слишком стимулировала их.

обычного, резко сменилось просто адским климатом с регулярными порывистыми ветрами и ливнями, и люди в основном бегали по городу, согнувшись в три погибели. Все
выходные Блумквист просидел дома, собственно, не только
из-за погоды. Он вынашивал грандиозные планы реванша,
но все ушло в песок – ни то, ни другое было на него не похоже.

В прошедшие выходные он даже раздумывал, не заняться
ли ему чем-нибудь другим – довольно глобальная идея для
такого человека, как Микаэль Блумквист. «Миллениум» был
его жизнью и страстью, и многие из лучших и наиболее драматических событий его жизни были непосредственным образом связаны с этим журналом. Однако ничто не вечно,
возможно, даже любовь к «Миллениуму»; кроме того, сейчас было не самое благоприятное время для владельцев
журналов, занимающихся журналистскими расследованиями.

Микаэль отнюдь не являлся лузером, которому вечно требовалось отбиваться, и, в отличие от многих других тяжеловесов шведских СМИ, не страдал раздутым самомнением,
нуждавшимся в регулярном подтверждении и подпитке. С
другой стороны, у него выдалось несколько неблагоприятных лет, и всего с месяц назад репортер-экономист Уильям
Борг опубликовал в принадлежащем холдингу «Сернер» журнале «Деловая жизнь» обзор под заглавием: «Время Микаэля Блумквиста прошло».

Все публикации, ставившие перед собою крупные и амбициозные задачи, урезáлись, и он не мог отделаться от
мысли, что его собственное видение «Миллениума», возможно, прекрасное и правильное в какой-то высшей перспективе, совсем не обязательно способствовало выживанию журнала.

8

Микаэль зашел в гостиную, потягивая кофе, и взглянул на
залив Риддарфьерден. Там довольно сильно штормило. Бабье лето, озарявшее город солнцем ещё добрую половину
октября и позволявшее уличным кафе работать дольше

Сама по себе публикация, да ещё с таким громким названием, была, конечно, всего лишь признаком того, что позиции Блумквиста по-прежнему сильны, и никто не утверждал,
что статья отличалась особенно удачными формулировками
или оригинальностью. Пожалуй, от неё можно было бы с
легкостью отмахнуться как от нападок завистливого коллеги. Но по какой-то причине – задним числом уже не понять, по какой именно, – все это разрослось в нечто большее, что поначалу могло, вероятно, истолковываться как
дискуссия о профессии репортера – надо ли, «как Блумквист, все время искать в экономике страны ошибки и держаться за устаревшую журналистику семидесятых годов»,

9

или надо, как сам Уильям Борг, «отбросив всяческую зависть, видеть величие выдающихся предпринимателей,
ускоривших развитие Швеции».
Однако шаг за шагом дискуссия вышла за эти рамки, и уже
начали злобно утверждать, что Блумквист не случайно оказался в последние годы в хвосте, «поскольку он, похоже, исходит из того, что все крупные предприятия жульничают», и
поэтому ведет «свои расследования слишком жестко и
слепо». Говорилось, что подобное в конечном счете непременно ждет кара. Впридачу ко всему даже о старом архибандите Хансе-Эрике Веннерстрёме, которого Блумквист,
как утверждалось, довел до смерти, писали с некоторой
симпатией, и хотя серьезные СМИ оставались в стороне, в
социальных СМИ оскорбления выплескивались оптом и в
розницу, причем нападки исходили не только от экономических репортеров и представителей деловых кругов, у которых имелись причины наброситься на врага, раз он в данный момент вроде бы ослаб.

С другой стороны, нельзя сказать, чтобы ситуацию улучшало
то, что со времен дела Залаченко хорошего материала у
него не было и что «Миллениум» действительно пребывал в
кризисе. Тираж по-прежнему находился на приличном
уровне – двадцать одна тысяча подписчиков. Но доходы от
объявлений и рекламы катастрофически сокращались, а дополнительных средств от книг-бестселлеров больше не поступало, и поскольку совладелица, Харриет Вангер, не
имела возможности вкладывать дополнительный капитал,
правление против воли Микаэля позволило норвежской
журнальной империи «Сернер» купить тридцать процентов
акций. Это было не столь странным, как казалось или, по
крайней мере, как казалось поначалу. Медиахолдинг «Сернер» издавал еженедельники и вечерние газеты, владел
большим сайтом знакомств, двумя платными телевизионными каналами и футбольной командой из высшего дивизиона Норвегии, и, казалось бы, не имел никакого отношения к такому журналу, как «Миллениум».
Однако представители «Сернер» – прежде всего шеф отдела
публицистики Уве Левин – заверили, что нуждаются в престижном издании и что «все» руководство восхищается
«Миллениумом» и больше всего хочет, чтобы журнал оставался прежним. «Мы здесь не для того, чтобы зарабатывать
деньги, – как выразился Левин. – Мы хотим делать нечто
важное». И он сразу позаботился о существенной добавке в
кассу журнала.

9

Ряд молодых журналистов тоже не упустили шанса заявить о
себе, они указывали, что Микаэль Блумквист даже мыслит
не современно, не пользуется ни «Твиттером», ни «Фейсбуком», и его прямо-таки следует рассматривать как реликвию из минувших времен, когда имелись деньги на то,
чтобы копаться в любых старых кипах бумаг. Или же народ
просто пользовался случаем прицепиться и создавать забавные хэштеги типа «#каквовременаблумквиста» и тому
подобные. В целом все это было кучей разных глупостей, и

уж его-то подобная ерунда волновала меньше всех – по
крайней мере, так он себе внушал.

10

Поначалу «Сернер» не вмешивался в редакционную работу.
Деятельность шла своим чередом – правда, с чуть лучшим
бюджетом, – и по редакции распространилось новое ощущение надежды; иногда оно возникало даже у Микаэля
Блумквиста, почувствовавшего, что он, в виде исключения,
может посвятить время журналистике, а не волнениям изза финансовой ситуации. Но приблизительно одновременно
с началом гонений на него журналиста не покидали подозрения, что холдинг воспользовался ситуацией – тон изменился, и появились первые случаи давления.
Разумеется, Левин сказал, что журнал будет продолжать докапываться до глубины, сохранит литературную форму изложения, социальный пафос и тому подобное. Но ведь необязательно посвящать все статьи нарушениям в области экономики, несправедливостям и политическим скандалам. Он
заявил, что о гламурной жизни – о знаменитостях и премьерах – тоже можно делать прекрасные репортажи, и принялся вдохновенно говорить о журналах «Вэнити фэйр» и
«Эсквайр» в США, о Гее Телизе и его классическом портрете
Синатры – «Frank Sinatra has a Cold» (4), а также о Нормане
Мейлере, Трумене Капоте, Томе Вулфе (5) и ещё бог знает,
о чем.

Поэтому, услыхав о том, что Уве Левин нанял консультанта и
велел тому провести целый ряд обследований рынка, о результатах которых намерен доложить в понедельник, Микаэль просто-напросто отправился в пятницу после обеда
домой и долго, сидя за письменным столом или лежа в постели, формулировал разные пламенные речи о том, почему «Миллениум» обязан держаться за собственную концепцию. В пригородах происходят беспорядки. В риксдаге
сидит партия с откровенно неприязненным отношением к
иностранцам. Растет нетерпимость. Фашизм укрепил свои
позиции, повсюду есть бездомные и нищие. Швеция стала
во многих отношениях постыдной страной. Блумквист сформулировал множество прекрасных, возвышенных фраз и в
Норман Мейлер (1923-2007) — американский писатель, журналист, кинорежиссер; Трумен Капоте (1924-1984) — американский писатель; Том Вулф (р. 1931) —
американский журналист и писатель, пионер направления «новая журналистика» в
литературе.
5

10

Гей Телиз (р. 1932) — американский писатель и журналист, известный своими репортажами в журнале «Эсквайр». Его репортаж «Фрэнк Синатра простудился» был
признан лучшей публикацией журнала.
4

По существу, Блумквист ничего не мог возразить – тогда. Он
сам всего полгода назад написал длинный репортаж об индустрии папарацци, и если б нашел хороший и серьезный
угол зрения, то сумел бы описать любую незначительную
персону. Микаэль обычно говорил, что качество журналистики определяется не темой, а подходом. Нет, воспротивился он тому, что почувствовал между строк: это прелюдия
к более существенному вмешательству, а «Миллениум»
начинал становиться для холдинга таким же, как любой другой журнал, то есть изданием, которое можно менять как
угодно, пока оно не станет прибыльным – и выхолощенным.

11

мечтах пережил целый ряд фантастических триумфов, произнеся так много метких и убедительных слов, что вся редакция и даже весь холдинг «Сернер» очнулись от своих
ошибочных представлений и дружно решили следовать за
ним.
Однако по здравому размышлению Микаэль осознал,
насколько легковесны подобные слова, если никто не верит
в них чисто экономически. Money talks, bullshit walks (6) и
все такое! Прежде всего, журнал должен окупаться. А уже
потом можно изменять мир. Только так, а не иначе, и вместо планирования сердитых речей он задумался, нельзя ли
подыскать хороший материал. Надежда на мощное разоблачение, возможно, смогла бы пробудить у редакции уверенность в себе и заставить их всех наплевать на исследования и прогнозы Левина в отношении замшелости «Миллениума», или что там Уве задумал им выложить.
Со времени своей сенсационной публикации Блумквист
стал чем-то вроде новостного центра. Ежедневно он получал наводки на правонарушения и темные дела. В большинстве своем, по правде говоря, это была чистейшая
ерунда. Разные правдоискатели, заговорщики-теоретики,
вруны и выскочки поставляли ему истории самого бессмысленного свойства, не выдерживавшие даже поверхностной
проверки, или, по крайней мере, недостаточно интересные,
чтобы вылиться в статью. С другой стороны, за чем-то со-

Решают деньги, а не дешевая болтовня (слова известной песни, англ.).

Он просидел до пяти часов и, в общем-то, обнаружил коечто, увлекшее бы его лет десять назад, но теперь не вызвавшее особого энтузиазма – классическая проблема, уж
кому-кому, а ему хорошо известная. После нескольких десятилетий в профессии большинство тем кажется знакомыми,
и хотя ты умом понимаешь, что какой-то материал хорош,
он все равно тебя не увлекает. Когда вдобавок на крышу
обрушился холодный проливной дождь, Микаэль прервал
работу и переключился на Элизабет Джордж.
Это не только эскапизм, убеждал он себя. Иногда самым
лучшим идеям надо вылежаться, говорил его опыт. Если заняться чем-то другим, фрагменты мозаики могут внезапно
встать на свои места. Однако никакой другой конструктивной мысли, кроме того, что следует почаще лежать, читая
хорошие романы, ему в голову не пришло, и к утру понедельника, снова принесшему отвратительную погоду, Блумквист успел проглотить полтора детектива Джордж плюс три

11

6

вершенно банальным или будничным иногда крылся великолепный материал. Простое дело, связанное со страховкой, или тривиальное заявление об исчезновении человека
могло вмещать в себя большую историю общечеловеческого уровня. Никогда точно не знаешь. Надо все методично изучать на свежую голову, и поэтому в субботу утром
Микаэль уселся с ноутбуком и блокнотами и стал штудировать все, что у него имелось.

12

старых номера журнала «Нью-Йоркер», давно пылившихся у
него на ночном столике.

явно подцепил несколько новых выражений, в частности,
простонародное «здорóво».
– Здорóво, Микке, как дела?

И вот теперь Микаэль сидел на диване в гостиной с чашкой
капучино в руках и смотрел на непогоду за окном. Чувствовал он себя усталым и безразличным ко всему вплоть до
того момента, как резким рывком – словно внезапно решив, что вновь обрел дееспособность, – поднялся, натянул
ботинки и зимнее пальто и вышел из дома. На улице было
на редкость противно.
Леденящие порывы ветра с дождем пронизывали до мозга
костей, и Микаэль быстрым шагом двинулся в сторону
улицы Хурнсгатан, казавшейся необычайно серой. Весь
район Сёдер словно бы лишился своих красок. Даже ни
единого сверкающего осеннего листочка не кружило в воздухе. Опустив голову и скрестив руки на груди, Блумквист
продолжил путь мимо церкви Марии Магдалины к Шлюзу, а
затем свернул направо, на холм Гётгатсбаккен и, как
обычно, зашел в здание между магазином одежды «Монки»
и пабом «Индиго». Поднявшись в редакцию, находившуюся
на четвертом этаже, прямо над помещениями Гринпис, он
уже при входе услышал шум голосов.

Однако он заметил, что это было воспринято как объявление войны, и, сдержанно кивнув, прошел дальше и сел на
один из стульев, расставленных в редакции, как в небольшой аудитории.
Уве Левин откашлялся и нервно взглянул в сторону Микаэля
Блумквиста. Знаменитый репортер, казавшийся в дверях
настроенным воинственно, теперь выглядел вежливо заинтересованным и не проявлял никаких признаков стремления ссориться или аргументировать. Впрочем, Уве это ничуть не успокоило. Когда-то они с Блумквистом вместе замещали штатных репортеров в газете «Экспрессен». Писали
они в то время в основном новости короткой строкой и коекакую чушь. Зато потом, в кафе, мечтали о солидных репортажах и разоблачениях, часами рассуждая о том, что никогда не станут довольствоваться чем-то традиционным или
сглаженным, а всегда будут докапываться до глубины. Молодым и амбициозным, им хотелось всего сразу. Порой Уве
скучал по тому времени – не по зарплате, разумеется, или
по работе, или даже по вольной жизни с барами и девуш-

12

Внутри оказалось необычно много народу. Тут была редакция в полном сборе, плюс главные внештатные сотрудники,
а также три представителя «Сернер» – два консультанта и
Уве Левин, который по случаю такого дня оделся даже чуть
более демократично. Он уже не походил на директора и

– Это зависит от тебя, – ответил Блумквист, в принципе ничего худого не имея в виду.

13

ками, – а по мечтам: ему не хватало в них мощи. Он временами тосковал по клокочущему желанию изменить общество и журналистику и писать так, чтобы мир замирал, а
власти пригибались, и, конечно, даже такой большой человек, как он, неизбежно иногда задавался вопросом: «Что со
всем этим стало? Куда подевались мечты?»
А Микке Блумквист воплотил в жизнь каждую из них – и не
только потому, что являлся автором нескольких наиболее
громких за последнее время разоблачений. Он к тому же
писал именно с теми силой и пафосом, о которых они некогда мечтали, и никогда не сгибался под нажимом властей и
не шел на компромисс со своими идеалами, в то время как
сам Уве… Да, но ведь отличную карьеру-то сделал он? На
сегодняшний день Левин зарабатывал наверняка в десять
раз больше Блумквиста, что его безумно радовало. Какую
пользу принесли Микке его сенсации, если он не мог даже
купить себе более крутую дачу, чем малюсенький домик в
Сандхамне? Господи, что такое эта хибара по сравнению с
новым домом Уве в Каннах? Ничто!.. Нет, правильный путь
избрал он, а не другие.

Короче говоря, Уве увидел, что открылась неожиданная
возможность стать совладельцем одного из крупных и престижных изданий Швеции. Правда, нельзя сказать, что руководство «Сернер» проявило особый энтузиазм. Напротив,
там стали поговаривать, что «Миллениум» старомоден, отличается левой ориентацией и имеет тенденцию конфликтовать с важными рекламодателями и партнерами, и не аргументируй Уве столь пылко, дело наверняка бы ушло в песок. Но он упорствовал. Инвестиция в «Миллениум» является в общем контексте пустяковой суммой, говорил он, незначительным вложением, которое, скорее всего, не принесет сверхприбыли, но зато поможет создать нечто куда более важное – доверие, а на данном этапе, после всех сокращений и кровавых бань, о «Сернер» можно было сказать
что угодно, но уровень доверия не являлся главным достоинством холдинга, и поэтому вложение в «Миллениум»
могло бы стать показателем того, что он все-таки проявляет

13

Вместо того чтобы корпеть в разных ежедневных газетах,
Уве нанялся в «Сернер» медийным аналитиком и сумел завязать личные отношения с самим Хоконом Сернером, что
изменило его жизнь и сделало богатым. Сегодня в его ведении находилась публицистика целого ряда крупных журнальных издательских домов и каналов, и ему это очень нравилось. Он обожал власть, деньги и все, что отсюда вытекало.
Но тем не менее… он был достаточно великодушен, чтобы

признаваться, что иногда мечтает и о другом, разумеется, в
ограниченных дозах, но все-таки. Ему хотелось ещё считаться отличным публицистом – таким, как Блумквист, и
наверняка именно поэтому он так жестко настаивал на покупке концерном акций «Миллениума». Маленькая птичка
принесла ему на хвосте, что журнал пребывает в экономическом кризисе и что главный редактор Эрика Бергер, в которую Уве всегда был тайно влюблен, хочет сохранить
двоих сотрудников из последнего набора – Софи Мелкер и
Эмиля Грандена, – а без новых капиталовложений в журнал
ей это едва ли удастся.

14

интерес к журналистике и свободе слова. Правление «Сернер», разумеется, не отличалось излишней любовью к свободе слова или журналистским расследованиям а-ля «Миллениум». Но, с другой стороны, чуть больше доверия им бы
не повредило. Это все-таки понимали все, поэтому Уве удалось добиться покупки, и долгое время она казалась удачей
для обеих сторон.

поколению правления, и за короткое время сумел заставить исполнительного директора Стига Шмидта – который
совсем недавно не имел для подобных мелочей времени –
заявить, что никаких привилегий «Миллениуму» они предоставлять не будут, и журналу придется приспосабливаться к
новому времени наравне с остальными изданиями холдинга.

«Сернер» приобрел хорошее паблисити, а «Миллениум» смог
сохранить персонал и сделать ставку на то, в чем журнал
был силен, – глубоко копающие, хорошо написанные репортажи. Сам же Уве сиял, точно солнце, и даже принял участие в дебатах в Клубе журналистов, где со всей скромностью заявил:

Уве, как раз успевший заверить Эрику Бергер в том, что не
станет вмешиваться в работу редакции, разве только как
«друг и советчик», почувствовал, что у него связаны руки, и
был вынужден вести сложную закулисную игру. Он всеми
возможными способами пытался увлечь Эрику, Малин и
Кристера идеей журнала с новой целью, так четко и не
сформулированной – поспешно придуманное в панике
ведь редко обретает конкретные формы, – но каким-то образом направленной на омоложение и коммерциализацию
«Миллениума».

– Я верю в это замечательное предприятие. Я всегда боролся за журналистские расследования.

Естественно, Уве раз за разом подчеркивал, что речь не
идет о компромиссе в главном – об отступлении от духа
журнала и его дерзкой позиции, хотя, по правде говоря, сам
не был до конца уверен в том, что имеет в виду. Он знал
только, что ему надо ввести в журнал больше гламура,
чтобы порадовать правление, и что длинных расследований
в области экономики должно стать меньше, поскольку они
могут раздражать рекламодателей и создавать правлению
врагов – хотя этого он, разумеется, Эрике не говорил.

14

Но потом… об этом ему думать не хотелось. Началась
травля Блумквиста, и Уве это особенно не расстроило – во
всяком случае, поначалу. С тех самых пор, как Микаэль стал
большой звездой на небосклоне журналистики, Левин не
мог втайне не радоваться, когда Блумквиста высмеивали в
СМИ. Впрочем, на этот раз удовлетворение продолжалось
недолго. Юный сын Сернера – Торвальд – заметил шумиху
в социальных СМИ и раздул из неё целое дело – разумеется, не потому, что его волновала суть. Торвальд был не из
тех парней, кого интересуют взгляды журналистов. Он любил власть, обожал интриговать и усмотрел здесь шанс заработать несколько очков или просто утереть нос старшему

15

Лишних конфликтов ему не хотелось, и на встречу с редакцией Левин на всякий случай пришел одетым более демократично, чем обычно. Он не хотел провоцировать коллектив блестящими костюмами и галстуками, ставшими невероятно модными в головном офисе. Вместо этого Уве надел
джинсы, простую белую рубашку и темно-синий джемпер с
V-образным вырезом, даже не из кашемира, а длинные
вьющиеся волосы – всегда бывшие его маленькой бунтарской уловкой – собрал в хвост, в точности как самые крутые
журналисты на телевидении. Но главное, свою речь он
начал исключительно смиренно, как его учили на разных
курсах менеджмента:
– Всем здравствуйте! Какая кошмарная погода! Я уже несколько раз говорил, но с удовольствием повторю: мы в
«Сернер» невероятно гордимся сопричастностью к вашей
деятельности, а лично для меня это означает даже больше.
Участие в создании таких журналов, как «Миллениум», придает моей работе весомости и заставляет меня вспомнить
о том, зачем я когда-то пошел в эту профессию. Помнишь,
Микке, как мы сидели в баре при Оперном театре и мечтали о том, что будем создавать вместе? Трезвее мы от
этого, правда, не становились, хе-хе!
Микаэль Блумквист, похоже, ничего не припоминал. Но Уве
Левин не дал себя смутить.

Уве сделал маленькую паузу и задумался о том, не было ли
выражение «сумасшедшие перемены» ошибкой, преувеличенной попыткой казаться расслабленным и моложавым, и
вообще не получилось ли начало излишне панибратским и

15

– Нет, нет, я не собираюсь предаваться ностальгии, – продолжал он, – да, собственно, для этого и нет повода. В то
время денег в нашей отрасли было сколько угодно. Если в

местечке Крокемола случалось какое-нибудь паршивое
убийство, мы нанимали вертолет, бронировали целый этаж
в лучшей гостинице и заказывали шампанское для вечеринки. Знаете, собираясь в первую зарубежную поездку, я
спросил журналиста-международника Ульфа Нильсона, каков курс немецкой марки. Он ответил, что не имеет понятия, потому что сам устанавливает курсы валют. Хе-хе! И мы
вволю раздували командировочные счета, помнишь,
Микке? Пожалуй, именно тогда мы были наиболее креативными. От нас требовалось только побыстрее строчить статейки, но тем не менее мы распродавали любые тиражи.
Однако с тех пор многое изменилось – мы все это знаем.
Конкуренция теперь убийственная, и зарабатывать деньги
на журналистике нелегко, даже являясь, как вы, лучшей редакцией Швеции, и сегодня мне бы хотелось немного поговорить о вызовах будущего. Я отнюдь не воображаю, что
могу вас чему-то научить. Просто хочу дать вам немного материала для дискуссии. Мы в «Сернер» заказали ряд исследований, касающихся круга ваших читателей и того, как общественность смотрит на «Миллениум». Не исключено, что
некоторые результаты могут вас немного напугать. Но вместо того, чтобы расстраиваться, вы должны рассматривать
это как вызов и подумать о том, что вокруг происходят просто сумасшедшие перемены.

16

шутливым. «Всегда надо помнить об отсутствии у моралистов с плохой зарплатой чувства юмора», – говорил обычно
Хокон Сернер. Но нет, решил Уве, я справлюсь.
Я перетащу их на свою сторону.
Микаэль Блумквист бросил слушать примерно, когда Левин
стал объяснять, что они все должны задуматься над своей
«дигитальной зрелостью», и поэтому пропустил мимо ушей
сообщение о том, что молодое поколение не знает ни «Миллениума», ни Микаэля Блумквиста. К несчастью, именно в
этот момент он почувствовал, что с него хватит, и пошел выпить кофе, а потому не имел ни малейшего представления о
том, что норвежский консультант Арон Ульман, не стесняясь, заявил:
– Плачевно. Неужели он так боится оказаться забытым?
На самом же деле в данную минуту это волновало Микаэля
меньше всего. Его разозлило то, что Уве Левин, похоже, полагал, будто их могут спасти анализы общественного мнения. Журнал создали не какие-то проклятые исследования
рынка, а пафос и пыл. «Миллениум» достиг своей позиции
потому, что они делали ставку на то, что казалось им правильным и важным, а не тыкали пальцем в небо. Микаэль
долго просто стоял на кухне, прикидывая, сколько пройдет
времени, прежде чем к нему выйдет Эрика.

– Как ты? – спросила она.
– Просто не было сил слушать.
– Ты сознаешь, что людям чертовски неловко, когда ты
себя так ведешь?
– Сознаю.
– И думаю, ты также понимаешь, что «Сернер» ничего не
сможет сделать без нашего разрешения. Мы по-прежнему
контролируем ситуацию.
– Ни черта мы не контролируем. Мы их заложники, Рикки!
Неужели тебе это не ясно? Если мы им не подчинимся, они
лишат нас поддержки, и тогда мы окажемся в заднице, –
сказал он чуть слишком громко и сердито, и когда Эрика,
шикнув на него, покачала головой, добавил потише: – Извини. Я веду себя, как ребенок. Но сейчас я пойду обратно
домой. Мне надо подумать.
– Ты стал очень сокращать себе рабочие дни.
– Думаю, у меня не отгуляны ещё кое-какие давние переработки, и их можно зачесть.
– Можно. Зайти к тебе вечером?
– Даже не знаю. Правда не знаю, Эрика, – сказал он, после
чего покинул редакцию и вышел на Гётгатан.

16

Ответом стало примерно две минуты. По звуку её каблуков
Блумквист пытался определить, насколько она сердита. Но,

оказавшись перед ним, Бергер лишь подавленно улыбнулась ему.

17

Ветер и дождь били ему в лицо, Микаэль мерз и чертыхался.
На мгновение он задумался, не забежать ли ему в книжный
магазин и не купить ли ещё один английский детектив –
чтобы отвлечься. Но вместо этого Блумквист свернул на
Сант-Паульсгатан, и как раз возле суши-ресторана у него зазвонил мобильный. Микаэль был уверен, что это Эрика. Но
в телефоне оказалась Пернилла, его дочь, выбравшая, пожалуй, самый неподходящий момент для общения с отцом,
который уже изначально терзался угрызениями совести изза того, что слишком мало для неё делает.
– Привет, дорогая, – отозвался он.
– Что это шумит?
– Думаю, буря.
– О’кей, о’кей, я быстренько. Я поступила на курсы для писателей и журналистов в Бископс Арнё (7).
– Значит, теперь тебе захотелось писать, – произнес Микаэль излишне сурово, почти с сарказмом, что было, разумеется, несправедливо во всех отношениях.

– Это не слишком похоже на радостный возглас.
– Сорри, Пернилла. Я сегодня не в себе.
– А когда ты бываешь в себе?
– Мне просто хочется, чтобы ты нашла себе что-нибудь, действительно подходящее. Я не уверен, что учиться писать –
это особенно удачный выбор, принимая во внимание то,
как сейчас выглядит наша отрасль.
– Я не собираюсь заниматься какой-нибудь скучной журналистикой, как ты.
– А что же ты собираешься делать?
– Писать по-настоящему.
– О’кей, – согласился Микаэль, не спрашивая, что она под
этим подразумевает. – У тебя достаточно денег?
– Я подрабатываю в «Wayne’s Coffee» (8).
– Не хочешь прийти сегодня поужинать? Мы могли бы все
обсудить.

Ему следовало просто поздравить её и пожелать удачи. Но
Пернилла так много лет металась между странными христианскими сектами и изучала то одно, то другое, не доводя
ничего до конца, что, когда она объявила о новом роде занятий, он ощутил в основном усталость.

– Не успею, папа. Я только хотела сообщить, – сказала она
и повесила трубку.

Бископс Арнё — в Швеции народная школа со специализацией «писательское мастерство». Учебное заведение позволяет получить статус уровня гимназии или
пройти какую-то специализацию.

8

Шведская сеть кофеен, работающая в странах Балтийского региона.

17

7

Несмотря на попытки увидеть положительную сторону в её
энтузиазме, Микаэль лишь пришел в ещё худшее настроение и, поспешно миновав площадь Мариаторгет и улицу

18

Хурнсгатан, добрался до своей мансарды на Бельмансгатан.
Казалось, он буквально только что отсюда вышел. У него
возникло странное ощущение, будто никакой работы у него
больше нет и он пребывает на пути к новой форме существования, где не надо будет вкалывать из последних сил,
зато образуется масса времени, и Блумквист ненадолго задумался, не прибрать ли в квартире. Повсюду валялись газеты, книги и одежда. Однако вместо этого он достал из холодильника две бутылки пива «Пилзнер Урквел», уселся на
диване в гостиной и стал все обдумывать более трезво –
или, во всяком случае, настолько трезво, как смотрит на
жизнь человек, принявший немного пива. Что же ему делать?
Микаэль не имел об этом никакого представления, и, пожалуй, больше всего его тревожила утрата желания бороться.
Напротив, он ощущал странное смирение, как будто «Миллениум» ускользал из сферы его интересов. Он вновь подумал: «Не пришло ли время заняться чем-нибудь новым?»
Конечно, это стало бы страшным предательством по отношению к Эрике и остальным. Но способен ли он на самом
деле руководить журналом, существующим за счет рекламы
и подписки? Возможно, он подошел бы лучше в каком-то
другом месте?

9

«Экот» — новостная редакция Шведского радио.

Все равно, что бы она ему ни предлагала и как свято ни
обещала поддержку и полную свободу, домом и сердцем
для него был «Миллениум». Но теперь… он, возможно, и согласился бы, если предложение по-прежнему осталось в
силе после всей той грязи, которую на него вылили. В своей
профессии Блумквист делал многое, но не на телевидении
– там он лишь участвовал в сотнях дискуссионных программ и утренних ток-шоу. Работа в программе, посвященной журналистским расследованиям, возможно, зажгла бы
в нем новый огонь…
Зазвонил мобильный телефон, и Микаэль на мгновение обрадовался. Независимо от того, Эрика это или Пернилла, он
чувствовал готовность быть приветливым и действительно
слушать их. Но нет, номер не высветился, и Микаэль ответил уклончиво.
– Это Микаэль Блумквист? – спросил молодой голос.

18

Сейчас туго приходится даже таким монстрам, как большие
утренние газеты, и единственное место, где есть ресурсы и

деньги для журналистских расследований, это в общественно-правовом вещании, либо в «Экот» (9), либо на
Шведском телевидении… ну, почему бы и нет? Микаэль подумал о Кайсе Окерстам, человеке довольно симпатичном,
с которым они время от времени выпивали по паре бокалов вина. Кайса являлась руководителем телевизионной
программы, посвященной журналистским расследованиям,
и год за годом пыталась переманить его к себе. Но для него
это никогда не было актуальным.

19

– Да.
– Если ты представишься, возможно, найдется.

Больше всего Микаэлю хотелось прошипеть: «Прекрати указывать мне, что делать!» Тем не менее, сам не понимая почему или, возможно, просто из-за отсутствия более разумного занятия, чем размышления над будущим, он сказал:

– Меня зовут Линус Брандель.

– За свое пиво я плачу сам… Ладно, приду.

– О’кей, Линус, что тебе надо?

– Мудро.

– У меня есть для тебя материал.

– Но, Линус…

– Выкладывай!

– Да?

– Расскажу, если дойдешь до паба «Бишопс Армс» на противоположной стороне улицы и встретишься со мной.
Микаэль рассердился – мало того, что говорит командным
тоном, так ещё заявился в его собственный квартал.

– Если начнешь грузить меня множеством диких теорий заговоров о том, что Элвис жив и что тебе известно, кто застрелил Улофа Пальме, а не перейдешь прямо к делу, я
сразу уйду домой.

– Думаю, сойдет и по телефону.

– Fair enough (10), – ответил Линус Брандель.

– У тебя найдется время поговорить?

– Такое не следует обсуждать по открытой линии.
– Линус, почему разговор с тобой нагоняет на меня тоску?
– Возможно, у тебя был плохой день.
– День действительно был плохой, так что тебе очко.
– Вот видишь… Спускайся в паб, я угощу тебя пивом и расскажу нечто очень увлекательное.

Ладно (англ.).

Ханна Бальдер стояла на кухне, в квартире на Торсгатан, и
курила сигарету «Кэмел» без фильтра. На ней был голубой
халат и стоптанные серые тапки, и, невзирая на прекрасные густые волосы и ещё сохранившуюся красоту, выглядела она измученной. Губа у неё опухла, а обильный слой
тона вокруг глаз имел не только эстетическую цель. Ханне
Бальдер опять крепко досталось.

19

10

Глава 3. 20 ноября.

20

Доставалось ей часто. Было бы, конечно, неправдой сказать, что она с этим свыклась. К побоям такого рода не привыкают. Но они стали частью её жизни, и она уже почти не
помнила того, каким веселым человеком была когда-то.
Страх сделался теперь неотъемлемой частью её личности, и
с некоторых пор Ханна курила по шестьдесят сигарет в день
и принимала успокоительные таблетки.
В гостиной выкрикивал ругательства Лассе Вестман, что не
слишком удивляло Ханну. Она уже давно поняла, что он пожалел о щедром жесте по отношению к Франсу. Собственно
говоря, это было для неё загадкой изначально. Ведь Лассе
зависел от денег, которые Франс присылал им на Августа.
Временами он подолгу на них жил, по большому счету, и
Ханне иногда приходилось сочинять лживые мейлы о
непредвиденных расходах на какого-нибудь педагога или
особый тренинг, которых, разумеется, не было и в помине,
поэтому ей казалось таким странным: почему он отказался
от всего этого и позволил Франсу забрать мальчика?

– Черт, Ханна! Он прямо пронзает меня взглядом! – иногда
выкрикивал он.
– Ты же говоришь, что он идиот.
– Он действительно идиот, но в нем все равно есть что-то
подозрительное. У меня такое чувство, будто он что-то против меня замышляет.
Это был чистой воды нонсенс, Август даже не смотрел на
Лассе, да и ни на кого другого тоже, и он никому не хотел
зла. Внешний мир ему лишь мешал, больше всего мальчику
нравилось замыкаться в себе. Однако Лассе, пребывая в
белой горячке, полагал, будто мальчик планирует какую-то
форму мести, и наверняка поэтому позволил Августу и деньгам исчезнуть из их жизни. Какая глупость! По крайней
мере, так истолковала это Ханна. Но сейчас, когда она, стоя
возле раковины, так напряженно и нервно курила, что табак попадал ей на язык, ей подумалось, что, может, что-то в
этом все-таки было. Возможно, Август питал к Лассе ответную ненависть. Возможно, ему действительно хотелось
наказать его за все полученные удары, а возможно… Ханна
закрыла глаза и прикусила губу… мальчик плохо относился
и к ней тоже.

20

В глубине души ответ Ханна все-таки знала. Вызванная алкоголем самонадеянность. Обещание роли в новом полицейском сериале на четвертом канале, ещё прибавившее
ему спеси. Но прежде всего – Август. Лассе считал мальчика гадким и подозрительным, и это было самым непостижимым из всего. Как кто-то мог испытывать к Августу отвращение? Он ведь просто сидел на полу со своими пазлами и
никому не мешал. Тем не менее Лассе его, казалось, ненавидел, и связано это, вероятно, было со взглядом, с тем самым странным взглядом, устремленным скорее внутрь,

чем наружу, который обычно вызывал у других людей
улыбку и наводил их на мысль, что у мальчика, наверное,
богатая внутренняя жизнь, но почему-то действовал Лассе
на нервы.

21

Подобные самоуничижительные мысли появились у неё с
тех пор, как по вечерам её начала охватывать почти
нестерпимая тоска, и она стала задаваться вопросом, не
навредили ли они с Лассе Августу. «Я плохой человек», –
пробормотала Ханна, и тут как раз Лассе ей что-то крикнул.
Женщина не расслышала.
– Что? – переспросила она.
– Где, черт побери, постановление суда об опеке?
– Зачем оно тебе?
– Я докажу, что он не имеет права держать его у себя.
– Ты же только что так радовался, что избавился от него.
– Тогда я был пьян и глуп.
– А сейчас ты вдруг протрезвел и поумнел?
– Чертовски поумнел, – подходя к ней, прошипел он, озлобленный и вместе с тем полный решимости.
Ханна снова закрыла глаза и в тысячный раз задумалась
над тем, почему все пошло наперекосяк.

Бальдер даже скрипел зубами, и вот уже несколько часов,
как мир и буря за окнами перестали для него существовать,
поэтому он не замечал происходящего возле его ног – мелких, неловких движений, словно между ног проскользнул кот
или какой-то зверек. Лишь через несколько минут он осознал, что к нему под стол заполз Август. Франс посмотрел на
него мутным взглядом, как будто поток кодов программирования по-прежнему пеленой застилал ему глаза.
– Что ты хочешь?
Август поднял на него умоляющие, ясные глаза.
– Что? – продолжал Франс. – Что?
И тут что-то произошло. Мальчик взял с пола лист, полный
квантовых алгоритмов, и принялся лихорадочно водить по
нему рукой, взад и вперед. На мгновение Франсу подумалось, что у мальчика сейчас случится новый припадок. Но
нет, Август скорее притворялся, будто суетливо что-то пишет, и тогда Франс напрягся всем телом, вновь вспомнив о
чем-то важном и далеком, в точности как на перекрестке
на Хурнсгатан. Только на этот раз он понял, что это.
Ему вспомнилось собственное детство, когда цифры и уравнения были для него важнее самой жизни, и поэтому он,
просияв, воскликнул:

21

Франс Бальдер больше не походил на того элегантного служащего, который приходил к бывшей жене. Теперь волосы
у него стояли дыбом, над верхней губой сверкали капельки
пота, и он уже по меньшей мере три дня не брился и не
принимал душ. Невзирая на намерение полностью посвя-

тить себя отцовству и на яркое мгновение надежды и душевного волнения на Хурнсгатан, он вновь сидел, погрузившись в глубокую концентрацию, которую можно было ошибочно принять за злость.

22

– Тебе хочется считать! Ведь правда, тебе хочется считать?
В следующее мгновение он бросился за ручками и линованными листами формата А4 и положил их перед Августом. Затем написал простейшую серию чисел, пришедшую
ему в голову, – последовательность Фибоначчи, где каждая
цифра равнялась сумме двух предыдущих: 1, 1, 2, 3, 5, 8,
13, 21, – и оставил место для следующей суммы, равнявшейся 34. Но тут он подумал, что это, вероятно, слишком
просто, и поэтому написал ещё геометрическую серию: 2,
6, 18, 54…, где каждая цифра умножалась на три, и таким
образом, недостающим оказывалось число 162 – для решения этой задачи, по его мнению, талантливому ребенку
никаких особых подготовительных знаний не требовалось.
Иными словами, у Франса было достаточно своеобразное
представление о простом в математике, и ему сразу стало
казаться, что мальчик вовсе не отстает в развитии, а скорее является улучшенной копией его самого – ведь он тоже
запаздывал с речью и социальной интерактивностью, но
зато понимал математические связи задолго до того, как
произнес первое слово.

На первый взгляд казалось, что ничего не произошло; Август сидел на корточках в том же неподвижном положении,
в каком его оставили. Затем Франс обнаружил кое-что, вызвавшее у него поначалу лишь небольшое любопытство.
В следующее мгновение ему подумалось, что перед ним нечто совершенно необъяснимое.
Посетителей в «Бишопс Армс» было не слишком много. Ещё
только начиналась вторая половина дня, да и погода не располагала к прогулкам, даже до ближайшего паба. Тем не
менее Микаэля встретили криками и смехом, а какой-то
хриплый голос завопил:
– Калле Блумквист!
Голос принадлежал мужчине с красным одутловатым лицом,
пышной шевелюрой и закрученными маленькими усиками,
которого Микаэль много раз видел в своем квартале и подозревал, что его зовут Арне. Обычно он с точностью минутной стрелки каждый день прибывал в паб ровно в два часа,
но сегодня, вероятно, появился здесь раньше и вместе с
тремя собутыльниками уселся за столик слева от бара.
– Микаэль, – с улыбкой поправил его Микаэль.

22

Бальдер долго сидел рядом с мальчиком, выжидая. Но, разумеется, ничего не происходило. Август просто фиксировал
цифры своим стеклянным взглядом, будто надеясь, что ответы поднимутся с бумаги сами собой, и под конец Франс
оставил его в одиночестве, пошел на второй этаж, выпил газированной воды и продолжил работать за кухонным столом с ручкой и бумагой. Однако концентрацию словно вет-

ром сдуло. В конце концов он стал немного рассеянно листать новый номер журнала «Нью сайентист» и провел за
этим занятием, вероятно, полчаса или около того. Потом
встал и снова спустился к Августу.

23

Арне, или как его там зовут, и его друзья захохотали, словно
правильное имя Микаэля было самым забавным из того,
что им доводилось слышать.
– Готовишь какую-нибудь сенсацию? – не унимался Арне.
– Подумываю над разоблачением всех сомнительных делишек в «Бишопс Армс».
– Считаешь, Швеция уже созрела для такого материала?
– Вероятно, нет.
Вообще-то Микаэлю эта компания нравилась. Не потому,
что его разговор с ними когда-либо выходил за рамки таких
незатейливых фраз и приветственных возгласов. Но эти мужики тем не менее были частью его будней, благодаря которым он так хорошо чувствовал себя в этом квартале, и
Блумквист ничуть не обиделся, когда один из них изрек:
– Говорят, твои дела идут под гору?
Напротив, его слова, казалось, низвели всю травлю на тот
низкий, почти комичный уровень, где ей было самое место.
– Друг бутылка, под гору мой путь! Милое не вечно – вот в
чём суть, – ответил Микаэль, цитируя Фрёдинга (11) и озираясь в поисках кого-нибудь достаточно надменного вида,
чтобы выставлять из кабака усталых журналистов, но,

Амир – толстый, добродушный и работающий, не покладая
рук, отец четверых детей – открыл этот паб несколько лет
назад. Они с Микаэлем успели неплохо подружиться.
Назвать Блумквиста завсегдатаем заведения можно было
лишь с натяжкой, но они помогали друг другу в делах иного
рода; пару раз, когда Микаэль, ожидая в гости даму, не
успевал сходить в винный магазин, Амир снабжал его несколькими бутылками красного вина, а тот, в свою очередь,
помог не имевшему документов приятелю Амира составить
ходатайства властям.
– Чему обязаны такой честью? – спросил Амир.
– Мне надо кое с кем встретиться.
– Что-нибудь интересное?
– Не думаю. Как дела у Сары?
Жена Амира Сара только что перенесла операцию на
бедре.
– Ноет и ест болеутоляющие таблетки.
– Звучит не слишком весело. Передавай ей привет.
– Обязательно, – пообещал Амир, и они продолжили болтать
о том о сем.

23

Густав Фрёдинг (1860-1911) — шведский поэт. Фраза из стихотворения «Скальд
Веннербум» пер. В. Потаповой.
11

кроме Арне с компанией, вообще никого не увидел и поэтому подошел к стоящему за барной стойкой Амиру.

24

Однако Линус Брандель не появлялся, и Микаэль подумал,
что его просто разыграли. С другой стороны, бывают шутки
и похуже, чем выманить человека в ближайший паб, и, ещё
пятнадцать минут пообсуждав разные заботы, связанные с
финансами и здоровьем, он развернулся и направился к
дверям. Тут-то парень и прибыл.

Август не кивнул, не помотал головой, а просто смотрел
мимо него, в сторону окна, и у Бальдера возникло странное
ощущение, что с этой секунды его жизнь изменится.
Микаэль даже толком не знал, чего ожидал: вероятно, представителя золотой молодежи, какого-нибудь юного щеголя…
Но перед ним возник неотесанный невысокий парень в
рваных джинсах, с длинными немытыми волосами и чуть
сонным, насупленным взглядом. На вид ему было лет двадцать пять или меньше, кожа плохая, челка нависала на
глаза, а губу рассекал довольно некрасивый шрам. Линус
Брандель не выглядел парнем, обладавшим интересным
материалом.
– Линус Брандель, полагаю?
– Точно. Извини, что опоздал. Наткнулся на знакомую девушку. Мы вместе учились в девятом классе, и она…
– Будем считать, что с этим уже разобрались, – прервал его
Микаэль и повел к столику подальше от входа.
Когда к ним, тихонько улыбаясь, подошел Амир, они заказали два бокала пива «Гиннесс» и несколько секунд просидели молча. Микаэль не мог понять, почему он так злится.
На него это не похоже – вероятно, дело все-таки в драме с
«Сернер». Он улыбнулся Арне с компанией, внимательно их
изучавшей.

24

Дело было не в том, что Август дополнил серии чисел правильными ответами. Этим произвести впечатление на такого человека, как Франс Бальдер, довольно трудно. Его
внимание привлекло то, что лежало возле цифр и на первый взгляд казалось фотографией или картиной, но на самом деле представляло собою рисунок – точное изображение светофора на углу Хурнсгатан, мимо которого они проходили вечером несколько дней назад. Он был не просто
потрясающе пойман – до мельчайших деталей и с какой-то
математической строгостью. Светофор буквально светился.
Хотя никто не учил Августа каким-либо правилам трехмерного изображения или тому, как художники работают со
светом и тенью, сын, казалось, владел техникой в совершенстве. Красный глаз светофора сверкал им навстречу, и
вокруг, тоже будто пылая, сгущалась осенняя темнота, а посреди улицы виднелся мужчина, показавшийся Франсу
смутно знакомым. Лицо мужчины было схвачено только по
брови. Он выглядел испуганным или, по крайней мере, неприятно удивленным, словно Август выбил его из равновесия, и он шёл чуть нетвердой походкой… Как, черт возьми,
мальчик сумел это отобразить?

– Господи, – произнес Франс. – Неужели это сделал ты?

25

– Я перейду прямо к делу, – сказал Линус.

– Что ты хочешь сказать?

– Отлично.

– У нас сперли технологию, и теперь TrueGames зарабатывает миллиарды, а мы не получаем ни эре.

– Ты знаешь Super Craft?

– Только название.

Эту песню Микаэлю слышать уже доводилось. Он даже разговаривал с пожилой дамой, утверждавшей, будто на самом деле книги о Гарри Поттере написала она, а Роулинг
все украла путем телепатии.

– И всё?

– Как же это произошло? – спросил он.

– Да.

– Нас хакнули.

– Тогда тебе неизвестно, что эту игру отличает или делает такой специфической наличие особой AI-функции (12), благодаря которой ты можешь общаться с комбатантом на тему
военной стратегии, не зная наверняка – по крайней мере,
поначалу, – разговариваешь ты с реальным человеком или
дигитальным созданием.

– Откуда вы это знаете?

– Надо же, – произнес Микаэль. Ничто не интересовало его
меньше, чем тонкости какой-то проклятой игры.

– Да?

Блумквист мало знал о компьютерных играх. Но о Super
Craft слышал даже он.

– Это маленькая революция в отрасли, и я, между прочим,
участвовал в её создании, – продолжал Линус Брандель.
– Поздравляю. Значит, ты, наверное, основательно подзаработал.
– Вот к этому я и подвожу.

AI — сокращенное наименование искусственного интеллекта.

Линус осекся.
– Ничего. Замешано было даже СЭПО (13), можешь поговорить там с Габриэллой Гране, их аналитиком; думаю, она
все подтвердит. Она даже упоминает это в официальном отчете за прошлый год. У меня здесь есть номер дела…
– Значит, это старая новость.
– В общем-то, да.

13

СЭПО — Служба государственной безопасности Швеции.

25

12

– Это установили эксперты Радиотехнического центра Министерства обороны; если хочешь, я могу дать тебе там
одно имя, и вот, в…

26

– Зачем же мне тогда слушать тебя, Линус?
– Потому что Франс вернулся домой из Сан-Франциско и,
похоже, понял, что произошло. Думаю, он просто сидит на
пороховой бочке. Он стал маньяком безопасности. Пользуется только жутко зашифрованными телефоном и мейлом и
на днях установил новую сигнализацию с камерами, сенсорами и прочим дерьмом. Я считаю, тебе следует поговорить
с ним, поэтому и позвонил. Парень вроде тебя может заставить его открыться. Меня он не слушает.
– Значит, ты вызвал меня сюда, потому что некто по имени
Франс, возможно, сидит на пороховой бочке?
– Не некто по имени Франс, Блумквист, а сам Франс Бальдер, разве я не сказал? Я был одним из его ассистентов.
Микаэль покопался в памяти; фамилия Бальдер связывалась у него в голове только с Ханной, актрисой, – что-то с
ней теперь стало?
– Кто это? – спросил он.
Его одарили взглядом, полным такого презрения, что он
был поражен.
– Ты, что, живешь на Марсе? Франс Бальдер – это легенда.
Понятие.
– Правда?

– Это чувствуется.
– Только не подумай, что я какой-нибудь слепой поклонник.
Отнюдь. Все имеет свою цену, уж мне ли не знать этого.
Вместе с ним ты делаешь грандиозные вещи. Но можно и
сломаться. Самому Франсу даже не доверяют сына. Он каким-то непростительным образом оскандалился, да есть и
ещё подобные истории… Ассистенты, которые дорабатывались до ручки и ломали себе жизни и бог знает, что ещё. Но,
хоть Бальдер всегда был одержимым и безнадежным, так
он себя не вел ещё никогда. Не был так безумно зациклен
на безопасности, поэтому-то я, в частности, здесь и сижу.

26

– Господи, да! – продолжал Линус. – «Погугли» его, и сам
увидишь. Он стал профессором компьютерных наук всего в
двадцать семь лет и уже два десятилетия является ведущим

мировым авторитетом в области исследования искусственного интеллекта. Едва ли кто-нибудь, кроме него, так далеко
продвинулся в развитии квантовых компьютеров и нейронных сетей. Он непрерывно находит безумные, неортодоксальные решения. Обладает великолепным, повернутым задом наперед мозгом. Мыслит совершенно иначе, новаторски, и, как можешь легко догадаться, компьютерная индустрия годами его доила. Но Бальдер отказался продолжать
работать на кого-то, захотел действовать в одиночку.
Правда, что считать «одиночкой» – ведь у него всегда были
ассистенты, из которых он выжимал все соки. Франс требует результатов, остальное его не волнует, и он идет напролом: «Ничего невозможного нет, наша работа – раздвигать
границы», и так далее и тому подобное. Но народ его слушается. Для него все готовы на что угодно. Ради него можно
почти что умереть. Для нас, фанатов, он просто бог.

27

Мне хочется, чтобы ты с ним поговорил. Я просто уверен,
что он нащупал нечто великое.
– Ты просто уверен?
– Пойми же, обычно он паранойей вовсе не страдал.
Напротив, страдал ею даже слишком мало, принимая во
внимание уровень того, чем занимался. А сейчас он заперся у себя в доме и почти не выходит оттуда. Похоже, боится, хотя вообще-то он далеко не из пугливых. Он, скорее,
всегда был упертым типом, вечно шедшим напролом.
– И он занимался компьютерными играми? – уточнил Микаэль, не скрывая скепсиса.
– Значит, так… Франс знал, что мы все фанаты игр, и посчитал, что нам лучше работать с чем-то, что нам нравится. А
его AI-программы подходили и для этой отрасли тоже. Получилась идеальная экспериментальная мастерская, и мы добились потрясающих результатов. Мы вспахали целину. Вот
только…
– Ближе к делу, Линус.

– И тогда вы связались с СЭПО и Радиотехническим центром?
– Не сразу. Франс плохо переносит людей, надевающих галстуки и просиживающих на работе с девяти до пяти. Он
предпочитает одержимых идиотов, торчащих за компьютером целыми ночами, и поэтому разыскал какую-то чокнутую
хакершу, с которой где-то познакомился, и та сразу сказала,
что имело место вторжение. Особого доверия эта девица не
вызывала. К себе на фирму я бы её не взял, если понимаешь, что я имею в виду. Возможно, она просто трепалась.
Но главное, что её выводы потом подтвердили люди из Радиотехнического центра.
– Но кто вас хакнул, осталось неизвестным?
– Нет, часто отследить хакерское вторжение невозможно.
Ясно только, что это наверняка дело рук профи. Мы ведь
много трудились над своей IT-безопасностью.
– А теперь ты думаешь, что Франс Бальдер узнал какие-то
подробности?
– Определенно. Иначе бы он так не темнил. Я уверен, что
он что-то пронюхал в «Солифоне».

27

– Дело в том, что Бальдер и его юристы – специалисты по
патентам – написали заявление для получения патента на
самые инновационные части технологии, и тут мы получили
первый шок. Какой-то русский инженер из TrueGames чуть
раньше состряпал заявление, заблокировавшее наш патент, и это едва ли произошло случайно. Но это не имело
значения. Ведь патент в общем контексте был лишь «бумаж-

ным тигром». Нас интересовало, каким, черт возьми, образом они пронюхали о наших наработках, а поскольку мы
все безоговорочно доверяли Франсу, оставалось думать
только одно: несмотря на все меры предосторожности, нас,
очевидно, хакнули.

28

– Так он там работал?
– Как ни странно, да. Раньше Франс, как я говорил, отказывался связываться с компьютерными гигантами. Он больше
всех в мире разглагольствовал об отчужденности, о важности сохранять свободу и не становиться рабом коммерческих сил, и всякое такое. И вот ни с того ни с сего, когда у
нас украли технологию, и мы оказались в дураках, Бальдер
вдруг клюнул на предложение не какой-нибудь там компании, а «Солифона», и никто ничего не понял. О’кей, они
предложили гигантскую зарплату, полную свободу и все прочее дерьмо, типа «делай, что тебе заблагорассудится, но работай на нас», и возможно, это звучало круто. Безусловно
круто – для кого угодно, только не для Франса Бальдера.
Ведь подобные предложения он оптом и в розницу получал
от «Гугл», «Эппл» и всех прочих. Почему вдруг это его так заинтересовало? Он нам не объяснил. Просто собрал свои
шмотки и рванул, и, насколько я слышал, поначалу все шло
прекрасно. Франс развил нашу технологию дальше, и думаю, владелец «Солифона», Николас Грант, уже начал мечтать о новых миллиардных доходах. Царило большое возбуждение. Но потом что-то произошло.

(14) и тому подобном; о важности использования знаний
многих, ну, по типу идеи создания операционных систем
«Линукс». Однако в «Солифоне» он явно держал в тайне каждую запятую, даже от самых близких, а потом – бум, трах –
уволился, поехал домой и теперь сидит в своем доме в
Сальтшёбадене, даже в сад не выходит, и абсолютно не заботится о том, как выглядит.
– Значит, все, что у тебя есть, Линус, это история о профессоре, которого, похоже, здорово прижали, и он не заботится
о своем внешнем виде. Как, кстати, соседи могут это видеть, если он не выходит из дома?
– Да, но я думаю…
– Линус, я тоже думаю, что эта история может быть интересной. Но, к сожалению, мне она не подходит. Я ведь не IT-репортер, а, как на днях кто-то мудро написал, человек каменного века. Я бы посоветовал тебе связаться с Раулем Сигвардссоном из газеты «Свенска моргонпостен». Он знает об
этом мире все.
– Нет-нет, Сигвардссон обладает слишком малым весом.
Это не его уровень.
– Думаю, ты его недооцениваешь.

– Да, мы утратили контакт. Франс, по большому счету, утратил контакт со всем миром. Но я не сомневаюсь, что произошло нечто серьезное. Франс всегда проповедовал открытость, говорил много теплых слов о Wisdom of Crowds

– Да ладно, не увиливай! Это может стать твоим громким
возвращением, Блумквист.

14

Коллективный разум (англ.).

28

– Что-то, о чем тебе известно не слишком много…

29

Микаэль устало махнул рукой Амиру, вытиравшему столик
неподалеку от них.

– Послушай, – сказал он. – У меня был чудовищный день, и
я вовсе не собирался проявлять сарказм.

– Можно я дам тебе совет? – произнес он.

– Все нормально.

– Что… да… конечно.

– Вообще-то ты прав, – продолжил Микаэль. – Кое-что в
этой истории меня действительно интересует. Ты упомянул,
что вас посещала какая-то хакерша…

– Когда в следующий раз соберешься продавать материал,
постарайся не объяснять репортеру, что он может для него
означать. Знаешь, сколько раз мне уже доводилось слышать эту песню? «Это будет самым крупным делом в твоей
жизни. Это крупнее Уотергейта!» Ты добьешься большего с
помощью чуть более делового подхода, Линус.
– Я только хотел…
– Чего ты, собственно, хотел?
– Чтобы ты с ним поговорил. Думаю, ты бы ему понравился.
Вы с ним оба одинаково бескомпромиссны.

– Но она, похоже, разбиралась в своем деле.
– Или оказалась права случайно… Она несла всякую чушь.
– Значит, ты с нею встречался?
– Да, сразу после того, как Бальдер свалил в Силиконовую
долину.
– Как давно это было?
– Одиннадцать месяцев назад. Я перевез наши компьютеры к себе в квартиру на Брантингсгатан. Мою жизнь едва
ли можно было назвать классной. Одиночка, без гроша, да
ещё с бодуна, дома бардак… Я как раз поговорил по телефону с Франсом, который наставлял меня, как усталый старый папаша. Я выслушал много всего: «Не суди о ней по
внешнему виду и тому подобное, внешность бывает обманчива и бу-бу-бу», – и, блин, это он говорил мне! Я ведь сам
далеко не мечта тещи. В жизни не носил пиджака и галстука, и уж кому, как не мне, знать, как обычно выглядит
народ в хакерских кругах. Как бы то ни было, я сидел и

29

Линус, казалось, мгновенно утратил уверенность в себе, и
Микаэль задумался, не проявил ли он излишней жесткости.
Обычно Блумквист, практически из принципа, беседовал со
своими наводчиками любезно и сочувственно, какие бы дикости те ни говорили, не только потому, что даже в представлявшемся на первый взгляд безумном мог обнаружиться хороший материал, но и поскольку знал, что часто
является для них последней соломинкой. Многие обращались к нему, когда все остальные переставали их слушать.
Блумквист нередко бывал для людей последней надеждой, а
это отнюдь не повод для насмешек.

– Да, но это, по сути, никакого отношения к делу не имеет.
Она скорее была каким-то социальным проектом Бальдера.

30

ждал эту девицу. Думал, она хотя бы постучится. А она просто открыла дверь и вошла.
– Как она выглядела?
– Чудовищно… или, вернее, она, пожалуй, была и сексапильной тоже, каким-то противоестественным образом… Но
чудовищной!
– Линус, я не просил тебя оценивать её внешность. Мне
просто хочется знать, как она была одета и не назвала ли
случайно свое имя.
– Понятия не имею, кто она такая, – ответил Линус. –
Правда, откуда-то я её знал; мне подумалось, что с нею
было связано нечто плохое. Татуировки, пирсинг и прочее
дерьмо; по виду то ли из готик-рок-группы, то ли гот, то ли
панк, и к тому же тощая, как палка.

так, будто ничего естественнее и быть не могло, и я, разумеется, отказался. Выдавил что-то, типа: «Вообще-то я здесь
живу». Но она сказала только: «Вали, исчезни», и я не видел
другого выхода, как удалиться, и отсутствовал довольно
долго. Когда я вернулся, она лежала на моей кровати и курила – рехнуться можно! – и читала книгу о теории струн
или чем-то таком, и я, возможно, уставился на неё как-то
подозрительно, не знаю. Она заявила, что не собирается со
мною трахаться, даже на пробу. «Даже на пробу», – так и
сказала и, по-моему, ни разу не посмотрела мне в глаза.
Она изрекла, что в наших компьютерах побывал «троян»,
RAT (15), и что рисунок вторжения ей знаком, прямо «порог
оригинальности» в программировании. «Вас надули», – заключила она и ушла.
– Не попрощавшись?

Микаэль почти неосознанно подал Амиру знак принести
ему ещё пива.

– Ни черта не сказав.

– Что же произошло? – спросил он.

– Хотя, честно говоря, думаю, она больше фасонила. Парень из Радиотехнического центра, проводивший то же исследование чуть позже и, конечно, лучше разбиравшийся в
атаках такого типа, твердо сказал, что подобные выводы
сделать нельзя, и как он ни копался в компьютере, никакого старого вируса-шпиона не обнаружил. Тем не менее и

– Ну, как бы это сказать… Мне подумалось, что незачем
сразу приступать к делу, поэтому я уселся на кровать –
больше сидеть было почти не на чем – и предложил сперва
чего-нибудь выпить. И знаешь, что она сделала? Попросила
меня убраться. Велела мне покинуть мой собственный дом

30

Remote Administration Tool — средство удаленного администрирования, именуемое на сетевом жаргоне «крысой» (англ.).
15

– Господи, – вырвалось у Микаэля.

31

он – его, кстати, зовут Мольде, Стефан Мольде – склонялся
к тому, что мы подверглись вторжению.

не удастся – он, как я говорил, чертовски засекретился… Ты
пользуешься айфоном?

– А та девица, она, что, вообще никак не представилась?

– Да.

– Я к ней с этим приставал, но она лишь сказала, и то очень
кисло, что я могу называть её Пиппи (16), но мне было совершенно ясно, что это отнюдь не настоящее имя, хотя…

– Можешь о нем забыть. Франс считает, что компания
«Эппл» более или менее продалась АНБ. Чтобы разговаривать с ним, вам придется купить «Блэкфон» или хотя бы
одолжить штуку с «Андроид» и скачать специальную зашифрованную программу. Но я попробую заставить его позвонить тебе, чтобы вы с ним смогли назначить встречу в каком-нибудь надежном месте.

– Что?
– Мне показалось, что оно ей, в каком-то смысле, подходит.
– Послушай, – сказал Микаэль. – Минуту назад я был готов
уйти домой.

– Супер, Линус, спасибо.

– Я заметил.
– Но сейчас ситуация в корне изменилась. Ты ведь говорил,
что Франс Бальдер знает эту девицу?
– Ну да.
– Тогда я хочу связаться с Франсом Бальдером как можно
скорее.
– Из-за девицы?
– Что-то вроде того.
– О’кей, ладно, – задумчиво произнес Линус. – Правда,
найти какие-нибудь его контактные данные тебе, вероятно,

После ухода Бранделя Микаэль ещё немного посидел, допивая пиво и глядя на непогоду на улице. У него за спиной над
чем-то смеялись Арне с компанией. Но Блумквист был
настолько глубоко погружен в мысли, что ничего не слышал
и даже почти не обратил внимания на то, что Амир присел
возле него и начал излагать последний прогноз.
Погода явно ожидалась просто безумная. Температура опустится до минус десяти. Выпадет первый в году снег, причем не мягко и приятно. Метель будет налетать порывами,
в горизонтальном направлении, и выльется в самую жуткую
бурю за все последнее время.

16

Шведское имя героини книги А. Линдгрен «Пеппи Длинныйчулок».

31

– Вероятны ураганные ветры, – сказал Амир.

32

– Как хорошо, – кратко ответил по-прежнему не слушавший
его Микаэль.

– Есть женщина, которую я когда-то знал, но она уже довольно давно исчезла из моей жизни.

– Хорошо?

– Тяжело.

– Да… что… во всяком случае, лучше такая погода, чем никакой.

– Да, это особый случай. Но сейчас она вдруг дала о себе
знать – по крайней мере, я так думаю, – и, возможно, поэтому у меня такой странный вид.

– Действительно. Но что с тобой? У тебя совершенно потрясенный вид. Встреча получилась неудачной?
– Да нет, вполне нормальной.
– Но ты все-таки услышал нечто, что тебя взбудоражило?
– Даже не знаю. Просто сейчас у меня все несколько сумбурно… Я подумываю, не уйти ли из «Миллениума».
– Я думал, ты с этим журналом – единое целое…
– Я тоже так думал. Но подозреваю, что всему свое время.
– Пожалуй, так, – согласился Амир. – Мой старый отец
обычно говорил, что даже у вечного есть свое время.
– И что он под этим подразумевал?
– Думаю, вечную любовь. Вскоре после этого он оставил
мою мать.
Микаэль фыркнул.

– Да, Микаэль?

– Ну ладно, подозреваю, что мне пора домой. Сколько я
должен?
– Разберемся позже.
– Отлично, береги себя, Амир, – сказал Блумквист, прошел
мимо завсегдатаев, отпустив несколько новых спонтанных
комментариев, и шагнул навстречу буре.
Ощущение было почти убийственным. Порывы ветра пронизывали все тело, но, невзирая на непогоду, Микаэль немного постоял на месте, поглощенный старыми воспоминаниями, а потом медленно побрел домой и почему-то никак
не мог отпереть дверь. Пришлось изрядно повозиться с
ключом. Дома он скинул ботинки, уселся за компьютер и
принялся искать информацию о профессоре Франсе Бальдере.
Но сосредоточиться никак не удавалось, и вместо этого он
уже далеко не в первый раз задался вопросом: куда подевалась Лисбет? Помимо сведений, полученных от её быв-

32

– Ну что ж. У меня у самого не слишком получалось с вечной любовью. Зато…

– Понимаю.

33

шего работодателя Драгана Арманского, Микаэль не слышал о ней ни слова. Она словно сквозь землю провалилась,
и хотя они жили, по большому счету, в одном квартале, он
даже мельком её не видел, и, вероятно, поэтому на него так
подействовали слова Линуса.
В принципе у Бранделя в тот день мог возникнуть кто-то другой. Возможно, но маловероятно. Кто, кроме Лисбет Саландер, вваливается к людям, даже не глядя им в глаза, выставляет их из дому, проникает в самые глубинные тайны
их компьютеров и выпаливает вещи вроде: «Я не собираюсь с тобой трахаться, даже на пробу»? Наверняка это
Лисбет. И Пиппи – разве это для неё не типично?
На дверях её квартиры на Фискарсгатан значилось: «Вкулла» (17), и Блумквист прекрасно понимал, почему она не
пользуется своим настоящим именем: оно вызывало слишком большой интерес и ассоциировалось с большими драмами и дикостями. Где же она теперь? Вообще-то, эта девушка уже не впервые растворяется в воздухе. С того самого дня, когда он пришел к ней в квартиру на Лундагатан и
выругал её за то, что она написала слишком подробный отчет о его личных обстоятельствах, они никогда не расставались так надолго, и это казалось ему несколько странным.
Ведь Лисбет все-таки его… да кто, черт возьми?

