КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 454410 томов
Объем библиотеки - 651 Гб.
Всего авторов - 213347
Пользователей - 100001

Впечатления

vovih1 про Бурносов: (Сборники, альманахи, антологии)

Спасибо!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Хьюз: Параллельное и распределенное программирование на С++ (Параллельное и распределенное программирование)

Уважаемые читатели! Пожалуйста, оценивайте и комментируйте компьютерную и техническую литературу. Пишите - какие книги вы ищите и на какую тематику.
И сами тоже добавляйте книги!

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
vovih1 про Хьюз: (Параллельное и распределенное программирование)

Спасибо

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Stribog73 про Найтов: Оружейник: Записки горного стрелка. В самом сердце Сибири. Оружейник. Над Канадой небо синее (Альтернативная история)

Не надо школьников называть школотой или ЕГЭшниками. Мы сами когда-то были школьниками и интересы у нас были соответствующие. Правда тогда книг в жанре АИ практически не было.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ANSI про Найтов: Оружейник: Записки горного стрелка. В самом сердце Сибири. Оружейник. Над Канадой небо синее (Альтернативная история)

Для школоты. Открывание ногой двери к Сталину и рояли в виде инопланетной техники.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Очередной советник Сталина с ноутбуком и суперсилой (fb2)

- Очередной советник Сталина с ноутбуком и суперсилой [СИ] 1.42 Мб, 419с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Bandileros

Настройки текста:



Bandileros Очередной советник Сталина с ноутбуком и суперсилой

1

А всё-таки, если не задумываться о многих вещах, был в этой эпохе собственный шарм. Да и мне повезло, в какой-то мере – у меня была необычайная способность. Создавать вещи из ничего – фактически нарушая закон сохранения массы.

Вообще любые вещи. Неплохая такая плюшка для попаданца, вы так не думаете? Вот и сидел я на скамейке в сквере, глядя на прогуливающихся людей, закинув ногу за ногу, наслаждаясь погодой. Дела обстояли весьма… скверно.


Но сначала пятиминутка предыстории – появился я в этом времени-мире-пространстве-пиздеце ровно три месяца назад. Без денег, без документов, по крайней мере, местных, и убедился в одной вещи. Настоящему попаданцу в прошлое нужны не суперзнания школьных учебников наизусть, а самый обычный паспорт. Потому что человек без документа – голь перекатная, так, неизвестно кто и неизвестно откуда взялся.

Было довольно сложно получить советский паспорт, на первых порах, появился я в лесу недалеко от Москвы, вскоре обнаружил за собой необычную способность – способность создавать вещи. И… Нет, ничего толкового не придумал. Создавать я мог только то, что видел своими глазами – благо видел я как раз таки немало. Проблем не составило с таким талантом быстренько обзавестись паспортом – сначала создать себе вещи, потом продать их мутным личностям, потом создать пистолет и одну мутную личность отпугнуть, а потом – обзавестись уже на легальные, отмытые деньги, советским паспортом. А это дверь в мир чудес, скажу я вам. Места жительства, прописки, тут ни у кого нет – в лучшем случае комната в коммуналке, где все живут как сельди в бочке. В худшем… да, квартирный вопрос не просто стоял – он просто пробивал небеса. Загруженность общежитий такая, что люди едва ли не под ногами друг у друга спят.

Устроился работать в авторемонтную мастерскую – благо мои знания позволяли без лишнего труда ремонтировать местные автомобили, а ремонт им требовался постоянно. Двигатели такое себе, конструкция в целом – такое себе, а руки у меня растут из правильного места.

И, как любой попаданец, я конечно же задумался о извечной теме русской интилигенции – как нам обустроить Россию. Шиза интилигенции, скажу я вам – обустраивальщиков жопой жуй, а страна как была так и остаётся… Да достаточно тут хотя бы посмотреть по сторонам – не сказал бы, что сказка. Фасады зданий в центре и дворы на окраине – это две большие разницы. Чем-то напоминает Северную Корею, её столицу. Бывал. Ужасался.

Написал я большое, пространное письмо. Примерно двадцать отпечатанных на лазерном принтере страниц белой, мелованной бумаги «снегурочка», полностью заполненных информацией, которая может быть, на мой взгляд, очень полезна. Ну как полезна… часть из неё вообще вводная и предназначена для того, чтобы мне поверили. Указание дат и событий, которые произойдут случайно. Привёл больше десятка фамилий умерших только в этом месяце – мае, и даты, и причины смерти. Например – смерть американской актрисы от сердечного приступа – кто мог предугадать? Никто, я думаю.

Первого мая весь крупный пакет документов пришлось отправить по адресу. Большому такому, величественному адресу. А дальше… Что ж, некоторое время на раскачку им нужно, верно?

Вот и сидел я на скамеечке, кушал мороженое и поглядывал по сторонам. На работу нужно уже было возвращаться, а это минимум десять минут… Без машины туго, и вот в чём фокус – я могу создать с помощью своей способности хоть чёрта лысого, не то что машину, но по понятным причинам не могу этого сделать. Машина это предмет роскоши, примерно как личный вертолёт в двадцать первом веке. Да, сравнение наиболее правильное. Есть много грузовых вертолётов, есть небольшие личные, но грузовые практичны и они составляют основу, а личных мало. По сравнению с грузовиками. Хотя на улицах Москвы можно было изредка увидеть автомобиль легковой, но чаще всё-таки грузовики. Их тут абсолютное большинство.

Поэтому лисапед. Вопросов лишних не вызывает, где взял и так далее – вроде даже меня не трогают с ним. Я беспокоился о том, что меня могут запросто вычислить и затрамбовать в застенки – ну умеют же, а гуманностью они никогда не страдали. И поэтому уверен, что поначалу всё это сочли идиотской шуткой, но даты проверили – а потом волосы на затылке зашевелились и начали рыть. Рыть носом землю, вернее, бумагу, и идти дальше по цепочке отправителей – а с отправлением я не заморачивался. Нашёл какого-то бродягу, который за ящик водки отправил вместо меня посылку. Камер наблюдения тут нет, так что никто ничего не мог видеть, а бухарик так налакался, что забыл, наверное, как его зовут, не то чтобы внешность…

В общем, жизнь у меня получилась здесь очень красочная. Казалось бы – могло быть стократ хуже, могло вообще к викингам забросить, а посмотри ж ты, каких-то восемьдесят лет, и какие разлчия! Мороженка вкусная, это не отнять, а вот пожрать негде – в стране победившего социализма идёт индустриализация… ну как идёт – кампания за индустриализацию уже почти выдохлась. Пропаганда здесь была налажена не просто топорно – пещерно. В информации недостатка не было – но без пропаганды тут нельзя было найти даже газетёнку про посевы зерновых. Поэтому советских газет, как советовал один доктор, я не читал и не читаю, и читать не хочу.

Проверить что ли обратную связь? Довольно сложно, знаете ли, держать обратную связь, и при этом оставаться анонимными. Поэтому в случае необходимости я посоветовал товарищам воспользоваться всё той же газетой и разместить в ней объявление определённого характера. Первым в списке объявлений. Про славянский шкаф шутить не стал, но хотелось. Хотя… кто поймёт то?

Дошёл до газетного киоска и кинув пару монет в тарелочку продавщицы, забрал свежий номер газеты, не Правды – в Правде я даже не знаю, были ли объявления. Чисто городская, Московская, газета. И развернув её на объявлениях, вижу первым же – пространное объявление. Ну точно то, что мне нужно!

В своих докладах я оставил примерно две дюжины различных кодовых слов для связи и их расшифровки. Слова кодовые обыкновенны, смыслы – самые разные, но о личной встрече там речи идти не могло. Переданное послание означало, что информация дошла до самого высокого лица. И оно заинтересовано в дальнейшем сотрудничестве. Я из себя строил дурачка, который не понимает, с кем общается. И они, судя по всему, повелись – я более чем уверен, что меня уже ищут всеми силами.

Но не найдут, у меня были средства, которые им попросту неизвестны. Думаю, у них тоже найдётся пара сюрпризов.


Поэтому едва вернулся в мастерскую – не мог дождаться конца рабочего дня! Поводов остаться в мастерской после конца дня – масса. Наша АРМ представляла собою двор, огороженный забором, на дворе стояли несколько полуторок, несколько полуразобранных, несколько целых. Имелось целых два бокса и в них – яма для обслуживания. На этом, собственно, всё. Инструментарий, которым предлагалось ремонтировать полуторки – примитивен, но основа старая и знакомая. Меня сюда взяли на полставки.

Работа с мужиками над очередным убитым грузовичком, заняла несколько часов – и вот уже конец рабочего дня.

– Ты идёшь? – окликнули меня от двери.

– Нет, я тут ещё хотел поработать, – ответил, – Давай до завтра, Вань.

– Ну смотри, ничего не испорти. И чего это ты с мужиками не хочешь общаться?

– Общаться то я не против, – развёл я руками, – только не пью я, доктора запретили. Ну вот и не выходит у меня общение.

Иван хохотнул:

– Да плюнь ты на докторов. Ну… Ладно, как хочешь. Тогда завтра свидимся, – он хлопнул меня по плечу и пошёл на выход.

А у меня оказался целый закрытый бокс в моём распоряжении. Безопасность здесь никакая – охрана отсутствует, ворота открыты – заходи кто хочет. Правда, никто не заходит. Когда я остался один на весь гараж, наконец-то настала свобода. Жил я тут же – в гараже. Лето, май-месяц, почему бы и нет? Лучше, чем ехать в тесную и душную общажку, где условия проживания похожи на современные мне тюрьмы. А тут просторно.

Единственный минус – обесточивание. Все производственные помещения обесточивали к вечеру – это факт. И ещё некоторое время электричество было, а потом его не стало – и в это время, официально, я ложился спать. Неофициально же…

Закрывшись в боксе, я создал генератор – маленький бензиновый генератор, подтянул его выхлоп – гофру, к дырке под потолком, чтобы не угореть, включил, подсоединил к нему лампу-переноску, и начал обустраиваться для написания полноценного пакета информации.


Занятное дело – эта аномалия. У меня был интернет, но время в интернете… как бы замёрзло. То есть я мог написать сообщение на форум – оно появлялось, но время замёрзло – и никто его не читал, время публикации у всех сообщений такое же, как и время моего попадания. Секунда в секунду. Однако, данные можно было передавать между создаваемыми устройствами. А откуда интернет, вы спрашиваете?

Это ещё страньше – обычный телефон ловил мобильную сеть. Как интернет, так и возможность разговаривать. То есть появилась иконка 4G, и я подключил телефон как модем к ноутбуку, поставил всё это хозяйство на стол, подключил к удлинителю, принтер достал из небытия, тоже создал. HP Color LaserJet Professional, давно хотел себе такую дорогую игрушку… но быстро расхотел, посмотрев на ценник – зато сейчас у меня не было проблем ни в создании картриджей, ни в самом принтере.

Но чтобы что-то отпечатать – нужно что-то напечатать. И вот это уже потребует немного поработать. Создал себе ещё и кресло – удивительная, всё-таки, способность! Аномалия какая-то, стоило захотеть – как появилось кресло. Прям волшебство какое-то гаррипотторовское. Или по стругацким, как в их сказке. Ну да ладно – где наша не пропадала.

Забавен тот факт, что я мог не только создавать, но и убирать любые объекты. Это очень помогает не спалиться. Если бы не это – не знаю, как бы я смог вообще существовать тут – ведь такое количество артефактов из будущего – оставляют просто жирный след.

Расположившись за верстаком, на который водрузил компьютер, поудобнее, я полез искать первую порцию информации, которую у меня запросили. На этот раз я решил слегка бычкануть и сказал, что на место должен приехать Сам, нарком внутренних дел, я имею в виду.

Как подтверждение того, что он в курсе моего существования и лично заинтересован во всём этом. Думаю, если кто-то окажется там умным, то его ждёт разочарование – в первой порции информации ничего интересного и секретного не было. А вот во второй – должно быть.

Советовать прикрутить к строящемуся танку командирскую башенку и срочно сворачивать производство всего оружия и патронов – за месяц до войны, ради промежуточного патрона – это было бы эталоном идиотизма, прощу прощения. Поэтому ограничился краткой и очень ёмкой информацией, касающейся военного положения на наших западных границах. А именно – историей первых дней войны, скопировав её из википедии, по каждому фронту отдельно и общую информацию.

Меня вполне устраивала такая информация, более-менее проверенная, более-менее правдивая. Данные о расположении войск – своих и чужих, данные о действиях немцев в первый месяц войны – с конца июня по конец июля.

Но военная хроника – дело десятое, поскольку в войне я нихрена не смыслю, и пустить всю историю под откос парой ключевых действий – не будет трудно, и ничего из этого может не случиться. А может статься ещё хужей. К сожалению, тщательная история бандитского союза от нас ускользнула – когда нет документов, когда они искажены.

Ещё информация требовалась по международной обстановке. Хотя бы по крупнейшим событиям ближайших двух-трёх месяцев, не связанных напрямую с войной. Таких событий не то чтобы много. Но хоть что-то.


Информация уместилась на шестидесяти листах, включая некоторые иллюстрации – фотографии и карты. Всё это я затрамбовал в обычную канцелярскую папку, щелчком пальцев убрал со стола массивный принтер и папку завернул в упаковку из толстого полиэтилена, и трижды прошёлся по нему вакууматором.

Когда-то понадобилось мне в банке брать деньги в пачках – блоки по десять пачек были запечатаны точно так же. Наконец, помимо папки, я положил в кейс обычный телефон для связи. Как я уже говорил – телефоны работают между собой. Каким образом… я не понимаю. Наверное, будь здесь команда учёных, она смогла бы обосновать всё происходящее, например тем, что вещи остались в том состоянии, в котором выдернуты – то есть в работающем. Или это глупо… В общем, важен лишь тот факт, что связь работала. Но только голосовая – смс не приходили. Вообще.

Поскольку люди тут вряд ли легко разберутся с принципом действия телефона, я отправил в ящик самую примитивную звонилку. Вместе с инструкцией от производителя. На всякий случай обработал всё это антисептическим спреем, а то мало ли, и закрыл ящик.

Теперь дело за малым – отвезти всё это в место условной встречи и подготовить…

* * *

– Лаврентий Павлович у аппарата, – раздался голос в телефоне.

Хех, сработало. Не зря я положил телефон в последний пакет.

– Добрый вечер.

– Добрый, – ответил голос усмехающегося наркома, – это вы нам передаёте информацию?

– Совершенно верно.

– Благодарю. Но прежде всего мне интересно, как она к вам попала.

– Это совсем другая история. Думаю, вам не стоит беспокоиться, кроме меня ею никто не владеет.

– Хм… – Лаврентий Павлович хмыкнул. Голос наркома я узнал – кто бы что ни говорил – нарком иногда задвигал речи по радио. Слышно было просто ужасно, но более-менее голос можно вычленить, – и почему вы вообще решили с нами связаться? Человек вы не идейный, насколько я могу судить по вашим записям.

– От себя я записи не делал, так, подборка из популярных книг. Но вы правы, идеология – вещь всегда недолговечная. А я человек обыкновенный.

– Может быть, оно и к лучшему, – спокойно ответил нарком внутренних дел, – меньше отсебятины. И тем не менее, вопрос меня интересует всерьёз – с чего бы вам нам помогать?

– Потому что захотел. Знаю, ситуация удивительная. Большинство людей из моего времени, на моём месте, постарались бы держаться от вас подальше, как можно дальше. У вас хватает и недоброжелателей, и грешков, которые эти недоброжелатели могут раздуть и объявить едва ли не злом во плоти. Вместе с нынешним главой партии, ну это дело десятое.

– Тем более странно.

– Я полагаюсь на то, что у вас ещё не до конца сформировался комплекс всевластия. Если после первого контакта вы захотели узнать, вытащить меня оттуда, где я есть, допросить как следует, обо всём, что знаю, и держать под замком, чтобы не сболтнул лишнего… это вполне естественно, но я всё же предпочту попытаться найти у вас логику и здравый смысл. Алчности у меня нет, подкупить невозможно – я сам кого хочешь подкуплю, а хотел бы свалить из страны – уже сидел бы где-нибудь в Америке.

– Допустим, я вам верю, – ответил голос в трубке, – хорошо, я понял ваши резоны нас опасаться.

– Примерно так. Незачем ломиться в открытую дверь. Может быть, мы с вами даже договоримся о сотрудничестве.

– Это уже деловой разговор, – довольно сказал собеседник, – что вы от нас хотите за свою информацию?

– Как я уже говорил, материальные ценности меня не интересуют. Мне нужны две вещи – безопасность и свобода. В ответ я с большим удовольствием окажу информационное обеспечение, а когда история слегка изменится и ценность этой помощи приравняется к нулю – у меня останется обширнейшая и детально проработанная история развития промышленности, технологии, и мои личные возможности обеспечивать вас материальными ценностями, в том числе бесценными вещами из другого времени.

– Вроде этого телефона?

– Вроде того. Телефон оставьте себе, как я выяснил, хоть время на нём и застыло, но он вполне работает со всеми другими мобильными телефонами в связке. Так, словно мобильная сеть активна и существует здесь.

– И как вы этого добились?

– Это уже не я, это уже кто-то или что-то намного выше меня. Я тут не по своей воле, так что кручусь как умею.

– Хорошо, пока что ваши предложения выглядят очень заманчиво. Что я могу обеспечить со своей стороны… Вы уже немало помогли мне, за это я вас должен поблагодарить. Хотелось бы лично встретиться, но как я понимаю – вы постараетесь избежать встречи?

– Нет, вовсе нет. У меня есть свои способы обеспечить безопасность. Ваши люди заметили несколько устройств, когда забирали посылку. Забрали и их тоже – это камеры наблюдения, хорошо, что вы приехали лично, хоть и постояли у подъезда. Да, я наблюдал за вами через другие камеры. Поэтому и позвонил.

– Очень хорошо, – буркнул Берия, – вам палец в рот не клади. Хорошо, договоримся с вами встретиться. Где пожелаете?

– А давайте в безопасном месте, где не будет лишних свидетелей. Скажем, как вам одна из кафешек в Москве? Недалеко от всё тех же чистых прудов, которые я выбрал в качестве места появления.

– Хорошо. Поговорим лично – там видно будет. Завтра?

– Завтра утром, вас устроит? У меня как раз выходной.

– Так вы ещё и работаете?

– Конечно, я же не уголовник какой-нибудь, шарабанящийся по окрестностям. А среди целого легиона рабочих меня поди найди.

– Хм… Верно. Хорошо, как называется заведение?

* * *

Я назвал ему и заведение, и место и время встречи, и теперь мог уже не скрываясь приехать туда на автомобиле. Утром я самым наглым образом оделся поприличнее, выехав за пределы города, и создал самый подходящий автомобиль, чтобы прибыть на встречу. Большой военный бронированный внедорожник. А чтобы потом не думали, что можно в меня по дороге стрельнуть. Внедорожником стал выкидыш итальянского автопрома, ивеко, на котором я доехал аж до самого заведения. Время было утреннее, на дорогах Москвы – полным-полно людей, вокруг кафетерия людей тоже хватало, но внутрь зайти было проблематично – возле входа стояли люди в форме, и там же присутствовала машина. Зис-101, кажется. Я подъехал рядом и игнорируя недовольство, припарковал свою машину прямо за ЗИСом. Ух, ну вот и настало. Потому что бегать в разные стороны как бы нельзя – либо нужно было сразу сматывать удочки и сматываться из страны, либо… либо прыгать в это болото.

Я вышел и направился к входу в кафетерий, который перекрывали двое людей в форме.

– У меня встреча, – хмуро сказал я им, – Извольте отойти.

– Документы, товарищ.

– Хех, – я протянул ему паспорт, – хотя это уже наглость с вашей стороны.

Он посмотрел на меня так, словно… Ну в общем, товарищ явно чувствовал, что меня можно огреть чем-нибудь по спине. Нет, мил человек, не выйдет. Он отошёл и я наконец-то смог войти внутрь. Кафетерия не работала. То есть никого из персонала в кафешке нет, мест тут немного – столики, стойка, ну там же и продавали всякое, не сказать чтобы совсем уж вкусно.


За одним из столиков сидел и мой визави, сидел и судя по чашке, пил чай или кофе, с вчерашней булочкой, взятой из буфета.

– Доброе утро, – я подошёл ближе, сел за стол.

– И вам доброе, – удивительным образом, знаменитый нарком не наводил ужаса или страха, и выглядел вполне обычным, немолодым, лысеющим интилигентом. Он отложил газету и потёр переносицу, – ну и заставили вы нас побегать, товарищ…

– Киврин.

– Товарищ Киврин. Если это конечно настоящая фамилия.

– Что вы, как можно, конечно же нет.

– Вы хотели личной встречи – вот я приехал. Всё-таки интересно, откуда у вас все эти сведения, товарищ. Может книжку с собой прихватили.

– Можно и книжку, хотя я предпочитаю интернет, – вряд ли это что-то сказало Лаврентию Павловичу, – можно и рассказать вам мою грустную историю. Жил я себе жил, не тужил, неплохо даже жил, до определённого момента. А потом бац – и оказался здесь. В смысле – в вашем времени, на восемьдесят лет раньше. И вдогонку – пожалуйте способность создавать вещи, – я щёлкнул пальцами и на столе появилась бутылка хорошего вина и два бокала, – ну а поскольку… – я приступил к открытию бутылки, – информационные технологии шагнули далеко вперёд от библиотек и книг, то достать нужную информацию для меня труда не составило, с такими то возможностями.

– И почему вы не покинули страну? Ни для кого не секрет, что жизнь у нас совсем не сахар. Плюс, как вы правильно заметили, есть серьёзные угрозы вашей безопасности.

– Исходящие в том числе от вас, – кивнул я, – но что вы можете мне сделать? Посадите в тюрьму? – налил ему вина, – Я могу в любой момент так же легко создать рядом с собой бомбу, тонн на пять-десять. И в радиусе сотни метров не останется ничего живого. Я умру? Ну и ладно, бывают в жизни огорчения. Зато не сдамся. Заблокировать мою способность невозможно, я уже пробовал. Ограничений… я пока до них не дошёл. В общем – давайте жить дружно, а не угрожать друг другу. Хотя человеку вашего положения, должно быть, очень непривычно общаться с тем, кого может и хочется, да невозможно взять да кинуть за решётку.

– Вы меня совсем уже считаете каким-то злодеем во плоти, – возмутился Берия.

– Нет, что вы, Лаврентий Павлович, не злодеем, и не героем. У меня есть вся информация, в том числе и о вас. Пожалуй, вас и вашу службу, как прошлую, так и будущую, вплоть до самой смерти.