17

Пеппи Длинныйчулок жила на вилле под названием Виллекулла.

Но в отношении девушки с её прошлым и её умением
наживать себе врагов уверенным ни в чем быть нельзя.
Возможно, она действительно сбилась с пути, как намекал
Драган Арманский, когда они с Микаэлем вместе обедали в
«Гондоле» года полтора назад. Дело было весной, в субботу,
и Драган настоял на том, чтобы самому заплатить за пиво,
шнапс и все прочее. У Блумквиста возникло ощущение, что
Арманскому требуется выговориться, и хотя официально
они просто встречались, как старые друзья, не было никакого сомнения в том, что на самом деле Драгану хотелось
поговорить о Лисбет и с помощью нескольких бокалов предаться некоторой сентиментальности.
Арманский рассказал, в частности, что его фирма «Милтон
секьюрити» поставила аппаратуру для тревожной предупредительной сигнализации в дом престарелых в Хёгдалене –
хорошую аппаратуру, как он сказал. Но она не помогает,
если нарушается энергоснабжение, и никто не заботится о
том, чтобы принять меры, а вышло именно так. Поздно вечером в доме отключилось электричество, и ночью пожилая

33

Едва ли друг. С друзьями он встречается. Друзья просто так
не исчезают. Друзья не дают о себе знать только тем, что
вламываются в ваши компьютеры. Однако Микаэль был

неразрывно связан с Лисбет и, прежде всего – этого нельзя
отрицать, – волновался за неё. Правда, её бывший опекун
Хольгер Пальмгрен обычно говорил, что Лисбет умеет
справляться с любой ситуацией. Несмотря на её кошмарное детство – или, возможно, благодаря ему, – она обладает дьявольской способностью к выживанию, и в этом
наверняка что-то есть.

34

дама по имени Рут Окерман упала и сломала шейку бедра,
после чего час за часом, лежа, нажимала на тревожную
кнопку без всякого толку. Утром состояние Рут было близким к критическому, и поскольку газеты как раз в то время
сосредоточились на целом ряде проблем и халатности в
сфере ухода за престарелыми, происшествие получило широкую огласку.
К счастью, Рут выжила. Но по неудачному стечению обстоятельств она оказалась матерью одного из влиятельных лиц
в партии «Шведские демократы» (18), и когда на сайте партии Avpixlat – «Без пикселей» – появилась информация о
том, что Арманский араб – что отнюдь не соответствовало
действительности, хотя его и вправду иногда называли Арабом, – отведенные для комментариев места буквально взорвались. Сотни анонимных авторов писали, что так происходит, «когда технику нам поставляют иммигранты», и Арманский очень расстроился, особенно потому, что грубые
оскорбления сыпались и в адрес его старой матери.
Но вдруг все эти авторы, словно по взмаху волшебной палочки, перестали быть анонимными. У каждого появилось
точное имя, адрес, место работы и указание, сколько ему
лет. Выглядело очень красиво – будто они дружно заполнили некий формуляр. Можно сказать, что весь сайт оказался без пикселей, и выяснилось, разумеется, что среди
авторов были не только асоциальные поборники справедливости, но и многие весьма благополучные граждане, а

– Это ведь была классическая выходка Лисбет, – сказал он,
– а я, ясное дело, был заинтересованной стороной. Мне не
хватило великодушия, чтобы пожалеть всех выставленных
напоказ, сколько бы я, по роду профессии, ни пекся об ITбезопасности. Знаешь, я ведь целую вечность от неё ничего
не слышал и ничуть не сомневался в том, что ей на меня
просто наплевать; впрочем, ей плевать и на всех остальных.
Но вот произошел этот случай, и мне было очень приятно.
Она прямо возникла у меня перед глазами. Я отправил по
электронной почте слова безграничной благодарности – и,
к своему удивлению, получил ответ. Знаешь, что она написала?
– Нет.
– Только одно предложение: «Как, черт возьми, вы можете
защищать эту сволочь Сандваля из Эстермальмской клиники?»

34

«Шведские демократы» — правоконсервативная политическая партия, выступающая за ограничение иммиграции в Швецию неевропейского населения.
18

также несколько конкурентов Арманского из отрасли обеспечения безопасности. Ответственные за сайт долго были
совершенно бессильны и ничего не понимали. Они только
рвали на себе волосы, пока, наконец, не сумели ликвидировать эту страницу, и поклялись отомстить виновным. На том
все, конечно, и закончилось; никто не знал, кто стоит за хакерской атакой, – никто, кроме самого Драгана Арманского.

35

– Кто такой Сандваль?
– Пластический хирург, которому мы предоставили личную
охрану, поскольку ему стали угрожать, когда вскрылось, что
он лапал молодую эстонку, делавшую у него операцию на
груди. Эстонка оказалась девушкой криминального авторитета.
– Ничего себе…
– Именно, не слишком-то умно, и поэтому я ответил Лисбет,
что тоже не отношу Сандваля к лучшим чадам божьим. Я
даже знал, что он не таков. Но попытался подчеркнуть, что
мы не можем оценивать клиентов с такой точки зрения и
защищать исключительно безупречных в моральном отношении. Даже безобразно относящиеся к женскому полу
мужчины имеют право на определенную безопасность, а
поскольку Сандвалю серьезно угрожали, и он обратился к
нам за помощью, мы ему её оказали – правда, по двойной
таксе. Только и всего.

им привет от меня. Затем, минуя пациентов, сестер и докторов, направилась прямо в кабинет Сандваля, сломала ему
три пальца и пригрозила ещё более страшным.
– О, Господи!
– Это самое меньшее, что можно сказать. Полный идиотизм. Я имею в виду, поступить так в присутствии многих
свидетелей, да ещё в кабинете врача…
– Да, не слишком умно.
– Разумеется, потом поднялся страшный шум, и начали
кричать о привлечении к суду, обвинениях и всякой чертовщине. Сам посуди: сломать пальцы хирургу, обязавшемуся
сделать множество дорогостоящих подтяжек, разрезов и
прочего дерьма… От такого лучшим адвокатам начнут повсюду мерещиться долларовые купюры.
– И что же произошло?

– Она решительно подошла к нашим охранникам в клинике
и велела им не беспокоиться. Думаю, она даже передала

Блумквиста подобный анализ, вообще-то, до конца не убедил. Ему это показалось скорее довольно логичным, в духе

– Но Лисбет такое рассуждение не устроило?
– Во всяком случае, она не ответила – по крайней мере, по
электронной почте. Но, можно сказать, подала реплику
иным образом.

35

– И как это выглядело?

– Ничего. Вообще ничего, и это, пожалуй, самое странное.
Дело ушло в песок – вероятно, потому, что хирург сам не захотел давать ему ход. Но тем не менее, Микаэль, это было
чистейшее безумие. Ни один человек в здравом уме не заходит среди бела дня в медицинский кабинет и не ломает
пальцы врачу. Даже Лисбет Саландер в нормальном состоянии так не поступает.

36

логики Лисбет, а уж в данном вопросе он был более или менее экспертом. Микаэль лучше всех знал, насколько рационально мыслит эта женщина – рационально не в общем понимании, а исходя из установленных ею основных предпосылок, – и он ни на секунду не усомнился в том, что этот
врач совершил нечто куда худшее, чем посягательство на
девушку не того человека. Тем не менее Микаэль не мог не
задуматься над тем, не изменила ли Лисбет выдержка, хотя
бы в анализе риска.
Ему даже приходила в голову мысль, что ей хочется опять
попасть в передрягу – возможно, из некоего представления, что это сможет снова вернуть её к жизни. Впрочем, это
было наверняка несправедливым. Что ему известно о её
побудительных мотивах? Он ведь абсолютно ничего не знал
о её теперешней жизни; и пока за окнами бушевала буря,
Блумквист, занимаясь поисками информации о Франсе
Бальдере, пытался видеть светлую сторону в том, что они
хотя бы тут косвенно соприкоснулись. Все-таки лучше, чем
ничего, и он решил, что следует радоваться тому, что Лисбет
верна себе. Она, похоже, ничуть не изменилась и, как
знать, возможно, снабдила его материалом. Линус его почему-то с первого мгновения раздражал, и Микаэль, вероятно, наплевал бы на это дело, хоть тот и подбросил ему нечто полусенсационное. Но когда в рассказе Линуса возникла Лисбет, Блумквист начал смотреть на все другими
глазами.

Почему она вообще стала вмешиваться?
Лисбет ведь отнюдь не консультант из компьютерной «скорой помощи», но её, правда, могут выводить из себя творящиеся несправедливости. Она способна кинуться вершить
собственный суд. Однако, чтобы женщину, которая может
беззастенчиво вломиться в любой компьютер, возмутило
хакерское вторжение, это все же несколько удивительно.
Сломать пальцы хирургу – ну, ещё ладно; но включиться в
борьбу с незаконными действиями хакеров – это все равно
что рубить сук, на котором сидишь. С другой стороны, ему
ничего не известно.
Вероятно, тут имеется предыстория. Возможно, они с Бальдером друзья или заядлые спорщики… Решив, что это не исключено, Микаэль попробовал «погуглить» их имена вместе,
но без сколько-нибудь существенного результата, и стал
просто смотреть на метель, думая о татуировке дракона на
худенькой бледной спине, о резком похолодании в Хедестаде и разрытой могиле в Госсеберге.
Затем Блумквист продолжил искать на Франса Бальдера, и
тут уже недостатка в материале для чтения не было. На имя
профессора выскочило два миллиона ответов, однако составить представление о его биографии оказалось нелегко.

36

С интеллектом у неё все в порядке, и если она сочла нужным потратить на эту историю время, то, пожалуй, и у него

есть причины в неё углубиться. Он может, по крайней мере,
немного покопаться в этом деле и, если чуть-чуть повезет,
вдобавок узнать что-нибудь о Лисбет, поскольку тут уже в изначальном раскладе присутствует вопрос на миллион.

37

Тут в основном присутствовали научные статьи и комментарии, а вот интервью Франс Бальдер, похоже, не давал вообще. Поэтому все факты его жизни носили какой-то мифологический отпечаток – словно бы раздутые и романтизированные восхищенными студентами.
Там значилось, что в детстве Франса считали более или менее умственно отсталым до тех пор, пока он не пришел к директору своей школы на Экерё (19) и не указал на ошибку в
учебниках математики для девятого класса, касающуюся
так называемых мнимых чисел. Впоследствии исправление
внесли в новые издания, а Франс следующей весной выиграл национальную олимпиаду по математике. Утверждалось, что он способен говорить задом наперед, создавая
собственные длинные палиндромы. В одном из ранних
школьных сочинений, которое опубликовали в Интернете,
Бальдер выступил с критикой романа Герберта Уэллса
«Война миров», поскольку не понимал, как превосходящие
нас во всем существа не разбирались в таких основополагающих вещах, как различия между Марсом и Землей в
бактериальной флоре.
После гимназии Франс изучал компьютерные науки в Империал-колледже, в Лондоне, и защитил диссертацию об алгоритмах в нейронной сети, которую признали эпохальной.
Затем стал рекордно молодым профессором Стокгольмского технологического института и членом Королевской
академии инженерных наук. На сегодняшний день Бальдер
Экерё — остров, расположенный неподалеку от Стокгольма.

Внешней привлекательностью или шармом Франс не отличался. На всех фотографиях он походил на неухоженного
тролля с маленькими глазками и торчащими во все стороны волосами. Тем не менее ученый женился на очаровательной актрисе Ханне Линд, позднее Бальдер. У пары родился сын, который, согласно репортажу в вечерней газете,
озаглавленному «Великое горе Ханны», страдал тяжелыми
умственными расстройствами, хотя мальчик – по крайней
мере, на фотографии в статье – отнюдь не выглядел умственно отсталым.
Брак распался, и перед судом, рассматривавшим бурную
тяжбу об опеке, в драму вмешался анфан террибль театра,
Лассе Вестман, агрессивно заявивший, что Бальдеру вообще нельзя доверять ребенка, поскольку его больше волнуют «интеллектуальные способности компьютеров, а не детей». Однако дальше углубляться в проблематику развода
Микаэль не стал, а попытался разобраться в исследованиях
Бальдера и судебных процессах, в которых тот участвовал, и
ещё долго сидел, погрузившись в витиеватое рассуждение о
квантовых процессорах в компьютерах.
Потом Блумквист зашел в свои документы и открыл файл,
созданный около года назад. Файл назывался «ящик

37

19

считался ведущим мировым авторитетом в области гипотетического понятия «технологическая сингулярность», состояния, когда интеллект компьютеров превзойдет наш собственный.

38

Лисбет». Микаэль понятия не имел, залезала ли она попрежнему к нему в компьютер и продолжала ли интересоваться его журналистской деятельностью. В глубине души он
на это надеялся и сейчас задумался, не стоит ли все-таки
послать ей привет. Правда, возникала проблема: что писать?
Длинные письма личного характера не для неё – они бы её
только смутили. Скорее надо попробовать сочинить что-то
краткое и чуть загадочное. Он остановился на вопросе:
Что нам думать об искусственном интеллекте Франса Бальдера?
Затем встал и снова посмотрел на снежную бурю за окном.
Глава 4. 20 ноября.

Эдвин Нидхэм, или Эд-Кастет, как его иногда называли, не
являлся самым высокооплачиваемым в США специалистом
по обеспечению безопасности. Зато, возможно, был лучшим и самым гордым. Его отец Сэмми был негодяем милостью Божией, пьющим сорвиголовой, иногда подрабатывавшим в порту, но частенько отправлявшимся в безрассудные загулы, которые нередко заканчивались в следственном изоляторе или в травмпункте, что, разумеется, никого не радовало.
«Трахальщики» (англ.).

В худшие периоды её рвало кровью, и никто особенно не
удивился, когда она умерла всего в сорок шесть лет от внутренних кровотечений или когда старшая сестра Эда подсела на кокаин, и ещё меньше, когда отец с детьми потом
оказался на грани бездомного существования.
Детство Эда располагало к разным заморочкам в дальнейшей жизни, и в подростковые годы он входил в компанию,
именовавшую себя «The F…kers» (20), державшую весь Дорчестер в страхе и занимавшуюся разборками с другими
бандами и грабежами продуктовых магазинов. Лучшего
друга Эда, парня по имени Даниэль Готфрид, убили, повесив на крюк для мяса и зарубив мачете. В подростковые
годы Эд стоял на краю пропасти.
Его внешность рано приобрела налет туповатости и брутальности, что лишь усугублялось отсутствием двух верхних зубов и тем, что он никогда не улыбался. Эд был крепкого телосложения, высоким и бесстрашным, и на его лице, как

38

20

Тем не менее пьяные загулы Сэмми бывали для семьи лучшим временем. Когда он где-нибудь напивался, у них иногда образовывалась передышка, в которую мать Рита
могла прижать обоих детей к себе и сказать, что все у них
будет хорошо. А вообще-то, дела у них дома обстояли из рук
вон плохо. Семья жила в районе Дорчестер, в Бостоне, и когда отец изволил присутствовать дома, то нередко сильно
избивал Риту, и той приходилось часами, а иногда и целыми
днями сидеть, запершись в туалете, и рыдать.

39

правило, имелись следы драк – либо от схваток с отцом,
либо от разборок между группировками. В школе большинство учителей боялись Эда до смерти. Все были уверены,
что он кончит тюрьмой или простреленной головой. Однако
нашлись взрослые, которые взялись за него – вероятно, обнаружив, что в его горящих голубых глазах присутствуют не
только агрессия и насилие.
Эд обладал неукротимой жаждой открытий, энергией, благодаря которой он набрасывался на книги с такой же мощью,
с какой крушил салоны автобусов. Днем он часто не торопился уходить домой, а предпочитал задержаться в школе, в
так называемом техническом кабинете, где стояли несколько персональных компьютеров, за которыми он просиживал час за часом. Учитель физики с звучащей на шведский манер фамилией Ларсон заметил у Эда способности к
работе с оборудованием, и после обследования, проведенного с участием социальных служб, тому дали стипендию и
возможность перейти в школу с более мотивированными
учащимися.
Эд начал блистать в учебе, получал все новые стипендии и
награды и в конце концов, что было небольшим чудом, принимая во внимание его исходные обстоятельства, поступил
учиться в МИТ – Массачусетский институт технологий, на
специальность «Электротехника и компьютерные науки». Он
написал докторскую диссертацию о некоторых специфических опасениях в отношении таких новых асимметрических

Резюме Эда, вообще-то, не отличалось полной безупречностью, причем не только из-за криминальных действий в подростковые годы. В колледже он покуривал травку и проявлял склонность к социалистическим или даже анархистским
идеалам, и во взрослом возрасте тоже два раза попадал в
изолятор за избиения – дрался он в основном в кабаках,
ничего особенного. Характер у него оставался агрессивным, и все, кто его знал, предпочитали с ним не ссориться.
Однако в АНБ видели другие его качества, да и дело было
осенью 2001 года. Американские разведывательные
службы настолько остро нуждались в компьютерщиках, что
принимали на работу, по большому счету, кого угодно, и в
последующие годы никто не ставил под сомнение лояльность или патриотизм Эда, а если кто-то все же пытался, то
его плюсы всегда перевешивали.
Эд обладал не только ярким талантом. Присущие его характеру одержимость, маниакальная аккуратность и невероятная эффективность как нельзя лучше подходили для человека, которого посадили защищать IT-безопасность в самом секретном из американских ведомств. Не допустить,
чтобы какой-нибудь гад взломал его системы, стало для Эда

39

RSA — криптографический алгоритм с открытым ключом, основывающийся на
вычислительной сложности задачи факторизации больших целых чисел.
21

криптосистем, как RSA (21), далее занимал высокие должности в «Майкрософт» и «Циско», а под конец его взяли на работу в Агентство национальной безопасности, АНБ, в ФортМиде, штат Мэриленд.

40

вопросом чести, и он быстро сделался в Форт-Миде незаменимым, к нему постоянно стояли в очередь за консультациями. Многие продолжали до смерти его бояться, а он частенько крепко ругал сотрудников, не думая о последствиях.
Даже самого руководителя АНБ, легендарного адмирала
Чарльза О’Коннора он как-то попросил убираться к черту.
– Употреби свою проклятую занятую башку на то, в чем
разбираешься! – рявкнул Эд, когда адмирал попытался высказать свои соображения по поводу его работы.
Но Чарльз О’Коннор и все остальные смотрели на это
сквозь пальцы. Они знали, что Эд кричит и ругается по веской причине – потому что люди пренебрегают правилами
безопасности или рассуждают о вещах, в которых ничего не
понимают. Зато в остальную деятельность шпионской организации Нидхэм никогда не вмешивался, хотя в силу своих
полномочий имел доступ почти ко всему, и невзирая на то,
что в последние годы ведомство находилось в центре бурных дискуссий, в которых представители как правых, так и
левых рассматривали АНБ как дьявола собственной персоной, как инкарнацию Старшего Брата Оруэлла. Но Эд считал, что организация может заниматься, чем ей заблагорассудится, лишь бы его системы безопасности оставались
надежны и неприкосновенны, и поскольку семьей он ещё
не обзавелся, то жил более или менее в офисе.

По служебной лестнице он поднялся не по воле случая, не в
результате интриг или закулисных игр, и, став шефом
службы безопасности Штаб-квартиры, перевернул все
вверх дном, «чтобы никакие новые правдоискатели не
смогли опять высунуться и надавать нам по морде». Эд и
его команда усилили все аспекты системы внутреннего
наблюдения и за бесконечные бессонные ночи создали то,
что он попеременно именовал «непробиваемой стеной» и
«маленькой разъяренной ищейкой».
– Ни один гад сюда не проникнет, и ни один гад не сможет
тут копаться без разрешения, – говорил он с невероятной
гордостью.
Гордиться Нидхэм продолжал вплоть до того проклятого ноябрьского утра. День выдался хороший, безоблачный. В Мэриленде не ощущалось никаких признаков накрывшей Европу адской непогоды. Народ вокруг ходил в рубашках и

40

Нидхэм был силой, на которую полагались, и хотя, конечно,
он сам неоднократно подвергался проверке личности, про-

тив него никогда ничего не находилось, за исключением нескольких крупных пьянок, при которых он в последнее
время становился настораживающе сентиментальным и
начинал говорить о том, через что ему довелось пройти.
Правда, даже тогда не наблюдалось никаких признаков
того, чтобы он рассказывал посторонним, с чем работает.
Находясь в другом мире, Эд молчал, как мидия, и если ктото вдруг начинал на него давить, он всегда придерживался
заученной лжи, которую подтверждали Интернет и компьютерные базы данных.

41

тонких ветровках, а Эд, у которого с годами изрядно округлился живот, характерной раскачивающейся походкой возвращался от кофейного автомата.
В силу своего положения на дресс-коды он внимания не обращал – носил джинсы и красную клетчатую рубашку навыпуск, не слишком обтягивающую в талии. Усаживаясь за
компьютер, Эд вздохнул. Самочувствие у него было не из
лучших. Болели спина и правое колено, и он проклинал коллегу – бывшего копа ФБР, откровенную и весьма очаровательную лесбиянку Алону Касалес, которой удалось два дня
назад выманить его на пробежку, вероятно, из чистого садизма.
К счастью, ничем особенно срочным ему заниматься не
требовалось. Надо было только отправить ответственным за
COST – программу сотрудничества с крупными IT-концернами – памятку для внутреннего пользования с чуть измененными инструкциями. Однако особенно продвинуться
ему не удалось. Он успел лишь написать в привычном резковатом стиле: «Чтобы ни у кого не возникало соблазна
снова превратиться в идиотов и все оставались добропорядочными чокнутыми киберагентами, я хочу подчеркнуть…»,
когда его прервал один из алертов, сигналов тревоги.

Но ничего проверить он не успел. В следующее мгновение
произошло нечто настолько ужасное, что в течение нескольких секунд Эд отказывался в это верить. Он просто сидел,
уставившись в экран. Тем не менее Нидхэм точно знал, что
случилось. Во всяком случае, знал той частью мозга, которая ещё сохраняла способность трезво мыслить. В их внутренней сети, NSANet, появился RAT. Будь он в любом другом месте, Эд подумал бы: «Мерзавцы, я их уничтожу». Но
здесь, в самой закрытой и контролируемой сети, которую
он со своей командой только за последний год тщательнейшим образом изучал семь тысяч одиннадцать раз, чтобы отследить малейшую уязвимость, здесь – нет-нет, это невозможно, просто исключено.
Сам того не сознавая, Нидхэм закрыл глаза, точно в
надежде, что стоит их подольше не открывать, как все исчезнет. Но когда он вновь посмотрел на экран, его начатое
предложение оказалось законченным. Его «…я хочу подчеркнуть…» теперь само по себе продолжилось словами:
«…что вы должны прекратить заниматься беззаконием, а
это ведь, на самом деле, очень просто. Тот, кто наблюдает
за народом, в конце концов сам оказывается под наблюдением народа. В этом есть фундаментальная демократическая логика».
– Проклятье, проклятье, – пробормотал он, проявляя тем
самым признак того, что потихоньку приходит в себя.

41

Эд не слишком заволновался. Его предупредительные системы были настолько чувствительными, что реагировали
на малейшее отклонение в информационном потоке.
Наверняка просто маленькая аномалия, возможно, знак

того, что кто-то пытается превысить свои полномочия, или
что-нибудь в этом роде, какая-то помеха.

42

Но текст продолжился: «Не возмущайся, Эд. Давай-ка лучше
прогуляемся. У меня Root» (22), – и тут Нидхэм громко закричал. Слово Root нанесло сокрушительный удар по всему его
существу, и в течение какой-то минуты, пока компьютер
молниеносно проносился по самым секретным частям системы, Эд всерьез думал, что его хватит инфаркт. Он лишь
заметил, словно в тумане, что вокруг него начал собираться
народ.
Ханне Бальдер следовало сходить в магазин. В холодильнике не было ни пива, ни сколько-нибудь нормальной еды.
Кроме того, Лассе мог вернуться домой в любой момент, а
он едва ли обрадуется, если не получит даже пива. Но погода казалась совершенно удручающей, и, оттягивая выход,
Ханна сидела на кухне, курила – хотя это было вредно для
её кожи, и вообще вредно – и пересматривала содержимое своего телефона.
Дважды или трижды она прошлась по телефонной книжке в
надежде, что там всплывет какое-нибудь новое имя. Но,
естественно, ничего не обнаружила. Там присутствовали
только все те же, уже уставшие от неё люди, и, вопреки
здравому смыслу, она позвонила Мийе. Мийа была её агентом, и когда-то они были лучшими подругами, мечтавшими
о совместном завоевании мира. Теперь же Ханна стала для
Мийи в основном муками совести, и она даже не знала,

Мийа, разумеется, не ответила – ну и хорошо, ни одной из
них разговор все равно удовольствия бы не доставил.
Ханна не удержалась и заглянула в комнату Августа, только
чтобы ощутить прилив тоски, заставлявшей её прочувствовать, что она лишилась важнейшего дела жизни – материнства, и, как ни парадоксально, это придало ей немного сил.
Каким-то извращенным образом жалость к себе приносила
ей утешение, и она уже было задумалась, не сходить ли всетаки за пивом, как зазвонил телефон.
Увидев на дисплее имя Франса, женщина ещё чуть больше
скривилась. Она весь день собиралась – но не решилась –
позвонить ему и сказать, что хочет вернуть Августа. Не просто потому, что тоскует без сына, и – тем более – не из-за
того, что думает, будто для него будет лучше жить у них. А
чтобы избежать катастрофы, только и всего.
Лассе хочет забрать парня домой, чтобы снова получать
алименты, и бог знает, думала Ханна, что может случиться,
если он явится в Сальтшёбаден и начнет отстаивать свое
право. Возможно, силой вытащит Августа из дома, напугав

42

Специальный аккаунт, владелец которого имеет право на проведение всех без
исключения операций.
22

сколько извинений и ни к чему не обязывающих слов ей за
последнее время довелось от неё выслушать. «Женщине-актрисе очень нелегко стареть, ля-ля-ля…» Это было невыносимо. Почему прямо не сказать: «У тебя потрепанный вид,
Ханна, публика тебя больше не любит»?

43

его до безумия, и изобьет Франса. Ей надо заставить бывшего понять это. Но когда она ответила на звонок и попыталась изложить свое дело, разговаривать с Франсом оказалось вообще невозможно. Он кинулся взахлеб рассказывать какую-то странную историю, явно представлявшуюся
ему «просто потрясающей и совершенно уникальной» и
тому подобное.
– Франс, извини, я не понимаю. О чем ты говоришь? –
спросила она.
– Август – савант. Он гений.
– Ты сошел с ума?
– Напротив, дорогая, я наконец поумнел. Ты должна приехать сюда, да, и немедленно! Думаю, это единственный способ. Иначе ты не поймешь. Такси я оплачу. Обещаю, ты упадешь в обморок. Представляешь, у него, вероятно, фотографическая память, и он каким-то непостижимым образом
самостоятельно освоил все тайны изображения перспективы. Это так красиво, Ханна, так точно! Он светится,
словно сияние из другого мира.
– Что светится?
– Огонь его светофора. Ты, что, не слушала? Светофора,
мимо которого мы проходили накануне вечером и который
Августу сейчас удалось несколько раз идеально изобразить,
даже больше, чем идеально…

– Аксо…
– Пустяки, Ханна! Ты должна приехать и посмотреть, –
настаивал он, и она постепенно начала понимать.
Август внезапно и без предупреждения начал рисовать, как
виртуоз – по крайней мере, по утверждению Франса, – и
было бы, разумеется, здорово, окажись это правдой. Но
Ханна, как это ни печально, не обрадовалась и поначалу не
поняла, почему. Потом догадалась. Потому что это случилось у Франса. Здесь, у них с Лассе, мальчик жил годами, и
вообще ничего не происходило. Здесь он просто сидел со
своими пазлами и кубиками, не произнося ни слова, и
только страдал отвратительными припадками да кричал душераздирающим голосом и метался в разные стороны – и
вот, пожалуйста, несколько недель у отца, и его уже называют гением…
Это просто чересчур. Не то чтобы Ханна не радовалась за
мальчика, но её это все равно огорчало. И самое ужасное:
она не так уж сильно удивилась. Не качала головой, бормоча: «Невероятно, невероятно»… Напротив, она, казалось,
предчувствовала – не именно то, что сын станет идеально
изображать светофоры, но что за внешними проявлениями
у него скрывается нечто большее.

43

– Больше, чем…

– Ну, как бы это сказать? Он не просто скопировал, Ханна,
не просто точно поймал светофор, а привнес некое художественное измерение. В его работе присутствует такое удивительное сияние и, как ни парадоксально, ещё нечто математическое, словно он разбирается даже в аксонометрии.

44

Ханна читала это в его глазах, во взгляде, который иногда в
минуты сильного волнения, казалось, регистрировал мельчайшие детали вокруг. Она угадывала это по тому, как мальчик слушал школьных учителей, как нервно перелистывал
купленные ею учебники математики, и прежде всего: по его
цифрам. Ничего более странного, чем его цифры, ей видеть
не доводилось. Он мог час за часом записывать бесконечные серии непостижимо больших чисел, и Ханна действительно пыталась их понять или, по крайней мере, уловить в
них какой-то смысл. Но, как она ни старалась, разобраться
ей так и не удалось, и сейчас она догадывалась, что упустила в этих числах нечто важное. Наверное, она была
слишком несчастна и слишком занята собой для того, чтобы
понимать, что творится в мыслях сына?
– Я не знаю, – произнесла Ханна.
– Не знаешь, что? – раздраженно уточнил Франс.
– Не знаю, смогу ли я приехать, – продолжила она и в тот
же миг услышала возню у входной двери.
Лассе прибыл вместе со своим старым собутыльником Рогером Винтером, что заставило Ханну испуганно попятиться, пробормотать Франсу слова извинения и в тысячный раз подумать, что она плохая мать.

– Солнышко, что случилось с твоей мамой? – проговорил
он.
Август, который сидел на полу рядом с ним и ел бутерброд с
сыром и соленым огурцом, посмотрел на отца сосредоточенным взглядом, и у того возникло странное предчувствие,
что сын вот-вот скажет нечто взрослое и разумное. Но это,
конечно, была глупость. Август говорил не больше, чем всегда, и ничего не знал об опустившихся и потухших женщинах, и то, что Франсу вообще могло взбрести в голову нечто
подобное, естественно, объяснялось рисунками.
Рисунки – к этому времени их стало уже три – временами
представлялись ему доказательством не только художественного и математического таланта, но и какой-то особой
мудрости. Они казались настолько зрелыми и сложными по
геометрической точности, что никак не сочетались у
Франса с образом Августа как умственно отсталого ребенка. Или, вернее, так: ему не хотелось, чтобы сочетались,

44

Франс выругался, стоя с телефоном в руках посреди
спальни, на полу в шахматную клетку. Выложить пол таким

образом он велел, потому что этот рисунок отвечал его чувству математического порядка, а также поскольку шахматные клетки размножались до бесконечности в зеркалах платяных шкафов, стоявших по обе стороны кровати. Бывали
дни, когда он рассматривал удвоение клеток в зеркалах как
расползающуюся загадку, как нечто почти живое, возникающее из схематичности и регулярности, подобно тому как
из нейронов мозга рождаются мысли и мечты или из бинарных кодов компьютерные программы. Но в данную минуту
его полностью занимали мысли иного рода.

45

поскольку он, естественно, уже давно догадался, в чем
дело, и не только потому, что в свое время смотрел «Человека дождя» (23).
Будучи отцом мальчика-аутиста, Бальдер, конечно, рано
столкнулся с понятием «савант», описывающим людей с тяжелыми когнитивными недостатками, но тем не менее обладающих блестящими способностями в ограниченных областях, талантами, которые тем или иным образом включают потрясающую память и умение видеть мельчайшие
детали. Франс изначально догадывался, что при таком диагнозе многие родители надеются на это как на утешительный приз. Но обстоятельства часто оказываются против
них.
Согласно приблизительным оценкам, только один из десяти
детей-аутистов наделен синдромом саванта, причем чаще
всего он проявляется не в таких феноменальных талантах,
как у Человека дождя из фильма. Существуют, например,
аутисты, способные сказать, на какой день недели приходилась определенная дата во временном промежутке в несколько сотен лет – ну, в исключительных случаях в рамках
сорока тысяч лет. Другие обладают энциклопедическими
знаниями в узкой сфере, типа расписаний автобусов или телефонных номеров. Некоторые могут складывать в уме
большие числа или точно помнят, какая погода была в каждый день их жизни, или способны с точностью до секунды
определить время, не глядя на часы. Существует целый ряд

Далее имелась другая группа, гораздо более редкая, и
Франсу хотелось верить, что Август принадлежит именно к
ней. К так называемым гениальным савантам – личностям,
чьи таланты, при всех условиях, сенсационны. Взять, например, недавно умершего от инфаркта Кима Пика. Ким не
мог самостоятельно одеться и страдал тяжелыми умственными нарушениями. Тем не менее он хранил в памяти содержание двенадцати тысяч книг и мог молниеносно ответить на любой фактический вопрос. Он был словно живая
компьютерная база данных. Его называли Компьютер.
Еще были музыканты, например, Лесли Лемке – слепой, умственно отсталый человек, который в шестнадцать лет однажды встал посреди ночи и, не учась и не упражняясь, блестяще сыграл Первый фортепианный концерт Чайковского
после того, как лишь раз услышал его по телевизору. Но
прежде всего, существовали такие парни, как Стивен Уилтшир – английский мальчик-аутист, который в детстве отличался крайней формой отсталости и произнес первое слово
только в шесть лет, причем им оказалось слово «бумага».

45

«Человек дождя» — знаменитый американский фильм, главный герой которого
страдает аутизмом (савантизмом).
23

более или менее странных талантов, и, насколько понимал
Франс, людей, обладающих подобными качествами, называют талантливыми савантами, людьми, которые наделены
чем-то уникальным, принимая во внимание их отклонения
в развитии.

46

Лет в восемь-десять Стивен мог, лишь бегло взглянув на
большой архитектурный комплекс, идеально начертить его
в мельчайших деталях. Однажды он летел над Лондоном на
вертолете, глядя вниз на дома и улицы. Оказавшись на
земле, мальчик нарисовал потрясающую, пеструю панораму всего города. При этом он отнюдь не просто копировал. В его работах рано проявилось удивительное своеобразие, и сейчас его считают во всех отношениях большим
художником.
Да, есть такие, как он, – и именно мальчики! На шесть савантов встречается только одна девочка, что, вероятно, связано с одной из основных причин аутизма – циркуляцией
слишком больших количеств тестостерона в матке; прежде
всего, естественно, при вынашивании мальчиков. Тестостерон может повредить мозговую ткань эмбриона, и почти
всегда страдает левое полушарие, поскольку оно развивается медленнее и более уязвимо. Синдром саванта является компенсацией правого полушария головного мозга за
повреждения в левом.

Мальчик смог в мельчайших деталях зафиксировать и сам
переход, и переходившего улицу смутно знакомого мужчину. Потом он держал этот образ в голове, точно прекрасную гравюру, и только через две недели ощутил потребность выпустить его наружу. И самое удивительное: он не
просто передал светофор и мужчину, а наделил их каким-то
тревожным светом. Франс никак не мог отделаться от
мысли, что Август хочет сказать ему нечто большее, чем:
«Смотри, что я умею!» Он в сотый раз пристально всматривался в рисунки, и тут ему словно бы вонзилась в сердце
игла.
Бальдер испугался. До конца он не понимал, но это явно
имело какое-то отношение к мужчине на рисунке. У того
были блестящие и жестокие глаза; челюсти напряжены, а
губы на удивление узкие, едва заметные, хотя последняя
деталь едва ли могла говорить против него. Тем не менее
чем дольше Франс его разглядывал, тем более пугающим
он казался, и внезапно Бальдера охватил леденящий страх,
как будто он столкнулся с неким предзнаменованием.

46

Однако из-за того, что полушария отличаются друг от друга –
левое полушарие отвечает за абстрактное мышление и способность видеть более широкий контекст, – результат оказывается все-таки своеобразным. Возникает некая новая
перспектива, особый тип фиксации деталей, и если Франс
все понял правильно, то они с Августом видели тот светофор
совершенно по-разному. Не только потому, что мальчик был
явно гораздо больше сконцентрирован, но и поскольку мозг

Франса молниеносно отбросил все неважное и сосредоточился на главном – на безопасности и самом посыле светофора: иди или стой. Весьма вероятно, что его взгляд ещё затуманивало многое другое, прежде всего Фарах Шариф.
Для последнего переход слился с потоком воспоминаний о
ней и надежд, а для Августа он, наверное, представал в точности таким, как был.

47

– Я люблю тебя, сынок, – пробормотал он, едва сознавая,
что говорит, и, вероятно, повторил фразу несколько раз, поскольку эти слова стали казаться ему все более чужеродными.
Франс с какой-то новой болью сообразил, что никогда
прежде не произносил их, а когда пришел в себя от первого
шока, его осенило, что в этом есть нечто глубоко постыдное.
Неужели для того, чтобы он полюбил собственного ребенка,
потребовался исключительный талант? В таком случае это
чересчур типично. Ведь он всю жизнь был так судорожно
нацелен на результат.
Не являвшееся новаторским или в высшей степени талантливым его не волновало, и, покидая Швецию ради Силиконовой долины, Франс едва ли даже вспоминал об Августе.
Сын был, по большому счету, лишь источником раздражения, мешавшим эпохальным открытиям, которыми занимался Бельдер.
Но теперь все изменится, пообещал он себе. Он забудет
научную работу и все то, что терзало и мучило его в последние месяцы, – и полностью посвятит себя сыну.
Он станет новым человеком, несмотря ни на что.
Глава 5. 20 ноября.

Юшхольм — район Стокгольма, где проживает состоятельная публика.

– Что с тобой произошло, Габриэлла? Неужели ты собираешься всю жизнь быть полицейским?
Чаще всего у неё не хватало сил отругиваться или объяснять, что она вовсе не полицейский, а отобрана как лучший
аналитик и пишет теперь гораздо более квалифицированные тексты, чем, когда служила в МИДе или подрабатывала
летом в качестве автора передовиц в газете «Свенска дагбладет». Кроме того, она все равно почти ни о чем не
имела права рассказывать. Тогда уж лучше молчать, не обращая внимания на нелепую зацикленность подруг на престиже, и просто смириться с тем, что работа в Службе безопасности рассматривается как полное фиаско – и друзьями из высшего общества, и приятелями-интеллектуалами.
В их глазах СЭПО представляло собой сборище недотеп с
правым уклоном, которые, по негласным расистским соображениям, гоняются за курдами и арабами и не гнушаются
тяжких преступлений и правонарушений, чтобы защищать
бывших советских шпионов высшего ранга, – и временами

47

24

Как Габриэлла Гране попала в СЭПО, не понимал никто, и
меньше всех она сама. Она принадлежала к типу девушек,
которым все предрекали блестящее будущее. То, что ей уже
исполнилось тридцать три, а она не стала известной или состоятельной и даже не вышла замуж – за богатого или вообще, – очень тревожило её старых подруг из Юшхольма
(24).

48

она, конечно, бывала с ними согласна. В организации действительно имели место некомпетентность и сомнительные
оценки, и большим позорным пятном оставалось дело Залаченко. Но ведь этим все не исчерпывалось. Интересная и
важная работа здесь тоже шла, особенно теперь, после проведенных чисток, и Габриэлле иногда казалось, что именно
в Службе безопасности высказываются интересные мысли
– или, во всяком случае, здесь, а не в университетских
аудиториях или из передовиц лучше понимаешь произошедший в мире переворот. Правда, она часто задавалась
вопросом: «Как я сюда попала и почему не ухожу?»
Определенную роль, вероятно, сыграло то, что ей польстили.
С нею связался не кто-нибудь, а новый руководитель СЭПО
Хелена Крафт, сказавшая, что после всех катастроф и уничижительных статей Служба безопасности должна начать
набирать людей по-новому. Нам надо брать пример с британцев, сказала она, и «привлекать настоящие таланты из
университетов, и, честно говоря, Габриэлла, лучше тебя нам
не найти», – а большего и не требовалось.

Его Габриэлла выучила параллельно с занятиями в Стокгольмском институте менеджмента, где, разумеется, была
образцовой студенткой, правда, не особенно заинтересованной. Она мечтала о чем-то большем, чем жизнь в мире
бизнеса, и по окончании школы попыталась поступить в
МИД, куда её, естественно, приняли. Однако работа там её
тоже не больно вдохновляла. Дипломаты казались ей слишком скучными и благовоспитанными. Но тут ей как раз позвонила Хелена Крафт – и сейчас она уже проработала в
СЭПО пять лет, и её талант постепенно оценили, хотя временами ей, конечно, приходилось нелегко.
Сегодня день тоже выдался нелегкий, не только из-за проклятой погоды. В кабинете Габриэллы возник начальник
управления Рагнар Улофссон и с недовольным и серьезным
видом указал ей на то, что, находясь на задании, нельзя,
черт возьми, флиртовать.
– Флиртовать? – переспросила она.
– Сюда доставили цветы.
– Разве я в этом виновата?
– Да, думаю, ответственность лежит на тебе. При выполнении задания мы должны вести себя корректно и сдержанно.
Мы представляем один из центральных органов власти.

48

Габриэллу приняли на работу аналитиком в отдел контрразведки, а затем перевели в отдел промышленной безопасности, и хотя она не слишком подходила для своей должности
в том плане, что была молодой, да ещё и женщиной, причем красивой, с аристократическим налетом, но во всех
остальных отношениях она им подходила. Её называли «папенькиной дочкой» и «гламурной девицей», что создавало
кое-какие ненужные помехи. Но в целом её считали отлич-

ным приобретением – сотрудником быстрым, восприимчивым, способным мыслить нешаблонно. Кроме того, она
знала русский язык.

49

– Отлично, дорогой Рагнар! У тебя всегда можно чему-нибудь научиться. Теперь я, наконец, понимаю, что виновата
в том, что начальник научного отдела компании «Эрикссон»
не умеет отличать обычное вежливое обхождение от
флирта. Теперь мне ясно, что я несу ответственность за то,
что некоторые мужчины настолько принимают желаемое за
действительное, что видят в простой улыбке сексуальный
подтекст.
– Не мели чепухи, – отрезал Рагнар и ушел.
Задним числом Габриэлла пожалела о своих словах. Подобные высказывания, как правило, ни к чему не ведут. С другой стороны, она слишком долго терпела всякую мерзость.
Настала пора постоять за себя, и она быстро расчистила
письменный стол и достала представленный британским
Центром правительственной связи анализ русского промышленного шпионажа против европейских компаний, занимающихся программным обеспечением, который ещё
не успела прочесть. Тут позвонил телефон. Это оказалась
Хелена Крафт, и Габриэлла обрадовалась. Хелена ещё ни
разу не звонила, чтобы пожаловаться или обвинить, –
напротив.
– Я перейду прямо к делу, – сказала Хелена. – Мне звонят
из США – и, похоже, по довольно срочному вопросу. Ты можешь принять информацию по своему «Циско»-телефону?
Мы организовали надежную линию.

– Переключайте.
Звонила Алона Касалес из АНБ, из Мэриленда; правда, Габриэлла на мгновение засомневалась, действительно ли это
она. Когда они в последний раз встречались на конференции в Вашингтоне, Алона, уверенная в себе и харизматичная, выступала с докладом о том, что она, прибегнув к некоторому эвфемизму, называла активной сигнальной разведкой, – то есть о работе хакеров, – а потом они с Габриэллой
немного постояли вместе, потягивая напитки. Габриэлла,
сама того не желая, подпала под её очарование. Алона курила сигариллы и низким чувственным голосом отпускала
крепкие остроты, часто с сексуальным подтекстом. Но сейчас, по телефону, она казалась совершенно растерянной и
временами каким-то непостижимым образом теряла нить.
Алона никогда особенно не нервничала и обычно без проблем концентрировалась на нужной теме. Ей было сорок
восемь лет, она была высокорослой, откровенной в своих
высказываниях, с пышным бюстом и маленькими умными
глазами, способными любого лишить уверенности. Она, казалось, часто видела людей насквозь и уж точно не отличалась особым почтением к начальству. Ей ничего не стоило
выругать кого угодно – даже если к ним заезжал министр

49

– Естественно.

– Хорошо. Я хочу, чтобы ты перевела мне информацию и
оценила степень её важности. Звучит серьезно, но сообщающая сведения женщина ведет себя как-то странно.
Кстати, она говорит, что знает тебя.

50

юстиции, – и это тоже служило одной из причин того, что ЭдКастет отлично с нею ладил. Никто из них особенно не
пекся о карьере. Их интересовал исключительно талант, и
поэтому начальник службы безопасности в такой маленькой стране, как Швеция, был для Алоны лишь мелкой сошкой.
Тем не менее за время обычных проверок её звонка она
совершенно сбилась с мысли. Но это не имело никакого отношения к Хелене Крафт. Всему виной была разыгрывавшаяся у них в офисе драма. К вспышкам ярости Эда все
уже, конечно, привыкли. Он мог орать, рычать и колотить кулаком по столу почти на ровном месте. Однако сейчас чтото сразу подсказало ей: здесь ситуация другого уровня.
Эд казался полностью парализованным, и пока Алона выпаливала в телефон несколько растерянных слов, вокруг
шефа собрался народ – кое-кто доставал свои телефоны, и
вид у всех без исключения был взволнованный и испуганный. Однако Алона, от собственного идиотизма или просто
от сильного шока, трубку не положила и не попросила разрешения перезвонить позже. Она лишь согласилась на переключение разговора и попала, как и хотела, к Габриэлле
Гране – очаровательной молодой сотруднице-аналитику, с
которой познакомилась в Вашингтоне и сразу попыталась
закадрить; и хотя из этого ничего не вышло, Алона рассталась с нею с чувством глубокой приязни.

– Мило мы в прошлый раз посидели, правда?
– Безусловно, было очень приятно. Похмелье ощущалось
весь следующий день. Но полагаю, ты звонишь не для того,
чтобы куда-нибудь меня пригласить?
– К сожалению, нет, как это ни печально. Я звоню потому,
что мы перехватили серьезную угрозу в адрес шведского
ученого.
– Кого именно?
– Мы долго не могли разобраться в информации или даже
понять, о какой стране идет речь. Там использовались
только неясные коды; бóльшая часть сообщения была зашифрована, и её никак не удавалось раскусить, но всетаки, как часто бывает, с помощью маленьких кусочков мозаики… о, черт…
– Извини?
– Подожди немного…
Компьютер Алоны замигал. Затем погас, и насколько она
поняла, то же самое произошло по всему офису. Она на
мгновение задумалась, что же ей делать, но решила продолжить разговор, по крайней мере, пока; возможно, это всетаки просто отключение электроэнергии, хотя остальное
освещение работало.
– Я жду, – сказала Габриэлла.

50

– Привет, подруга, – сказала она. – Как поживаешь?

– Спасибо, хорошо, – ответила Габриэлла. – У нас кошмарная погода, а в остальном все о’кей.

51

– Спасибо, очень любезно с твоей стороны. Извини, пожалуйста. Тут у нас полная неразбериха. Так на чем я остановилась?
– Ты говорила о кусочках мозаики.
– Точно, точно, мы сложили кое-что вместе… ведь кто-нибудь всегда проявляет неосторожность, какими бы профессионалами им ни хотелось казаться, или…
– Да?
– …разговаривает, упоминает какой-нибудь адрес или ещё
что-то, в данном случае скорее…
Алона снова умолкла. В офис вошел не кто-нибудь, а сам
коммандер Джонни Ингрэм – один из настоящих тяжеловесов организации, с контактами в верхушке Белого дома.
Конечно, Джонни Ингрэм старался держаться невозмутимо
и надменно – как обычно. Он даже выдал какую-то шутку
стоявшей поодаль компании. Но никого не обманул. За ухоженной, загорелой внешностью – ещё со времен руководства шифровальным центром АНБ на острове Оаху он ходил
загорелым круглый год – у него угадывалась нервозность
во взгляде, и ему, похоже, хотелось привлечь всеобщее
внимание.
– Алло, ты меня слышишь? – заволновалась Габриэлла.

– Мы на всякий случай отключили наши серверы, – объявил он, на какое-то мгновение действительно сумев разрядить обстановку.
– Черт побери, вирус – это все-таки не так уж и опасно, –
казалось, заговорили вокруг.
Но затем Джонни Ингрэм стал многословен и уклончив, и
тут Алона, не выдержав, выкрикнула:
– Не темни!
– Мы пока почти ничего не знаем, ведь это произошло
только что. Но, возможно, в наши компьютеры вторглись.
Как только будем знать больше, мы сразу вам сообщим, –
ответил Джонни Ингрэм, снова заметно разволновавшись.
По офису пробежал шум.
– Это опять иранцы? – поинтересовался кто-то.
– Мы думаем… – продолжил Ингрэм.
Закончить фразу он не успел. Его резко прервал тот, кому,
естественно, полагалось бы давать объяснения с самого

51

– Я, к сожалению, должна закончить разговор. Я перезвоню, – сказала Алона и положила трубку, уже всерьез разволновавшись.

В самом воздухе чувствовалось, что случилось нечто ужасное – возможно, новое покушение террористов. Однако
Джонни Ингрэм продолжал изображать спокойствие, и хотя
он потирал руки и над верхней губой, и на лбу у него выступил пот, он раз за разом подчеркивал, что ничего серьезного не произошло. Скорее всего, говорил Ингрэм, речь
идет о каком-то вирусе, проникшем во внутреннюю сеть,
невзирая на все меры предосторожности.

52

начала, и кто только сейчас предстал перед собравшимися
во всю свою медвежью мощь, – и вид у него в этот момент
был, безусловно, впечатляющий. Эд Нидхэм, ещё секунду
назад раздавленный и пребывавший в шоковом состоянии,
теперь излучал невероятную решимость.
– Нет, – прошипел он. – Это точно хакер, какой-то долбаный
суперхакер, которому я отрежу яйца…
Габриэлла только надела пальто, чтобы идти домой, как
снова позвонила Алона Касалес, и поначалу Гране рассердилась, не только из-за неразберихи в прошлый раз. Ей хотелось уйти, пока непогода не разбушевалась окончательно. Согласно новостям по радио, ожидался ветер до
тридцати метров в секунду и понижение температуры до
минус десяти, а она была слишком легко одета.
– Извини за задержку, – сказала Алона. – У нас выдалось
просто безумное утро. Полный хаос.
– Здесь тоже, – вежливо ответила Габриэлла, поглядывая на
часы.
– Но у меня, как я говорила, важное дело – по крайней
мере, я так думаю. Оценить не очень-то легко. Я как раз
начала вычислять группировку русских, я тебе сказала?
– Нет.

– О преступниках, я бы сказала, об изощренных преступниках, которые больше не занимаются ограблением банков
или торговлей наркотиками, а воруют секреты предприятий
и конфиденциальную бизнес-информацию.
– Черные хакеры?
– Это не просто хакеры. Они ещё шантажируют и подкупают
людей. Возможно, занимаются даже таким старомодным
делом, как убийства. Но, по правде говоря, у меня пока на
них собрано не слишком много – в основном кое-какие кодовые слова и неподтвержденные связи плюс пара настоящих имен нескольких молодых компьютерщиков нижнего
звена. Группировка занимается квалифицированным промышленным шпионажем, поэтому, в частности, дело и попало ко мне на стол. Мы опасаемся того, что новейшие
американские технологии попали в руки к русским.
– Понятно.
– Но добраться до них нелегко. Они хорошо шифруются, и
как я ни старалась подобраться к руководящей прослойке,
мне удалось установить только, что их лидера называют Таносом.
– Таносом?
– Да, это производное от Танатоса, бога смерти в греческой мифологии, который приходится сыном Нюкте, ночи, и
братом-близнецом Гипнозу, сну.

52

– Ну, вероятно, там есть ещё немцы и американцы, а возможно, и кое-кто из шведов.

– О какой группировке мы говорим?

53

– Как драматично.
– Скорее по-детски. Танос является злым разрушителем в
комиксах компании «Марвел» – ну, где ещё есть такие герои, как Халк, Железный человек и Капитан Америка, – и,
во-первых, все это не слишком русское, а главное… как бы
это сказать…
– Несерьезное и высокомерное?
– Да, будто они – сборище самоуверенных студентов колледжа, которое над нами издевается. И это меня раздражает.
Честно говоря, в данной истории меня беспокоит многое,
поэтому я, конечно, очень заинтересовалась, когда мы,
благодаря радиотехнической разведке, узнали, что, судя по
всему, из этой компании кто-то улизнул. Нам подумалось,
что через него мы, пожалуй, могли бы кое-что разузнать,
если только сумеем заполучить этого парня, прежде чем
они доберутся до него сами. Однако, разобравшись в ситуации получше, мы поняли, что дело обстоит совсем не так,
как мы предполагали.
– В каком смысле?
– Их бросил не какой-нибудь криминальный тип, а напротив, человек порядочный. Он уволился с фирмы, где у этой
организации имеются осведомители, и, похоже, случайно
узнал нечто для них крайне важное.
– Ясно.

– По нашим оценкам, этот человек сегодня находится под
серьезной угрозой. Ему необходима защита. Но до самого
последнего времени мы не представляли, где его искать.
Не знали даже, на какой фирме он работал. А сейчас мы полагаем, что вычислили его, – продолжала Алона. – Понимаешь, на днях один из этих персонажей случайно обмолвился
о беглеце и сказал, что «с ним улетучились все чертовы Тэ».
– Чертовы Тэ?
– Да, это прозвучало загадочно и странно, но имело то преимущество, что было очень специфично и крайне легко поддавалось поиску. Правда, именно сочетание «чертовы Тэ»
ничего не давало, а Тэ вообще, слова на Тэ, связанные с
фирмами, предположительно с высокотехнологичными компаниями, все время приводили к одному и тому же – к Николасу Гранту и его максиме: Толерантность, Талант и Теснота.
– Имеется в виду «Солифон»? – уточнила Габриэлла.
– Мы считаем, что да. По крайней мере, нам показалось,
будто все встало на свои места, и поэтому мы начали проверять, кто в последнее время покинул «Солифон», и поначалу ничего не добились – ведь там большая текучка. Думаю, даже, что так и было задумано. Таланты должны сменять друг друга. И тогда мы стали размышлять над этими Тэ.
Знаешь, что Грант имеет в виду?

53

– Не совсем.

54

– Это его рецепт креативности. Под толерантностью он подразумевает, что нужна терпимость по отношению к необычным идеям и необычным людям. Чем больше ты открыт для
людей с отклонениями или вообще для меньшинств, тем
больше к тебе стекается новаторских мыслей. Немного
напоминает Ричарда Флориду с его гей-индексом. Там, где
толерантно относятся к таким, как я, присутствует также
бóльшая открытость и креативность.

нами говоря. Но затем появился новый маленький гений,
твой соотечественник, и с ним…
– …улетучились все чертовы Тэ.
– Точно.
– И это был Бальдер.

– А теснота?

– Я знаю.

– От талантов должно быть тесно, то есть пусть работают
сплошные таланты. Незачем разводить бюрократию для организации встреч. Не нужно заранее оговаривать время
встречи и беседовать с секретарями. Просто вваливайся и
обсуждай. Надо иметь возможность перебрасываться идеями беспрепятственно. И, как ты наверняка знаешь, «Солифон» добился сказочного успеха. Они поставили новаторские технологии в целый ряд мест, даже сюда, в АНБ, между

– Да, и большинство только обрадовалось его уходу. В компании стало легче дышать, и люди снова начали доверять
друг другу, хотя бы в какой-то степени. Но Николас Грант не
обрадовался, и, прежде всего, не порадовались его адвокаты. Бальдер забрал с собою свои наработки, а все подозревали – возможно, потому что никто о его исследованиях
ничего толком не знал, и слухи сменяли друг друга, – что он

– Слишком гомогенные и осуждающие организации ничего
не создают.

54

– Именно. А таланты, по его словам, не только выдают хорошие результаты – они ещё притягивают другие таланты. Создают среду, где людям приятно находиться. И с самого
начала Грант пытался скорее заманивать к себе гениев в
своей отрасли, нежели заполучать идеально подходящих
специалистов. Пусть направление определяют таланты, а не
наоборот, считал он.

– Совершенно верно. И я не думаю, чтобы у него в нормальной ситуации имелись проблемы с толерантностью, да
и с теснотой. Однако он с самого начала распространял вокруг себя какой-то яд и отказывался хоть чем-то делиться.
Ему с ходу удалось испортить хорошую атмосферу среди
элитарных ученых компании, особенно когда Бальдер начал
обвинять народ в воровстве и эпигонстве. Кроме того, он
крупно поругался с владельцем, Николасом Грантом. Но тот
отказывается рассказывать, в чем было дело; говорит
только, что оно носило личный характер. Вскоре после этого
Бальдер уволился.

55

додумался до чего-то сенсационного, способного произвести революционные преобразования в квантовом компьютере, над которым работал «Солифон».

– Должна ли я понимать это так, что вам не удалось ни
наладить его прослушку, ни проникнуть к нему в компьютер?

– А чисто юридически его достижения принадлежали компании, а не лично ему.

– На это, душенька, я тебе не отвечу. Но как тебе кажется?

– Именно. Соответственно, хотя Бальдер громко кричал о
воровстве, в конечном счете вором оказался он сам, и
скоро, вероятно, грянет суд, если только Бальдер не сможет
запугать ведущих адвокатов тем, что ему известно. Он передал им, что информация является для него страховкой
жизни, и возможно, так и есть. Но в худшем случае она станет также…
– Его смертью.
– Меня, по крайней мере, это беспокоит, – продолжала
Алона. – У нас появляются все более явные признаки того,
что затевается нечто серьезное, а по словам твоего шефа я
поняла, что ты можешь помочь нам с кое-какими фрагментами мозаики.
Бросив взгляд на бурю за окном, Габриэлла испытала сильное желание бросить все и рвануть домой. Тем не менее
она сняла пальто и с отвратительным настроением уселась
обратно за стол.
– В чем вам нужна помощь?

– Предполагаю, тебе известно, – сказала она, – что Бальдер считал, будто у него в Швеции украли результаты исследования. Радиотехнический центр Министерства обороны
провел довольно обширное обследование и в какой-то
мере признал справедливость его слов, хотя дальше разбираться не стал. Тогда же я впервые встретилась с Бальдером, и он мне не слишком понравился. Заговорил меня до
смерти и закрывал глаза на все, не касавшееся его самого
и его исследований. Помню, мне подумалось, что никакой
успех на свете не стоит подобной однобокости. Если для мирового признания требуется такая жизненная позиция, мне
оно не нужно, даже в мечтах. Впрочем, возможно, на мое
отношение к нему повлияло постановление суда.
– Об опеке?
– Да, его тогда только что лишили права заниматься сыномаутистом, поскольку он не уделял тому никакого внимания и
даже не заметил, когда мальчику свалился на голову чуть ли
не целый стеллаж его книг, и, услышав, что он восстановил

55

– Как ты думаешь, что он разузнал?

Габриэлла вспомнила, как Франс недавно, стоя в дверях её
кабинета, бормотал о том, что мечтает о «новой жизни»…
Что он под этим подразумевал?

56

против себя буквально весь «Солифон», я прекрасно поняла, почему. Мне подумалось: так ему и надо.

выбит из колеи. В какой-то момент он выпалил, что есть
люди, желающие причинить ему вред.

– А дальше?

– Каким образом?

– Дальше он вернулся домой, и у нас заговорили о том, что
ему бы надо предоставить какую-то форму защиты; тогда я
снова с ним встретилась. Всего несколько недель назад.
Просто невероятно, но он совершенно изменился. Не
только потому, что сбрил бороду, привел в порядок прическу
и похудел. Он сделался более тихим и даже немного неуверенным. От его одержимости не осталось и следа, и я
помню, что спросила его, не волнуется ли он по поводу
предстоящих процессов. И знаешь, что он ответил?

– Не чисто физически, по его мнению. Они главным образом хотят отобрать у него его исследования и доброе имя.
Но я не уверена, что он действительно считает, будто на
этом все закончится, поэтому предложила ему завести сторожевую собаку. Мне вообще кажется, что собака была бы
отличной компанией человеку, живущему в пригороде, причем в слишком большом доме. Однако он отказался. Резко
заявил, что сейчас держать собаку не может.

– Нет.
– Он с невероятным сарказмом заявил, что не волнуется,
поскольку перед законом все равны.
– И что же он имел в виду?
– Что мы все равны, если одинаково расплачиваемся. В
его мире, сказал он, закон – не что иное, как меч, которым
пронзают таких, как он. То есть он, конечно, волновался.
Волновался и потому, что знает вещи, которые не так-то
легко носить в себе, даже при том, что они могут его спасти.
– А он не сказал, что это?

– Не знаю. Но у меня возникло ощущение, что его что-то тяготит, и Бальдер не стал особенно громко протестовать, когда я организовала установку у него в доме новейшей системы сигнализации. Её только что установили.
– Кто?
– Охранное предприятие, с которым мы обычно сотрудничаем, – «Милтон секьюрити».
– Хорошо, очень хорошо. Но я бы все-таки предложила вам
перевезти его в какое-нибудь надежное место.
– Дело обстоит так плохо?
– Риск, во всяком случае, существует, и этого достаточно,
ты согласна?

56

– Он сказал, что не хочет лишиться своей единственной козырной карты. Хочет подождать и посмотреть, насколько далеко готов пойти противник. Но я заметила по нему, что он

– Как ты думаешь, почему?

57

– О, да, – ответила Габриэлла. – Ты можешь прислать сюда
какие-нибудь документы, чтобы я сразу же могла поговорить с начальством?
– Посмотрим, но я даже не знаю, что могу в данный момент предпринять. У нас тут… довольно серьезные компьютерные проблемы.
– Неужели ваше ведомство может себе такое позволить?
– Нет, ты права, полностью права. Я тебе перезвоню, душенька, – сказала она и положила трубку, а Габриэлла несколько секунд не двигалась с места, глядя на метель, все
более злобно хлеставшую по окну. Затем достала свой
«Блэкфон» и позвонила Франсу Бальдеру. Она звонила
снова и снова – не только чтобы предупредить его и проследить за тем, чтобы он немедленно переехал в какое-нибудь
безопасное место; ей вдруг захотелось поговорить с ним,
узнать, что он имел в виду, говоря: «В последние дни я мечтаю о новой жизни».
Однако никто не знал, а если бы узнал, то не поверил бы,
что Франс Бальдер был полностью поглощен попытками заставить сына нарисовать ещё один рисунок, сияющий
странным светом, будто из другого мира.
Глава 6. 20 ноября.

Процесс завершен! (англ.)

Mission Accomplished! (25).
Чума громко закричал хриплым, почти безумным голосом,
что было, пожалуй, немного неосмотрительно. Впрочем, соседи, если и услышали его случайно, едва ли могли догадаться, в чем дело.
Дом Чумы не слишком напоминал место для совершения
переворотов в сфере политики национальной безопасности
на высшем международном уровне. Он больше походил на
пристанище асоциального элемента. Жил Чума на Хёгклинтавэген в Сундбюберге – крайне непрестижном районе
Стокгольма с унылыми четырехэтажными домами из блеклого кирпича, а о самой квартире вообще ничего хорошего
сказать было нельзя. Там не только пахло чем-то кислым и
затхлым. На письменном столе Чумы, среди всевозможного
хлама, валялись остатки еды из «Макдоналдса» и банки изпод кока-колы, скомканные листки с записями, крошки от
печенья, немытые кофейные чашки и пустые пакетики от
конфет, а если часть всего этого и попадала в корзину для
бумаг, то последняя не опорожнялась неделями, и по комнате нельзя было пройти ни метра, не наступив на хлебные

57

25

На компьютере замигали слова:

58

крошки и гравий. Впрочем, никого из его знакомых это не
удивляло.
К тому же Чума обычно не принимал душ и без особой
необходимости не менял одежду. Жил он целиком и полностью перед компьютером и даже в не самые напряженные
периоды работы выглядел удручающе: разжиревший и неухоженный, хоть и с намеком на стильную бороду-эспаньолку. Правда, борода у него давно превратилась в бесформенный куст. Чума был огромный, как великан, кособокий
и при каждом движении любил попыхтеть. Но у него имелись другие достоинства.
Прежде всего, он был виртуозным компьютерщиком, хакером, который беспрепятственно перемещался по киберпространству и имел в этой области одного-единственного достойного соперника – или в данном конкретном случае, пожалуй, следует сказать соперницу, – и сам вид его пальцев,
танцующих по клавиатуре, радовал глаз. Чума был столь же
легок и гибок в Сети, сколь тяжел и неуклюж в другом, более
зримом мире, и пока сосед откуда-то сверху – вероятно,
господин Янссон – стучал в пол, он отвечал на полученное
сообщение:
Оса, проклятущий гений… Тебе надо поставить памятник!

Потом он с блаженной улыбкой откинулся на спинку кресла
и попытался суммировать весь ход событий – или, на самом деле, просто немного понаслаждаться триумфом, –
прежде чем выведать у Осы мельчайшие детали и, возможно, заодно убедиться в том, что она опять замела все
следы. Никому не удастся их отследить, никому!
Над могущественными организациями они издевались и
раньше. Но тут речь шла о новом уровне, и многие в эксклюзивной компании, к которой они принадлежали, в так
называемой «Республике хакеров», воспротивились этой
идее, и прежде всего – сама Оса. Если требовалось, она
могла бороться с любыми ведомствами или людьми. Но
драться просто из любви к искусству она не любила.
Подобная детская хакерская возня ей не нравилась. Она не
из тех, кто вламывается в суперкомпьютеры, только чтобы
выпендриться. Осе всегда хотелось иметь четкую цель, и
она вечно проводила свои чертовы анализы последствий.
Сопоставляла долгосрочные риски с краткосрочным удовлетворением потребностей, и в этом отношении едва ли ктонибудь взялся бы утверждать, что вламываться в компьютеры АНБ особенно разумно. Тем не менее она дала себя
убедить, и никто толком не понял, почему.

58

Возможно, ей требовался стимул. Скажем, ей все наскучило
и захотелось создать небольшой хаос, чтобы не умереть от
тоски. Или же, как утверждал кое-кто из их группы, Оса уже
пребывала в состоянии конфликта с АНБ, и поэтому вторжение было просто её личной местью. Впрочем, другие члены

59

группы ставили это под сомнение, настаивая на том, что
она ищет информацию, будто за чем-то охотится с тех самых пор, как её отца Александра Залаченко убили в Гётеборге, в Сальгренской больнице.
Однако наверняка никто не знал. У Осы всегда водились
тайны, и мотив, вообще-то, никакой роли не играет – так
они, во всяком случае, пытались себя убеждать. Если она
готова помочь, надо просто с благодарностью принять помощь, не вникая в то, что изначально она не проявляла
особого энтузиазма, да и вообще почти никаких эмоций. По
крайней мере, она больше не упиралась, и этого достаточно.
С подключением Осы проект сразу приобрел более обнадеживающий вид, а они все лучше большинства людей знали,
что АНБ в последние годы грубейшим образом превышало
свои полномочия. На сегодняшний день агентство прослушивало не только террористов и лиц, представлявших потенциальную угрозу безопасности, или даже не исключительно важных потентатов, типа глав иностранных государств или власть имущих, а всех, почти всех. Отслеживались миллионы, миллиарды, биллионы разговоров, переписок и действий в Сети, и с каждым днем АНБ расширяло
свои позиции, глубже и глубже внедрялось в нашу частную
жизнь, превращаясь в одно большое недремлющее злое
око.

Однако моральные принципы у них существовали, и главное, они знали – тоже по собственному опыту, – что такое
коррупция во власти, особенно власти без надзора, и никому из них не нравилась мысль о том, что злостные и беззастенчивые хакерские атаки теперь осуществляются не отдельными бунтарями и изгоями, а государственными гигантами, стремящимися контролировать свое население. Поэтому Чума, Троица, Боб Собака, Клешня, Дурак, Кот и вся
компания из «Республики хакеров» решили нанести ответный удар, взломав компьютеры АНБ и так или иначе навредив.
Задача была не из легких. Она немного походила на кражу
золота с военной базы Форт-Нокс, а будучи самонадеянными идиотами, они хотели не просто забраться в систему
– им хотелось ещё завладеть ею. Они хотели создать себе
статус супер-пользователя, или Root, если говорить на языке
«Линукса», а для того, чтобы это получилось, им требовалось
найти неизвестные уязвимости в системе безопасности, так

59

По правде говоря, никто из членов «Республики хакеров» не
вел себя в этом отношении особенно примерно. Все они,

без исключения, забирались в такие места цифрового пространства, где им было нечего делать. Это, так сказать, входило в правила игры. Хакер – это нарушитель границ со
всеми вытекающими отсюда плюсами и минусами; человек, который исключительно в силу своей деятельности пренебрегает правилами и расширяет границы собственного
знания, не всегда считаясь с разницей между частным и
публичным.

60

называемые Zero days (26) – сперва на серверной платформе АНБ, а затем во внутренней сети бюро, откуда ведется радиотехническая разведка по всему миру.
Начали они, как обычно, с небольшого социального инжиниринга. Им требовалось найти имена системных администраторов и аналитиков инфраструктуры, владевших сложными паролями для входа во внутреннюю сеть, а ещё не
повредило бы обнаружить какого-нибудь раздолбая, который может пренебрегать рутинными мерами безопасности.
И действительно, по собственным каналам они получили четыре, пять, шесть имен, в частности парня, звавшегося
Ричард Фуллер.
Он работал в группе информационной системы АНБ по реагированию на чрезвычайные ситуации, которая контролировала внутреннюю сеть организации и постоянно охотилась за утечками информации и незаконно вторгшимися
лицами. Фуллер был «правильным» парнем – Гарвардский
диплом юриста, республиканец, куотербек (27), патриотическая мечта, если верить его резюме. Однако Бобу Собаке
удалось узнать через бывшую любовницу этого парня, что
он втихаря страдает биполярным расстройством и, возможно, балуется кокаином.
В минуты возбуждения Фуллер совершает самые разные
глупости – например, даже скачивает файлы и документы,

Оса послала их всех к черту.
Затем она отвергла другую их идею – написать в головной
офис в Форт-Миде документ с якобы взрывными сведениями как раз о незаконных вторжениях и утечках, зараженный новейшим «трояном», шпионской программой с высоким порогом оригинальности, которую разработают Чума с
Осой. Мысль заключалась в том, чтобы потом выложить в
Сети наводки, которые смогли бы привлечь к файлу внимание Фуллера и в случае удачи настолько его взволновать,
что он пренебрежет безопасностью. План был вовсе не
плох – прежде всего, он мог бы ввести их в компьютерную
систему АНБ без применения активного вторжения, которое, возможно, сумели бы отследить.
Но Оса не собиралась, как она выразилась, сидеть и ждать,
пока кретин Фуллер опростоволосится. Она не хотела зависеть от промахов других и вообще сопротивлялась, и упрямилась, поэтому никого не удивило, когда девчонка вдруг
«Песочница» — в компьютерной безопасности специально выделенная среда для
безопасного исполнения компьютерных программ.
29 Гордон Гекко — персонаж фильмов «Уолл-Стрит» и «Уолл-Стрит-2» в исполнении М.
Дугласа.
28

60

Zero day (англ.) — уязвимость нулевого дня (вредоносные программы, против которых еще не разработаны защитные механизмы).
27 Куотербек — ключевой игрок в составе нападающих команды по американскому
футболу.
26

не поместив их предварительно в «песочницу» (28). Кроме
того, он обладал красивой внешностью, пожалуй, чуть слащавой, и больше походил на финансиста типа Гордона
Гекко (29), чем на тайного агента, и кто-то – вероятно, сам
Боб Собака – подбросил идею, что Оса могла бы поехать к
нему в Балтимор, переспать с ним и устроить ему «медовую
ловушку».

61

решила взять всю операцию на себя, и хотя это вызвало
кое-какие споры и протесты, под конец все согласились –
правда, выдав ей ряд инструкций. Она действительно аккуратно записала добытые ими имена и сведения о системных администраторах, а ещё попросила помощи с так называемой операцией дактилоскопии – исследованием серверных платформ и оперативных систем. А потом отгородилась от «Республики хакеров» и от всего мира, и Чуме казалось, что она не слишком прислушивается к его советам –
например, что ей нельзя использовать свой ник, свой псевдоним, и не следует работать дома, а скорее, в какой-нибудь удаленной гостинице, под вымышленным именем, на
случай если ищейкам АНБ удастся отследить её через запутанные лабиринты программы Tor. Но она, естественно, делала все по собственному усмотрению, и Чуме оставалось
только сидеть за письменным столом в Сундбюберге и
ждать с вконец измотанными нервами; поэтому он по-прежнему не имел представления о том, как она действовала.
Наверняка Чума знал лишь одно: совершенное ею грандиозно и легендарно, и пока за окном завывала буря, он немного расчистил хлам на письменном столе, склонился над
компьютером и написал:
Расскажи! Какое у тебя ощущение?
Опустошенность, – ответила она.

ОПУСТОШЕННОСТЬ.
Именно такое ощущение у неё и было. Целую неделю
Лисбет Саландер почти не спала и, вероятно, пила и ела
тоже слишком мало, – и теперь у неё болела голова, глаза
налились кровью, руки тряслись, и больше всего ей хотелось скинуть все свое оборудование на пол. Впрочем, где-то
в глубине души она испытывала удовлетворение, хотя едва
ли по той причине, по какой думал Чума или кто-нибудь другой из «Республики хакеров». Лисбет была довольна тем, что
узнала кое-что новое о криминальной группировке, которую
исследовала, и тем, что смогла констатировать связь, о
наличии которой раньше только предполагала или догадывалась. Но это она держала при себе, и её удивляло, что
остальные могли подумать, будто она хакнула систему из
любви к искусству.

61

Она не подросток с играющими гормонами и не ищущий
кайфа идиот, желающий показать класс. Если уж Лисбет
бралась за такое рискованное предприятие, то хотела чегото очень конкретного, хотя когда-то хакерство и вправду
было для неё больше, чем просто орудием. В худшие моменты детства оно являлось для неё способом бегства от
действительности, возможностью почувствовать себя в этой
жизни чуть менее изолированной. С помощью компьютеров она могла сокрушать стены и барьеры, обычно возводившиеся перед нею, и ощущать мгновения свободы, – и в

62

известной степени это наверняка по-прежнему присутствовало.
Но главным образом она занималась охотой, причем с тех
самых пор, как однажды на рассвете проснулась от сна о
кулаке, ритмично и истово бьющем по матрасу в квартире
на Лундагатан. И никто бы не взялся утверждать, что охота
эта была простой. Противники скрывались за дымовыми завесами, и поэтому, в частности, Лисбет Саландер в последнее время казалась необычно трудной и резкой в общении.
Она словно бы испускала какой-то новый мрак; за исключением здоровенного громогласного тренера по боксу по
имени Обинце и двух-трех любовников и любовниц, больше
почти ни с кем не общалась и больше, чем когда-либо, выглядела, как ходячий сгусток проблем – волосы взъерошены, взгляд мрачен… И даже если она иногда пыталась
произносить любезности, они удавались ей немногим
лучше, чем прежде. Говорила Лисбет правду – или ничего.

Тут она явно перешла границы, но рассматривала это как
необходимость и на протяжении многих дней и ночей была
полностью поглощена, забыв обо всем остальном. Теперь,
по завершении дела, Саландер, сощурив усталые глаза,
оглядывала два своих рабочих стола, составленные под углом в форме буквы L. На столах располагалось её оборудование – собственный обычный компьютер и специально
купленный тестовый, куда она установила копию сервера и
операционной системы АНБ.
Тестовый компьютер она затем атаковала специально
написанной фаззинговой программой, искавшей в платформе ошибки и уязвимости. Потом добавила отладочную и
тестовую атаки, а также атаку в режиме «черного ящика».
Полученные результаты Лисбет положила в основу своего
вируса-шпиона, собственного RAT, и поэтому не могла допустить небрежности ни в одном пункте. Разумеется, только
тщательно исследовав систему сверху донизу, она инсталлировала копию сервера у себя дома. Набросься Саландер
напрямую на реальный сервер, инженеры АНБ сразу бы

62

А её квартира здесь, на Фискаргатан… ну, это отдельная история. По размеру она могла вместить семейство с семью
детьми и, невзирая на прошедшие годы, сколько-нибудь обставленной или уютной не была. Лишь кое-где стояла
наобум расставленная мебель из ИКЕА, отсутствовал даже
музыкальный центр – возможно, отчасти потому, что в музыке Лисбет не разбиралась. Она видела больше музыки в
дифференциальном уравнении, чем в произведении Бетховена. При этом Саландер была богата, как тролль. Украденные ею когда-то у негодяя Ханса-Эрика Веннерстрёма

деньги выросли в сумму, чуть превышавшую пять миллиардов крон. Однако состояние – что было вполне типично для
неё – никак не отразилось на её личности, разве что сознание собственного богатства сделало её ещё более бесстрашной. По крайней мере, в последнее время Лисбет
приходили в голову все более радикальные меры, типа: сломать пальцы насильнику и поползать по внутренней сети
АНБ.

63

это заметили и почуяли неладное, и тогда веселью быстро
настал бы конец.
Теперь она могла беспрепятственно работать, день за
днем, почти без сна и еды, и если вдруг все же покидала
компьютер, то лишь чтобы чуть-чуть вздремнуть на диване
или разогреть в микроволновке какую-нибудь пиццу. В общем, Лисбет работала изо всех сил, пока глаза не наливались кровью, в особенности со своим «эксплойтом нулевого
дня» – софтом, который выискивал неизвестные АНБ уязвимости и должен был, после проникновения внутрь, обновлять её статус. И, честно говоря, это было чистым безумием.
Лисбет написала программу, дававшую ей не только контроль над системой, но и возможность дистанционного
управления всем, чем угодно, во внутренней сети, о которой она обладала лишь отрывочными знаниями, что на самом деле являлось наиболее абсурдным из всего.
Ей предстояло не просто проникнуть внутрь, а войти в сеть
АНБ, представлявшую собой самостоятельную собственную
вселенную, едва ли вообще связанную с обычным Интернетом. Внешне Лисбет, возможно, напоминала подростка,
получившего неуд по всем предметам. Но в области исходных кодов компьютерных программ и общих логических
связей её мозг делал только: «щелк, щелк», и в итоге она создала совершенно новую улучшенную шпионскую программу, новейший вирус, обладавший собственной само-

Норвежская телекоммуникационная компания.

Поэтому она достала купленную в Берлине сим-карту оператора «Ти-Мобайл» и, вставив её в свой телефон, подсоединилась к Интернету. Пожалуй, ей действительно было бы
лучше сидеть где-нибудь в другом месте, в какой-нибудь
удаленной части света, возможно, «переодетой» в свой второй облик, под именем Ирене Нессер.
Теперь же парни из службы охраны АНБ, если они достаточно усердны и умны, может быть, сумеют проследить её
до базовой станции «Теленор» (30) в этом квартале. До самого конца им, правда, не добраться – во всяком случае,
техническим путем. Но все-таки они смогут подойти достаточно близко, что было бы неудачно со всех точек зрения.
Тем не менее Саландер сочла, что преимущества работы из
дома перевешивают, и приняла все известные ей меры
предосторожности. Как многие другие хакеры, она пользовалась tor-сетью, позволявшей её трафику затеряться среди
тысяч и тысяч пользователей. Однако Лисбет знала, что в
данном случае это недостаточно надежно – для деанонимизации пользователей системы АНБ использовало технику
EgotisticalGiraffe, – поэтому долго трудилась над улучшением личной безопасности и только потом перешла к атаке.

63

30

стоятельной жизнью. И когда Лисбет, наконец, почувствовала, что удовлетворена, в её работе наступила следующая
фаза. Теперь ей предстояло перестать играть в собственной
«лаборатории» и перейти к настоящей атаке.

64

Она вскрыла сервер, как консервную банку. Но никаких
причин для самонадеянности это не давало. Теперь надо
было быстро-быстро найти тех системных администраторов,
имена которых ей дали, внедрить свою шпионскую программу в какой-нибудь из их файлов и создать мостик
между серверной и внутренней сетями, что представляло
собой отнюдь не сложную операцию. Нельзя было допустить
никаких оповещений со стороны антивирусных программ,
и, выбрав под конец человека по имени Том Брекинридж,
она под его именем вошла в сеть АНБ, и тут… каждый мускул её тела напрягся. Перед её измученными от работы и
недосыпа глазами стала происходить магия.
Шпионская программа уводила её все дальше и дальше в
самое тайное из тайного, и она, конечно, точно знала, куда
направляется. Ей надо было в Active Directory – Службу Каталогов, или её аналог, чтобы поднять свой статус. Из
скромного нежелательного визитера ей предстояло превратиться в суперпользователя этой густонаселенной вселенной, и, достигнув цели, она попыталась получить некое
представление о системе, что оказалось нелегко. Вернее,
совершенно невозможно; а временем она не располагала.
Надо было спешить, спешить, и Саландер изо всех сил боролась, чтобы разобраться в поисковой системе, уловить все
кодовые слова, выражения и гиперссылки, всю эту галиматью, и уже собиралась все бросить, когда в конце концов
обнаружила документ, помеченный Top Secret, NOFORN –
Совершенно секретно, не подлежит передаче иностранным союзникам (англ.).

Лисбет чувствовала, что ситуация становится критической.
Кроме того, ей нужно было приниматься за официальное
задание, если считать «официальное» подходящим в данном
контексте словом. Но она торжественно пообещала Чуме и
остальным членам «Республики хакеров» опозорить АНБ и
сбить с организации немного спеси, поэтому попыталась
узнать, с кем ей следует связаться. Кому стоит послать сообщение?
Саландер выбрала Эдвина Нидхэма, Эда-Кастета. Его имя
все время всплывало в контексте IT-безопасности, а быстро
разузнав о нем кое-что во внутренней сети, она невольно
прониклась к нему уважением. Эд-Кастет был звездой. Но
она его все-таки перехитрила.
На мгновение Лисбет заволновалась, что её обнаружат. Её
вторжение вызовет суматоху. Но ведь именно суматоха ей

64

31

No foreign distribution (31). Сам по себе документ ничего
особенного не представлял, но в сочетании с парой линков
между Зигмундом Экервальдом из «Солифона» и киберагентами из отдела «Охраны стратегических технологий» АНБ
все же образовывалась взрывчатая смесь, и Лисбет с улыбкой запомнила каждую мельчайшую деталь, хотя в следующее мгновение она громко выругалась, увидев ещё один
документ, который, похоже, имел отношение к делу. Он был
зашифрован, поэтому она не видела иного выхода, как скачать его, но тут же догадалась, что в Форт-Миде появится какое-нибудь предостережение.

65

и требовалась, поэтому она пошла в наступление. Она не
имела ни малейшего представления о том, который теперь
час. Это могли быть день или ночь, осень или весна, она
лишь смутно, в самой глубине сознания, чувствовала, что
буря на улице ещё усилилась, точно погода синхронизировалась с её атакой, а в далеком Мэриленде – вблизи от знаменитого перекрестка Балтимор-паркуэй и Мэриленд-рут 32
– Эд-Кастет начал писать мейл.
Далеко продвинуться он не успел, поскольку секундой
позже она перехватила инициативу и продолжила его предложение: «Тот, кто наблюдает за народом, в конце концов
сам оказывается под наблюдением народа. В этом есть
фундаментальная демократическая логика», – и чуть позже
фразы показались попавшими прямо в точку, гениальной
идеей. Вкусив сладость реванша, Лисбет повлекла Эда-Кастета в путешествие по системе. Они вдвоем пронеслись в
танце мимо целого мерцающего мира данных, которые требовалось любой ценой держать в тайне.

Она все пила и пила, а за окном бушевала буря, и из «Республики хакеров» потоком лились приветственные возгласы. Но её больше ничего не трогало. Едва держась в
вертикальном положении, Лисбет быстро взмахнула рукой
над столом, равнодушно наблюдая за тем, как летят на пол
бутылки и пепельницы. Потом она подумала о Микаэле
Блумквисте.
Наверняка все дело в алкоголе. Блумквист обычно всплывал у неё в мыслях, когда она напивалась, как спьяну могут
вспоминаться бывшие любовники, и она почти бессознательно влезла в его компьютер – это вам не АНБ. Туда
Лисбет со старых времен знала кратчайший путь, и поначалу её даже заинтересовало, что она там, собственно, забыла.
Ей ведь на него плевать, или нет? Он ушел в историю; привлекательный идиот, в которого её когда-то угораздило влюбиться, и повторять эту ошибку она не намеревалась. Нет,
на самом деле ей следовало бы просто отключиться от Сети
и несколько недель даже не смотреть на компьютер. Но она
все-таки осталась на его сервере – и в следующее мгновение просияла. Чертов Калле Блумквист создал файл под
названием «Ящик Лисбет», и в этом документе имелся вопрос:

65

Ощущение было, несомненно, ошеломляющим, но тем не
менее, как уже говорилось, тем не менее… Когда она отсоединилась и все логи её работы автоматически стерлись,
пришло похмелье. Появилось такое чувство, как после оргазма с неправильным партнером, и фразы, казавшиеся
только что такими меткими, звучали все больше по-детски,
как болтовня хакеров. Внезапно ей захотелось напиться в
стельку, не меньше. Усталыми, шаркающими шагами Саландер добралась до кухни, принесла бутылку виски «Талламор Дью» и несколько бутылок пива, чтобы сполоснуть рот,

и уселась пить возле компьютеров. Не чтобы отпраздновать, отнюдь. Никаких победных ощущений в теле не осталось. Скорее… что же? Пожалуй, упрямство.

66

Что нам думать об искусственном интеллекте Франса Бальдера?
Она все же слегка улыбнулась, отчасти, пожалуй, из-за
Франса Бальдера.
Он был в её вкусе: фанат компьютеров, зацикленный на исходных кодах, квантовых процессах и возможностях логики.
Но прежде всего улыбку вызвал у неё сам факт, что Микаэль наткнулся на ту же область, что и она. И хотя Лисбет
уже давно подумывала все выключить и пойти спать, она
написала ответ:

В редакции журнала произошло что-то ещё, что-то нехорошее. Но обсуждать детали по телефону Эрика не хотела. Она
настаивала на приезде к нему домой.
– Ты отморозишь свою красивую попку! – пробовал отговорить её Микаэль.
Эрика его не слушала, и, если бы неё ё тон, Блумквиста
даже обрадовало бы её упорство. Ему все равно с самого
ухода из редакции хотелось поговорить с нею, а возможно,
ещё затащить в спальню и сорвать с неё одежду. Но что-то
подсказывало ему, что сейчас об этом не могло быть и
речи. Эрика звучала раздраженно и пробормотала: «прости», что разволновало его ещё больше.
– Я беру такси прямо сейчас, – сказала она.

Интеллект Бальдера вовсе не искусственный. А как в настоящее время обстоит дело с твоим собственным?
И что произойдет, Блумквист, если мы создадим машину,
которая будет слегка шустрее нас самих?
Потом пошла в одну из своих спален и прямо в одежде рухнула на кровать.
Глава 7. 20 ноября.

Но Бергер все-таки задержалась, и за неимением других занятий Микаэль зашел в ванную и стал разглядывать себя в
зеркале. Он знавал и лучшие дни. Волосы взъерошены, неподстрижены, под глазами круги и мешки. Всему виной
Элизабет Джордж… Выругавшись, он вышел из ванной и
принялся прибирать в квартире.

66

По крайней мере, на это Эрика пожаловаться не сможет.
Как бы долго они друг друга ни знали и как бы тесно ни
были переплетены их жизни, у него по-прежнему развивался небольшой комплекс порядка. Он – холостяк из рабочей семьи, она – замужняя дама из высшего общества с
прекрасным домом в Сальтшёбадене, и при любых обстоя-

67

тельствах приличный вид его квартире не повредит. Загрузив посудомоечную машину и вымыв раковину, Микаэль
побежал выносить мусор. Он даже успел пропылесосить гостиную, полить цветы на окне и навести относительный порядок на книжном стеллаже и полке с газетами, прежде чем,
наконец, раздался звонок. В дверь не только звонили, но и
стучали – явно пришел кто-то нетерпеливый.
Открыв, Блумквист по-настоящему растрогался. Перед ним
стояла совершенно окоченевшая Эрика. Она дрожала, как
осиновый лист, причем не только из-за погоды. Её одежда
тоже внесла в общий вид свою лепту. У неё даже шапки на
голове не было. От утренней идеальной прически не осталось и следа, а на правой щеке появилось нечто новое, похожее на царапину.
– Рикки, что с тобой? – спросил он.
– Отморозила свою красивую попку. Не удалось поймать
такси.
– А что у тебя на щеке?
– Поскользнулась. Думаю, раза три.
Блумквист посмотрел на её бордовые итальянские сапоги
на высоких каблуках.
– Да у тебя же идеальные башмаки для глубокого снега!

– Заходи, я тебя согрею.

– Прости, – снова сказала она.
– За что?
– За все. За «Сернер». Я была идиоткой.
– Не преувеличивай, Рикки.
Он смахнул снежинки с её волос и лба и осторожно рассмотрел рану на щеке.
– Нет, нет, я должна рассказать, – проговорила Эрика.
– Только сперва я сниму с тебя одежду и усажу тебя в горячую ванну. Хочешь, ещё дам бокал красного?
Она захотела – и потом долго сидела в ванне с бокалом, в
который Микаэль дважды или трижды доливал. Блумквист
сидел рядом с нею на унитазе, слушая её рассказ, и, невзирая на отнюдь не добрые новости, их разговор носил примирительный характер, словно они прорвались сквозь
стену, которую в последнее время между собой воздвигли.
– Я знаю, ты с самого начала считал, что я поступаю как
идиотка, – говорила Эрика. – Нет, не протестуй, я тебя
слишком хорошо знаю. Но ты должен понять, что мы с Кристером и Малин не видели другого выхода. Мы взяли к себе
Эмиля и Софи, чуть ли не самых популярных репортеров, и
так этим гордились… Для нас это было невероятно престижно. Это показывало, что мы набираем силу. И о нас

67

– Совершенно идеальные. Не говоря уже о том, что я утром
решила не надевать кальсоны… Гениально!

Эрика упала к нему в объятия, задрожав ещё сильнее, и он
крепко прижал её к себе.

68

действительно снова пошла хорошая молва, появились положительные статьи в «Резюме» и «Дагенс медиа» (32).
Прямо как в старые времена. Честно говоря, лично для
меня большое значение имело то, что я пообещала и Софи,
и Эмилю, что в нашем журнале они смогут чувствовать себя
уверенно. Сказала, что у нас стабильное финансовое положение. У нас за спиною Харриет Вангер. У нас будут деньги
на глубокие, потрясающие репортажи. Да, как ты понимаешь, я сама в это действительно верила. А потом…
– А потом небо слегка рухнуло.
– Именно, и дело ведь было не только в газетно-журнальном кризисе и крахе рекламного рынка. Ещё целый клубок
противоречий в Вангер-концерне. Не знаю, до конца ли ты
понимал, какая каша там заварилась. Временами я рассматриваю это почти как государственный переворот. Все
старые темные силы семьи – и мужчины, и женщины, ты
ведь их знаешь, как никто, – все старые расисты и ретрограды объединились и вонзили Харриет в спину нож. Мне
никогда не забыть её звонок. Я раздавлена, сказала она.
Уничтожена. Прежде всего, их, конечно, разозлили её попытки обновить и модернизировать концерн, ну и, естественно, её решение избрать в правление Давида Гольдмана, сына раввина Виктора Гольдмана. Мы тоже сыграли
свою роль, как ты знаешь, – Андрей как раз написал статью
о стокгольмских нищих, которая казалась нам его лучшей

– Сочли её левацкой ерундой.
– Хуже того, Микаэль, – пропагандированием «ленивых
мерзавцев, которые не в силах даже взяться за работу».
– Неужели они так сказали?
– Что-то в этом роде. Но, думаю, на самом деле статья никакого значения не имела. Она просто стала для них предлогом ещё больше подорвать позиции Харриет в концерне.
Им хотелось отказаться от всех изначальных идей Хенрика
и Харриет.
– Идиоты.
– Господи, конечно, но нам от этого было не легче. Я помню
те дни. Казалось, будто почва уходила у меня из-под ног, и,
разумеется, я знаю, знаю, что мне следовало больше привлекать тебя. Но я полагала, что мы все выиграем от того,
что ты сможешь концентрироваться на своих материалах.
– А я ничего путного не поставлял…
– Ты старался, Микаэль, действительно старался. Но я это
говорю к тому, что Уве Левин позвонил именно тогда, когда
казалось, что все пропало.

68

«Резюме» — шведский журнал, посвященный медийным и маркетинговым коммуникациям; «Дагенс медиа» — шведская газета и интернет-сайт, посвященные рекламному бизнесу в СМИ.
32

работой и повсюду цитировалась, даже за границей. Но
люди из концерна…

69

– Вероятно, ему кто-то нашептал про случившееся.
– Наверняка. И тебе, вероятно, не надо говорить, что поначалу я была настроена скептически. «Сернер» казался мне
бульварной ерундой. Но Уве продолжал уговаривать, пустив
в ход все свое красноречие, и пригласил меня к себе, в
большой новый дом в Каннах…
– Что?
– Да, прости, об этом я тебе тоже не рассказывала. Думаю,
мне было стыдно. Но я все равно собиралась на кинофестиваль, чтобы написать о той иранке, кинорежиссере. Ну, знаешь, о той, что преследовали за документальный фильм о
девятнадцатилетней Саре, которую забросали камнями, и
мне подумалось, что ничего страшного, если «Сернер» поможет нам с оплатой дороги. Как бы то ни было, мы с Уве
проговорили целую ночь, и у меня по-прежнему сохранялось довольно скептическое отношение. Он так нелепо хвастался, пускал в ход разные коммерческие уловки… Но под
конец я все-таки стала к нему прислушиваться, и знаешь,
почему?
– Он оказался потрясающим в постели?
– Ха, нет; из-за его отношения к тебе.
– Ему хотелось переспать со мной?
– Он тобой безмерно восхищается.

– Спасибо, Эрика, но мне действительно плевать на
травлю.
– Да, я знаю… во всяком случае, надеюсь, что так оно и
есть. Но я поняла, что Уве действительно хочет присоединиться, почувствовать себя одним из нас. Ему хотелось приобрести немного нашего реноме, и мне подумалось, что это
может послужить хорошим стимулом. Если он мечтает быть
таким же крутым, как ты, превращение «Миллениума» в
обычное коммерческое издание «Сернер» стало бы для
него крушением надежд. Если он прославится как парень,
уничтоживший один из самых овеянных мифами журналов

69

– Ерунда.

– Нет, Микаэль, тут ты ошибаешься. Он любит власть,
деньги и свой дом в Каннах. Но ещё больше его гложет то,
что его не считают таким же крутым, как тебя. Если говорить об авторитете, Микаэль, то Уве беден, а ты безумно богат. В глубине души он хочет быть таким, как ты, я это сразу
почувствовала, и мне следовало бы сообразить, что подобная зависть может быть и опасна. Ведь ты же понимаешь,
что в основе кампании против тебя лежало именно это.
Твоя бескомпромиссность заставляет людей чувствовать
себя жалкими. Ты просто фактом своего существования
напоминаешь им о том, насколько они продажны, и чем
больше тебя прославляют, тем более ничтожными предстают они сами. А в таких обстоятельствах есть только один
способ защиты: окунуть тебя в грязь. Если ты упадешь, они
почувствуют себя чуть лучше. Наговоры придают им
немножко достоинства – по крайней мере, они себе это
внушают.

70

Швеции, то сможет навсегда распрощаться с остатками
своего авторитета. Поэтому я поверила ему, когда он сказал, что и он сам, и холдинг нуждаются в престижном журнале, в алиби, если угодно, и что он будет лишь помогать
нам заниматься той журналистикой, в которую мы верим.
Ему, правда, хотелось принимать участие в журнале, но я
восприняла это просто как проявление тщеславия. Подумала, он хочет слегка повыпендриваться, иметь возможность говорить своим дружкам-яппи, что является у нас
пиарщиком или кем-то в этом роде… Я даже не представляла, что он осмелится покуситься на душу журнала.
– Тем не менее сейчас он осмелился.
– К сожалению, да.
– А как же твоя прекрасная психологическая теория?
– Я недооценила власть оппортунизма. Как ты заметил, до
начала кампании против тебя Уве и «Сернер» вели себя образцово, но потом…

Уве, как они выразились, и в кампании против тебя они
усмотрели шанс прищемить ему хвост.
– Ну надо же…
– Если бы ты только знал. Поначалу все выглядело вполне
удобоваримо. От нас потребовали лишь немного подстроиться к рыночной ситуации, и, как ты знаешь, многое из
этого мне понравилось. Ведь я тоже много думала над тем,
как привлечь молодого читателя. Мне казалось, что в этом
вопросе мы с Уве хорошо друг друга понимаем, и поэтому я
не слишком волновалась по поводу его сегодняшней презентации.
– Да, я заметил.
– Но тогда переполох ещё не начался.
– О каком переполохе мы говорим?
– О том, который разразился, когда ты саботировал выступление Уве.

– Он этим воспользовался.

– Эрика, я ничего не саботировал. Я просто ушел.

– Нет-нет, этим воспользовался кто-то другой. Кто-то, кто хотел ему навредить. Я только задним числом осознала, что
Уве нелегко далось согласие остальных на покупку наших
акций. Как ты понимаешь, не все в «Сернер» страдают комплексом журналистской неполноценности. Большинство из
них являются просто обычными бизнесменами и презирают всякие разговоры об ответственности за что-то важное и тому подобное. Их раздражал «фальшивый идеализм»

Эрика, лежа в ванне, отпила глоток вина и с некоторой грустью улыбнулась.
– Когда до тебя наконец дойдет, что ты являешься Микаэлем Блумквистом? – спросила она.
– Я думал, что уже потихоньку начинает доходить.

70

71

– Не похоже, иначе ты бы понимал, что когда Микаэль
Блумквист уходит посреди доклада о перспективах его собственного журнала, получается громкий скандал, хочет он
того или нет.

подобрать нужные слова. Он нес в основном какую-то чепуху – сказал, что холдинг хочет иметь большее влияние на
нашу деятельность, омолодить содержание и привлечь
больше знаменитостей. Но потом…

– Тогда прошу прощения за саботаж.

Эрика закрыла глаза, провела рукой по мокрым волосам и
допила остатки вина.

– Нет-нет, я тебя не осуждаю… больше не осуждаю. Как ты
мог заметить, теперь прощения прошу я. Это я поставила
нас в такое положение. Наверняка все равно получилось
бы черт знает, что, независимо от того, ушел бы ты или нет.
Они только ждали повода, чтобы на нас наброситься.
– Что же случилось?
– После твоего исчезновения мы все утратили энтузиазм, и
Уве, получив ещё один удар по чувству собственного достоинства, решил плюнуть на презентацию. Сказал, что не видит в ней смысла. Затем он отправился звонить в головной
офис, чтобы обо всем рассказать, и меня не удивило бы,
если он основательно сгустил краски. Та зависть, на которую я возлагала надежды, вероятно, превратилась в нечто
по-настоящему мелочное и злобное. Примерно через час
он вернулся и сообщил, что холдинг готов основательно вложиться в «Миллениум» и использовать все свои каналы для
продвижения журнала на рынке.

– Да, Эрика?
– Сказал, что они хотят удалить тебя из редакции.
– Что?
– Естественно, ни он, ни холдинг не могли себе позволить
высказать это прямо, и тем более получить заголовки типа
«"Сернер” изгоняет Блумквиста», поэтому Уве сформулировал это очень красиво, заявив, что хочет предоставить тебе
бóльшую свободу и возможность сконцентрироваться на
том, в чем ты наиболее силен: на написании статей. Он
предложил стратегическое местонахождение в Лондоне и
щедрый договор внештатного корреспондента.
– В Лондоне?
– Он сказал, что Швеция слишком мала для парня твоего
калибра, но ты же понимаешь, в чем тут дело.
– Они думают, что не смогут провести свои преобразования, если я останусь в редакции?

– Да, и я знала это ещё до того, как он произнес первое
слово. Поняла по выражению его лица. Оно словно излучало смесь страха и триумфа, и поначалу Уве никак не мог

– Примерно так. Вместе с тем, думаю, никого из них не удивило, когда мы с Кристером и Малин сказали однозначное:

71

– И, очевидно, оказалось, что это плохо.

72

«Нет, даже не подлежит обсуждению», не говоря уже о реакции Андрея.
– Что же он сделал?
– Я почти стесняюсь рассказывать. Андрей встал и заявил,
что ничего более позорного в жизни не слышал. Сказал, что
ты принадлежишь к лучшему, что есть в нашей стране, что
ты – гордость демократии и журналистики и что холдингу
«Сернер» следует накрыться с головой и стыдиться. А ещё
назвал тебя великим человеком.

– Что же нам, черт возьми, делать?
– То, что мы умеем лучше всего, Микаэль: бороться. Я
возьму из своих денег, мы выкупим их долю и будем биться
за то, чтобы делать лучший журнал Северной Европы.
– Конечно, круто, Эрика, а дальше? Мы попадем в жуткое
финансовое положение, с которым даже ты ничего не сможешь поделать.

– Он явно переусердствовал.

– Знаю, но у нас получится. Нам уже доводилось выбираться из трудных ситуаций. Мы с тобою можем на какое-то
время снизить себе зарплаты до нуля. Мы ведь обойдемся?

– Но он хороший мальчик.

– Всему приходит конец, Эрика.

– Это точно. А что же сделали люди из «Сернер»?

– Не говори так! Никогда!

– Уве, конечно, был к этому готов. Вы, разумеется, можете
выкупить у нас наши акции, сказал он. Дело только в том…

– Даже если это правда?

– Что цена возросла, – дополнил Микаэль.
– Именно. По его словам, согласно любой форме фундаментального анализа, доля «Сернер» должна, по крайней
мере, удвоиться с момента вхождения холдинга в журнал,
учитывая добавочную стоимость и репутацию, которые они
нам создали.
– Репутацию?! Они, что, с ума сошли?

– О’кей.
– Нет ли у тебя в работе какого-нибудь материала? – продолжила Бергер. – Любого, такого, чем бы мы смогли дать
по голове медийной Швеции?
Микаэль закрыл лицо руками и почему-то подумал о Пернилле, дочке, сказавшей, что она, в отличие от него, собирается писать «по-настоящему», хотя что она считала не
«настоящим» в его текстах, осталось непонятным.
– Пожалуй, нет, – произнес он.

72

– Абсолютно, но они хваткие и хотят загнать нас в угол.
Меня интересует, не хотят ли они убить двух зайцев: сорвать
куш и, добив нас финансово, отделаться от конкурента.

– Особенно в этом случае.

73

Эрика ударила рукой по воде так, что забрызгала ему
носки.
– Черт, что-нибудь у тебя должно быть! Ведь никто в этой
стране не получает столько наводок, сколько ты!
– Большинство из них – просто ерунда, – сказал Блумквист.
– Впрочем, возможно… я только что проверял одну штуку…
Эрика села в ванне.
– Что именно?
– Нет, ничего, – поправился он. – Просто размечтался.
– В создавшейся ситуации нам надо мечтать.
– Да, но это ничто – просто масса тумана, и все недоказуемо.
– И все же какая-то доля уверенности у тебя есть?
– Возможно, но она связана с одной мелочью, не имеющей отношения к самой истории.
– С какой же?
– Кое-кто из моих бывших соратников тоже присматривался к этому материалу.
– Соратница с большой буквы?
– Она.

Август, сидя на шахматном полу спальни, рассматривал составленный для него отцом натюрморт: свеча на синем
блюде, два зеленых яблока и апельсин. Но ничего не происходило. Мальчик лишь устремил пустой взгляд на непогоду
за окном, и Франс задумался, не глупость ли это – давать
ему сюжет?
Стоило сыну просто покоситься на что-то, как оно явно
намертво запечатлевалось в его мыслях; тогда зачем же
отцу выбирать за него, что ему следует рисовать? У Августа
в голове, вероятно, есть тысяча собственных образов, и,
возможно, блюдо с несколькими фруктами кажется ему совершенно неподходящим и нелепым. Может, его интересуют совсем другие вещи… Франс снова спросил себя: «Не
хотел ли мальчик своим светофором сказать нечто конкретное?» Рисунок представлял собой отнюдь не милое маленькое наблюдение. Красный свет, напротив, светился подобно вытаращенному злому глазу, и, возможно – откуда
Франсу было знать? – Август чувствовал угрозу со стороны
того мужчины на переходе…
Бальдер посмотрел на сына, в сто одиннадцатый раз за
день. Ну разве не позор? Раньше он воспринимал мальчика только как странного и непостижимого. Теперь же он
опять задался мыслью: а может, они с сыном на самом

73

– Разве это все-таки не звучит многообещающе? – произнесла Эрика, вылезая из ванны, голая и красивая.

Глава 8. Вечер 20 ноября.

74

деле довольно похожи? Во времена Франса врачи не слишком заботились о диагнозах. От людей более легко отмахивались, называя их странными, с отклонениями. Сам он
определенно был необычным – слишком серьезным, с неподвижной мимикой, и на школьном дворе его не считали
особенно приятным. С другой стороны, компания других детей его тоже не привлекала – он сбегал к своим цифрам и
уравнениям и не произносил понапрасну лишних слов.
Его, пожалуй, едва ли признали бы аутистом – таким, как
Августа. Но сегодня на него наверняка навесили бы ярлык
больного синдромом Аспергера, и хорошо бы это было или
плохо, не так уж важно. Главное, что они с Ханной полагали,
что раннее диагностирование у Августа им поможет. Тем не
менее почти ничего не произошло, и только теперь, когда
сыну уже исполнилось восемь лет, Франс впервые осознал,
что тот обладает особым талантом, связанным с ощущением трехмерности пространства и математикой. Почему
же Ханна и Лассе ничего такого не заподозрили?

Он не мог понять, что в нем нашла такая женщина, как
Ханна, в то время находившаяся – как он вскоре узнал –
на вершине своей карьеры. Но она соблазнила его – и в ту
ночь занималась с ним любовью так, как ни одна женщина
до неё. Далее последовало, вероятно, самое счастливое
время в жизни Франса, и тем не менее… бинарные коды
взяли верх над любовью.
Он погубил их брак работой, и все покатилось под гору. Его
место занял Лассе Вестман, Ханна поникла, и Август, вероятно, тоже, и Франсу следовало бы прийти от этого в ярость.
Но он знал, что всему виной сам. Откупился, получив свободу, и наплевал на сына – и, возможно, на суде, рассматривавшем дело об опеке, правильно сказали, что он предпочел собственному ребенку мечту об искусственной
жизни. Каким же кретином он был!
Бальдер достал ноутбук и принялся искать в «Гугле» более
подробную информацию об одаренности савантов. Он уже
заказал ряд книг, в частности, важнейшую публикацию по
данной теме – книгу профессора Даролда Трефферта «Острова гениальности». Собрался по привычке изучить все, что
доступно. Ни один проклятый психолог или педагог не сможет лучше его разобраться в том, что сейчас требуется Августу, и давать ему советы – он будет знать намного больше
любого из них.

74

Лассе, конечно, засранец, но бывшая в основе своей человек хороший и восприимчивый. Франсу никогда не забыть
их первой встречи. Она произошла на вечере Королевской
академии инженерных наук в Ратуше. Он тогда получил какую-то премию, совершенно его не волновавшую, и весь
ужин нудил, мечтая поскорее попасть домой к своему компьютеру. Но вдруг к нему подошла смутно знакомая красивая женщина – Франс обладал крайне ограниченными познаниями в области знаменитостей – и заговорила с ним. В
глубине души Бальдер по-прежнему считал себя фанатом-

компьютерщиком, на которого одноклассницы смотрели с
презрением.

75

Продолжив поиски, Франс на этот раз заинтересовался рассказом о девочке-аутистке Надии. Её судьба описывалась в
книге Лорны Селфе «Надия. Необыкновенные способности
к рисованию у ребенка-аутиста» и у Оливера Сакса в книге
«Человек, который принял жену за шляпу», и Бальдер принялся с восхищением читать. Надия, в точности как Август,
казалась при рождении совершенно здоровой, но потом родители стали постепенно понимать, что что-то не так.
Девочка никак не начинала говорить. Не смотрела людям в
глаза. Не любила телесного контакта и не реагировала на
улыбки и предложения матери. В основном вела себя тихо
и необщительно, и навязчиво разрезáла бумагу на невероятно узкие полоски. В шесть лет она по-прежнему ещё не
произносила ни слова.

Если мы видим футбольный мяч или что угодно другое, то не
сразу понимаем, что перед нами трехмерный объект.
Напротив, мозг молниеносно выхватывает ряд деталей, падающие тени и разницу в глубине и нюансах и, исходя из
них, делает выводы о форме. Мы этого не осознаем. Однако нам требуется некий анализ для понимания такой простой вещи, что перед нами мяч, а не круг.
Мозг сам создает окончательную форму, после чего мы уже
не видим всех деталей, которые уловили поначалу. Лес, так
сказать, заслоняет нам деревья. Но Митчелл и Снайдер додумались до того, что если бы нам удалось вызвать из мозга
первоначальный образ, мы рассматривали бы мир совершенно по-новому и, возможно, смогли бы легче его воссоздавать, в точности как это делала Надия, – без малейшего
напряжения.

75

Тем не менее Надия рисовала, как Леонардо да Винчи. Уже
в три года она без всякого предупреждения стала рисовать
лошадей и, в отличие от других детей, начинала не с формы,
не с целого, а с какой-нибудь маленькой детали – с копыта,
сапога всадника или с хвоста – и, самое удивительное из
всего, рисовала она быстро. С невероятной скоростью соединяла части – одну отсюда, другую оттуда – в идеальное
целое, в галопирующую или идущую шагом лошадь. По собственным попыткам в подростковые годы Франс знал, что
нет ничего сложнее, чем нарисовать животное в движении.
Как ни старайся, получается неестественно и скованно.
Чтобы добиться легкости в изображении прыжка, требуется
мастер.

Надия была мастером уже в три года. Лошади получались у
неё, как идеальные фотографии, сделанные легкой рукой,
что явно не являлось следствием долгой тренировки. Её
виртуозность, прорвавшаяся словно сквозь лопнувшую плотину, восхищала современников. Как ей удается? Как она
может всего несколькими быстрыми движениями руки перескакивать через столетия в развитии истории искусства?
Австралийские исследователи Аллан Снайдер и Джон Митчелл, изучив её рисунки, в 1999 году предложили теорию –
постепенно получившую всеобщее признание, – согласно
которой, мы все обладаем врожденной способностью к такого рода виртуозности, но у большинства из нас она блокирована.

76

Иными словами, идея заключалась в том, что девочка эта
как раз имела доступ к исходному образу, к изначальному
материалу мозга. Она видела множество деталей и теней до
того, как те подвергались обработке, и поэтому, в частности, всегда начинала с отдельных частей – с копыта или
морды, – а не с целого, поскольку целое, в нашем понимании, ещё не было создано. Хоть Франс Бальдер и видел в
этой теории кое-какие проблемы или, по крайней мере, задался, как всегда, рядом критических вопросов, сама
мысль ему понравилась.
В своей научной работе он во многих отношениях всегда
искал именно такой исходный способ рассмотрения – подход, не принимавший вещи, как данные, а ведущий дальше
лежащего на поверхности, к мелким деталям. Тема все
больше захватывала Франса, и он читал с нараставшим
восхищением, пока не содрогнулся. Он даже громко выругался – и с некоторой тревогой посмотрел на сына. Впрочем, вздрогнуть Франса заставило не что-либо из этих научных открытий, а описания первого года Надии в школе.

«Нет!» – хотелось выкрикнуть Франсу – вероятно, ещё и потому, что он сам всегда был готов заплатить любую цену,
чтобы только стать гением в своей области. Лучше быть человеком, не способным поддержать ни единого разумного
диалога во время беседы за ужином, чем посредственностью. Что угодно, только не заурядность! Такой ориентир он
ставил себе всю жизнь, но тем не менее… Бальдер был не
настолько глуп, чтобы не понимать: его собственные элитарные принципы необязательно являлись здесь хорошим руководством к действию. Может, несколько потрясающих рисунков – ничто по сравнению с возможностью самому попросить стакан молока или перекинуться несколькими словами с приятелем или отцом, откуда ему знать?
И все же он отказывался стоять перед таким выбором. Ему
была невыносима мысль, что придется исключить самое потрясающее из того, что произошло в жизни Августа. Нет,
нет… подобный вопрос не имеет права на существование.
Нельзя требовать от родителя, чтобы тот выбирал между гением и не гением. Ведь никому не дано заранее знать, что
будет лучше для ребенка.
Чем дольше Франс думал об этом, тем более нелепым оно
ему представлялось, и его осенило, что он в это не верит –
или, скорее, не хочет верить. Ведь Надия – просто прецедент, а прецедент не является научным обоснованием.

76

Ее поместили в класс для детей-аутистов, где обучение в основном заключалось в попытках заставить её начать говорить, и девочка делала успехи. Слова появлялись одно за
другим. Но цена оказалась высокой. В результате того, что
она заговорила, исчезла её гениальность в работе с мелками, и, по словам писательницы Лорны Селфе, один язык,
вероятно, заменился другим. Из гениального художника
Надия превратилась в обычную девочку-аутиста с сильным
отставанием в развитии. Конечно, она немного говорила,

но полностью утратила то, что изумляло мир. Стоило ли это
того? Ради возможности выговаривать несколько слов?

77

Бальдер чувствовал, что необходимо узнать больше, и поэтому продолжил поиски в Интернете. Тут у него зазвонил
телефон. В последние часы звонки раздавались неоднократно. Звонили с какого-то неопределяющегося номера, и
ещё досаждал Линус – его бывший ассистент, которого
Франс переносил все хуже и которому, пожалуй, даже не
доверял, а уж говорить с ним точно не имел сейчас никакого желания. Ему хотелось только одного: дальше изучать
судьбу Надии.
Однако он ответил – возможно, просто от нервозности. В телефоне оказалась Габриэлла Гране, очаровательный аналитик из СЭПО, и Франс, невзирая ни на что, даже улыбнулся.
Если больше всего ему хотелось быть с Фарах Шариф, то Габриэлла занимала твердое второе место. У неё были сверкающие красивые глаза, и она быстро соображала. А он питал слабость к женщинам, схватывающим все на лету.
– Габриэлла, – сказал Бальдер. – Я бы с огромным удовольствием поговорил с вами, но у меня нет времени. Я занят
важным делом.
– Для этого время у вас точно есть, – с необычной строгостью ответила она. – Вы находитесь в опасности.
– Ерунда, Габриэлла! Я вам уже говорил. Они, возможно,
попытаются затаскать меня по судам и обобрать до нитки.
И на этом всё.

– Франс, я боюсь, что у нас появились новые сведения,
причем из самого верного источника… Похоже, угроза действительно существует.
– Что вы имеете в виду? – не слишком вникая, спросил
Бальдер.
Зажав телефон между плечом и ухом, он продолжал поиски
информации об утраченном таланте Надии.
– Мне, правда, трудно оценить эти сведения, но они меня
беспокоят, Франс. Думаю, их стоит принять всерьез.
– Тогда я тоже приму. Обещаю проявлять дополнительную
осторожность. Я, как обычно, не буду выходить из дома. Но
сейчас я немного занят, как уже говорил, и, кроме того, я
уверен, что вы ошибаетесь. В «Солифоне»…
– Конечно, я могу ошибаться, – перебила она. – Такое
вполне возможно. А если я права… подумайте, если существует минимальный риск того, что я права?
– Разумеется, но…

77

– Никаких «но», Франс, вообще никаких «но». Лучше послушайте меня. Я полагаю, что ваш анализ верен. Никто в «Солифоне» не хочет причинить вам чисто физического вреда.
Это все-таки цивилизованная компания. Но похоже, что ктото из концерна имеет контакты с криминальной организацией, с крайне опасной группировкой с филиалами в России и Швеции, и опасность исходит именно оттуда.

78

Франс впервые оторвал взгляд от экрана компьютера. Он
знал, что Зигмунд Экервальд из «Солифона» сотрудничает с
криминальной группировкой. Ему даже удалось перехватить
несколько кодовых слов о её лидере, но он не мог представить, зачем группировке нападать на него – или все-таки
мог?
– Криминальная организация? – пробормотал он.
– Именно, – продолжала Габриэлла. – Разве это не логично,
в каком-то смысле? Вам, наверное, и самому приходили в
голову подобные мысли? Раз люди начали воровать чужие
идеи и зарабатывать на них деньги, значит, они уже перешли границу, и тогда все начинает катиться по наклонной.
– Думаю, я скорее говорил, что им хватит кучки адвокатов.
С кучкой ловких юристов можно спокойно воровать что
угодно. Адвокаты являются киллерами нашего времени.
– О’кей, возможно. Но, послушайте, я пока не получила постановления о личной охране. Поэтому я хочу поместить вас
в потайное место. Я собираюсь забрать вас прямо сейчас.
– Что?
– Думаю, мы должны действовать без промедления.
– Ни за что, – сказал Бальдер. – Я и…
Он засомневался.
– Нет-нет, но в данный момент я никуда не могу ехать.

– Очень хорошо слышу. Но при всем уважении мне кажется, что вы в основном высказываете предположения.
– Предположения являются неотъемлемой частью угрозы
как таковой, Франс. Но мне звонил… ну, вообще-то, мне не
следует этого говорить… агент из АНБ, занимающийся этой
организацией.
– АНБ, – усмехнулся Франс.
– Я знаю, что вы скептически настроены по отношению к
ним.
– Скептически – это ещё мягко сказано.
– Ладно, ладно. Но в этот раз они на вашей стороне – во
всяком случае, агент, который мне звонил. Она хороший человек. В результате прослушки ей удалось перехватить нечто, весьма напоминающее план убийства.
– Моего?
– Многое указывает на это.
– Напоминает, многое указывает… это звучит очень неопределенно.
Прямо перед ним Август потянулся за фломастерами, и
Франсу каким-то образом удалось полностью сконцентрироваться на нем.
– Я остаюсь, – продолжил он.

78

– У вас в доме есть кто-то ещё? – спросила она.

– Вы не слышите, что я говорю?

79

– Вы шутите?
– Нет-нет. Я с удовольствием перееду, если к вам поступит
больше сведений, но не сейчас. Кроме того, фирма «Милтон секьюрити» установила прекрасную охранную систему.
У меня повсюду камеры и сенсоры.
– Вы это серьезно?
– Да, и вам известно, что я чертовски упрям.
– У вас есть оружие?
– Что на вас нашло, Габриэлла? Я – и оружие! Самое опасное, что у меня имеется, это, пожалуй, новая сырорезка.
– Послушайте-ка… – задумчиво произнесла она.
– Да?
– Я организую за вами наблюдение, хотите вы того или нет.
Беспокоиться по этому поводу не стоит. Думаю, вы даже ничего не заметите. Но раз уж вы так чертовски упрямы, я
дам вам другой совет.
– Какой же?
– Go public (33), это может оказаться своего рода страховкой жизни. Расскажите СМИ, что вам известно; тогда, при
удачном раскладе, вас станет бессмысленно убирать с пути.
– Я подумаю.

Предайте огласке (англ.).

– Да? – произнес он.
– Подождите минутку, – ответила она. – Мне звонят по другому телефону. Я должна…
Она исчезла, а Франса, которому, естественно, следовало
бы подумать о другом, терзала в этот момент лишь одна
мысль: «Утратит ли Август способность рисовать, если я
научу его разговаривать?»
– Вы слушаете? – вскоре уточнила Габриэлла.
– Разумеется.
– Я, к сожалению, вынуждена закончить разговор. Но клянусь, что прослежу за тем, чтобы за вами в кратчайшие
сроки организовали какое-нибудь наблюдение. Я вам позвоню. Берегите себя!
Положив трубку, Бальдер вздохнул. Вновь подумал о Ханне,
Августе, об отражавшемся в платяном шкафу полу в шахматную клетку и о всякой всячине, не столь важной в данном контексте, и рассеянно пробормотал:
– Они за мной охотятся.
В глубине души Франс сознавал, что ничего невероятного в
этом нет, отнюдь, хотя все время отказывался верить в то,
что дело может дойти до насилия. Но что ему, собственно,

79

33

Франс услышал по голосу, что Габриэллу внезапно что-то отвлекло.

80

известно? Ничего. Кроме того, сейчас у него не было сил
браться за это. Он продолжил поиски информации о судьбе
Надии и о том, что она может означать для его сына, хотя
на самом деле это было безумием. Франс притворялся,
будто ничего не случилось. Невзирая на угрозу, он просто
ползал по Сети и вскоре наткнулся на профессора неврологии, ведущего специалиста по синдрому саванта, по имени
Чарльз Эдельман, и вместо того, чтобы, как обычно, прочитать о нем побольше – Бальдер всегда предпочитал людям
литературу, – позвонил на коммутатор Каролинского института (34).
Потом он сообразил, что час уже довольно поздний. Эдельман едва ли ещё на работе, а его личный номер держится в
тайне. Но погодите-ка… Эдельман также заведует чем-то
под названием «Эклиден» – учреждением для детей-аутистов с особыми талантами, – и Франс попробовал позвонить туда. После нескольких гудков ему ответила дама,
представившаяся сестрой Линдрус.
– Извините, что беспокою в такой поздний час, – сказал
Бальдер. – Я ищу профессора Эдельмана. Не задержался ли
он случайно на работе?
– Да, он здесь. В такую непогоду никому домой не добраться. Как вас представить?

– Подождите минутку, – попросила сестра Линдрус. – Я посмотрю, не занят ли он.
Франс устремил взгляд на Августа, который вновь взялся за
фломастер и явно сомневался, что несколько разволновало
Франса, словно это был недобрый знак.
– Криминальная группировка, – снова пробормотал он.
– Чарльз Эдельман слушает, – произнес голос в телефоне. –
Я действительно говорю с профессором Бальдером?
– Именно с ним. У меня к вам маленький…
– Вы не представляете, какая это для меня честь, – продолжил Эдельман. – Я только что вернулся домой с конференции в Стэнфорде, и там мы как раз говорили о ваших исследованиях в области нейронных сетей, да… мы даже подняли
вопрос о том, не можем ли мы, неврологи, через исследования искусственного интеллекта узнать кое-что о мозге
окольным путем. Мы поинтересовались…
– Я очень польщен, – перебил его Франс. – Но дело в том,
что у меня есть маленький вопрос.
– О, правда? Вам нужна какая-то помощь в ваших исследованиях?

80

Шведский государственный медицинский университет, находится в пригороде
Стокгольма.
34

– Франс Бальдер, – ответил он и добавил в надежде, что это
поможет: – Профессор Франс Бальдер.

81

– Нет-нет, но мой сын – аутист. Ему восемь лет, а он попрежнему не говорит ни слова. Но на днях мы проходили
мимо светофора на Хурнсгатан, и потом…
– Да?
– Он сел и нарисовал его с невероятной скоростью – и совершенно идеально. Просто поразительно!
– И теперь вы хотите, чтобы я приехал и посмотрел на его
работу?
– Мне было бы очень приятно. Но я звоню не поэтому. Я
волнуюсь. Я прочел, что рисунки, возможно, являются его
языком общения с внешним миром и что если он научится
говорить, то может утратить свой талант. Один способ выражать себя может замениться другим.
– Вы, конечно, прочли о Надии.
– Откуда вы знаете?
– О ней всегда говорят в таких случаях. Но успокойтесь…
могу я называть вас Франсом?
– Разумеется.

– Именно. Он развился во всех отношениях: и в творческом, и в интеллектуальном, и в языковом. Сегодня его считают большим художником. Так что чувствуйте себя спокойно, Франс. Случается, конечно, что дети утрачивают талант саванта, но это чаще всего связано с чем-то другим.
Им надоедает, или с ними что-нибудь случается… Вы ведь
читали, что Надия одновременно лишилась матери?
– Да.
– Возможно, это и явилось настоящей причиной. Ну,
правда, наверняка ни я, ни кто-нибудь другой не знает. Но
едва ли дело в том, что она научилась говорить. Других документально подтвержденных примеров аналогичного развития почти нет, и я говорю это не просто так – или потому,
что как раз в этом заключается моя собственная научная
гипотеза. Сегодня большинство ученых сходится на том, что
саванты только выигрывают от развития своих интеллектуальных способностей во всех областях.
– Вы это серьезно?
– Абсолютно.
– Он ещё хорошо разбирается в цифрах.
– Неужели? – удивился Чарльз Эдельман.
– Почему вы так говорите?
– Потому что у савантов художественная одаренность
крайне редко сочетается с математическим талантом.

81

– Отлично. Франс, я безумно рад, что вы позвонили, и могу
сразу сказать, что вам не о чем волноваться, – напротив.
Надия является лишь исключением, подтверждающим правило, только и всего. Все исследования показывают, что
языковое развитие скорее углубляет талант саванта. Возьмите хотя бы Стивена Уилтшира – вы ведь наверняка о нем
читали?

– Это тот, что нарисовал практически весь Лондон?

82

Здесь речь идет о двух разных видах способностей, они вовсе не родственны и даже иногда, похоже, блокируют друг
друга.
– Но это правда. В его рисунках присутствует некая геометрическая точность, как будто он сумел рассчитать пропорции.
– Крайне интересно… Когда я могу встретиться с ним?
– Даже не знаю… Я хочу, прежде всего, попросить совета.
– Тогда совет несомненен: вкладывайтесь в мальчика. Стимулируйте его. Пусть развивает свои таланты всеми способами.
– Я…
Франс почувствовал, что ему странным образом сдавило
грудь и ему стало трудно произносить слова.
– Я хочу поблагодарить, – продолжил он. – Я вам действительно очень признателен. А теперь мне надо…
– Для меня такая честь говорить с вами, и я бы с удовольствием встретился с вашим сыном. Если позволите немного
похвастаться, то я скажу, что разработал довольно сложный
тест для савантов. Вместе мы смогли бы лучше узнать мальчика.

Франс положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно, скрестив руки на груди и глядя на Августа, который
по-прежнему с сомнением держался за желтый фломастер
и посматривал на горящую свечу. Потом плечи Франса
вздрогнули, и у него внезапно потекли слезы, а о профессоре Бальдере можно было сказать многое, но понапрасну
он никогда не плакал.
Франс не мог вспомнить, когда такое случалось с ним в последний раз. Когда умерла мать, он не плакал, и точно не
плакал, когда видел или читал что-нибудь, захватывающее –
сам он считал себя каменным истуканом. А сейчас, перед
сыном и его рядами фломастеров и мелков профессор плакал, как дитя, и даже не пытался остановить слезы… Конечно, все дело в словах Чарльза Эдельмана.
Теперь Август сможет научиться говорить и продолжать рисовать – это потрясающе. Но плакал Франс, естественно,
не только поэтому. Сюда примешивались ещё драма в «Солифоне», угроза убийства, тяготившие его тайны и тоска по
Ханне или Фарах, или по кому угодно, способному заполнить пустоту у него в груди.
– Мой малыш! – произнес Бальдер.
Он был настолько растроган и вне себя, что не заметил, как
у него включился ноутбук и начал показывать изображения
с одной из камер наружного наблюдения у него на участке.

82

– Да, конечно, это было бы замечательно. Но сейчас мне
надо… – пробормотал Франс, сам толком не зная, что хочет
сказать. – До свидания и спасибо.

– Ну, что ж, разумеется. Надеюсь, вы скоро опять со мною
свяжетесь.

83

По саду, невзирая на бушующий ураган, шел долговязый
мужчина в утепленной кожаной куртке и серой бейсболке,
надвинутой так, что она тщательно скрывала его лицо. Кто
бы он ни был, но мужчина знал, что его снимают, и хотя он
казался худощавым и немощным, что-то в его раскачивающейся, слегка театральной походке напоминало боксера-тяжеловеса, направляющегося на ринг.
Габриэлла Гране по-прежнему сидела у себя в кабинете, занимаясь поисками в Интернете и регистре СЭПО. Ясности
не прибавлялось; это было, конечно, связано с тем, что она
толком не знала, что ищет. Но что-то новое и тревожное её
мучило, что-то смутное, неотчетливое…
Их разговор с Бальдером прервали. Ей снова позвонила Хелена Крафт, руководитель СЭПО, причем по тому же поводу,
что в прошлый раз. С нею хотела поговорить Алона Касалес
из АНБ, и теперь Алона звучала гораздо спокойнее и даже
пыталась слегка флиртовать.
– Вам удалось разобраться со своими компьютерами? –
спросила Габриэлла.
– Ха… да, кое-какой цирк тут был, но, думаю, ничего страшного. Прошу прощения, что в прошлый раз немного темнила. Вероятно, мне и сейчас надо отчасти продолжать в
том же духе… Но я хочу сообщить тебе побольше – и снова

– Я с ним поговорила. Он отказывается покидать дом. Сказал, что чем-то очень занят. Я организую наблюдение.
– Отлично. Как ты, возможно, догадываешься, ты мне не
просто приглянулась. Я под большим впечатлением, фрёкен
Гране. Разве таким, как ты, не следует работать в «Голдман
Сакс» (35) и получать миллионы?
– Не в моем вкусе.
– И не в моем тоже. От денег я не отказалась бы, но это
плохо оплачиваемое вынюхивание подходит мне больше…
Итак, душенька, дело обстоит следующим образом. По
нашей части ничего особенно важного тут нет, что я, кстати,
считаю ошибочным выводом. Не только потому, будто уверена, что эта группировка представляет угрозу национальным экономическим интересам. Я думаю, здесь имеются
ещё политические привязки. Русский компьютерщик, о котором я упоминала, по имени Анатолий Хабаров, имеет отношение к печально известному члену русской Думы Ивану
Грибанову, крупному акционеру «Газпрома».
– Понятно.