Берия слегка напрягся:

– Смерти? Когда? От чего?

– От пули. Обычный расстрел, как английского агента, – я усмехнулся, – забавно получилось. Человек, которого считают одним из главных в политике репрессий тридцатых-сороковых годов, сам был репрессирован по ложному и абсолютно идиотскому обвинению.

Берия потерял маску самообладания:

– Как это случилось? Когда? За что? Сталин приказал?

– Спокойствие, – я помахал рукой, – Сталин к тому времени уже отдал концы. Некоторые считают, что его отравили, но перед этим он избавился от своего телохранителя, кажется, по фамилии Власик. И дальше пошло-поехало всё вразнос. Удивительно, как судьба целой страны и всего мира оказалась зависела от одного генерала Власика, верно?

– Он что, так важен? – Берия сел обратно, схватил бокал и выпил залпом прекрасное вино, – Знаю я Власика.

– Он стоял на страже вождя. Когда вождь от него избавился – по каким-то своим мотивам, прожил сам после этого год. Но это, конечно же, всего лишь версия. У вас в партии вообще чёрте-что творится. Тот ещё балаган, между нами говоря.

Берия скрестил перед собой пальцы:

– Хорошо. А теперь можно предметно.

– Спрашивайте. Я не историк, не библиограф и знаю не больше, чем могу прочитать в архивах. К тому же, у вас война на носу – осталось чуть больше месяца. Главная война, такая, что пол страны раздолбают, вся промышленность перетряхнётся, все сферы жизни с нуля… Думаю, сейчас беспокоиться о мелких интригах – последнее дело. На лично мой взгляд, сейчас это мелочь.

– Хорошо, по войне я кое-что прочитал. Её начало мы ждали, но не так рано…

– Всегда ждём плохого попозже, – вздохнул я.

– Есть такое. То, что начальный этап войны пошёл не по плану… это вызвало большое удивление, но я думаю, докладывать наверх об этом пока рано.

– А не боитесь? Узнает ведь вождь, может рассердится.

– Пока он пребывает в блаженном состоянии духа и уверен в силе партии, социалистической сознательности и рабоче-крестьянского патриотизма. На первых порах вы, в общих чертах, очень реалистично описали поведение руководства страны – хотя очевидно, что наша армия не выдержит столкновения с такой отлаженной военной машиной, как вермахт. Отрезвление произойдёт со временем, но не в первые дни точно.

Я мог только покачать головой.

– Лаврентий Павлович, всё, что мы можем сделать в таких условиях – это действовать отдельно, в нужном направлении. Но один в поле не воин, даже если это я. Даже если я могу найти и распечатать чертежи превосходных танков и самолётов – технологического уровня для них нет.

– В любом случае, имея правильную информацию, можно отказаться от заранее бесполезных проектов и освободить колоссальные мощности и ресурсы, – покачал головой Берия, – вот в этом главная ценность вашей информации.

– Хорошо, я могу поработать в этом направлении. И Лаврентий Павлович, я бы хотел у вас попросить возможность для работы – место, к примеру…

– Мои ресурсы не безграничны, но квартиру я вам организую.

– Вам с ресурсами я постараюсь помочь, – влез я с предложением, – что вам прямо сейчас нужно?

– Да? А что вы можете?

– Почти всё. Дом не могу создать, слишком массивно, а вот автомобиль запросто. Золото, материальные ценности, что угодно. Чай у вас хватает дефицитов.

– Тут вы правы, правы, да, – вздохнул Берия, – Дефицита много. Причём не хватает самых разных вещей. Не золота, конечно же – с ним возни много, больше, чем с прямым получением товара. Скажем, вас не затруднит создать сотню-другую пишмашинок?

– Машинок? Легко, – кивнул я, – может быть автомобили?

– Зачем?

– Немного их в Москве, даже непривычно видеть пустые улицы и пешеходов на проезжей части. Лютый дефицит. Вот что, есть у меня предложение – можете меня пристроить на формальную должность руководителя какого-нибудь НИИ?

– НИИ? – Берия вздёрнул бровь, – это можно. И что вы там делать то будете?

– Делать… что делать – найдём. Главное получить официальный статус, и чтобы был и рабочий кабинет, и защита данных, и возможно – я там разверну вычислительный центр. На базе ЭВМ далёкого-предалёкого будущего.

Берия пожал плечами:

– Постараться вы можете, много для этого понадобится?

– Нет, немного. Развитие электроники шагнуло в послевоенное время далеко вперёд. Да две трети всех достижений прогресса на них построено. Думаю, осознать масштабы того, насколько это глубокая тема – вам будет вообще невозможно.


Берия налил себе и мне вина, после чего спросил прямо:

– Я человек с инженерным образованием, поэтому говорите прямо, насколько и что шагнуло, попробую понять.

– Хорошо, – я достал из кармана смартфон и положил его на стол, – в мире ЭВМ принято вычислять мощность в количестве операций с плавающей точкой, или запятой. Флопс, короче говоря. Первый в мире ЭВМ, «Эниак», имел пятьсот флопс. Разрабатывать его начали в сорок третьем – то есть ещё через годик начнут шевеления. Эниак создавался для создания артиллерийских таблиц. Сделали его только после войны, весил этот компьютер тридцать тонн, потреблял сто семьдесят четыре киловатта электричества, в секунду мог сделать триста пятьдесят семь операций умножения или пять тысяч операций сложения.

– Это уже немало, – кивнул Берия, – особенно в условиях дефицита времени, как у нас сейчас.

– Тем не менее, Эниак принято считать компьютером нулевого поколения. Он был слишком несовершенен, необычен, и это понятно – опыта разработки подобных машин до этого не существовало. В историю он вошёл как самолёт братьев райт. Никакой практической пользы от него нет, кроме самой демонстрации факта – на лампах можно построить свободно программируемый компьютер, который можно запрограммировать на решение массы однотипных задач. В промышленных, статистических и научных целях эти машины оказались очень хороши – даже в своём первоначальном, несовершенном виде. Потребляющие гору энергии и требующие постоянного, беспрерывного обслуживания, стоящего приличных денег. Постоянная замена ламп и так далее… Уже через десять лет после эниака был выпущен IBM-709, в десять раз мощнее своего предшественника. Удивительно, но факт – компьютеры могут совершенствуются по сравнению с машинами в обратную сторону. Машины становятся больше, кушают больше энергии, те же самолёты, корабли и так далее… а вот компьютеры растут наоборот – они уменьшаются, уменьшается энергопотребление, а мощность при этом растёт.

– Это логично. Радиоэлементы не требуют для своей работы физического размера, – пожал плечами Берия, – это принцип механических часов.

Я кивнул:

– Да, примерно так. Физически не важно, имеется у нас шкаф с пятюдесятью тысячами радиолампами, или маленький, размером с ноготь, кусочек кремния, на который фотолитографией нанесены зоны проводимости, и созданы миллионы или даже миллиарды транзисторов, выстроенных в микроархитектуру. Правда, до кремния мы дойдём ещё нескоро. Там столько сложности – я однажды копнул эту тему и понял, что надо начинать с нуля. С добычи руды, с очистки материалов… да и само развитие настолько быстрое, что плохо работает в плановой экономике.

– Как это может быть связано с экономикой? – удивился Берия, – я понимаю, техника, мы и не такое можем освоить, если постараемся. Но экономика?

– Один учёный сказал, что плотность элементов на кристалле удваивается примерно каждые полтора года. На первых порах – это создаёт немаленькие проблемы, потому что плановая экономика больше адаптирована к примитивным ресурсам. Добыче металлов, производству машиностроительному. Вот представьте, что темпы сменяемости поколений техники увеличились в десять раз. Примерно так это выглядит для электроники. Не успели наладить, медали развесить кому надо, в производство внедрить – а конкуренты из-за океана уже сделали систему вдвое мощнее, и наша устарела. Плюс огромная зависимость от обратной связи… – я покачал головой, – в своё время министерство электронной промышленности СССР приняло решение слепо копировать западные разработки, и свернуть собственные разработки. И не просто так – как бы они ни старались – сталкивались с тем, что либо фондов не выделяют, либо вообще трудно пробить глухую стену непонимания этих маленьких чёрненьких коробочек. Грубо говоря – советская административно-плановая экономика и политика слишком негибкая, медленная на раскачку и инертная в резких поворотах. А резкие повороты в этой отрасли происходили всегда. План на пять лет? Три раза ха – тут за полгода одна система сменила статус из лучшей в мире до «ошибочного направления» – и все планы по её производству летят к чертям. Нет, электроника потому и развивалась в основном в странах капиталистических, что бизнесмен, делающий у себя электронику, может в мгновение ока перебросить все ресурсы с одного направления на другое. Может сам решить, что нужно делать, а что нет – сам взять на себя риск. Своими же деньгами рискнуть. Я не отрицаю, у вашей экономики есть свои плюсы, но идеальной экономики не придумали ни сейчас, ни в будущем.

– Значит, плановая экономика себя не оправдала? – с прищуром спросил Берия.

– Скорее да, чем нет. Она… не слишком работоспособная, скажем так. Экспериментальная, слабо сбалансированная, модель. В период массовой индустриализации, войны и послевоенной разрухи, она себя оправдывает. Но индустриализация не вечна. Чем сложнее и динамичнее отрасль – тем хуже она сочетается с плановой экономикой. Строительство легковых автомобилей, компьютеров, потребительской электроники… в конце концов, я склонен считать, что именно экономика сгубила советский союз. А все прочие факторы вытекали из несовершенства плановой системы экономики.

Берия задумчиво посмотрел на меня.

– Понятно… мне бы полную историю, без прикрас, что происходило и каким образом. А там я сам решу.

– Это можно организовать, – кивнул я, – правда, информация весьма условная. Такие дела в советском государстве, что по статистике на душу населения всё вроде бы прилично, а работает это кое-как. Ну тут можно на много вещей указать, на тотальные и перманентные дефициты, общую непривлекательность товаров, преступную деятельность одних и недостаток мотивации и экономической эффективности у людей в целом. А значит и у предприятий, а значит, и у целой страны. Плюс развитие капиталистического мира, которое взяло низкий старт после второй мировой и за буквально пару десятков лет улетело так далеко от советской экономики, что если в тридцатых-сороковых ещё был какой-либо паритет, дальше всё стало совсем грустно. Не сказал бы, что вся заграница жила дорохо-бохато, но поскольку амбиции у советского государства быть лучшим, то и сравнивали его с лучшими. И тут уже, увы, – я развёл руками, – увы и ах.

Берия только глубоко вздохнул:

– Понятно. Ладно, можно постараться дать вам кое-какую свободу в работе над электроникой. Вы сможете построить машину, сравнимую с ЭНИАК по мощности хотя бы за год? С вашими то способностями?

– Я бы мог, без труда, да только смысла нет. Ну как, смысл есть – но у советского государства нет денег на такие дорогие игрушки. Сразу же после войны они понадобятся, тут спору нет – ядерная энергетика, ядерное оружие – тут нужны будут огромные вычислительные мощности. Но в голодные военные годы разрабатывать что-то подобное…

– Вот если вино можете создать, то и прокормить инженеров вам под силу, – сказал с уверенностью Берия, – и снабдить их радиолампами и всем прочим, что им понадобится.

– Да, тут вы правы. Я так же буду настаивать на том, чтобы компьютер не был засекречен.

– Это почему?

– Потому что пока его скопируют, пока то да сё, уже улетит время. Это во-первых. А во-вторых – тут важно кто задаёт стандарты. Кто у кого копирует. Через пять-десять лет любой, даже самый крутой на момент выхода, ЭВМ, будет уже выведен из эксплуатации, просто за полной неэффективностью. Разве что как музейный экспонат оставить, на будущее. Вот в этом телефоне, – я постучал пальцами по экрану брошенного в начале разговора на стол смартфона, – приблизительно триста гигафлопс производительности процессора. Это триста миллиардов флопс. Или шестьсот миллионов ЭНИАКов. При этом он кушает совсем кроху электричества, никаких супертехнологий в аккумуляторах у нас не изобретали. Правда, я должен оговориться, что вся его производительность заточена под обыденные бытовые задачи, такой есть почти у каждого.

Лаврентий Павлович как-то странно посмотрел на прибор.

– Это точные цифры?

– Да. Хотя это далеко не самый мощный из смартфонов. Так, бытовой прибор. Камера, звонилка, несколько игр. Для программирования не подходит совершенно. Хотя приложений для него масса, все они бытовые. Я показал это лишь для того, чтобы вы имели представление, насколько это всё может быть развито. Даже в шестидесятых годах ситуация с компьютерами мало отличалась от начала пятидесятых – стоимость каждого компьютера – десятки и сотни тысяч долларов, занимает целое здание, обслуживающий персонал – десяток-другой человек с профессиональным образованием. Разработка таких компьютеров в СССР велась, потому что иначе невозможно. Они управляли системой противоракетной и противовоздушной обороны, решали сложные научные задачи, а наука была амбициозная, и компьютеры ей требовались постоянно. В одно время вошли в моду ВЦ – вычислительные центры, в НИИ и прочих учреждениях стало модно иметь собственный ВЦ с хоть каким-нибудь компьютером и своим программистом. Ходило мнение, что это полезно в плане планирования и решения задач.

– И как? Правильное мнение? Хотя постой, – Берия отложил бокал, – получается, что компьютеры использовали для управления экономикой и страной?

– Да, конечно. Правда, делали несколько подходов создать нечто такое, и каждый раз был провал. В итоге от этой идеи почти отказались. Но в видоизменённой форме она работает. Лаврентий Павлович, давайте по существу – я могу взять персональный компьютер, подключить к нему устройства ввода-вывода, сделать терминал для работы с цифрами. Но для этого нужны программисты – хотя бы пара-тройка человек, чтобы они обучились работе с ЭВМ и могли дальше работать в этом направлении.


Берия кивнул:

– Это можно организовать. У меня достаточно людей с подходящим образованием. Думаю, пару-тройку тебе отрядить – будет несложно. Но какие тогда объёмы вычислений они могут выполнять?

Я пожал плечами:

– ВЦ же абсолютно секретное? Тогда всё упирается не в скорость работы компьютеров, а в скорость работы людей. И их количество, конечно же. Это что касается использования аномальных вычислительных мощностей. Что же касается собственных разработок… Думаю, на первых порах, фронту нужны будут радиоприёмники, радары там, а вовсе не дорогие тыловые игрушки. Но разработку можно вести без проблем, даже американцы свой ЭНИАК достроили, когда война уже всё.


– Тогда и нам спешить некуда. А по поводу твоей просьбы – это ты правильно мыслишь. Официальный статус совершенно секретного НИИ тебе на пользу будет.

– А вот тут я не соглашусь. Секретного НИИ не надо, секреты они привлекают внимание. Плюс ограничения, плюс сложностей немало будет… куда проще сделать обычное маленькое НИИ, человек на тридцать штатом, и в нём секретный отдел. Обычное НИИ тоже не только ради прикрытия – собственные идеи же надо куда-то девать. Вот и смогу кое-что реализовать. А по поводу денег государственных договор простой – я вам отгружаю золота, вы с меня снимаете всю ответственность за трату казённых средств.

– И чем тебя не устраивает нормальный режим секретности? Это же обязательно.

– Вовсе нет, – покачал я головой, – советская методика засекречивать всё, вообще всё… я лучше не буду сейчас долго её разносить, скажу лишь, что дойдёт до абсурда и закончится ничем. Окажется, что ничего действительно интересного у нас и нет, даже если все разработки продать врагам. Так что давайте поступим иначе. Официальное НИИ не военное, займётся каким-нибудь полезным, но небольшим проектом.

– Каким? Это ведь тоже имеет значение, если вы хотите лично руководить, то и желательно, чтобы даже от маленького проекта был результат.

– Что-нибудь долгоиграющее, полезное, военное. Скажем, разработкой военных вездеходов. Занятная тема, да и я сам увлекался в последнее время бездорожьем. Может быть, даже что-нибудь полезное сделаем.


Берия пожал плечами:

– Тут я с вами соглашусь, пусть будет так. Много вам места под ВЦ нужно?

– Места почти не нужно. Главное чтобы НИИ пусть маленькое, но располагалось в хорошем месте. Ремонт в здании НИИ я беру на себя. И ещё вот что – небольшие проблемы автомобилизации…

– М? Машины нужны?

– Достаточно если вы просто поможете зарегистрировать те, что я создам. Как самоделки, например. Я человек из автомобильной эпохи, так что мне трудно привыкнуть к общественному транспорту. А ещё труднее – учитывать это всё в работе, бензин, техобслуживание, сами машины – это я всё возьму на себя. Было бы место их поставить.

– Хорошо, в таком случае – договорились. У меня даже есть на примете отличное место для вашей будущей работы, если вы согласитесь прямо сейчас с нами съездить – я даже покажу вам. Как раз одно маленькое НИИ расформировали, в пределах садового кольца, всё чин по чину, здание старинное, место лучше не придумаешь.

– Тогда поехали. Чур я за рулём, – улыбнулся я.

Лаврентий Павлович поднялся, взял с дивана шляпу и водрузил её привычным движением на голову:

– Вы хотите, чтобы я поехал с вами?

– Почему бы и нет? Заодно прокатитесь на военном вездеходе двадцать первого века.

– Уговорил, – улыбнулся Берия, – поехали.


Когда мы проходили мимо стерегущих вход людей, Берия отдал короткие указание следовать за нами и не отсвечивать лишний раз, и я открыл ему дверь на заднее сидение…

Всю поездку мы почти молчали – Лаврентий Павлович подсказывал, где нужно свернуть, я ехал неспешно – сорок-пятьдесят километров в час, но для наших сопровождающих, судя по их манёврам, это уже было очень много. Проехать оказалось недалеко, мы сделали крюк и оказались на месте.

Очаровательные маленькие переулочки центральной Москвы – первый тверской-ямской переулок, дом четыре. Здание в три этажа, явно относительно свежей постройки – начала индустриализации. Возле здания пара машин, скоро и сопровождающие приехали. Я остановился и осмотрелся из машины. Берия вышел, мне пришлось выходить следом и позволить ему вести меня.

– Дом четыре, здесь планировалось расположить одно не особо важное государственное учреждение. По культурному профилю, но в связи – можно передать здание на баланс НИИ, занимающегося полезным делом, – сказал Лаврентий Павлович, когда мы прошли через ворота, и оказались отрезаны от улицы, – давай осмотримся, если что не так – сразу скажи.

– Что ж, давайте.


Я вошёл в здание и понял, что нужно приложить к нему свою руку. Мне не нравился этот довоенный советский дух – казённый дух, которым пропитано тут всё. Мы с Лаврентием Павловичем прошли внутрь – людей тут не было. Вернее, были, парочка встретилась на входе, это какие-то местные сторожа, но их быстро сдуло при приближении наркома внутренних дел.

– Отличное здание, – похвалил я его, поднявшись на второй этаж, – есть где развернуться с косметическим ремонтом. Да, думаю, придётся немного поработать, чтобы довести до ума. И будет просто отлично.

– Вот и замечательно. Рабочих прислать?

– Можно.

* * *

Вот примерно так и закончился безумный день. Вечер я уже встречал в НИИ – за неимением квартиры, и любого другого жилья, жить я остался в помещении. Ну а что – с Берией контакт наладил, и вроде бы даже продвинул ему свою идею, всё получилось относительно гладко. Лаврентий Павлович наверняка ещё некоторое время будет читать и обдумывать материалы, которые я ему передал, но пока что его забота – это устроить человека поближе к себе и в относительно приемлемые условия.

Он уехал, а я остался, и тут же начал усиленно думать над тем, что мне с этим огроменным зданием делать то? Здание тут не то чтобы огромное – всего дюжина крупных помещений-залов, и несколько хозяйственных, небольших, структуру оно имело самую примитивную. Четыре крупных зала на каждом этаже, соединённые общим коридором, словно школьные кабинеты и коридор, общее пространство на каждом этаже, с другой стороны коридора – имеется сортир с тремя Очками на каждом этаже – сортир напольный, без унитазов. Это плохо. Архитектурных излишеств мало, потолки очень высокие, дышать в таком объёмистом помещении легко. Залы пока что пустые, кое-где стоят столы. Полы из досок, окрашенных в коричневый цвет, не иначе как краска. Чем-то похоже на старинную школу, только я такие видеть мог уже на излёте их жизни, а это здание – только что построено и выглядит прилично.

От электрики в здании у меня чуть слёзы не навернулись. Срочно поставить не только нормальный щиток, но и главное – толстые, медные, провода, укрытые в ПВХ! И никак иначе!

* * *

Две недели спустя. 01.06.1941.

* * *

Оказалось, что работа, даже такая с виду недолгая, это тяжкий труд. Кто бы сомневался, но тут особая ситуёвина! Итак, сразу после визита Берии и нашей с ним договорённости, с утра пораньше, приехал Юрий Павлович – относительно молодой мужик из НКВД, в чине капитана, который представился и сказал, что скоро привезут рабочих и ему велено оказывать содействие. По мере сил. Я ему пожал руку, познакомился как подобает, получил портфель с документами, в которых уже значилось НИИ, номерное, и удивившись тому, как быстро всё у Лаврентия Павловича делается, познакомил капитана с планами.


Однако, дальше начался блядский цирк, потому что работать приходилось слишком много даже для меня! Вот Юру устраивали досчатые полы, а меня – нет! Я хотел паркет, я капризная сволочь, хотел себе паркет, да не абы какой, а дорогой и хороший. Доска выглядела ущербно. Поэтому договорились, приехали мужики, я им указал на большой, огромный штабель красивого паркета из красного дерева, выдал целую гору инструмента самого разного толка, целую столярную мастерскую и они начали укладывать. Правда, когда Юра не видел, я подозвал к себе рабочих и пообещал, что если хорошо и быстро выполнят работу – получат от меня в награду по бутылке дорогого коньяка, а так же по говяжьей вырезке и большому шмату сала каждый. Вот тогда дело пошло на лад – процесс работы ускорился едва ли не вчетверо.

Следующим у меня на очереди была бригада электриков – пришлось практически с боем доказывать необходимость сделать заземление. Зато с электриком вышел конфуз – когда я ему показал на большие бухты проводов, кабелей и прочего хозяйства, он явно впал в лёгкий ступор. Его можно понять… наверное. Электрохозяйство даже близко не было похоже на то, которое используют в этом времени, всё до мельчайших деталей – не похоже. И неудивительно – одного только медного пятимиллиметрового провода было тонны три. Изолирован, каждая жила изолирована отдельно, плюс норматив по розеткам, который я выдал – значительно превышал таковой из привычных. По восемь розеток на каждое помещение, не меньше. И каждая розетка – массивная, с кабелем два с половиной миллиметра толщиной, и гибким волокнистым проводом, а не монолитным медным.