83

«Голдман Сакс» (Goldman Sachs) — один из крупнейших в мире коммерческих
банков.
35

подчеркнуть, что считаю угрозу профессору Бальдеру основательной и серьезной, хотя мы ничего не знаем наверняка. Вы успели взяться за это дело?

84

– Но это пока в основном отдельные ниточки, и я потратила
много времени, пытаясь раскрыть личность их лидера.

можно воровать, а с помощью адвокатов – легализовать
кражу… Как там сказал Бальдер?

– Того, кого называют Танос?

– Мы равны перед законом, если одинаково расплачиваемся.

– Или ту.
– Ту?
– Да, хотя я, вероятно, ошибаюсь. Криминальные группировки такого типа ведь обычно используют женщин, но не
выдвигают на руководящие позиции, да и этот персонаж
чаще всего упоминается как он.
– Что же тебя заставляет думать, что это все-таки может
быть женщина?
– Можно сказать, какое-то почтение. Об этом человеке говорят так, как мужчины во все времена говорили о женщинах, которыми они восхищаются и которых желают.
– Значит, присутствует красота…
– Похоже на то. Но, возможно, я просто почуяла легкую гомосексуальную эротику, а уж кто бы порадовался больше
меня, если бы русские гангстеры или вообще русские руководители уделяли этой дисциплине побольше внимания…
– Ха, точно!

– О, да.
– Тогда ты знаешь, что к ним обычно обращаются технологические фирмы, которые хотят засудить изобретателей и
рационализаторов, надеющихся получить небольшое вознаграждение за свои творения.
– Конечно, знаю – ещё с тех пор, как мы разбирались с
процессами изобретателя Хокана Ланса.
– Тоже жуткая история. Но самое интересное, что бюро
«Дакстоун & Партнер» встречается в тех немногих переговорах этой криминальной группировки, которые нам удалось
отследить и прочесть; правда, оно там именуется Д.П. или
даже просто Д.
– Значит, «Солифон» и эти негодяи используют тех же юристов?
– Похоже, что да. Мало того, сейчас «Дакстоун & Партнер»
открывают офис в Стокгольме, и знаешь, как мы об этом
узнали?

84

– Но на самом деле я упоминаю об этом только для того,
чтобы у тебя был шире обзор, если эта неразбериха попадет к тебе в руки. Понимаешь, там замешаны кое-какие адвокаты. Ведь они всегда присутствуют. С помощью хакеров

– Именно, сейчас тот, кто имеет средства на хорошую защиту, может присваивать все, что угодно. Тебе, конечно, известны юридические противники Бальдера, вашингтонское
бюро «Дакстоун & Партнер».

85

– Нет, – ответила Габриэлла, чувствуя нарастающий стресс.
Ей хотелось поскорее закончить разговор и заняться организацией полицейской охраны для Бальдера.
– В результате наблюдения за группировкой, – продолжала
Алона. – Об этом случайно обмолвился Хабаров, что указывает на их тесную связь с бюро. Группировка знала об открытии офиса ещё до официальной информации.
– Неужели?
– Да, и в Стокгольме «Дакстоун & Партнер» объединятся со
шведским адвокатом по имени Кенни Брудин, который
раньше специализировался на уголовных делах и известен
тем, что слишком сближался со своими клиентами.
– Помимо всего прочего, существует классическая фотография, просочившаяся в вечернюю прессу, где Кенни Брудин
развлекается со своими бандитами и лапает какую-то девочку по вызову, – сказала Габриэлла.
– Я её видела, и думаю, что если вам тоже захочется познакомиться с этой историей, то лучше всего начать с мистера
Брудина. Как знать, может, он является связующим звеном
между финансовыми магнатами и этой группировкой…
– Я погляжу, – ответила Габриэлла. – Но сейчас мне надо
заняться кое-чем другим. Мы наверняка ещё созвонимся.

– Этого я не слышала, – сказала она. – Но смотрите, чтобы
никаких задержек.
Без задержек, разумеется, не получилось, и в ожидании Габриэлла, нервно постукивая пальцами по столу, искала информацию о «Дакстоун & Партнер» и обо всем, что рассказала ей Алона. Тут-то у неё и возникло ощущение чего-то
тревожно знакомого.
Но ничего толком не прояснялось, и прежде чем она успела
до чего-нибудь додуматься, ей действительно перезвонил
Стиг Иттергрен, и, естественно, оказалось, что никто из Отдела личной охраны не доступен. Он сказал, что в этот вечер у них необычно много хлопот с королевской семьей –
там какой-то цирк вместе с норвежским кронпринцем и его
супругой, да ещё председателю партии «Шведские демо-

85

Потом она позвонила дежурному Отдела личной охраны. В
этот вечер им оказался не кто иной, как Стиг Иттергрен, что

не облегчало дело. Шестидесятилетний Иттергрен был человеком корпулентным, в меру пьющим и больше всего любил играть в карты и раскладывать пасьянс в Интернете.
Его иногда называли «Господин Ничего Невозможно», поэтому Габриэлла объяснила ситуацию максимально солидным голосом и потребовала, чтобы профессору Франсу
Бальдеру из Сальтшёбадена как можно скорее предоставили телохранителей. Стиг Иттергрен привычно ответил, что
это будет очень трудно и, скорее всего, невозможно, а когда она парировала, сказав, что это приказ руководителя
СЭПО, он пробормотал нечто вроде «злобная сучка».

86

краты» запустили в волосы мягким мороженым, а охранники не успели вмешаться, и поэтому пришлось усилить
охрану на его следующем выступлении в Сёдертелье (36).
Вместо своих сотрудников Иттергрен откомандировал
«двоих потрясающих парней из полиции», которых зовут Петер Блум и Дан Флинк, и Габриэлле пришлось удовольствоваться этим, хотя имена Блум и Флинк вызвали у неё ассоциацию с Клингом и Клангом из «Пеппи Длинныйчулок», и
на мгновение её охватили дурные предчувствия. Затем она
разозлилась на себя. Как типично для её снобистского воспитания судить людей по их именам! Ей скорее следовало
бы больше волноваться, зови их Юллентофс или как-нибудь
в этом роде. Тогда они наверняка оказались бы мягкотелыми выродками. «Все будет хорошо», – подумала Габриэлла, отбросив опасения.
Она продолжила работу. Ночь ей предстояла длинная.
Глава 9. Ночь на 21 ноября.

36

Сёдертелье — пригород Стокгольма.

Через некоторое время Лисбет встала и посмотрела в зеркало – зрелище было не слишком вдохновляющим. Глаза
налиты кровью. С другой стороны, шел только первый час
ночи – значит, она проспала не более нескольких часов.
Саландер достала из шкафчика в ванной стакан и наполнила его водой. Но в тот же миг на неё нахлынули воспоминания из сна, и она, стиснув стакан, раздавила его и поранила руку. Кровь закапала на пол, Лисбет выругалась и поняла, что едва ли сможет снова уснуть.
Не попробовать ли ей взломать скачанный накануне шифрованный файл? Нет, бесполезно, по крайней мере, сейчас. Вместо этого она, обмотав руку полотенцем, подошла к
стеллажу, достала новое исследование физика из Принстонского университета, Джулии Таммет, описывающее коллапс
крупной звезды и её превращение в черную дыру, и улеглась с книгой на красном диване возле окна с видом на
Шлюз и залив Риддарфьерден.
Начав читать, Лисбет почувствовала себя немного лучше.
Правда, с обеих сторон полотенца капала кровь, а голова
не переставала болеть. Однако молодая женщина все
глубже погружалась в книгу, делая временами пометки на
полях. Собственно говоря, ничего нового для неё тут не

86

Лисбет проснулась, лежа наискосок в большой двуспальной
постели, и поняла, что ей сейчас снился отец. Её, словно
плащом, накрыло ощущение чего-то угрожающего. Но тут
она вспомнила вечер накануне и сообразила, что с таким
же успехом это может быть химическая реакция в организме. Чувствуя тяжелое похмелье, Саландер встала и на

подкашивающихся ногах пошла в огромную ванную комнату, с джакузи, мрамором и прочим кретинским люксом,
уверенная в том, что её вырвет. Однако ничего такого не
произошло, и она, тяжело дыша, опустилась на пол.

87

было. Она лучше большинства людей знала, что жизнь
звезды поддерживают две противоборствующие силы:
ядерные взрывы у неё внутри, позволяющие ей расширяться, и гравитация, сжимающая её. Лисбет рассматривала это как эквилибристику, затяжную борьбу, долгое
время равную, но в конце концов, когда ядерное топливо
истощается и взрывы ослабевают, неизбежно обретающую
победителя.
Когда сила притяжения берет верх, небесное тело сжимается, подобно выпустившему воздух шару, и становится все
меньше и меньше. Карл Шварцшильд ещё во время Первой мировой войны с невероятной элегантностью, сформулированной в формуле:
2GM
rsch = с9,

Тем не менее её, как и Джулию Таммет, в первую очередь
интересовали не сами черные дыры, а создающий их процесс, и главным образом – тот факт, что коллапс звезд
начинается в широченной части Вселенной, которую мы
обычно объясняем с помощью теории относительности
Эйнштейна, а завершается в исчезающем маленьком
мире, подчиняющемся принципам квантовой механики.
Лисбет продолжала пребывать в убеждении, что если ей
только удастся описать этот процесс, она сможет объединить два несовместимых языка Вселенной: квантовую физику и теорию относительности. Но это наверняка было ей
не по силам, как и этот проклятый шифр, и под конец её
мысли вновь обратились к отцу.
Когда она была маленькой, этот гад раз за разом насиловал её мать. Насилие продолжалось до тех пор, пока мать
не получила непоправимые увечья, а сама Лисбет в двенадцать лет не дала ему сдачи со страшной силой. В то время
она понятия не имела о том, что отец являлся крупным беглым шпионом из советского военного разведывательного
управления, ГРУ, и уж тем более о том, что его любой ценой
защищает особый отдел СЭПО, так называемая Секция.

87

где G – гравитационная константа, описал стадию, когда
звезда настолько сжимается, что её не может покинуть
даже луч света, а при таком положении обратного пути уже
нет. В подобной ситуации небесное тело обречено на коллапс. Все его атомы тянутся внутрь, к сингулярной точке, где
заканчиваются время и пространство, а возможно, происходят ещё более странные вещи – вкрапления чистой иррациональности прямо посреди подчиняющейся законам Вселенной.

Эта сингулярность, которая, пожалуй, является скорее не
точкой, а неким событием, конечной станцией для всех известных физических законов, окружается «горизонтом событий» и вместе с ним образует так называемую черную
дыру. Черные дыры Лисбет нравились. Она чувствовала с
ними родство.

88

Впрочем, она уже тогда понимала, что вокруг отца существует загадка, некая темнота, к которой никто не имел
права приближаться или даже указывать на её существование. Это касалось даже такой простой вещи, как его имя.
На всех письмах и бумагах значилось: Карл Аксель Будин, и
ожидалось, что все посторонние тоже будут звать его Карлом. Но семья на Лундагатан знала, что это фальсификация
и что его настоящее имя – Зала, или, точнее, Александр Залаченко. Он был человеком, способным с легкостью запугивать людей до смерти и, главное, прикрытым мантией неуязвимости – по крайней мере, Лисбет воспринимала это
так.
Еще не зная тогда его тайн, она все же понимала, что отцу
все сходит с рук. Это являлось одной из причин того, что Залаченко всем своим поведением излучал мерзость и
надменность. Он был личностью, до которой обычным путем не доберешься, и хорошо это сознавал. На других отцов
можно было заявить в социальные службы и в полицию. А
за спиной Залаченко стояли силы, занимавшие гораздо более высокое положение, и в сегодняшнем сне Лисбет
вспомнился день, когда она нашла мать лежавшей на полу
в бессознательном состоянии и решила обезвредить отца в
одиночку.
Её истинной чёрной дырой было это – и ещё кое-что.

В 01.18 сработала сигнализация, и Бальдер резко
проснулся. Неужели кто-то забрался в дом? Почувствовав
необъяснимый страх, Франс вытянул в постели руку. Август
лежал рядом с ним. Вероятно, мальчик, как обычно, потихоньку залез к нему и теперь беспокойно поскуливал,
словно бы вой сирены проник в его сны. «Мой малыш», –
подумал Франс. Затем он застыл. Неужели шаги?
Нет, ему наверняка просто почудилось. Кроме сигнализации, во всяком случае, ничего слышно не было, и он с беспокойством бросил взгляд на непогоду за окном. Ветер, похоже, разбушевался хуже, чем когда-либо. Волны в заливе
бились в пристань и выплескивались на берег. Оконные
стекла дрожали и прогибались от ураганного ветра. А не
могли ли порывы ветра сами запустить сигнализацию? Может, все объясняется так просто?
Тем не менее, конечно, надо все проверить и при необходимости позвонить, чтобы вызвать подмогу, а также посмотреть, прибыли ли наконец организованные Габриэллой
Гране охранники. Двое полицейских добирались к нему в
течение нескольких часов… Просто смешно! Их все время
задерживали непогода и ряд других приказаний: «Приезжайте и помогите то тут, то там!» Возникало то одно, то другое, и он был согласен с Габриэллой, что все это выглядело
безнадежно непрофессионально.

88

Впрочем, с этим можно разобраться позднее. Сейчас необходимо позвонить. Проблема только в том, что Август
проснулся или начал просыпаться, а значит, действовать

89

надо быстро. Последнее, в чем Франс сейчас нуждался, это
чтобы у Августа случилась истерика и тот бился всем телом
об изголовье кровати. «Беруши, – вдруг осенило его. – Старые зеленые беруши, купленные в аэропорту Франкфурта…»
Франс взял беруши с ночного столика и осторожно вдавил
их в уши сыну. Потом укутал его одеялом, поцеловал в щеку
и провел рукой по копне вьющихся волос. Проверил правильность расположения воротничка пижамы и то, удобно
ли голова лежит на подушке. Непостижимо! Франс боялся и,
вероятно, спешил – или, по крайней мере, должен был бы
торопиться. Тем не менее, ухаживая за сыном, он действовал неторопливыми движениями. Возможно, в критический
момент в нем проявилась сентиментальность. Или ему просто хотелось оттянуть встречу с тем, что его ждало снаружи…
На мгновение он даже пожалел о том, что у него нет оружия
– правда, как им пользоваться, он все равно не знал.

– Да, – ответил он.
– Алло, это Юнас Андерберг, дежурный из «Милтон секьюрити». У вас всё в порядке?
– Что… да, думаю, в порядке. У меня сработала сигнализация.
– Я знаю. Согласно нашим инструкциям, вы должны в таких
случаях спускаться в специальную комнату в подвале и запирать дверь. Вы в подвале?
– Да, – солгал Франс.
– Хорошо, очень хорошо. Вы знаете, что произошло?
– Отнюдь. Меня разбудила сигнализация. Я представления
не имею, что заставило её сработать. Не может ли это быть
ураган?
– Едва ли… подождите минутку!
В голосе Юнаса Андерберга послышалась некоторая растерянность.
– В чем дело? – нервно спросил Франс.
– Похоже…
– Договаривайте, черт возьми! Мне страшно.

89

Просто он, проклятый программист, на склоне лет обрел родительские чувства, только и всего. Ему не следовало ввязываться в эту кашу. Черт бы побрал «Солифон», и АНБ, и
все криминальные группировки! Но теперь ему требовалось стиснуть зубы. Крадущимися, нетвердыми шагами
Бальдер вышел в холл и первым делом, даже не бросив
взгляда на дорогу на улице, отключил сигнализацию. Этот
шум полностью вывел из равновесия его нервную систему,
и во внезапно наступившей тишине он неподвижно стоял
посреди холла, неспособный к каким-либо действиям. Тут у

него зазвонил мобильный телефон, и хотя Франс подскочил
от испуга, он был все же благодарен своей рассеянности.

– Извините, успокойтесь, успокойтесь… я просматриваю записи с ваших камер, и, похоже, дело обстоит так…

90

– Как обстоит?
– Что к вам заходил визитер. Мужчина… да вы можете потом посмотреть сами – довольно высокий мужчина в темных очках и бейсболке обследовал ваши владения.
Насколько я понимаю, он делал два захода, хотя, как я сказал… я обнаружил это только что. Чтобы сказать побольше,
мне надо подробнее изучить записи.

– Немного настораживает то, как хорошо он скрывает лицо.
И потом…
Юнас опять умолк.
– Продолжайте!
– Подождите секунду.
– Вы понимаете, что я из-за вас нервничаю?

– Что это за тип?

– Я не нарочно. Но погодите-ка…

– Ну, послушайте, мне не так-то легко разобраться…

Бальдер оцепенел. С подъездной дороги к его гаражу донесся звук мотора.

Юнас Андерберг, похоже, снова принялся изучать записи.
– Но возможно… не знаю… нет, мне не следует строить
предположения на такой ранней стадии, – продолжил он.

– …к вам гости.

– О, пожалуйста, скажите! Мне нужно что-то конкретное.
Просто в качестве терапии.

– Оставайтесь там, где находитесь.

– Ладно, тогда, по крайней мере, об одном обстоятельстве
можно говорить с уверенностью.

– Что же мне делать?
– О’кей, – сказал Франс и остался стоять, в более или менее парализованном состоянии, совсем не в том месте, где
полагал Юнас Андерберг.

– О каком?
Когда в 01.58 зазвонил телефон, Микаэль Блумквист попрежнему не спал. Но поскольку мобильный остался в лежащих на полу джинсах, ответить вовремя он все-таки не
успел. К тому же номер не определился, поэтому Микаэль
выругался, залез обратно в постель и закрыл глаза.

– Да?

Нельзя допустить ещё одну бессонную ночь. С тех пор, как
Эрика около полуночи заснула, он лежал, вертелся и думал

90

– О его походке. Мужчина идет, как наркоман, как парень,
только что принявший изрядную дозу наркоты. В том, как он
двигается, присутствует нечто преувеличенно напыщенное
и неестественное; это может указывать на то, что он обычный наркоман и мелкий воришка. С другой стороны…

91

о своей жизни, в которой его почти все не удовлетворяло,
даже отношения с Эрикой. Он любил её на протяжении десятилетий, и она, судя по всему, испытывала к нему те же
чувства. Однако теперь дело обстояло уже не так просто –
возможно, Микаэль начал испытывать симпатию к Грегеру.
Художника Грегера Бекмана, мужа Эрики, нельзя было
назвать завистливым или мелочным. Напротив, заподозрив, что Эрике никогда не удастся забыть Микаэля или
даже удерживаться от того, чтобы срывать с него одежду,
Грегер не взвился до потолка или не пригрозил, что увезет
жену жить в Китай. Он заключил с нею соглашение. «Ты можешь проводить с ним время при условии, что всегда будешь возвращаться ко мне». Так и повелось.
Они создали ménage а trois (37), нетрадиционное объединение, при котором Эрика в основном ночевала дома, в Сальтшёбадене, с Грегером, но иногда оставалась у Микаэля, на
Бельмансгатан, и на протяжении многих лет Блумквист считал такое решение потрясающим – таким, к какому следовало бы прийти многим парам, живущим под гнетом единобрачия. Каждый раз, когда Эрика говорила: «Я больше
люблю мужа, когда могу побыть и с тобою тоже» или, когда
Грегер на какой-нибудь коктейльной вечеринке по-братски
обнимал его, Микаэль благодарил свою счастливую звезду
за их договоренность.

«Любовный треугольник» (фр.).

Микаэль постарался заставить себя подумать о чем-нибудь
другом. Даже попробовал немного помечтать. Помогало не
слишком хорошо, и под конец он встал, полный решимости
сделать что-нибудь путное: почему бы, например, не почитать о промышленном шпионаже или, что ещё лучше,
набросать альтернативный план финансирования «Миллениума»? Он оделся, уселся за компьютер и стал проверять
почту.
Там в основном была, как обычно, разная чушь – правда,
несколько писем придали ему немного сил. В них содержались слова поддержки в преддверии битвы с «Сернер» от
Кристера, Малин, Андрея Зандера и Харриет Вангер, и он
ответил на эти письма с большей жаждой борьбы, чем на
самом деле испытывал. Затем Микаэль, без всякой

91

37

Однако в последнее время он начал сомневаться. Возможно, потому, что у него вообще появилось больше времени для размышлений над собственной жизнью, и ему
пришло в голову, что не все, называемое соглашениями,
обязательно таковым является. Напротив, одна из сторон
может своевольно добиться чего-то под видом общего решения, а в конечном счете оказывается, что кто-то страдает, несмотря на заверения в обратном. И, честно говоря,
звонок Эрики Грегеру накануне поздно вечером был воспринят без бурных аплодисментов. Как знать, возможно,
Грегер сейчас тоже лежит без сна…

92

надежды, проверил ящик Лисбет. И просиял: она ответила!
Впервые за целую вечность подала признаки жизни:
Интеллект Бальдера вовсе не искусственный. А как в настоящее время обстоит дело с твоим собственным?
И что произойдет, Блумквист, если мы создадим машину,
которая будет слегка шустрее нас самих?
Микаэль улыбнулся, вспоминая их последнюю встречу за
чашкой кофе в кафе на Сант-Паульсгатан, и поэтому не
сразу сообразил, что в её привете содержится два вопроса,
и в первом из них – маленькой научной подколке – присутствует, к сожалению, чуточка правды. В опубликованном им
за последнее время в журнале действительно не хватало
интеллекта и истинного фактора новизны. Как и многие другие журналисты, он просто работал, используя опробованные приемы и формулировки. Но тут уже ничего не поделаешь, поэтому ему больше захотелось поразмышлять над
вторым вопросом Лисбет, над её маленькой загадкой – и,
прежде всего, не потому, что она его особенно заинтересовала, а поскольку ему захотелось написать в ответ что-нибудь остроумное.

Если мы создадим такую машину, то получим мир, где даже
Лисбет Саландер не сможет быть такой самоуверенной.
Затем он немного посидел, глядя в окно на то, что можно
было рассмотреть сквозь пургу, и периодически бросая
взгляд через открытую дверь на Эрику, которая спала глубоким сном и ничего не знала о машинах, которые будут умнее людей, – или, во всяком случае, в данный момент не
беспокоилась по этому поводу. Через некоторое время он
взял телефон.

92

«Если мы создадим машину, которая будет шустрее нас самих, – думал Блумквист, – что же произойдет?» Он пошел на
кухню, открыл бутылку минеральной воды и сел за кухонный
стол. Этажом ниже довольно сильно кашляла фру Гемер, а

где-то вдали, посреди городской суеты и бури, завывала сирена «Скорой помощи». «Да, – ответил он сам себе, – тогда
мы получим машину, способную делать те же умные штуки,
что и мы, плюс ещё немного, например…» Микаэль громко
захохотал, уловив самую соль вопроса. Такая машина
должна также уметь создавать нечто более умное, чем она
сама, поскольку её -то сумели создать мы, – и что же тогда
произойдет? Конечно: новая машина сможет делать нечто
более умное, то же произойдет со следующей машиной, и
следующей, и следующей, и вскоре создатель всего этого –
сам человек – станет для последнего компьютера не более
интересным, чем маленькие белые мышки. Мы достигнем
интеллектуального взрыва, не поддающегося контролю; получится, как в фильмах «Матрица». Микаэль улыбнулся, вернулся к компьютеру и написал:

93

Ему показалось, будто телефон звякнул, – и действительно,
ему пришло новое сообщение. Тут Микаэль немного заволновался, сам не зная почему. За исключением бывших любовниц, которые звонят спьяну, желая заняться сексом, по
ночам обычно приходят только плохие новости, поэтому он
сразу прослушал сообщение. Голос на автоответчике звучал
взволнованно:
Меня зовут Франс Бальдер. Конечно, звонить так поздно
неприлично. Прошу меня простить. Но у меня создалась довольно критическая ситуация, во всяком случае, я воспринимаю её именно так, а я только что узнал, что вы пытались
со мной связаться, – удивительное совпадение. Я хотел бы
кое, о чем рассказать, и, думаю, вас это может заинтересовать. Буду рад, если вы свяжетесь со мною как можно скорее. Чувствую, что дело не терпит отлагательств.
Далее Бальдер сообщал номер телефона и адрес электронной почты, Микаэль записал их и немного посидел, постукивая пальцами по кухонному столу. Затем он позвонил.

– Нас уже проинформировали о ситуации люди из «Милтон
секьюрити» и Габриэлла Гране из СЭПО, – пояснили они.
Следовательно, полицейские знали, что какой-то мужчина в
бейсболке и темных очках что-то вынюхивал на участке и
что им следует проявлять бдительность. Поэтому они отказались от предложения выпить на кухне по чашке горячего
чаю. Им хотелось вести наблюдение за домом, и Франс
счел это профессиональным и разумным. У него не создалось о них чересчур приятного впечатления; с другой стороны, слишком плохого впечатления тоже не создалось.
Взяв у них номера телефонов, Бальдер вернулся в постель,
к Августу, который по-прежнему спал, свернувшись калачиком, с зелеными берушами в ушах.
Но снова заснуть Франс, конечно, не мог. Он прислушивался к звукам бушующей на улице бури и в конце концов
сел в постели. Необходимо было что-нибудь предпринять.
Иначе можно сойти с ума. Бальдер прослушал свой мобильный телефон. Ему оставил два сообщения Линус Брандель,
который явно пребывал в ярости и одновременно оправдывался, и поначалу Франс хотел просто положить трубку. Слушать нытье Линуса сил не было.

93

Франс лежал в постели, по-прежнему взволнованный и испуганный. Правда, теперь он чувствовал себя немного спокойнее. Машина, подъехавшая к его гаражу, оказалась под
конец полицейской охраной. В ней прибыли двое мужчин

лет сорока, один очень высокий, а второй довольно маленький; оба выглядели слегка самоуверенно и многозначительно, у обоих были однотипные стильные короткие
стрижки, но вели они себя почтительно и с надлежащим
уважением попросили прощения за опоздание.

94

Однако он все-таки уловил пару интересных вещей. Линус
поговорил с Микаэлем Блумквистом из журнала «Миллениум», и теперь тот хочет с ним связаться.
– Микаэль Блумквист… может, он станет моей связью с миром? – пробормотал Франс, погрузившись в размышления.
Бальдер не особенно хорошо разбирался в шведских журналистах, но о Микаэле Блумквисте слышал, и, насколько он
знал, тот был человеком, который всегда глубоко копает в
своих статьях и никогда не поддается нажиму. Собственно
говоря, это ещё не означает, что он подходит для данной работы, и Франс припомнил, что где-то слышал о нем и менее
лестные вещи. Поэтому он встал и снова позвонил Габриэлле Гране, знавшей о СМИ почти все и сказавшей, что будет работать всю ночь.
– Алло, – сразу ответила она. – Я как раз собиралась вам
позвонить. Я рассматриваю мужчину с камеры наблюдения. Нам все-таки надо немедленно вас переселить.
– Господи, Габриэлла, ведь полицейские наконец прибыли.
Они сидят у меня прямо под дверью.
– Мужчина совсем необязательно вернется через главный
вход.

Франс бросил взгляд на лежащего рядом Августа.
– Я готов переехать завтра. Это, пожалуй, пойдет на пользу
моим нервам. Но сегодня ночью я ничего делать не буду –
ваши полицейские кажутся мне профессионалами… во всяком случае, достаточно профессиональными.
– Вы опять намерены упорствовать?
– Опять.
– Ладно, тогда я прослежу за тем, чтобы Флинк и Блум не
рассиживались, а держали под контролем весь участок.
– Хорошо, хорошо, но звоню я не поэтому. Вы посоветовали мне «go public», помните?
– Да… но… Конечно, не самый обычный совет от СЭПО,
хотя я по-прежнему считаю это хорошей идеей. Однако мне
хотелось бы, чтобы вы сперва рассказали все, что вам известно, нам. Эта история начинает вызывать у меня недобрые предчувствия.
– Мы поговорим завтра утром, когда выспимся. А пока скажите, что вы думаете о Микаэле Блумквисте из «Миллениума»? Может ли он подойти для такого разговора?
Габриэлла засмеялась.
– Если хотите спровоцировать у моих коллег инсульт, то обязательно поговорите с ним.

– Я не так в этом уверена. Он держит какой-то ящик, что-то
техническое… Все-таки лучше не рисковать.

– Дело обстоит так плохо?

94

– Зачем ему вообще возвращаться? В «Милтоне» сказали,
что он выглядит как закоренелый наркоман.

95

– Здесь, в СЭПО, от него бегают почти как от чумы. У нас
обычно говорят, что если у тебя в подъезде появился Микаэль Блумквист, значит, весь год будет испорчен. Хелена
Крафт отсоветовала бы вам самым решительным образом.
– Но я спрашиваю вас.
– Тогда я отвечу, что мысль совершенно правильная. Он
чертовски хороший журналист.
– Но разве он не подвергался критике?
– Безусловно, в последнее время заговорили о том, что его
время прошло, что он пишет недостаточно позитивно и оптимистично, или что-то в этом духе. Он – старомодный, глубоко копающий репортер в лучшем смысле слова. У вас
есть его координаты?
– Мне их сообщил мой бывший ассистент.
– Хорошо, замечательно! Но прежде чем связаться с ним,
вы должны все рассказать нам. Обещаете?
– Обещаю, Габриэлла. А сейчас мне надо несколько часов
поспать.
– Давайте, а я буду поддерживать контакт с Флинком и Блумом и организую вам завтра надежный адрес.

Конечно, он обещал Габриэлле сперва поговорить с нею.
Но вскоре ему стало казаться, что ждать нельзя. Все, что
Бальдер так долго носил в себе, рвалось наружу, хоть он и
понимал, что это иррационально. Такой срочности ни с чем
быть не может. Сейчас середина ночи, и, невзирая на сказанное Габриэллой, нынче он, разумеется, в большей безопасности, чем был все последнее время. У него полицейская охрана и первоклассная сигнализация. Но легче от
этого не становилось. Бальдер страшно волновался, поэтому извлек оставленный Линусом номер и позвонил, но
Блумквист, естественно, не ответил. Да и почему он должен
был ответить? Ведь время слишком позднее…
Наговорив сообщение на автоответчик торопливым шепотом, чтобы не разбудить Августа, Франс встал и зажег лампу
на ночном столике, со своей стороны. Затем принялся перебирать книги на стеллаже справа от кровати. Здесь стояла литература, не имевшая отношения к его работе, и он,
рассеянно и нервно, начал листать старый роман Стивена
Кинга «Кладбище домашних животных». Но тут на него с
ещё большей силой нахлынули мысли о злых личностях,
мчащихся сквозь ночную тьму, и он долго просто стоял с
книгой в руке. И тут с ним что-то произошло. Ему пришло в
голову страшное опасение, которое при дневном свете он,
возможно, отверг бы как нонсенс, но сейчас оно казалось в
высшей степени реальным, и Франса охватило внезапное

95

Положив трубку, Франс снова попытался успокоиться. Однако у него по-прежнему ничего не получалось, и непогода
навевала на него навязчивые мысли. Ему казалось, будто
по заливу несется что-то недоброе и направляется к нему, и

вопреки собственному желанию он напряженно вслушивался в малейшие отклонения в окружавших его звуках, постепенно все больше волнуясь и нервничая.

96

желание поговорить с Фарах Шариф или, пожалуй, скорее
со Стивеном Уорбертоном из Лос-Анджелеса, который
наверняка не спит. Размышляя над этим вопросом и представляя себе всевозможные жуткие сценарии, Бальдер
смотрел на залив, ночь и безудержно несущиеся по небу
облака.
В это мгновение у него зазвонил телефон, словно услышав
его мольбу. Но звонили, конечно, не Фарах или Стивен.
– Меня зовут Микаэль Блумквист, – сказал голос. – Вы
меня искали.

– Да, Господи, она очень специфическая девушка, – сказал
он. – Но она так и не открыла своей фамилии, хотя мы какое-то время довольно много общались. Я предположил, что
у неё имеются на то свои причины, и никогда на неё не давил. Я познакомился с нею на одной из своих лекций в Королевском технологическом институте. Когда-нибудь я вам
об этом с удовольствием расскажу; это было довольно удивительно. Но я хотел спросить… м-да, вам это наверняка покажется безумной идеей…
– Иногда безумные идеи мне нравятся.

– Я тоже. Вы сейчас можете разговаривать?

– Вы не хотите приехать сюда, прямо сейчас? Для меня это
было бы очень важно. У меня есть материал, который, на
мой взгляд, обладает определенной взрывной силой. Я
оплачу вам такси, туда и обратно.

– Безусловно. Я как раз только что отвечал на сообщение
человека, которого, думаю, мы оба знаем. Её фамилия Саландер.

– Очень любезно с вашей стороны, но мы всегда берем
собственные расходы на себя. А почему нам обязательно
разговаривать сейчас, посреди ночи?

– Кто?

– Потому что… – Франс колебался. – Потому что у меня такое ощущение, что надо спешить… или, на самом деле,
больше, чем ощущение. Я только что узнал, что мне грозит
опасность, а всего с час назад вокруг моего дома кто-то
рыскал. По правде говоря, мне страшно, и я хочу выплеснуть из себя эту информацию. Не хочу больше оставаться с
нею один на один.

– Точно. Прошу прощения за столь поздний звонок.
– Ничего страшного. Я не спал.

– Извините, возможно, я все неправильно понял… Но у
меня сложилось впечатление, что вы нанимали её, чтобы
проверить ваши компьютеры и отследить возможное вторжение.
Франс усмехнулся.

– О’кей что?

96

– О’кей.

97

– Я приеду, если сумею поймать машину.
Дав ему адрес и положив трубку, Франс позвонил по зашифрованной линии профессору Стивену Уорбертону в ЛосАнджелес и проговорил с ним, собранно и живо, около двадцати-тридцати минут. Затем он встал, надел джинсы и черный кашемировый джемпер и достал бутылку «Амароне»
(38), на случай, если Микаэль Блумквист склонен к подобным удовольствиям. Но, дойдя до дверного проема, испуганно вздрогнул.
Ему показалось, что он уловил какое-то движение, будто чтото пропорхнуло мимо, и Бальдер стал нервно присматриваться к мосткам и заливу. Но ничего не увидел. Снаружи
был все тот же пустынный, охваченный ураганом пейзаж,
что и прежде, и Франс посчитал увиденное плодом воображения, результатом своего нервного состояния – по крайней мере, попытался посчитать. Он вышел из спальни и двинулся вдоль панорамного окна, собираясь подняться на
верхний этаж. Но тут его опять охватило тревожное ощущение; он вновь поспешно обернулся – и на этот раз действительно различил кое-что возле дома соседа, Седерваля.

38

Марка итальянского красного сухого вина.

Он не записал их в свои контакты – просто позвонил им,
чтобы номера зафиксировались у него на дисплее, – и теперь сомневался. Какие номера принадлежат им? Он не
знал и дрожащей рукой попробовал номер, казавшийся
ему правильным. Поначалу никто не ответил. Прозвучало
три, четыре, пять гудков, прежде чем какой-то голос, тяжело
дыша, произнес:
– Это Блум, что случилось?
– Я видел, как какой-то мужчина бежал вдоль деревьев
около соседского дома. Где он сейчас, я не знаю. Но
вполне возможно, что он уже возле дороги, ведущей к вам.
– Ладно, мы посмотрим.
– Он казался… – продолжил Франс.
– Каким?
– Не знаю… шустрым.

97

Там, под прикрытием деревьев, бежала какая-то фигура, и
хотя Франс видел этого человека не очень долго, он всетаки отметил, что тот мощного телосложения, с рюкзаком и
в темной одежде. Мужчина бежал пригнувшись, и что-то в
его движениях казалось профессиональным, словно он бегал таким образом много раз, возможно, во время какой-то

давней войны. В его действиях присутствовали эффективность и заученность, вызвавшие у Франса ассоциации с
чем-то киношным и пугающим. Возможно, поэтому он помедлил несколько секунд, прежде чем выхватить из кармана мобильный телефон и попытаться понять, какой из номеров в перечне его разговоров принадлежит полицейским
на улице.

98

Дан Флинк и Петер Блум сидели в полицейской машине,
болтая о своей молодой коллеге, Анне Берцелиус, и размерах её задницы.
Петер и Дан оба недавно развелись. Их разводы были поначалу довольно болезненными. У обоих имелись маленькие дети, жены, чувствовавшие себя преданными, и родители жен, которые на разные лады называли их безответственными подлецами. Но когда все улеглось, когда они получили возможность участвовать в воспитании детей на
равных правах с женами и обзавелись новым, пусть и
непритязательным, жильем, мужчины внезапно осознали,
как соскучились по холостой жизни. И в последнее время, в
недели, которые дети проводили у матерей, они гуляли
напропалую, как никогда прежде, а затем, прямо как в подростковые годы, обсуждали все детали вечеринок и сверху
донизу рассматривали встреченных ими женщин, подробно
комментируя их тела и способности в постели. Однако на
этот раз они не успели настолько углубиться в задницу Анны
Берцелиус, как им того хотелось.
У Петера зазвонил мобильный, и они оба вздрогнули, отчасти потому, что Блум поменял мелодию звонка на довольно
экстремальный вариант «Satisfaction» (39), но, прежде всего,
конечно, потому, что ночь, буря и одиночество сделали их
пугливыми. Кроме того, телефон лежал у Петера в кармане
брюк, а поскольку те сидели очень плотно – живот от разгульной жизни изрядно увеличился, – ему потребовалось
Культовая песня группы «Роллинг стоунз».

– В чем дело? – спросил Дан.
– Бальдер увидел мужика, какого-то шустрого гада.
– Где?
– Возле деревьев у соседского дома. Но парень, похоже,
направляется к нам.
Петер и Дан вышли из машины и снова поразились холоду.
За этот долгий вечер и ночь они оказывались на улице уже
много раз. Но настолько, до мозга костей, их ещё не пробирало, и в течение нескольких минут они просто стояли, растерянно поглядывая то налево, то направо. Затем Петер –
более высокий из них – взял командование на себя и велел
Дану оставаться у дороги, пока он сам сходит к воде.
Ему предстояло спуститься с небольшого холма, протянувшегося вдоль деревянного забора и маленькой аллеи, образованной недавно посаженными деревьями. Уже успело
нападать довольно много снега, было скользко, а внизу
находилось море, залив Баггенсфьерд, решил Петер, и ему
показалось странным, что вода ещё не замерзла. Возможно, волны били слишком сильно. Шторм был чудовищным, и Петер выругался по этому поводу и по поводу ноч-

98

39

некоторое время, чтобы его достать. Разговор он закончил
с озабоченным видом.

99

ных дежурств, изнурявших его и не дававших ему хорошенько выспаться. Тем не менее он попытался выполнить
свою работу – возможно, не от всей души, но все-таки.
Он стал прислушиваться к звукам и озираться, но поначалу
не замечал ничего особенного. С другой стороны, было
темно. На участке горел один-единственный фонарь –
прямо перед мостками, и Петер пошел вниз, мимо унесенного ветром то ли серого, то ли зеленого садового кресла. И
в следующее мгновение через огромное окно увидел
Франса Бальдера.
Тот стоял в глубине дома, склонившись над большой кроватью в напряженной позе. Возможно, он поправлял одеяло –
определить было нелегко. Казалось, будто он занят какой-то
маленькой деталью в постели, и к Петеру это никакого отношения не имело. Ему следовало наблюдать за участком.
Тем не менее что-то в языке жестов Бальдера его восхитило, и он на секунду или две утратил концентрацию. Затем
снова вернулся к действительности. И тут у него возникло
леденящее ощущение, будто кто-то его рассматривает. Поспешно обернувшись, он принялся метать взгляды из стороны в сторону, но поначалу ничего не увидел и уже начал
было успокаиваться, когда уловил сразу две вещи: внезапное движение у блестящих стальных мусорных контейнеров
возле забора и звук машины на дороге. Машина остановилась, и у неё открылась дверь.

– Кто-то идет!
Петер не шевельнулся. Он чувствовал, что за ним наблюдают, и почти бессознательно нащупал у бедра табельное
оружие, внезапно подумав о матери, бывшей жене и детях
так, будто вот-вот действительно должно произойти нечто серьезное. Но дальше этого он в своих мыслях пойти не
успел. Дан снова закричал, теперь уже с отчаянием в голосе:
– Полиция! Стой, черт возьми!
Петер побежал к дороге, хотя даже сейчас не был уверен в
правильности своего выбора. Он не мог отделаться от подозрения, что оставил возле мусорных контейнеров нечто
угрожающее и неприятное. Но раз его коллега так кричит,
значит, выбора нет, и втайне Петер даже испытал облегчение. Он испугался больше, чем хотел признавать, и поэтому
рванул вперед и, спотыкаясь, выскочил на дорогу.
Вдали Дан гнался за пошатывающимся мужчиной с широкой спиной и в слишком тонкой одежде, и хотя Петер подумал, что этот персонаж едва ли можно определить как
«шустрого гада», он побежал следом, и вскоре они повалили
беглеца на землю возле обочины, совсем рядом с двумя

99

В принципе, ничего примечательного. Возле мусорных контейнеров вполне могло пробежать какое-нибудь животное,

и, естественно, сюда могут приезжать машины, даже
поздно ночью. Тем не менее Петер напрягся всем телом и
на мгновение застыл на месте, сомневаясь, как ему следует действовать. Тут послышался голос Дана:

100

почтовыми ящиками и маленьким фонарем, слабо освещавшим все действо.

мощность, и открыл свою AI-программу, которой посвятил
всю жизнь, и… просто непостижимо, разве нет?

– Кто ты, черт возьми, такой? – взревел Дан на удивление
агрессивно, вероятно, тоже здорово перетрусив.

Бальдер почти не думал. Просто стер файлы и все резервные копии – и почувствовал себя злым богом, уничтожившим жизнь; но, пожалуй, именно это он и сделал. Никому не
дано знать, даже ему самому… Он немного посидел, размышляя, будет ли сокрушаться от сожаления и раскаяния.
Дело его жизни исчезло в результате всего лишь нескольких
ударов по клавишам.

И тут мужчина посмотрел на них растерянным, испуганным
взглядом. Он был без шапки, щетину и волосы покрывал
иней, и было видно, что он мерзнет и вообще чувствует
себя паршиво. Но главное, в его лице присутствовало нечто
невероятно знакомое.
На мгновение Петер подумал, что они поймали известного
бандита, находящегося в розыске, и несколько секунд испытывал гордость.

Но, как ни странно, Франс почувствовал себя спокойнее,
словно бы защитился хотя бы в одном отношении. Он встал
и снова посмотрел на ночь и непогоду за окном.
Зазвонил телефон. Это оказался Дан Флинк, второй полицейский.

Франс Бальдер вернулся в спальню и подоткнул вокруг Августа одеяло – возможно, чтобы спрятать его на случай, если
что-нибудь произойдет. Тут ему пришла в голову безумная
мысль, основанная на испытанном только что чувстве опасности и подкрепленная разговором со Стивеном Уорбертоном. Мысль, которую он сперва отверг как величайшую глупость, способную возникнуть только посреди ночи, когда
его мозг помутнен от волнения и страха.

– Кого же вы поймали? – спросил Франс.
– Этого я сказать не могу. Он сильно пьян, и нам надо его
успокоить. Я просто хотел поставить вас в известность. Мы
перезвоним.
Франс положил трубку на ночной столик, рядом с ноутбуком, и попытался себя поздравить. Теперь мужчина схвачен, и его исследования не смогут попасть в неправильные
руки. Однако спокойнее он себя не чувствовал и поначалу

100

Затем Франс сообразил, что идея вообще-то не нова, а
напротив, созрела у него в подсознании ещё во время бесконечных бессонных ночей в США, и поэтому достал ноутбук, собственный маленький суперкомпьютер, подключенный к целому ряду других машин, чтобы иметь достаточную

– Я только хочу сказать, что мы поймали человека, которого
вы видели, – сообщил полицейский. – Иными словами, вы
можете успокоиться. Мы держим ситуацию под контролем.

101

не понимал, почему. Потом сообразил: с опьянением что-то
не сходится. Бежавший вдоль деревьев был каким угодно,
только не пьяным.

поимке подозреваемого, если это действительно был подозреваемый.

Прошло примерно с минуту, прежде чем Петер Блум понял,
что они схватили вовсе не известного и разыскиваемого
преступника, а артиста Лассе Вестмана, который, правда,
играл бандитов и киллеров в телепостановках, но едва ли
находился в розыске, и это открытие не прибавило Петеру
спокойствия. Во-первых, у него вновь возникло подозрение, что уходить от деревьев и мусорных контейнеров было
ошибкой, а во-вторых, он сразу сообразил, что данный инцидент может привести к скандалам и громким газетным
публикациям.

– Ты, что, не слышал? Я вам ни черта не скажу. С какой
стати? Я тут мирно прогуливаюсь, и вдруг появляется этот
псих, размахивая пистолетом… Это возмутительно! Да вы
знаете, кто я?

Во всяком случае, он знал, что действия Лассе Вестмана
слишком часто попадают в вечернюю прессу, а выглядел
артист не слишком радостно. Он со стонами и руганью пытался встать на ноги, а Петер пробовал разобраться в том,
что ему понадобилось тут посреди ночи.
– Ты здесь живешь? – спросил он.
– С какой стати я должен с тобою объясняться? Ни черта я
тебе не скажу, – прошипел Вестман.

– Мне известно, кто ты такой, и если мы вели себя некорректно, прошу прощения. Нам наверняка ещё представится случай к этому вернуться. Но в данный момент у нас
чрезвычайно напряженная ситуация, и я требую, чтобы ты
немедленно рассказал, что у тебя за дело к профессору
Бальдеру… Нет, нет, даже не пробуй улизнуть!
Лассе Вестману удалось, наконец, подняться, и он явно вовсе не пытался улизнуть. Мужчина явно с трудом держался
на ногах. Чуть мелодраматично покашляв, он сплюнул; однако плевок улетел не слишком далеко, его, точно бумеранг, принесло обратно, и он примерз к щеке Лассе.
– Знаешь, что я тебе скажу? – произнес тот, обтирая лицо.
– Нет.
– Мерзавец в этой истории вовсе не я.

101

Тогда Петер обернулся к Дану, чтобы попытаться понять, с
чего началась вся эта драма. Но тот уже стоял поодаль и
разговаривал по телефону, явно с Бальдером. Ему, наверное, хотелось продемонстрировать усердие и сообщить о

– Ты рыскал по участку профессора Бальдера? – продолжил
Петер.

102

Петер с беспокойством посмотрел в сторону воды и аллеи и
опять задумался над тем, что же он там видел. Тем не менее полицейский не сдвинулся с места, парализованный
абсурдностью ситуации.

– Ты про что? – отозвался Дан, уже снова стоявший рядом
с ним и, похоже, ничего не слышавший – звук действительно прозвучал не особенно громко; по крайней мере,
так казалось отсюда.

– А кто же? – спросил он.

Тем не менее у Петера по телу пробежала дрожь, напомнившая ему о том, что он испытал возле деревьев и мусорных контейнеров, и он уже было собрался пойти туда и посмотреть, что произошло, но опять засомневался. Возможно, он испугался, или вообще был нерешительным и некомпетентным – как знать? Но Петер с беспокойством огляделся – и тут услышал, что приближается ещё одна машина.

– Бальдер.
– Почему?
– Это вам надо спрашивать не у меня. Спросите там, в
доме, у компьютерного гения! Этот гад не имеет никакого
права держать его у себя, – сказал Лассе Вестман и полез
во внутренний карман, словно что-то ища.
– Ребенка у него в доме нет, если ты это имеешь в виду, –
ответил Петер.
– Черт возьми, конечно, есть.
– Действительно?
– Действительно!
– Значит, ты решил прийти сюда посреди ночи, пьяный в
стельку, и забрать ребенка, – продолжил Петер, собираясь
сказать что-нибудь более убийственное, но его прервал какой-то звук, слабое позвякивание, донесшееся со стороны
воды.

Но уверен он не был, а тут открылась дверца машины, и вышел мужчина, в котором Петер после секундной растерянности узнал журналиста Микаэля Блумквиста. Почему, черт
подери, всем знаменитостям понадобилось собраться
именно здесь, да ещё посреди ночи?
Глава 10. Раннее утро 21 ноября.

102

– Что это было? – спросил он.

Мимо них проехало такси, остановившееся возле ворот
Франса Бальдера, и это послужило Петеру оправданием,
чтобы остаться на дороге. Пока шофер с пассажиром такси
разбирались с оплатой, он бросил ещё один встревоженный взгляд в сторону воды, и ему показалось, будто он
опять услышал какой-то отнюдь не успокаивающий звук.

103

Бальдер стоял в спальне рядом с компьютером и телефоном, глядя на Августа, который беспокойно поскуливал во
сне. Франса интересовало, что снится мальчику. Способен
ли он вообще понять его мир? Бальдер чувствовал, что ему
хочется это знать. Чувствовал, что ему хочется начать жить
и больше не хоронить себя в квантовых алгоритмах и исходных кодах – и тем более не бояться и не сходить с ума.
Ему хотелось обрести счастье, не терзаться от постоянной
тяжести в теле, а напротив, удариться в какое-нибудь безрассудство – даже в роман, в любовную связь. И в течение
нескольких секунд он интенсивно думал о целом ряде нравившихся ему женщин: о Габриэлле, Фарах и всех прочих.
Думал он и о женщине, которую, судя по всему, звали Саландер. В свое время она его словно околдовала, и когда
он стал вновь вспоминать о ней, ему показалось, будто он
видит в ней нечто новое, хорошо знакомое и чуждое одновременно. Внезапно его осенило: она напоминает ему Августа. Чистое безумие, конечно. Август – маленький мальчик-аутист; Лисбет, конечно, тоже не такая уж великовозрастная, и, пожалуй, в ней есть что-то мальчишеское, но в
остальном она его полная противоположность. Носит исключительно черное, похожа на панка и совершенно бескомпромиссна. Тем не менее Франсу пришло в голову, что её
взгляд обладает тем же странным блеском, какой был у Августа, когда тот смотрел на светофор на Хурнсгатан.

Бальдер встретился с Лисбет во время лекции в Королевском технологическом институте, где он рассказывал о технологической сингулярности, о гипотетическом состоянии,
когда компьютеры станут умнее человека. Он как раз начал
объяснять понятие сингулярности в математическом и физическом значении, когда открылась дверь и в зал вошла
одетая в черное худенькая девушка. Первой его мыслью
было сожаление о том, что наркоманам больше некуда
пойти. Затем он задумался о том, действительно ли эта девушка наркоманка. Она выглядела не такой опустившейся,
как они. Зато казалась усталой и недовольной и, похоже, совсем не слушала его лекцию. Просто сидела, бесформенно
нависая над столом. В конце концов, посреди рассуждения
о сингулярной точке в комплексном математическом анализе, где пределы становятся бесконечными, он прямо
спросил её, что она обо всем этом думает. Это было зло, поснобистски. Зачем ему понадобилось вколачивать ей в голову собственные фанатичные знания?

103

И что же произошло? Девушка подняла взгляд и сказала,
что ему бы лучше вместо того, чтобы сыпать направо и
налево сумбурными понятиями, проявить скепсис, раз уж
основа его расчетов разваливается. Это скорее не какой-то
физический коллапс в реальном мире, а признак того, что
его собственная математика не отвечает требованиям, и
поэтому он, по большому счету, занимается чистым популизмом, мистифицируя сингулярности черных дыр, когда
глобальной проблемой явно является отсутствие в квантовой механике способа подсчета гравитации.

104

Затем она с холодной откровенностью, вызвавшей в зале
шум, полностью раскритиковала процитированных им теоретиков сингулярности, и он сумел в ответ лишь ошеломленно спросить:
– Кто вы, черт возьми, такая?
Так они познакомились, и позже Лисбет поражала его ещё
несколько раз. Она молниеносно – или с одного такого
сверкающего взгляда – сразу поняла, чем он занимается, и
когда Бальдер в конце концов сообразил, что у него похитили технологию, то обратился к ней за помощью, и это их
сплотило. С тех пор у них появилась общая тайна. И вот теперь он стоял в спальне и думал о Лисбет…
Но тут размышления Франса резко прервались. Его вновь
охватило леденящее беспокойство, и он глянул через дверной проем на огромное окно, выходящее на воду.
Перед окном стоял какой-то рослый тип в темной одежде и
плотно прилегающей черной шапке с фонариком на лбу.
Этот тип делал что-то с окном. Он быстрым, мощным рывком очертил окно, примерно, как художник, готовящийся к
новой работе, и прежде чем Франс успел даже вскрикнуть,
стекло рухнуло, и тип пришел в движение.

У него имелся маленький штат толковых людей, и хотя он
был, конечно, уже не молод – пятьдесят один год, – но поддерживал форму с помощью усиленных тренировок и был
известен своей эффективностью и умением импровизировать. Если возникали непредвиденные обстоятельства, он
принимал их во внимание и менял план.
Утраченную юношескую легкость Хольцер компенсировал
опытом, а иногда – в ограниченном кругу, где мог говорить
открыто, – рассказывал о некоем шестом чувстве, приобретенном инстинкте. Годы научили его, когда требуется выждать, а когда решиться, и несмотря на то, что пару лет
назад он совершил большую оплошность и проявил признаки слабости – человечности, сказала бы его дочь, – сейчас он чувствовал себя компетентнее, чем когда-либо.
К нему вернулись радость работы, прежнее ощущение нерва и напряжения. Правда, он по-прежнему пользовался лекарствами – принимал перед операцией по десять миллиграмм «Стезолида». Но только для того, чтобы увеличить точность стрельбы. В критические минуты он сохранял ясную
голову и концентрацию, а главное, всегда выполнял намеченное. Ян Хольцер был не из тех, кто предает или сбегает,
– так считал он сам.

104

Тип именовал себя Яном Хольцером и чаще всего говорил,
что занимается вопросами безопасности предприятий. На
самом же деле он являлся бывшим русским солдатом элит-

ного подразделения и скорее не изыскивал новые возможности обеспечения безопасности, а преодолевал их. Он
проводил операции типа этой, и, как правило, настолько
тщательно их подготавливал, что риски бывали вовсе не
столь велики, как можно было предположить.

105

Тем не менее этой ночью, хотя работодатель подчеркивал
необходимость торопиться, он взвешивал, не прервать ли
ему операцию. Одним из факторов была, конечно, непогода, вынуждавшая работать в неуправляемых условиях.
Впрочем, сама по себе буря никогда не являлась достаточной причиной, чтобы заставить его даже обдумывать отмену операции. Он был русским и солдатом, поэтому ему
доводилось воевать в худших условиях, чем эти, и он ненавидел людей, ноющих по пустякам.
Волновала же его полицейская охрана, появившаяся внезапно и без всякого предупреждения. Прибывшие полицейские явно ничего собой не представляли. Хольцер сидел,
спрятавшись и изучая их, и видел, как невнимательно и нехотя они осматривали участок, точно мальчишки, которых
отправили на улицу в плохую погоду. Больше всего им нравилось сидеть в машине и трепаться, а кроме того, они
легко пугались. Особенно пугливым был высокий. Ему явно
не нравились темнота, буря и черная вода. Совсем недавно этот парень стоял тут, похоже, вконец перетрусив, и
всматривался в деревья, вероятно, почувствовав присутствие Яна, но того это не слишком взволновало. Он знал,
что сможет беззвучно и молниеносно перерезать парню
горло. Но все-таки ничего хорошего в этом, конечно, не
было.

Ян знал, что на его родине множество криминальных организаций было повержено и уничтожено из-за того, что они
обладали излишней склонностью к насилию. Насилие способно вызывать уважение. Насилие может заставлять молчать, пугать и устранять риски и угрозы. Но насилие может
также создавать неразбериху и целую цепь нежелательных
эффектов. Обо всем этом Хольцер думал, притаившись за
деревьями и мусорными контейнерами. В течение нескольких секунд он даже пребывал в убеждении, что ему надо
прервать операцию и вернуться к себе в гостиницу. Однако
вышло иначе.
Там, наверху, кто-то подъехал на машине и отвлек внимание полицейских. И тогда он увидел возможность, временной зазор, и, до конца не сознавая побудительных причин,
прикрепил на лоб фонарик. Затем достал стеклорез и оружие – пистолет «Ремингтон 1911 R1 Кэрри» с глушителем
особой конструкции – и примерил его к руке. Затем, как
всегда, произнес:
– Да будет воля твоя, аминь.

105

Хоть копы и были чайниками, присутствие полицейской
охраны очень сильно увеличивало риски и, прежде всего,
являлось индикатором того, что произошла какая-то утечка

информации и имеет место повышенная готовность. Не исключено даже, что профессор заговорил – и тогда операция
бессмысленна, или её проведение может просто-напросто
ухудшить их ситуацию, а Яну не хотелось даже на секунду
подвергать работодателя ненужным рискам. В этом, по его
мнению, отчасти заключалась его сила. Хольцер всегда
смотрел на ситуацию широко, и, невзирая на свою профессию, часто к осторожности призывал именно он.

106

Тем не менее Хольцер не двигался с места. Его не покидала
неуверенность. Правильно ли он поступает? Действовать
придется с молниеносной скоростью. С другой стороны, дом
он знает, как свои пять пальцев, а Юрий дважды побывал
здесь и хакнул сигнализацию. Кроме того, полицейские безнадежно непрофессиональны. Даже если ему придется задержаться в доме – если, например, профессор не держит
компьютер возле кровати, как все уверяют, и полиция
успеет прийти к нему на помощь, – ему не составит труда
ликвидировать копов тоже. Яну даже хотелось этого, и поэтому он во второй раз пробормотал:
– Да будет воля твоя, аминь.
Затем, сняв пистолет с предохранителя, он быстро переместился к огромному окну, выходящему на воду, и заглянул в
дом. Возможно, под влиянием всей этой ненадежной ситуации Хольцер непривычно сильно отреагировал, увидев, что
Франс Бальдер стоит в спальне, глубоко погруженный в какие-то мысли. Конечно, он попытался внушить себе, что это
даже хорошо – мишень отлично видна. Однако его вновь
охватили недобрые предчувствия, и он опять стал прикидывать: не остановиться ли?

Тип со страшной скоростью и почти беззвучно пересек холл
и оказался в спальне. Тем не менее Франс успел удивиться
тому, что не сработала сигнализация, и заметить изображение серого паука у мужчины на свитере, чуть пониже плеча,
и узкий, продолговатый шрам на бледном лбу, пониже
шапки и фонарика.
Потом он увидел оружие – мужчина направил на него пистолет. Бальдер поднял руку, словно в качестве нелепой защиты, и подумал об Августе. Да, хотя его жизнь с такой очевидностью подверглась угрозе и страх запустил в него свои
когти, он думал о сыне, и только о нем. Пусть произойдет
все, что угодно! Пусть умрет он сам, но не Август. Поэтому
он выкрикнул:
– Не убивайте моего ребенка! Он идиот, он ничего не понимает!
Но что из этого он успел произнести, Франс Бальдер не
знал. Весь мир застыл, ночь и непогода за окном, казалось,
накрыли его, и все стало черным.

106

Но не остановился. Вместо этого он напряг правую руку, со
всей силы провел по периметру окна стеклорезом и надавил. Стекло шумно рухнуло внутрь, он ворвался в дом и
навел пистолет на Франса Бальдера, который неотрывно
смотрел на него и махал рукой, словно в знак отчаянного

приветствия. Затем профессор, точно в трансе, начал растерянно и торжественно произносить что-то, напоминавшее
молитву, литанию. Однако вместо слов «Бог» или «Иисус» Ян
услышал: «Идиот». Больше он ничего не разобрал, но это в
любом случае не имело никакого значения. Народ говорил
ему самые разные странные вещи. И он все равно никого
не миловал.

107

Ян Хольцер выстрелил. Как и ожидалось, глаз его не подвел.
Он дважды попал Франсу Бальдеру в голову. Профессор рухнул на пол, взмахнув руками, как огородное пугало, и не
оставалось никаких сомнений в том, что он мертв. Тем не
менее что-то казалось неправильным. В комнату ворвался
штормовой ветер с залива и провел Яну по затылку, подобно холодному живому существу; секунду или две тот не
понимал, что с ним творится. Все прошло по плану, и вон
там стоит компьютер Бальдера, в точности как ему говорили. Яну следовало просто схватить его и бежать. Следовало действовать быстро и эффективно. Однако он стоял,
словно оледенев, и только со странной задержкой сообразил, почему.
В большой двуспальной постели, почти полностью скрытый
пуховым одеялом, лежал маленький мальчик с копной растрепанных волос и смотрел на него каким-то стеклянным
взглядом. От этого взгляда Яну стало не по себе, причем не
только потому, что тот, казалось, пронзал его насквозь. Тут
примешивалось кое-что ещё. Впрочем, с другой стороны,
это не играло никакой роли.

Микаэль Блумквист вышел из такси, одетый в черные ботинки, белую шубу с широким овчинным воротником, которую извлек из гардероба, и старую меховую шапку; последние два предмета облачения он унаследовал от отца.
Было без двадцати три ночи. По радио, в программе новостей, сообщили о серьезной аварии с трейлером, которая,
по словам репортера, блокировала шоссе Вермдёледен. Но
Блумквист с водителем такси пронеслись в одиночестве через темные, охваченные бурей пригороды, не заметив никаких следов аварии. Микаэля подташнивало от усталости,
и больше всего ему хотелось остаться дома, заползти под
одеяло к Эрике и заснуть.
Но отказать Бальдеру он не смог. И сам толком не понимал,
почему. Возможно, дело было в своего рода долге, ощущении, что он не имеет права расслабляться, раз журнал находится в кризисе, или просто Бальдер звучал так одиноко и
испуганно, что Микаэль почувствовал симпатию и любопытство. Не то чтобы он предполагал услышать нечто сенсационное – скорее, хладнокровно рассчитывал на разочарование. Возможно, ему придется главным образом играть роль
психотерапевта, ночного охранника во время бури. С другой стороны, никогда не знаешь наверняка… Он снова подумал о Лисбет. Та редко делала что-либо без веских причин. Кроме того, Франс Бальдер был, несомненно, интересным человеком, никогда не дававшим интервью. «Это

107

Он обязан выполнить задание до конца. Нельзя допустить,
чтобы что-либо поставило операцию под угрозу и подвергло
их всех риску, и перед ним очевидный свидетель, а свидетелей быть не должно – особенно теперь, когда он продемонстрировал свое лицо. Поэтому Хольцер направил пистолет
на мальчика, посмотрел в его странно сверкающие глаза и
в третий раз пробормотал:

– Да будет воля твоя, аминь.

108

наверняка будет любопытно», – думал Микаэль, озираясь в
темноте.
Дом освещался голубоватым светом одного-единственного
уличного фонаря, причем был он весьма солидный, построенный по индивидуальному проекту, с большими панорамными окнами и по внешнему виду слегка напоминал поезд.
Возле почтового ящика стоял высокий полицейский лет сорока, чуть загорелый, с некоторой напряженностью и
нервозностью в лице. Немного поодаль на дороге находился его более низкорослый коллега, ругавшийся с размахивающим руками пьяным мужчиной. Обстановка тут явно
была куда менее спокойной, чем рассчитывал Микаэль.
– Что происходит? – спросил он у высокого полицейского.

Мальчик держался слишком спокойно, а его лицо излучало
скорее удивление, чем страх, как будто он ничего не понимал из происходящего. Его взгляд казался слишком пустым
и стеклянным, чтобы что-нибудь по-настоящему фиксировать.
Взгляд принадлежал немому, не соображающему человеку,
и это не просто пришло в голову Яну сейчас. Он вспомнил
кое-о-чем, прочитанном в подготовительный период. У
Бальдера действительно имелся сын с серьезными умственными отклонениями. Правда, в газетах и судебных
протоколах утверждалось, что профессора лишили права
опеки, – но парень тем не менее здесь, и Ян просто не мог
его застрелить, да этого и не требовалось. Бессмысленно, к
тому же нарушение его профессиональной этики… Осознание этого внезапно принесло ему колоссальное облегчение,
которое, будь он повнимательнее к самому себе, насторожило бы его.

108

Получить ответ Блумквист не успел. У полицейского зазвонил телефон, и Микаэль сразу понял: что-то случилось. Похоже, как-то ненормально вела себя система сигнализации.
Но тратить впустую время и дослушивать он не стал. С низинной части участка до него донесся какой-то звук, настораживающий хруст, и Микаэль инстинктивно связал его с
телефонным разговором. Он сделал несколько шагов
вправо и проследил глазами вдоль холма, спускавшегося к
мосткам, заливу и к ещё одному фонарю, слабо светившемуся голубоватым светом. В это мгновение откуда-то выскочила фигура, и Микаэль понял, что дело обстоит очень серьезно.

Ян Хольцер уже положил палец на спусковой крючок пистолета и как раз собирался застрелить мальчика, когда с дороги донесся шум машины, и он засомневался, несмотря
ни на что. Даже не из-за машины. В его сознании вдруг
опять всплыло слово «идиот» – правда, он понимал, что у
профессора имелись все мыслимые причины для того,
чтобы врать в последнее мгновение жизни. Однако, посмотрев на ребенка, Ян подумал, что, возможно, так и есть.