Электрик был в небольшом ступоре, но я его расшевелив, пообещав и ему выдать премию за хорошую работу, так что уже вскорости пришли ещё пять человек и начали прокладку кабелей на обычные пластиковые ушки. Я им выдал перфораторы, стремянки, всё такое прочее. Но поскольку я хотел возможность гибко настраивать свою электрику – выдал электрикам клеммники. Обычные рычажные клеммники ваго, чтобы они не мучались скруткой проводов и по-быстрому всё это делали.

Думаю, такого охуевания я не видел давненько. В глазах бригадира электриков даже появилось какое-то уважение и восхищение – потому что таких вещей у него вряд ли будет. Он, конечно же, попытался пару клеммников прикарманить – но я сразу намекнул Юре, особисту, чекисту и заодно специалисту – чтобы рабочие не просто карманы вывернули – а вообще полностью переоделись перед уходом. Так что если где что и притаранили – то это точно не ко мне вопрос.

Параллельно с этим меняли окна на стеклопакеты, но этим уже занимались монтажники соответствующего профиля. Думаю, у них тоже слухов наберётся немало, а я сконцентрировался на общем виде, так сказать. Итак, вместо пусть и роскошной, но деревянной входной двери – нас встречала стальная. Тяжёлая стальная дверь. Фойе – полы выложены паркетом, настенные панели, всё честь по чести. Дальше турникет – на нём я настоял. Полноростовой турникет, чтобы не было неожиданных гостей. За турникетом лестница, её мы никак не меняли, коридоры НИИ – все три однотипны, но различаются цветом. На первом этаже паркет из тёмно-красного дерева, дубовые настенные декоративные панели. На втором этаже – паркет светлее, панели тоже, на третьем – совсем светло.

Вход на каждый этаж закрыт стальной дверью, все кабинеты тоже – со стальными дверями, на окнах снаружи решётки. Дальше – обстановка. Базовую офисную обстановку нужно было сделать – поэтому я постарался – на первом этаже два из четырёх залов имели обстановку. Поскольку денег мне за это не платить – я мог сделать что угодно, хоть чёрта лысого. И не стал экономить, сделав удобные кожаные кресла, роскошные офисные столы, со всем необходимым – даже несколько пишмашинок сделал. Шкафы для документов, и несколько сейфов. Сейфы обычные, офисные, которые не так то и трудно вскрыть, скорее это защита от дурака, чем от реального взломщика. Во втором крупном кабинете конфигурация похожая – несколько несгораемых шкафов, два сейфа, но уже восемь столов.

На мой взгляд получилось весьма достойно и внешне красиво. Аккуратно так, без лишнего визуального мусора, так что две недели спустя, когда косметический ремонт уже был закончен, я не без гордости входил в офисное помещение маленького, но гордого офиса. В нём всё было прекрасно! Минималистичный и функциональный стиль будущего, вместо помпезного и пафосного стиля прошлого. И по меркам моего времени, слишком дорогие и нерациональные для офиса решения, сыграли ключевую роль – столы из дуба, паркет красного дерева, все мелочи учтены – на стенках имелись пожарные щиты, огнетушители в каждом помещении, аптечки производственные – в каждом помещении, но главное конечно же не это. Главное – то, что входя сюда, я чувствовал себя словно у себя дома, то есть в далёком будущем. Возможно, на это повлияла отделка из будущего, плюс освещение. Светодиодные лампы во множестве, в таком множестве, которое обычно не употреблялось тут, в советском союзе. По пятьдесят штук на каждый кабинет – десять на двенадцать метров. Кондиционеры – тоже играли свою роль, атмосфера внутри не уличная, более-менее приличная.

Я уже успел облазить окрестности своего здания и узнал всё, что меня интересовало – но когда выходил, капитан НКВД всегда следовал за мной. Но не мешал, Потапов вообще человек спокойный и уравновешенный, он мне не мешал, даже наоборот, помогал, подсказывая, что и где тут у них есть. Рядом обнаружились несколько разного рода государственных учреждений.

Последним штрихом в мой ремонт, уже девятого июня сорок первого, незадолго до начала всеобщего пиздеца, стала столовая, расположившаяся вместо одного из кабинетов на втором этаже. Я создал массивную кухню, не то чтобы в промышленных, но в приличных таких масштабах, установил там столы, всё такое, ноу-хау стали холодильники в количестве десяти штук. Восемь больших горизонтальных, подобных тем, какие стоят в каждом супермаркете, два бытовых, вертикальных, где хранились в просто прохладе разные вкусняшки.

А вкусняшками я постарался забить холодильники впрок, этому не учите – тут у нас и рыба, и мясо, и тушки птицы в большом количестве – курицы деревенской и гусей, жирных и вкусных, тоже деревенского откорма.

2

– Ты здесь? – дверь в сортир внезапно отворилась. Сортир, кстати, в секретном отделе и кроме меня сюда может зайти только Потапов.


Я в этот момент брился, осматривая свою морду лица в зеркало. Ох и загоняла меня эта работа… Загоняла.

– Привет, Юр, как жизнь?

– А, бреешься. Это хорошо, – чекист вошёл, – сегодня начальство приедет, нужно показать хозяйство и принять первую партию людей в НИИ. Работы непочатый край, к твоему сведению.

Я только сбрызнулся одеколоном после бритья, хоть бритва и электричесвая, а вонять всё равно хочется хранцузскими одеколонами. Потом бросил бритву на зарядку и развернувшись, начал одеваться в свою привычную униформу. Поскольку офисный стиль мне на болт не упёрся, одевался я просто. Одевшись как следует, был подвергнут самому жёсткому остракизму со стороны Юры:

– Ты в этом собрался с людьми встречаться? Лаврентий Павлович приедет, сотрудники. Хоть бы пиджак одел.

– Обойдёмся без пиджаков, лето на дворе, – отмахнулся я, – начальство начальством, нужно будет кое-что создать, чтобы было что показать. Ну или хотя бы примерно продемонстрировать, для сурьёзности. Когда они приедут?

– Через два часа обещали, могут и раньше. Документы у тебя о ремонте все есть?

– Документов нет. И вообще, Юр, что ты мне мозги паришь, ремонт за мой счёт – с меня спросу нет.

– Эх, – махнул он рукой, – трудно с тобой.

– Не удивлён. А теперь пойду ка я в вычислительный зал и займусь его обстановкой.

Последнее большое помещение было разделено гипсокартоновыми перегородками на три части. Главная часть – это мой собственный рабочий кабинет, к нему примыкала комната отдыха, она же спальня, и к ней – уже помещение-склад для личных вещей. Маловато, в общем-то, но общая площадь крупного помещения – сто двадцать квадратов. Вполне хватало на три большие комнаты – спальню, гостиную и кабинет. Свои комнаты я обставил с лоском и шиком. Большой стол в необычном стиле, ещё один перпендикулярно ему – совещательный, светодиодная подсветка на потолке, несколько шкафов, в которых уже начали появляться папки с документами, сейф… Люблю я сейфы, они дают иллюзию приватности положенных в них вещей. Иллюзию безопасности, а учитывая количество квартирных краж и в целом наплевательского отношения к безопасности…

В целом, всё выглядело дорого-бохато, как в кабинете большого папика в каком-нибудь центральном офисе банка. Я плюхнулся с разбегу на кресло, оно без нареканий выдерживало мои чудачества, и закинув ногу за ногу, решил заняться делом.

Современный компьютер сделать и настроить – это дело времени. В конце концов, больших вычислительных мощностей тут пока не требуют, проблема заключалась в другом – ввод и вывод. То есть если я мог дать местному математику тот же самоучитель C++, да хоть бы и разработанный для первичного обучения бэйсик, и то хлеб. Кстати об бейсике – ругают его зря. Язык создавался для первоначального обучения, как простейший. Я в школе учился на нём, по задумке после него должны люди пересаживаться на что-то более серьёзное, а бейсик – со своей задачей справился не просто хорошо, а на десять баллов из пяти. Язык получился предельно простой, с удобными функциями, без обилия спецсимволов, разных непонятных новичку вещей, вроде всяких библиотек и прочего. Тут ведь вот что надо учитывать – когда дети садились за компьютер и впервые запускали бейсик – они скорее всего никогда не пользовались в быту компьютером. Максимум – какой-нибудь игровой приставкой, это не то что потом случилось – когда каждый пятилетний детсадовец умеет смартфоном пользоваться и в интернете сидеть, с пелёнок понимает логику машины.


Бейсик прививал в замечательной форме строгую логическую структуру мышления, упростив программирование до уровня ванечки из пятого Бэ, который блок питания от пароварки не отличит, не то чтобы в чём-то шарить…

Поэтому я возлагал в обучении большие надежды на учебный язык. Однако, я заметил вот что – особо мощные компьютеры – ну те, что с процессорами последнего поколения, они так или иначе, но больше адаптированы под графический интерфейс. И с чистым, кристально чистым программированием у них плохо. Я бы даже так сказал – используя компьютер прошлого волей или неволей как-то больше воспринимаешь его не как бытовой прибор, а как что-то жутко сложное и научное.

Так, чисто ощущения. Может быть олдскулы свело от ностальгии, всё-таки первым компьютером, который я вообще увидел, был ДВК, советская копия IBM-PC, практически один в один скопировали. Однако, создавать ДВК, чтобы ебстись с ним? Ну сами посудите – это совершенно иного поколения система, не моего, поэтому я тут ну нихрена не пойму.

Однако, заниматься извращенством и учить людей пользоваться компьютерами ДВК или им подобными, в то время, как от них требуется освоить язык программирования… я не стану.

Нужно так же понимать, что этим людям придётся неслабо поработать. Так что выбор прост – или создавать ретро-железо, в котором программная оболочка более тонкая, и более прозрачная, если так можно выразиться – тот же дос, нортон-коммандер, бейсик, или бытовой ПК на винде? Первое лучше всего для последовательного обучения, второе – не потребует от меня страшных мучений с установкой и настройкой. Я бы предпочёл здесь иметь сейчас своего учителя по информатике, который старый любитель рассказывать про биты и байты, а так же романтик ДОСа и Юникса, человек эпохи ФИДОнета… Вот уж кто с большим энтузиазмом взялся бы за изготовление учебных машин и их настройку, но я увы и ах.

Однако, всё же одну вещь из 90-х для обучения я создал. Я вспомнил, что когда учился в школе, у нас были компьютеры – родом из начала 90-х, как раз тогда и учился, это были старые серенькие машины, работавшие под ДОСом, из опций в них был нортон-коммандер, компилятор бейсика. Работало это на древних процессорах, были у этого железа флоппи-дисководы, сиди-дисководов не было, зато имелись жёсткие диски – по полгигабайта у каждого, и при включении они так потрескивали, что я тут же вспомнил этот звук… А ещё там была пара тумблеров, кнопочка турбо на системном блоке.


Точно, идеальный учебный компьютер! Ничего лишнего, вообще ничего лишнего. Чистый дос, единственный минус – немного драйверов нужно установить, но это ничто.

Я немедленно начал воплощать план в жизнь. Вычислительная мощность первого пенька… около ста мегафлопсов, это очень мало для современного компьютера, ничто, но современные – забиты горой параллельно выполняющихся задач. А тут – минимум. Самый-самый минимум.


Четыре таких компьютера, и к ним весь обвес – клавиатуры, и конечно же принтеры… Это всё выглядело очень нарядно на столах – компьютеры были как новенькие. При включении – я проверял, услышал такой звук, что аж прослезился. Разгон жёсткого диска, проверка системы, и потрескивание из корпуса – тоже, вроде бы, от харда. Звук неслабый.

Эх, вот было время… Ладно, не буду занудствовать – тем более, что в моём кабинете стоит самая мощная машина, которую я только мог сделать – тридцать два гига оперативы, два жёстких диска, два SSD, и процессор раз эдак в дохреналион мощнее пенька – самая последняя рязань, какая была доступна мне для создания. С ним я уже давно повозился и работал на нём, а эти машины… Вроде бы когда думаю – неудобно, самому сидеть за мощным пека, другим совать древность, но подумав ещё раз – мощный он бытовой прибор, а людям учиться надо. А старый компьютер для этих целей подходит лучше всего. Да и не в компухтере счастье. Куда важнее людям машины обеспечить – я имею в виду самые обычные, колёсные. На дворе сорок первый, здесь из машин выбор невелик – либо эмка, либо ЗИС, других то и нет отечественных. Но на дорогах имеются разные заграничные, за неимением отечественных повылезали. Для соблюдения патриотизма, хотя бы формального, я заменил свою машину на ГАЗ-Тигр. И в качестве служебного транспорта послал Юру регистрировать четыре машины, все четыре сейчас стояли на территории НИИ, блестели начищенными бортами. Сначала я думал сделать ЗИМ – всё-таки машина максимально представительная по местным меркам. На фоне нынешних ЗИСов – особенно. Но неудобная для водителя машина, неудобная. Поэтому решил, немного подумав, просто растиражировать ГАЗ-тигр. Сделав ещё четыре, но небронированные варианты. Хотя их военную суть всё равно не скрыть – да что там, Тигр – это практически БТР в форме легкового автомобиля. Колёса от БТР, масса шесть тонн, а ручки? Это вам не те, которые можно оторвать сдуру – это практически танк! Броня шесть миллиметров – как у танка Т-26. При этом Тигр с двигаталем Камминс разгоняется до сотни быстрее небронированного ЗИС-101, значительно быстрее. И динамичнее.

Я в эту машину ещё там, у себя, заочно влюбился. Потому что ну мужская она. Не для изнеженных мальчиков, принцесс на горошине. Один только кондиционер, упакованный в сваренный стальной корпус, привёл меня в восторг. Если рассматривать его как легковой, пассажирский, бронетранспортёр, то он просто великолепен.

Поэтому остаток времени до приезда своих гостей, я провёл, возясь с машинами – нужно было заправить все четыре, приготовить к труду и обороне. Так я и застал визит Лаврентия Павловича, Берия приехал не один. Вместе с ним ещё был автобус. О, я узнал его – это редкий зверь. Коллекционный, можно сказать – ЗИС-6-Люкс. Обтекаемый такой, на нём интуристов возили. Нужно будет и мне озаботиться созданием собственного автобуса. Для нужд, конечно же. Сторож бросился к воротам, едва шапку не снял и не поклонился до земли, когда в ворота въезжал ЗИС товарища Берии и за ним следом – автобус. ЗИС сделал небольшой крюк и остановился недалеко от меня. Дверь открылась и из машины показался сам товарищ Берия.

Вид он имел бледный, уставший, но довольный. Автобус остановился рядом и открыл двери – народ из него начал выходить. Берия осмотрел меня, улыбнулся, посмотрел на ряд машин.

– Ну и зачем тебе столько бронемашин? – он протянул руку, – уже на войну что ли собрался?

– В тылу тоже война, – пожал я руку, – бандитизм, бомбёжки, диверсанты. Мало ли. А эти машины я просто люблю, хорошие они. Суровые.

– Да, мне тоже понравились, – Берия явно не был намерен обсуждать автомобильные вопросы, – пойдём, покажешь своё хозяйство, ну и принимай работничков. Только что из шарашек выпущены, все кроме трёх. Специалисты по радио, грамотные.

– Это хорошо, что грамотные, – кивнул я, – пойдёмте, покажу что у меня где, – к нам подлетел Юра, Берия ему кивнул, а я перехватил инициативу: – Юр, будь другом, проводи товарищей в помещение и выдай пропуска всем. Безопасность это по твоей части, так что не буду лезть.

– Конечно, – ухмыльнулся Юра, – сейчас организуем.

Ну а я пошёл с товарищем Берия в НИИ. Сходу немного удивил его обстановкой – всё-таки здание внутри преобразилось очень сильно. И дело даже не в паркете – хотя и в нём, родимом, а в мебели. Старосоветскую мебель я выставил просто за дверь – её утащили буквально на глазах, даже глазом моргнуть не успел. Хорошая была мебель, Юра даже её пожалел, но на её место встала новая. Диваны, кресла, журнальные столики – проходная НИИ уже была обставлена лучше, чем фойе большого театра. Берия прошёлся вместе со мной по первому этажу, мы перебрасывались ничего не значащими сведениями о том, как и из чего это сделали. Ремонт ему понравился, скромно и со вкусом, без советского барокко.

Наконец, дошли до третьего этажа, и тут уже был Юра, с тремя людьми.

– Товарищ Берия, сотрудники доставлены.

– Это хорошо, – Берия улыбнулся, – можешь быть свободен. А вы, товарищи, пройдите с нами. Вам и товарищу Киврину предстоит много работы.

Это были трое молодых людей, все худые, один с усами. Похож на актёра, который сыграл Шарапова, двое других тоже, но меньше. Проход в секретную зону НИИ был организован несколько сложнее, чем в несекретную. Коридор преграждала толстая стальная дверь, отпирающаяся с помощью ключ-карты, я приложил свою и открыл дверь, пропуская людей. Здесь нас ждали два помещения всего лишь – программистское и мои личные покои с кабинетом.

Берия огляделся:

– И ты надеешься на стальную дверь? Наивный ты человек.

– Около двери должен быть пост дежурного, но это капитан Потапов обещал организовать позднее. Замок на двери не так прост, как может показаться, такой ключ не скопируешь. Да, я не стал заморачиваться больше необходимого. Достаточно того, что проникнуть сюда посторонние не смогут.

– Допустим. А если всё же проникнут?

– Тогда есть централизованная блокировка дверей и турникетов. Сбежать не смогут. Но это уже совсем другая история, – покачал я головой, отпирая дверь в вычислительный зал, – я тут немного покумекал для наших программистов… вы же ввели их в курс дела?

– Да, товарищи в полной мере в курсе дел, – кивнул Берия.

Товарищи оглядывались по сторонам и пока что обтекали.

– И как товарищей зовут?

– Прошу прощения, не представил вас, – Лаврентий Павлович улыбнулся, – Геннадий Труханов, математик, Степан Лукьянов, математик-расчётчик, и Иван Горка, специалист по шифрам, математик.

– Понятно, – кивнул я, – замечательно. Что ж, товарищи, вот ваше рабочее место на ближайшее время, – я зашёл первым и включил свет.

Помещение было большим, и три рабочих места… ютились в уголочке. Берия присвистнул:

– А ещё больше места не нашёл? Тут же помещение под сотню квадратов.

– Сто двадцать, если быть точным, – поправил я его, – это ничего. Товарищам не помешает, к тому же по мере освоения различной техники и периферии будет добавляться новое железо, да и штат, возможно, придётся расширить. Я планирую сделать здесь приёмную, с несекретным оборудованием, чтобы можно было вести приём. Как-никак формулы по телефону не надиктуешь, а телетайповых линий мы пока не провели.


– Это плохо, нужно будет озаботиться.

– Это ничего страшного, – отказался я, – если линия с шифрованием – будет проблема с тем концом, если без – проблема с безопасностью. Гораздо эффективнее будет работа, если мы отгородим часть помещения – скажем, вон ту четверть, а здесь сделаем приёмную для товарищей из разных ведомств, куда они смогут приходить и приносить свои документы.

Взгляд людей, конечно же, привлекли необычные приборы. Берия тоже заинтересовался.

– Это хорошо, ладно… Хм, это и есть персональный компьютер? Какой-то он маленький, – Лаврентий Павлович поклацал по клавиатуре, – работают?

– Конечно. Сначала я хотел создать бытовой, так сказать, компьютер, но потом, здраво рассудил, что более современные и совершенные модели меньше подходят для обучения. Сам я учился вот на таких машинах, в школе, поэтому и создал несколько экземпляров. Они маломощные, по сравнению с их старшими собратьями, но тем не менее, прекрасно справятся с рядовыми задачами. Под рядовыми – я имею в виду весь спектр задач, которые сейчас могут принести расчётчики. Кроме самых забористых, вроде полноценного моделирования аэро и гидродинамики. Имеются так же компьютеры других времён, но на них разве что ради интересу можно научиться работать.

Берия кинул взгляд на нашего криптографа и спросил:

– Как они справятся с взломом вражеских шифров?

– Отлично справятся. Не думаю, что у нас будут с этим проблемы.

– Действительно? Что ж, это радует.

– Но это уже к товарищу Горка вопрос, я не специалист.

Горка пожал плечами:

– Надо посмотреть, что могут эти ваши компьютеры, после освоения можно будет уже говорить о разработки методов криптоатак.

– Замечательно, – заключил Берия, – а когда пересадишь ребят на большие, так сказать, машины?

– Когда полностью освоят языки программирования – перейдём к освоению графических интерфейсов. К сожалению, я сам умею мало, поэтому могу только снабдить вас, товарищи, полными инструкциями, самоучителями и справочниками, а дальше сами. Я тут подумал, и полагаю, лучшим для начала будет язык Паскаль. У него есть кое-какие математические возможности. Поначалу я хотел использовать более примитивный язык для обучения, но передумал – для людей, освоивших что-то посложнее квадратных уравнений, базовый язык будет тесноват и примитивен, – я сел в кресло за компьютером, – вы присаживайтесь. Тут, – я кивнул на стол, – у меня несколько учебников, школьных, по информатике. Они дадут базовые знания, самые фундаментальные. Естественные плюсы компьютеров вы поймёте сразу – они могут оперировать огромными количествами данных, в любой, свободно программируемой форме. Ну это уже будет в процессе обучения подробно разъяснено.

– Хорошо, в таком случае, буду считать этот вопрос закрытым, – сказал Лаврентий Павлович, – когда можно ждать результата? Как бы расчёты уже нужны вчера, а пока программисты обучатся…

– Могу предложить использовать имеющиеся программы для математики и проектирования, – пожал я плечами, – пожалуй, сейчас для товарищей это будет наиболее быстрым стартом.

– И что это за программы? – не понял Берия, – что они могут?

– Да всё.

– Это не ответ.

– Я даже не знаю как ответить, – развёл я руками, – огромный математический комбайн промышленного назначения. С возможностью составлять формулы, решать сложные уравнения, и до кучи – с богатым набором пакетов для инженерных и научных вычислений. Плюс есть своя среда разработки для своих программ.

Берия аж вскочил:

– Так с этого нужно было начинать! – он обрадовался, – нужно немедленно приступить к работе с ними!

– Лаврентий Павлович, – вздохнул я, с таким тоном, каким милиционер произносил Семён Семёныч, – чем сложнее программа, тем дольше будет её освоение. А мы говорим тут про людей, которые ещё компьютера толком в глаза не видели, – я повернулся и ткнул кнопку выключения на ближайшем компьютере, – на освоение профессиональных математических программ уйдёт время.

– Без разницы, – отрезал Берия, – освоят.

– Попрошу без давления на товарищей. Матлабы осваивать – это вам не это, а делать это без какого-либо образования компьютерного – это вообще на мой взгляд невозможно.

– Освоят, – упорно сказал Берия.

Я только развёл руками:

– Создам, конечно, для них рабочие места, – кивнул я, – Лаврентий Павлович, давайте переменим тему. Будем считать, что с этой разобрались.

– Пойдём отсюда для начала, – он встал, – а товарищи…

– Товарищи математики, – я кивнул, – вон там шкаф, в нём найдёте учебники по информатике, языкам программирования, разным программам. Прошу изучать материал и лучше начните с учебника информатики для пятого класса.

Два раза повторять не пришлось. А я пошёл за Берией, он вышел в коридор, огляделся и я завёл его в свой кабинет. Лаврентий Павлович присвистнул:

– Богато живёшь. Даже в кремле таких кабинетов нет.

– А мне скромничать не перед кем, – пожал я плечами, – о чём вы хотели поговорить?

Лаврентий Павлович сел на диван. Диван у меня в кабинете был самый что ни на есть офисный, удобный, кожаный. Лаврентий Павлович расположился на нём прямо по хозяйски, закинул ногу за ногу.

– На дворе уже июнь, до нападения Германии на советский союз остались считанные дни. Ты сидишь тут, особенно по стране не гуляешь, поэтому мало знаком с обстановкой. А обстановка очень напряжённая, не мы одни ждём войны. Я прочитал большой массив данных о войне, особенно об экономике и технике. Теперь более-менее в курсе, что да как работает.

– Это хорошо.

– Ещё бы, – буркнул Берия, – конечно хорошо! Давай без лишних этих, промышленность в войну с задачей справилась, хоть и дорогой ценой. Скажи, Киврин, а можно было бы наладить выпуск таких бронеавтомобилей, как тот, на котором ты ездишь?

– Нет. Решительно нет, – покачал я головой, – я уже обдумывал этот вариант. Хоть машина и не электроника, но тут тоже технологический уровень. Изготавливать нечто подобное серийно… пока это фантастика.

– Хорошо, что ты это понимаешь, – довольно сказал Берия, – я уже сделал подробный доклад наверх, относительно бесперспективных направлений в технике. Критике подверглось многое, особенно бронеавтомобили, лёгкие танки, отсутствие в стране мощных противотанковых ружей…

– Ой, по краю ходите, Лаврентий Павлович.

– Я сделал всё, что было в моих силах, чтобы предупредить товарища Сталина, а дальше – всё в его руках. Моё положение в Кремле ещё не настолько прочное, как ты думаешь – сейчас немалую угрозу представляют некоторые товарищи. Я надеюсь с твоей помощью избавиться от них – всё-таки действительно хорошо никто из них себя не зарекомендовал. Так, посредственности, – Берия резко сел, – Чем быстрее ребята освоят математические возможности твоих ЭВМ – тем лучше.

– Это снизит нагрузку на математиков в отдельных КБ, но не всегда. Собственно, вы увидите результат, и он будет не таким впечатляющим, как кажется на первый взгляд.

– Без разницы, – дёрнул головой Лаврентий Павлович, – Лежбище ты себе устроил тут на пять с плюсом, одобряю, но что будешь делать с главной заявленной темой? С вездеходами? Учти, армии нужен транспорт, позарез нужен!

– Вот и пусть им занимается товарищ Грачёв. Он у нас гений бездорожья, а я так – любитель. Могу лишь отметить, что в период войны армия резко осознала необходимость форсирования рек. Оказалось, что без этого ну никуда.

– У нас есть даже плавающие танки, – хмыкнул Берия, – вернее, танкетки, но это ничего не меняет.

– Меняет. Необходимость форсировать реки техникой, да ещё в условиях противодействия противника… после войны учли все её уроки и создали превосходную технику для прошедших боёв.

– Например?

– Плавающий танк ПТ-76, ещё были автомобили-амфибии, способные преодолевать водные препятствия. Были даже автомобили, больше похожие на лодки. Правда, с их производством не заладилось. Средства переправы тоже сильно доработали… Но поскольку я любитель, могу вам показать один пепелац, который наверняка придётся к месту.

– Показывай, – Берия даже встал с дивана, – что это?

Я вышел и сконцентрировавшись, создал сначала большой ковёр на полу, расстелил его, и на ковре уже – вездеход. Мне приходилось участвовать в заездах по бездорожью, там я видел самые разные внедорожники. От серийных машин и доработанных нив и уазиков, до вот таких вот… Это был вездеход охотничий, назывался «пелец». Но все звали его пепелац.

Размер у него был смехотворный – всего несколько метров в длину. Два с небольшим, и имелось два сидения и место для груза. Берия протёр глаза и подошёл к этой машинке…

– Это? Это что, шутка?

– Нет, вполне рабочая модель, – покачал я головой, – не сказал бы, что снискала бешеную популярность, но вполне себе коммерчески успешная. На такой на охоту ездят, порыбачить куда-нибудь, и так далее. Проходимость у неё восхитительная, по снегу и грязи особенно – гусеницы широкие, весит мало, длинна маленькая – это тоже позитивно сказывается на проходимости. Нагрузка на грунт такая, что без труда проедет по нашему бездорожью и заболоченной местности. Плюс оно плавать умеет, – я толкнул в борт этот пепелац, он покачнулся на подвеске.

– Нет, я конечно могу представить, чтобы в армии подобное понадобилось. Но задачи, возлагаемые на такой маленький вездеход тоже маленькие. У нас есть мотоциклы в армии, они в принципе, делают то же самое.

– Мотоцикл никогда не проедет там, где пролезет этот гусеничный пепелац. Ну да ладно, дело ваше. Моё дело предложить… Тогда могу предложить вот такую, – я создал на месте пепелаца другую технику.

Медленно и неспешно, появился большой квадроцикл.

– Этот уже выглядит серьёзнее.

– Квадроцикл обыкновенный. Проходимость лучше, чем у мотоцикла, благодаря четырём широким колёсам, вместо двух узких. Одноцилиндровый четырёхтактный двигатель, правда питается он бензином с 92 октаном.

– Что? – у Берии глаза на лоб полезли, – девяносто второй? Да у нас сороковой самый распространённый.

– Ну, тут уже ничего нельзя поделать.

– Тогда не пойдёт. Попробуй сделать что-то хорошее, и на нынешних технологиях.

– Тогда теряется смысл нашей работы. Ведь я просто могу создать необходимое количество техники.

– Помрёшь со скуки раньше. Да и рисковать твоими способностями мне бы не хотелось, – качнул головой Лаврентий Павлович, – послушай умного совета – займись грузоперевозками. И армии, и хозяйству, нужны в первую очередь надёжные грузоперевозки. Хотя… я допускаю, что со своими возможностями ты можешь сделать что-то необычное. Но в пределах разумного.


Мне осталось только плечами пожать:

– Лаврентий Павлович, это напоминает мне возможность построить производство качественных люксовых автомобилей. Которых в СССР не только не было – но и сама система к ним не приготовлена. Я могу сделать машину дико дорогую, хорошую, качественную, но ни армия, ни политика, к ней не готовы. Такое уже было позже, с одним автомобилем, – вздохнул я грустно, – не буду о плохом. Хорошо, я сделаю грузовые автомобили. Я постараюсь, напрягу людей, которых вы привезли… кстати, с жильём у них как?

– Кое-как, но места для них нашли. Так что тебе беспокоиться не придётся.

– Рано или поздно придётся обеспокоиться, ну да ладно, дело наживное. Получается, я формально перехожу в подчинение министерства машиностроения?

– Наркоматы, Киврин, Наркоматы, – поправил меня Берия, – нет, формально твоё НИИ числится при наркомате внутренних дел. И точно так же формально, должно заниматься служебными автомобилями и спецтехникой.

– Я не хочу, чтобы меня слишком замечали. Слишком выделяться, так сказать – да и потом, возникнут вопросы у всех, если я сделаю слишком хорошие грузовики. Возникнут вопросы, типичные для СССР – почему им дали, а нам не дали? Почему, где, кто это произвёл, откуда взялось, где освоили такие почти космические технологии, а ну подать сюда… Опять же – это спровоцирует критику в адрес остальных автомобилей, а оно мне надо? Оно мне не надо.

– Ладно, ладно, – поднял руки Берия, – Обосновал. Тогда сделай как пожелаешь, главное, чтобы хоть какая-то польза была. Всё равно это всего лишь прикрытие. В таком случае – больше мне тут делать нечего.

– Да, Лаврентий Павлович, – остановил я Берию, – остаётся маленькая проблема постоянной регистрации и персонала. Если точнее – то мне понадобятся водителей несколько человек, охрана в НИИ, и многое другое. Вооружение и снабжение их я беру на себя, главное человек тридцать найти. У вас найдутся три десятка сотрудников? Из числа адекватных.

Берия цыкнул зубом:

– Проблема в их допуске к секретной информации. Мало ли, что они увидят или услышат. Но я тебя понял, найду подходящих людей.

* * *

Сотрудники НИИ… Ох, это та ещё головная боль! С чего начинается знакомство с коллективом? Лично у меня оно началось с настоящего испытания вопросами от тридцати взрослых мужиков, которые лучше меня разбираются в автомобильной и автомеханической тематике.

– Товарищ Киврин, у меня ещё вопрос, – я уже был выжат, но эти засранцы не отступали, – нам ТЗ выдадут на разработку вездехода?

– Нет, – отрезал я, – ТЗ не будет. Разработаем в инициативном порядке, без задач, потому что так безопаснее.

– Тогда у меня вопрос, – ещё один вылез, – на какие фонды можно рассчитывать?

Я только вздохнул.

– Вы имеете в виду ресурсы? То бишь финансирование? Финансирование будет, можете рассчитывать на что угодно. Слушайте, товарищи, нам выдали вполне представимую, далеко не абстрактную задачу. Привезут автомобиль. Нужно будет его разобрать, проанализировать, составить отчёт о применённых технических решениях. Задача это непростая, не надейтесь, что это будет какой-нибудь американский серийный автомобиль и нужно будет всего лишь по мелочи сыграть. Соблюдайте так же секретность и думать забудьте про диссертации и прочее. Ничего, с чем вы здесь работаете, не стоит разглашать. Ещё вопросы?

– Да, а когда машину то привезут? – спросил ещё один, – с чем работать то будем? И где?

– Машина будет завтра утром, – ответил я недовольно, – а работать будете тут, в помещении, и на улице – на улице с крупногабаритными узлами, в помещении с малогабаритными.

– Ну так у нас мастерской нет, – тот же голос, молодой пацан ещё, – как мы её разбирать то будем, голыми руками что ли?

– Вот вы, товарищ, и составьте полный список необходимых вам инструментов. А так же займитесь самостоятельно оборудованием автомастерской. Напоминаю для особо придирчивых – НИИ образовано сегодня, и у нас пока задача – хотя бы в пределах недели – обустроиться здесь, обжиться. Именно это от вас прямо сейчас и требуется – если чего не хватает – составляйте список и ко мне, я разберусь.

– А, ну понятно, – самый старый из присутствующих – на вид лет за сорок, мужик, кивнул, – это мы можем. Разрешите выполнять?

– Безусловно, приступайте. Оборудуйте себе рабочие места – а там видно будет, чем придётся заняться.

* * *

Вечером пришёл тот самый мужик и принёс документ, лист бумаги, с отпечатанными на нём запросами. Одет он был в серый пиджачок, старший из всех, и что-то мне казалось, смутно, что сотрудники НИИ не прониклись уважением к своему руководителю. Сильно не прониклись, уж больно развязно общались.

– Товарищ Маликов, – кивнул я ему, садясь за стол, – вы с чем пожаловали?

– Да вот, бумагу составили, – Маликов зашёл, протянув мне картонную папку, – с заказами.

– Да, давайте, – я взял папку и открыв, прочитал. Хм… Наверное, для них казалось, что они таким образом поиздеваются над руководителем.

– Отлично, завтра утром будет. А сегодня рабочий день закончен, всем спасибо, – улыбнулся я.

Маликов поднялся и попрощавшись, покинул мой кабинет… Итак, чего ж они там назаказывали… А на что фантазии советского человека хватило. Я даже рассмеялся – невелики запросы у ребят! Ни тебе золотого унитаза, ничего такого. Так, киноаппарат – для отдыха сотрудников и просмотра фильмов, дерево декоративное – пальма, сервиз фарфоровый китайский, старинный, коньяк армянский, ящик, автомобиль – да не абы какой указали, а ЗИС-110, чтобы ездить за мороженым, наверное. Радиоприёмник – ну это моя недоработка, радиоприёмники в НИИ должны быть в больших количествах. Так, что ещё…


Чем дальше читал, тем больше на смех пробивало!

3

Утром я сидел и курил, рядом с кузовом автомобиля. Не абы какого – а огромного грузовика ивеко, тонн пять самого разного барахла, между прочим. Так что когда к десяти утра появилась стайка сотрудников, я продолжил курение, потом распитие спиртных напитков – то бишь кваса обыкновенного, угостил сотрудников. Меня облепили несколько, ребята обошли грузовик, восхищённо присвистывая, глядя на машину и даже залезли под днище, один залез в кабину и больше его в нормальном состоянии я не видел. Ещё бы – в советской стране место пилота крупного самолёта – куда более скромно обставлено, чем кабина этого грузовика. Наконец, когда сотрудники окончательно забыли про начало рабочего дня и начали напоминать мне детей на аттракционе, пришёл товарищ Маликов. Пришёл, с папочкой в руках, серьёзным видом, и тут же заметил нас. Благо, проходная маленькая – буквально несколько метров дворика, рядом вход в НИИ.

– Это что такое? – он удивлённо посмотрел.

– А, товарищ Маликов. Это всё, что вы вчера заказывали. В полной мере. Только прошу прощения, гавайских сигар у меня не было, так что привёз кубинских. Но зато ящик, пятьсот штук, а не дюжина, как вы просили. С шубой норковой вышла тоже накладочка, так что я взял три соболиных. Автомобиль ЗИС… простите, но ЗИС достать сложно. Надеюсь, ваш вкус удовлетворит Кадиллак семидесятой серии – вон он стоит, – я кивнул на стоящий около кирпичного заборчика отполированный до блеска кадиллак, такой красивый, что вокруг него до сих пор тёрлись восхищённые сотрудники… ну и надо было нанести последний удар зазнавшемуся сотруднику, решившему попустить начальство.

– Ах, и последнее – коньяк, с отечественными коньяками вышла беда, не нашёл нужного. Дефицит, трудное время, все дела… так что взял ящик французского, столетней выдержки. Правда, ящик стоит примерно как три таких кадиллака, – вновь кивнул на машину, – но это ничего. А вот по заказанным писчим приборам – я пришёл в уныние. Ребят, вы бы хоть сначала ящики открыли – у нас и ручки, и чернила, и карандаши, всё значительно лучше того, что вы заказали.

На Маликова было жалко смотреть. Он достал из ящика одну из бутылок. Настоящий столетний коньяк. Найти и растиражировать бутылочку мне труда не составило. Он прочитал название и вернув бутылку обратно, спросил слегка севшим голосом:

– Ты серьёзно это всё достал? За ночь?

– Ну а почему нет? – вздёрнул я бровь, – или ты меня хотел на понт взять, мол, попробуй нам достань… Я и не такое достану, а теперь – будь добр возьми ребят и начинайте разгрузку. Всего, что заказал. А потом жду вас, товарищ Маликов, и других, кто решит взять на себя роль руководителей, в кабинете на втором этаже.

* * *

Наблюдать за тем, как они полдня в поте лица разгружали материальные ценности, было как минимум – смешно. Как-никак пять тонн самых различных вещей – а люди тут не избалованные роскошью, поэтому все пять тонн складывали в пустом кабинете, который решено было переделать в склад. Больше всего работы привалило самому Маликову, уж не знаю, почему. Наверное, потому что он подбивал остальных включить это всё в список в надежде, что я разозлюсь или того хуже – просто на них наору.

В соседнем кабинете работали денно и нощно программисты-математики. Ну как программисты – ничего они не программировали. Я создал для них три больших, полновесных, современных компьютера, с математическими программами, и оставил вместе с гайдами и самоучителями – самостоятельно разбираться, что к чему. И вроде бы, даже, у них начинались какие-то подвижки. Но освоение специализированного софта… Одна надежда – имея хорошее образование математика, они справятся с представленными задачами…

А я пока сидел у себя в кабинете и дербенил википедию на предмет исторической информации – мне нужно было сделать подборку информации о различных личностях и событиях. Для Берии, для его успеха в подковёрной борьбе. Так что до полудня я просидел за этим, пока наконец не постучались в дверь. Там оказался Юра.

– Товарищ Киврин?

– Юр, привет. Хватит меня товарищем называть, не коммунист я, – я встал из-за стола, – что такое?

– Там работники закончили разгрузку, – Юра вошёл, – лихо ты их приструнил. Только куда теперь всё это богатство девать?

– Какое?

– Которое они разгружали. Между прочим, предметы роскоши, огромное количество.

– Ой, да плюнь, – отмахнулся я, – это всего лишь вещи.

– Ну не скажи, вещи ценные. А соболиные шубы – особенно дорогие.

Хотя да, по местным меркам…

– За такое богатство уголовники всей Москвы без сомнения убить готовы. Коньяк я у сотрудников конфисковал и положил в сейф, – похвастался Юра, – во избежание. Тем более, говорят, дорогущий до ужаса.

– А ты пробовал?

– Нет, конечно. Он же стоит как…

– А вот зря, я коньяки не пью, так хоть ты бы попробовал, сказал, хороший или не очень. Ладно, пусть в сейфе стоит. А вот что касается остального… Юр, у нас с деньгами беда. Деньги создавать я не должен. Ты же в экономике в общих чертах разбираешься?

– В очень общих чертах.

– Как война начнётся – цены взлетят вдвое практически сразу. Особенно – цены на табак и алкоголь, бутылка водки по пятьсот рублей – не хотите ли? Если создавать деньги – это усилит инфляцию, к тому же фальшивые будут. Хоть и копии. Для экономики полезно преобладание товарной массы над денежной. С этой стороны если посмотреть – я не всегда понимаю неприязнь партии к кустарным производителям и продаже товаров.

– Но если сейчас продать это всё – это можно сделать, мы получим деньги, а купившие это люди окажутся в ловушке. Как-никак война на носу, не зашикуешь, а деньги потрачены. Ничего хорошего от этого, одни беды.

– Да, но учитывая скорое экономическое ухудшение… – я покачал головой.

– Тебе нужны деньги?

– Да, но нужны деньги такие, за которые не придётся отчитываться перед товарищем Берией.

– Я постараюсь решить этот вопрос, если получится. Сам наверное прекрасно понимаешь, – Юра сел в кресло за стол, – жизнь в стране не сахар, нужда всеобщая не пустой звук. Бандитизм, опять же, процветает – в Москве в шубке лучше не показываться на улице, особенно вечером – могут и отобрать.

– А, ну да… Серьёзная проблема. Вот что, Потапов, всё, что там есть, будем использовать как подарочный фонд НИИ. Причём этот подарочный фонд нужно будет ещё расширить раз в десять, и в связи с предстоящей войной – а значит голодом и нуждой, учесть потребности наших сотрудников. Чтобы они ни в чём не нуждались. Кто к кухне ближе – у того и морда шире.

* * *

Воздух в Москве был прекрасен. Я на своём личном броневичке решил покататься слегка по Москве, даром что НИИ у меня в центре столицы, тем более, что от программистов пошли позитивные результаты.

Юра сидел рядом, скучающе глядя через бронированное стекло с бойницей в середине, на гуляющих пешеходов. Да и я не гнал – тридцать-сорок километров в час, не более. Но всё равно, приходилось иногда тормозить – люди тут совсем без царя в голове. Кто их учил ходить прямо по проезжей части? Пользоваться пешеходными переходами – не, это не по нашему. А ещё в Москве совсем непопулярны уличные фонари. Да, с уличными фонарями тут явный бардак – темнота друг молодёжи и людей сороковых годов.

– Насколько я заметил, – вдруг заговорил молчавший Потапов, – ты всегда предпочитаешь водить сам. Шофёр по профессии?

– Нет, что ты. Обычный человек. Немного шарю в автомобилях, не более того.

– Да, – вздохнул Потапов, – наверное в вашем будущем у всех автомобили есть.

– Ну не у всех… На тысячу где-то около три сотни автомобилей. Не считая грузовые, они тоже у некоторых имеются.

– У частников?

– Конечно.

– Трудно представить такое количество. Как же вы там ездите все?

– Пробки, – пожал плечами я, – пробки, ДТП регулярные, но это мелкие неудобства.

– Поразительно. А я когда-то хотел шофёром стать.

– Хорошее дело. Хотя я для интересу, попробовал ЗИС-5 водить. Ну, когда на АРМ работал, недавно. Поколесил немного, иногда даже как шофёра привлекали. Говорили – аккуратно вожу. Та ещё пытка, скажу я тебе. Кабина деревянная, скамейка всю задницу отбила, руль провернуть – это сила нужна, и ещё какая. Труд просто каторжный.

– Это да, есть такое, – улыбнулся Юра, – А здесь как? Машина вроде тяжёлая.

– А, на ней стоит усилитель руля, усилитель тормозов, ничего нигде не дует, кондиционер имеется, даже сидения относительно удобные. Хотя это военная машина, с гражданскими за такую же цену не сравнится. Хотя перетыкать передачи приходится регулярно, коробка тут стоит как на грузовике.

Мы ехали по улочке, уже темнело, в свете фар, неспешно. На часах девять вечера, не хухры-мухры. Солнышко уже за горизонтом, но небо светлое, сумрак только начал опускаться на город.

Юра высунул пальцы в бойницу, пощупал бронестекло и хмыкнув, спросил:

– А пулю оно выдержит?

– Выдержит.

– И винтовочную?

– И винтовочную, и крупнокалиберную. Правда, недолго, два-три выстрела рядом – и может, пробьёт. Но поди попади в одно место дважды. Подрыв на пехотной мине или гранате тоже может выдержать, хотя после этого уже никуда не поедет, скорее всего.

– Это хорошо. А какой ресурс у двигателя этого автомобиля?

– Ресурс? Я не вдумывался. Но тысяч сто-двести он откатает точно, а там вместо капремонта я его заменю. Двигатель создать проще, чем автомобиль…

Юра о чём-то задумался, после чего хлопнул себя по лбу:

– Придумал! Ты говорил, что не можешь создавать машины и всё такое прочее… Но ведь главная и самая проблемная часть – двигатели.