109

Однако Хольцер просто опустил пистолет, взял с ночного столика компьютер и телефон и сунул их в рюкзак. Затем рванул в бурю и ночь к намеченному для бегства пути. Но далеко убежать ему не удалось. Он услышал позади себя голос
и обернулся. На холме, у дороги, стоял мужчина, не один из
полицейских, а новый персонаж, одетый в шубу и меховую
шапку, производивший гораздо более авторитетное впечатление, и, вероятно, поэтому Ян Хольцер снова поднял пистолет. Он почуял опасность.

произошло, и высокий полицейский резко прервал разговор. Тем не менее он не двинулся с места – стоял, словно
парализованный, – и единственным, кто сохранил в этот
момент способность разговаривать, был пьяный мужчина.
– Что это, черт побери, за цирк? Что тут происходит? – закричал он мощным, на удивление знакомым голосом.
И только тут полицейские заговорили друг с другом нервными, хриплыми голосами:
– Кто-то стреляет?

Промчавшийся мимо мужчина был весь в черном, хорошо
тренированный и с фонариком на шапке, и Микаэлю почему-то – он сам до конца не понимал, почему – показалось, будто эта личность является частью чего-то более крупного, некой скоординированной операции. Он прямо-таки
ожидал, что в темноте появится ещё несколько подобных
фигур, и ему стало здорово не по себе.
– Эй, остановись! – закричал он.

– Что будем делать?
– Нужно вызвать подкрепление.
– Но он сбежит понизу.
– Тогда надо пойти посмотреть, – ответил высокий, и они
медленными, неуверенными движениями, будто им хотелось, чтобы стрелок убежал, вытащили пистолеты и направились вниз, к воде.
Вдали в зимней темноте лаяла собака – маленькая, злобная собачонка; с залива дул штормовой ветер. Метель свирепствовала, и было скользко. Полицейский пониже чуть не
упал и замахал руками, точно клоун. Если немного повезет,
им удастся избежать внизу встречи с мужчиной. Что-то подсказывало Микаэлю, что этот тип с легкостью уберет парней
со своего пути. То, как быстро и слитно он обернулся и вы-

109

Это было ошибкой. Микаэль понял это в тот же миг, как
мужчина застыл всем телом, в точности как солдат во
время боя, и наверняка поэтому Блумквист среагировал
так быстро. Когда мужчина выхватил пистолет и с обескураживающей естественностью выстрелил, журналист уже
успел броситься на землю, за углом дома. Выстрела почти
не было слышно. Но поскольку пуля угодила в почтовый
ящик Бальдера, не оставалось никаких сомнений в том, что

– Думаю, да.

110

хватил пистолет, давало понять, что нападавший подготовлен к таким ситуациям, и Микаэль задумался над тем, следует ли ему самому что-нибудь предпринять.
Защищаться ему было нечем. Но он все-таки поднялся,
стряхнул с одежды снег и осторожно снова посмотрел на
подножье холма. Насколько понял Блумквист, ничего драматичного там не происходило. Полицейские спускались
вдоль воды по направлению к соседней вилле. Никаких следов одетого в черное стрелка видно не было, и Микаэль
тоже направился вниз, но вскоре заметил, что в доме разбито большое окно.
Там зияла огромная дыра, а прямо перед ним виднелась
открытая дверь, и он уже подумал, не следует ли ему позвать полицейских. Но не успел. Он уловил какое-то странное тихое поскуливание и поэтому шагнул в разбитое окно.
Попав в коридор со слегка поблескивающим в темноте прекрасным дубовым полом, медленно двинулся к открытой
двери. Звук совершенно очевидно исходил оттуда.
– Бальдер! – крикнул он. – Это я, Микаэль Блумквист. У вас
что-то случилось?
Ему никто не ответил, но поскуливание усилилось. Сделав
глубокий вдох, журналист вошел, вздрогнул и застыл в полном оцепенении.

полу, несмотря на кровь, выражение лица и застывший безжизненный взгляд. С таким же успехом это могла быть
сцена, разыгрывавшаяся рядом, на большой двуспальной
кровати, хотя она далеко не сразу поддавалась пониманию.
Маленький ребенок, вероятно, лет семи или восьми, мальчик с тонкими чертами лица и копной русых волос, одетый
в клетчатую голубую пижаму, методично бился всем телом
об изголовье кровати и стену. Мальчик, казалось, изо всех
сил старался нанести себе увечья, и когда он скулил, то звучал не как ребенок, который страдает или плачет, а скорее,
как человек, напрягающийся, чтобы удариться посильнее.
Не успев толком подумать, Микаэль бросился к нему. Но
лучше от этого не стало. Мальчик дико пинался.
– Успокойся, успокойся, – попытался Блумквист и заключил
его в объятия.
Но мальчик, вертясь и извиваясь с поразительной, взрывной силой, умудрился молниеносно – возможно, поскольку
Микаэлю не хотелось держать его слишком крепко – вырваться из его рук и броситься через дверь в коридор, босиком по осколкам стекла, к разбитому окну. Блумквист побежал следом, крича: «Нет, нет!» – и тут встретился с полицейскими.
Они стояли снаружи, в снегу, с выражением полной растерянности на лицах.
Глава 11. 21 ноября.

110

Потом он уже не знал, на что обратил внимание сперва или
что напугало его больше всего. Возможно, даже не тело на

111

Впоследствии констатировали, что полиция вновь действовала не в соответствии с установленным порядком и что
район оцепили слишком поздно. Застреливший профессора
Франса Бальдера мужчина, вероятно, сумел преспокойно
скрыться, а оказавшиеся на месте первыми полицейские,
Петер Блум и Дан Флинк, которых коллеги чуть насмешливо
называли между собой Казановами, допустили промедление с объявлением тревоги или, по крайней мере, подняли
её недостаточно настойчиво.
Только без двадцати четыре утра прибыли криминалисты и
следователи из отдела по борьбе с насилием, а также молодая дама, представившаяся как Габриэлла Гране, которую,
учитывая её взволнованное состояние, большинство поначалу приняло за родственницу, но которая, как потом стало
ясно, являлась аналитиком Службы безопасности, направленным сюда лично руководителем СЭПО. Впрочем, много
Габриэлла от этого не выиграла. В силу общего предубеждения коллег или, возможно, чтобы подчеркнуть, что её считают посторонней, ей поручили отвечать за ребенка.
– Ты, похоже, обладаешь нужными навыками, – сказал руководитель дежурной группы розыска Эрик Цеттерлунд, увидев, как Габриэлла заботливо наклонилась, чтобы осмотреть израненные ноги мальчика, и хотя она огрызнулась и
заявила, что у неё имеются другие дела, но потом, посмотрев мальчику в глаза, уступила.

Август – так его звали – буквально окаменел от страха и
долго сидел на полу, на втором этаже, механически водя рукой по красному персидскому ковру. Петер Блум, проявивший себя в других отношениях не слишком дееспособным,
отыскал носки и заклеил ступни мальчика пластырем. Тогда
же констатировали, что у Августа все тело в синяках и разбита губа. По словам журналиста Микаэля Блумквиста – чье
присутствие создавало в доме заметную нервозность, –
мальчик бился головой о кровать и стену в спальне, а также
пробежал босиком по осколкам стекла в коридоре первого
этажа.
Габриэлла Гране, которая почему-то остерегалась представляться Блумквисту, конечно, сразу сообразила, что Август
является свидетелем. Но установить с ним контакт у неё никак не получалось, как не удавалось и утешить его. Объятия
и нежность, в обычном смысле слова, здесь явно не подходили. Спокойнее всего Август становился, когда Габриэлла
просто сидела рядом, чуть поодаль, и занималась своими
делами; лишь однажды он, казалось, проявил интерес – когда Габриэлла в разговоре с Хеленой Крафт упомянула номер дома, 79. Но тогда она не придала этому особого значения и почти сразу дозвонилась до взволнованной Ханны
Бальдер.

111

Ханна захотела немедленно получить сына обратно и объяснила – несколько странно, – что Габриэлле надо скорее достать пазл, лучше всего с военным кораблем «Васа», который наверняка находится у Франса где-нибудь на видном
месте. Зато она не обвиняла бывшего мужа в том, что тот

112

незаконно забрал ребенка, и не могла ответить, почему её
жених приезжал сюда и требовал его вернуть. Но, во всяком случае, складывалось впечатление, что Лассе Вестмана
привела сюда не забота о ребенке.
Вообще, мальчик проливал кое-какой свет на имевшиеся у
Габриэллы вопросы. Она поняла, почему Франс Бальдер
проявлял в некоторых отношениях уклончивость и почему
отказывался от сторожевой собаки. В течение утренних часов Габриэлла также договорилась, что сюда приедут психолог и врач, которые, если не окажется, что Август нуждается
в экстренном лечении, отвезут его к матери.

– Тут стоял компьютер? – спросила она.
Криминалисты покачали головами, а Габриэлла достала
свой телефон и снова позвонила Хелене Крафт.
Довольно быстро установили, что Лассе Вестман исчез.
Очевидно, просто сбежал, воспользовавшись общей суматохой, из-за чего исполняющий обязанности руководителя
следственной группы Эрик Цеттерлунд ругался и кричал,
особенно когда оказалось, что дома, на Торсгатан, Вестмана тоже нет.
Эрик Цеттерлунд даже взвешивал, не объявить ли Лассе в
розыск, в результате чего его молодой коллега, Аксель Андерссон, спросил, следует ли считать Лассе Вестмана опасным. Возможно, Андерссон был не в силах отделить Вестмана от его ролей. Впрочем, оправданием ему могло послужить то, что ситуация становилась все более сумбурной.
Убийство совершенно очевидно являлось не результатом
какой-нибудь обычной семейной разборки или перешедшей все границы пьянки; это было не преступление, совершенное в состоянии аффекта, а хорошо спланированное
нападение на одного из ведущих шведских ученых. Ситуацию только усугубил звонок начальника полиции лена, ЯнаХенрика Рольфа, сказавшего, что убийство надо рассматривать как серьезный удар по интересам шведской промышленности. Эрик Цеттерлунд внезапно оказался в центре

112

Потом ей в голову пришла совершенно другая мысль. Она
сообразила, что мотивом убийства необязательно было желание заставить Бальдера замолчать. Преступник с таким
же успехом мог хотеть ограбить его – украсть не такую банальную вещь, как деньги, а его исследования. Чем Франс
Бальдер занимался в последний год жизни, Габриэлла не
знала. Возможно, это было известно только ему одному.
Впрочем, приблизительно просчитать было нетрудно: скорее всего, он продолжал развивать свою AI-программу, которая, когда её украли ещё в первый раз, уже считалась революционной. Коллеги из «Солифона» изо всех сил старались получить к ней доступ, и, судя по тому, о чем однажды
обмолвился Франс, он трясся над нею, как мать над младенцем. А следовательно, подумала Габриэлла, он, вероятно, спал с нею или, по крайней мере, держал её возле
кровати. Поэтому женщина встала, велела Петеру Блуму

приглядывать за Августом и пошла на первый этаж, в
спальню, где работали полицейские эксперты.

113

важного внутриполитического события, и хотя он не считался у себя в подразделении самым острым умом, но всетаки понял, что его нынешние действия будут иметь решающее значение для дальнейшего расследования.
Цеттерлунд, которому всего два дня назад исполнилось сорок один (и определенные последствия празднования попрежнему давали о себе знать), никогда даже близко не
стоял к ответственности за расследование подобного
уровня. Такая задача выпала ему – пусть даже всего на несколько часов, – конечно, только потому, что ночью доступно не слишком много компетентных людей, и его
начальник предпочел не будить господ из отдела по расследованию убийств Государственной уголовной полиции или
кого-нибудь другого из более опытных следователей Стокгольмской полиции.
Находясь в эпицентре неразберихи, Эрик Цеттерлунд выкрикивал приказы с нарастающим ощущением неуверенности. Прежде всего, он пытался организовать эффективный опрос соседей. Ему хотелось быстро получить максимальное количество свидетельских показаний, хотя, на самом деле, он не слишком на это надеялся. Ночь, темнота.
да ещё и буря… соседи, наверное, мало что видели. С другой стороны, никогда не знаешь, что найдешь. Ещё он допросил Микаэля Блумквиста – что, черт возьми, он здесь делал?

В том, как подозреваемый двигался, присутствовало что-то
жестокое и действенное, и Блумквист не считал чересчур
смелой догадкой, что мужчина служит или служил в армии,
может быть, даже в элитном подразделении. Его манера поворачиваться и стрелять выглядела результатом долгих тренировок, и хотя на его черной, плотно облегающей шапке
был прикреплен фонарик, разглядеть черты его лица Блумквист не сумел. Расстояние было слишком велико; к тому
же в тот миг, когда человек обернулся, Микаэль бросился
на землю. Ему просто повезло, что он остался в живых. Поэтому Блумквист мог описать только фигуру и одежду и справился с этим, в общем-то, весьма достойно. По словам журналиста, мужчина был, вероятно, не слишком молод, возможно, даже чуть за сорок. Хорошо тренирован, выше
среднего роста, где-то между 185 и 195 сантиметрами,
мощного телосложения, с узкой талией и широкими плечами, одет в ботинки и черную, похожую на военную
одежду. Он нес рюкзак, и к правой ноге у него, вероятно,
был пристегнут нож.

113

Присутствие одного из самых известных журналистов Швеции отнюдь не облегчало положение, и Эрик Цеттерлунд на

несколько минут вообразил, будто Блумквист критически за
ним наблюдает, чтобы написать разоблачительную статью.
Но это наверняка были всего лишь его собственные страхи.
Журналист явно сам был потрясен, в течение всего допроса
вел себя исключительно вежливо и старался помочь. Тем
не менее сообщить он мог не слишком много. Все произошло чересчур быстро, что, по мнению журналиста, уже само
по себе являлось примечательным.

114

Блумквист полагал, что мужчина скрылся вдоль кромки
воды, мимо соседних вилл, и это соответствовало показаниям Петера Блума и Дана Флинка. Увидеть мужчину полицейские, собственно, не успели. Но они слышали, как его
шаги удалялись вдоль залива, и тщетно пытались его догнать – так они, во всяком случае, утверждали. Однако Эрик
Цеттерлунд не был в этом полностью уверен. Он думал, что
Блум и Флинк, скорее всего, перетрусили и просто стояли в
темноте и дрожали, не в силах ни на что решиться. Во всяком случае, главная ошибка была совершена именно на
этой стадии. Вместо того чтобы подключить полицию, определить все возможные выезды из района и попытаться организовать оцепление, делалось, похоже, вообще крайне
мало. Правда, тогда Флинк и Блум ещё не знали, что произошло убийство, а потом они почти сразу полностью переключились на маленького босого мальчика, выбежавшего
из дома в истерическом состоянии, и сохранять холодную
голову им наверняка было нелегко. Тем не менее время
утекало, и несмотря на сдержанность, проявленную Блумквистом в рассказе, было нетрудно почувствовать, что и он
настроен критически. Журналист дважды спрашивал полицейских, объявили ли они тревогу, и получал в ответ кивок.

Цеттерлунд стоял на пороге гостиной, только что закончив
беседовать с людьми из «Милтон секьюрити» о типе, который этой ночью, чуть пораньше, засветился на камерах
наружного наблюдения. Этот мужчина вовсе не соответствовал описанию, данному предполагаемому убийце Микаэлем Блумквистом, а напротив, слегка напоминал худощавого наркомана со стажем, но, судя по всему, все-таки
обладал высокой технологической компетентностью. В «Милтон секьюрити» полагали, что он хакнул охранную сигнализацию и вывел из строя все камеры и сенсоры, что по-всякому не делало историю менее неприятной. С одной стороны, профессиональное планирование. С другой – сама
идея осуществить убийство, несмотря на полицейскую
охрану и новейшую охранную сигнализацию. На какую же
уверенность в себе это указывает?
Вообще-то, Эрик собирался спуститься на первый этаж к
криминалистам. Однако он задержался наверху и просто
озабоченно смотрел в пространство, пока его взгляд не
остановился на сыне Бальдера, который хоть и являлся их
ключевым свидетелем, но явно не мог говорить и ни слова

114

Позже, когда Микаэль уловил разговор Флинка с диспетчерской службой, он понял, что кивок, вероятно, все же означал «нет» или, в лучшем случае, какое-то растерянное непонимание. Как бы то ни было, с тревогой вышла задержка, и
даже когда её объявили, все делалось некорректно – похоже, из-за слишком нечеткого донесения Флинка.

Эта недееспособность передалась на другие уровни, и Эрик
Цеттерлунд безумно радовался тому, что обвинить в этом
его не смогут. В этот момент он ещё не подключился к расследованию. С другой стороны, сейчас он здесь и не имеет
права ухудшить положение. Список его заслуг за последнее
время нельзя было назвать блестящим, и он должен воспользоваться шансом и продемонстрировать свои способности – или, во всяком случае, не опозориться.

115

не понимал из сказанного ими – иными словами, примерно чего-то подобного и следовало ожидать при такой
неразберихе.

– Не вмешивайтесь, – прошипел Эрик. – Он, возможно,
знал преступника. Надо раздобыть альбом с фотографиями
и показать ему. Надо каким-то образом…

Понаблюдав за тем, как мальчик взялся за маленький кусочек огромного пазла, Эрик двинулся к изогнутой лестнице,
ведущей на первый этаж. Но в следующее мгновение он застыл на месте. Ему вспомнилось первое впечатление от ребенка. Когда он только ступил в дом, почти ничего не зная о
происшедшем, мальчик показался ему самым обычным. В
нем не было ничего примечательного, подумал он, разве
что возбужденный взгляд и напряженные плечи. Эрик, пожалуй, даже описал бы его как необыкновенно красивого
парня с большими глазами и непослушными вьющимися
волосами. Уже позже Цеттерлунд узнал, что мальчик –
аутист и страдает тяжелой формой умственной отсталости.
То есть он не сам это увидел, а ему об этом рассказали;
значит, подумал он, убийца либо встречался с мальчиком
раньше, либо точно знал, как обстоит дело. Иначе он едва
ли оставил бы пацана в живых и стал бы рисковать тем, что
свидетель опознает его на очной ставке, не так ли?… Хотя
Эрик даже не дал себе времени додумать мысль до конца,
она привела его в возбуждение, и он поспешно подошел к
мальчику.

Мальчик прервал его, разрушив пазл внезапным взмахом
руки, и Цеттерлунду ничего не оставалось, как только пробормотать слова извинения и отправиться вниз, к криминалистам.

– Мы должны его немедленно допросить, – заявил он, сам
того не желая, слишком громким и раздраженным голосом.

115

– Господи, будьте с ним немного поделикатнее, – сказал
Микаэль Блумквист, случайно оказавшийся рядом.

Когда полицейский скрылся на первом этаже, Микаэль
остался стоять, наблюдая за мальчиком. Казалось, с ним
вот-вот опять что-то произойдет, – возможно, новый припадок; а последнее, чего хотелось Блумквисту, это чтобы ребенок снова стал наносить себе увечья. Но тот застыл и принялся с бешеной скоростью крутить правой рукой по ковру.
Потом резко остановился и поднял умоляющий взгляд, и
хотя Микаэль на мгновение заинтересовался тем, что бы
это могло означать, он оставил свою мысль, когда высокий
полицейский, которого, как он уже запомнил, звали Петер
Блум, уселся рядом с мальчиком и попытался опять увлечь
того пазлом. Сам же Микаэль пошел на кухню, чтобы немного передохнуть. Он смертельно устал, и ему хотелось
уехать домой. Но, по-видимому, сперва следовало посмотреть на несколько снимков с камеры наружного наблюдения. Когда ему их покажут, он не знал. Все затягивалось и
казалось беспорядочным и неорганизованным, а Микаэлю
отчаянно хотелось в постель.

116

Он уже успел дважды поговорить с Эрикой и проинформировать её о случившемся, и хотя им пока было известно об
убийстве крайне мало, оба сошлись на том, что Микаэлю
следует написать об этом большую статью в следующий номер. Не только потому, что преступление само по себе казалось большой драмой, а жизнь Франса Бальдера представлялась достойной описания. Микаэль ведь оказался лично
причастен к материалу, что повышало ценность его репортажа и давало ему преимущество перед конкурентами.
Один только драматичный разговор этой ночью, заставивший его поехать сюда, придаст его статье неожиданный
нерв.
Никому из них не требовалось особенно распространяться
на тему ситуации с «Сернер» и кризиса в журнале. В их разговорах это просто подразумевалось, и Эрика уже спланировала, что пока Микаэль будет отсыпаться, подготовительной работой и сбором материала займется их вечный временный сотрудник Андрей Зандер. Она довольно решительно – как нечто среднее между заботливой мамой и авторитарным главным редактором – заявила, что не желает,
чтобы её знаменитый репортер вышел из строя ещё до
того, как работа даже не началась.

Микаэль уселся за кухонный стол Бальдера и посмотрел на
темноту за окном. Перед ним на столе, возле спичечного
коробка, экземпляра журнала «Нью сайентист» и блокнота с
несколькими непонятными уравнениями, лежал красивый,
но чуть угрожающий рисунок с изображением перехода. Рядом со светофором виднелся мужчина с мутными, прищуренными глазами и узкими губами. Мужчина был пойман
на бегу, но тем не менее просматривались каждая морщина у него на лице, и складка на куртке и брюках. Выглядел он не особенно приятно. На подбородке у него имелось
родимое пятно в форме сердца.
Однако доминировал на рисунке светофор. Он горел выразительным, тревожным светом и был передан в соответствии с какой-то математической технологией. За ней почти
угадывались геометрические линии. Вероятно, Франс Бальдер баловался рисованием; правда, Микаэля немного удивил не слишком традиционный сюжет.

116

Микаэль с легкостью согласился. Андрей – амбициозный и
симпатичный парень, а будет так приятно, проснувшись,
сразу получить весь базовый материал, желательно со списками тех людей из окружения Бальдера, кого ему следует
проинтервьюировать… И, чтобы попытаться просто нена-

долго переключиться на что-нибудь другое, Микаэль задумался над проблемами Андрея с женщинами, в которые
был посвящен во время нескольких вечерних посиделок в
«Мельнице». Андрей молод, умен и привлекателен. Он должен бы быть находкой для кого угодно. Но из-за какой-то
мягкости и уступчивости характера его постоянно бросали,
а он воспринимал это тяжело. Андрей – неисправимый романтик, постоянно мечтающий о большой любви и о большой сенсации.

117

С другой стороны, зачем такой личности, как Бальдер, рисовать закаты и корабли? Светофор наверняка не менее интересен, чем что-либо другое. Блумквиста покорило ощущение мгновенной фотографии. Даже если Франс долго изучал
светофор, он едва ли мог попросить мужчину снова и снова
проходить по улице. Возможно, парень является просто вымышленной добавкой, или же Бальдер обладал фотографическим взглядом в точности, как… Микаэль погрузился в
мысли. Потом схватил телефон и в третий раз позвонил
Эрике.
– Ты едешь домой? – спросила она.
– К сожалению, пока нет. Мне надо сперва тут кое-что посмотреть. Но мне бы хотелось попросить тебя об одной
услуге.

– Наплюй на это. Я хочу, чтобы текст оказался над всем
остальным, ты слушаешь?
– Слушаю.
– Пиши: «Лисбет, возможно, ты уже знаешь, что Франс
Бальдер мертв, застрелен двумя выстрелами в голову. Не
можешь ли ты попробовать узнать, зачем кому-то понадобилось его убивать?»
– Это всё?
– Это не так уж мало, учитывая, что мы давно не общались.
Она наверняка сочтет наглостью, что я только задаю вопрос. Но думаю, её помощь нам не повредит.
– Ты хочешь сказать, не повредит немного незаконных хакерских действий…

– Для чего же ещё я предназначена?

– Я этого не слышал. Надеюсь, скоро увидимся.

– Подойди, пожалуйста, к моему компьютеру и зарегистрируйся. Ты ведь знаешь мой пароль?

– Надеюсь.

– Я знаю о тебе все.
– Ладно, ладно. Тогда зайди в мои документы и открой
файл, который называется «Ящик Лисбет».
– Думаю, я догадываюсь, к чему идет дело.

– Погоди немного, мне ещё надо его открыть. О’кей, теперь… подожди, тут уже кое-что есть.

117

– Неужели? Мне надо, чтобы ты написала в документе следующее…

Лисбет все-таки удалось снова уснуть, и теперь она пробудилась в половине восьмого утра, причем не в лучшей форме.
Её подташнивало, голова болела. Тем не менее чувствовала она себя лучше и, быстро одевшись, наскоро позавтракала – двумя разогретыми в микроволновке пирожками
с мясом и большим стаканом кока-колы. Потом сунула в
черную сумку тренировочный костюм и вышла на улицу.
Буря улеглась, однако повсюду валялись мусор и газеты, которые разнесло по городу ветром.

118

От площади Мосебакке Саландер пошла вниз и дальше по
Гётгатан, бормоча что-то про себя. Выглядела она озлобленно, и, по крайней мере, два человека испуганно отступили в сторону. Но Лисбет вовсе не была сердита – просто
собрана и целеустремлённа. Она не имела ни малейшего
желания тренироваться. Ей просто хотелось не отступать от
заведенного порядка и выгнать из организма яды. Поэтому
Саландер продолжила путь к Хурнсгатан и перед самой «горбушкой» свернула направо, в боксерский клуб «Зеро», расположенный в подвале и казавшийся в это утро обшарпанным, как никогда.
Помещению не повредило бы, если бы по нему разок прошлись краской и вообще немного освежили. Здесь, похоже,
ничего не делали с семидесятых годов – ни с интерьером,
ни с афишами. На стенах по-прежнему висели Али и
Джордж Форман. Все по-прежнему выглядело так, как на
следующий день после легендарного матча в Киншасе (40),
что вполне могло объясняться тем, что отвечавший за зал
Обинце маленьким мальчиком наблюдал за боем на месте
и потом носился под очищающим муссонным дождем с
криком: «Ali Bomaye!» (41) Этот бег стал не только его лучшим
воспоминанием, но и, как он говорил, последней точкой в
«днях невинности».
Вскоре после этого ему с семьей пришлось бежать от террора Мобуту, и вся его жизнь переменилась; и, пожалуй, не

Крупный, мощный и лысый, он был болтуном милостью Божьей и одним из немногих в зале относился к Лисбет доброжелательно, хотя, подобно многим другим, и считал её более или менее сумасшедшей. Периодами она тренировалась исступленнее всех остальных и с дикой силой набрасывалась на боксерские груши, мешки и спарринг-партнеров.
В ней присутствовала какая-то первобытная, яростная
энергия, которую прежде Обинце почти не встречал, и однажды, ещё хорошенько не узнав её, он предложил ей начать
участвовать в соревнованиях боксеров.
Услышанное в ответ фырканье навсегда отбило у него охоту
повторять это предложение, и он так и не понимал, зачем
Лисбет так истово тренируется; впрочем, ответа на этот вопрос ему и не требовалось. Истово тренироваться можно
вообще без всякой причины. Это лучше, чем истово пить,
лучше и многого другого. А может, она действительно не покривила душой, когда поздно вечером, с год назад, сказала
ему, что хочет быть физически подготовленной, если вдруг
опять попадет в переплет…

41

Али, убей его! (язык лингала)

118

Имеется в виду поединок за звание чемпиона мира между Мохаммедом Али и
Джорджем Форманом, состоявшийся 30 октября 1974 г.
40

было ничего удивительного в том, что ему хотелось сохранить это мгновение истории или в каком-то смысле продлить его в богом забытом боксерском зале в Стокгольме.
Обинце по-прежнему постоянно говорил о том поединке.
Вообще-то, он постоянно говорил, о чем угодно.

119

А то, что ей уже доводилось побывать в переплете, Обинце
знал. Обнаружил в «Гугле». Он прочел о ней все, что имелось
в Интернете, и прекрасно понимал, что ей хочется быть в
форме на случай, если возникнет какая-нибудь новая зловещая тень из её прошлого. Уж это-то он понимал лучше
всего. Оба его родителя были убиты киллерами Мобуту.
Чего он не понимал, так это почему Лисбет периодически
полностью забрасывала тренировки, при этом, похоже, вообще не двигалась и упорно питалась только паршивой
едой. Такого рода резкие метания между крайностями оставались для него непостижимыми, но к моменту её появления в это утро – как всегда, демонстративно одетой в черное и с пирсингом, – он не видел её уже две недели.
– Привет, красавица! Где ты пропадала? – спросил Обинце.
– Занималась кое-чем жутко противозаконным.
– Могу себе представить. Отделала компанию байкеров или
что-нибудь в этом роде?
Но Саландер даже не ответила на шутку. Просто мрачно
двинулась в раздевалку, и тогда он, зная, что она это ненавидит, все-таки встал у неё на пути и посмотрел ей прямо в
лицо.
– У тебя жутко красные глаза.

42

Не мели чушь (англ.).

– Skip the crap (42). Я хочу, чтобы ты выбил из меня все
дерьмо, – прошипела Лисбет.
Потом она пошла, переоделась и вернулась обратно в
слишком больших боксерских шортах и белой майке с черным черепом на груди, и у него не оставалось иного выхода, как действительно вышибить из неё дерьмо.
Он прессовал её до тех пор, пока её трижды не вырвало в
мусорную корзину, и изо всех сил ругал её. Она с успехом
отругивалась. А потом ушла, переоделась и покинула зал,
даже не попрощавшись, и на Обинце, как это с ним часто
случалось в такие минуты, нахлынуло ощущение пустоты.
Возможно, он был даже немного в неё влюблен. Во всяком
случае, неравнодушен – а как можно было оставаться равнодушным к девушке, боксирующей таким образом?
Последнее, что он видел, были её икры, исчезавшие вверх
по лестнице, и поэтому Обинце не имел представления о
том, что, когда она вышла на Хурнсгатан, мир у неё перед
глазами покачнулся. Лисбет, тяжело дыша, оперлась о стену
дома. Немного постояв, она двинулась дальше, в сторону
своей квартиры на Фискаргатан, и, добравшись до дома,
выпила ещё один большой стакан кока-колы, а также поллитра сока. Затем рухнула в постель и минут десять-пятнадцать смотрела в потолок, думая то об одном, то о другом –
о сингулярностях, горизонтах событий, о некоторых особых

119

– Я вчера напилась, как собака. Подвинься!

– Тогда я не желаю тебя здесь видеть, тебе это известно.

120

аспектах уравнения Шрёдингера, об Эде-Кастете и многом
другом.
Только когда мир обрел прежние краски, Саландер снова
встала и подошла к компьютеру. Как бы она внутренне ни
сопротивлялась, её постоянно тянуло туда с силой, не ослабевавшей с самого детства. В этот день Лисбет не была
расположена к каким-нибудь более сложным эскападам.
Она лишь вломилась в компьютер Микаэля Блумквиста – и
в следующий миг остолбенела. Она просто отказывалась верить. Ведь они только что шутили по поводу Бальдера. А теперь Микаэль написал, что тот убит, застрелен двумя выстрелами в голову.
– Проклятье, – пробормотала Саландер и принялась просматривать в Интернете вечерние газеты.

Затем она ещё раз перечитала сообщение Блумквиста. Ему
требовалась помощь, и Лисбет, не раздумывая, написала:
«О’кей». Не только потому, что он её об этом попросил. Она
воспринимала это как личное дело. Скорбь, в традиционном смысле, была ей чужда. Но зато присутствовала злость,
холодная тикающая ярость, и хотя она испытывала к Яну
Бублански определенное уважение, на служителей правопорядка Лисбет просто так не полагалась. Она привыкла брать
дело в свои руки, и у неё имелись всевозможные причины
для того, чтобы узнать, почему Франса Бальдера убили.
Ведь она не случайно разыскала его и приняла деятельное
участие в его ситуации. Вполне возможно, что его враги
были и её врагами тоже.

120

Там об этом ещё ничего не говорилось – впрямую. Впрочем, многого не требовалось, чтобы понять, что за сведениями о «шведском ученом, застреленном у себя дома в Сальтшёбадене», скрывался именно Бальдер. Полиция явно
пока отмалчивалась, а журналисты не проявили себя особенно ловкими ищейками – вероятно, потому, что ещё не
поняли масштаба происшествия или не приложили достаточных усилий. Этой ночью, очевидно, произошли более
важные события: буря и отключение электричества по всей
стране, безумные задержки поездов и кое-какие новости в
жизни знаменитостей, в которые Лисбет даже не попыталась вникнуть.

Об убийстве писали только, что оно произошло около трех
часов ночи и что полиция опрашивает соседей в поисках
свидетельских показаний и любых наблюдений, показавшихся необычными. Подозреваемого у полиции пока нет,
но свидетели, судя по всему, заметили на участке незнакомых и подозрительных лиц. О них требуется более подробная информация. В конце статей сообщалось, что ближе к
вечеру состоится пресс-конференция под руководством комиссара уголовной полиции Яна Бублански. Лисбет грустно
улыбнулась. Ей доводилось иметь кое-какие дела с Бублански – или Бублой, как его иногда называли, – и она подумала, что, пока к его рабочей группе не подключат какогонибудь кретина, расследование будет вестись довольно эффективно.

121

Все началось со старого вопроса: не продолжает ли её отец
в каком-то смысле жить дальше? Александр Залаченко,
Зала, не только убил её мать и испортил ей детство. Он ещё
руководил криминальной структурой, торговал наркотиками
и оружием, жил за счет использования и унижения женщин,
а такое зло, согласно её убеждению, бесследно не исчезает. Оно просто переходит в другие формы жизни, и ещё с
того дня, чуть более года назад, когда Лисбет проснулась на
рассвете в отеле «Замок Эльмау» в Баварских Альпах, она
проводила собственное расследование того, что произошло
с этим наследством.
Однако оказалось, что его бывшие подельники в основном
стали неудачниками, распутными бандитами, грязными сутенерами или мелкими гангстерами. Подлеца, равного по
масштабу её отцу, ни из кого не получилось, и Лисбет долго
пребывала в убеждении, что их организация со смертью Залаченко выродилась и развалилась. Тем не менее она не
сдавалась – и в конце концов наткнулась на кое-что, дававшее её поискам совершенно неожиданное направление.
Привели её туда следы одного из молодых адептов Залы, некоего Зигфрида Грубера.

В нормальной ситуации Лисбет по такому следу дальше не
шла. Не только потому, что дело, не считая замешанности
Грубера, казалось, не имело отношения к прежней деятельности её отца. Ведь ничто не могло озаботить её меньше,
чем кража нескольких инноваций у парочки богатых промышленных концернов. Но потом все изменилось.
В обнаруженном ею засекреченном отчете Центра правительственной связи в Челтнеме она наткнулась на несколько кодовых слов, ассоциировавшихся с той группировкой, к которой, похоже, принадлежал Грубер, и слова эти заставили её содрогнуться, после чего она уже не могла бросить эту историю. Лисбет разузнала о группировке все, что
сумела, и под конец – на неквалифицированно сделанном,
полуоткрытом сайте хакеров – наткнулась на повторяющийся слух о том, что организация похитила AI-технологию
Франса Бальдера и продала её русско-американской игровой компании «TrueGames».
Из-за этих сведений Лисбет и появилась на лекции профессора в Королевском технологическом институте и препиралась с ним по поводу сингулярностей в глубине черных дыр
– во всяком случае, это было частью причины.

121

Грубер ещё при жизни Залаченко был одним из наиболее
умных членов группировки и, в отличие от остальных подельников, получил университетское образование по специальностям «компьютерные науки» и «экономика предприятия», что явно ввело его в более высокие круги. На сегодняшний день он упоминался в нескольких расследованиях

тяжких преступлений против высокотехнологичных предприятий: кражи новых технологий, шантаж, мошенничество с
использованием инсайдерской информации, хакерские
атаки…

122

Часть II. ЛАБИРИНТЫ ПАМЯТИ. 21-23 НОЯБРЯ

Эйдетика – изучение людей с эйдетической, или так называемой фотографической, памятью.
Исследования показывают, что люди с эйдетической памятью легче других приходят в нервное и стрессовое состояние.
В большинстве своем люди с эйдетической памятью являются аутистами, но не все. Существует также связь между
фотографической памятью и синестезией – состоянием, когда два или более органа чувств взаимосвязаны – например, когда цифры видятся в цвете, и каждая последовательность чисел образует в мыслях картину.

Глава 12. 21 ноября.

Ян Бублански с нетерпением ждал выходного дня и долгого
разговора с раввином Гольдманом из прихода Сёдер по поводу некоторых мучивших его в последнее время вопросов
относительно существования Бога.

Конечно, Ян Бублански считал себя хорошим специалистом
по расследованию убийств. Процент раскрываемости был у
него в целом великолепным, и временами работа его попрежнему стимулировала. Но он не был уверен в том, что
ему хочется продолжать расследовать убийства. Возможно,
ему следовало переквалифицироваться, пока ещё есть
время. Бублански мечтал преподавать, выращивать молодых людей и учить их вере в себя – наверное, потому что
сам часто погружался в глубочайшее неверие в собственные силы. Однако он не знал, какой бы в таком случае это
мог быть предмет. Ян Бублански так и не приобрел специальности в какой-либо области, помимо той, что выпала на
его долю: внезапная трагическая смерть и патологические
человеческие извращения, а это преподавать ему точно не
хотелось.
Было десять минут девятого утра, и он, стоя перед зеркалом
в ванной, примерял свою кипу, к сожалению, уже далеко не
новую. Когда-то она имела ярко-голубой цвет и считалась
слегка экстравагантной; теперь же выглядела поблекшей и
поношенной, как маленький символический образ его собственного развития, подумал он, поскольку явно был недоволен своей внешностью в целом.

122

Не то чтобы он превращался в атеиста. Но само представление о Боге становилось для него все более проблематичным, и ему хотелось поговорить об этом, об охватившем

его в последнее время ощущении бессмысленности, а возможно, и о мечтах уйти с работы.

123

Ян чувствовал себя отяжелевшим, изнуренным и лысым.
Он рассеянно взял роман Зингера (43) «Люблинский штукарь», который настолько страстно любил, что ещё несколько лет назад положил возле унитаза на случай, если
ему захочется почитать, когда возникнут проблемы с желудком. Но сейчас углубиться в чтение ему не удалось. Зазвонил телефон, и жизнь не стала казаться лучше, когда
Бублански понял, что это главный прокурор Рикард Экстрём. Его звонок означал не просто работу, а скорее всего
работу, имеющую важное политическое и медийное значение. Иначе Экстрём увернулся бы, как змея.
– Привет, Рикард, рад тебя слышать, – сказал Бублански. –
Но я, к сожалению, занят.
– Что… нет-нет, только не для этого, Ян. Это ты просто не можешь пропустить. Я слышал, что у тебя сегодня выходной…
– Действительно, но я собираюсь… – Ему не хотелось говорить «в синагогу», его еврейство не слишком одобряли на
работе. – …К врачу, – добавил он.

– Ну, тогда никаких проблем. Ведь мы все на грани заболевания. Дело важное, Ян. Мне даже звонила министр промышленности Лиса Грин, и она уже в курсе, что расследованием займешься ты.
– Мне крайне трудно поверить, что Лиса Грин знает, кто я
такой.
– Ну, возможно, не по имени… да она, в общем-то, и не
имеет права вмешиваться. Но мы все сходимся на том, что
нам необходим лучший специалист.
– Лесть на меня больше не действует, Рикард. Что там за
дело? – спросил Бубла, сразу же пожалев об этом.
Сам вопрос уже говорит о полусогласии, и было заметно,
что Рикард Экстрём воспринял его как маленькую победу.
– Сегодня ночью в своем доме в Сальтшёбадене был убит
профессор Франс Бальдер.
– А кто это?

– Что ты имеешь в виду? На грани?

– В области чего?

– Что-то в этом роде.

– Он занимался нейронными сетями, цифровыми квантовыми процессами и тому подобным.

Зингер Исаак Башевис (1904-1991) — американский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1978 г.
43

123

– Не совсем.

– Один из наших самых известных ученых международного
уровня. Он ведущий специалист в мире в области AI-технологий.

– Ты заболел?

124

– По-прежнему ничего не понимаю.

– Звучит неважно.

– Иными словами, он пытался заставить компьютеры думать… ну, просто-напросто подражать человеческому мозгу.

– Да, работа кажется очень профессиональной, и в довершение всего им, похоже удалось хакнуть охранную сигнализацию.

«Подражать человеческому мозгу»? Яна Бублански заинтересовало, как отнесется к этому раввин Гольдман.

– Значит, их было несколько?

– Полагают, что он уже подвергался промышленному шпионажу, – продолжал Рикард Экстрём. – Отсюда интерес Министерства промышленности. Ты наверняка знаешь, как
торжественно Лиса Грин говорила о защите шведских исследований и инновационных технологий.

– Мы думаем, да. Кроме того…

– Да, пожалуй.
– К тому же ему явно угрожали. У Бальдера имелась полицейская охрана.

– Которые безумно понравятся СМИ, – продолжил Экстрём.
– Оказалось, например, что алкашом, появившимся у ворот, был ни больше ни меньше как Лассе Вестман.

– Ты хочешь сказать, что его убили, невзирая на это?

– Артист?

– Возможно, охрана была не из лучших – его охраняли
Флинк и Блум из обычной полиции.

– Именно. И это крайне неприятно.

– Казановы?

– Отчасти, разумеется, да, но ещё и потому, что мы рискуем
заполучить массу скользких бракоразводных проблем.
Лассе Вестман утверждал, что явился туда, чтобы забрать
домой восьмилетнего пасынка, которого Франс Бальдер
держал у себя, мальчика… Подожди минутку… я должен посмотреть, чтобы сказать правильно… мальчика, которому
Бальдер, правда, приходится биологическим отцом, но за
которым он, согласно постановлению об опеке, не способен ухаживать.

– Есть кое-какие щекотливые детали.
– Которые понравятся СМИ?

– Потому что попадет на первые страницы газет?

124

– Да, причем их бросили туда посреди ночи, во время бури
и всеобщего хаоса. В их защиту, правда, можно сказать, что
им пришлось нелегко. Там была неразбериха. Франса Бальдера застрелили в голову, пока парням пришлось разбираться с каким-то алкашом, откуда ни возьмись появившимся у ворот. Ну, сам понимаешь, убийца воспользовался
шансом, когда их внимание ненадолго отвлекли.

– Да?

125

– Почему же профессор, который может заставлять компьютеры походить на людей, вдруг оказался не способен ухаживать за собственным ребенком?
– Потому что ему раньше катастрофически не хватало чувства ответственности, и вместо того, чтобы смотреть за сыном, он работал и, если я правильно понял, был вообще
безнадежно плохим отцом. История в любом случае деликатная. Маленький мальчик, который, следовательно, не
должен был находиться у Бальдера, по всей видимости, стал
свидетелем убийства.

– Я бы сказал, что у тебя нет выбора. Кроме того, самое
лучшее я припас под конец.
– И что же это?
– Микаэль Блумквист.
– А с ним что?
– Он по какой-то причине тоже там находился. Полагаю, что
Франс Бальдер обратился к нему, чтобы что-то поведать.
– Посреди ночи?

– Господи! И что он говорит?

– Очевидно.

– Ничего.

– И потом его застрелили?

– Он в тяжелом шоке?

– Перед самым приходом Блумквиста, и тот, похоже, даже
мельком видел убийцу.

– Наверняка, но он вообще не разговаривает. Он немой и
страдает тяжелой формой умственной отсталости. Поэтому
нам от него никакой пользы не будет.
– Значит, предстоит долгое расследование.
– Если только не окажется, что у Лассе Вестмана имелась
причина для появления как раз в тот момент, когда убийца
проник на первый этаж и застрелил Бальдера. Вероятно,
очень важно, чтобы ты побыстрее допросил Вестмана.
– При условии, что я возьму расследование на себя.
– Ты уверен?

– Ты что? – спросил Рикард Экстрём.
– Просто у меня небольшой кашель. Значит, теперь вы боитесь, что вам на голову свалится частный детектив, который
выставит вас всех не в лучшем свете…

125

– Возьмешь.

Ян Бублански засмеялся. Такая реакция была неправильной со всех мыслимых точек зрения, и он не мог её объяснить даже самому себе. Возможно, он отреагировал так от
нервного напряжения или же от ощущения, что все в жизни
повторяется.

126

– Хм, пожалуй. В любом случае мы предполагаем, что «Миллениум» уже готовит материал, и я в данный момент пытаюсь изыскать законную возможность остановить их или, по
крайней мере, поставить в определенные рамки. Не исключено, что это дело можно считать касающимся безопасности государства.
– Значит, нам на голову сядет ещё и СЭПО?
– Без комментариев, – ответил Экстрём.
«Пошел к черту», – подумал Бублански.
– Этим делом занимаются Рагнар Улофссон и другие из отдела Охраны промышленности? – спросил он.
– Как я уже сказал, без комментариев. Когда ты можешь
приступить?
«Пошел к черту ещё раз», – подумал Бублански.
– Я приступлю только при определенных условиях, – сказал
он. – Я хочу, чтобы со мною работала моя обычная команда: Соня Мудиг, Курт Свенссон, Йеркер Хольмберг и
Аманда Флуд.
– Конечно, хорошо, но тебе придадут ещё Ханса Фасте.
– Ни за что! Только через мой труп!

– Тебе известно, что ты безнадежен?

– Значит, Фасте будет нашим маленьким агентом СЭПО?
– Отнюдь, но я считаю, что всем рабочим группам полезно
иметь кого-то, кто мыслит по-другому.
– Значит, когда мы, остальные, избавились от всех предрассудков и предвзятых мнений, нам навязывают человека,
который потянет нас обратно?
– Не говори глупостей.
– Ханс Фасте – идиот.
– Нет, Ян, он вовсе не идиот, а скорее…
– Кто же?
– Консерватор. Человек, который не позволяет себе поддаваться последним феминистским веяниям.
– И даже первым веяниям… Он, возможно, только сейчас
признал за женщинами право голоса.
– Возьми себя в руки, Ян. Ханс Фасте является в высшей
степени надежным и лояльным следователем, и я больше
не хочу это обсуждать. У тебя есть ещё какие-нибудь требования?
«Чтобы ты куда-нибудь провалился», – подумал Бублански.
– Я хочу сходить к врачу, и чтобы пока расследованием руководила Соня Мудиг, – сказал он.
– Разве это разумно?

126

– Сорри, Ян, это не обсуждается. Радуйся, что тебе разрешают выбрать всех остальных.

– Мне доводилось это слышать.

127

– Чертовски разумно, – прошипел он.
– Ладно, ладно, я прослежу за тем, чтобы Эрик Цеттерлунд
передал ей дела, – ответил Рикард Экстрём, скорчив гримасу.
Прокурор был совсем не уверен, что сам согласился бы
взяться за это расследование.
Алона Касалес редко работала по ночам. В течение нескольких лет ей удавалось уклоняться от этого, не без оснований ссылаясь на ревматизм, который периодически вынуждал её принимать сильнодействующие таблетки «Кортизона». От них её лицо приобретало лунообразную форму,
давление подскакивало вверх, и ей требовались нормальный сон и правильный жизненный распорядок. Тем не менее сейчас она находилась на рабочем месте. Было десять
минут четвертого ночи. Алона под небольшим дождем проехала на машине от дома, из городка Лорел в Мэриленде,
по шоссе 175-Ист и миновала указатель «АНБ, следующий
поворот направо, только для сотрудников».

Вид у Нидхэма был совершенно безумный; в данный момент он стоял, отчитывая молодого мужчину, лицо которого
излучало леденящий бледноватый свет – вообще странный
парень, подумала Алона, как, впрочем, и вся компания
юных гениев хакерского дела, собранная Эдом. Парень
был молодой, анемичный, с прической точно прямо из ада.
Кроме того, он странно сутулился – ему словно сводило судорогой плечи. Он периодически вздрагивал, возможно,
всерьез пугаясь, а когда Эд поддал ногой по ножке стула,
стало ещё хуже. Парень, похоже, ожидал оплеухи, затрещины. Но тут произошло нечто неожиданное. Эд-Кастет
успокоился и потрепал парня по волосам, как любящий
отец, что было ему не свойственно. Нидхэм не слишком-то
любил нежности и пустую болтовню. Он был ковбоем и никогда не решился бы проделать нечто столь подозрительное, как обнимать мужчину. Но, возможно, Эд пребывал в
таком отчаянии, что даже решился проявить немного человечности. Брюки у него были расстегнуты, рубашка закапана кофе или кока-колой, лицо нездорово налилось кровью, а голос стал настолько хриплым и грубым, как будто он
слишком много кричал, и Алоне подумалось, что никому в

127

После заграждений и электрифицированного ограждения
она направилась в сторону черного, напоминающего куб
главного здания Форт-Мида и припарковалась на большой
беспорядочной стоянке справа от голубого, похожего на
мяч для гольфа обтекателя, кишащего параболическими антеннами, и, пройдя через турникеты, поднялась на свое рабочее место на двенадцатом этаже. Особой активности там

не наблюдалось, однако общая атмосфера была накалена.
Алона довольно быстро сообразила, что ощущение повышенной серьезности распространяется по всему помещению от Эда-Кастета и его молодых хакеров, и, несмотря на
близкое знакомство с Эдом, подходить к нему здороваться
она не стала.

128

его возрасте и при его тучности не следует себя так изматывать.
Хотя прошло лишь около полутора суток, казалось, будто Эд
и его парни прожили здесь неделю. Повсюду валялись стаканчики из-под кофе, остатки еды быстрого приготовления,
заношенные бейсболки и худи, а от тел исходил кисловатый
запах пота и напряжения. Компания совершенно очевидно
переворачивала весь мир вверх дном в попытке отследить
того хакера, и Алона в конце концов крикнула им с наигранным задором:
– Навалитесь посильней, ребята!
– Если б ты только знала…
– Ладно, ладно. Главное, засадите этого мерзавца!
Алона слегка кривила душой. Втайне она считала вторжение немного забавным. У них многие, похоже, считают, что
могут делать все, что угодно, будто имеют карт-бланш, и им,
пожалуй, даже полезно понять, что другая сторона способна
нанести ответный удар. «Тот, кто наблюдает за народом, в
конце концов сам оказывается под наблюдением народа»,
– так написал хакер, и Алона находила это довольно забавным, хотя, разумеется, не соответствующим действительности.

Намек на роман Джеймса Бэмфорда «Дворец головоломок: отчет про АНБ, самое
засекреченное американское агентство».
44

Убийство показывало, что она правильно истолковала сигналы, и теперь ей надо было посмотреть, не сможет ли она
продвинуться ещё на шаг. Поэтому она зашла в свой компьютер и открыла файл с общей картиной организации, во
главе которой стоял неуловимый мистический Танос, но где
имелось ещё несколько установленных имен, таких как
Иван Грибанов, депутат русской Думы, и немец Грубер – человек с отличным образованием, в прошлом подонок из
большой и разветвленной сети, торговавшей людьми.
Вообще-то, она не понимала, почему у них этому делу отводилось столь скромное место и почему шефы все время отсылали её к другим, более рядовым организациям по
борьбе с преступностью. Ей же казалось вполне правдоподобным, что данная группировка может пользоваться государственной защитой или иметь связи с русской разведкой
и что в целом это можно рассматривать как часть торговой
войны между Востоком и Западом. Несмотря на небольшой
объем материала и почти полное отсутствие однозначных
доказательств, все же налицо были явные признаки того,

128

Здесь, во «Дворце головоломок» (44), господствовали над
всем, и их недостаточность проявлялась только тогда, когда

они пытались разобраться в чем-нибудь действительно серьезном, как она сейчас. Её разбудил телефонный звонок
Катрин Хопкинс, которая сообщила, что шведский профессор убит у себя дома, под Стокгольмом, и хотя для АНБ это
дело особой важности не представляло – по крайней мере,
пока, – для Алоны оно кое-что означало.

129

что западная технология похищается и попадает в руки к
русским.
Правда, составить общую картину действительно трудно, и
не всегда даже удается установить, совершено ли преступление – или же просто в другом месте, по случайному стечению обстоятельств разработали аналогичную технологию.
Кража в промышленности стала теперь понятием в высшей
степени растяжимым. Там все время воруют и заимствуют
– иногда в качестве части креативного обмена, иногда в
силу того, что посягательству придается юридическая легитимность.
Крупные предприятия регулярно, с помощью грозных адвокатов, до смерти запугивают небольшие компании, и никто
не видит ничего странного в том, что отдельные изобретатели оказываются более или менее бесправными. Кроме
того, промышленный шпионаж и хакерские атаки часто
рассматриваются как чуть ли не обычный анализ окружающего мира, и трудно утверждать, что здесь, во «Дворце головоломок», способствуют какому-нибудь подъему морали в
данной сфере.

– Эд, чем я обязана такой чести?
– Похоже, у нас появилась общая проблема.
– Присаживайся, старичок. Тебе надо посидеть.
– Или чтобы меня растянули на дыбе. Знаешь, на мой ограниченный взгляд…
– Не принижай себя, Эд.
– Ни черта я себя не принижаю. Но, как тебе известно,
меня не волнует, высокий у кого-то чин или нет, или кто там
что считает. Я концентрируюсь на своем. Я защищаю наши
системы, и единственное, что меня действительно впечатляет, это профессионализм.
– Ты завербовал бы самого дьявола, будь он талантливым
компьютерщиком.
– Во всяком случае, я испытываю уважение к любому
врагу, если он достаточно компетентен. Ты меня понимаешь?
– Понимаю.
– Я начинаю думать, что мы с ним похожи и лишь по чистой
случайности находимся по разные стороны. Как ты наверняка слыхала, RAT – шпионская программа – проникла в

129

С другой стороны… От убийств нельзя отмахиваться с такой
же легкостью, и Алона прямо-таки торжественно решила перевернуть все до единого фрагменты пазла, чтобы попытаться пробить в группировке брешь. Но далеко не продвинулась. Она успела, по сути дела, только вытянуть руки и помассировать затылок, когда услышала позади себя шаги и
пыхтение.

Это оказался Эд, и вид у него был весьма странный, совершенно перекошенный. Вероятно, у него спина тоже надломилась. Стоило Алоне взглянуть на него, как её собственной
шее сразу стало лучше.

130

наш сервер и дальше, во внутреннюю сеть; а эта программа, Алона…
– Да?
– Прямо чистая музыка. Так компактно и элегантно написана…
– Ты встретил достойного противника.
– Несомненно, и то же относится к сидящим там моим парням. Они изображают возмущение и патриотизм, или черт
знает, что ещё. А на самом деле им больше всего хочется
встретиться с этим хакером и выразить ему свое восхищение, и какое-то время я тоже пытался думать: «Ладно, хорошо, переживем! Ущерб, пожалуй, не так уж велик. Просто
одному хакеру-гению захотелось блеснуть, и, возможно, это
даже пойдет на пользу». Гоняясь за этим персонажем, мы
уже узнали массу всего о собственной уязвимости. Но потом…
– Да?
– Потом я начал задумываться, а не обманули ли меня, не
является ли вся эта демонстрация с моим почтовым сервером просто дымовой завесой, прикрытием для чего-то другого.
– Для чего же?
– У меня просыпается любопытство.

– Даже «Обществом Пауков». Но, пожалуй, в основном в
шутку.
– Хакер искал информацию об этой компашке и их сотрудничестве с «Солифоном», и тогда я подумал, что он, возможно, сам принадлежит к группировке и хотел узнать, что
нам про них известно.
– Звучит вполне правдоподобно. Они явно умелые хакеры.
– Но потом я снова засомневался.
– Почему?
– Потому что выглядит так, будто хакер ещё хотел нам что-то
показать. Знаешь, ему удалось создать себе статус суперпользователя, и поэтому он смог читать документы, с которыми, возможно, не знакомилась даже ты, – документы с
высокой степенью секретности. Правда, файл, который он
скопировал и скачал, настолько трудно зашифрован, что ни
у него, ни у нас нет шансов его прочесть, если только написавший его гад не выдаст нам личные ключи, но тем не менее…
– Что?

130

– Для того, чтобы кое-что узнать.

– Ему стоит проснуться. Нам удалось установить, что
именно искал хакер, и речь, по большому счету, идет об одном и том же – о группировке, которой занималась ты,
Алона. Не называют ли они себя «Пауками»?

131

– Хакер через нашу собственную систему обнаружил, что
мы тоже сотрудничаем с «Солифоном» точно таким же образом, как «Пауки». Ты об этом знала?
– Нет, черт возьми, нет…

– Значит, да?
– И да, и нет, – ответила Алона. – Я собираюсь по-прежнему концентрироваться на том, чтобы узнать, кто застрелил Франса Бальдера.

– Я так и предполагал. Но, похоже, дело обстоит так, что у
нас тоже имеются люди в группе Экервальда. «Солифон»
оказывает «Паукам» и нам одни и те же услуги. Эта компания является частью нашего промышленного шпионажа, и
наверняка именно поэтому твое задание так задвигáли.
Они боятся, что твое расследование забрызгает дерьмом и
нас.

– Но ты будешь делиться со мной информацией?

– Проклятые идиоты.
– Тут я, наверное, с тобой согласен, и, пожалуй, вполне вероятно, что тебя теперь вообще отстранят от этой работы.

– Тут ты можешь не волноваться. Неважно, насколько хитроумно он действовал. Мы в любом случае намерены найти
его и содрать с него шкуру живьем.

– Тогда я им такое устрою, что мало не покажется.

– Куда же подевалось все твое уважение к противнику?

– Успокойся, успокойся, существует другой выход, поэтомуто, в частности, я и дотащил свое несчастное тело аж до твоего стола. Ты сможешь вместо этого начать работать на
меня.

– Оно на месте, подруга. Но мы его все равно отделаем и
засадим в тюрягу, пожизненно. Ни одному гаду не позволено взламывать мою систему.

– О’кей.
– Хорошо.
– Но послушай, – продолжила она, – если хакер настолько
ловок, неужели ему не хватило ума замести за собой
следы?

Глава 13. 21 ноября.

– Этот проклятый хакер наверняка знает о «Пауках», и если
нам удастся вычислить его, то, пожалуй, мы оба совершим
прорыв, и тогда у тебя появится шанс говорить любую
правду.

Микаэлю Блумквисту не удалось особенно долго проспать и
на этот раз. События ночи не отпускали его, и в четверть
двенадцатого утра он сел в постели и сдался.

– Понимаю, к чему ты клонишь…

131

– Что ты имеешь в виду?

132

Он отправился на кухню, приготовил два бутерброда с ветчиной прошутто и сыром «Чеддер» и наполнил тарелку йогуртом с мюсли. Но есть не хотелось, и вместо еды Микаэль
сделал ставку на кофе, воду и таблетки от головной боли. Он
выпил пять или шесть стаканов минеральной воды, принял
две таблетки «Альведона», достал тетрадку с гранитолевой
обложкой и попробовал суммировать произошедшее. Однако особенно далеко продвинуться ему не удалось. Разразился форменный ад. Начали трезвонить телефоны, и Микаэль довольно быстро сообразил, что случилось.
Новость произвела эффект разорвавшейся бомбы, а состояла она в том, что «знаменитый журналист Микаэль Блумквист, и артист Лассе Вестман» находились в центре «мистической» драмы с убийством; мистической потому, что никто,
похоже, не мог вычислить, каким образом во время убийства шведского профессора двумя выстрелами в голову на
месте преступления из всех людей оказались именно Вестман и Блумквист, вместе или по отдельности. В вопросах содержались некие намеки – наверняка потому, что Микаэль
не скрывал, что поехал туда, невзирая на поздний час, поскольку думал, что Бальдер способен рассказать нечто важное.
– Я был там по долгу профессии, – говорил он.

Бурная деятельность в редакции напомнила ему о прежних
днях. Повсюду, буквально в каждом углу, сидели коллеги и
сосредоточенно работали. Эрика наверняка произнесла
кое-какие подстрекательские речи, и все явно прониклись
важностью момента. Дело было не только в том, что до
дэдлайна оставалось десять дней. Над ними витала угроза
со стороны Левина и «Сернер», и вся компания, казалось,
настроилась на борьбу. Тем не менее при виде его все,
естественно, встрепенулись и захотели услышать о Бальдере, о ночных событиях и о его реакции на выпады норвежцев. Однако Микаэль не намеревался отставать от
остальных.
– Потом, попозже, – отговорился он и подошел к Зандеру.
Андрею было двадцать шесть лет, и он являлся самым молодым членом коллектива. Он проходил в журнале практику и
осел у них, иногда, как сейчас, замещая постоянного сотрудника, иногда работая внештатно. Микаэля мучило то,
что они не могут взять его на постоянную должность, особенно после того, как взяли Эмиля Грандена и Софи Мел-

132

Ему приходилось излишне много оправдываться. Но он чувствовал в вопросах обвинение и хотел дать объяснения,
хотя это и могло спровоцировать других репортеров начать

копаться в том же материале. На остальные вопросы он отвечал: «Без комментариев», – правда, эта реплика тоже не
казалась ему идеальной. Но плюсом этих слов, по крайней
мере, являлось то, что они звучали прямо и четко. Затем
Микаэль выключил мобильный телефон, снова облачился в
старую шубу отца и отправился в город, по направлению к
Гётгатан.

133

кер. На самом деле он предпочел бы видеть в штате Андрея. Но тот пока не считался именем и, возможно, попрежнему писал недостаточно хорошо.
К тому же он был замечательным командным игроком, что
было хорошо для журнала, но не всегда хорошо для него самого – в такой меркантильной отрасли. Парню явно недоставало тщеславия, хотя у него имелись для этого все основания. Он выглядел, как молодой Антонио Бандерас, и схватывал все быстрее большинства. Ему хотелось просто участвовать и создавать хорошую журналистику, а ещё он любил
«Миллениум», и Микаэль внезапно ощутил, что любит тех,
кто любит «Миллениум». В один прекрасный день он сделает
для Зандера что-нибудь потрясающее.

– Ты хочешь сказать, что в данный момент мне больше
всего требуется очаровательная и умная женщина?
– Не совсем. Но профессор Шариф только что звонила, поскольку поняла, что Франс Бальдер хотел тебе что-то рассказать. Она думает, что знает, о чем могла идти речь, и очень
хочет с тобой поговорить. Возможно, чтобы просто выполнить его собственную волю. Мне это кажется идеальным
стартом.
– Ты собрал о ней сведения?

– Ничего. Вкалываю.

– Естественно, и, конечно, мы не можем исключить того,
что у неё имеется собственный интерес. Но она хорошо
знала Бальдера. Они вместе учились и написали в соавторстве несколько научных статей. Имеется также пара-тройка
снимков, где они вместе в разных компаниях. Её имя очень
весомо в своей сфере.

– Другого я и не ожидал. Что тебе удалось раздобыть?

– Ладно, я пошел. Ты сообщишь ей, что я уже иду?

– Довольно многое. Все лежит у тебя на столе, и ещё я
написал резюме. Но можно дать тебе совет?

– Хорошо, – сказал Андрей и дал Микаэлю точный адрес.

– Привет, Андрей, – поздоровался он. – Как дела?

– Хороший совет – это как раз то, что мне надо.
– Тогда беги прямиком на Цинкенсвэг и пообщайся с Фарах Шариф.
– С кем?

133

– С одним очень красивым профессором компьютерных
наук, которая там живет и взяла на сегодня выходной.

Получилось точно, как накануне. Микаэль покинул редакцию, едва успев туда прийти; по пути к Хурнсгатан он на
ходу читал собранный материал. Раза два или три Блумквист натыкался на людей, но был настолько сконцентрирован, что толком не извинился, и поэтому его самого удивило, что он не пошел прямо к Фарах Шариф, а задержался
в кафе-баре «Мельквист» и стоя выпил два двойных эспрессо. Не только чтобы выгнать из тела усталость. Он думал, что кофеиновый шок поможет от головной боли.

134

Правда, потом засомневался в правильности такого лекарства. Выходя из кафе, Микаэль чувствовал себя хуже, чем,
когда вошел, – и не из-за эспрессо. Всему виной были дебилы, которые прочли о ночной драме и выкрикивали разные идиотские реплики. Говорят, молодежь больше всего
мечтает об известности. Ему бы следовало объяснить им,
что стремиться к ней не стоит. Ты просто звереешь от неё,
особенно если не выспался и повидал такое, что человеку
вообще лучше не видеть.
Блумквист продолжил путь по Хурнсгатан, мимо «Макдоналдса» и продовольственного магазина, перешел наискосок
Рингвэген, бросив взгляд направо, и замер так, будто увидел нечто важное. Что же здесь могло быть важного? Ничего! Просто безнадежно аварийный перекресток с большим количеством выхлопных газов. Но потом он понял.
Светофор! Именно этот светофор нарисовал с математической точностью Франс Бальдер, и Микаэль во второй раз
удивился сюжету. Даже в качестве пешеходного перехода
это место ничего особенного собой не представляло – разметка затертая и непритязательная. С другой стороны, может, в этом и заключался смысл…

Все утренние часы инспектор уголовной полиции Соня Мудиг провела за интенсивной работой. Сейчас она сидела у
себя в кабинете и ненадолго отвлеклась, бросив взгляд на
стоявшую на письменном столе фотографию в рамочке. На
снимке был её шестилетний сын Аксель, бурно радовавшийся на футбольном стадионе забитому голу. Соня воспитывала сына одна, и для создания нормальной жизни ей периодически приходилось изрядно крутиться. Она холодно
прикинула, что в ближайшее время тоже придется как-то
выкручиваться. В дверь постучали. Это, наконец, явился
Бублански, а значит, она сможет передать ему ответственность за расследование. Правда, по виду Бублы не казалось, что ему хочется за что-либо отвечать.
Он был, против обыкновения, хорошо одет – в пиджаке,
свежевыглаженной голубой рубашке и при галстуке; волосы
были зачесаны на лысину, мечтательный взгляд где-то блуждал. Похоже, он думал, о чем угодно, кроме расследований
убийств.
– Что сказал врач? – поинтересовалась Соня.
– Врач сказал, что важно не то, верим ли мы в Бога. Бог не
мелочен. Важно, чтобы мы понимали, что жизнь сложна и
богата. Надо ценить её, а ещё пытаться сделать мир лучше.