– И?

– А что если создавать двигатели? А на машины их уже потом поставим. Хорошие, тяговитые двигатели, такие чтобы хватило надолго. У нас с моторесурсом вечно проблемы.

– А что, идея неплохая, – согласился я, – нужно будет её хорошенько обдумать. Правда, у вас такое качество ГСМ, что вся эта идея вылетает в трубу. На плохом бензине и смазке далеко не уедешь, а хорошие делать пока не научились – и такими темпами не научатся вовсе.

– Если будет точно известно, что надо – то сделают. Чай это не ядерная физика, справятся с химией.

– Сделать то ума много не надо, но тут промышленные объёмы нужны. А я не могу работать фабрикой чудо-топлива, уж простите. Это бессмысленно.

Машина плавно шла по улице, с разбитой дорогой. Дорога и правда была как в маленьком захолустном мухосранске. Асфальт перемежался с обычной щебёнкой, но асфальт был ближе к центру Москвы и на крупных шоссе, в то время как все второстепенные-третьестепенные дороги… Нда.

Прогулка на авто была относительно недолгой, я вернулся в НИИ, Юра со мной.

– Ты говорил, что хотел научиться шоферить?

– В общих чертах то я научился, – отмахнулся он, – на сегодня закончили? – юра сверился с часами, – домой уже пора.

– Да, пожалуй всё на сегодня.

* * *

Ах, эти довоенные, мирные денёчки. Последние – двадцатое июня на дворе. Последние мирные дни доживали, я лично был немного на нервах, а вот мои сотрудники – вовсе нет. Сотрудники наслаждались жизнью, и я чувствовал себя немного неловко. И заодно хотелось бы узнать, что происходит наверху, потому что наверху происходили странные изменения.


В начале Июня издали указ, разрешающий гражданам распахивать землю – то бишь заниматься сельхозом огородного уровня. Мелочь, а приятно. Пятого числа – из флота внезапно вылетел вперёд ногами командир черноморского флота, восьмого – прошли масштабные учения авиации по передислокации. Однако, учения прошли весьма глухо и о результатах не было сказано. Подозреваю, что результаты не понравились командованию.

Я был пока что спокоен, если бы не одно но – зазвонил телефон. Внезапно.

– Алло? – снял трубку.

– Киврин, – услышал я голос Берии, – я к тебе сегодня заеду, ты не против?

– Только за, – обрадовался я.

– Хорошо, тогда жди.

– Жду.

Берия положил трубку первым, а я отправился разбираться со своей техникой. Сегодня у меня на столе вместо компьютера была радиостанция. Вообще, мой кабинет стал похож на логово радиолюбителя, а я сам – потихоньку учился основам радиодела. Потому что меня это быстро и сильно увлекло. Радиосвязь, за неимением мобильной, спутниковой, интернета, является до сих пор самой передовой. О телевидении тут и не слышали, это что-то слишком фантастичное, а вот радио – это основа основ. В каждой коммуналке есть свой радиоприёмник, на улицах установлены проводные радиостанции – по большому счёту их вообще нельзя назвать радио, так, вещательная система.

Идеи у меня некоторое время варились, потом облекались в свою форму. Радиостанция типа Р-109М, маленькая, простенькая – минимум настроек, массой в пятнадцать килограмм. Рядом с ней стояла громадина Р-250 – большой коротковолновой приёмопередатчик. Наконец, в разобранном виде на столе имелась радиостанция РБМ-1. Так что когда вошёл Лаврентий Павлович, в сопровождении Юры, я уже порядком заждался – аж целый час не было наркома.

– Киврин! – сходу тут же начал Берия, – ты чем занимаешься?

– Радиосвязью, – я закрыл крышку радиостанции, – а что?

– Да… И чего тогда сразу не решил радиосвязью заняться? Я бы прислал соответствующих специалистов, может быть что-нибудь толковое бы сделали. А то у нас со связью вообще беда.

– Не додумался, – развёл я руками, – по моим сведениям, количество радиостанций в войсках исчисляется сотнями. Всего лишь.

Берия только грустно вздохнул:

– Ну не ладится у нас с высокими технологиями, как-то не ладится. А у тебя, я погляжу, тут целый радиопункт, хоть сейчас с американцами связывайся.

– Не думаю, что это возможно. Тем более через маломощные приёмники. Лаврентий Павлович, вы что-то конкретное хотели?

– А что, уже и поинтересоваться нельзя? – Берия нагло сел на диван, закинув ногу за ногу, и закурил, благо что рядом с диваном стояла пепельница на тумбочке, перед ним – журнальный столик, на котором расположился комплект антенны для полевой радиостанции и большой ящик, доверху забитый радиолампами. Берия взял первую попавшуюся лампу и рассмотрев её, аккуратно положил обратно.

– С лампами у нас беда. Недавно прошли программы перевооружения – к войне мы уже давно готовимся, но кое-что сделать не успели. Если ещё точнее – слишком сложно для нынешнего уровня. Слушай, ты не мог бы создать аппаратуру, нужную для производства радиоламп?

– Мог бы, – пожал я плечами, – но мне её нужно увидеть.

– А там, у себя в будущем не видел?

– Я и радиолампы то видел только в детстве. Ну и в специальных магазинах продаются, но этим не увлекаюсь, – отказался я, – а что?

– У нас с этим беда. С лампами, я имею в виду, производство сложное, оборудование дорогое, а то, что есть – уже устарело, купили в Америке в начале тридцатых. С тех пор прошло немного времени, но устарело.

– Тогда мне нужно увидеть образец, а там видно будет.

– С образцами тоже туго. Оборудование большое, пока привезут из-за океана…

– Гораздо быстрее меня туда сводить, на экскурсию, а я у себя уже всё могу воссоздать.

Берия просверлил меня взглядом.

– Ну вот ещё, – вздохнул, – Лаврентий Павлович, не надо относиться к советскому союзу как к раю строгого режима. Ни к чему хорошему это не приведёт.

– А ты за границей был?

– Отдыхал. Несколько раз. Тем более, поверьте, – я усмехнулся, – на мой взгляд США от СССР практически ничем не отличаются.

– Как это ничем?

– Ничем существенным. Кроме того, что здесь сложнее иметь всё желаемое и не снискать ненависть окружающих. Но я на это забил большой и толстый болт – если кто недоволен – его проблемы. С радиолампами это вы хорошо придумали, но ведь нужно не только оборудование для производства. Нужны и инженеры соответствующих предприятий, и их нужно выстроить в соответствующую производственную модель, которая обеспечила бы не только выпуск, но и работы над следующим поколением.

– Работа над следующим поколением в условиях войны – это нерационально.

– Хотя бы выпуск в достаточных объёмах. Из истории я знаю, что в СССР радиолюбительство после войны имело бешеную популярность. Просто неостановимый вал интереса – журнал Радио по тиражу уступал только «Правде», и раскупался мгновенно. А основу советской электронной промышленности – до поры до времени позволявшей союзу вообще барахтаться и не стать полностью зависимым по высоким технологиям – составили именно радиолюбители.

Берия согласно кивнул:

– Хорошо, мы организуем для тебя экскурсию. Это будет очень непросто, учитывая сложности перелёта.

И мне тут же расхотелось…

– Знаете, я, пожалуй, вспомнил о том, что прямого авиасообщения с США у нас пока нет, и наверное лучше если привезут всё сюда, а я тут сам как-нибудь размножу производственное оборудование…

– Что такое? Летать боишься?

– На самолётах моего времени – не очень, а на винтовых… Разве что на дуглас сяду, и то с большой опаской.

Берия только рукой махнул:

– Я просто хотел заехать к тебе перед началом всей свистопляски и убедиться, что у тебя тут всё в порядке. Вижу, что всё более-менее. Что отчёт сделал молодец, что ещё могу сказать… С радиостанциями и правда нужно разобраться, хотя бы тысячу штук – радистов у нас хватает… А как решится вопрос с лампами – сможем собирать хоть тысячу штук в день. Вот что, – Берия вдруг оживился, – давай перестанем языками чесать и перейдём непосредственно к теме. Это радио меня сбило с мысли, у нас имеется одна маленькая проблема немецкого характера – радиоперехват. То есть перехват и расшифровка немецких сообщений. Немцы пользуются шифровальными машинами «Энигма» и «Лоренц», у нас есть нужда в радиоперехвате и взломе шифров. Понятное дело, что с помощью твоих компьютеров можно быстро взломать шифр Энигмы, но всё же, это представляет некоторую проблему.

– Какую?

– Передача сообщения, и при необходимости – возврат. В войска компьютер не вывезешь, так что придётся действовать тут, в этом помещении. Нам понадобится станция перехвата, достаточно эффективная.

– Станцию радиоперехвата можно соорудить, – согласился я, – хотя это не так просто. Возможно, можно упростить это, если сделать кое-какие вещи, сильно не соответствующие времени…

– Например?

– Записывающие устройства. Чёрт, перехват… я даже не представляю, как его выполнять без компьютера.

– А вот представь себе. Просто слушают, записывают. Без этих ваших штучек.

– Это плохо. РТР – это большая тема, обширная, глубокая. РТР и РЭБ, если быть точным. У меня появилась дурная идея.

– Может и не такая дурная, расскажи.

– Нужно создать полноценное мобильное подразделение.

– Ну, ну, – Берия аж придвинулся ко мне.

– Станция РЭБ – в случае опасности должна глушить связь противника мощными помехами. Станция пассивной радиолокации – мониторить весь диапазон частот…

* * *

Буквально за считанные минуты Берия практически изменился. Из благодушного человека, пришедшего почесать языком под бокальчик вина, он превратился в сурового и нацеленного человека. Его больше не волновали мелкие вопросы – ему нужно было только скорее получить эту станцию радиоперехвата в свои руки.

Теоретически, этим должен был бы заниматься какой-нибудь специалист с мировым именем, но…

С видными людьми этой эпохи я не то что не познакомился… Мы с ними никак не контактировали. Что и неудивительно – одно дело читать в учебнике истории – обо всяких авиаконструкторах, учёных и так далее, а совсем другое дело – реальная жизнь. А в реальной жизни все эти люди где-то там находятся и занимаются своими делами. У меня же есть только три десятка не покрывших себя славой инженеров, которым пока не повезло присосаться к кому-нибудь знаменитому. Да и из всех этих инженеров в радиоделе разбирался только один человек, и то любитель, а не профессионал.

Я тоже разбираться разбирался, но пока не разобрался. Так что мне осталось только довольствоваться обширными материалами из интернета, куда я и полез тут же, в поисках нужных материалов. Лучше всего подошла для распечатки книга «Радиовойна», образца шестьдесят седьмого года и повествующая о действиях в сфере радио во время второй мировой.

Радио – это вообще редкой живучести технология. Достаточно только сказать, что нет даже в будущем такого смартфона, который не умел бы ловить радиопередачи. Живучесть и правда поражает – наверное тут всё дело в простоте и достаточности. Я бы конечно, упомянул ещё пейджинговую связь, но её полностью заменяет мобильная и СМС-сообщения. Хотя у них есть своя особенность – абсолютная доступность и безопасность. Но…


Книжку я поставил на распечатку тут же, подсоединил большущий принтер и пустил в печать, заложив пакет бумаги. Лаврентий Павлович смотрел на этот процесс с нескрываемым интересом.

– Шустро у тебя машина печатает, – похвалил он детище китайско-американской фирмы, – ты так любую книжку можешь распечатать?

– Что угодно, – согласно кивнул я, пока шумел принтер, – Вот что, Лаврентий Павлович, аппаратура теоретически – существует. Но на практике это технологии явно не сороковых, и в них разобраться будет непросто. А при этом сохранить секретность – невозможно, поэтому нет смысла делать ламповую аппаратуру.

– Почему?

– Лампы… большие, не слишком надёжные, жрут много электричества, при этом попади в руки противника такая вещь – это всё равно будет катастрофой. Гораздо проще уничтожить взрывчаткой компактный трансивер, чем массивный многотонный аппарат, со стальной шиной и так далее.


Я создал на столе, щелчком пальцев, большой современный мне радиотрансивер. Создался он, почему-то, сразу в коробке, причём опечатанной. Чертыхнувшись, я полез за канцелярским ножом и вскрыл упаковку. Внутри было слишком много всего. С большим удивлением я достал – кабели, антенны, антеннки, антенищи, настольный микрофон, катушку для кабелей с намотанным кабелем, и наконец – саму радиостанцию. Размера она была небольшого, по сравнению с остальными. Примерно как Р-109М, но лежачая – то есть боковая плоскость была нижней частью. Я достал её, вскрыл упаковку и продемонстрировал Лаврентию Павловичу всю красоту этого аппарата. Он тоже оценил:

– Выглядит очень внушительно. Что оно может?

– Секунду, тут инструкция есть, сейчас разберусь. Так… Система ВЧ оцифровки – позволяет добиться 110db чувствительности. Оцифровывает сигнал и удаляет шум, насколько я понял. Снижает уровень шума в каскадах геретодинных… так, ну это понятное дело, что-то очень современное. Дальше… Чувствительность 110db… Занятно, это на порядки выше, чем у стандартных советских радиостанций. На порядки. Так, двойной приёмник для двух частот, так… сенсорный экран, и многое другое. Он даже умеет передавать в эфир аудиофайлы с карты памяти или записывать на неё же эфир. Очень интересно. Я вряд ли точно скажу, что из этого нам будет важно, радиолюбитель из меня никакой. Я в жизни пользовался только рациями, да и то редко.


Лаврентий Павлович довольно улыбнулся:

– А мощность какая?

– Сто ватт.

– Браво, сто ватт в таком маленьком корпусе, остальные функции мне ничего толком не сказали, я тоже не радиолюбитель, но насколько я понял – этот приёмник несоизмеримо лучше тех, что есть в нашем распоряжении.

– Верно. А ещё он не очень прочный, так что если понадобится… тротиловую шашку и от него останется только пыль.

– Было бы замечательно… – Берия задумался, – вот что, с этого момента начинай слушать эфир у себя в НИИ, а так же активно работать в направлении создания машины РТР.

– Лаврентий Павлович, машину – это я могу, а вот радио… тут я даже не любитель. Так, научился ручку настройки крутить и понял, что такое каналы, чем КВ от УКВ отличаются. Но на этом всё. Да любой интересующийся радио пацан меня грамотнее в пять раз, поэтому прошу вас на меня вот эту обязанность не возлагать. Один хрен ничего не пойму.

Берия посмотрел на меня задумчиво и вернулся обратно на диван. Ну а я… А я начал возню с включением созданного мною чудо-аппарата. В розетку, потом антенну… Антенна для УКВ может быть любая, по большому счёту – я взял штырь куликова и прикрутил его к станции, включил, увидел экран приветствия… и дальше всё и просто, и сложно. Чтобы разобраться в большом количестве самых разных настроек и функций, не хватит и недели. Но просто включить приём УКВ-диапазона оказалось несложно. Включив сканирование, скоро обнаружил сразу целых ажно две радиостанции! Радио Москвы и ещё какое-то.


– Отлично, – Берия снова встал, заходив по комнате, – а эти? – он ткнул в большой приёмник на журнальном столике, – рабочие?

– Да, были. Я распотрошил их. Это всего лишь приёмник, хоть и довольно надёжный.

– Понятно. С такими характеристиками разведка не будет составлять труда. Немедленно нужно этим заняться! – уверенно сказал Берия, заложив руки за спину, – я пришлю к тебе людей, специалистов по радиоделу. Двоих хватит, объяснишь им все тонкости. Можешь сделать вот как тот, – ткнул он на стол, – но в большом корпусе?

– Нет, невозможно. Это цифровой прибор, управление кнопочное и сенсорное. Даже если теоретически можно было бы распаять… – покачал головой, – слишком сложный прибор.

– Это ничего, значит придётся чуть-чуть изменить действия, но в целом – я рад, что мы можем за это дело всерьёз взяться. Завтра утром приедут люди, немедленно приступайте к разработке комплекса разведки. Нам необходимо знать, о чём говорят немцы!

* * *

Двадцатое июня. День тяжёлый. Во время войны каждый день идёт за десять мирных, потому что каждый день происходит что-то важное, и работать нужно в десять раз больше. Берия то уехал, а ещё обещал прислать с утра людей, чтобы забрали комплекты радиосвязи – и правда, припылили с утра к нашему НИИ целая колонна автотехники. Если быть точным – то полуторки, и солдаты в форме НКВД, я показал им большой кабинет, в котором создавал технику. Я не поленился и каждую военную радиостанцию создал в специальном пластиковом влаго и пылезащищённом, ударозащищённом кейсе. Такие в армиях некоторых стран используют – плюс удобны для переноски. Так что по два солдата на каждый кейс – и дело в шляпе. А в комплект ещё уложил запасные аккумуляторы.

В итоге получили они УКВ-радиостанции Р-105Д, пятидесятых годов, ламповые. Всего тысяча штук, и КВ-радиостанции, массивные – такие вывозили на тележках и грузили по десять штук в полуторку. Огроменные, с множеством самых разных крутилочек и вертелочек. И поскольку солдаты не видели, что есть в ящиках, то к радиостанциям этим проявили интерес. Конечно же очень скромный – мало ли, что начальство НКВД приказало забрать.

Командовал парадом Юрий Потапов – он вышел сразу же, как только заметил на улице шум машин, и дальше меня практически отстранил от наблюдения за процессом. А мне не очень то и хотелось.

Когда шла разгрузка, приехал ЗИС-101, личный автомобиль Берии, и на нём приехали двое. Два интересных человека, и были они изрядно удивлены всем. То есть вообще всем – у меня они вызвали такую ассоциацию, словно им было интересно вообще всё – здание с зарешёченными окнами, колонна полуторок – десять автомобилей, и в особенности – вывозящиеся из здания радиостанции. Хотя их и накрыли тканью по приказу Юры. Водитель открыл им дверь, поскольку сами они, похоже, не намеревались выходить и вышли.

Не знаю, о чём они думали – но вид мы имели самый идиотический. Помимо снующих туда-сюда с тележками чекистов, во дворе стояли пара броневиков-тигров и несколько элитных по меркам времени, машин – кадиллак и ещё два паккарда.

– Товарищ Киврин? – водитель Берии меня знал, мы с ним виделись каждый раз, когда я провожал высокого гостя, – велели привезти к вам и сдать с рук на руки, – кивнул он на двух своих пассажиров.

– В таком случае я на руки принял, – улыбнулся я, – Товарищи, прошу за мной. Поговорим наверху.

Один из них мне живейшим образом напоминал образ сыгранный в фильме «место встречи» – «шесть на девять» – лысеющий мужчина в такой странной шапочке, то ли азиатской, то ли мутировавшей еврейской, второй – в костюме, строго одет, явно ещё не отошёл от бериевского разговора.

Лаврентий Павлович учредил целый отдел, занимающийся мной и моими заморочками – у него там пока числится лишь Юра, да ещё пара сотрудников, которые знают о моём настоящем происхождении. Они берут подписки, они же делают постоянно отчёты, и они же – объясняют кому надо что надо. Иногда наврав с три короба, иногда прямо сообщив информацию.

Пропуска у Юры для этих двоих уже были готовы – без них в НИИ не войти – полноростовой турникет, как в здании минобороны, да ещё и с электронным ключом-пропуском. Так то, ни войти, ни выйти без ключа. Так что я сначала показал, как это делается, а потом наблюдал, как они протискиваются через турникет.


– Товарищ Киврин, Лаврентий Павлович сказал, что у вас нет никакого недостатка в материалах? – спросил вдруг лысеющий, – но паркет из красного дерева – это что-то с чем-то. Я прямо в восхищении.

– Разбираетесь?

– Немного, мой отец в НЭП занимался паркетной доской. Правда, его потом посадили, но это уже дело десятое.

– Нда. Тяжёлый исторический период, – кивнул я, – ну это ничего, сейчас такая экологическая обстановка. Прошу, – я открыл тяжёлую стальную дверь и вошли мужики. Закрыв дверь за собой, убедился, что она встала на задвижку, и повёл их в свой кабинет.

– Здесь можно говорить свободно, помещение защищено от прослушки. Лаврентий Павлович уже сообщал вам, кто я и откуда?

– Да, он нам всё подробно объяснил, – даже голос у него был похож на голос шесть на девять, – однако, мы всё таки ничего толком не поняли по той простой причине, что технических подробностей он нам не привёл. Дал только книжку, которую вы же, по его словам, ему распечатали, и приказал ознакомиться.

– Да, занятная книжка для радиолюбителя. Вы же по радио, верно?

– Конечно.

– А что это спутник ваш молчит?

– А, это у него всегда так.

– Будет о чём говорить – скажу, – буркнул он.

– Неразговорчивый, – пояснил шесть на девять, – будем знакомы. Я Исаак Осипович Любин, это мой коллега, Алексей Тютчев. Не тот, даже не родственник.

– Не родственник это хорошо. Что ж, будет вам позывными – вы Шесть На Девять, а вы – Поэт. Для конспирации, у меня очень плохая память на имена, люди обижаются часто.

– Эй, а почему шесть на девять то? – возмутился он.

– А вот это – уже секрет, – я хихикнул, – значит так, мужики, есть у нас задание сверху…


Когда вошли в кабинет, Шесть на Девять практически впал в ступор, поскольку со вчерашнего дня я тут не прибирался. Он посмотрел на грубо раскуроченный радиоприёмник «Кит» и чуть не заплакал:

– За что вы его так.

– А, в учебных целях. Хотел посмотреть, как устроен.

– Боже, да вы варвар. Как вам можно доверять технику.

– Не мелочитесь, Исаак Осипович, не мелочитесь! Нам предстоит решить одну важную, – я смахнул со стола в урну целую россыпь радиоламп, – но очень ответственную задачу. А именно – радиоперехват немецких переговоров. С использованием, понятное дело, техники немного другой эпохи, вы не против же поработать с современной техникой?

– Нет, но… – Шесть на девять проводил взглядом радиолампы, безбожно испорченные таким отношением, – а что надо сделать то?

– Станцию. Но для начала – я попрошу вас ознакомиться с достижениями советской науки и техники за ближайшие тридцать лет вперёд, вплоть до появления микрочипов. Тут не так много материала, вам всего лишь нужно прочитать инструкции и просмотреть материалы, саму аппаратуру, как наглядную модель, я вам так же предоставлю. Можете быть с ними грубыми – всё равно потом все уничтожат.

Шесть на девять вздохнул:

– Ну вот, опять уничтожат. Моя душа этого не выдержит. Давайте уже материалы, а где нам расположится?

– Здесь, в моём кабинете. Потапов Юра меня проклянёт, если я вытащу секретную аппаратуру отсюда. Вот что, давайте уже приступим к непосредственной работе. Начнём с первых послевоенных радиостанций…

* * *

8 часов спустя.

* * *

Всё-таки профессионалы! Не то что я – они быстро прошарились по теме радиоламп, выпускаемых в СССР после войны – быстро освоили принципы стержневых ламп, металлокерамических, наконец, за несколько часов поняли принцип работы приёмников вплоть до кнопочно-чиповых, современных. Это заняло часов шесть, а ещё ребята меня тоже учили, поясняя за то, что к чему и как работает. За это время ко мне никто не приставал и работа шла в штатном режиме – мы расположились, разбирали приёмники, шесть на девять и поэт – это прекрасные люди. Один разговорчивый – за словом в карман не лезет, второй – молчун, который явно залип на своей какой-то теме. Он молча всё это смотрел, вертел, раскручивал, легко собирал обратно, и вообще, не вызывал подозрений.

Наконец, от одного к другому, но мы дошли до дорогущего трансивера из будущего – я показал сам аппарат, как он работает, принципы работы – его прошивку, сенсорный экран с разными показателями, функции, ну и большую книжку инструкций на русском языке. И…

Шесть на девять занял моё кресло, он перестал крутить по сторонам аппарат, вместо этого следуя инструкции подключил гарнитуру, и начал прослушивать эфир, прыгать по каналам, частотам, настроился сразу на обе радиостанции, которые приёмник очень уверенно ловил. Очень уверенно – не уверен, что кто-то может лучше и чище звук поймать. Шесть на девять был в восторге от характеристик и через мгновение выдал:

– С такой техникой, товарищ Киврин, можно не то что немцев… с такой техникой можно такую разведку сделать, что все попадали с места бы, если бы могли узнать.

– Ну вы не сильно радуйтесь, техника сверхсекретная, напоминаю вам.

– Это понятное дело, – поднял руки Исаак Осипович, – понятное дело. Правда, мы ожидали чего-нибудь намного сложнее и хуже. Я честно говоря, представить не мог, что такой трансивер, как вы его назвали, вообще когда-нибудь будет существовать. И я ещё не понял доброй половины его функций, для меня это пока тёмный лес.

– А нужно будет понять. Но использовать его по назначению вы уже можете, верно?

– Верно, использовать можно. А что?

– А то, что нужно будет соорудить на базе автомобиля пункт подвижной связи, который в свою очередь ещё является станцией радиотехнической разведки и постановщиком помех.

– Вот с помехами сложнее.

– С помехами как раз таки проще всего, – покачал я головой, – я могу создать военную станцию, прямо на шасси, только нужно разобраться в её использовании. А вот РТР – это уже серьёзная задача.

– А точно так же создать станцию для разведки вы не могёте? – вдруг спросил Поэт.

– Хм… Я припоминаю нечто похожее, нужно будет попробовать. Сегодня же этим займусь, как только сотрудники НИИ разбегутся по домам… – я кое-что вспомнил и отодвинув радиостанции, нашёл на столе трубку телефона. Но передумал и пошёл прочь: – пока занимайтесь, мне нужно с сотрудниками решить проблему.

– Хорошо, – подтвердил мне уже в спину шесть на девять.

* * *

Часть того, что я создавал – было забарыжено, и у меня на руках имелось огромное количество денег. Килограммы, так что я пошёл вниз, и созвал всех сотрудников в третьем кабинете.

НИИ обживалось потихоньку, и кабинеты были пронумерованы – в первом у нас располагалась бухгалтерия и прочая администрация, работали люди во втором – там поставили мебель, а в третьем – была миним-мастерская для исследования автомобильных запчастей. Один из ГАЗиков распотрошили на эти самые запчасти. И было в этой мастерской примерно всё то же самое, что в обычной, только ещё имелись разные агрегаты для исследований. Места было достаточно, поэтому вскоре сотрудники за мной гуськом пошли, побросав свою работу.

Я вышел в центр зала, сотрудники зашли и более-менее распределились.

– Дорогие товарищи, завтра и послезавтра я объявляю выходным днём. А так же, по личной инициативе директора вам будет выплачена премия – по три тысячи рублей на каждого. Так же берите автомобили, если хотите – и можете на них прокатиться. Я объявляю завтра и послезавтра праздничными днями – мой вам совет – гульните как следует. Отдохните, насладитесь окружающим миром.


Люди не понимали, что происходит. Я облокотился о массивный верстак.

– По тысяче рублей на каждого – и чтобы послезавтра от этой тысячи ни копейки не осталось. Чтобы всё потратили, понятно? Жратву не покупайте – у нас повар лучше готовит, и такие вещи иногда, что любой коммерческий ресторан удавится от зависти. Табак и алкоголь тоже – у нас в НИИ они намного лучше. Советую обновить гардероб, обувь.

– Да что происходит то? – возник всё тот же Маликов, изрядно приструнённый в первый день.

– Маликов, ты работаешь в НИИ при наркомате внутренних дел. Я очень не советую задавать лишних вопросов, если не хочешь получить лишних ответов. Задача ясна? – обратился ко всем, – а теперь берите деньги и два дня чтобы вас тут и запаху не было.

Я достал из кармана пачку сизых банкнот с портретом ленина – десять червонцев, то есть – по сто рублей каждая. Три таких пачки раздал всем, кому-то достались лишние. И после этого – выпер всех из помещения. Двое уехали на автомобилях, увезли ещё по четыре-пять человек с собой, остальные просто вышли и всё. Работу бросили там, где остановились.

Ну правильно, начальник умный, начальнику виднее. Послезавтра в четыре утра поймут, что начальству нужно верить. Понаблюдав с порога за тем, как все расходятся, я двинулся в столовую. Там повар работал. Но пришлось его огорчить.

– Владимир Савельевич, у нас накладка вышла, все сотрудники отпущены.

– Что? – Повар выглянул из своей кухни, потом вышел сам, выглядел колоритно. Владимир Савельевич раньше работал в коммерческом ресторане, но после перешёл к нам – Юра его лично переманил. Зарплатой и преференциями – всё-таки работать в структуре НКВД гораздо безопаснее, чем в коммерции.

– А вот так вышло. Понадобилось всех отпустить.

– Пожалуйте, Филипп Филиппыч, как же так можно?

Да, кстати, имя я себе взял очень… специфическое. Булгаковское.

– А что такое?

– Так у меня же на тридцать ртов с лишком заготовлено. Вон уже и мясо замариновал, запекать собрался, и салат из овощей, и борщ поспевает…

– Решаемо, – отмахнулся я, – у вас среди инвентаря должны быть котелки солдатские, ну такие, маленькие, с крышкой-тарелкой и столовыми приборами внутри. Кипятком сполосните и весь ужин туда. Через дорогу у нас имеется отделение милиции – сходите, объясните, подвезите весь паёк туда. Термосы можете им оставить, в подарок. Машину можете взять любую, ключи в зажигании. Вы водить умеете?

– Ну так… немного, – скромно потупился повар.

– Немного это сколько?

– Была у отца моего машина, да потом конфисковали. А что?

– Значит, водите плохо. Ну тут много ума не понадобится – разберётесь. Главное сами не убейтесь, вы повар хороший, нам такие нужны. А потом – всех, слышите, всех в НИИ, от уборщика и повара до своего заместителя, Потапова, заставлю обучиться вождению! Навык крайне полезный и в отдельных случаях жизненно-необходимый. Вот как сейчас.

– Что ж, отдам в милицию, – вздохнул повар, – только им то куда столько?

– А вот там обезьянник есть – пусть уголовников и накормят, и сами поедят.

Повар только вздохнул и пошёл выполнять – котелков на складе кухни правда валялось несколько десятков. Котелки, термосы большие, армейские, всё было сделано с единственной целью – случись что – понадобится. Мало ли, понадобится накормить кого-нибудь, а возможности нет. Запасы продовольствия в НИИ и правда были хорошие. Повар вернулся с целым ворохом котелков, нанизанных на швабру – нести столько в руках было сложно, вот и повесил. А я в это время ограблял кухню на предмет горячего кофе. Хозяйничал тут, тут была кофемолка и рядом стоял мешочек с зерновым, прекрасным, южноамериканским кофеём. Но я сейчас готовил капучино, включив блендер и заодно искал булочки в шкафу. Булочек не нашёл.

– Владимир Савельич, а вы пирожки печь умеете? – я поднял голову из под прилавка, – было бы неплохо сотрудникам в качестве перекуса пирожков напекать.

– Можно, только муторно это.

– У вас случайно специалиста по пирогам знакомого нет? Было бы неплохо заиметь такого.

– Можно, Филипп Филиппыч, можно, только сложное это дело. С тестом возиться, потом печь нужна.

– Это решаемо, – отмахнулся я, – печь, тесто, это всё решаемо. Начинка тоже решаемо. Вот сейчас понадобилось сбыть еду – а форма у неё неудобная, а представьте, если начальство попросит от меня ещё соседние НИИ взять на подкорм?

– Тогда у нас не НИИ получится а столовая какая-то.

– Вот именно. Но ситуация вполне обыденная, что одни ходят столоваться к другим… Поэтому вот что я думаю – раз у нас такое дело, и такие сложности – можно было бы тут ещё пекарню открыть.

– Пекарню? – удивился повар, – это минимум три человека персонала нужно.

– Ничего страшного, три, пять, десять, это как угодно. Зато будет собственный свежевыпеченный хлеб, пироги, булочки, ну и можно без лишних проблем соседей подкармливать. Вы как на это смотрите?

– Печь хлеб – это совсем не по моей части, Филипп Филиппыч, хотя могу конечно научиться, но…

– Но вы повар в НИИ, и ваша задача – это наших тридцать оболтусов закармливать так, чтобы американцы позавидовали. Чтобы хари у них в дверь не влазили, вот в чём ваша обязанность. А мини-пекарню открыть много ума нам не нужно будет, места тоже. Вы недавно жаловались, что у вас на кухне места многовато?

– Да когда я это жаловался, – потупил взгляд повар.

– Вот и решим этот вопрос. Провентилируем, так сказать – и вам будет трудовое задание, пока все наши сотрудники в отпуске – съездите на пекарню, обговорите этот вопрос, узнайте, что нужно. Печи промышленные я вам дать не могу, могу только обеспечить обычными электрическими плитами, с обычными духовками. Штук десять таких поставить в ряд, столы, оборудование для замешивания теста и прочее… а там видно будет.

Я достал три сотни из кармана и положил на стол, придавив солонкой:

– Это на проезд и прочие расходы. Отчёт можете не составлять. Завтра в шесть позвоните мне по внутреннему и сообщите, как результат.

* * *

Эти двое…

Психи.

Стоило мне войти в кабинет, открыв дверь с ноги, как и любой человек, несущий большой поднос с хавкой, я заметил, что они совсем заигрались.

– А я тебе говорю, что этого не может быть, – уверенно сказал Шесть на Девять – о, начальник пришёл.

– Я вас умоляю, не надо меня называть как уголовник мента, – возмутился я.

– Извиняюсь, – поднял руки, – ладно, вот мы тут слегка поспорили с товарищем по поводу радиодеталей.

– Я вижу, вы уже разобрались. Что ж, это радует, – я поставил поднос на Р-250, полуразобранную, – угощайтесь. Кофе, пирожные, печенье.

– О, как вовремя, – не успел я заметить, как Шесть на Девять уже схватил большую булочку с маком и стакан с кофе, – в общих чертах нам теперь всё понятно, что от нас требуется. И мы даже готовы сказать, что нам будет нужно. Здесь упоминаются какие-то кунги, я так понял, это кузов такой?

– Да, кузов. Универсальный нормальных габаритов, или как-то ещё, я точно не знаю. Нормальных – значит стандартных, туда можно что угодно замонтировать.

– Очень удобно, – Шесть на девять отдал дань булочке, а Поэт заговорил:

– Нам понадобятся машины с такими кузовами для станции перехвата. Одна – с приёмной аппаратурой, одна – с антенной выдвижной. Мы решили, что лучше всего поставить высокую телескопическую антенну. Тут даже есть фотографии – комплекс называется «Кольчуга». Там есть нужная телескопическая антенна. Трансивер в качестве приёмной станции сгодится, но ограниченно, очень ограниченно.

– Почему?

– У него ограниченный диапазон. Он восхитителен, и если бы был предназначен для РТР, то задача упростилась бы многократно. И тем не менее, вполне можно прослушивать эфир и на его частотах.

– То есть всего лишь?

Я припомнил частоты… Так, там где-то у меня наверняка можно создать трансивер, перекрывающий все интересующие частоты.

– У нас будет такой трансивер. Ещё вопросы?

Поэт переглянулся с Шесть-на-Девять и пожал плечами:

– Вопросов нет, осталась проблема самого комплекса, – он взял кофе и отхлебнул чуточку, – то есть нужны машины, нужно нафаршировать их аппаратурой, и вопрос будет снят.

– Вот этим сейчас и займёмся. Нужно просто спроектировать подходящую антенну и желательно – механизированную аппаратуру для её установки, верно?

– Верно. А ещё установить в кузов электрогенератор, запасной генератор, предусмотреть машину для отдыха и бытовых нужд экипажа, предусмотреть машину для работы радистов – отдельную от машины с антенной.

– Ну это уже дело десятое, у нас есть целое НИИ для этих целей. Мигом сделаем.


И это было так – главная проблема крылась в самой антенне, которую планировалось подключать с помощью такой то матери, к современным трансиверным устройствам. Антенна на приём и если понадобится – передачу. Но больше на приём. Работу можно было начинать прямо сегодня.

– Вам есть где остановиться, товарищи?

– Мы местные, – махнул рукой Шесть на Девять, – а что, уже пора уходить?

– Вроде того.

* * *

Двадцать первое Июня.

* * *

Станцию, о которой говорили товарищи, я не видел ни в жисть. Секретить шасси, при том, что машина должна быть нафарширована сверхсекретной техникой – как минимум глупо. Поэтому ночью я занялся получением тех машин, которые я видел. На разных военных выставках и так далее.


Прежде всего – там, где легко пройдёт вражеская техника, не следовало ставить станцию РТР. Она должна занять удобную позицию, которая может быть и должна быть неудобной для проникновения – то есть монтировать на шасси грузового автомобиля… это плохая идея. Станцию нужно монтировать на гусеничное шасси. Но танковое не нужно, танк бронированный, а нам нужно максимум – защита от шального осколка, если вдруг, по какой-то причине, рядом упадёт бомба.

Я примерно понял, что антенна – это не просто какой-то железный штырь, и чем он длиннее, тем лучше. Антенна это серьёзная инженерная херня, и от её длинны и формы зависит, какие волны она будет улавливать. Штырёк, или проводок, вроде наушников на телефоне – отлично принимает УКВ – те волны, где FM-диапазон находится. Это с 87.5 по 108 МГц. Кстати, первая радиостанция в СССР на этом диапазоне имела мощность выходного сигнала всего один киловатт – но этого хватало, чтобы покрыть приличную площадь. Частоты менее 30 килогерц считались сверхдлинными, их не использовали в связи, это слишком длинная волна. От тридцати до трёхсот килогерц – длинные, на этой частоте можно было уже общаться морзянкой. Но это для очень дальнего вещания. Чтобы было понятно… да думаю и так понятен принцип – герцы это количество в секунду. Волна – это в прямом смысле волна, имеющая свою длину – вполне физическую. Чем короче волна – тем хуже она проходит через препятствия, но тем больше информации она может нести. Волны так же умеют отражаться от препятствий и проходить через них – радиопрозрачность и радиоотражения. То, на чём построен принцип радиолокации.

Голосовой файл имеет герцы – как и волна, частота вибраций в секунду, которая модулируется в звук через динамик. Таким образом радиоволна превращается в звук. Самый простой детекторный приёмник вообще не имеет питания – в нём звук получается за счёт энергии самой радиоволны. То есть своеобразная беспроводная передача энергии.

Сверхнизкие частоты – от трёх до трёхсот используется для связи с подводными лодками – расстояния огромные, а эти волны имеют одну особенность… они прекрасно проходят над поверхностью воды и распространяются не по прямой видимости, а уходят за горизонт. То бишь, грубо говоря, они изгибаются вместе с изгибом земной или водной поверхности. Полноценную радиосвязь используют с тридцати килогерц до трёх гигагерц. ФМ-диапазон, которым пользуются, пожалуй, все, лежит как раз в области метровых волн, или очень высоких частот – от трёх до трёхсот мегагерц. Как я уже говорил – с 87.5 до 108 мегагерц. Это пример того, как в радиоволнах выделили полосу для каналов. Сами каналы… думаю, с этим тоже все сталкивались – с небольшой разницей, до двух-трёх десятых мегагерца, меняются каналы.

Проблема антенны в том, что разные частоты, из-за большой разницы в антеннах, требуют разных конструкций антенн. С фм-диапазоном поступили удобнее всего – для уверенного приёма достаточно иметь любую антеннку небольшой длинны.

Названный мне комплекс – кольчуга, имеет две тарелочных антенны – они, как понятно из их геометрии, принимают и концентрируют, словно линза, радиосигнал. Это очень эффективный способ приёма, по сравнению с обычной антенной, но минус – направленная, так что нужно, чтобы она была всегда направлена в точку.

Был другой аналог нужного комплекса – «Пост», но создать я её тоже не мог. Коротковолновые антенны в советском союзе вряд ли вызовут много проблем.

Создавать технику прямо под окнами НИИ рискованно днём – могут увидеть, а дальше… а вот ночью – всегда пожалуйста. Света нет, район не квартирный, так что вряд ли кто-то что-то увидит. Людей нет, тишина мёртвая, темень – хоть глаз выколи, не заметишь разницы.

Однако, гусеничная техника имела свои минусы. И главный – это износ гусениц и соответствующий расход топлива. Именно поэтому для быстрой переброски техники на большие расстояния лучше использовать дороги и колёсную технику. Ну тут всё более-менее просто и понятно – военный высокопроходимый грузовик. Но грузовик не сможет пролезть там же, где пролезет гусеничная техника… вот и встаёт вопрос – а что важнее, проходимость или практичность? Танки то ходят в бой, понятное дело, но нам не нужно в бой. Гусеничные тягачи – им нужна проходимость, она для них важнее практичности.

Плюс отечественные двигатели… ой не доверяю я отечественным, а на гусеничной технике – особенно. Хотя у современных мне танков замена двигателя – процесс довольно быстрый, за час-два можно достать один и вставить другой. А если на мотолыге двигатель сломается – это всё. Это крышка. Хотя и можно возить с собой запасной и целую машину технической помощи, но… Нет. Опасно.


Жаль, что работы Грачёва по производству колёсных многоосных монстров так и не были доведены до ума – вот кто действительно сейчас бы выручил. В итоге, думал-думал, ничего не надумал и решил поступить просто – поставить всё оборудование на мотолыги. Они и проходимость обеспечивали, и я думаю, если хорошо постараться, то можно обучить механиков оперативному ремонту. Плюс существовали уже все необходимые мне модификации мотолыги – снегоболотоходные гусеницы, кунги, и их я всех видел. То есть не составит труда адаптировать.

Единственное НО – придётся всё-таки напрячь своих ребят, чтобы они изготовили хотя бы одну мотолыгу с иностранным двигателем. Тоже от гусеничной техники – от бульдозера, трактора или ему подобным – я больше надежд возлагаю на немецкие двигатели старой школы – то есть от спецтехники годов восьмидесятых-девяностых. Электроники в них нет, двигатель сложный, спору нет, но намного проще, чем у грузовых авто. Ну и крутящий момент с хорошей тягой, если бы мы сумели переставить такой двигатель на мотолыгу, то цены бы ей, мотолыжке, не было. Родной мотолыжный двигатель – ЯМЗ-238, уже не удовлетворял требованиям по надёжности. Достаточно сказать, что мановские и им подобные двигатели приходили к нам в ремонт с гораздо большим накатом, чем ЯМЗ, которые ломались вообще непредсказуемо. Могло что-то полететь практически когда угодно, и советские, и российские потребители к этому просто привыкли.


Но с этой задачей… у меня целое НИИ автомобилистов под боком – тридцать рыл, пусть они работают! Да, пусть они справляются с этой задачей. А моя сейчас – создать первую, головную, образцовую партию, которая впоследствии станет основой всех рот РТР. Я создал десять МТЛБ, из них половина – в формате КУНГовой нагрузки, половина – в виде обычных, то есть полностью бронированные низкие кузова. И начал париться по поводу их расстановки – ведь нужно было залезть. Запустить. Залить соляру и масло. Привести в боеготовое, так сказать, состояние.

С большим трудом, но до полуночи управился и решил сходить поспать…

4

* * *

Двадцать первое Июня.

* * *

Берия нагрянул нежданно-негаданно, без предупреждения, вечером двадцать первого.

– Где они? – Лаврентий Павлович после короткого приветствия, тут же спросил, – Где машины РТР? Сделали?

– Сделать то сделали, но ещё не доработали.

– Если не доработали… – он не закончил фразу.

– Прозвучало как угроза, – напомнил я ему, – Лаврентий Павлович, всё что я вам делаю – от чистого сердца.

Он вздохнул:

– Ну если так – прошу прощения. Забываю, что вы, скажем так, не местный.

– Это ничего, бывает. Пойдёмте посмотрим. А вы что, уже нуждаетесь?

– Нуждаемся мы всегда, – поправил меня Лаврентий Павлович, – всегда.

– Сделать машины и технику мне труда не составит. Труд в том, чтобы найти людей, работа с сверхсекретным оборудованием – это не хрен собачий. Радисты нужны не столько опытные, сколько сметливые, техника сложная. Пойдёмте покажу.


Мы вышли во двор. На нём стояли грузовики, в ряд, с кунгами и без. Лаврентий Павлович поджал губы.

– Вы же говорили, что на гусеничном плавающем шасси будете делать?

– В процессе проектирования всё переиграли. Гусеничное плавающее – замечательно, но марш-бросок к удалённому району оно выдержит с большим трудом. А нагрузка тут правда небольшая, так что взяли стандартные военные грузовики, камазы. Проходимость у них меньше, но явно больше, чем у машин нынешних.

Берия быстрым шагом приблизился и осмотрел машину, запрыгнул в кабину с удивительной для его возраста ловкостью, даже провернул ключ и завёл тем самым мотор. Двигатель камаза мгновенно отреагировал и зарычал. Лаврентий Павлович тут же заглушил мотор и спустился, уже не так резво, как поднимался, было видно, что человек уже не юный.