134

Сюжет тут ни при чем; главное – что человек в нем видит.
Художественное произведение существует в глазах наблюдателя, да и никакого отношения к делу это не имеет. Разве
что рассказывает о том, что Франс Бальдер здесь когда-то
был – возможно, сидел где-то на стуле, наблюдая за светофором…

Микаэль пошел дальше, мимо стадиона «Цинкендамм», и
свернул направо на Цинкенсвэг.

135

Тот, кто найдет баланс между тем и другим, приблизится к
Богу.

– Как обстоят дела с сыном Бальдера? – спросил Бублански. – Его ведь зовут Августом?

– Значит, на самом деле ты был у своего раввина?

– Трудно сказать, – ответила Соня. – Он сейчас у матери.
Его обследовал психолог.

– Верно.
– Ладно, Ян. Не знаю, что могу предпринять в отношении
того, чтобы ценить жизнь. Разве что угостить тебя кусочком
швейцарского апельсинового шоколада, который у меня
случайно оказался в столе. Но если мы поймаем парня, застрелившего Франса Бальдера, то определенно сделаем
мир немного лучше.
– Швейцарский апельсиновый шоколад и раскрытое убийство кажутся мне хорошим началом.
Соня достала шоколад, отломала кусочек и дала Бублански,
который принялся жевать его с некоторым благоговением.
– Изысканно, – произнес он.
– Конечно.
– Представляешь, если бы жизнь иногда могла быть такой,
– сказал он, указывая на фотографию ликующего Акселя у
неё на столе.
– Что ты имеешь в виду?

– Да, вот именно.

– К сожалению, пока немногое. Мы установили тип оружия.
Пистолет «Ремингтон 1911 R1 Кэрри», вероятно, довольно
недавно купленный. Мы будем продолжать проверку, но я
почти уверена в том, что нам не удастся его отследить. У
нас есть снимки с камер наблюдения, мы их анализируем,
но, как ни вертим, лица мужчины не видим и не находим
никаких отличительных признаков, никаких родимых пятен,
ничего, кроме наручных часов, которые отрывочно просматриваются и выглядят дорогими. Одежда у парня черная. Бейсболка серая, без надписей. Йеркер говорит, что
он двигается, как заправский наркоман. На одном из снимков он держит маленький черный ящик – вероятно, какойто компьютер или GSM-подстанцию. По всей видимости, с
его помощью он хакнул охранную сигнализацию.
– Это я уже слышал. А как можно хакнуть сигнализацию?
– Йеркер в этом тоже разбирался; это нелегко, особенно
сигнализацию такого уровня, но возможно. Система была
подключена к Сети и мобильной системе и постоянно посылала информацию в офис «Милтон секьюрити», расположенный возле Шлюза. Вполне возможно, что парень при помощи своего ящика записал какую-то частоту сигнализации

135

– Если бы счастье давало себя знать с такой же силой, как
боль, – продолжил он.

– А что у нас уже есть?

136

и сумел хакнуть её таким образом. Или же столкнулся с
Бальдером на какой-нибудь прогулке и электронным образом похитил информацию с NFC профессора.
– С чего?
– С Near Field Communication (45), функции в мобильном телефоне Франса Бальдера, при помощи которой тот включал
сигнализацию.
– Раньше, когда воры пользовались «фомкой», было проще,
– заметил Бублански. – Никаких машин в окрестностях?
– Метрах в ста у обочины стоял припаркованный черный
автомобиль, который периодически заводил мотор, но видела машину только пожилая дама по имени Биргитта Руус,
а она не имеет представления, что это была за марка. Говорит, возможно, «Вольво». Или такая, как у её сына. А у сына
«БМВ».
– Тоскливо.
– Да, на поисковом фронте все выглядит довольно мрачно,
– продолжила Соня Мудиг. – Преступники воспользовались
ночью и бурей. Они могли беспрепятственно перемещаться
по окрестностям, и за исключением показаний Микаэля
Блумквиста, у нас есть только одно наблюдение. Им поделился тринадцатилетний Иван Греде, немного чудной худенький парень, в детстве болевший лейкемией, который

– Не лучшая комбинация.
– Да, религия и насилие в «одном флаконе» обычно ничего
хорошего не предвещают. Правда, Иван не уверен, осенял
ли он себя крестом. Говорит, что это походило на крест с какой-то добавкой. Или, возможно, на военную присягу. Иван
поначалу боялся, что мужчина зайдет в воду и покончит с
собой. Во всей ситуации чувствовалась какая-то торжественность и агрессивность.
– Но самоубийство не состоялось.
– Нет. Мужчина побежал дальше, в сторону дома Бальдера.
Он был с рюкзаком, в черной одежде, возможно, в камуфляжных брюках. Мощный и хорошо тренированный, он
напомнил Ивану его старые игрушки – воинов ниндзя.
– Тоже звучит не больно хорошо.
– Совсем не хорошо, и, по-видимому, этот же мужчина стрелял в Микаэля Блумквиста.
– И Блумквист не видел его лица?
возможность обмена данными между устройствами, находящимися на расстоянии
около 10 см.

136

«Коммуникация ближнего поля», «ближняя бесконтактная связь» (англ.) — технология беспроводной высокочастотной связи малого радиуса действия, которая дает
45

полностью обставил свою комнату в японском стиле. Говорит не по годам рассудительно. Иван посреди ночи ходил в
туалет и из окна ванной видел возле кромки воды здорового мужчину. Тот смотрел на залив и крестился кулаками.
По словам Ивана, это выглядело одновременно агрессивно
и религиозно.

137

– Нет, он бросился на землю, когда мужчина обернулся и
выстрелил. Кроме того, все произошло очень быстро. Но,
по словам Блумквиста, мужчина, вероятно, прошел военную подготовку, что совпадает с наблюдениями Ивана
Греде, и я могу только согласиться с ними. Быстрота и эффективность операции указывают на то же.
– А вам удалось понять, почему там оказался Блумквист?

– Теперь, похоже, звонят журналисту… Ну, все это чистейшей воды догадки. Нам известно только то, что Бальдер
наговорил на автоответчик Блумквиста. О том, что именно
он собирался рассказать, мы не имеем ни малейшего
представления. Микаэль говорит, что тоже не знает, и я ему
верю. Но в этом я, похоже, довольно одинока. Рикард Экстрём – кстати, невероятный зануда – убежден в том, что
Блумквист утаивает информацию, которую намерен опубликовать у себя в журнале. Но мне трудно в это поверить.
Всем известно, что Блумквист хитрый дьявол, но он не из
тех, кто станет сознательно вредить полицейскому расследованию.
– Это точно.
– Проблема только в том, что Экстрём рвется в наступление, как идиот, и заявляет, что Блумквиста следует арестовать за ложные показания и неповиновение, и бог знает за
что ещё. Он шипит, что тот знает больше. Такое впечатление, что он будет действовать.
– Едва ли это приведет к чему-нибудь хорошему.
– Да, и учитывая мощь Блумквиста, думаю, нам лучше оставаться с ним друзьями.
– Предполагаю, нам придется его снова допросить.
– Согласна.

137

– О, да. Если сегодняшней ночью что-то было сделано как
следует, то это допрос Блумквиста. Можешь посмотреть
сам, – Соня протянула ему распечатку. – Он общался с одним из бывших ассистентов Бальдера, который утверждает,
что к профессору в компьютер вломились и похитили его
технологию, и Блумквиста эта история заинтересовала. Он
захотел связаться с Бальдером, но тот не объявлялся. Он
обычно ни с кем не общался. Жил в последнее время изолированно и почти не вступал в контакт с внешним миром.
Всеми покупками и делами занималась экономка, которую
зовут… погоди-ка… Лотти Раск, фру Раск, которой, кстати,
было строго приказано не говорить ни слова о том, что в
доме присутствует сын. Я к этому сейчас вернусь. Но сегодня ночью что-то произошло. Подозреваю, что Бальдер волновался и хотел выплеснуть наружу нечто, его тяготившее.
Не забудь, что ему как раз сообщили о серьезной угрозе.
Кроме того, у него сработала сигнализация, и за домом
наблюдали двое полицейских. Возможно, он предчувствовал, что его дни сочтены. Не знаю. Как бы то ни было, он
посреди ночи позвонил Блумквисту и захотел что-то рассказать.

– В прежние времена в таких случаях вызывали священника.

138

– А что Лассе Вестман?

– Да?

– Его мы только что выслушали, и история, не слишком
вдохновляющая. Вестман побывал в ресторанах «КБ» и «Театергриллен», в баре при Опере и ещё бог знает где и час
за часом кричал и возмущался по поводу Бальдера и мальчика. Его приятели просто обалдели от этого. Чем больше
Вестман пил и чем больше пускал денег на ветер, тем
больше зацикливался.

– Бальдер написал несколько заявлений, которые не отослал – возможно, из-за своей правовой ситуации, – но из
них явно следует, что он подозревал Лассе Вестмана в избиении сына тоже.

– Почему это было для него так важно?
– Отчасти потому, что у него, наверное, был пунктик – типичная заморочка алкаша. Я знаю это по своему старому
дяде. Каждый раз, как он напивался, ему что-нибудь втемяшивалось в голову. Но дело, разумеется, этим не ограничивалось, и поначалу Вестман все время говорил о решении
суда об опеке; и будь он другим, более душевным человеком, это могло бы, пожалуй, кое-что объяснить. Тогда можно
было бы подумать, что он хотел мальчику добра. Но теперь…
ты ведь знаешь, что Лассе Вестман в свое время был осужден за избиение.
– Я этого не знал.
– Несколько лет назад он жил с этой модной блогершей Ренатой Капусински. Он избил её до потери сознания. Кажется, даже откусил ей щеку.
– Кроме того…

– Бальдер увидел на теле мальчика подозрительные синяки,
и его, кстати, поддерживает психолог из Центра по борьбе с
аутизмом. Значит…
– …в Сальтшёбаден Лассе Вестмана едва ли привели любовь и забота.
– Да, скорее деньги. Забрав сына, Бальдер отменил или, по
крайней мере, урезал алименты, которые обязался выплачивать.
– А Вестман не пытался за это на него заявить?
– Наверное, не решился, принимая во внимание обстоятельства.
– Что там ещё говорится в постановлении суда? – спросил
Бублански.
– Что Бальдер был никуда не годным отцом.
– И это правда?
– Во всяком случае, он не был злым человеком, как Вестман. Но у них произошел один инцидент. После развода
Бальдер забирал сына каждые вторые выходные, а жил он

138

– Худо.

– Неужели?

139

в то время в Эстермальме (46), в квартире, с пола до потолка уставленной книгами. В одни из выходных, когда Августу было шесть лет, он находился в гостиной, а Бальдер, как
всегда, сидел, погрузившись в размышления, перед компьютером в соседней комнате. Что именно произошло, нам
неизвестно. Но там имелась маленькая стремянка, стоявшая прислоненной к книжному стеллажу. Август залез на
неё и, очевидно, взял несколько книг под самым потолком
– а затем упал, сломал локоть и, ударившись, потерял сознание. А Франс ничего не слышал. Он просто продолжал
работать и только несколько часов спустя обнаружил, что
Август стонет на полу возле книг. Тут с ним случилась истерика, и он отвез мальчика в травмпункт.
– И потом его полностью лишили права опеки?
– Не только. Было констатировано, что он человек эмоционально незрелый и не способен заботиться о ребенке. Ему
запретили находиться с Августом один на один. Но, честно
говоря, этот приговор вызывает у меня некоторое недоверие.
– Почему?
– Потому что это был процесс без защиты. Адвокат бывшей
жены занял очень жесткую позицию, а Франс Бальдер
только каялся, говорил, что он никчемный, безответственный, не приспособленный к жизни, и бог знает, что ещё.

Эстермальм — район Стокгольма, где живут состоятельные люди.

– Но потом вернулся.
– Да, и на то, судя по всему, имелось несколько причин. У
него похитили технологию, и он, возможно, узнал, кто её
украл. Он пребывал в серьезном конфликте с работодателем. Но думаю, не последнюю роль в его решении сыграл
сын. Женщина из Центра по борьбе с аутизмом, которую я
упоминала – её, кстати, зовут Хильда Мелин, на ранней стадии смотрела на перспективы мальчика очень оптимистично. Но все пошло не так, как она надеялась. Кроме
того, ей сообщили, что Ханна и Лассе Вестман проявляют
безответственность в отношении его школьного образования. Согласно договоренности Августа должны были учить
на дому. Но отвечавшие за обучение специальные педа-

139

46

Суд записал – на мой взгляд, злонамеренно и тенденциозно, – что Бальдер никогда не умел нормально общаться с
другими людьми и постоянно искал прибежище в компьютерах. Поскольку я успела немного присмотреться к его
жизни, я с этим не очень согласна. Суд просто принял его
отягощенные чувством вины тирады и полные самобичевания заявления за правду, но, во всяком случае, Бальдер
проявил колоссальную сговорчивость. Он согласился выплачивать очень большие алименты – думаю, сорок тысяч
крон в месяц, плюс разово выдать девятьсот тысяч крон на
непредвиденные расходы. Вскоре после этого он удалился
в США.

140

гоги, похоже, натравливались друг на друга, и, по всей видимости, имел место также обман с деньгами на учебу и вымышленными именами учителей… ну, в общем, все мыслимое дерьмо. Но это уже другая история, и кому-нибудь потом придется ею заняться.

– По её словам, он был пьян и только что получил большую
роль в новом телесериале, а потому вел себя вообще заносчиво и высокомерно. И тоже согласился. Сколько бы
Вестман ни болтал о благополучии мальчика, я думаю, он
просто был рад от него отделаться.

– Ты упомянула женщину из Центра по борьбе с аутизмом…

– А дальше?

– Да, Хильду Мелин. Заподозрив неладное, она позвонила
Ханне и Лассе, и ей сообщили, что все прекрасно. Однако
что-то подсказывало ей, что это неправда. Поэтому она, вопреки нормальной практике, нанесла им визит без предупреждения, и когда её, наконец, впустили в дом, у неё возникло сильное ощущение, что мальчик не чувствует себя хорошо и явно остановился в развитии. Кроме того, она увидела те самые синяки и после визита позвонила в СанФранциско Франсу Бальдеру и имела с ним долгий разговор. Вскоре после этого профессор вернулся домой и, невзирая на постановление суда, забрал сына к себе, в новый дом в Сальтшёбадене.

– Дальше он передумал, вдобавок его выгнали из сериала
за постоянное пьянство, и тут ему внезапно захотелось вернуть Августа – или, на самом деле, не его, конечно…

– Как же это произошло, если Лассе Вестман так пекся о
своих алиментах?

– А Вестман?

– Именно, и это подтверждают его собутыльники, в частности, этот устроитель праздников, Риндеваль. Когда Вестман
обнаружил, что на его кредитке ничего не осталось, он
сразу начал особенно сильно распинаться про мальчика.
Потом стрельнул у девушки в баре пятьсот крон на такси и
прямо посреди ночи рванул в Сальтшёбаден.
Ян Бублански немного поразмыслил и ещё раз взглянул на
фотографию ликующего Акселя.
– Какая каша, – произнес он.
– Да.
– В нормальных случаях мы бы уже приближались к развязке. Тогда мотив следовало бы искать где-то в тяжбе об
опеке и давнем разводе. Но парни, которые вламываются
в систему сигнализации и выглядят, как воины ниндзя,
сюда не вписываются.

140

– Это тоже вопрос. По словам Вестмана, Бальдер более или
менее похитил мальчика. Но у Ханны другая версия. Она говорит, что когда Франс появился, он казался переменившимся, и она позволила ему забрать мальчика. Она даже
думала, что Августу у него будет лучше.

– А алименты.

141

– Да.

– Парадоксом.

– Кроме того, меня интересует ещё одна вещь.

– В каком отношении?

– Что же?

– Во всех возможных отношениях. Но, пожалуй, прежде
всего потому, что он усиленно работал над тем, что волновало его больше всего остального. Возможно, приблизительно, как Оппенгеймер в Лос-Аламосе. Франс занимался
тем, что, как он полагал, могло стать нашей погибелью.

– Если Август не умел читать, зачем ему понадобились те
книги?
Микаэль Блумквист сидел с чашкой кофе в руках напротив
Фарах Шариф за кухонным столом, смотрел на парк Тантолунден и, сознавая, что это признак слабости, мечтал о том,
чтобы ему не надо было писать репортаж. Ему хотелось бы
просто сидеть здесь, никак на неё не давя.
Возможность выговориться, похоже, ничего ей не даст.
Лицо у неё осунулось, а темные проницательные глаза, видевшие в дверях его прямо насквозь, теперь казались дезориентированными, и временами она бормотала имя
Франса, точно мантру или заклинание. Возможно, она его
любила. Он-то наверняка любил её. В пятьдесят два года
Фарах была пленительной – не красивой в классическом
понимании, но выглядящей, как королева.
– Каким он был? – попытался Микаэль.
– Франс?

47

Сильный искусственный интеллект (англ.).

– Франс хотел воссоздать биологическую эволюцию на цифровом уровне. Он работал над самообучающимися алгоритмами, которые путем проб и ошибок могут усовершенствовать сами себя. Он способствовал также развитию так
называемых квантовых компьютеров, с которыми работают «Гугл», «Солифон» и АНБ. Его целью было создать AGI,
Artificial General Intelligence (47).
– А что это такое?
– Нечто столь же умное, как человек, но в то же время, обладающее быстротой и точностью компьютера во всех дисциплинах механики. Подобное творение дало бы нам колоссальные преимущества во всех областях науки.
– Наверняка.
– Исследования в этой области чрезвычайно обширны, и
хотя большинство прямо не говорит о стремлении достичь
AGI, конкуренция нас к этому подталкивает. Никто не может

141

– Да.

– Я плохо понимаю.

142

позволить себе не создавать максимально умные прикладные программы или сдерживать развитие этой области. Подумайте только, что нами уже создано на данный момент.
Подумайте, например, о том, что имелось в вашем телефоне пять лет назад – и что имеется сегодня.
– Да.
– Раньше, до того, как он стал так скрытен, Франс прикидывал, что мы сможем достичь AGI в ближайшие тридцать-сорок лет, и это звучит глобально. Но лично я думаю, не проявлял ли он излишнюю осторожность. Мощность компьютеров удваивается каждые восемнадцать месяцев, и нашему
мозгу не уловить, что означает такое экспоненциальное
развитие. Знаете, это немного напоминает зернышко риса
на шахматной доске. Вы кладете одно зернышко на первую
клеточку, два – на вторую, четыре – на третью, восемь – на
четвертую…
– И вскоре зернышки риса заполоняют весь мир.

48

Искусственный суперинтеллект (англ.).

– Что мы выйдем за человеческие ограничения. Нас забросит в новый порядок, где механизмы обновляют себя круглые сутки. Всего через несколько дней после достижения
AGI мы получим ASI.
– А это что такое?
– Artificial Superintelligence (48), нечто более интеллектуальное, чем мы. Дальше все пойдет быстрее и быстрее. Компьютеры начнут улучшаться в нарастающем темпе, возможно, с коэффициентом десять, – и станут в сто, в тысячу,
в десять тысяч раз умнее нас; и что случится тогда?
– Скажите.
– Вот именно. Сам по себе интеллект непредсказуем. Мы
не знаем, куда нас заведет человеческий интеллект. И ещё
меньше знаем о том, что произойдет с суперинтеллектом.
– В худшем случае мы станем не больше интересны для
компьютера, чем белые мыши, – вставил Микаэль, подумав о том, что написал Лисбет.
– В худшем случае? Девяносто процентов нашей ДНК одинаковы с мышами, и мы считаемся примерно в сто раз умнее, в сто раз, не больше. Здесь же мы стоим перед чем-то
совершенно новым, не имеющим, согласно математиче-

142

– Темпы прироста только увеличиваются и в конце концов
выходят из-под нашего контроля. Самое интересное, однако, не когда мы достигнем AGI, а что произойдет потом.
Тут существует много сценариев, в зависимости от того, каким путем мы туда доберемся. Но мы точно будем пользоваться программами, которые обновляют и улучшают нас
самих, и при этом нельзя забывать, что у нас появится новое представление о времени.

– Что вы имеете в виду?

143

ским моделям, подобных ограничений и, возможно, способным стать в миллионы раз интеллектуальнее. Вы можете
себе это представить?
– Я пытаюсь, – осторожно улыбаясь, ответил Микаэль.
– Я хочу сказать вот что, – продолжала Фарах Шариф. –
Как, по-вашему, почувствует себя компьютер, очнувшись и
обнаружив, что он взят в плен и контролируется такими примитивными тварями, как мы? Почему он должен терпеть такую ситуацию? Зачем ему вообще проявлять к нам повышенное уважение или, тем более, позволять нам копаться в
его внутренностях, чтобы остановить процесс? Мы рискуем
оказаться перед интеллектуальным взрывом, технологической сингулярностью, как назвал это Вернор Виндж (49).
Все, что произойдет после этого, находится за пределами
нашего горизонта событий.
– Значит, в тот миг, когда мы создадим суперинтеллект, мы
утратим контроль над всем?
– Есть риск, что все наши знания о нашем мире окажутся
недействительными, и это станет концом человеческого существования.

степени реален. Сегодня тысячи людей по всему миру работают над тем, чтобы воспрепятствовать подобному развитию. Многие проявляют оптимизм или даже впадают в утопию. Говорят, о friendly ASI, о дружелюбных суперинтеллектах, которые с самого начала программируются так, что будут нам помогать. Представляют себе нечто в духе описанного Азимовым в книге «Я, Робот», встроенные законы, запрещающие механизмам причинять нам вред. Изобретатель и писатель Рэй Курцвейл (50) видит перед собой чудесный мир, где мы с помощью нанотехнологий объединимся
с компьютерами в единое целое и разделим с ними будущее. Но, разумеется, никаких гарантий этого нет. Законы
могут прекращать свое действие. Значение изначального
программирования может меняться – и невероятно легко
совершить антропоморфические ошибки, приписать машинам человеческие черты и неверно истолковать их внутренние движущие силы. Франс был одержим этими вопросами
и, как я сказала, раздираем противоречиями. Он мечтал об
интеллектуальных компьютерах – и в то же время волновался из-за них.
– Он не мог прекратить строить своих монстров…

– Вы шутите?

– Приблизительно так, выражаясь рационально.

– Я знаю, что для не посвященного в данную проблематику
человека это звучит идиотизмом. Но вопрос этот в высшей

– Как далеко он продвинулся?

Вернор Стеффан Виндж (р. 1944) — американский писатель-фантаст.

50

Рэймонд Курцвейл (р. 1948) — американский изобретатель и футуролог.

143

49

– Думаю, дальше, чем кто-либо мог себе даже представить,
и, вероятно, это являлось ещё одной причиной того, что

144

Франс так скрытничал в отношении своей работы в «Солифоне». Он боялся, что его программа попадет в неправильные руки. Боялся даже того, что программа вступит в контакт с Интернетом и объединится с ним. Он назвал её «Август», в честь сына.

– Понимаю. Но самое печальное для меня в этой истории
то, что я отчасти несу личную ответственность за заварившуюся кашу. Знаете, Франс работал на износ, и я волновалась, что он просто сломается. Он как раз тогда утратил
право опеки над Августом…

– А где она сейчас?

– Когда это было?

– Он никогда шагу не ступал, не имея её при себе. Наверное, когда его застрелили, она находилась у него возле кровати. Но самое ужасное, что полиция утверждает, будто там
не было никакого компьютера.

– Два года назад, Франс бродил вокруг, как тень, и винил
самого себя. Тем не менее бросить научную деятельность
он не мог. Он набросился на работу так, будто кроме неё у
него в жизни ничего не осталось, и поэтому я организовала
ему нескольких ассистентов, чтобы они его немного разгрузили. Я выделила своих лучших студентов, хотя, конечно,
знала, что они не святые. Однако они были амбициозны, талантливы и буквально боготворили Бальдера, и все казалось обнадеживающим. Но потом…

– Я его тоже не видел. Правда, я был, в общем-то, сосредоточен на другом…
– Это наверняка было жутко.
– Возможно, вы знаете, что я ещё видел преступника, –
продолжил Микаэль. – Он нес на спине большой рюкзак.
– Звучит нехорошо… Если немного повезет, окажется, что
компьютер всплыл где-нибудь в доме. Я разговаривала с
полицией, только очень коротко, и у меня сложилось впечатление, что они пока ещё не владеют ситуацией.
– Будем надеяться на лучшее. Вы имеете представление о
том, кто похитил у него технологию в первый раз?
– Да, имею.

– Он получил доказательство черным по белому, когда в августе прошлого года в американское патентное бюро поступила заявка на патент от «TrueGames». Там были скопированы и записаны все уникальные части его технологии, и
поначалу ребята, разумеется, подозревали, что их компьютеры хакнули. Сама я сразу отнеслась к этому скептически.
Я ведь знала, на каком высоком уровне Бальдер все зашифровывал. Но поскольку любые другие объяснения казались невозможными, это стало отправной точкой, и какоето время в хакерское вторжение, пожалуй, верил даже
Франс. Но это, конечно, были глупости.

144

– Меня это очень интересует.

– Его обокрали.

145

– Что вы говорите? – взволнованно воскликнул Микаэль. –
Ведь вторжение в компьютеры подтвердили эксперты.
– Подтвердил какой-то идиот из Радиотехнического центра,
которому хотелось показать свою значительность. Для
Франса же это был лишь способ защитить своих парней,
хотя боюсь, что на самом деле не только это. Я подозреваю,
что ему к тому же хотелось поиграть в детектива. Как он мог
быть так глуп! Понимаете…
Фарах поглубже вдохнула.
– Да? – произнес Микаэль.
– Недели две назад я обо всем узнала. Франс с маленьким
Августом ужинали у меня, и я сразу почувствовала, что
Франс хочет поделиться чем-то важным. Это прямо висело
в воздухе, и уже после первых бокалов он попросил меня
убрать мобильный телефон и говорить шепотом. Должна
признаться, что поначалу я в основном возмущалась. Он
снова завел песню о гениальном молодом хакере…
– О гениальном хакере? – уточнил Микаэль, стараясь,
чтобы голос его звучал бесстрастно.

– Каким образом?

– Ну… собственно говоря, это не имеет никакого отношения к делу, – ответила она наконец. – Но понятие «технологическая сингулярность» заимствовано из гравитационной
сингулярности.
– А что это такое?
– Как я обычно говорю, сердце тьмы – то, что находится в
глубине черных дыр и является конечной станцией всех
наших познаний о Вселенной. Возможно, оттуда даже есть
выходы в другие миры и эпохи. Многие рассматривают сингулярность как нечто совершенно иррациональное и полагают, что она обязательно должна быть защищена горизонтом событий. А эта девица искала квантово-механический
подход и утверждала, что вполне могут существовать голые
сингулярности, без горизонтов событий… В общем, позвольте мне в это не углубляться. Однако она произвела на
Франса большое впечатление, и он начал ей открываться,
что, пожалуй, можно понять. Франсу редко доводилось
встречать таких суперфанатов, с которыми он мог разговаривать на своем уровне; а поняв, что девушка является
ещё и хакером, Бальдер попросил её исследовать их компьютеры. Все оборудование стояло тогда дома у одного из ассистентов, у парня по имени Линус Брандель.
Микаэль снова решил не рассказывать того, что ему известно.
– Линус Брандель, – лишь повторил он.

145

– О некоей девице. Он говорил о ней так много, что буквально просверлил мне в голове дырку. Не стану вас этим
утомлять, но речь идет о девице, которая откуда ни возьмись появилась у него на лекции и болтала там о понятии
сингулярности.

Фарах погрузилась в свои мысли.

146

– Точно, – продолжила Фарах. – Девушка пришла к нему и
выставила его из дому. Затем спокойно занялась компьютерами. Она не обнаружила абсолютно никаких признаков
вторжения, но не удовольствовалась этим. У неё имелся
список ассистентов Франса, и с компьютера Линуса она
всех их хакнула и довольно быстро установила, что один из
них продал его именно «Солифону».
– Кто?
– Франс не хотел рассказывать, как я на него ни давила. Но
девушка явно позвонила ему прямо из квартиры Линуса.
Франс тогда находился в Сан-Франциско… Можете себе
представить: предан своими же! Я ожидала, что он сразу заявит на парня, лишит его чести и достоинства и устроит ему
«красивую жизнь». Но у него возникла другая идея. Он попросил девушку сделать вид, будто действительно произошло вторжение.
– Зачем?

– Подождите минутку, – попросил Микаэль. – Мне надо убедиться, что я все правильно понимаю. Значит, вы считаете,
что он согласился работать в «Солифоне», чтобы узнать, зачем и как они его обокрали?
– Если я чему и научилась за прошедшие годы, так это тому,
что понять мотивы людей не так-то легко. Зарплата, свобода
и ресурсы наверняка тоже имели определенное значение.
Но в целом – да! Так, вероятно, и было. Ещё до того, как эта
девица исследовала его компьютеры, Франс сообразил, что
в краже замешан «Солифон». Но девушка дала ему более
детальную информацию, и тогда он начал всерьез копаться
в этом дерьме. Конечно, это оказалось гораздо труднее,
чем ему представлялось, он вызывал массу подозрений, и
вскоре к нему стали на удивление плохо относиться, а он
все больше сторонился остальных. Но Бальдер действительно кое-что нашел.
– Что?
– Тут ситуация становится чрезвычайно деликатной, и мне
вообще-то не следовало бы вам об этом рассказывать.
– И тем не менее мы с вами беседуем.
– Да, тем не менее, – и не только потому, что я всегда
очень уважала ваш журналистский труд. Утром меня осенило, что, возможно, Франс не случайно позвонил ночью
вам, а не в Отдел промышленной защиты СЭПО, с которым

146

– Он не хотел, чтобы уничтожили какие-нибудь следы или доказательства. Ему хотелось подробнее разобраться в происшедшем, и, пожалуй, это можно понять, невзирая ни на что.
Если одно из ведущих мировых предприятий по созданию
программного обеспечения похитило и продало его технологию, это, конечно, серьезнее, чем если просто какой-то
аморальный студент-говнюк действовал у него за спиною.
«Солифон» ведь не только один из самых уважаемых исследовательских концернов США. К тому же люди оттуда год за
годом пытались уговорить Франса поработать у них. «Эти

подлецы обхаживали меня – и одновременно обкрадывали», – прошипел он.

147

тоже имел контакт. Думаю, он начал подозревать, что там
существует утечка информации. Разумеется, это могла быть
чистейшая паранойя – Франс проявлял все признаки мании преследования. Но все-таки позвонил он вам, и теперь
я надеюсь, что в случае удачи сумею выполнить его волю.
– Понимаю.
– В «Солифоне» существует отдел, именуемый просто-напросто «Y», – продолжала Фарах. – Прообразом является
«Google Х», отдел «Гугла», где они занимаются тем, что называют moonshots (51), безумными нереалистичными идеями,
– например, поисками вечной жизни или соединением поисковых машин с нейронами мозга. Если где-нибудь и достигнут AGI или ASI, то именно там, и Франса определили
именно в отдел Y. Но все оказалось не так здорово, как звучало.
– Почему?
– Потому что от своей хакерши Франс узнал, что в отделе Y
существует секретная группа аналитиков, исследующих
внешнюю ситуацию, и руководит ею человек по имени Зигмунд Экервальд.
– Зигмунд Экервальд?
– Да, его ещё называют Зеке.

51

Полеты на Луну (англ.).

– Значит, вором является Экервальд.
– Так вполне, можно сказать. Вором на высоком уровне.
Внешне работа в группе Экервальда велась совершенно
легитимно. Они обобщали данные о работе ведущих ученых
и о многообещающих научных проектах. Подобной деятельностью занимаются все крупные компании, работающие с
ультрасовременными технологиями. Всем хочется знать,
что происходит и кого следует пригласить к себе. Но Бальдер понял, что эта группа идет дальше. Они не только исследовали, но и крали – при помощи хакерских атак, шпионажа, «подсадных уток» и взяток.
– Почему он на них не заявил?
– Не хватало доказательств. Они, естественно, действовали
осторожно. Но под конец Франс все-таки пошел к владельцу, Николасу Гранту. Тот страшно возмутился и, по словам Бальдера, велел провести внутреннее расследование.
Однако расследование ничего не дало, либо потому что
Экервальд уничтожил доказательства, либо потому что расследование было просто игрой на публику. Франс оказался
в жуткой ситуации. Вся злость обратилась на него. Думаю,
роль движущей силы сыграл Экервальд, а втянуть остальных
ему, вероятно, было нетрудно. Франса уже и так считали параноиком и вообще подозрительным типом, а теперь все

147

– А кто это?

– Как раз тот человек, с которым общался предавший
Франса ассистент.

148

начали от него постепенно отворачиваться. Я прямо вижу
его в этой ситуации, – как он сидит там, проявляет все
больше неприязни, действует наперекор всему и отказывается с кем-либо разговаривать.
– Значит, по-вашему, у него не было никаких веских доказательств?
– Ну, во всяком случае, у него имелось доказательство, полученное от хакерши: что Экервальд похитил его собственную технологию и продал её дальше.

до него доберутся адвокаты, ему, Франсу, потребуется страховка жизни.
– Вы сказали, что не знаете, кто из ассистентов его продал.
Но вы наверняка над этим размышляли, – поинтересовался Микаэль.
– Конечно, размышляла. И иногда… даже не знаю…
– Что?
– Мне думалось, не все ли вместе.
– Почему вы так говорите?

– Похоже, вне всяких сомнений. Кроме того, он понял, что
группа Экервальда работает не в одиночку. Группа пользовалась поддержкой извне – по всей видимости, американских служб безопасности, и ещё…

– Когда эти ребята начали работать у Франса, они были молодыми, талантливыми и амбициозными. А закончили нервными и уставшими от жизни. Возможно, Франс их просто
загнал, или же их что-то мучило.

Фарах остановилась.

– У вас есть все имена?

– Да?

– Конечно. Это же мои мальчики, хотя приходится говорить
«к сожалению». Первым идет Линус Брандель, которого я
уже упоминала. Ему сейчас двадцать четыре, и он просто
болтается без дела, играет в компьютерные игры и слишком много пьет. Какое-то время у него была хорошая работа – разработчик игр в «CrossFire». Но он лишился её, когда начал регулярно брать больничные и обвинять коллег в
том, что они за ним шпионят. Дальше – Арвид Вранге, о котором вы, возможно, слышали. Он был когда-то многообещающим шахматистом. Его отец давил на него просто нечеловечески, и в конце концов Арвиду надоело, и он начал

– Тут Франс проявлял бóльшую скрытность, а может, просто
довольно мало знал. Он говорил, что наткнулся на кодовое
слово, обозначавшее человека, который являлся истинным
руководителем, за пределами «Солифона». Кодовое слово
было Танос.
– Танос?
– Именно. Франс сказал, что этого типа все очень боятся.
Больше он ничего говорить не захотел. Утверждал, что когда

148

– Значит, это он знал наверняка?

149

учиться у меня. Я надеялась, что он давно защитится. Но
вместо этого парень болтается по питейным заведениям
вокруг Стуреплан (52) и производит впечатление человека
неприкаянного. У Франса он, правда, на какое-то время
ожил. Но между мальчиками разгорелась дурацкая конкуренция, и Арвид с Басимом, третьим парнем, возненавидели друг друга – во всяком случае, Арвид ненавидел Басима. Басим Малик, пожалуй, на ненависть не способен, он
чувствительный и талантливый человек. Год назад его приняли на работу в «Солифон Норден», но долго он там не выдержал. Сейчас Басим лежит в больнице в связи с депрессией. Кстати, сегодня утром мне звонила его мать, с которой я немного знакома, и рассказала, что его погрузили в
сон. Узнав, что произошло с Франсом, он вскрыл себе
вены, из-за чего я, конечно, очень переживаю. Вместе с
тем меня, естественно, интересует: только ли от горя? Или
ещё от чувства вины?

Жена у него педиатр, и у них есть маленький сын по имени
Йеспер. Кроме того, он является консультантом Государственной уголовной полиции – отвечает за компьютерную
систему, которую начнут использовать после Нового года, а
это означает, что его, конечно, проверяли. Правда, не
знаю, насколько основательно.

– Как он сейчас себя чувствует?

– Подозреваю, что теперь полиция будет их снова допрашивать.

Стуреплан — площадь в Стокгольме, вокруг которой расположены дорогие магазины и рестораны.
52

– Потому что за внешней порядочностью скрывается мелкий алчный проходимец. Я случайно узнала, что он частично присвоил состояние тестя и жены. Он лицемер.
– Парней допрашивали?
– С ними разговаривали люди из СЭПО, но из этого ничего
не вышло. Ведь в то время все думали, что компьютеры
Франса действительно подверглись вторжению.

– Думаю, да.
– Вы, кстати, не знаете, Бальдер много рисовал в свободное время?
– Рисовал?

149

– Чисто физически с ним все не так страшно… И последний,
Никлас Лагерфельдт, он… что же мне сказать о нем? Он, во
всяком случае, не такой, как остальные, глядя со стороны.
Он не из тех, кто допивается до чертиков или решает причинить себе вред. У этого молодого человека имеются моральные барьеры против большинства пороков, даже против агрессивных компьютерных игр и порнографии. Он активно участвует в деятельности Миссионерской церкви.

– Почему вы так говорите?

150

– Я видел у него дома потрясающий рисунок, изображающий светофор – здешний, на перекрестке Хурнсгатан и
Рингвэген. Он просто потрясающий, вроде моментального
снимка в темноте.
– Звучит удивительно. Франс здесь раньше не бывал.
– Странно.
– Да…
– Что-то в этом рисунке не дает мне покоя, – сказал Микаэль и с удивлением почувствовал, что Фарах сжала его
руку.
Он погладил её по волосам. Затем встал с чувством, что
сильно продвинулся вперед, попрощался и вышел на пешеходную дорожку.
По пути обратно к Цинкенсвэг Блумквист позвонил Эрике и
попросил её написать в «Ящик Лисбет» новый вопрос.
Глава 14. 21 ноября.

Левин был не в силах грузить мозг идиотами, которые ни
черта не понимают в том, что требуется, и обречены всю
жизнь, в лучшем случае, писать плохо оплачиваемые статейки «за культуру» в сомнительных журналах. Не зацикливаясь на деструктивных размышлениях, Уве зашел в свой интернет-банк и проверил портфель, что ему немного помогло
– по крайней мере, поначалу. День на рынке выдался удачный. Накануне индексы «Насдак» и Доу-Джонса поднялись,
и Стокгольмский индекс стоял на уровне +1,1 %. Доллар, на
который он делал главную ставку, вырос, и его портфель,
после последнего обновления секунду назад, оценивался в
12 161 389 крон.
Недурно для парня, который когда-то писал о пожарах и поножовщине в утреннем издании газеты «Экспрессен». Двенадцать миллионов плюс квартира в привилегированном
районе Стокгольма и дом в Каннах! Пусть они там пишут в
своих блогах что угодно. Зато у него надежное экономическое положение… Он проверил сумму ещё раз. 12 149 101.
Черт, неужели пошло вниз? 12 131 737. Он скорчил гримасу. У биржи вроде бы нет никаких причин для падения?
Ведь цифры занятости были хорошими. Левин воспринял
спад почти как личную обиду и против собственной воли
начал снова думать о «Миллениуме», каким бы незначительным это дело ни казалось в данном контексте. Тем не менее он опять разволновался, и, как ни пытался вытеснить

150

Уве Левин сидел в своем кабинете с видом на Шлюз и залив Риддарфьерден, и, по сути дела, ничем не занимался,
кроме поисков в «Гугле» информации о самом себе, которая могла бы его порадовать. Однако вместо этого прочел
– в блоге, написанном какой-то девицей из Высшей школы
журналистики, – что он толстый слизняк, продавший свои
идеалы, и пришел в такую ярость, что даже не смог занести

её имя в черную книгу лиц, которым никогда не видать работы в медиахолдинге «Сернер».

151

эти мысли, ему ещё раз вспомнилось, как накануне вечером с выражением открытой враждебностью застыло красивое лицо Эрики Бергер, а утром стало и того хуже.
Его чуть не хватил удар. Микаэль Блумквист появился на
всех сайтах, что было крайне неприятно. Не только потому,
что Уве ещё накануне с такой радостью отмечал, что младшее поколение едва знает, кто такой Блумквист. К тому же
он ненавидел логику СМИ, превращавших в звезд всех –
журналистов, артистов и черт знает кого – только потому,
что те попадали в передряги. Им бы следовало написать:
вышедший в тираж Блумквист, которому даже не позволят
остаться в собственном журнале, если только решать будут
Уве и «Сернер Медиа». Но главное: не кто-нибудь, а Франс
Бальдер…
Почему именно его убили на глазах у Микаэля Блумквиста?
Так типично, так безнадежно… Хотя все эти тупые журналисты явно ещё не врубились в ситуацию, Уве знал, что Франс
Бальдер – крупная фигура. Не так давно принадлежавшая
«Сернер» газета «Дагенс аффэрслив» в специальном приложении, посвященном шведской науке, даже снабдила его
ценником: четыре миллиарда… как они только это вычислили? Но Бальдер, несомненно, являлся звездой, и главное,
он вел себя, как Гарбо (53) – не давал никаких интервью,
что, конечно, добавляло ему яркости.

Грета Гарбо (1905-1990) — знаменитая шведская и американская актриса.

ЧТО ХОТЕЛ ЗНАМЕНИТЫЙ ШВЕДСКИЙ УЧЕНЫЙ СКАЗАТЬ
МИКАЭЛЮ БЛУМКВИСТУ?
Таинственный разговор прямо перед убийством.
Статью иллюстрировала крупная фотография Микаэля, на
которой тот отнюдь не казался располневшим. Проклятые
редакторы, конечно, выбрали самый выигрышный снимок
– по этому поводу Уве тоже слегка ругнулся. «Я должен чтото предпринять», – подумал он. Но что? Как можно остановить Микаэля, не вмешавшись, подобно старому восточнонемецкому цензору, и не навредив ещё больше? Как же

151

53

Сколько вопросов задавали ему одни только журналисты
«Сернер»… От стольких же он отказывался, или даже не отказывался, а просто не удостаивал ответом. Многие коллеги
– Уве это знал – считали, что мужик скрывает потрясающий
материал, и поэтому Левину был ненавистен факт, что Бальдер, по сведениям газет, захотел посреди ночи поговорить с
Блумквистом. Неужели дело может обстоять так плохо, что
Микаэль, посреди всех разборок, заполучил сенсацию? Это
было бы слишком ужасно. Уве снова, почти с маниакальной
навязчивостью, зашел на сайт газеты «Афтонбладет», и ему
сразу попался на глаза заголовок:

152

ему… Левин снова посмотрел на залив, и ему в голову пришла идея. «Уильям Борг, – подумал он. – Враг моего врага
может стать моим лучшим другом».
– Санна! – закричал он.
Санна Линд была его молоденькой секретаршей.
– Слушаю, Уве?
– Закажи нам с Уильямом Боргом ланч в ресторане «Стурехоф» (54), немедленно. Если Борг занят, скажи ему, что это
важно. Он сможет даже получить прибавку к зарплате, –
сказал Уве и подумал: «Почему бы и нет? Если он согласится помочь мне в этой неразберихе, ему вполне можно
будет немного подкинуть».

54

Дорогой ресторан в центре Стокгольма.

Но вдруг спина мальчика напряглась, точно натянутый лук,
и Ханна все-таки подумала о словах психолога, растерянно
шагнула вперед и посмотрела на лист бумаги. И вздрогнула
от сильного неприятного ощущения – правда, поначалу не
поняла, почему.
Те же шахматные клетки, размножающиеся в двух окружающих их зеркалах, причем поразительно умело изображенные. Но там присутствовало, и кое-что другое – тень, выраставшая из клеток, словно некое чудовище, призрак, и это до
безумия напугало Ханну. Ей даже вспомнились фильмы о
детях, в которых вселяются злые духи. Она выхватила у
мальчика рисунок и поспешно скомкала его, сама толком

152

Ханна Бальдер стояла в гостиной на Торсгатан и с отчаянием смотрела на Августа, который опять вытащил бумагу и
мелки, а Ханне было дано указание ему препятствовать, и
ей это не нравилось. Не то чтобы она ставила под сомнение
советы и компетентность психолога, но все-таки полной уверенности у неё не было. У Августа на глазах убили отца, и
если ему хочется рисовать, почему его надо останавливать?
Правда, ему от этого, похоже, действительно становилось
плохо.

Начиная рисовать, он дрожал всем телом, и глаза у него
светились интенсивным, мученическим светом, да и шахматные клетки, распространявшиеся и делившиеся в зеркалах, казались странным сюжетом, учитывая то, что произошло. Но что она, собственно, знает? Возможно, дело обстояло так же, как с его цепочками цифр. Хоть она в этом
ничего не понимает, для него это наверняка имеет какое-то
значение, и, может – как знать? – при помощи шахматных
клеток он пытается пережить страшные события… Не
наплевать ли ей на запрет? Ведь никто не узнает – а она
где-то читала, что мать должна полагаться на свою интуицию. Внутреннее чувство часто оказывается лучшим орудием, чем любые психологические теории, и поэтому она
решила, невзирая ни на что, позволить Августу рисовать.

153

не понимая, зачем. Потом закрыла глаза, ожидая опять
услышать хриплый крик.
Но крика не последовало – только бурчание, даже похожее
на слова. Ведь этого не может быть! Мальчик же не разговаривает… Ханна приготовилась к припадку, к вспышке
ярости, когда Август будет биться всем телом о пол гостиной. Однако припадка тоже не последовало. Сын молча и
целеустремленно схватил новый лист бумаги и снова принялся рисовать те же шахматные клетки. И тогда Ханна, не
видя иного выхода, просто отнесла Августа в его комнату.
Потом она будет описывать это как чистый кошмар.
Мальчик пинался, кричал и вырывался, и Ханне едва удавалось его удерживать. Она долго лежала с ним в постели,
крепко обхватив его руками, тоже готовая биться в истерике, и хотя она на мгновение задумалась, не разбудить ли
Лассе и попросить его затолкать в Августа выданные им
успокоительные таблетки, но быстро отбросила эту мысль.
Лассе наверняка страшно разозлится, а сколько бы сама
Ханна ни принимала «Валиум», давать детям успокоительное она терпеть не могла. Должен быть какой-то другой выход.

55

Катринехольм — небольшой городок, расположенный к югу от Стокгольма.

Наконец отпустив сына, Ханна отыскала визитную карточку
Эйнара и позвонила ему, а Август тем временем, естественно, бросился в гостиную, чтобы снова рисовать свои
злосчастные шахматные клетки.
Эйнар Форсберг особенно большим опытом не обладал.
Ему было сорок восемь лет, и благодаря глубоко посаженным голубым глазам, новеньким очкам от Диора и коричневому вельветовому пиджаку его легко можно было принять за человека умного. Однако все, кто пытался вступать с
ним в дискуссии, знали, что в его образе мыслей присутствует нечто закоснелое и догматическое и что он часто
прикрывает незнание заученными фразами и уверенными
высказываниями.
К тому же диплом психолога Форсберг получил только два
года назад. Первоначально он работал в пригороде учителем физкультуры, и если бы его бывших учеников спросили
о нем, они, вероятно, дружно завопили бы: «Стадо, смирно!
Копыта ровно!» Эйнар очень любил выкрикивать эти слова,
как бы в шутку, когда хотел угомонить класс, и хотя никто из

153

Она разрывалась на части, отчаянно перебирая возможности. Подумала о матери, живущей в Катринехольме (55), о
своем агенте Мийе, о Габриэлле – приятной женщине, звонившей этой ночью, и опять о психологе, Эйнаре Форс…

как-то там, который привез Августа. Он ей не слишком понравился. С другой стороны, психолог предлагал время от
времени брать мальчика к себе, и в любом случае создавшаяся ситуация – его вина. Ведь это он сказал, что Августу
нельзя рисовать, вот пусть теперь и разбирается…

154

мальчиков отнюдь не считал его любимым учителем, дисциплины он действительно добивался хорошей, и эта способность убедила Форсберга в том, что его психологические
способности могут найти лучшее применение в других сферах деятельности.
Уже в течение года он работал в Центре помощи детям и
молодежи под названием «Один», на Свеавэген в Стокгольме. «Один» оказывал неотложную помощь детям и молодежи, когда с ними не справлялись родители. Даже Эйнар –
всегда с некоторой страстью защищавший свои рабочие
места – считал, что центр работает не особенно хорошо.
Там слишком много внимания уделяли выводу из кризисной ситуации и слишком мало заботились о перспективе пациентов. Дети попадали в центр после полученной дома
травмы, и психологи были чересчур заняты борьбой с нервными срывами и проявлениями агрессии, чтобы разбираться в их первопричинах. Впрочем, Эйнар считал, что
приносит пользу, особенно когда ему с помощью прежнего
учительского авторитета удавалось угомонить истерических
молодых людей или, когда он справлялся с критическими
ситуациями на местах.

По пути он раз за разом поглядывал в зеркало заднего вида
на свои волосы и очки – ему хотелось появиться стильно.
Но, добравшись до места, особого успеха он не достиг.
Мальчика Эйнар совершенно не понимал. Тем не менее он
чувствовал, что все обратили на него внимание и сочли
важным. Полицейские интересовались, как им допросить
мальчика, и хотя Эйнар не имел об этом представления, его
ответы воспринимались с уважением. Он ещё немного подтянулся, изо всех сил постарался помочь – и узнал, что
мальчик страдает инфантильным аутизмом и не разговаривает, или вообще не слишком восприимчив к окружающему миру.
«В настоящий момент мы ничего поделать не можем, – заключил он. – У него слишком слабые умственные способности. Как психолог, я должен ставить на первое место его потребности в уходе». И полицейские, выслушав его с серьезными минами, позволили ему отвезти мальчика домой к
матери, что придало этой истории дополнительную пикантность.
Матерью оказалась Ханна Бальдер. Она понравилась Форсбергу ещё тогда, когда он увидел её в фильме «Мятежники»;
он помнил её бедра и длинные ноги, и хотя она несколько
постарела, но по-прежнему была привлекательной. Кроме
того, её теперешний муж – явно мерзавец, и Эйнар изо

154

Ему нравилось работать с полицией, и он очень любил
напряжение и тишину, царившие в воздухе после драматических событий. Выезжая во время последнего ночного дежурства в дом в Сальтшёбадене, Форсберг был преисполнен волнения и ожиданий. Весь расклад, по его мнению,
немного отдавал Голливудом. Убит шведский ученый, его

восьмилетний сын оказался свидетелем, и не кому-нибудь,
а ему, Эйнару, предстояло заставить мальчика открыться.

155

всех сил старался казаться компетентным и скромно очаровательным, и ему почти сразу представилась возможность
проявить решительность, чем он особенно гордился.
Сын с откровенно безумным выражением принялся рисовать черно-белые кубики, и Эйнар сразу понял: нездоровое
поведение. Дети-аутисты легко впадают в такую деструктивную поведенческую персеверацию, и он настоял на том,
чтобы мальчик прекратил рисовать. Правда, приказ восприняли, вопреки его надеждам, без особой благодарности.
Тем не менее он почувствовал себя способным действовать по-мужски и собирался было похвалить Ханну за «Мятежников», раз уж владел инициативой. Но потом посчитал,
что случай все-таки неподходящий. Возможно, это было
ошибкой.
В час дня Эйнар, наконец, приехал домой – в таунхаус, в
Веллингбю (56) – и теперь стоял в ванной с электрической
зубной щеткой в руках, чувствуя себя совершенно измотанным. Тут у него зазвонил мобильный телефон, и сперва он
просто рассердился. Но затем все-таки улыбнулся – звонила Ханна Бальдер.

– Август, – проговорила она. – Август…
– Что с ним?
– Он не желает ничего делать, кроме как рисовать шахматные клетки. Но вы ему это запретили.
– Да, да, это навязчивое поведение. Но успокойтесь…
– Как, черт возьми, я могу успокоиться?
– Мальчику необходимо ваше спокойствие.
– Но я не справляюсь. Он кричит и отбивается. Вы говорили, что сможете помочь.
– Да, – произнес Эйнар, поначалу с некоторым сомнением.
Затем он просиял, словно одержал какую-то победу. – Безусловно, само собой. Я прослежу за тем, чтобы ему предоставили место у нас в центре «Один».
– Но это не будет предательством с моей стороны?
– Напротив, вы просто пойдете навстречу его потребностям, а я лично прослежу за тем, чтобы вам разрешили
навещать его сколько угодно.
– Наверное, это все-таки лучший выход…

– Алло, – произнесла она.

– Я совершенно убежден в этом.

В её голосе чувствовалось отчаяние и злость. Но он не понял, в чем дело.

– Вы приедете прямо сейчас?

56

Веллингбю — не самый престижный район в пригороде Стокгольма.

155

– Форсберг слушает, – светски ответил он.

156

– Буду там, как только смогу добраться, – ответил Форсберг,
подумав, что прежде всего надо немного привести себя в
порядок. Затем он на всякий случай добавил: – Я сказал,
что вы мне очень понравились в «Мятежниках»?..
Уве Левин не удивился тому, что Уильям Борг уже ждал его в
ресторане «Стурехоф», и ещё меньше удивился тому, что тот
заказал самое дорогое из имевшегося в меню: морской
язык а-ля Меньер и бокал «Пуйи Фюме». Журналисты
обычно не упускали случая, когда он приглашал их на ланч.
Зато удивительным показалось то, что Уильям взял инициативу на себя так, будто деньги и власть находились в его руках, и это рассердило Уве. Зачем он сболтнул про повышение зарплаты? Ему следовало бы держать Уильяма в напряжении, чтобы тот сидел и покрывался потом.
– Одна птичка шепнула мне на ухо, что у вас проблемы с
«Миллениумом», – сказал Борг.
Уве подумал: «Двинуть бы ему правой, чтобы сбить с лица
эту самодовольную ухмылку».
– Тебя неверно информировали, – строго ответил он.
– Неужели?
– Мы держим ситуацию под контролем.

57

Не болтай чепуху (англ.).

– А если нет…
– Значит, мы выйдем оттуда, и тогда «Миллениум» едва ли
продержится на плаву больше нескольких месяцев, что будет, разумеется, очень печально. Но так уж устроен рынок.
Лопались журналы и получше «Миллениума», а для нас это
было ничтожное вложение. Мы без него легко обойдемся.
– Skip the bullshit (57), Уве. Я знаю, что для тебя это вопрос
престижа.
– Это просто бизнес.
– Я слышал, что вы хотите удалить из редакции Микаэля
Блумквиста.
– Мы подумываем переместить его в Лондон.
– Пожалуй, это несколько бессовестно, учитывая все, что он
сделал для журнала.
– Мы сделали ему шикарное предложение, – сказал Уве,
чувствуя, что зачем-то уныло обороняется. Он чуть ли не забыл о собственном деле.
– Я вас не обвиняю, – продолжал Уильям Борг. – Что до
меня, то можете забросить его хоть в Китай. Но мне лишь
любопытно, не возникнут ли у вас небольшие неприятности,

156

– Можно спросить, каким образом?

– Если редакция окажется готовой к переменам и способной понять собственные проблемы, мы будем поддерживать журнал.

157

если Микаэль Блумквист сейчас с помпой возродится благодаря истории с Франсом Бальдером?
– С чего бы ему возрождаться? Он же потерял форму. Ведь
именно ты это подметил, причем со значительным успехом,
– попытался подпустить сарказма Уве.
– Ну, мне, правда, немного помогли…
– Не я, можешь быть уверен. Я испытывал отвращение к
той статье. Она казалась мне плохо написанной и тенденциозной. Травлю начал Торвальд Сернер, и ты это прекрасно
знаешь.
– Но теперь, раз уж так получилось, ты едва ли полностью
против подобного развития событий?
– Послушай-ка, Уильям. Я глубоко уважаю Микаэля Блумквиста…
– Тебе незачем играть со мной в политика, Уве.
Левину больше всего хотелось засунуть все политиканство
Уильяму Боргу в глотку.
– Я просто открыт и честен, – сказал он. – И действительно
всегда считал Микаэля потрясающим репортером… да, совсем другого калибра, чем ты и все остальные в его поколении.

– Верно, верно.
– Поэтому думаю, было бы хорошо, чтобы вокруг него сейчас не поднималось слишком много шума.
– Ты имеешь в виду, в положительном смысле?
– Пожалуй, да, – продолжал Уве. – И, в частности, поэтому я
пригласил тебя на ланч.
– Я, конечно, очень признателен. И думаю, у меня есть для
тебя кое-что хорошее. Утром мне звонил бывший приятель
по сквошу, – торопливо заговорил Борг, явно пытаясь
вновь обрести прежнюю самоуверенность.
– И кто это?
– Рикард Экстрём, главный прокурор. Он возглавляет предварительное следствие по делу убийства Бальдера. И уж
точно не принадлежит к фанатам Блумквиста.
– После истории с Залаченко?

157

– Вот как, – ответил Уильям Борг, внезапно присмирев, и
Уве сразу почувствовал себя немного лучше.

– Да, так и есть. Нам следует быть благодарными за все
разоблачения, подаренные нам Блумквистом, и я желаю
ему всего хорошего, причем искренне. Но, к сожалению,
должен сказать, что оглядываться назад и испытывать ностальгию в мою работу не входит, и поэтому я готов согласиться с тобой в том, что Блумквист идет слегка не в ногу со
временем и может стать препятствием на пути обновления
«Миллениума».

158

– Именно. Блумквист спутал ему все карты, и теперь он волнуется, что Микаэль будет препятствовать – или, вернее,
уже препятствует – этому расследованию.
– Каким же образом?
– Блумквист не говорит всего, что знает. Он разговаривал с
Бальдером перед самым убийством и к тому же смотрел
убийце прямо в лицо. Тем не менее он на удивление мало
смог сообщить на допросе. Экстрём подозревает, что он
приберегает самое увлекательное для собственной статьи.
– Интересно.
– А разве нет? Ведь речь идет о парне, который, после всех
насмешек в СМИ, так отчаянно жаждет сенсации, что готов
даже позволить убийце уйти от ответа. О бывшем знаменитом репортере, который, раз его журнал находится в финансовом кризисе, готов наплевать на всякую ответственность
перед обществом. К тому же он только что узнал, что «Сернер Медиа» хочет вышвырнуть его из редакции. Разве
странно, что он утратил чувство реальности?
– Я понимаю ход твоих мыслей. Ты собираешься об этом
написать?

Он посмотрел на площадь Стуреплан и, увидев там красивую женщину в ярко-красном пальто и с длинными рыжими
волосами, впервые за день широко и искренне улыбнулся.
– Пожалуй, идея все-таки неплохая, – добавил он и тоже заказал себе немного вина.
Микаэль Блумквист шел по Хурнсгатан в сторону площади
Мариаторгет. Чуть впереди, возле церкви Марии Магдалины стоял белый автофургон с большой вмятиной на капоте, а рядом размахивали руками и кричали друг на друга
двое мужчин. Но хотя эта ситуация привлекала внимание
большинства окружающих, Микаэль её почти не заметил.
Он думал о том, как сын Франса Бальдера сидел на втором
этаже большого дома в Сальтшёбадене и водил рукой по
персидскому ковру. Ему вспомнилось, что рука была белой,
с пятнами на пальцах и тыльной стороне ладони, словно от
мелков или фломастеров, а само движение по ковру выглядело так, будто мальчик рисовал в воздухе что-то сложное –
разве нет? Микаэль внезапно увидел всю сцену в новом
свете и снова подумал о том же, что у Фарах Шариф: может,
светофор нарисовал все-таки не Франс Бальдер?
Вероятно, мальчик обладал неожиданным и большим талантом, и почему-то Микаэля это удивило не настолько, как
можно было ожидать. Уже, когда Блумквист впервые встретился с Августом Бальдером в спальне, на первом этаже, и

158

– Честно говоря, не думаю, что это удачная идея. Слишком
хорошо известно, что мы с Блумквистом имеем друг на
друга зуб. Вам бы лучше сдать эту информацию новостным
репортерам и дать ей ход в ваших передовицах. Вы получите хорошие цитаты от Рикарда Экстрёма.

– Хм, – произнес Уве.

159

увидел, как тот бьется телом о спинку кровати, он почувствовал в мальчике нечто особенное. И сейчас, при переходе площади, Микаэля посетила странная мысль – наверняка далекая от реальности, но никак его не отпускавшая,
– и, поднявшись на «горбушку» Гётгатан, он остановился.
Ему требовалось по крайней мере проверить эту мысль, поэтому он достал мобильный телефон и принялся искать номер Ханны Бальдер. Её номер оказался засекречен, и едва
ли он мог присутствовать в телефонной книжке «Миллениума». Что же делать? Микаэль подумал про Фрейю Гранлиден. Она работала репортером светской хроники в газете
«Экспрессен», и нельзя сказать, чтобы её статьи делали
честь их общей профессии. Речь в них шла о разводах, романах и жизни королевской семьи. Однако девушка отличалась сообразительностью и за словом в карман не лезла, и
в те разы, что они встречались, время они проводили весело, поэтому Микаэль набрал её номер. Телефон, конечно,
оказался занят – репортеры вечерней прессы теперь висели на телефоне нон-стоп. Их так поджимало время, что
они никогда не успевали оторваться от стульев и взглянуть
на то, как все выглядит в действительности. Они просто сидели на своих местах и строчили тексты. Но под конец Блумквист все-таки поймал её – и ничуть не удивился тому, что
Фрейя издала радостный вопль.

– А что мне за это будет? Может, классная цитата о том, что
ты выкинул ночью?
– Я могу дать тебе несколько профессиональных советов.
– Например?
– Кончай писать ерунду.
– Ха, а кто же тогда будет снабжать качественных журналистов необходимыми телефонами? Кто тебе нужен?
– Ханна Бальдер.
– Догадываюсь, почему… её парень явно был вчера здорово пьян. Вы с ним там встретились?
– Кончай забрасывать удочки. Ты знаешь, где она живет?
– На Торсгатан, сорок.
– Ты можешь сказать такое вот так запросто, прямо с ходу?
– У меня отличная память на ерунду… Погоди минутку, тогда
получишь ещё код парадного и номер телефона.
– Спасибо.
– Но…
– Да?

159

– Микаэль! – воскликнула она. – Какая честь! Не собираешься ли ты, наконец, подкинуть мне сенсацию? Я уже заждалась…

– Сорри. На этот раз тебе придется мне помочь. Мне нужен
один адрес и номер телефона.

160

– её ищешь не только ты. Наши собственные ищейки тоже
за нею гоняются, и, насколько я знаю, она весь день не отвечает по телефону.
– Мудрая женщина.
Микаэль постоял на улице несколько секунд, раздумывая,
что ему предпринять. Ситуация ему откровенно не нравилась. Гоняться за несчастными матерями вместе с репортерами уголовной хроники вечерних газет едва ли было в этот
день пределом его мечтаний. Тем не менее он, махнув рукой, остановил такси и двинулся в район Васастан.
Ханна Бальдер поехала вместе с Августом и Эйнаром Форсбергом в центр «Óдин», располагавшийся на Свеавэген
напротив Обсерваторского парка. Центр состоял из двух
больших квартир, объединенных вместе, и хотя в обстановке и прилегающем дворе присутствовало ощущение
чего-то личного и уютного, он все-таки немного напоминал
психиатрическую лечебницу – наверное, не столько из-за
длинного коридора и закрытых дверей, сколько из-за сурового, настороженного выражения лиц персонала. Казалось,
у сотрудников развилась определенная подозрительность
по отношению к детям, за которых они отвечали.

Ханна глубоко погрузилась в размышления – думала о
Лассе, его пьянках и опять о том, что надо бросить его и заняться собственной жизнью. Выйдя из лифта на Торсгатан,
она вздрогнула. На площадке лестницы сидел привлекательный мужчина и что-то писал в блокноте. Когда он встал и поздоровался с нею, она увидела, что это Микаэль Блумквист,
и ей стало страшно. Возможно, её мучило сознание вины, и
ей подумалось, что он собирается её разоблачить… Глупости, конечно. Он только смущенно улыбался, дважды попросив прощения за беспокойство, и Ханна не могла не испытать большое облегчение. Она уже давно восхищалась им.
– Я не даю никаких комментариев, – сказала женщина голосом, намекавшим на обратное.
– А мне они и не нужны, – ответил Блумквист.
Тут она вспомнила, что сегодня ночью они с Лассе приехали
к Франсу вместе – или, во всяком случае, одновременно, –
хотя никак не могла понять, что у них общего; напротив, в
этот момент они казались ей полной противоположностью
друг друга.
– Вам нужен Лассе? – спросила Ханна.