– Ух, ладно. Когда они могут приступить к работе?

– Сейчас уже работают, – я указал на высокий штырь антенны, – мониторят частоты, я оставил оборудование включённым, на проверку.

– Это хорошо. Это просто замечательно.

Мы подошли к машине с радиоприёмником, это был простой кунг, и забрались вверх по откидной металлической лестнице. Лаврентий Павлович разместился с удобством. А внутри и правда было удобно – место радиста обставлено как надо. Кресло на колёсиках, стол, по аналогии с компьютерным – с вырезом, над столом на кронштейне было размещено, наклонённое вниз, к радисту, оборудование в специальных салазках. Три ресивера цифровых. Берия оглядел место работы, заглянул в ящики стола – мы это предусмотрели, осмотрел всё, что только мог, и выдал заключение:

– Не служба а малина.

– Не то слово, – я внутрь не заходил, стоял на подножке, – это пост прослушки, здесь мы установили три трансивера цифровых и один ламповый. Последний – скорее на всякий пожарный случай.

– Хорошо, дальше что? Машин больше.

– Всего в комплексе четыре машины. Тут два комплекса. Одна машина грузовая – с частями комплекса, антеннами, личным имуществом, один топливозаправщик – пять тонн топлива на борту. Единственное узкое место – это необходимость постоянно снабжать комплекс провизией и топливом. Хотя бы раз в месяц подвозить.

– Это уже проблема наша. Подвезём.

– Топливо специальное, я его создам. Обычную соляру ни в генератор, ни в машины не залить – топливные фильтры засорятся в считанные часы работы.

– Подвезём, – уверенно сказал Берия.

– Хорошо. Тогда вопрос можно считать решённым. Остальное вещимущество я уже включил. Тут маскировочная сетка, зимняя и летняя, имеется электрическая плита, для приготовления пищи в условиях светомаскировки, шанцевый инструмент, электрический и бензиновый инструмент – бензопила, набор инструментов для авторемонта… Штатный и расширенный, имеется сварочный аппарат, электродный, куча электродов для него – для инженерных работ с металлоконструкциями. Комплект маскировочной полевой формы, сумка медицинская войсковая, она же СМВ, водяной насос – две штуки, для мойки автомобиля и личного состава, и ещё целая куча вещей по мелочи. Вплоть до тёплых кальсон.

– Запас карман не тянет, да? Мне больше приглянулись машины, честно говоря. Четыре оси, и что, все ведущие?

– Все. Многоосная техника в СССР вообще была весьма неплохо развита. Вплоть до появления и развития вертолётов, она бурно развивалась. А потом надобность в сверхпроходимости почти отпала. Куда не доедет никакая машина – прилетит вертолёт, – улыбнулся я, – но в армии они задержались надолго. Как носители баллистических ракет, ракетных комплексов ПВО и прочих тяжёлых вещей.

– А мне нравится. Восемь тонн, проходимость должно быть высокая… лошадей сколько?

– Триста шестьдесят.

– Ого. Серьёзно. И много таких агрегатов у вас там?

– Основной грузовик армии. Правда основной – это трёхосный, а не четырёхосник, и есть ещё несколько претендующих на это звание, но это несущественно.

– Да, ты прав. Машина хороша. Скажи прямо, что мешает нам наладить выпуск таких же прямо сейчас? – развернулся ко мне Берия.

– Отсутствие технологий. Вы ведь можете спроектировать не хуже, даже сейчас, инженеры могут. Но спроектировать – это одно, а произвести – совсем другое. Сейчас ни одна страна в мире не смогла бы построить такой серийный грузовик, как этот камаз. Что ж, придёт время и его технологии будут считаться устаревшими и мы – отстающими.

– Годы идут, ничего не меняется, – буркнул Лаврентий Павлович, – да, но работать в этом направлении надо.

– Надо, это все знают. Но работа в этом направлении и без моего участия, и даже без вашего, ведётся, всеми силами. В войну смысла нет – главное не снизить темпы выпуска, люди и так на пределе, как и оборудование, работать будут. А после войны голод и разруха, тут не до автошика и внедрения сверхновых технологий.

– Может быть ты не знаешь, или упустил где-то у себя, но недавно ЗИС представил нам ЗИС-15, я так понял, после войны это будет ЗИС-150. Аналог американского студебеккера, который US6, – Берия заложил руки за спину, – хорошая машина, хорошая, но её ещё нужно технически вылизать. Ты не мог бы помочь им с этим?

– Помочь с чем?

– Ну, с производственным оборудованием, – пояснил Лаврентий Павлович.

– Для автопроизводства нужны не только токарники гаражного образца, и не прецезионное оборудование, а ещё всякое спецоборудование, которое я создавать не умею. Даже если очень хочу – не умею. К сожалению. Проблема та же, что с радиолампами, а это мы с вами уже обсуждали. Вряд ли американцы продадут нам что-то подобное, да и пора самим уже разрабатывать.

– Но размножить ты сможешь?

– Я могу постараться, но не обещать. Особенно касаемо больших производственных установок.

– Но это уже хоть что-то, – довольно сказал Лаврентий Павлович, – уже хоть что-то…

– Гораздо эффективнее будет не заниматься производством ЗИС-15 в военное время. Если и появятся производственные мощности – первая потребность это танки и самолёты, потом – боеприпасы, и уже в последнюю очередь – новые автомобили. Я же… моя помощь может котироваться как артиллерия РВГК. Самая тяжёлая, самая мощная, но самая малочисленная. Для особо важных участков, так сказать. Я не могу создавать всего и сразу, и всё перекрывать.

– Да, я знаю, что занаглел с этой просьбой. Надеюсь ты меня поймёшь.

– Понимаю. Время не такое, чтобы стесняться просить большего.

– Правильно. Что ж, то, что есть – уже очень прилично. Разведка с помощью твоих машин уже сильно изменит порядок боевых действий. А скажи ка, относительно всего остального – ну, передачи информации в Москву и обратно, если понадобится, про постановку помех, ты продумал?

Лаврентий Павлович пошёл в здание, я за ним.

– Этим сейчас занимаются. А передача в Москву уже продумана изначально. Тут мне помог ваш человек – мы с ними пообщались… лучше будет, если вы сами его выслушаете.

– Пойдём.

* * *

Долго нам идти не пришлось – сотрудников в НИИ не было, никто нас не видел, так что в секретный отдел вошли без приключений. Лаврентий Павлович заглянул к нашим соколикам-математикам, они всё так же трудились. Туда недавно провели телетайп, и он отстукивал им сообщения из разных научных и технических учреждений. Работали ребята на совесть.

Работу радистов разместил в единственном оставшимся свободном кабинете. Места много – как я уже говорил, здание делилось на большие залы, поэтому кабинет радистов был обставлен и заставлен по самое не балуй – столы, верстаки, паяльники, всё прочее, прочее, прочее, где они из имеющихся ламп – а имелась практически вся мыслимая номенклатура, что-то пытались сделать. Или раскурочить аппаратуру из станции постановки радиопомех.

Шесть на девять тут старался изо всех сил, когда мы вошли, он даже не повернулся к нам лицом, так был занят.

– Не помешали? – напомнил о себе Берия.

– Добрый день, Лаврентий Павлович, – тут же подскочил Шесть на Девять, – мы как раз работаем.

– Работаете – это хорошо. Вы, товарищ Любин, уже ознакомились с техникой? В полной мере?

– Конечно, в полной мере, как только можно в полной. Правда в этих микрочипах я ничерта не понимаю, но с ламповыми и полупроводниковыми разобрался. А что?

– Товарищ Киврин, – кивок на меня, – говорил мне про радиосвязь, которую вы задумали. Расскажите подробней.


Я решил отойти в сторонку и посидеть пока, поковырять приёмник и не мешать. Послушать.

– О, это очень хорошо, что вы спросили. Очень нужно ваше авторитетное мнение – тут такое дело, поскольку способности товарища Киврина позволяют игнорировать стоимость и сложность техники при её производстве, то естественно, мне на ум пришла идея соорудить очень хорошую радиостанцию. Когда мы проговаривали и монтировали оборудование в РТР, то пришлось сделать большой уклон в прослушивание канала и запись эфира, а не в передачу информации. А передавать-то надо, очень надо. Поэтому пришла на ум идея, естественно, сделать радиостанцию. И поскольку мы в процессе отказались от многих идей и решений, использовать их уже в этой форме.

– Каких идей?

– Мы отказались от самовыдвигающейся антенной штанги высотой в сорок метров, – с грустью сказал Шесть На Девять. Для КВ-станции такая штанга – идеальная высота и длинна антенны. Мачту можно соорудить мобильную и эффективную. В итоге я накидал карандашом, что мы можем сделать, и получилось ну очень достойно для станции стратегической связи. Такой, чтобы все нужды обслуживала.

– Покажи.


В каракулях Исаака Осиповича Берия не понял ничего и Шесть На Девять пояснил:

– По большому счёту – ничего необычного и не планировалось, так, просто с помощью талантов нашего многоуважаемого шефа создать несколько станций связи, оснащённых по первому классу.

– Это хорошая идея, – согласился Лаврентий Павлович, – по первому классу – это как?

– Это всем, с избытком. Десять радиостанций, работающих на разных частотах, механизированные мачты, пять телетайпов с аппаратурой шифрования и дешифровки, механизированная мачта для антенн, мощный ретранслятор.

Я только поддержал его:

– И в комплект к ним – РЛС. Кажется, у вас глухо с этим, верно?

– Радиолокация, – причмокнул Берия, – да, с этим глухо. Но что поделать – слишком современные системы к сожалению недоступны, а разработка своих…

– Именно что разработка своих, – поддержал я его, – у меня есть информация, вплоть до схем и чертежей РЛС, но я не могу создать сам объект. Есть у меня радиолампы – вся номенклатура гражданских и военных. Шесть На Девять говорит, что при наличии готовой схемы и готовой элементной базы – остаётся лишь вопрос техники в сборке готового продукта.

– Ну… – Шесть на Девять скромно потупился, – конечно есть ещё вопросы к технологиям, сборке, это тоже не пустой звук, но в целом верно.

Берия прищурился:

– То есть теоретически…

– Можно дать небольшой импульс в нужную сторону, – кивнул я, – радиолампы, пока не привезли оборудование, я смогу создать сам.

– Сейчас у нас производятся станции РУС-2, – вдруг сказал Берия, – но опыта их применения нет и технически они пока несовершенны. Насколько я знаю – там есть два типа дефицитных ламп, но в целом – они работают неплохо. Дальность обнаружения у них при высоте тысяча метров – около двадцати километров. Это немного, двадцать километров самолёт противника отмахивает быстро. В этом плане быстрее сработает служба ВНОС, которая просто заметит или услышит вражеский самолёт и оповестит об этом войска. Но радиоулавливатели, или РЛС, как вы их называете, вполне себе эффективно действуют, особенно когда установка наблюдения проблематична. Что тут можно сделать? Я имею в виду, прямо сейчас?

– Работать над улучшением и совершенствованием конструкции. Лаврентий Павлович, я готов обеспечить людей всем, что им может быть нужно. Они даже могут сюда переехать, вместо моих гавриков-автомобилистов.

– А их куда деть? – развёл руками Берия, – они же уже прилично узнали секретов.

– Да без разницы. Польза от их работы есть, номинальная – ребята занимаются разборкой ГАЗ-Тигра и его анализом. Уже целую тонну кричащих докладов сделали о том, как распиздато всё в газике сделано. Особенно гидроусилок руля их порадовал.

– Понятно… Тогда их придётся в другое НИИ сформировать, или в состав НАМИ включать. Пусть там работают над анализом. А идею ты хорошую подал, – кивнул Лаврентий Павлович, – при полном обеспечении и снабжении, зелёной улице, как у нас говорят, может быть они что-то реально хорошее сделают. А ты размножишь для войск.

– Можно. Шесть На Девять сам справится с созданием продвинутого радиоцентра, а меня заинтересовала пока что не борьба с авиацией противника, а собственная. Надеюсь, вы простите мне такое дилетантское любопытство.

– Бога ради, что вам будет угодно.

– Да, я не сказать, чтобы большой романтик, но более-менее знаю, чем истребитель от бомбардировщика отличается. У меня возникло желание слегка обучиться пилотированию самолётов и вертолётов, всё-таки очень удобный транспорт, и в деле можно применить кое-какие навыки.

– Ладно… Это требование?

– Ну… да. Пожалуй, да, мне это нужно.


Берия вздохнул:

– Хорошо, тогда я пришлю к тебе людей, будешь изучать пилотирование. Тебе самолёт нужен наш, или на своём будешь?

– Я могу и на своём, – покачал я головой, – безопаснее будет.

– Ладно, обучим, если ты так хочешь. И что все в авиацию идут? – пожал он плечами, – как мёдом намазано.

– Технологии совершеннее, и девки охотней дают, – рассмеялся я, – на самом деле у меня особо желания своей жизнью рисковать нет, но раз уж у меня есть такая возможность – я бы не хотел её терять. Понимаю, с вертолётами и вы не управитесь, а вот самолёт штука достаточно безопасная, особенно если в тылу иногда летать.

– Ладно, – Берия махнул рукой, – договорились, завтра же приедут люди. Что ж, на этом закончим, уже третий час, – он посмотрел на часы, – пора мне ехать, служба.

* * *

Проснулся я поздно – в половине одиннадцатого. Долго ночью, до двух-трёх часов, не мог совместить несовместимое и разобраться со схемой, которую отпечатал… Какое значение РЛС играли в войне? Да никакой существенной – дальность обнаружения самолётов была невелика. Юнкерс со скоростью в триста километров в час, пролетал шесть километров в минуту. И смотрим – дальность обнаружения двадцать? Значит за пять минут до подлёта, примерно. На таком расстоянии его и войска ВНОС, которые просто следили за небом, могли бы обнаружить!

Разбудил меня шум, шум стоял знатный, в соседнем кабинете, который от меня за стенкой. То есть там располагались компьютерщики, я продрал глаза и был вынужден выйти из своей берлоги, одевшись по домашнему – то есть в спортивку, ткнул кофе-машину, установленную на тумбочке и пока она молола и готовила мне кофе, окончательно проснулся. Выполз и поплёлся в соседний кабинет. С чашкой кофе в руках и заспанным видом.


А там обнаружилась целая вереница людей. В несекретной, то есть отгороженной от пека, части помещения, и работа велась жуткая. Все люди относительно солидные, в костюмчиках, один я такой, по домашнему.

– Здрасьте, товарищ… – обратился ко мне ближайший удивлённый человек, увидевший мою рожу.

– Киврин. И вам не хворать, по какому случаю такое столпотворение?

– Так война же.

– А? Ах, да, сегодня должны были напасть, – я посмотрел на часы – было половина одиннадцатого, – уже часов шесть как должны были шуметь немцы. А вы…

Я не стал настаивать – люди не сильно спешили. Посмотрел краем глаза за их бумагами, которые они расстелили на столе – всего тут человек пятнадцать было. Двое в форме НКВД, остальные в гражданском платье.

– Товарищ, а вам что нужно, – вдруг спросил как-то слишком строго один из них, который чекист.

– Наблюдаю, что за ерунда тут творится, – ответил я ему с улыбкой, – вас Берия прислал?

– Да, а вас?

– А я тут руковожу и ВЦ, и НИИ, – ответил я ему, пригубив кофе, – то есть считай местный директор. Потапов сегодня что, выходной?

– Кто?

– Понятно.

Не обращая на них внимания, я пошёл посмотреть, что там делают в секретном участке товарищи программисты. Чекист из наших, то есть от Потапова, отошёл в сторону от двери. За которой кипела бурная деятельность.

– Товарищи, а вы втроём справляетесь? – я подвинул себе кресло и сел.

Все трое работали в поте лица, переписывая какие-то формулы с документов бумажных в компьютер. Ответил мне младший:

– Пока справляемся. Сегодня вот только приступили.

– Это хорошо. И всё-таки, нужна хотя бы дюжина программистов, которые могли бы постоянно работать в нужных нам направлениях, а не три с маткадом и матлабом.

– Товарищ Киврин, мы немного заняты, – отшивал он же, меня.

– А вот это плохо, – я пригубил чаю, – товарищи матлабовцы, я надеюсь, что ваша задача будет в создании крупных программных решений для задач, а не в том, чтобы по первому запросу решать самые разнообразные задачи. Да, я не спорю, что с такими инструментами вы можете решить задачу гораздо быстрее, чем без них… Но фича программы в повторяемости процесса.

Он бросил бумагу и повернулся ко мне:

– Так, что вы хотите нам сказать?

– То, друг мой, что если в задаче девяносто девять процентов времени будет потрачено на ввод инструкций в компьютер, и один процент – на решение задачи компьютером и выдачу ответа – то эффективность такой работы существенно снизится. Давай я приведу пример – задача рассчитать, скажем, аэродинамическую формулу крыла, или мощность двигателя самолёта. Ты заносишь огромный объём формулы в компьютер, он решает, ты доволен – результат есть. Меняешь операторы, записываешь результаты в столбик, отдаёшь заказчику.

– И что не так? – спросил меня Горка, вроде так его фамилия.

– А то, что вместо этого действовать нужно другим образом, – я сложил пальцы в замочек перед собой, – Ты берёшь задачу – рассчитать аэродинамику, идёшь ко мне, если у тебя уже нет готовой программы, я ищу cad, у меня есть даже огромный программный комплекс для полного физического моделирования воздушных потоков при любых условиях. Дальше я передаю тебе готовую программу, которая может быть значительно эффективнее тех уравнений, которые тебе прислали из КБ. Я навскидку могу тебе назвать несколько методик – это линейная теория, которая применяется сейчас, нелинейная теория полного потенциала, уравнения Эйлера и наконец – Уравнения Навье-Стокса, наиболее полно позволяющие рассчитать аэродинамику. Более того, у меня уже есть целая программа, специально предназначенная для расчёта аэродинамики крыльев, с очень тщательной настройкой. И таких вот инженерных программ – есть по десяток на каждую сферу деятельности. От расчёта прироста куриц на ферме до вычисления космических орбит и баллистических траекторий межконтинентальных ракет, сопромата и прочего.

Горка только вздохнул:

– А раньше нельзя было сказать?

– Я и раньше говорил, что программирование – основа всего, – наставительно поднял я палец, – математический комбайн, коим являются программы, которые вы освоили, эффективен в решении уникальных и массивных уравнений и их систем, но чем больше времени тратите вы на ввод, тем меньше его эффективность.

– И что тогда?

– В идеале – следует в корне изменить подход к решению прикладных задач. Прежде всего – следует понимать, что программа это программа, и скорее всего, любую задачу, которую вам принесут – уже кто-то когда-то решал посредством составления программы. А значит – можно найти необходимую программу и нужно будет только указать переменные. Наконец – некоторые решения, имеющиеся в нашем арсенале, более эффективные, чем те, которые есть у товарищей. Так что ВЦ это не математический центр, куда приходят люди с формулами и уходят с ответами. Вы например знаете, какую задачу сейчас решаете?

Горка только плечами пожал:

– Нет, а что?

– А то, что нужно поменять подход, иначе вас троих завалят работой на двадцать лет вперёд и всё просто заклинит. Просителей сто штук в час новых прибывает, а вы не успеете. И из хорошего начинания ничего толком не выйдет. Нужно объясниться с товарищами, которые это всё приносят и вместо потока формул – нужно структурировать поступающие данные по сферам, областям, конкретным задачам, и уже потом – вести разговор за составление набора программ для решения конкретных задач в той или иной области. Если у меня не найдётся нужных программ – придётся самим составлять, но главное – получить пакет файлов, которые позволят нам быстро решить задачу из любой области.

– А так мы успеем что ли? – спросил другой программист-математик, – каким образом?

– В идеальном варианте вам вообще не придётся поднимать свою пятую точку с дивана. Программист, друзья мои, может всё. А теперь пойдём разберёмся, что это за формулы и кто к нам принёс, и нет ли у нас более эффективных аналогов…

* * *

20 минут спустя.

* * *

Эффективные аналоги нашлись для всех, подчёркиваю, ВСЕХ расчётов, которые принесли нам на решение. Какое хорошее изобретение – интернет. А ещё лучше – специализированный сайт, на который загружают все программы для матлаба и техрасчётов, или даже составляют программы. Юзабельность, правда, очень различная, но оно работало. Хоть я в математике не силён, как люди Берии, всё же я понимаю принцип работы компьютера. В итоге я взял за пуговицу людей – всех по очереди, и узнал, кто они и откуда. Выяснилось следующее – два человека занимались конструкторскими работами по оружию – один по артиллерии, второй – по танковому вооружению, пятеро из различных авиационных предприятий, в том числе один из ЛИИ, наконец, остальные – из более мелких военных конструкторских бюро. Один даже понтонно-мостовые переправы делал.

В конце концов, все их задачи решались соответствующим софтом – к счастью, сверхсложных там не было. Самое интересное в плане математики было у авиаторов, но и на это существовали специализированные маленькие утилиты или громоздкие профессиональные комплексы. Я остался с ними и руководил непосредственными работами, притащил софт, установил, и наконец – выполнил всё, что требовалось, с бОльшей эффективностью.

В конце концов, компьютер это не просто очень крутой калькулятор, компьютер может считать беспрерывно. Написание на языке матлаб нужных программ – это конечно здорово, ребята даже научились это ловко делать, тут им честь и хвала – проще будет перейти на другие языки, но всё же, это немного не то. Язык матлаба не умеет делать автоматизированный ввод данных, только ручной – в то время как данные в самопальную программу можно было бы ввести автоматично. Это первый минус – ведь к компьютерам допущены только избранные, так сказать.

Ещё одним несомненным плюсом в работе были электронные таблицы. Не смейтесь, но в серьёзных инженерных задачах они, на удивление, тоже немного применимы. И вполне себе отлично подходят для того, чтобы перелопатить огромные массивы информации, собрав всё воедино и просчитав целый огромный комплекс задач. Даже то, что эксель считает на бейсике, ничего не меняет – электронная таблица превосходно обрабатывает массивы статистических данных.

На всякий случай я поиграл немного с переменными и выдал товарищам расчёты не только по нужному им результату, но и по всем запрошенным и незапрошенным переменным. Чтобы они могли, так сказать, сами выбрать какое им интересней. Тем более, что много времени это не заняло.

Программисты после всего этого как-то резко изменили мнение обо мне – оно и понятно. Любой, даже самый совершенный, сто, тысячу раз удобный и эффективный предмет для ручной работы, проиграет автоматизированной линии. В нашем случае всё вышло именно так.