160

Директор центра Торкель Линден – невысокий, тщеславный
мужчина – утверждал, что имеет большой опыт работы с
детьми-аутистами, что, конечно, внушало доверие. Правда,

Ханне не понравилось то, как он смотрел на Августа, и вообще здешнее распределение по возрасту. Она видела подростков вперемежку с малышами. Но ей подумалось, что
менять решение поздно, и по пути домой она утешала себя
мыслью, что это только на короткое время. Может, забрать
Августа уже сегодня вечером?

161

– Я хотел бы узнать о рисунках Августа, – сказал он, и тут
она ощутила приступ паники.
Тем не менее Ханна позволила ему войти. Наверняка это
было неосмотрительно: ведь Лассе побежал лечить похмелье в какой-то кабак поблизости и мог вернуться в любую
минуту, а увидев у них дома журналиста такого калибра, он
просто взбесится. Однако Ханна не только беспокоилась, но
и испытывала любопытство. Откуда, черт возьми, Блумквист
узнал про рисунки? Она пригласила его сесть на серый диван в гостиной, а сама пошла на кухню и приготовила чай с
сухариками. Когда женщина вернулась с подносом, Микаэль сказал:

– Не то слово! Он начал рисовать, едва войдя в квартиру.
Рисовал просто маниакально, но получалось действительно
потрясающе красиво. Правда, он ужасно раскраснелся и
тяжело дышал, и присутствовавший здесь психолог сказал,
что Август должен немедленно прекратить. Он счел его действия навязчивыми и деструктивными.
– Что рисовал ваш сын?
– Ничего особенного; я предполагаю, что его вдохновил
пазл. Но рисовал он очень умело – с тенями, перспективой
и тому подобным.
– Но что именно он рисовал?

– Я бы не побеспокоил вас, если б это не было совершенно
необходимо.

– Клеточки.

– Вы мне не помешали, – ответила она.

– Думаю, шахматные клетки, – ответила она, и, возможно,
ей это только показалось, но она вроде бы уловила в глазах
Микаэля Блумквиста напряжение.

– Понимаете, я встретился с Августом этой ночью, – продолжил журналист, – и все время мысленно к этому возвращаюсь.
– Неужели? – удивилась Ханна.

– Какие клеточки?

– Просто шахматные клетки? – уточнил он. – И ничего
больше?

– Тогда я этого не понял. Но у меня возникло ощущение,
будто он хотел нам что-то сказать, и задним числом я стал
думать, что он хотел рисовать. Он так целеустремленно водил рукой по полу…

– ещё зеркала. Шахматные клетки, отражавшиеся в зеркалах.

– Август был одержим этим.

– Почему вы спрашиваете?

161

– Значит, он продолжал и дома?

– Вы бывали у Франса дома? – спросил он с какой-то новой
резкостью в голосе.

162

– Потому что пол в спальне, где его убили, как раз состоит
из шахматных клеток, отражающихся в зеркалах платяного
шкафа.
– О, нет!
– Почему вы так реагируете?
– Потому что…
Ханну захлестнула волна стыда.
– Потому что последнее, что я видела перед тем, как вырвала у него рисунок, была грозная тень, выраставшая из
этих клеток.

Тыльной стороной ладони он очистил рисунок и стал рассматривать его при свете точечных лампочек под кухонной
вытяжкой. Рисунок был ещё далеко не закончен и действительно, как сказала Ханна, состоял в основном из шахматных клеток, увиденных сверху и сбоку; человеку, не побывавшему в спальне Бальдера, наверняка было трудно понять, что это пол. Но Микаэль сразу узнал справа зеркала
платяного шкафа; узнал он также и темноту – особую темноту, встретившую его ночью.

– Что?

Ему даже показалось, будто его вернули обратно в тот миг,
когда он влез через разбитое окно, за исключением одной
маленькой важной детали. Комната, в которую попал Микаэль, была почти совершенно темной. На рисунке же виднелся тоненький конус света, который шел под углом, откуда-то сверху, распространялся по клеткам и придавал
контуры тени, не слишком отчетливой и выразительной, но,
возможно, именно поэтому казавшейся такой зловещей.
Тень протягивала руку, и Микаэль, смотревший на рисунок
совсем другими глазами, чем Ханна, без труда понял, что
представляла собой эта рука. Она хотела убить. А над шахматными клетками и тенью виднелось ещё не дорисованное лицо.

– Он ещё валяется среди мусора.

– Где сейчас Август? – спросил Микаэль. – Он спит?

– Рисунок у вас здесь?
– Да… или нет.
– Нет?
– Боюсь, я его выбросила.
– Ну, надо же!..
– Но, возможно…

– Нет. Он…
– Что?

162

Вымазав руки в кофейной гуще и йогурте, Микаэль Блумквист вытащил из пакета с мусором скомканный лист бумаги и осторожно развернул его на столе возле раковины.

163

– Я его временно отдала. Честно говоря, мне было с ним не
справиться.
– Где он?
– В Центре помощи детям и молодежи «Óдин», на Свеавэген.
– Кто знает о том, что он там?
– Никто.
– Значит, только вы и персонал…
– Да.
– Пусть так и остается. Извините, я на минутку…
Микаэль достал мобильный телефон и позвонил Яну Бублански. В голове он уже сформулировал ещё один вопрос для
«Ящика Лисбет».
Ян Бублански нервничал. Расследование топталось на месте, им не удалось обнаружить ни «Блэкфон», ни ноутбук
Франса Бальдера, и поэтому они, несмотря на обстоятельные беседы с оператором, не смогли установить его контакты с внешним миром или даже получить представление
о его юридических процессах.

– О, привет, – сказал Бублански. – Мы как раз о тебе говорили. Нам хочется – как можно скорее – снова допросить
тебя.
– Конечно, пожалуйста, – ответил Блумквист. – Но сейчас я
хочу поделиться более срочной информацией. Свидетель,
Август Бальдер, является савантом.
– Что это значит?
– Мальчик, возможно, страдающий тяжелой формой умственной отсталости, но тем не менее обладающий совершенно особым талантом. Он рисует, как художник, с удивительной математической точностью. Вы видели изображения светофора, лежавшие на кухонном столе в Сальтшёбадене?
– Да, просматривали. Ты хочешь сказать, что их рисовал не
Франс Бальдер?
– Отнюдь. Это сделал мальчик.
– Но работы выглядели невероятно зрелыми…

163

Бублански считал, что пока у них есть лишь одни дымовые
завесы и стандартные подходы, и нет почти ничего, кроме
того, что какой-то воин ниндзя быстро и результативно по-

явился – и исчез в темноте. Вообще, операция казалась чересчур идеальной, будто её исполнителю были чужды обычные человеческие недостатки и противоречия, которые всегда угадываются в общей картине убийства. Здесь же все
выглядело каким-то клинически чистым, и Бублански не мог
отделаться от мысли, что для преступника это был просто
обычный рабочий день. Об этом и разном другом он и размышлял, когда ему позвонил Микаэль Блумквист.

164

– Однако они принадлежат мальчику. А сегодня утром он
уселся и нарисовал шахматные клетки на полу в спальне
Бальдера… и не только их. Он изобразил ещё луч света и
тень. Лично я думаю, что это тень преступника и свет от его
фонарика на лбу. Но точно пока ничего сказать нельзя.
Мальчику не дали дорисовать.
– Ты шутишь?
– Сейчас едва ли подходящее время для шуток.

– Я бы предпочел, чтобы ты немного задержался… но я понимаю. И, послушай…
– Да?
– Спасибо!
Ян Бублански положил трубку, вышел из кабинета и проинформировал о новых обстоятельствах дела всю группу. Что
позднее окажется ошибкой…

– Откуда ты это знаешь?
– Я дома у его матери, Ханны Бальдер, на Торсгатан, сижу и
смотрю на рисунок. Но мальчика здесь нет. Он в… – Журналист, казалось, заколебался. – Я не хочу больше ничего рассказывать по телефону, – добавил он.
– Ты сказал, что мальчику не дали дорисовать?
– Ему запретил рисовать психолог.
– Как можно запретить что-то подобное?
– Психолог, очевидно, не понял, что изображают рисунки.
Он посчитал это навязчивым действием. Я бы рекомендовал вам немедленно прислать сюда людей. И у вас будет
свидетель.

– Я, к сожалению, уже ухожу. Мне надо обратно в редакцию.

Лисбет Саландер находилась в шахматном клубе «Курильщик» на Хэльсингсгатан. Играть ей не хотелось. Болела голова. Лисбет весь день охотилась, и охота привела её сюда.
Ещё, когда она поняла, что Франса Бальдера предали свои,
она пообещала ему оставить предателей в покое. Такая
стратегия ей не нравилась. Но она держала слово и только
в связи с убийством посчитала себя свободной от обещания.
Теперь она собиралась действовать по-своему. Но это оказалось не совсем просто. Дома Арвида Вранге не было, но
звонить ему Лисбет не хотела, а предпочитала ворваться в
его жизнь, как молния, и поэтому бродила в поисках, натянув на голову капюшон. Арвид вел жизнь бездельника. Однако, как и у многих других ему подобных, в его образе
жизни присутствовала определенная рутина, и благодаря

164

– Сейчас едем. Тогда нам к тому же представится случай
немного поговорить с тобою.

Глава 15. 21 ноября.

165

снимкам, которые он выложил в «Инстаграме» и «Фейсбуке», Лисбет все-таки установила кое-какие «явки»: рестораны «Рич» на Биргер-Ярлсгатан и «Театергриллен» на Нюбругатан, шахматный клуб «Курильщик», кафе «Риторно» на
Оденгатан и некоторые другие, тир на Фридхемсгатан и адреса двух подружек. С тех пор как она в последний раз
направляла на него свой радар, Арвид Вранге изменился.
Он не только полностью очистил внешность от фанатизма.
Уровень его морали тоже опустился. Лисбет, правда, не
слишком доверяла психологическим теориям, но тем не менее смогла констатировать, что первое крупное нарушение
повлекло за собой ряд новых. Арвид больше не был амбициозным и любознательным студентом. Теперь он ползал по
порносайтам на грани злоупотребления и покупал через Интернет секс в жесткой форме. Две или три женщины потом
грозились на него заявить.

Поэтому она спустилась по маленькой лестнице на Хэльсингегатан и прошла по коридору в серое, обветшалое помещение, где, разбросанная по разным углам, сидела за шахматными досками кучка мужчин, преимущественно пожилых. Атмосфера была сонной, и никто не обратил внимания
на появление Лисбет и не удивился её присутствию. Все занимались своим делом; слышались только щелчки шахматных часов и отдельные ругательства. На стенах висели фотографии Каспарова, Магнуса Карлсена, Бобби Фишера и
даже юного, прыщавого Арвида Вранге, игравшего с Юдит
Полгар.
Арвид в иной, взрослой версии сидел за столом в глубине
направо и, похоже, пробовал какое-то новое начало партии. Возле него стояли два больших пакета с покупками. На
нем были желтый кашемировый джемпер со свежевыглаженной белой рубашкой и сверкающие английские туфли. В
этой обстановке он казался чуть слишком шикарным, и, подойдя к нему осторожными, неуверенными шагами, Лисбет
спросила, не хочет ли он с ней сыграть. В ответ Вранге оглядел её с головы до ног.
– О’кей, – сказал он затем.
– Очень любезно с твоей стороны, – ответила Саландер, как
воспитанная девочка, и села, не говоря больше ни слова.

165

Вместо компьютерных игр и AI-исследований Вранге интересовался проститутками и алкоголем. У парня явно водились деньги. Присутствовали у него явно и кое-какие проблемы. Не далее, как этим утром он заходил на сайт «Защита свидетелей, Швеция», что было, конечно, неосторожно. Даже если он долго не имел контактов с «Солифоном» – по крайней мере, через свой компьютер, – они
наверняка держали его под наблюдением. Иначе это было
бы непрофессионально. Возможно, под новой светской
оболочкой у него пошла какая-то внутренняя ломка, что, конечно, хорошо. Это отвечало целям Лисбет, и когда она
вновь позвонила в шахматный клуб – шахматы, похоже,

оставались единственным связующим звеном Арвида с
прошлой жизнью, – ей неожиданно сообщили, что Вранге
только что прибыл.

166

Когда она начала пешкой на d4, он ответил ходом на d5 –
польский гамбит, – после чего Лисбет закрыла глаза, предоставив ему вести игру.
Арвид Вранге пытался сконцентрироваться на игре, но получалось неважно. Кроме того, эта девица-панк была далеко не звездой. Играла она в принципе неплохо – вероятно, очень увлекалась шахматами. Но на этом далеко не
уедешь. Он играл с нею, как с ребенком, и ей это наверняка импонировало. Как знать, может, потом удастся прихватить её домой… Правда, вид у неё был мрачный, а мрачных девиц Арвид не любил. Впрочем, у неё клёвые сиськи,
и он, пожалуй, смог бы выместить на ней все свое раздражение… Новость об убийстве Франса Бальдера буквально
добила его.

58

Прости, детка. Твой ферзь бит! (англ.)

– Sorry baby. Your Queen is down! (58)
Однако он ничего не получил в ответ – ни улыбки, ни единого слова, ничего. Девушка только взвинтила темп, словно
хотела побыстрее покончить с унижением. Почему бы и
нет? Он с удовольствием укоротит процесс, пригласит её
выпить где-нибудь по паре бокалов, а потом трахнет. В по-

166

Но испытал он не столько горе, сколько страх. Сам себе Арвид Вранге, конечно, упорно доказывал, что поступил правильно. Чего мог ожидать этот проклятый профессор, если
обращался с ним, как с пустым местом? Естественно, получится некрасиво, если выйдет наружу, что Арвид его продал,
и самое ужасное, что наверняка существует связь… Какая
именно связь, он не понимал и утешал себя тем, что такой
идиот, как Бальдер, наверняка обзавелся тысячами врагов.
Но где-то в глубине души Вранге знал: одно событие связано с другим, и это его до смерти пугало.

С тех самых пор как Франс приступил к работе в «Солифоне», Арвид волновался, что драма приобретет новый тревожный оборот, и теперь ему хотелось только, чтобы все исчезло, и, конечно, поэтому он с утра отправился в город, с
маниакальной навязчивостью накупил массу брендовой
одежды и под конец попал в шахматный клуб. Шахматы
иногда по-прежнему отвлекали его от дурных мыслей, и
Вранге уже действительно чувствовал себя немного лучше.
Он ощущал, что владеет ситуацией и достаточно ловок для
того, чтобы продолжать их всех обманывать. Взять хотя бы,
как он играет, – притом, что девица не из слабых… Напротив, в её игре присутствовало нечто особенное, креативное,
и она, пожалуй, задала бы жару большинству присутствующих. Но он-то, Арвид Вранге, её разбивал. Играл так умно и
изысканно, что она даже не замечала, что он подбирается к
её ферзю. Потихоньку продвигая свои фигуры вперед,
Вранге забрал у неё ферзя, не пожертвовав ничем, кроме
пешки, и откровенно флиртующим тоном, который наверняка ей понравился, произнес:

167

стели он, возможно, не будет с нею слишком миндальничать. Тем не менее она, вероятно, его потом поблагодарит.
Эта мрачная телка наверняка давно не занималась сексом
и, скорее всего, вообще не знала таких крутых парней, как
он, – играющих в шахматы на таком уровне. Арвид решил
устроить ей спектакль и объяснить шахматную теорию более высокого класса…

уронить указательным пальцем своего короля и пробормотать слова поздравления. И хотя ему хотелось пуститься в
отговорки, что-то подсказывало ему, что это только усугубит
ситуацию. Тут он почувствовал, что нынешнее поражение
не было следствием каких-то злосчастных обстоятельств, и,
сам того не желая, снова испугался. Кто она, черт возьми,
такая?

Однако из этого ничего не получилось. Что-то вроде пошло
не так. Вранге начал встречать какое-то непонятное сопротивление в игре, какую-то новую неподатливость. Он долго
внушал себе, что это лишь игра воображения или результат
нескольких неосторожных ходов с его стороны; стоит ему
только сконцентрироваться, как все наверняка встанет на
свои места. Поэтому он мобилизовал весь свой инстинкт
киллера. Но становилось только хуже. Арвид чувствовал
себя запертым, и как он ни старался, девчонка парировала
все его выпады. Наконец ему пришлось признать, что расстановка сил безвозвратно изменилась, как это ни невероятно. Он забрал её ферзя, но вместо того, чтобы нарастить
преимущество, оказался в невыигрышном положении. Что
произошло? Не могла же она просто пожертвовать ферзем?
На такой ранней стадии? Это невозможно. О подобном читают в книгах, но такое не воплощают в жизнь в районных
шахматных клубах, тем более девицы-панки с пирсингом и
поведенческими проблемами, особенно в игре против такого великого шахматиста, как он…

Вранге осторожно посмотрел ей в глаза. Теперь телка уже
больше не выглядела мрачной, слегка неуверенной и
невзрачной. Сейчас она казалась ему леденяще холодной –
словно хищник, рассматривающий свою добычу, и его
пронзило острое неприятное чувство, будто поражение на
доске являлось лишь прелюдией к чему-то гораздо худшему.
Арвид бросил взгляд на дверь.

Тем не менее спасения уже не было. Через четыре-пять ходов его победят, поэтому Арвид не видел иного выхода, как

– Не особенно.

– Ты никуда не пойдешь, – сказала она.
– Кто ты такая? – спросил он.
– Так, ничего особенного.
– Значит, мы уже встречались?
– Не напрямую.
– Но почти или?
– Мы встречались в твоих кошмарах, Арвид.

– Тогда что ты имеешь в виду?

167

– Ты шутишь?

168

– А как ты думаешь?
– Откуда мне знать?
Вранге не мог понять, почему ему так страшно.
– Сегодня ночью убили Франса Бальдера, – монотонно продолжала телка.
– Да… ну… я об этом читал. – Он едва выговаривал слова.
– Ужасно, правда?
– Действительно.
– Особенно для тебя, не так ли?
– Почему это должно быть особенно ужасно для меня?
– Потому что ты его предал, Арвид. Ты коснулся его поцелуем Иуды.
Арвид остолбенел.
– Ерунда, – выдавил он.
– Отнюдь. Я хакнула твой компьютер, взломала твой шифр
и увидела это очень отчетливо. И знаешь, что? – не унималась она.

Франс Бальдер был бы жив. И должна предупредить тебя,
Арвид, что это приводит меня в ярость. Я причиню тебе колоссальный вред. Для начала подвергну тебя такому же обращению, какое доводится испытывать женщинам, которых
ты находишь в Сети…
– Ты что, совсем чокнутая?
– Вероятно, да, немного, – ответила девица. – Лишена сострадания. Чрезмерно жестокая. Что-то в этом роде.
Она схватила его за руку с силой, напугавшей его до безумия.
– Так что, честно говоря, Арвид, твои дела плохи. А знаешь,
чем я сейчас занимаюсь? Знаешь, почему я кажусь рассеянной? – продолжала она.
– Нет.
– Сижу и пытаюсь придумать, что с тобою сделать. Я думаю
о чисто библейском страдании. Поэтому я немного рассеянна.
– Чего ты хочешь?
– Хочу отомстить, разве тебе ещё не ясно?
– Ты несешь чепуху.

– Я уверена, что, проснувшись сегодня утром, ты задумался, не ты ли виноват в его смерти. Я могу тебе подсказать. Это твоя вина. Не будь ты таким алчным, озлобленным
и ничтожным и не продай его технологию «Солифону»,

– Вовсе нет, и полагаю, ты это тоже знаешь. Но вообще-то,
имеется выход.
– Что я должен сделать?

168

Ему стало трудно дышать.

169

Вранге не понимал, почему так сказал. «Что я должен сделать?» Это прозвучало почти как согласие, капитуляция, и он
обдумывал, не взять ли ему свои слова обратно и надавить
на неё, чтобы посмотреть, есть ли у неё вообще какие-нибудь доказательства, или же она просто блефует. Но он не
смог – и лишь потом понял, что не только из-за брошенных
ею угроз или даже жуткой силы её рук.
Дело было в шахматной партии и жертве ферзя. Арвид пребывал от этого в шоке, и что-то в подсознании говорило
ему, что девушка, играющая таким образом, должна иметь
и доказательства в отношении всех его тайн.
– Что я должен сделать? – повторил он.
– Ты сейчас выйдешь со мной отсюда, а потом все расскажешь, Арвид. Ты расскажешь, при каких именно обстоятельствах продал Франса Бальдера.
– Это чудо, – произнес Ян Бублански, стоя на кухне дома у
Ханны Бальдер и рассматривая помятый рисунок, который
вытащил из мусора Микаэль Блумквист.
– Не заходись так, а то лопнешь, – сказала стоявшая с ним
рядом Соня Мудиг, и была, разумеется, права.

Конечно, они даже точно не знали, действительно ли Август
Бальдер пытался поймать мгновение убийства. Тень могла
– по крайней мере, теоретически – относиться к другому
случаю, и не было никаких гарантий того, что мальчик видел
лицо убийцы или смог бы его нарисовать. И тем не менее…
В глубине души Ян Бублански в это верил, и не только потому, что рисунок уже в нынешнем состоянии был виртуозным.
Бублански уже изучал другие рисунки, даже сделал копии и
взял их с собой, и на них виднелись не только переход и
светофор, но и потрепанный мужчина с узкими губами, которого, с чисто полицейской точки зрения, застигли на месте преступления. Мужчина явно шел на красный свет, а
его лицо было не просто мастерски схвачено. Аманда Флуд
из его группы мгновенно опознала в нем бывшего безработного артиста Рогера Винтера, который был осужден и за
вождение в нетрезвом виде, и за избиения.

169

Ведь это все-таки не многим более, чем несколько шахматных клеток на листе бумаги, и в точности, как отметил по телефону Микаэль, в работе присутствовало нечто удиви-

тельно математическое, будто мальчика больше интересовали геометрия клеток и удвоения в зеркалах, чем грозная
тень над ними. Тем не менее Бублански продолжал переживать. Ему раз за разом говорили о том, насколько слабоумен Август Бальдер и как мало он сможет им помочь. А
мальчик создал рисунок, дававший Бублански больше
надежд, чем что-либо другое в данном расследовании, и это
захватило его и укрепило в старом представлении, что
нельзя никого недооценивать или зацикливаться на предвзятых суждениях.

170

Фотографическая точность взгляда Августа Бальдера
должна быть просто мечтой для любого, кто расследует
убийство. Впрочем, Бублански, естественно, понимал, что
предаваться слишком большим надеждам непрофессионально. Возможно, убийца был в маске, или его лицо уже
стерлось в памяти ребенка. Существовал целый ряд возможных сценариев, и Бублански посмотрел на Соню Мудиг
с некоторой грустью.
– Ты считаешь, что я просто размечтался? – спросил он.

ползла вниз, и Арвид мерз. Но Лисбет посчитала, что скамейка вполне сойдет, крепко обхватила его руку и проследила за тем, чтобы он сел.
– Ну, – сказала она. – Давай не будем затягивать.
– Ты не выдашь мое имя?
– Я ничего не обещаю, Арвид. Но у тебя очень существенно
повысятся шансы вернуться к твоей убогой жизни, если ты
расскажешь.

– Для человека, который начал сомневаться в Боге, ты подозрительно легко распознаешь чудо.

– О’кей. Ты знаешь Даркнет?

– Возможно.

Это было ещё мягко сказано. Никто не знал Даркнет лучше
Лисбет Саландер. Сеть Даркнет являлась незаконным подвидом Интернета. Туда никак не попасть без особой зашифрованной программы. Анонимность пользователя гарантируется. Тебя нельзя найти через поисковики или проследить
твои действия. Поэтому сеть Даркнет полна торговцев
наркотиками, террористов, сутенеров и черных хакеров.
Нигде в цифровом пространстве не происходит столько
грязных дел, как там. Если интернетовский ад и существует,
то именно там.

– Но нам определенно стоит проверить все до конца. С
этим я согласна, – сказала Соня Мудиг.
– Хорошо, тогда давай встретимся с мальчиком.
Бублански вышел из кухни и кивнул Ханне Бальдер, которая
задумчиво сидела на диване в гостиной, перебирая какието таблетки.

Но сама по себе сеть Даркнет злом не является. Уж кто-кто,
а Лисбет это знала. Сегодня, когда шпионские организации
и крупные компании, занимающиеся программным обеспечением, отслеживают каждый наш шаг в Интернете, многим честным людям тоже требуется место, где их никто не

170

Саландер и Вранге вошли в парк Васапаркен под руку, как
старые знакомые. Однако их вид был, разумеется, обманчив. Лисбет подвела перепуганного Арвида к скамейке. Погода не слишком располагала к тому, чтобы сидеть на улице
и кормить голубей. Снова задул ветер, температура по-

– Знаю, – ответила она.

171

видит, и поэтому Даркнет стал также прибежищем диссидентов, разоблачителей и тайных источников оперативной
информации. Здесь оппозиционеры могут высказываться и
протестовать, не боясь реакции своих правительств, и здесь
Лисбет Саландер предпринимала свои самые тайные исследования и атаки.
Так что, да, она знала сеть Даркнет. Ей были знакомы её
сайты, поисковики и слегка устаревший, медлительный организм далеко за пределами известной, видимой части
Сети.
– Ты выставил технологию Бальдера на продажу в Даркнет?
– спросила она.
– Нет-нет, я просто бесцельно ползал по «сетке». Я пребывал в ярости. Знаешь, Франс со мною едва здоровался. Он
обращался со мной, как с пустым местом; да и, честно говоря, собственная технология его тоже не волновала. Ему
хотелось только проводить с её помощью исследования, а
не заботиться о её применении. Мы же понимали, что на
технологии можно заработать кучу денег и что мы все можем разбогатеть. Но ему было наплевать на это – он хотел
только играть и экспериментировать с нею, как ребенок. И
однажды, изрядно выпив, я забросил на сайт компьютерщиков-фанатов вопрос: «Кто может заплатить за революционную AI-технологию?»

– И оставит тебя с носом.
– Я ведь не понимал, в какую рискованную игру полез. Подозреваю, что это классика. Чтобы продать технологию
Франса, я был вынужден о ней рассказывать. Но стоило
мне рассказать слишком много, как я её потерял бы. А
Богги мне просто дьявольски льстил. Под конец он точно
знал, где мы сидим и с каким программным обеспечением
работаем.
– Он собирался вас хакнуть.
– Вероятно. И ещё он окольными путями разузнал, как
меня зовут, и это меня окончательно добило. Я запаниковал
и заявил, что хочу выйти из игры. Но было уже поздно. Богги
мне не угрожал – во всяком случае, прямо. Он в основном
твердил, что мы с ним сможем вместе проворачивать большие дела и зарабатывать массу денег, и в конце концов я
согласился встретиться с ним в Стокгольме, в китайском ресторане-«поплавке», на набережной Сёдер-Меларстранд.
Помню, день выдался холодный и ветреный, я пришел заранее и мерз. А он все не шел… Я прождал не менее получаса
и уже задним числом подумал, не наблюдает ли он за мной.

171

– И получил ответ.

– Не сразу. Я даже успел забыть о своем вопросе. Однако в
конце концов мне ответил кто-то, называвший себя Богги, и
стал задавать вопросы, причем компетентные, и поначалу я
отвечал до идиотизма неосторожно, будто просто играл в
какую-то глупую игру. Но потом вдруг осознал, что здорово
запутался, и безумно испугался, что Богги похитит технологию.

172

– Но потом он появился?
– Да. Поначалу я был обескуражен, не мог поверить, что это
он. Богги выглядел как наркоман или нищий, и не заметь я
у него на руке часы «Патек Филипп», я бы сунул ему двадцатку. Руки у него были в подозрительных шрамах и самодельных татуировках и болтались при ходьбе, а тренч смотрелся просто кошмарно. Казалось, он живет на улице – и,
самое странное, гордится этим. Собственно, только часы и
туфли ручной работы показывали, что он таки выбрался из
грязи. В целом же ему, похоже, не хотелось отрываться от
своих корней, и когда я позже все ему выдал, и мы отмечали сделку парой бутылок вина, я спросил о его прошлом.
– Ради твоего же блага, я надеюсь, что он сообщил тебе
кое-какие детали.
– Если ты собираешься его выследить, должен тебя предостеречь…
– Советы мне не нужны, Арвид. Мне нужны факты.

Гарри Гудини (1874-1926) — американский иллюзионист и гипнотизер, прославивился сложными трюками с побегами и освобождениями.
59

– Что же?
– Открыл у себя талант. То, для чего другим требовались
часы, Богги проделывал за несколько секунд. Он оказался
мастером взлома, и это стало его первой гордостью, его отличительным признаком. Если раньше он был просто презренным беспризорником, на которого все плевали, то теперь стал парнем, способным проникнуть куда угодно, и довольно скоро это превратилось у него в навязчивую идею.
Целыми днями он мечтал сделаться таким, как Гудини (59),
только наоборот. Ему хотелось не вырываться наружу, а
вламываться внутрь, – и он тренировался, стремясь повысить свое мастерство, иногда по десять, двенадцать, четырнадцать часов в день. Наконец Богги стал легендой на улицах – по крайней мере, по его словам – и начал проворачивать более крупные операции, используя компьютеры, которые крал и пересобирал. Он вламывался повсюду и здорово зарабатывал. Но все уходило на наркотики и разную
ерунду, и его часто грабили и просто использовали. Взломы
Богги совершал с кристально ясной головой, но потом лежал в наркотическом тумане, и на него вечно кто-нибудь

172

– О’кей, он, конечно, осторожничал, – продолжил Вранге. –
Тем не менее кое-что я узнал. Вероятно, ему не хватило выдержки. Вырос он в каком-то большом городе в России. Где
именно, так и не сообщил. Но сказал, что все было против
него. Все! Его мать была шлюхой и героинщицей, а отцом
мог оказаться кто угодно, и уже малышом он попал в чудовищный детский дом. Там, по его словам, был какой-то

псих, который имел обыкновение класть его на кухне на
разделочный стол и лупить обломком трости. В одиннадцать
лет Богги сбежал из детского дома и стал жить на улице. Он
воровал, вламывался в подвалы и парадные, чтобы обогреться, напивался дешевой водкой и нюхал растворитель и
клей, его использовали и били. Но он обнаружил кое-что…

173

нападал. Он сказал, что был гением и полным идиотом одновременно. Но однажды все изменилось. Его спасли, вытащили из ада.

каких наркотиков и посвящает свободное время знакомству с новой техникой. Он очень многое находит в Даркнете
и, по его словам, безумно богат.

– Что же произошло?

– А эта женщина? О ней он ничего не сказал?

– Он спал в каком-то предназначенном на снос доме и выглядел хуже, чем когда-либо. А когда открыл глаза и огляделся в желтоватом свете, перед ним стоял ангел.

– Нет, тут он проявлял невероятную осторожность. Выражался так туманно и почтительно, что я на какое-то время
засомневался, не является ли она плодом фантазии или галлюцинацией. Но все-таки, думаю, она существует. Когда
Богги говорил о ней, я чувствовал в воздухе прямо физический страх. Он сказал, что скорее умрет, чем предаст её, и
показал мне русский православный крест, который она ему
подарила. Знаешь, такой крест, у основания которого имеется перекладина, наложенная наискосок и поэтому указывающая и вверх, и вниз. Он рассказал, что перекладина
намекает на Евангелие от Луки и двух разбойников, распятых вместе с Иисусом. Один разбойник верит в него – и попадет на небо. А второй насмехается над ним – и рухнет в
ад.

– Ангел?
– Он так и сказал: ангел. Возможно, по контрасту со всем
остальным – с использованными иглами, остатками еды,
тараканами и черт знает с чем ещё. Он сказал, что женщины красивей никогда не видел, даже едва мог на неё
смотреть, и решил, что умирает. Он преисполнился великой,
судьбоносной торжественности. Но женщина заявила, как
нечто совершенно естественное, что сделает его богатым и
счастливым, и если я правильно понял, сдержала свое обещание. Она снабдила его новыми зубами и поместила в санаторий. А ещё помогла выучиться на инженера-компьютерщика.
– И с тех пор он взламывает компьютеры и ворует для этой
женщины и её окружения.

– Да, примерно так.
– Значит, она считала себя Иисусом?
– Крест в этой ситуации, пожалуй, не имел никакого отношения к христианству. Парень просто хотел донести до
меня главную идею.
– Верность – или муки ада…

173

– Приблизительно так. Богги стал новым человеком… или,
пожалуй, не совсем – во многих отношениях он остался тем
же вором и оборванцем. Но говорит, что не принимает ни-

– И если ты её предашь, то тебя ждет именно это.

174

– Что-то в этом духе.
– И тем не менее, Арвид, ты сидишь тут и все мне выбалтываешь.
– У меня не было выбора.
– Надеюсь, тебе хорошо заплатили.
– Да, ну… прилично.
– И потом технологию Бальдера перепродали «Солифону» и
«TrueGames».
– Да, но я не понимаю… как ни пытаюсь…
– Чего ты не понимаешь?
– Откуда ты могла узнать?
– Ты сглупил, Арвид, когда послал мейл Экервальду из «Солифона», помнишь?
– Но я ведь не написал ничего, указывавшего на то, что технологию продал я. Я очень тщательно подбирал формулировки.
– Того, что ты сказал, мне достаточно, – заявила Лисбет,
вставая, и тут он весь поник.
– Послушай, а как же будет со мной? Ты не выдашь мое
имя?

– Иначе я, конечно, сразу позвонил бы вам, – заявил он.
– Что вы хотите этим сказать?
– Франс Бальдер звонил мне вчера вечером.
Бублански вздрогнул, будучи запрограммированным на то,
чтобы реагировать на все случайные связи.
– Зачем он звонил?
– Хотел поговорить о своем сыне и его таланте.
– Вы были знакомы?
– Отнюдь нет. Он позвонил, потому что беспокоился за
мальчика, и меня это поразило.

174

– Можешь надеяться, – ответила она и быстрым, целеустремленным шагом направилась в сторону площади
Оденплан.

Когда они спускались по лестнице на Торсгатан, у Бублански зазвонил телефон. Это оказался профессор Чарльз
Эдельман. Полицейский пытался связаться с ним, когда понял, что мальчик является савантом. По Интернету Бублански установил, что в Швеции существует два авторитета в
этом вопросе, которых постоянно цитируют: профессор
Лена Эк в Лундском университете и Чарльз Эдельман в Каролинском институте. Однако дозвониться ни до кого из них
ему не удалось, поэтому он, бросив эту затею, отправился к
Ханне Бальдер. Теперь Чарльз Эдельман ему перезвонил –
и казался откровенно потрясенным. Он сказал, что находится в Будапеште, на конференции, посвященной повышенным возможностям памяти. Ученый только что прибыл
и как раз увидел новость об убийстве по Си-эн-эн.

175

– Почему?

– Что вы имеете в виду?

– Потому что позвонил именно Франс Бальдер. Для нас,
неврологов, он ведь своего рода понятие. Мы обычно говорим, что он, как и мы, хочет понять мозг. Разница заключается в том, что он хотел также создать новый мозг и заняться его улучшением.

– Дело в том, что меня это, с одной стороны, удивило невероятно, а с другой, пожалуй, не очень. Ведь нам сегодня известно, что у савантов тоже присутствует наследственный
фактор, а тут у нас имеется отец, ставший легендой благодаря своим чрезвычайно сложным алгоритмам. Но в то же
время…

– Я что-то об этом слышал…
– Но главное, мне известно, что он очень закрытый и трудный человек. Иногда шутили, что он сам немного напоминает машину: воплощенная логика. Однако со мной он был
невероятно эмоционален, и, честно говоря, меня это просто потрясло. Как будто… не знаю, как если бы вы, например, услышали плач самого крутого полицейского. И я,
помню, подумал, что наверняка произошло что-то ещё, помимо того, о чем мы говорили.
– Звучит, как точное наблюдение… Он понял, что ему грозит
серьезная опасность, – сказал Бублански.
– Правда, у него имелись причины для волнения. Его сын
явно превосходно рисует, что действительно необычно для
такого возраста, даже для савантов, особенно в комбинации с математическим талантом.
– С математическим?

– У таких детей художественный и арифметический таланты
никогда не сочетаются.
– Разве жизнь не прекрасна как раз тем, что периодически
подбрасывает нам поводы для изумления?
– Вы правы, комиссар… Чем я могу вам помочь?
Бублански вспомнил все произошедшее в Сальтшёбадене,
и его осенило, что осторожность не помешает.
– Пожалуй, ограничимся тем, что нам довольно срочно требуются ваша помощь и знания.
– Ведь мальчик стал свидетелем убийства?
– Да.
– И теперь вы хотите, чтобы я постарался уговорить его
нарисовать то, что он видел?
– Я бы не хотел это комментировать.

175

– Да, по словам Бальдера, его сын обладает также математическими способностями, и об этом я мог бы говорить
долго.

– Да?

176

Чарльз Эдельман стоял в рецепции конференц-отеля «Босколо» в Будапеште, недалеко от сверкающего Дуная. Холл
отеля слегка напоминал оперный театр: роскошное помещение, высокий потолок со старинными куполами, колонны… Эдельман с таким нетерпением ждал этой недели с
ужинами и докладами. Теперь же на его лице все-таки появилась гримаса сомнения; он провел рукой по волосам и
порекомендовал молодого коллегу – доцента Мартина Вольгерса.
– Сам я, к сожалению, не могу вам помочь. У меня завтра
важный доклад, – сказал он комиссару Бублански, что
было, несомненно, правдой.
Эдельман готовился к докладу неделями и собирался вступить в полемику с несколькими ведущими исследователями
памяти. Но положив трубку и бегло встретившись взглядом
с Леной Эк – та пробегала мимо с сэндвичем в руке, – он
начал раскаиваться. И даже позавидовал молодому Мартину, которому ещё даже не исполнилось тридцать пять и который всегда так бессовестно хорошо получался на фотографиях и уже начал тоже приобретать имя.

Ученый уже видел перед собой заголовок: «Известный
невролог помог полиции раскрыть убийство», или ещё
лучше: «Исследования Эдельмана привели к прорыву в погоне за убийцей». Как он мог быть таким дураком, что отказался? Поступил, как идиот… Он схватил телефон и позвонил
Яну Бублански.
Бублански положил трубку. Они с Соней Мудиг нашли парковку неподалеку от Стокгольмской городской библиотеки и
как раз перешли улицу. Погода опять стала кошмарной, и у
комиссара мерзли руки.
– Он передумал? – спросила Соня.
– Да. Он плюнет на доклад.
– Когда он сможет оказаться здесь?
– Он узнает. Самое позднее – завтра в первой половине
дня.
Они направлялись в Центр помощи детям и молодежи
«Óдин» на Свеавэген, чтобы встретиться с директором Торкелем Линденом. Собственно, цель встречи заключалась в

176

Конечно, Чарльз Эдельман не полностью понимал, что
именно произошло. Комиссар говорил загадками. Вероятно, он боялся, что телефон прослушивается, но тем не менее общую картину представить себе было нетрудно. Мальчик прекрасно рисует, и он стал свидетелем убийства. Это
могло означать только одно – и чем дольше Эдельман думал об этом, тем больше сожалел. Важных докладов в его

жизни будет ещё много. А участвовать в расследовании
убийства подобного уровня – такой шанс ему снова никогда не представится. Как он ни смотрел на задание, которое столь необдуманно передал Мартину, оно казалось ему
куда интереснее того, что могла бы ему дать конференция в
Будапеште; и, кто знает, возможно, оно даже принесет
славу…

177

том, чтобы обсудить практические обстоятельства, связанные со свидетельскими показаниями Августа Бальдера –
так, во всяком случае, предполагал Бублански. Но, хотя Торкель Линден ещё ничего не знал об их истинном деле, по телефону он звучал на удивление категорично и сказал, что
мальчика не следует тревожить «никоим образом». Инстинктивно почувствовав враждебность, Бублански имел глупость
тоже разговаривать не слишком любезно. Такое начало ничего хорошего не предвещало.
Вопреки ожиданиям комиссара, Торкель Линден оказался
вовсе не крупным и тучным человеком. Напротив, ростом
он был не более 150 сантиметров, с короткими, возможно,
крашеными черными волосами и стиснутыми губами, подчеркивавшими строгость его характера. На нем были черные джинсы и черная водолазка, а на шее висел маленький крестик. По виду он напоминал священника, и сомневаться в его враждебности не приходилось.

– Очень приятно, – сказал он.

– О, да, с вашей стороны было так любезно согласиться
принять нас почти без предупреждения… Но мы ни за что
не стали бы навязываться, если б не полагали, что у нас
дело крайней важности.
– Я предполагаю, что вы хотите каким-то образом допросить мальчика.
– Не совсем так, – продолжил Бублански, уже не столь обходительно. – Мы скорее хотим… да, я должен сперва подчеркнуть, что сказанное мною останется между нами. Это
важный вопрос безопасности.
– Для нас секретность – вещь само собой разумеющаяся. У
нас здесь нет никаких утечек информации, – сказал Торкель Линден, словно намекая на то, что у Бублански они
есть.
– Я хочу только убедиться в том, что мальчик находится в
безопасности, – строго проговорил комиссар.
– Значит, для вас это главное?
– Да, именно так, – ещё строже произнес полицейский, – и
поэтому я серьезно говорю: нельзя, чтобы что-нибудь из
рассказанного мною каким-то образом просочилось
наружу – прежде всего, по электронной почте или по телефону. Мы можем где-нибудь уединиться?

177

В его глазах светилось высокомерие, и Бублански сразу
ощутил свое еврейство – как это часто с ним бывало, когда
он встречал такого рода недоброжелательность. Вероятно,
взгляд мужчины являлся также демонстрацией власти. Торкель Линден хотел показать свое превосходство, поскольку
ставил на первое место здоровье мальчика, а не использование его в полицейских целях, и Бублански не видел иного
выхода, как начать разговор самым обходительным образом.

– Неужели? – удивился Торкель Линден.

178

Соне Мудиг центр не слишком понравился. Наверняка из-за
плача – где-то поблизости все время отчаянно плакала маленькая девочка. Они сидели в комнате, пахнувшей моющими средствами и ещё слабо отдававшей чем-то другим –
возможно, ладаном. На стене висел крест, а на полу лежал
потрепанный коричневый мишка. Больше ничего особенного в обстановке комнаты не было, и особого уюта в ней
не чувствовалось.
Поскольку обычно такой добродушный Бублански явно пребывал на грани срыва, Соня взяла дело в свои руки и деловито и спокойно рассказала о случившемся.
– Но теперь, как мы поняли, – продолжила она, – ваш сотрудник, психолог Эйнар Форсберг, сказал, что Августу не
следует рисовать.
– Это был его профессиональный вывод, и я его разделяю.
Мальчик от этого плохо себя чувствует, – ответил Торкель
Линден.
– Но ведь сейчас он, можно сказать, едва ли может хорошо
себя чувствовать, при всех сложившихся обстоятельствах…
Он видел, как убили отца.
– Нам нельзя усугубить это положение, не так ли?

Соня просто не поверила своим ушам.
– Что? – переспросила она.
– Со всем уважением к вашей работе, – неколебимо стоял
на своем Торкель Линден. – Здесь, в «Óдине», мы помогаем
детям, попавшим в тяжелую ситуацию. Это наша задача и
наше призвание. Мы не состоим в услужении у полиции,
вот так. И гордимся этим. Пока дети находятся здесь, они
должны чувствовать себя защищенными благодаря тому,
что мы ставим во главу угла их интересы.
Мудиг положила руку на колено Бублански, чтобы помешать
тому вспылить.
– Мы можем легко получить постановление суда по данному вопросу, – сказала она. – Но нам бы не хотелось идти
таким путем.
– Умно с вашей стороны.
– Позвольте мне вас кое о чем спросить, – продолжила
Соня. – Вы с Эйнаром Форсбергом действительно точно
знаете, что лучше для Августа – или, например, для девочки,
которая там плачет? Не может ли нам всем, напротив, требоваться выражать наши мысли? Мы с вами можем разговаривать и писать, или даже связываться с адвокатами. Август Бальдер лишен таких средств выражения. Но он умеет
рисовать и, похоже, хочет нам что-то сказать. Неужели мы
должны препятствовать ему в этом? Разве запрещать ему

178

– Конечно. Но рисунок, который Августу не дали закончить,
может привести нас к прорыву в расследовании, и поэтому
мы вынуждены настаивать. Мы обеспечим присутствие
компетентного персонала.

– Тем не менее я должен сказать «нет».

179

это не столь же негуманно, как не давать другим детям высказываться? Не следует ли нам позволить Августу изобразить то, что должно мучить его больше всего остального?
– По нашим оценкам…
– Нет, – оборвала его Соня. – Не говорите о своих оценках.
Мы связались с человеком, который лучше всех в стране
разбирается в подобной проблематике. Его зовут Чарльз
Эдельман, он профессор неврологии, и он уже едет сюда из
Венгрии, чтобы встретиться с мальчиком. Не правильно ли
будет позволить решать ему?
– Мы, разумеется, можем его выслушать, – нехотя согласился Торкель Линден.
– Не просто выслушать. Мы позволим ему решать.
– Я обещаю провести конструктивный диалог между специалистами.
– Хорошо. Что Август делает сейчас?
– Спит. Его привезли к нам совершенно обессиленным.

Глава 16. Вечер 21 ноября и утро 22 ноября.

Габриэлла Гране закрыла лицо руками. Она не спала уже
сорок восемь часов, и её терзало глубокое чувство вины,
усугублявшееся стрессом от недосыпания. Тем не менее
она весь день усиленно работала. С этого утра Габриэлла
стала членом группы Службы безопасности – своего рода
теневой следственной группы, – которая занималась убийством Франса Бальдера: официально – чтобы разобраться
в глобальной внутриполитической картине, но втайне она
была посвящена во все мельчайшие детали.
В группу входил и формально возглавлял её старший инспектор Мортен Нильсен, который недавно вернулся домой
из США после года обучения в Мэрилендском университете
и, несомненно, был умен и начитан, но придерживался, на
вкус Габриэллы, несколько правых взглядов. Мортен являл
собой уникальный пример хорошо образованного шведа,
от всей души поддерживавшего в США республиканцев и
даже проявлявшего известное понимание по отношению к

Соня поняла, что если она будет настаивать на том, чтобы
мальчика разбудили, это едва ли приведет к чему-нибудь хорошему.

179

– Тогда мы вернемся завтра с профессором Эдельманом, и
я надеюсь, что мы совместными усилиями сумеем решить
этот вопрос.

180

«Движению чаепития» (60). Кроме того, он страстно увлекался историей войн, читал лекции в Военной академии и,
несмотря на достаточно молодой возраст – тридцать девять
лет, – обладал, как считалось, большой сетью международных контактов.
Однако ему часто бывало трудно отстаивать свою позицию,
и руководство, по сути дела, принадлежало Рагнару Улофссону, который был старше и самоувереннее и мог одним
сердитым маленьким вздохом или единственной недовольной морщиной над густыми бровями заставить Мортена замолчать. Присутствие в группе комиссара Ларса Оке Гранквиста положение Мортена не облегчало.
До прихода в СЭПО Ларс Оке был легендарным следователем комиссии по расследованию убийств Государственной
уголовной полиции – по крайней мере, в том смысле, что
мог, как утверждали, перепить любого и при помощи своего
громогласного шарма обзаводился в каждом городе новой
любовницей. В общем, для отстаивания своей позиции компания подобралась не из легких, и Габриэлла тоже вела
себя во второй половине дня все тише и тише. Правда, не
столько из-за петушившихся мужиков, сколько из-за нарастающего ощущения неуверенности. Иногда ей казалось, что
сейчас она знает меньше, чем раньше.

«Движение чаепития» (англ. Tea Party movement) — консервативно-либертарианское политическое движение в США, возникшее в 2009 г. как серия протестов, скоординированных на местном и национальном уровне, вызванных актом 2008 г. о
60

Например, случайностью ли было то, что он поступил на работу именно в «Солифон»?
Габриэлла мучилась от неуверенности и злилась на то, что
не получала больше помощи из Форт-Мида. До Алоны Касалес было не добраться, и дверь в АНБ снова захлопнулась.
Поэтому сама Габриэлла не могла сообщить никаких новостей. Она, как и Мортен с Ларсом Оке, оказалась в тени
Рагнара Улофссона, который постоянно узнавал новую информацию от своего источника в отделе по борьбе с насилием и сразу же передавал её руководителю СЭПО Хелене
Крафт.
Габриэлле это не нравилось, и она безуспешно указывала
на то, что подобная логистика только увеличивает риск утечек. Казалось также, что это ведет к утрате ими самостоятельности. Вместо того чтобы искать по своим каналам, они
чрезвычайной экономической стабилизации и рядом реформ в области медицинского страхования.

180

Она, например, осознала, что в старом деле о подозрении
на взлом компьютера было крайне мало доказательств,

если таковые вообще существовали. Там, собственно говоря, имелось только заключение Стефана Мольде из Радиотехнического центра, но он сам не был до конца уверен
в нем. В своем анализе он, по её мнению, наговорил массу
ерунды, а Франс Бальдер, казалось, прежде всего, доверял
нанятой им женщине-хакеру, у которой в расследовании
даже не существовало имени, но которую в красках живописал ассистент Линус Брандель. Разумеется, Бальдер многое скрывал от неё ещё до отъезда в США.

181

слишком рабски следовали сведениям, поступавшим из
компании Яна Бублански.
– Мы как жулики на письменном экзамене, – вместо того,
чтобы подумать самим, ждем, пока нам шепнут ответы, –
заявила она перед всей группой, что не прибавило ей популярности.
Теперь Габриэлла сидела одна у себя в кабинете с твердой
решимостью работать самостоятельно, попытаться глянуть
на дело пошире и продвинуться вперед. Возможно, это ни к
чему не приведет. С другой стороны, не повредит, если она
пойдет собственным путем, не заглядывая в тот же туннель,
что все остальные. Тут она услышала в коридоре шаги – высокие решительные каблуки, которые Габриэлла к этому
времени уже слишком хорошо знала. К ней в кабинет вошла Хелена Крафт, одетая в серый пиджак от Армани и с
уложенными строгим узлом волосами.

все равно. А те, кто борется за хорошее, терзаются муками
совести. Тебе нечего стыдиться, Габриэлла. Ты сделала все,
что могла.
– Я в этом не уверена. Но все равно спасибо.
– Ты слышала о сыне Бальдера?
– Мельком, от Рагнара.
– Завтра в десять часов комиссар Бублански, инспектор
Мудиг и некий профессор Чарльз Эдельман встречаются с
мальчиком в Центре помощи детям и молодежи «Один» на
Свеавэген. Они попробуют уговорить его нарисовать побольше.
– Тогда я буду держать кулачки. Но мне не нравится, что я
об этом знаю.

– Как дела? – спросила она. – На ногах ещё держишься?

– Спокойно, спокойно, проявлять чрезмерную подозрительность входит в мою задачу. Эти сведения известны только
тем, кто умеет держать язык за зубами.

– Едва-едва.

– Тогда я на это полагаюсь.

– После этого разговора я намерена отправить тебя домой.
Тебе надо выспаться. Нам нужен аналитик с ясной головой.

– Я хочу тебе кое-что показать.

– Звучит разумно.

– Что именно?
– Фотографии парня, который хакнул сигнализацию Бальдера.

– Что в окопах невесело, или что-то подобное.

– Я их уже видела. Даже детально изучала.

– Ха, нет; что угрызения совести всегда испытывают не те
люди. Тем, кто действительно приносит в мир страдания,

181

– И знаешь, что говорил Эрих Мария Ремарк?

182

– Ты уверена? – произнесла Хелена Крафт, протягивая Габриэлле нечеткий увеличенный снимок запястья.
– Ну, и что тут такого?
– Посмотри ещё раз. Что ты видишь?
Габриэлла посмотрела и увидела две вещи: эксклюзивные
часы, о наличии которых догадывалась раньше, и неотчетливо под ними, в щели между перчаткой и курткой, несколько черточек, напоминавших самодельные татуировки.
– Какой контраст, – произнесла она и добавила: – Несколько дешевых татуировок и очень дорогие часы.
– Более того, – сказала Хелена Крафт. – Это «Патек Филипп»
1951 года, модель 2499, первая серия или, возможно, вторая.
– Мне это ничего не говорит.
– Это лучшие из существующих наручных часов. Такие часы
несколько лет назад продали на аукционе «Кристис» в Женеве более чем за два миллиона долларов.

– Нам, конечно, неизвестно, те же ли часы на фотографии с
камеры, которые были проданы в Женеве; и нам не удалось узнать, что это был за клиент. Но это начало, Габриэлла. Теперь у нас есть худощавый тип, который выглядит,
как наркоман, и носит часы такого класса. Это должно
сузить поиск.
– Бублански об этом знает?
– Это обнаружил его криминалист Йеркер Хольмберг. Но я
хочу, чтобы ты с твоим аналитическим мозгом раскрутила
это дальше. Иди домой, поспи, а завтра с утра принимайся
за дело.
Мужчина, именовавший себя Яном Хольцером, сидел в
своей квартире на Хёгбергсгатан в Хельсинки, неподалеку
от Эспланады, и просматривал фотоальбом со снимками дочери Ольги, которой сегодня исполнилось двадцать два года
и которая училась на врача в Гданьске, в Польше.

– Из бюро «Дакстоун & Партнер», представляющего «Солифон»?

– Ты защищаешь злых людей? – спросила она однажды. А
потом стала с маниакальным упорством заниматься тем,

– Вы шутите?

– Именно.

182

– Нет. И купил их не кто-нибудь, а Ян ван дер Валь, адвокат
из «Дакстоун & Партнер». Он приобрел их для одного клиента.

Ольга была высокой, темноволосой и энергичной, всем лучшим в его жизни, как он обычно говорил. Не только потому,
что это красиво звучало и создавало ему образ ответственного отца. Ему хотелось в это верить. Однако это, вероятно,
больше не соответствовало действительности. Ольга догадалась, чем он занимается.

183

что называла своим участием в судьбе «слабых» и «беззащитных».
По мнению Яна, это был просто-напросто левый идиотизм,
ничуть не подходивший характеру Ольги. Хольцер рассматривал его лишь как проявление её эмансипации. Он считал,
что, при всей напыщенной болтовне о нищих и больных,
дочь по-прежнему похожа на него. Когда-то Ольга была
многообещающей бегуньей на сто метров. Мускулистая и
взрывная, ростом 186 сантиметров, она в прежние времена очень любила смотреть боевики и слушать его военные воспоминания. В школе все знали, что с нею лучше не
ссориться. Она давала сдачи, как боец. Ольга определенно
не была создана для возни с дегенератами и слабаками.
Тем не менее она утверждала, что хочет работать на организацию «Врачи без границ» или отправиться в Калькутту,
как некая чертова Мать Тереза. Ян Хольцер не мог этого
выносить. Мир, по его мнению, принадлежал сильным. Но в
то же время он очень любил дочь, что бы та ни заявляла.
Завтра она впервые за полгода приезжала на несколько
дней домой, и он торжественно решил, что на этот раз проявит больше чуткости и не станет разглагольствовать о Сталине, великих лидерах и обо всем таком, что она ненавидит. Напротив, он постарается снова привязать её к себе.
Хольцер был уверен в том, что она нуждается в нем, и почти
не сомневался, что сам нуждается в ней.

Его умиротворению сразу пришел конец, когда по защищенному от прослушивания мобильному телефону ему позвонил Юрий Богданов. Поначалу Ян надеялся, что Юрий
просто хочет выговориться, снять часть возбуждения, которое неизбежно влекло за собой каждое задание. Но у коллеги имелось конкретное дело, и звучал он озадаченно.
– Я разговаривал с Т., – сказал он.
Ян испытал смешанные чувства – пожалуй, больше всего
ревность. Почему Кира позвонила Юрию, а не ему? Несмотря на то, что Богданов добывал огромные деньги и получал в награду дорогие подарки и крупные суммы, Ян все
же пребывал в убеждении, что Кире он ближе. Но Хольцер
почувствовал и беспокойство. Неужели что-нибудь все-таки
пошло не так?
– Возникли какие-то проблемы? – спросил он.
– Работа не завершена.
– Ты где?

183

Было восемь часов вечера, и Ян пошел на кухню, выдавил
соковыжималкой сок из трех апельсинов, налил в стакан

водки «Смирнов» и сделал коктейль. В третий раз за день.
По завершении работы он иногда выпивал по шесть-семь
штук и сегодня, возможно, поступит так же. Хольцер чувствовал себя усталым и изнуренным от бремени легшей на
его плечи ответственности, и ему требовалось расслабиться. Несколько минут он постоял с коктейлем в руке,
предаваясь мечтам о совершенно иной жизни. Но мужчина, именовавший себя Яном Хольцером, слишком размечтался.

184

– В городе.
– Тогда приходи сюда и объясни, что ты, черт возьми, имеешь в виду.
– Я заказал столик в «Пострес».
– У меня нет сил на шикарные кабаки и твой выпендреж.
Так что двигай сюда.
– Я не ел.
– Я тебе что-нибудь поджарю.
– Ладно. У нас впереди длинная ночь.
Яну Хольцеру не хотелось никакой новой длинной ночи. Ещё
меньше ему хотелось сообщать дочери, что завтра его не
будет дома. Но выбора не было. Он знал это так же точно,
как – то, что очень любит Ольгу. Отказывать Кире нельзя.
Она обладала над ним незримой властью, и хотя Хольцер
пытался, ему никогда не удавалось держаться с нею с тем
достоинством, с каким хотелось. Она превращала его в
мальчишку, и он часто прямо из шкуры вон лез, чтобы заставить её улыбнуться или, лучше всего, пустить в ход свои
чары.

Возможно, она не была чересчур интеллектуальна в классическом понимании, и многие подчеркивали это – вероятно,
от потребности опустить её на землю. Однако те же люди,
стоя перед ней, чувствовали себя дураками. Кира все
равно одерживала над ними верх, и даже самых крутых
мужчин могла заставить краснеть и хихикать, как школьники.
В девять часов Юрий сидел рядом с ним, поедая баранье
филе, поджаренное для него Яном. Вел он себя за столом,
как ни странно, почти подобающим образом – наверняка
тоже влияние Киры. Богданов во многих отношениях стал
человеком, хотя, конечно, не до конца. Как бы он ни притворялся, ему так и не удалось отделаться от повадок воришки и наркомана. Несмотря на то, что Юрий давно избавился от наркозависимости и стал дипломированным компьютерным инженером, в его движениях и размашистой
походке по-прежнему присутствовали следы уличной неотесанности.
– Где твои буржуйские часы? – спросил Ян.
– С ними покончено.
– Попал в немилость?
– Мы оба в немилости.

184

Кира была сногсшибательно красива и умела пользоваться
этим, как ни одна красавица до неё. Она потрясающе использовала власть, прекрасно владея всем регистром:
могла быть слабой и умоляющей, но также непреклонной,

жесткой и холодной, как лед, а иногда просто злобной. Никто, кроме неё, не умел так пробуждать в Яне садизм.

185

– Все так плохо?
– Может, и нет.
– Но ты сказал, что работа не завершена?
– Да, дело в мальчишке.
– В каком мальчишке?
Ян притворился, будто не понимает.
– В том, которого ты так благородно пощадил.
– А что с ним? Он же идиот.

идентификации лиц, и тогда тебе конец, не так ли? Разве ты
не присутствуешь где-нибудь в регистре Интерпола?
– Да, но Кира ведь не считает…
– Именно так она и считает. Мы должны убрать парня.
На Яна нахлынуло возмущение и растерянность; он снова
увидел перед собой пустой стеклянный взгляд с двуспальной кровати, который его так неприятно поразил.
– Она, что, совсем обалдела? – произнес он, сам не до
конца веря в правоту своих слов.

– Он – савант.

– Я знаю, что у тебя есть проблемы с детьми. Мне это тоже
не нравится. Но, боюсь, нам не отвертеться. Кроме того,
тебе следует быть благодарным. Ведь Кира с таким же успехом могла бы тебя сдать.

– Кто?

– Вообще-то, да…

– Тебе следовало бы читать что-нибудь, кроме твоих дурацких военных журналов.

– Ну и ладно! У меня в кармане авиабилеты. Мы вылетаем
в Стокгольм первым самолетом, в 06.30, и затем направляемся в какой-то Центр помощи детям и молодежи «Óдин» на
Свеавэген.

– Возможно, но он начал рисовать.
– Что значит рисовать?

– Ты о чем?

– Значит, мальчик находится в интернате?
– Да, и поэтому требуется кое-что спланировать. Сейчас
только доем, и сразу приступим.
Мужчина, именовавший себя Яном Хольцером, закрыл
глаза, пытаясь придумать, что ему сказать Ольге.

185

– Савант – это аутист или человек с какой-нибудь другой инвалидностью, обладающий при этом особым талантом. Этот
мальчишка, возможно, не умеет говорить и сколько-нибудь
разумно мыслить, но у него, похоже, фотографическая память. Комиссар Бублански полагает, что парень сможет
нарисовать твое лицо с математической точностью, а потом
он надеется запустить рисунок в полицейскую программу

186

Лисбет Саландер встала на следующий день в пять часов
утра и вломилась в суперкомпьютер Технологического института Нью-Джерси, созданный на грант Национального
научного фонда, ННФ. Ей требовалась вся математическая
поддержка, какую только можно раздобыть, и поэтому она
достала собственную программу для факторизации с помощью эллиптических кривых.
Затем Лисбет принялась расшифровывать файл, который
скачала у АНБ. Но, как она ни пыталась, ничего не выходило. Впрочем, иного она и не ожидала. Тут был изощренный RSA-шифр. RSA – названный по фамилиям создателей:
Rivest, Shamir и Adleman – имеет два ключа, открытый и закрытый, и строится на функции Эйлера и малой теореме
Ферма, но прежде всего на том простом факте, что два
крупных простых числа легко перемножить. Просто раздается «бреньк», и счетная машина выдает ответ. Однако идти
в обратном направлении, то есть, исходя из ответа, узнать,
какие натуральные числа были использованы, почти невозможно. Компьютеры пока ещё не слишком хорошо факторизуют целые числа, по поводу чего уже неоднократно чертыхались и Лисбет, и спецслужбы всего мира.

Кто из ассистентов предал Франса Бальдера?
– написал Микаэль, задав вполне разумный, с её точки зрения вопрос.
Тем не менее Саландер не ответила. Не потому, что её волновал Арвид Вранге. Но она продвинулась дальше и поняла,
кто тот наркоман с запавшими глазами, с которым общался
Вранге. Парень называл себя Богги, а Троица из «Республики хакеров» вспомнил, что несколько лет назад на некоторых хакерских сайтах фигурировал кто-то с таким именем.
Правда, это ещё ничего не значило.
Богги – отнюдь не уникальный и не слишком оригинальный
ник. Но Лисбет отследила и прочла его реплики, и у неё возникло ощущение, что, возможно, она попала в точку, особенно когда Богги в неосторожном пассаже сообщил, что
он – инженер-программист из Московского университета.
Лисбет не узнала год его выпуска или вообще какие-нибудь
даты. Но она нашла нечто лучшее, парочку эксцентричных

186

Обычно наиболее эффективным алгоритмом для данной
цели считается Общий метод решета числового поля. Но Саландер уже около года полагала, что добиться результата
все-таки легче с помощью метода эллиптических кривых.
Поэтому в течение бесконечных ночей она разрабатывала
для факторизации собственную программу.

Однако сейчас, в утренние часы, Лисбет поняла: чтобы
иметь хотя бы шанс на удачу, программу необходимо ещё
улучшить, и после трех часов работы она сделала перерыв,
пошла на кухню, выпила прямо из пакета апельсинового
сока и съела два пирожка. Затем вернулась к письменному
столу и влезла в компьютер Микаэля Блумквиста, чтобы посмотреть, не нашел ли он чего-нибудь нового. Журналист задал ей два новых вопроса, и она сразу поняла – он все-таки
не безнадежен.

187

деталей: Богги становился сам не свой от хороших часов и
тащился от старых французских фильмов семидесятых годов про Арсена Люпена – «джентльмена-грабителя», – хотя
фильмы и не относились к его поколению.
Лисбет на всех возможных сайтах спросила у бывших и нынешних студентов Московского университета, не знает ли
кто-нибудь худого парня с запавшими глазами, бывшего
наркомана, уличного ребенка и классного вора, который
любит фильмы про Арсена Люпена. Очень скоро у неё появился нужный результат.
«Это похоже на Юрия Богданова», – написала девушка,
представившаяся Галиной.
По словам Галины, Юрий слыл в университете легендой. Не
только потому, что вламывался в компьютеры преподавателей и держал их всех на крючке. Он ещё постоянно заключал пари, спрашивая людей: «Поставишь сто рублей на то,
что я не смогу влезть вон в тот дом?»

Оказалось, что сейчас Юрию Богданову тридцать четыре
года. Он покинул Россию и теперь проживает на Будапештер-штрассе, 8 в Берлине, неподалеку от ресторана для
гурманов «Хугос». У него собственная компания «белых» хакеров «Ауткаст секьюрити» – «Защита от изгоев» – с семью
сотрудниками, которая в последнем отчетном году имела
оборот двадцать два миллиона евро. В том, что его прикрытием являлась компания, которая должна была защищать
промышленные концерны от таких лиц, как он сам, присутствовала легкая ирония – хотя, возможно, была здесь и логика. После окончания университета в 2009 году Юрий ни
разу не был осужден за какое-либо преступление, и сеть его
контактов представлялась обширной. У него в правлении
числился, в частности, Иван Грибанов – депутат русской
Думы и крупный акционер нефтяной компании «Газпром».
Но ничего другого, что могло бы повести её дальше, Лисбет
не обнаружила.
Второй вопрос Блумквиста звучал так:
Центр помощи детям и молодежи «Один» на Свеавэген. Это
надежно? Сотри это, как только прочтешь.

187

Многие, кто его не знал, считали это легкими деньгами. Но
Юрий проникал всюду. Он вскрывал любые двери, а если у
него вдруг не получалось, то забирался по фасадам и стенам. Он был известен отчаянностью и злостью. Говорили,
что однажды Богданов до смерти забил ногами помешавшую ему работать собаку. Он постоянно обворовывал людей, часто просто из вредности. Галина полагала, что парень, возможно, страдал клептоманией. Вместе с тем его
считали гениальным хакером и талантливым аналитиком, и
после окончания университета перед ним был открыт весь

мир. Однако поступать на работу он не захотел – говорил,
что хочет идти собственным путем. И Лисбет, разумеется,
не потребовалось много времени, чтобы узнать, что именно
он нашел себе после университета – по официальной версии.

188

Почему его интересует центр, Микаэль не объяснил. Однако
Саландер достаточно хорошо знала Блумквиста, чтобы понимать: просто так он вопросов обычно не задает. К тому
же он не из любителей темнить. Если говорит загадками,
значит, у него есть на то причины, и раз он велел сразу стереть это предложение, значит, информация носит конфиденциальный характер. Было совершенно очевидно, что с
Центром помощи детям и молодежи связано нечто важное,
и Лисбет быстро обнаружила, что на «Один» поступало много
жалоб. О детях там забывали или попросту игнорировали, и
те получали возможность наносить себе увечья. Центр принадлежал лично директору Торкелю Линдену и его компании «Позаботься обо мне», и, похоже – если верить бывшим
сотрудникам, – работал в условиях практически полного
единовластия. Там ожидалось, что слова Торкеля Линдена
будут восприниматься как истина в последней инстанции, и
ничего понапрасну не покупалось, поэтому показатели рентабельности всегда бывали высокими.

В 8.23 она уже попала на его сервер, сразу начала сосредоточенно работать и укрепилась в своих подозрениях.
Накануне днем в центр «Один» поступил Август Бальдер. В
журнале, там, где описывались трагические обстоятельства,
обусловившие принятие в Центр, значилось:
Инфантильный аутизм, сильное отставание в умственном
развитии. Нервный. Тяжело травмирован смертью отца.
Требует постоянного наблюдения. Неконтактен. Имеет при
себе пазл. Рисование запрещено! Считается навязчивым и
деструктивным. Решение психолога Форсберга, поддержано Т.Л.
Под этим было подписано, явно несколько позже:
В среду 22 ноября в 10.00 мальчика посетят профессор
Чарльз Эдельман, комиссар Бублански, и инспектор уголовной полиции Мудиг. Т.Л. будет присутствовать. Рисование
под наблюдением.

188

Торкель Линден был когда-то известным гимнастом, в частности, чемпионом Швеции в упражнениях на перекладине.
Теперь он страстно увлекался охотой и являлся членом прихода «Друзья Христа», который вел непримиримую борьбу с
гомосексуалистами. Лисбет зашла на домашние странички
Союза охотников и «Друзей Христа» и посмотрела, не проводятся ли у них какие-нибудь привлекательные мероприятия.
Затем послала Торкелю Линдену два фальшивых, но исключительно любезных мейла с приглашениями, выглядевших

так, будто они отправлены этими организациями. В мейлах
присутствовали PDF-файлы с изощренным вирусом-шпионом, который автоматически открывался при прочтении
Торкелем Линденом сообщений.

189

Еще ниже стояла приписка:
Место встречи изменено. Т.Л. и профессор Эдельман повезут мальчика к матери Ханне Бальдер на Торсгатан, где их
встретят полицейские Бублански и Мудиг. Считается, что
мальчику будет легче рисовать в домашней обстановке.
Лисбет быстро проверила, кто такой профессор Эдельман,
и, увидев, что тот специализируется на талантах савантов,
сразу поняла, что происходит. Речь наверняка идет о какойто форме свидетельских показаний, которым предстояло появиться на бумаге. Иначе почему бы Бублански и Соня Мудиг стали интересоваться рисованием мальчика, и зачем
бы Микаэлю Блумквисту проявлять такую осторожность?

«Ни черта ты не слышал», – подумала Лисбет и стала читать
дальше:
Поэтому мне бы хотелось, чтобы мы завтра утром перевезли мальчика к матери Ханне Бальдер, на Торсгатан.
Причина состоит в том, что в литературе обычно считают,
что присутствие матери имеет положительное воздействие
на детей с талантами савантов. Если вы с мальчиком будете стоять у входа на Свеавэген в 09.15, я смогу подобрать вас по пути. Тогда у нас будет возможность немного
побеседовать, как коллегам.
С наилучшими пожеланиями,
Чарльз Эдельман

189

Следовательно, разумеется, нельзя, чтобы что-нибудь просочилось наружу. Преступник не должен узнать, что мальчик, возможно, сумеет его нарисовать. Поэтому Лисбет решила проверить, насколько Торкель Линден соблюдал в
своей корреспонденции осторожность. К счастью, все выглядело благополучно. О рисунках мальчика он больше ничего не написал. Зато в 23.10 Линден получил мейл от
Чарльза Эдельмана, с копией Соне Мудиг и Яну Бублански.
Мейл, очевидно, стал причиной смены места встречи.
Чарльз Эдельман написал:

Здравствуйте, Торкель! Как любезно с вашей стороны согласиться принять меня у вас в Центре. Я это очень ценю.
Однако боюсь, что должен причинить вам некоторое беспокойство. Я считаю, что наши шансы добиться хорошего результата существенно повысятся, если мы позволим мальчику рисовать в той среде, где он чувствует себя уверенно.
Этим я отнюдь не хочу сказать ничего плохого о вашем
Центре. Я слышал о нем много хорошего.

190

В 07.01 и 07.14, соответственно, Ян Бублански и Соня Мудиг ответили на этот мейл. Они написали, что есть основания полагаться на знания Эдельмана и последовать его совету. Торкель Линден только что, в 07.57, подтвердил, что
будет стоять с мальчиком у входа на Свеавэген и ждать
Чарльза Эдельмана.
Лисбет Саландер немного посидела, размышляя. Потом пошла на кухню и, глядя на Шлюз и залив Риддарфьерден, вытащила из кладовки несколько старых сухарей. «Значит,
встречу изменили», – думала она. Вместо того чтобы рисовать в Центре, мальчика отвезут домой к маме. Это должно
иметь положительное воздействие, написал Эдельман, присутствие матери имеет положительное воздействие. Что-то в
этом предложении Лисбет не нравилось. Оно казалось немного старомодным, разве нет? И само начало было не
лучше: «Причина состоит в том, что в литературе обычно
считают…» Звучит замшело и тяжеловесно. Правда, многие
ученые действительно пишут, как курицы лапой, и ей ничего
не известно о манере Чарльза Эдельмана выражаться, но
неужели ведущему неврологу мира требуется опираться на
то, что принято считать в литературе? Не должен ли он быть
более самоуверен?

Иными словами, мейл от Эдельмана был фальшивкой, а копии Бублански и Мудиг – просто дымовой завесой. Эти сообщения блокировались и не отправлялись, поэтому
Лисбет, даже никуда не заглядывая, уже знала – ответ полицейских и согласие на изменение плана тоже блеф. Стало
быть, дело обстоит серьезно… Это означало не только, что
кто-то выдавал себя за Эдельмана. Явно существовала
утечка информации – и, главное, кто-то хотел, чтобы мальчика вывели на Свеавэген. Кто-то хотел, чтобы тот оказался
на улице беззащитным для того, чтобы… что? Похитить его
или убрать?
Лисбет посмотрела на часы – было уже без пяти девять.
Всего через двадцать минут Торкель Линден и Август Бальдер выйдут на улицу и станут ждать кого-то, кто не является
Чарльзом Эдельманом и едва ли настроен дружелюбно. Что
же делать? Позвонить в полицию? Делать это Лисбет не любила, особенно если существовал риск утечки информации.
Она зашла на домашнюю страницу «Óдина» и нашла телефон Торкеля Линдена. Но добралась только до диспетчера –

190

Лисбет села за компьютер и просмотрела в Интернете несколько статей Эдельмана – пожалуй, там даже в самых деловых фрагментах проскальзывали чуть глуповатые нотки
превосходства. Но никакой излишней языковой неуклюжести или чего-либо психологически наивного она не обнару-

жила. Эдельман, напротив, писал емко и хлестко… Вернувшись к мейлам, Лисбет проверила SMTP-сервер, с которого
они были отправлены, – и содрогнулась. Сервер назывался
Birdino и был ей незнаком – да, собственно, это ей было и
не нужно. Саландер отправила на него несколько команд,
чтобы посмотреть, что это такое, и в следующее мгновение
все стало предельно ясно. Сервер исходящей почты работал по принципу открытого релея, а значит, пользователь
мог отправлять послания с любого адреса.

191

Линден сидел на совещании. Тогда Саландер нашла его мобильный телефон и позвонила туда, но услышала автоответчик, и, громко выругавшись, написала ему смс-сообщение
и мейл о том, что он ни за что, ни при каких условиях не
должен выходить с мальчиком на улицу. Подписалась она
как Оса. Просто не придумала ничего лучшего.
Затем Лисбет набросила кожаную куртку и вышла на улицу.
Но сразу бегом вернулась обратно в квартиру и сунула в
черную спортивную сумку компьютер с зашифрованным
файлом и свой пистолет, «Беретта 92». Потом снова выбежала на улицу и задумалась над тем, не стоит ли ей взять
пылившуюся в гараже собственную машину – кабриолет
«БМВ M6», – но решила, что лучше вызвать такси. Ей подумалось, что так будет быстрее. Правда, вскоре она об этом
пожалела. Такси задерживалось, а когда пришло, то оказалось, что час пик ещё не закончился.
Машина просто ползла, а на Центральном мосту виднелась
пробка. Может, произошла авария? Все тянулось медленно
– все, кроме времени, которое буквально летело. Часы уже
показывали пять, десять минут десятого. Времени почти совсем не оставалось, и в худшем случае было уже поздно.
Вполне вероятно, что Торкель Линден с мальчиком вышел
на Свеавэген заранее, и преступник, или кто бы он там ни
был, уже успел напасть на них.

– Лисбет, это ты?
– Заткнись и слушай, – велела она.
Микаэль стоял в редакции, на Гётгатан, в отвратительном
настроении, и дело было не только в том, что он опять плохо
спал. Выступил не кто-нибудь, а Шведское телеграфное
агентство. Серьезное, спокойное, обычно такое корректное
новостное агентство распространило статью, которая
вкратце сводилась к тому, что Микаэль препятствует расследованию убийства, скрывая решающую информацию, которую собирается сначала опубликовать в «Миллениуме». Целью Блумквиста являлось спасение журнала от финансовой
катастрофы и восстановление собственного «подпорченного реноме».
О том, что статья готовится, Микаэль знал. Накануне вечером он имел долгий разговор с автором статьи Харальдом
Валлином. Но даже не мог себе представить, что результат
окажется таким убийственным – особенно поскольку все
это представляло собою одни дурацкие намеки и беспочвенные обвинения.
Тем не менее Харальду Валлину удалось соорудить нечто,
казавшееся прямо-таки обстоятельным и достоверным. У

191

Лисбет снова набрала номер Линдена. Послышались сигналы, но никто не ответил. Саландер опять выругалась и по-

думала про Микаэля Блумквиста. Она не говорила с ним целую вечность. Но сейчас позвонила. Он ответил мрачным
голосом и, только когда понял, что это она, обрадованно
воскликнул:

192

парня явно имелись хорошие источники как в «Сернер», так
и в полиции. Заголовок, правда, звучал всего лишь как
«Прокурор критикует Блумквиста», да и содержание статьи
оставляло Микаэлю много возможностей для защиты. Сама
по себе эта информация наносила не слишком большой
урон. Но его враг, спланировавший этот материал, хорошо
знал логику СМИ. Если такой серьезный распространитель
новостей, как Телеграфное агентство, публикует подобную
статью, то всем остальным это не просто дает законное
право присоединиться – это является предписанием ужесточить свои позиции. Если Телеграфное агентство шипит,
то вечерним газетам следует рычать и бить тревогу. Это –
старый журналистский основополагающий принцип, и поэтому Микаэль, проснувшись, увидел в Интернете такие заголовки, как «Блумквист препятствует расследованию убийства» и «Блумквист, желая спасти свой журнал, позволяет
убийце избежать наказания». Газетам, правда, хватило дружелюбия, чтобы заключить заголовки в кавычки. Но всетаки возникало общее впечатление, что к утреннему кофе
представили новую правду, и хроникер по имени Густав
Лунд, утверждавший, что устал от лицемерия, написал во
вступлении: «Микаэля Блумквиста, который всегда норовил
ставить себя немного выше других, теперь разоблачили как
самого главного циника из всех нас».

– Что?
– Я пытаюсь шутить. Это просто глупость.
– Естественно. Но мне не нравится твой настрой, – сказал
Кристер.
– Он никому не нравится. Однако единственное, что мы можем сделать, это стиснуть зубы и работать, как обычно.
– У тебя жужжит телефон.
– Он все время жужжит.
– Не разумнее ли ответить, чтобы они не придумали ещё
чего-нибудь похуже?
– Да, да, – пробормотал Микаэль и ответил не слишком любезно.
Звонила какая-то девушка. Голос показался ему знакомым,
но поскольку он ожидал чего-то совершенно другого, то поначалу не мог понять, кто она.
– Кто это? – спросил он.
– Саландер, – ответил голос, и тогда Микаэль широко улыбнулся.
– Лисбет, это ты?
– Заткнись и слушай, – велела она, и он подчинился.

192

– Будем надеяться, что они не начнут размахивать юридическими принудительными мерами, – заметил дизайнер и
совладелец Кристер Мальм, стоящий рядом с Микаэлем и
нервно жующий резинку.

– Будем надеяться, что они не вызовут сюда морских пехотинцев, – ответил Блумквист.

193

Пробка рассосалась, и Саландер с шофером такси – молодым иракцем по имени Ахмед, повидавшим войну вблизи и
лишившимся в результате теракта матери и двоих братьев,
– добрались до Свеавэген и проехали мимо расположенного по левой стороне Стокгольмского концертного зала.
Лисбет, не любившая просто пассивно сидеть в машине,
послала ещё одно смс-сообщение Торкелю Линдену и попыталась дозвониться до кого-нибудь другого из персонала
«Одина», кто мог бы побежать и предупредить его. Но никто
не отвечал. Громко выругавшись, она понадеялась на то,
что у Микаэля получится лучше.
– Мы опаздываем? – спросил с переднего сиденья Ахмед.
– Да, – ответила Лисбет.
Тогда водитель проехал на красный, чем заставил Саландер
на секунду улыбнуться.

Открывалась она неторопливо, будто тот, кто собирался
выйти, сомневался или находил дверь слишком тяжелой.
Лисбет закричала Ахмеду, чтобы тот остановился. Затем
молниеносно выскочила из машины, более или менее одновременно с тем, как мужчина на противоположной стороне улицы поднял правую руку и направил пистолет с оптическим прицелом на дверь, которая медленно открывалась.
Глава 17. 22 ноября.

Мужчине, именовавшему себя Яном Хольцером, ситуация
не нравилась. Место открытое, да и время суток неправильное. Слишком много народу в движении, и хотя он,
насколько мог, замаскировался, его сильно нервировали
дневной свет и люди, прогуливающиеся у него за спиной по
парку. И ещё он более, чем когда-либо, ощущал, что ненавидит убивать детей.
Но как вышло, так вышло, и где-то внутренне Хольцеру приходилось признавать, что он сам виноват в этой ситуации.

193

Затем она полностью сконцентрировалась на дороге, по которой они проезжали, и впереди с левой стороны разглядела Стокгольмский институт менеджмента и городскую
библиотеку. Оставалось совсем немного, и Лисбет стала
следить за номерами домов по правой стороне. Тут она увидела нужный адрес. К счастью, на тротуаре никто не лежал.
Был самый обычный ноябрьский день, и только; люди шли
на работу. Но погодите-ка… Лисбет швырнула несколько сотенных купюр Ахмеду, глядя на низкую стену в зеленых пятнах на противоположной стороне улицы.

Там стоял мощный мужчина в шапке и темных очках,
напряженно смотревший на дверь на Свеавэген прямо
напротив него, и в языке его жестов присутствовало нечто
особенное. Правую руку видно не было, но она явно пребывала в напряжении и готовности. Лисбет снова перевела
взгляд на правую сторону и, хотя по-прежнему находилась
под углом к двери, постаралась разглядеть её получше. И
заметила, что дверь открывается.

194

Он недооценил мальчика и теперь должен исправить
ошибку. И на этот раз нельзя пасть жертвой пустых надежд
или собственных страхов. Он сосредоточится исключительно на задании, станет полноценным профессионалом,
каким на самом деле и является, и главное, не будет думать
об Ольге и тем более о стеклянном взгляде, устремленном
на него в упор в спальне Бальдера.

Дверь не открылась. Мужчина за стеклом с сомнением
смотрел на свой телефон. «Ну, давай же, – думал Хольцер. –
Открывай!» В конце концов дверь все-таки медленно открылась, и они направились на улицу. Ян вскинул пистолет, зафиксировал в оптическом прицеле лицо мальчика, опять
увидел эти стеклянные глаза и неожиданно ощутил прилив
ярости. Внезапно ему действительно захотелось убить мальчика. Внезапно ему захотелось навсегда погасить этот
нервирующий взгляд.
Но тут кое-что произошло.
Откуда ни возьмись выскочила молодая женщина и бросилась к мальчику. Ян выстрелил – и попал. По крайней мере,
куда-то. Затем выстрелил ещё раз и ещё, но мальчик с женщиной молниеносно перекатились за машину. Тогда Холь-

194

Ему надо сфокусироваться на двери на противоположной
стороне улицы и на пистолете, который он прятал под ветровкой и в любой момент мог достать. Но почему ничего не
происходит? Ян почувствовал, что у него пересохло во рту.
Дул пронизывающий ледяной ветер. Вдоль мостовой и на
тротуаре лежал снег, вокруг спешили на работу люди. Ещё
крепче сжав пистолет, он бросил взгляд на наручные часы.
Было 09.16, стало 09.17. Но из двери напротив по-прежнему никто не выходил, и Хольцер выругался про себя:
неужели что-то не сработало? В принципе, у него не было
других гарантий, кроме слов Юрия. Правда, обычно этого
хватало с лихвой. С компьютерами Богданов разбирается,
как волшебник. Вчера вечером он сидел, глубоко погрузившись в работу – строчил фальшивые мейлы и советовался
со своими друзьями в Швеции по языковым вопросам. Ян
же углубился в другое – в найденные ими снимки места
действия, в выбор оружия и главным образом в разработку
побега оттуда на машине, которую арендовал для них Деннис Уилтон из мотоклуба «Свавельшё МК» под фальшивым
именем и которая теперь стояла в нескольких кварталах отсюда в полной готовности, с Юрием за рулем.

Прямо за собою Ян почувствовал движение и вздрогнул. Но
ничего страшного – просто двое молодых мужчин, проходя
мимо, подошли чуть слишком близко. Вообще казалось,
будто народу вокруг него делается все больше, и ему это не
нравилось. Ситуация нравилась ему меньше, чем когдалибо. Где-то вдали лаяла собака, чем-то противно пахло –
возможно, чадом из «Макдоналдса». Но вот… за стеклом парадного на другой стороне улицы, наконец, показался низкорослый мужчина в сером пальто, а рядом с ним – мальчик в красном пуховике и с копной волос. Тогда Ян, как
всегда, перекрестился левой рукой и взялся за курок пистолета. Но что случилось?

195

цер, задержав дыхание, огляделся по сторонам и рванул через улицу – по его представлениям, в стиле бойца идущей
на штурм группы захвата.
Снова потерпеть неудачу он не намеревался.
Торкель Линден не слишком дружил со своими телефонами.
В отличие от жены Саги, которая всегда радостно вздрагивала при каждом телефонном звонке в надежде на известие о новой работе или каком-то интересном предложении, он, услышав знакомый сигнал, испытывал только досаду, обусловленную, разумеется, многочисленными жалобами.
Его самого и Центр постоянно ругали, что представлялось
ему вполне естественным. «Один» являлся кризисным центром, и поэтому эмоции легко брали верх над людьми.
Впрочем, где-то в глубине души он знал, что жалобы эти небезосновательны. С требованиями экономии Торкель, пожалуй, немного перебарщивал, а иногда просто сбегал от
всего, отправляясь в лес и предоставляя разбираться с проблемами другим. Правда, похвалы ему тоже доставались –
и в последний раз его похвалил не кто-нибудь, а профессор
Эдельман.

Но в характере Августа Бальдера присутствовала какая-то
загадочность, притягивавшая Линдена, и он с первого
мгновения рассердился на полицейских и их требования.
Ему хотелось держать Августа при себе и, возможно, немного заразиться его таинственностью – или, по крайней
мере, разгадать, что за бесконечные ряды цифр тот написал на детском журнале в игровой комнате. Однако ситуация была непростой. Август Бальдер, похоже, отвергал любые формы общения, и сейчас он отказывался выходить на
улицу. Мальчишка вновь проявлял безнадежное упрямство,
и Торкелю приходилось буквально тащить его вперед.
– Ну, давай же, – бормотал он.
У него зажужжал телефон. Кто-то упорно его добивался.
Торкель решил не отвечать. Наверняка какая-нибудь
ерунда, очередная жалоба… Однако возле самых дверей он
все-таки глянул на экран. Пришло несколько смс-сообщений с нераспознанного номера, и в них было написано нечто странное, что он воспринял как шутку или насмешку:
ему нельзя выходить на улицу. Ему ни в коем случае нельзя
выходить на улицу. Это казалось совершенно непонятным.

195

Поначалу Линден сердился на профессора – ему не нравилось, когда посторонние вмешиваются в его деятельность.
Но после похвалы в утреннем мейле он немного сменил
гнев на милость и подумал, что, кто знает, возможно, ему

удастся убедить профессора повлиять на то, чтобы мальчика ещё на какое-то время оставили в «Óдине». Это украсило бы его, Торкеля, жизнь, хотя он сам толком не понимал, почему. Обычно он, как правило, держался от детей на
расстоянии.

196

И тут Август как раз, похоже, собрался улизнуть. Торкель
снова схватил его за руку, с некоторым сомнением открыл
дверь, вытащил мальчика наружу, и в первые мгновения
все было нормально. Люди проходили мимо так, будто ничего не случилось и не должно случиться, и Линден опять
удивился содержанию сообщения. Но не успел он додумать
эту мысль, как слева кто-то выскочил и бросился на мальчика. В ту же секунду Торкель услышал выстрел.
Он понял, что находится в опасности, испуганно посмотрел
через улицу и увидел там высокорослого тренированного
мужчину, бежавшего через Свеавэген прямо к нему… и что,
черт возьми, у него в руке? Неужели оружие?
Даже не подумав об Августе, Торкель попытался снова
войти в дверь, и на какое-то мгновение показалось, что ему
это удалось. Но до укрытия Линден так и не добрался…

61

«Сюрианска» — шведский профессиональный футбольный клуб из Сёдертелье.

Мимо буквально проползала большая машина «Вольво», и
Лисбет вскочила на ноги. Схватив мальчика, она кинулась к
машине, распахнула заднюю дверцу и вместе с ним, единым клубком, ввалилась внутрь.
– Езжай! – крикнула Саландер и в ту же секунду обнаружила, что на сиденье хлещет кровь – либо из неё, либо из
мальчика.
Двадцатидвухлетний Якоб Чарро был гордым владельцем
машины «Вольво XC60», которую купил в кредит под поручительство отца. Он ехал в Упсалу, чтобы пообедать вместе с
кузенами, дядей и его женой, и радовался предстоящей
встрече. Ему не терпелось рассказать им о том, что он попал в играющую в высшем дивизионе команду футбольного
клуба «Сюрианска» (61).
По радио звучал сингл Авичи (62) «Wake me up», и, проезжая
мимо Концертного зала и Института менеджмента, Якоб постукивал пальцами по рулю. Между тем впереди на улице
что-то происходило. Люди бежали в разные стороны. Какойто мужчина кричал, и машины двигались рывками, поэтому
Якоб сбросил скорость, не особенно переживая по этому
Авичи — сценическое имя шведского диджея и музыкального продюсера Тима
Берлинга (р. 1989).
62

196

Лисбет среагировала инстинктивно и бросилась на мальчика, чтобы его защитить. Она сильно расшиблась, ударившись о тротуар – во всяком случае, так ей показалось.
Плечо и грудь пронзила резкая боль. Но подумать об этом
Саландер не успела. Она просто притянула к себе мальчика
и спряталась с ним за машиной, где они и лежали, тяжело
дыша, пока в них кто-то стрелял. Затем стало тихо, подозрительно тихо, и, посмотрев из-под машины на улицу, Лисбет
увидела ноги стрелка; сильные, они мчались через улицу. У

неё на секунду мелькнула мысль, не вытащить ли ей из
сумки пистолет и открыть ответную стрельбу. Но она быстро
сообразила, что едва ли успеет. Зато…

197

поводу. Если произошла авария, не исключено, что он сможет чем-то помочь. Якоб Чарро был человеком, постоянно
мечтавшим стать героем.
Однако на этот раз он всерьез испугался – вероятно, из-за
мужчины слева, который мчался прямо через проезжую
часть и выглядел, как идущий в атаку солдат. В его движениях угадывалась невероятная жестокость, и Якоб уже собрался до предела надавить на газ, как почувствовал, что
заднюю дверцу машины резким рывком распахнули. Кто-то
забирался внутрь, и Чарро что-то завопил, сам не зная, что,
– возможно, даже не по-шведски. Но забравшаяся в машину девушка с ребенком только крикнула в ответ:
– Езжай!
На мгновение он засомневался. Что это за люди? Может,
они хотят его ограбить и угнать машину? Мыслить трезво
Якоб не мог. Вся ситуация казалась безумной. Но затем его
просто вынудили действовать. Вдребезги разбилось заднее
стекло – в них кто-то стрелял. И тогда он дико газанул и с колотящимся сердцем проехал на красный свет через перекресток с Оденгатан.
– В чем дело? – закричал Чарро. – Что происходит?
– Молчать! – прошипела в ответ девушка.

– Он ранен?
– Не знаю. Езжай, просто езжай. Или нет, сверни там
налево… Сейчас!
– О’кей, о’кей, – едва дыша от страха, ответил Якоб, резко
повернул налево по Ванадисвэген и на высокой скорости
помчался в район Васастан, задаваясь вопросом, преследуют ли их и будут ли в них опять стрелять.
Он пригнул голову к рулю и почувствовал, как дует из-за разбитого стекла. Во что его, черт побери, втянули, и кто эта девица? Чарро посмотрел на неё в зеркало заднего вида.
Черные волосы, пирсинг, взгляд мрачный… На мгновение у
него возникло ощущение, что он для неё вообще не существует. Но тут девица пробормотала что-то, прозвучавшее
почти радостно.
– Хорошие новости? – спросил он.
Она не ответила. Просто сдернула с себя кожаную куртку,
взялась за белую футболку и… что за черт? Внезапным рывком она разорвала футболку и осталась совершенно голой
до пояса, без бюстгальтера или чего-либо ещё, и Якоб на
секунду пораженно уставился на торчащую вперед грудь –
и прежде всего на кровь, ручейком стекавшую с груди на
живот и джинсы.

197

В зеркало заднего вида Якоб увидел, что она быстро, привычными движениями, как медсестра, обследует маленького мальчика с большими испуганными глазами, и лишь

тут заметил, что заднее сиденье не только усыпано осколками. Там была ещё кровь.

198

В девушку попали где-то пониже плеча, недалеко от сердца;
рана сильно кровоточила, и, как теперь понял Чарро, девушка собиралась использовать футболку в качестве перевязочного материала. Она крепко-накрепко перетянула
рану, чтобы остановить кровотечение, а затем снова
надела кожаную куртку, и вид у неё получился до нелепости
заносчивый, особенно поскольку часть крови попала ей на
щеку и лоб – прямо картина из военной жизни.
– Значит, хорошая новость состоит в том, что ранили тебя, а
не мальчика, – сказал Якоб.
– Что-то вроде того, – ответила она.
– Отвезти тебя в Каролинскую больницу?
– Нет.
Лисбет обнаружила как входное, так и выходное отверстия.
Пуля, очевидно, попала в плечо спереди и прошла
насквозь. Кровотечение было очень сильным, и боль отдавала повсюду, вплоть до висков. Но никакие артерии не перебиты – тогда дело обстояло бы хуже. По крайней мере,
Лисбет на это надеялась… Она снова оглянулась назад. У
убийцы, скорее всего, поблизости имелась машина для бегства. Но за ними, похоже, никто не гонится. Вроде бы они
рванули с места достаточно быстро…

Ехать дальше на этой машине, скорее всего, нельзя. Её видели на месте преступления, и разбитым стеклом она будет
привлекать внимание народа. Лисбет подумала, что надо
бы попросить парня отвезти её домой, на Фискаргатан,
чтобы она могла взять свою машину «БМВ», записанную на
её второе имя – на Ирене Нессер. Но в состоянии ли она
вести машину?
Чувствовала Лисбет себя отвратительно.
– Поезжай на мост Вестербрун! – скомандовала она.
– О’кей, о’кей, – отозвался парень с водительского места.
– У тебя есть что-нибудь выпить?

198

Саландер поспешно посмотрела на мальчика – на Августа.
Тот сидел, скрестив руки на груди, и раскачивался верхней

половиной тела взад и вперед. Лисбет поняла: надо срочно
что-то предпринять. Она стряхнула осколки стекла с волос и
ног мальчика, и Август на мгновение успокоился. Однако
Саландер не была уверена в том, что это хороший знак:
взгляд мальчика казался слишком застывшим и пустым.
Она откинула голову назад, пытаясь сделать вид, будто держит ситуацию под контролем. Получалось у неё, вероятно,
не слишком хорошо. Она ощущала дурноту и головокружение, а обмотанная вокруг раны футболка уже стала кроваво-красной. Неужели она теряет сознание? Лисбет испугалась и поэтому попыталась быстро составить что-то вроде
плана. Одно ей было ясно сразу: полиция – это не выход.
Полиция привела мальчика прямо в руки к преступнику и,
похоже, вообще не владеет ситуацией. Но что же ей делать?

199

– У меня есть бутылка виски, которую я собирался подарить
дяде.
– Давай.
Получив бутылку «Грантс», она с великим трудом открыла её,
сорвала временную повязку, полила виски рану, потом сделала один, два, три основательных глотка и, уже собираясь
предложить немного Августу, сообразила, что это плохая
идея. Дети виски не пьют. Даже пребывающие в шоке.
Неужели у неё начинают путаться мысли?
– Тебе придется снять рубашку, – заявила она парню за рулем.
– Что?
– Мне нужно перевязать плечо чем-нибудь ещё.
– О’кей, но…
– Никаких возражений.
– Если я должен вам помогать, мне надо хотя бы знать, почему в вас стреляли. Вы преступники?
– Я пытаюсь защитить этого мальчика, только и всего. За
ним охотится несколько скотов.
– Почему?
– Значит, он не твой сын?
– Я его не знаю.

Лисбет засомневалась.
– У нас общие враги, – сказала она.
Тогда парень начал нехотя и с трудом стягивать с себя
джемпер с V-образным вырезом, управляя машиной левой
рукой. Потом он расстегнул рубашку, стащил её с себя и
протянул Лисбет, которая принялась тщательно обматывать
её вокруг плеча, посматривая на Августа. Тот сидел на удивление неподвижно и с застывшим взглядом смотрел на
свои худенькие ноги.
Лисбет опять задумалась над тем, куда бы ей податься. Конечно, они могли бы спрятаться у неё дома, на Фискаргатан. Кроме Микаэля Блумквиста, этого адреса никто не
знает, и его невозможно отследить по её имени в каких-нибудь официальных регистрах. Но рисковать она не хотела.
Прошли те времена, когда она была рисковой дурочкой, да
и нынешний враг явно ловко умеет добывать информацию.
К тому же вполне вероятно, что кто-нибудь узнал её на Свеавэген, и полиция уже переворачивает все вверх дном,
чтобы её выследить. Ей необходимо новое укрытие, не связанное ни с одним из её имен, и поэтому ей нужна помощь.
Но кто может помочь? Хольгер?
Ее бывший опекун Хольгер Пальмгрен почти полностью
оправился от инсульта и теперь жил в двухкомнатной квартире на площади Лильехольмсторгет. Он был единственным,

199

– Это тебя не касается.

– Почему же тогда ты ему помогаешь?

200

кто её действительно хорошо знал. Он проявил бы неколебимую преданность и сделал бы все, что в его силах, чтобы
помочь ей. Но в то же время Хольгер стар и боязлив, и ей
не хотелось впутывать его в такое дело без крайней необходимости.

– Останови на автобусной остановке.

Дальше, конечно, имелся Микаэль Блумквист, и его, в общем-то, не в чем было упрекнуть. Тем не менее снова звонить ему она остерегалась – возможно, именно потому, что
его не в чем упрекнуть. Он весь такой чертовски хороший,
корректный и всякое прочее дерьмо. Но какого черта…
нельзя же его за это винить – во всяком случае, чересчур
сильно. И она позвонила ему. Он ответил после первого же
сигнала, очень взволнованным голосом:

– Да, да.

– Вы выйдете?
– Ты выйдешь. Дашь мне свой телефон и подождешь, пока
я договорю. Ясно?
Испуганно посмотрев на неё, парень отдал ей мобильный,
остановился и вышел. Лисбет продолжила разговор.
– Что произошло? – спросил Микаэль.

– Алло, как приятно слышать твой голос… Что произошло?

– Не бери в голову, – сказала она. – Я хочу, чтобы с этого
момента ты носил при себе телефон с платформой «Андроид» – например, «Самсунг». У вас в редакции такой,
наверное, найдется?

– Я сейчас не могу рассказывать.

– Да, должна быть парочка.

– Говорят, что кого-то из вас ранили. Здесь есть пятна
крови…

– Хорошо, зайди сразу же на «Гугл Плэй», скачай приложение Headphone и приложение Threema для смс-сообщений.
Нам необходима надежная связь.

– Мальчик чувствует себя хорошо.
– А ты?

– О’кей.

– Подожди, Блумквист.

– Конечно.

Саландер огляделась, определила, что они уже находятся
возле самого моста, и обратилась к парню за рулем:

– Кроме того…
– Да?

200

– Ты ранена?

– И если ты не идиот до такой степени, как я думаю, имя человека, который тебе будет помогать, должно сохраняться в
тайне. Мне не нужны прорехи в обороне.

– Нормально.

201

– Телефон должен использоваться только при крайней необходимости. В остальном мы будем общаться через шифрованный канал связи в твоем компьютере. Поэтому я хочу,
чтобы ты или человек, который не является идиотом, зашел
на www.pgpi.org и скачал для твоей почты шифрующую программу. Мне надо, чтобы вы сделали это немедленно, а затем нашли для нас с мальчиком хорошее и надежное место, которое никак не связано с «Миллениумом» или с тобой, и сообщили мне адрес зашифрованным мейлом.
– Лисбет, содержать мальчика в безопасности – не твоя работа.
– Полиции я не доверяю.

фона проникла в компьютер Микаэля. Потом написала инструкции, как следует скачивать и инсталлировать шифрующую программу. Затем велела парню отвезти её на площадь Мосебакке. Это было рискованно, но Лисбет не видела иного выхода. Город за окном все больше уходил в туман.
Микаэль молча выругался про себя. Он стоял на Свеавэген,
неподалеку от мертвого тела и ограждения, только что установленного местной полицией, которая прибыла на место
первой.

Саландер положила трубку, покричала парню на автобусной
остановке, достала ноутбук и с помощью мобильного теле-

Поэтому ещё до звонка Лисбет Блумквист знал, что она
спасла Августу Бальдеру жизнь. Он понял, что они с мальчи-

– Тогда тебе надо найти кого-нибудь другого, кому ты доверяешь. Мальчик – аутист, и у него имеются особые потребности. Я не думаю, что тебе следует брать за него ответственность на себя, особенно если ты ранена…
– Ты будешь болтать чушь или помогать мне?
– Конечно, я буду тебе помогать.
– Отлично. Проверь «Ящик Лисбет» через пять минут. Я сообщу туда больше информации. Потом все сотри.

201

– Лисбет, послушай меня, тебе надо в больницу. Ты нуждаешься в лечении. Я слышу по твоему голосу…

После первого звонка Лисбет Блумквист не знал ни минуты
покоя. Он сразу бросился в такси и по дороге сделал все
возможное, чтобы помешать мальчику и директору выйти
на улицу. Но ему удалось дозвониться только до сотрудницы
центра «Один» по имени Биргитта Линдгрен, которая, выбежав ко входу, увидела лишь, как её коллега падает у дверей
со смертельным ранением в голову. Когда десятью минутами позже подъехал Микаэль, Биргитта Линдгрен была
сама не своя, но тем не менее они вместе с другой женщиной, по имени Ульрика Франсен, которая как раз направлялась в издательство «Альберт Бонниерс фёрлаг», расположенное чуть дальше Центра, сумели довольно внятно описать Микаэлю развитие событий.

202

ком находятся в машине, водитель которой едва ли особенно расположен помогать им после того, как его самого
обстреляли. Но главное, Микаэль видел пятна крови на тротуаре и мостовой, и хотя после разговора ему немного полегчало, он по-прежнему очень волновался. Голос Лисбет
звучал обессиленно, но тем не менее – что его не слишком
удивило – она твердо стояла на своем.

– Он исчез в северном направлении на большой красной
машине «Вольво», его кто-то спас.

Невзирая на то, что Саландер, по всей видимости, ранена,
она хотела спрятать мальчика сама, что, принимая во внимание её прошлое, понять в общем-то можно; но следует ли
ему и журналу оказывать ей в этом помощь? Как бы героически она ни поступила на Свеавэген, в строго юридическом понимании её действия наверняка рассматриваются
как похищение. Помочь в этом Микаэль ей не мог. Он уже и
так погряз в проблемах со СМИ и прокурором.

– Нет, нет, сперва ты поговоришь с нами. Мы должны объявить их розыск…

Однако речь шла о Лисбет, и он ей пообещал. Конечно,
черт возьми, он ей поможет, хотя Эрика взбесится, и один
бог знает, что произойдет. Поэтому, вдохнув поглубже, Блумквист достал телефон. Но набрать номер он не успел – позади него раздался знакомый голос. Это был Ян Бублански.
Комиссар спешил по тротуару в состоянии, явно близком к
нервному срыву, а рядом с ним шли инспектор уголовной
полиции Соня Мудиг и высокий, спортивного вида мужчина
лет пятидесяти – очевидно, профессор, которого упоминала
по телефону Лисбет.

– Ту, что спасла мальчика. Ульрика Франсен может описать
и её тоже. А сейчас прошу меня простить…

– Я расскажу, что мне известно, – сказал Микаэль, не в силах с ходу сообразить, что именно следует рассказать. – Но
сперва я должен позвонить.

– Поговорите вон с той женщиной. Её зовут Ульрика Франсен. Она знает больше. Она видела, как все происходило, и
даже может описать преступника. Я приехал только десять
минут назад.
– А того, кто спас мальчика?

– Как вообще получилось, что ты знал о том, что здесь чтото произойдет? – с неожиданной злостью прошипела Соня
Мудиг. – По радио сообщили, что ты позвонил в колл-центр
ещё до того, как раздались выстрелы.
– Я получил наводку.
– От кого?
Микаэль снова сделал глубокий вдох и, мобилизовав всю
свою мыслимую невозмутимость, посмотрел Соне прямо в
глаза.

202

– Где мальчик? – тяжело дыша, выпалил Бублански.

– Кто же?

203

– Невзирая на то, какую мерзость сегодня пишут в газетах,
я действительно хочу сотрудничать с вами всеми возможными способами и надеюсь, вы это понимаете.
– Я всегда доверяла тебе, Микаэль. Но, честно говоря,
впервые начинаю сомневаться, – ответила Соня.
– О’кей, я отношусь к этому с пониманием. Но тогда вы
тоже должны с пониманием относиться к тому, что я не доверяю вам. У вас существует серьезная утечка информации; надеюсь, вы это осознали? Иначе бы этого не произошло, – сказал он, указывая на труп Торкеля Линдена.
– Ты прав. Это слишком ужасно, – вставил Бублански.
– Ну, ладно, теперь мне надо позвонить, – проговорил Микаэль и отошел чуть подальше, чтобы беспрепятственно разговаривать.
Но он так и не позвонил. Он подумал, что пора начать относиться к вопросам безопасности серьезно, и поэтому сообщил Бублански и Мудиг, что ему, к сожалению, необходимо
немедленно поехать в редакцию, но что, как только он им
понадобится, он, естественно, будет в их распоряжении.
Соня, к собственному удивлению, схватила Микаэля под
руку.

– Я вынужден, к сожалению, сослаться на право источника
на защиту, – ответил Микаэль с вымученной улыбкой.

У Эрики утро выдалось кошмарным ещё до выстрелов на
Свеавэген – естественно, из-за проклятого сообщения Телеграфного агентства, которое в каком-то смысле явилось
продолжением предыдущей травли Микаэля. На поверхность вновь вылезли все завистливые жалкие душонки и
принялись изрыгать желчь в «Твиттере», по электронной почте и в комментариях в Интернете, причем на этот раз к
ним подключился и расистский сброд – конечно, потому,
что «Миллениум» уже несколько лет вел борьбу против любых форм ксенофобии и расизма.
Самое ужасное все-таки заключалось в том, что всем сотрудникам редакции стало намного труднее работать.

203

– Ты должен сперва рассказать нам, откуда узнал о том, что
что-то произойдет, – сурово сказала она.

Затем он подозвал такси и поехал в редакцию, глубоко погруженный в размышления. Для более сложных IT-решений
«Миллениум» уже некоторое время назад нанял консультационную фирму «Tech Source» – группу девушек, которые
обычно быстро и эффективно помогали редакции. Но вмешивать их ему не хотелось. Не хотелось и подключать Кристера Мальма, хотя тот лучше всех в редакции разбирался в
вопросах IT. Вместо этого Блумквист подумал про Андрея –
он уже вовлечен в материал и, кроме того, невероятно
ловко управляется с компьютерами. Микаэль решил спросить его, пообещав себе, что, если только им с Эрикой
удастся выбраться из этой заварухи, он будет биться за то,
чтобы взять парня в штат.

204

Народ, казалось, внезапно утратил желание снабжать журнал информацией. Кроме того, распространился слух, что
главный прокурор Рикард Экстрём готовится провести в редакции обыск. Эрика в это не особенно верила. Обыск в
журнале – вещь серьезная, прежде всего учитывая право
источников на защиту.
Впрочем, Бергер была согласна с Кристером Мальмом, что
тучи настолько сгустились, что даже юристам и разумным
людям может взбрести в голову начать заниматься глупостями, и она как раз раздумывала над тем, какие ответные
меры можно принять, когда в редакцию вошел Микаэль. К
её удивлению, он не захотел поговорить с ней, а направился прямо к Андрею Зандеру и увлек того в свой кабинет.
Эрика чуть погодя последовала за ними.
Когда она вошла, вид у Андрея был напряженный и сосредоточенный, и она уловила слово PGP. Эрика знала его, поскольку прошла курс IT-безопасности, и заметила, что Андрей записывает что-то в блокнот. Потом, не удостоив её ни
единым взглядом, он покинул кабинет и пошел к ноутбуку
Микаэля, лежавшему в общем помещении редакции.
– Что происходит? – спросила Эрика.

– Прости, что вовлекаю тебя в это, Эрика, – ответил Блумквист. – Но у меня нет никого, кто знал бы стольких людей с
дачами, как ты.
– Даже не знаю, Микаэль… Правда, не знаю.
– Мы не можем предать их, Эрика. Лисбет ранена. Ситуация просто отчаянная.
– Если она ранена, ей надо в больницу.
– Но она отказывается. Она хочет любой ценой защитить
мальчика.
– Чтобы он смог спокойно рисовать убийцу?
– Да.
– Слишком большая ответственность, Микке, и слишком
большой риск… Если с ними что-нибудь случится, виноватыми окажемся мы, и это погубит журнал. Мы не должны заниматься охраной свидетелей, это не наша задача. Это прерогатива полиции – подумай только, как много вопросов
технического и психологического свойства могут повлечь за
собой эти рисунки! У проблемы должны быть какие-то иные
пути решения.
– Наверняка – если бы мы имели дело с кем-то другим, а
не с Лисбет Саландер.

– Значит, ты хочешь, чтобы я нашла им укрытие? – уточнила она.

– Я просто пытаюсь смотреть на ситуацию реалистически.
Власти грубо предали Августа Бальдера и подвергли его

– Мне иногда так надоедает, что ты её вечно защищаешь…

204

Микаэль шепотом разъяснил ей ситуацию, и Бергер
страшно разволновалась. Она почти не воспринимала информацию, и Микаэлю пришлось несколько раз повторить.

205

смертельной опасности, и я знаю, что Лисбет это приводит в
ярость.
– И, по-твоему, мы должны с этим мириться?
– У нас нет другого выхода. Она вне себя и сейчас болтается где-то, и ей некуда податься.
– Тогда отвези их в Сандхамн.
– Мы с Лисбет слишком тесно связаны. Если только выйдет
наружу, что это она, все мои адреса сразу начнут проверять.
– Ладно.
– Что – ладно?
– Я что-нибудь найду.
Эрика сама едва верила, что произнесла это. Но с Микаэлем всегда так – когда он о чем-нибудь просил, она не
могла отказать – и знала, что с его стороны дело обстоит так
же. Ради неё он пошел бы на что угодно.
– Отлично, Рикки. Где?
Она попробовала прикинуть, но в голову ничего не приходило. Ничего не всплывало – ни имени, ни человека, будто
она внезапно осталась совсем без связей.
– Думай быстро, а потом сообщи адрес и описание дороги
Андрею. Он знает, как действовать.

Вдали завыла сирена полицейской машины, и Эрика посмотрела в сторону парка, станции метро и возвышающейся на холме мечети. Мимо прошел молодой человек,
шурша бумагами так, словно ему выдали на дом нечто секретное… И тут вдруг ей в голову пришло – Габриэлла Гране.
Поначалу это её удивило. Габриэлла не была ей близкой подругой и работала в таком месте, где определенно не следует пренебрегать какими-либо параграфами закона. Значит, нет, идея идиотская. Даже просто взвешивая её предложение, Габриэлла уже рисковала бы работой. И тем не
менее… эта мысль не отпускала Эрику.
Габриэлла была не просто на редкость хорошим и ответственным человеком. Напрашивалось одно воспоминание.
Дело было прошлым летом, где-то за полночь или даже на
рассвете, на празднике раков у Габриэллы на даче, на острове Ингарё. Они вдвоем сидели в гамаке на небольшой
открытой террасе и смотрели в просвет между деревьями

205

– Мне надо подумать, – сказала Бергер.

Эрика почувствовала, что ей нужно выйти на воздух, поэтому она спустилась по лестнице, вышла на Гётгатан и
направилась в сторону площади Медборгарплатсен. В голове у неё тем временем проносилось одно имя за другим,
но все они казались ей неподходящими. На карту поставлено слишком многое, и она видела минусы и недостатки у
всех, о ком думала, а если и не видела, ей не хотелось подвергать их риску или беспокоить подобным вопросом – возможно, потому, что он все время не давал покоя ей самой.
С другой стороны… речь идет о маленьком мальчике, в него
стреляли, и она пообещала. Она должна что-то придумать.

206

на воду. «Сюда бы мне хотелось сбежать, когда за мной будут гоняться гиены», – сказала тогда Эрика, сама толком не
зная, каких гиен имела в виду; но, вероятно, она чувствовала себя усталой и незащищенной на работе, а в этом
доме присутствовало что-то, наводившее её на мысль, что
он мог бы стать прекрасным прибежищем.

– Да?

Дом находился на небольшой горе и был со всех сторон защищен от посторонних глаз деревьями и склоном, и Бергер
хорошо помнила, как Габриэлла сказала, что воспринимает
это как обещание: «Когда гиены перейдут в наступление,
тебе здесь всегда будут рады, Эрика». И сейчас, вспомнив
об этом, она подумала, не стоит ли все-таки позвонить Габриэлле.

Но Габриэлла уже положила трубку. Сейчас было не время
для разговоров с друзьями, и она вошла в зал для совещаний с таким лицом, будто собиралась развязать небольшую
войну. Произошла утечка ключевой информации, в результате чего убит ещё один человек, а другой, по всей видимости, серьезно ранен, и ей больше чем когда-либо хотелось
послать всех собравшихся к черту. Они проявили такую беспечность и так самозабвенно гонялись за новой информацией, что потеряли голову. В течение полуминуты Габриэлла
не слышала ни слова из сказанного группой. Она просто сидела, предаваясь злости.

Возможно, задавать такой вопрос – нахальство. Но тем не
менее Эрика решила попробовать. Проверив список своих
контактов, она вернулась обратно в редакцию и позвонила
с помощью шифровального приложения Redphone, которое
Андрей установил ей тоже.
Глава 18. 22 ноября.

– Привет. Я сейчас не могу разговаривать. Созвонимся
позже.
– Я только… – продолжила та.

Внезапно Гране насторожилась. Говорили о том, что Микаэль Блумквист позвонил в колл-центр ещё до того, как на
Свеавэген раздались выстрелы. Это было очень странно. А
сейчас звонила Эрика Бергер, которая обычно никогда не
звонит без повода, особенно в рабочее время. Может, она
хотела сказать что-то важное или даже решающее? Габриэлла встала и извинилась.
– Габриэлла, я считаю очень важным, чтобы ты послушала,
– необычно сурово сказала Хелена Крафт.

206

Габриэлла Гране как раз собиралась идти на экстренное совещание с Хеленой Крафт и рабочей группой СЭПО по поводу разразившейся на Свеавэген драмы, когда у неё зажужжал её личный мобильный телефон. И хотя она пребывала в ярости – или, возможно, именно поэтому, – Габриэлла быстро ответила:

– Это Эрика.

207

– Мне необходимо ответить на звонок, – ответила она,
вдруг совершенно не заботясь о том, чтобы угодить руководителю СЭПО.
– Что за звонок?
– Всего один звонок, – произнесла Гране.
Покинув коллег, она пошла к себе в кабинет и немедленно
перезвонила Эрике Бергер.
Эрика сразу попросила Габриэллу положить трубку и позвонить ей на телефон «Самсунг». Когда подруга вновь оказалась на проводе, Бергер тотчас уловила, что с нею произошла какая-то перемена. В её голосе не осталось ничего от
обычного дружелюбного энтузиазма. Напротив, он звучал
нервно и строго, как будто его хозяйка изначально предчувствовала, что Эрика сообщит нечто важное.
– Привет, – только и сказала она. – У меня по-прежнему
чертовски напряженно со временем. Это касается Августа
Бальдера?
Эрика почувствовала себя крайне неловко.
– Откуда ты знаешь? – спросила она.

– Значит, вас уже проинформировали?

– Сорри. Вынуждена сослаться на защиту источника.
– О’кей. Но что ты хотела? Зачем звонила?
Эрика закрыла глаза и набрала побольше воздуха. Как она
могла быть такой идиоткой?
– Боюсь, что должна обратиться к кому-нибудь другому. Не
хочу вовлекать тебя в этический конфликт.
– Я готова на любой этический конфликт, Эрика. Но мне
невыносимо думать, что ты от меня что-то скрываешь. Это
расследование важнее, чем ты можешь себе представить.
– Неужели?
– Да. Дело в том, что меня тоже заранее предупреждали. Я
узнала, что над Бальдером нависла серьезная угроза. Но я
все равно не сумела помешать убийству, и с этим мне придется жить всю оставшуюся жизнь. Так что давай не темни.
– Пожалуй, я все-таки должна, Габриэлла. Мне жаль, но я не
хочу, чтобы тебе из-за нас крепко досталось.
– Я встретилась с Микаэлем в Сальтшёбадене в ночь убийства.
– Он об этом ничего не говорил.
– Я посчитала, что ничего не выиграю, если напомню ему,
что мы знакомы.

207

– Я работаю с расследованием и только что услышала, что
Микаэль получил какую-то предварительную наводку по поводу того, что произойдет на Свеавэген.

– Да, и теперь нас, конечно, очень интересует, как такое
могло получиться.

208

– Возможно, это было умно.
– Мы могли бы помочь друг другу в этой неразберихе.
– Звучит хорошо. Я скажу Микаэлю, чтобы он тебе позвонил. Но сейчас мне надо разобраться с этим делом.
– Мне, как и вам, известно, что в полиции существует
утечка. Я понимаю, что в такой ситуации союзников надо
подбирать очень осторожно.
– Безусловно. Мне жаль, но я должна продолжать поиски.
– О’кей, – разочарованно сказала Габриэлла. – Я сделаю
вид, что этого разговора не было. Удачи!

– Что мне требовалось выяснить… На чем мы остановились?
– Мы говорили о произошедшем на Свеавэген, но, как я
подчеркнул, у нас пока нет достаточной информации, – сказал руководитель отдела Рагнар Улофссон. – В данный момент ситуация хаотичная. К тому же мы, кажется, лишились
источника в группе Бублански. После случившегося комиссар, похоже, совсем обезумел.
– У него есть на то все основания, – резко заметила Габриэлла.

– О чем шла речь? – спросила Хелена Крафт.

– Конечно.

– Просто кое-что личное.

– Мы только что обсуждали роль Микаэля Блумквиста, и
здесь мы чрезвычайно озадачены. Откуда он мог знать о
драме со стрельбой до того, как она произошла? На мой

– Спасибо, – ответила Эрика и продолжила перебирать
своих знакомых.
Габриэлла вернулась на совещание в глубокой задумчивости. Что же хотела Эрика? Она не поняла этого. И все же ей
казалось, что она о чем-то догадывается… Но в её мыслях
ничего проясниться не успело.

– Что тебе потребовалось выяснять именно сейчас?

208

Как только она вошла, все сразу замолчали и посмотрели
на неё.

– Да… да, об этом мы тоже говорили. Мы, конечно, не сдадимся, пока не поймем, как стрелок узнал, что мальчик
находится в Центре, или откуда он знал, что тот выйдет из
дверей именно в это время. Мне едва ли надо говорить, что
мы не пожалеем для этого никаких усилий. Однако я должен
также заострить внимание на том, что утечка совсем не
обязательно произошла в полиции. Сведения, похоже, были
известны многим: разумеется, в Центре, и матери с её
ненадежным женихом Лассе Вестманом, и в редакции
«Миллениума». Кроме того, конечно, нельзя исключить хакерские атаки. К этому я ещё вернусь. Но, если позволите,
я продолжу свой отчет…

209

взгляд, у него должен иметься источник в близком окружении самих преступников, и тут у нас нет причин чересчур
уважать право источника на защиту.
– Особенно потому, что он, похоже, пребывает в отчаянии и
идет на все, чтобы заполучить материал, – вставил старший
инспектор Мортен Нильсен.
– У Мортена явно тоже есть отличные источники. Он читает
вечерние газеты, – язвительно произнесла Габриэлла.
– Не вечерние газеты, старушка, а Телеграфное агентство.
К данной инстанции иногда питаем известное доверие
даже мы, в Службе безопасности.
– Это была спланированная клеветническая статья, и ты
знаешь это не хуже меня, – возразила Габриэлла.
– Не знал, что ты по уши втрескалась в Блумквиста.
– Идиот.
– Сейчас же прекратите, – вмешалась Хелена. – Что это
ещё за ерунда? Продолжай, Рагнар. Что нам известно о самом развитии событий?

Габриэлла обратила внимание на то, что Хелена Крафт тщательно все записывает – в точности как на предыдущих совещаниях поступала она сама.
– Но что произошло? – спросила Гране.
– По словам двух молодых людей, студентов Института менеджмента, стоявших на другой стороне Свеавэген, это
напоминало разборку между двумя криминальными группировками, охотившимися за мальчиком, Августом Бальдером.
– Звучит не слишком реалистично.
– Я не так в этом уверен, – возразил Рагнар Улофссон.
– Что заставляет тебя так говорить? – спросила Хелена
Крафт.
– С обеих сторон действовали профессионалы. Стрелок, кажется, стоял, наблюдая за дверью от низкой зеленой стены
по другую сторону улицы, прямо перед парком. Многое говорит за то, что это был тот же мужчина, который убил Бальдера. Правда, никому, похоже, не удалось толком разгля-

209

– Первыми на месте оказались патрульные полицейские
Эрик Сандстрём и Турд Ландгрен, – продолжал Рагнар Улофссон. – В настоящий момент я ссылаюсь на информацию от
них. Они прибыли туда ровно в девять двадцать четыре, когда все закончилось. Торкель Линден был убит выстрелом в
затылок, а мальчик… ну, тут мы не знаем. Есть свидетель-

ства, что в него тоже попали – на тротуаре и мостовой имеются пятна крови. Но полной уверенности у нас нет. Мальчик исчез в красной машине «Вольво», и нам известны части регистрационного номера плюс модель. Думаю, что мы
довольно скоро установим владельца.

210

деть его лицо – возможно, оно было как-то закамуфлировано. Но он вроде бы двигался с той же скоростью и эффективностью. А к другому лагерю относилась та женщина.
– Что нам известно о ней?
– Немногое. Одета, как мы полагаем, в черную кожаную
куртку и темные джинсы. Молодая, темноволосая, вроде бы
с пирсингом, немного похожа на рокершу или панка, и ещё
маленького роста, и какая-то взрывная. Она появилась ниоткуда, бросилась на мальчика и спасла его. Все свидетели
сходятся на том, что она едва ли обычный человек из
толпы. Женщина мчалась так, будто специально тренировалась, или, во всяком случае, как будто ей уже доводилось
бывать в подобных ситуациях. Она действовала крайне целеустремленно. Далее – машина «Вольво»; и тут у нас противоречивые сведения. Кто-то утверждает, что она просто случайно проезжала мимо и что женщина с мальчиком вскочили в неё на ходу. Другие – прежде всего парни из Института менеджмента – считают, что машина являлась частью
операции… В любом случае боюсь, что нам на голову свалилось ещё и похищение.
– Какой же в нем смысл?
– Вопрос не ко мне.

– Похоже на то, а разве нет? Иначе она уже наверняка проявилась бы.

– Пока неизвестно. Но один свидетель, бывший главный редактор профсоюзной газеты, говорит, что женщина показалась ему знакомой или попросту известной, – ответил
Рагнар Улофссон.
Он добавил что-то ещё, но Габриэлла уже перестала слушать. Она даже оцепенела и подумала: «Дочь Залаченко,
это должна быть дочь Залаченко», – хотя, конечно, знала,
что данное определение крайне несправедливо. Дочь не
имела с отцом ничего общего. Напротив, она его ненавидела. Однако Габриэлла стала рассматривать её как дочь
Залаченко с тех пор, как несколько лет назад прочла о деле
Залы все, что могла найти. И пока Рагнар Улофссон высказывал свои соображения, ей подумалось, что все встало по
своим местам.
Еще накануне Габриэлла увидела несколько точек соприкосновения между бывшей сетью контактов Залы и группировкой, называвшей себя Пауками. Но тогда она отвергла
эту мысль, посчитав, что существуют пределы того,
насколько преступники способны развить свою компетентность. Проделать путь от потрепанных типов, тусующихся в
кожаных жилетках по мотоклубам и листающих порножурналы, до воровства новейших технологий – это звучало неправдоподобно. Тем не менее эта мысль засела у неё в голове, и Габриэлла даже подумывала, не могла ли девушка,
которая помогла Линусу Бранделю отследить вторжение в

210

– Значит, получается, что женщина не только спасла мальчика, но и похитила его? – спросила Габриэлла.

– Как она попала на место происшествия?

211

компьютеры Бальдера, оказаться дочерью Залаченко. В одном из документов Службы безопасности, касавшемся этой
женщины, значилось: «Хакер? разбирается в компьютерах?», и хотя вопрос казался скорее случайным, вызванным тем, что женщина получила на удивление хорошие отзывы о своей работе в «Милтон секьюрити», было ясно, что
она уделяет много времени изучению преступного синдиката отца.
Однако самым очевидным в данном контексте представлялось все-таки наличие связи между ней и Микаэлем Блумквистом. Как именно выглядела эта связь, было неясно, но
Габриэлла ни на секунду не верила в злобную болтовню о
подцеплении на крючок или садомазохистском сексе. Однако связь существовала, и оба они – Микаэль Блумквист и
женщина, которая подходила под описание дочери Залаченко и, по словам свидетеля, выглядела знакомой, – похоже, что-то знали заранее о выстрелах на Свеавэген. А потом Габриэлле позвонила Эрика Бергер и хотела поговорить
о чем-то важном, связанном с этим происшествием…
Разве все это не указывает в одну сторону?
– Мне тут кое-что пришло в голову, – произнесла Габриэлла,
возможно слишком громко, и прервала Рагнара Улофссона.
– Да? – раздраженно отозвался тот.

– Или, вернее говоря…
– Да, Габриэлла?
– Нет, ничего особенного, – сказала она, почувствовав внезапную потребность уйти, и, сознавая, что это будет выглядеть нехорошо, ещё раз покинула совещание и пошла в туалет.
Потом Гране будет вспоминать, как смотрела там в зеркало
на собственное лицо и пыталась понять, что же она такое
видела. Неужели Хелена Крафт покраснела? Что же это в таком случае означало? Наверняка ничего, решила Габриэлла, абсолютно ничего, и даже если она действительно

211

– Мне подумалось… – продолжила она, уже собираясь изложить свою теорию, как обратила внимание на кое-что, заставившее её засомневаться.

В общем-то, ничего особенно странного в этом не было.
Просто Хелена Крафт опять усиленно записывала только что
сказанное Рагнаром Улофссоном. Вроде бы хорошо, когда
высокий начальник проявляет такой интерес к делу. Однако
какое-то чрезмерное усердие в скрипе ручки все-таки заставило Габриэллу задаться вопросом, неужели этому высокому начальнику, в задачи которого входит следить за общей картиной, действительно следует проявлять такую дотошность в отношении каждой маленькой детали? Гране почему-то стало очень неприятно. Это ощущение могло объясняться тем, что она собралась указать на человека без достаточных оснований, а может, скорее, тем, что Хелена
Крафт, осознав, что за ней наблюдают, пристыженно отвела
глаза и даже покраснела, – но, так или иначе, Габриэлла решила не заканчивать мысль.

212

усмотрела в лице начальницы стыд или вину, это могло относиться к чему угодно – скажем, к мелькнувшей у неё в голове какой-то неловкой мысли… Габриэлла подумала, что
на самом деле знает Крафт не слишком хорошо. Впрочем,
она все-таки не сомневалась в том, что Хелена не послала
бы ребенка на смерть ради какой-то финансовой или другой выгоды… нет, такое невозможно. Габриэлла просто
стала параноиком, классическим чокнутым шпионом, которому повсюду видятся «подсадные утки», даже в собственном зеркальном отражении. «Идиотка», – пробормотала
она, грустно улыбнувшись сама себе, чтобы отбросить всякие глупости и вернуться к реальности. Но на этом все не
закончилось. В эту секунду ей показалось, будто она увидела у себя в глазах некую новую истину.
Она почувствовала, что похожа на Хелену Крафт. Похожа на
неё в том смысле, что хочет считаться способной, амбициозной, и чтобы начальники похлопывали её по плечу, – а
ведь это стремление может быть не только положительным.
Если среда, в которой ты работаешь, нездорова, с подобными наклонностями ты рискуешь сам стать нездоровым –
и кто знает, возможно, желание угождать приводит людей к
преступлениям и аморальным поступкам столь же часто,
как злоба и алчность.

Продолжать мысль Габриэлла не стала и вновь задалась вопросом, не съехала ли у неё крыша. И хотя ей казалось, что
так, пожалуй, и есть, она чувствовала, что не доверяет
своей группе. И подумала, что ей, конечно, тоже хочется
быть хорошим специалистом, но совсем необязательно в
духе Службы безопасности. Ей хотелось только, чтобы Август
Бальдер уцелел…
Увидев перед собою вместо лица Хелены Крафт глаза
Эрики Бергер, Габриэлла поспешила к себе в кабинет и достала свой «Блэкфон» – тот самый телефон, которым обычно
пользовалась при разговорах с Франсом Бальдером.
Эрика Бергер снова вышла на улицу, чтобы иметь возможность спокойно разговаривать, и теперь, стоя перед книжным магазином на Гётгатан, раздумывала, не совершила
ли глупость. Но Габриэлла Гране так а