Родной пакет прикладных программ я расширил, хотя это и было сложно гуглить. По большому счёту, всё же считалось, что инженер сам должен проводить расчёты, а не полагаться слепо на программы из интернета. Крупные задачи объединяли программы в соответствующие комплексы, но интернет не пестрел различными предложениями.

Но оставались ещё кое-какие проблемы… И тут уже у меня возникали некоторые сложности… Решение единичных задач – можно было легко решить эту задачу при помощи самых обыкновенных… программируемых калькуляторов. Да что там – можно было сделать советский настольный громадину-калькулятор – и он уже значительно бы улучшил скорость работы среднестатистического математика. Но инженерные тут вне конкуренции.

Хороший инженерный калькулятор, а у меня такой был, имеет сотни встроенных функций, более того, он имеет собственную среду программирования – то есть в него можно внести программы – обычно на каком-нибудь фирменном диалекте или бейсике или аналогичном языке, и выполнять их уже на калькуляторе.

Проблема становилась несколько объёмнее, чем я думал. Самый эффективный способ её быстро решить – это использовать научно-инженерные калькуляторы для промежуточных расчётов, а на компьютеры… а на компьютеры свалить монотонные однотипные вычисления. К примеру – вычисления аэродинамики самолётов и гидродинамики судов в x-flow, или им подобные. Но производимые уже по чертежам. А там нужно будет учиться тридэ-проектированию… Ой, что будет…

Ладно, тогда вопрос нужно поднять у Лаврентия Павловича, это будет правильнее всего. Распространённые сейчас арифмометры… едва ли могли приниматься в серьёзный расчёт. К тому же программируемый калькулятор – это не компьютер, обучение его использованию не предполагает узнавания каких-то компьютерных тайн. Не нужно знать языки программирования и понимать что-то из того, как работает система – знай себе вводи цифры, функции, и выбирай, как обрабатывать.

Но… Нет. Просто нет – возникнут вопросы – а если секретоносителей будет достаточно – вопросы возникнут, информация утечёт, возникнет ещё больше непоняток, и после этого чёрт знает что может случиться. Поэтому как бы мне ни хотелось помочь советской науке и технике – они и без моего участия прекрасно справляются. Лучше правда – помочь тушёнкой и сгущёнкой, а не делать из себя мать терезу с калькулятором в одной руке и самоучителем паскаля в другой.

И без моего участия отлично справлялись – раз, и без моего участия успешно решали – два.

А постоянная работа через матлаб – и правда убьёт наших ребят-программистов, поэтому нужно их работу реорганизовать и сделать менее зависимой от их постоянных трудов. Нужно ребят подбодрить и перейти с ними к обучению паскалям. Моя конечная задача – сделать так, чтобы на них сбагривали не рядовые расчёты, а крупные, но монотонные. Когда по одной формуле с разными переменными надо просчитать раз пятьсот-тысячу, или по разным формулам. Как в том случае с Эниаком, когда нужно было выполнять огромное количество раз вычисление баллистических таблиц, по схожим формулам и с разными переменными.


Надо бы написать это Берии. В виде бумаги, потому что текстом он лучше поймёт. А так же выступить с инициативой создания во всех стратегически-важных НИИ своих ВЦ, базирующихся на программируемых калькуляторах. А при необходимости произвести особо массивные расчёты – чтобы люди знали, куда обращаться.

Ведь по сути, им не нужно знать, как работает калькулятор, откуда он, из каких годов, каким образом попал сюда, им ничего не нужно знать, кроме того, что эта аппаратура существует. Самой же популярной счётной машиной сейчас в мире является механический калькулятор-мерседес, настольная бандура с электродвигателем, вполне неплохо справляющаяся с четырьмя главными математическими операциями – умножением, делением, сложением и вычитанием. Техника очень продвинутая, и намного эффективнее «железного феликса» – будет неплохо, если я смогу её создать. Мерседесы мне видеть приходилось – единственный минус, мне не доводилось на нём работать. И тут я его ещё, в СССР, не видел. Но я тут немного облазил, так что неудивительно.


Значит, составляем план. План следующий – ввиду резкого увеличения нагрузки на различные НИИ и КБ в годы войны, необходимо увеличить их комплектность, а так же для снятия нагрузки на наших программистов и по сути – неправильного использования пока, не реализующего даже стотысячной доли их реального потенциала – оснастить все крупные инженерные предприятия вычислительной техникой, которая позволит решать крупные, но одноразовые задачи. В то время как ПК наиболее подходит для решения массивных многоразовых задач – когда один и тот же расчёт, с разными переменными, нужно произвести десять, сто, тысячу и более раз. Как в том случае с баллистическими вычислениями для американских пушек. И в нагрузку дать им некоторое имущество, которое должно на время, хотя бы, предотвратить возникновение дефицита нужных для работы вещей.

А именно – программируемый калькулятор – 1–2 шт, математики, обученные их использованию – 1–2 шт, арифмометр настольный марки «мерседес» – 30 шт, рапидограф (чертёжная ручка) – 5000 шт, тушь, чернила – 10000 банок, кульман – 100 шт, готовальня – 1000 шт, карандаши – 25000 шт (разной твёрдости), пишмашинка электрическая, канцелярская – 100 шт, пишмашинка механическая, компактная – 100 шт. Ленты для пишмашинок – 30000 шт. А так же – паяльная станция аналоговая, с реостатом и термометром – 10 шт, припой, канифоль и прочее – 30 кг, бумага обыкновенная офисная, писчая – 3000 пачек по 400 листов; чертёжная – 100000 листов. И наконец, сейф мебельный, радиола ламповая (радио+проигрыватель пластинок), генератор дизельный (аварийно-вспомогательный) 25 квт, запас топлива для генератора (цистерна 10 тонн), кабель электрический, медный – 5000 м. Кондиционер комнатный 5 шт, отопитель электрический (2 квт) – 5 шт. Аптечка промышленная – 100 шт, огнетушители – 30 шт, легковой автомобиль для нужд руководителя – 1 шт (ГАЗ-Тигр), автобус для нужд предприятия – 1 шт (ПАЗ), грузовой автомобиль 1 шт (Газ-АА) продовольствие в консервантах и концентратах – чай 1 тонна, кофе – 3 тонны, молоко сухое – 10 тонн (хранение 8 мес), картофельные хлопья (пюре) сухие – 12 тонн, яичный порошок 12 тонн, ветчина консервированная 12 тонн (около 24000 банок), молоко сгущенное – 12 тонн, крупы и макароны – 12 тонн. Лекарства бытовые (против гриппа и простуды; обезболивающие; мази согревающие;) – 1 тонна. Папиросы (герцеговина) – 10000 пачек.

Обоснование – дефицит необходимых вещей на складах в условиях военного времени. Резкий рост цен на продукты питания, дефицит лекарственных средств, а так же усиление питания для работников. Нам же будет проще, если сразу дать выдать весь базис необходимых для работы вещей, чтобы потом сотрудникам не пришлось тратить свои силы и время на решение мелких бытовых вопросов – вроде поиска лекарств, продовольствия, оборудования для работы. Я не сомневаюсь, что социалистическое отечество не оставит людей голодными и холодными, но всё же, лучше дать такой бонус.

Многие КБ располагаются отнюдь не в таком роскошном НИИ, как у меня, поэтому у них и положить то запасы некуда – в годы войны, если мне не изменяет память, среди предприятий были почти рыночные отношения в плане дележа имущества – если кому-то что-то надо от другого предприятия, но административно это никак не обосновано – то тут остаётся только обещать что-то заплатить из собственного имущества. Логично – нагрузка на всех колоссальная, и даже по старой дружбе просто так брать на себя дополнительные обязательства никто бы не стал – поэтому всё вышеперечисленное, кроме калькуляторов, должно быть использовано, в том числе – в целях снабжения связанных с ними более мелких предприятий. Это они уже сами решат, кому и сколько нужно отдать.


Не успел я дописать толком, как ко мне постучались… Ну, звучало это так грозно.

– Войдите, – я выключил монитор и сложил ноутбук – приходилось работать за ним.

Дверь распахнулась, на пороге оказался Потапов, при полном параде.

– Товарищ Киврин, собирайтесь.

– С вещами на выход?

– Вам бы шутки шутить, – недовольно нахмурился Юра, – Там людей привезли, которые занимаются радиолокацией, – он вошёл, – руководство страны имеет очень большую заинтересованность в теме, так что людей практически со всей Москвы содрали с мест и свезли сюда.

– А вот это плохо. Спешка нужна при ловле блох, – вздохнул я, – и где они?

– Внизу, я пропуска товарищам выписал, велел повару их накормить.

– Так у него ж ничего не готово?

– Плохо вы о нём думаете. Всё у него готово, сейчас товарищей определил в кабинеты на втором этаже. Но это ещё не точно.

– Что ж, это хорошо. Что-нибудь ещё слышно от Лаврентия Павловича?

– Нет, у него своих дел полным-полно. Нарком внутренних дел человек занятой. Я слышал, – он понизил голос, – что сегодня он собрался товарищу Сталину о вас поведать.

– А, понятно. А не рано?

– Это в каком смысле?

– В том, что товарищ Сталин полгода не мог осознать реального положения вещей, пока не стало совсем плохо. Ну, по моим сведениям. Не рано Лаврентий Павлович решил вскрывать карты?

Потапов пожал плечами:

– Я в такие дела не лезу и вам не советую. Мало ли, чем может обернуться – главное что вы должны быть готовы в любой момент поехать, если шеф прикажет.

– Шеф ваш, а не мой, – поправил я его, – у нас с ним, как и с советским государством в целом, отношения союзнические, а не иерархические.

– Да ладно вам, – вздохнул Потапов, – не будем о мелочах, прикажет, попросит…

– Разница большая, – наставительно сказал я, – вам товарищ повар приказать не может, а попросить запросто. В этом и разница, – я поднялся, – зная Сталина… скорее всего, захочет лично увидеть и убедиться, сто процентов. К гадалке не ходи. И скорее всего – привезти прикажет, так что придётся ехать.


Потапов только пожал плечами:

– Сидеть здесь на телефоне?

– Нет, у нас с Лаврентием Павловичем есть свои способы связи, – я как раз достал мобилу-звонилку из стола и положил в карман, – когда ему нужно будет – он мне куда угодно дозвонится, хоть на северный полюс. Так что имею мнение, что нам нужно сходить посмотреть наших инженеров, выдать им информацию, какую им положено иметь, и объяснить задачу.

– Это уже давай сам, – Потапов усмехнулся, – моя работа другая.

– Да, пожалуй, сам. Хотя я тоже далеко не специалист в области радиолокации.


Я вышел из-за стола и вместе с Потаповым, в коридор и вниз, по лесенке.

Шум можно было услышать издалека – на втором этаже НИИ было настоящее столпотворение. Мне путь преградили двое, которые тащили куда-то по коридору диван. Я пошёл за ними, Потапов хотел было уже их приструнить, но я его только по плечу хлопнул:

– Брось. Пусть распоряжаются в НИИ как у себя дома.

– Ты уверен?

– Да. Сейчас убедишься.

Ещё двое держали высокие двустворчатые стальные двери открытыми, когда диван заносили. В кабинете было полным-полно народу. Следом за диваном, зашли и мы.

– Товарищи, – как только диван поставили, я повысил слегка голос, – Товарищи, все здесь?

– Нет, а вы кто? – ответил мне мужичок, который имел интилигентный вид и в очках таких смешных.

– А я руководитель этого балагана. Номинальный, – усмехнулся я, – где там остальные? Сходите за ними, приведите, начальник должен речь толкнуть.


Кого-то из молодых послали и вскоре он пришёл вместе с остальными – всего человек получилось около пятидесяти. Много. Целый митинг.

– Товарищи! – мне пришлось повысить голос, – все здесь? Тогда буду краток. Вы все имеете прямое отношение к вопросам разработки РЛС – вон, я вижу товарища Абрама Фёдоровича. Вас что, на самолёте привезли?

– На самолётах, – поправил кто-то, – ну так что дальше то?

– Ок. Пру дальше как паровоз – ввиду начавшейся войны, и ввиду того, что городам даже в глубоком тылу, угрожают немецкие бомбардировки, необходимо развивать семимильными шагами тему радиолокации, раннего обнаружения. Вам будут предоставлены все возможные разведданные по развитию РЛС у наших заклятых союзников и врагов – немцев, британцев, англичан. Так же к вашему распоряжению практически неограниченные ресурсы, которые вы можете тратить – сколько душеньке будет угодно – ответственности за расход каких-либо материалов вы не понесёте. Задача проста – работать в этом направлении дальше, догнать и перегнать врагов и союзников в деле радиолокации. Про неограниченные ресурсы я уже говорил? А, говорил… так вот – они действительно неограниченны. Нужна тонна технического золота для экспериментов – берите, нужно сто тысяч ламп – день-два и они у вас будут. Нужно что бы то ни было – будет. Нужны расчёты – пожалста, у нас есть собственный вычислительный центр, который с радостью решит любую, абсолютно любую поставленную математическую задачу. Пугать их сложностью – что ежа голой жоп…кхм, – я закашлялся, – в общем – радуйтесь и печальтесь – кому как будет угодно, но вам предоставлен полный карт-бланш на любые работы. Вот товарищ Потапов, – кивнул я на Потапова, – если у вас возникнет необходимость в каком-то лабораторном или научном оборудовании – сообщайте ему, а лучше сразу списком. А теперь я отвечу на вопросы…

* * *

Вопросы, конечно же, были скромные, но касались они в основном оборудования, которое я могу предоставить им для работы, экспериментов, задач и так далее. Оборудование оказалось весьма скромное – я ожидал больших запросов, что к их удивлению им и сообщил.

Руководил этим балаганом Иоффе, Абрам Фёдорович, степенный мужчина уже далеко немолодой.

– Товарищ Киврин, в принципе, поставленная задача слишком расплывчата, чтобы мы могли обещать какого-то конкретного результата, – заключил он.

– А перед вами не ставится задачи. По моему настоянию модель работы будет другой – вам предоставят все ресурсы, такие, и в таких количествах, что раньше и мечтать вы о таком не могли, а дальше работайте. Просто поверю в энтузиазм людей и желание чего-то добиться.

– Что ж, – Иоффе вздохнул, – может и не зря вы в энтузиазм верите. И всё же, всё зависит не только от энтузиазма и материалов – ещё значение имеет цель, в каком направлении мы работать будем.

– А вот это уже определено. Необходимо развивать теоретические и практические основы советской радиолокации. То есть цель – создание как можно более совершенной радиолокационной системы. Изучите работы конкурентов и может быть, придёте к какому-нибудь существенному выводу, а дальше можете сами назначать цели.

Иоффе кивнул согласно:

– Вот это правильно. А границы дозволенного насколько широко простираются? Я имею в виду фонды.

– Снабжение у вас особенное. Не из министерств или ведомств, так что просите чего хотите, вообще что захотите. Правда, сильно различаются возможности это самое быстро достать, но достанем обязательно, это уже с гарантией. Насколько я понимаю, ключевое значение в вашей работе играют радиолампы и прочая элементная база?

Иоффе согласно и еле заметно кивнул:

– Верно.

– В таком случае пойдёмте со мной, посмотрите на заначку нашего радиолюбителя. Подпольная кличка Шесть-На-Девять.

В соседнем сверху кабинете Шесть-На-Девять устроил настоящий радиолюбительский рай. В прямом смысле слова – все сто двадцать квадратов этого помещения были заставлены стеллажами до самого потолка, а на стеллажах – пластиковые коробки с ячеистой структурой внутри – внутре у нея хранились неонки и другие радиолампы. В одну такую коробку вмещалось около ста радиоламп обыкновенных, и такими коробками были завалены все стеллажи. Сверху их прикрутили к потолку, чтобы не упали и даже не пошатнулись. Можно сказать, что три четверти объёма помещения, если не больше, занимали коробки с лампами.

Я зашёл в заначку Шесть-На-Девять, которую он создал не без моего участия – стеллажи то пришлось делать мне, как и наполнять их коробками…

Товарищ Иоффе пока что не высказал никакого удивления. Я сцапал с ближайшей полки коробку и открыл:

– Здесь хранятся радиолампы. Рабочие, то бишь для конструкторских работ.

Иоффе взял одну лампу в руки и почитал обозначение.

– Я такую пока не встречал. Что это?

– Так, маркировка… Понятно, двойной высокочастотный триод.

Иоффе с подозрением посмотрел на меня и вернул лампу в раскрытую коробку.

– Хорошо, а остальные?

– И остальные тоже. Здесь есть абсолютно полный комплект радиоламп, причём наилучшего качества. И ещё некоторые, которые секретны у наших конкурентов и не производятся официально. Их тоже есть у меня. Можете брать отсюда что и сколько захотите, если это конечно нужно для дела. Главное чтобы не барыжили ваши сотрудники лампами.

– Да за кого вы их принимаете? – возмутился Иоффе.

– За людей в годы войны. А годы будут очень непростые, поверьте мне, – слегка улыбнулся я, – минимум три года война продлится, и будет очень трудно, помяните моё слово. Я конечно буду стараться, чтобы все, кто работает в этом здании, были всегда сыты и откормлены, но не могу гарантировать этого.

Развернувшись, я пошёл на выход. Иоффе за мной.

– Примерно в таком вот ключе. Можете пользоваться всем, что здесь найдёте и ещё больше просить. Всё будет, главное – двигаться в нужном направлении. А нам нужно сократить отставание, при этом избежать копирования чужих чертежей. Хотя кое-что конечно можно у врагов позаимствовать.

5

Но глава партии не спешил со мной лично общаться. Это в книжках только каждый кто захочет может к нему дверь ногой открывать, в реальности Лаврентий Павлович с ним поговорил, даже презентовал ему многотомник о второй мировой войне, а после этого…


После этого ничего не произошло. Ну, кроме того, что Берия позвонил и извинился.

– Товарищ Киврин, я поговорил с Главным о вашем появлении…

– И?

– Он проинформирован. Запрашивал различную информацию по разным областям науки и техники, и особенно интересовался политической историей.

– Интересно. Но вы уверены, что это хорошая идея?

– В смысле?

– В том, что политическая история – имеет компромат на многих людей. Сами подумайте, нельзя осуждать людей за то, что они ещё не совершили.

– Но может быть готовы совершить?

– Может или не может… – вздохнул я, – явные предатели может быть. Но я хочу, чтобы товарищ Сталин и вы тоже поняли, что политическая ситуация менялась и меняется постоянно. И если с точки зрения будущего неверно судить прошлое, то же верно и в обратную сторону.

– Допустим, это я могу принять, – согласился Берия, подумал, повисел немного на линии, после чего сказал более твёрдо, – но всё же. Почему вы настолько против?

– Потому что со стороны великое видится лучше, – вздохнул я, – Товарищ Берия, давайте начистоту – я сильно уверен в том, что человеку вашего времени и такого склада ума, как у товарища Сталина, будущая история будет не по душе.

– Я тоже в этом уверен, – хмыкнул Берия, – и что?

– И то, что знание нехорошего будущего могут породить метания в настоящем, и ещё более плохое будущее. А я не хочу стать причиной серьёзных трагедий.

Лаврентий Павлович грустно вздохнул:

– Это я могу понять, но почему вы считаете, что случится именно так?

– Потому что история такая. Так уж получилось, вспомните послевоенную историю, сороковых и пятидесятых. То, что товарищ Сталин решил продолжать прошлую политику, довоенную, уже говорит о том, что на новые рельсы он переходить не намерен. И по-моему, практика прошедших тридцатых лежит в основе его мировоззрения. В то время как мир уже меняется, после войны он изменится окончательно. И тоталитарному, обозлённому на весь белый свет, откровенно нищему и идеологизированному до мозга костей, государству, в этом мире будущего уже не будет места под солнцем.

– Как будто у нас не было врагов, – возмутился Берия.

– Были, Лаврентий Павлович, Были. Давайте я вам перешлю документ ЦРУ, о политике США в отношении СССР в годы холодной войны.

– Документ пошлите с фельдъегерем, – отмахнулся Берия, – а на словах коротко можете сказать?

– Коротко? Очень просто. Пропаганда США в отношении Советского Союза – в том, что советский народ американскому братский, похож, и вообще, милые и няшные люди, которые очень плохо и бедно живут под игом коммунистической партии. Практически друзья навек, братья по разуму. И если бы не коварная компартия, то было бы всё ещё лучше.

– Ну тут понятно. И?

– В то же время в СССР велась очень агрессивная антиамериканская пропаганда. Очень агрессивная. Загнивающий запад, поганые империалисты, шпионы, враги, в общем – абсурд и демонизация америки всеми силами. Надеюсь, не надо говорить, кто перегорел первым и сдался на милость победителя? Всякий раз, когда пытались построить коммунизм, получалась невразумительная херня. Заканчивавшаяся сначала тоталитаризмом, потом всенародным сопротивлением и полным разрушением государственной власти. Даже в очень стерильных условиях, коих я здесь не наблюдаю.

– У нас хватает врагов внутри страны, это есть, но неужели ты думаешь, что они могут разрушить государство?

– Большое видится издалека. Лаврентий Павлович, тут дело не в том, какие предатели и что разрушают, дело в самом основополагающем принципе построения государства, который выбран таким образом, что просуществовать долго оно не сможет. Даже то, что советская власть дотянула до девяностого года – это не иначе как чудо – потому что дотянули на нефтедолларах с самотлорского месторождения. Рухнули цены на нефть – следом рухнуло и государство, сразу же. Так что пути два – или подстраиваться, или становиться большим вариантом Северной Кореи. Грустную историю этой страны я вам скину как-нибудь отдельным томиком. Про них немногое известно, страна закрытая, агрессивная и отсталая. Эдакая форма диктаторского дикарства.

– Давай без примеров, – мрачно сказал Берия.

– Без так без. Я свою позицию сказал – я не считаю, что товарищу Сталину станет лучше, узнай он в подробностях, к чему всё пришло и как пришло. А поверхностная и радикальная оценка будущих решений, без глубокого понимания политической обстановки – приведёт к тому, что всё станет ещё хуже. Принципы, на которых построено и продолжает строиться ваше государство – это порядок. Принципы упорядочивания.

– И что в этом плохого? – повысил голос Берия, – в порядке? Разве мало хаоса у нас на улицах?

– О, хаоса немало, – вежливо ответил я, – просто порядок это такая штука, которую очень легко нарушить. В то время как нарушить хаос практически невозможно. Поэтому принципы так называемой «свободы» – которые исповедывают страны капиталистические, западного мира, проще говоря – пиндосы и их прихлебатели, жизнеспособны. Они стремятся не установить под собой хрупкий, стерильный порядок, руководя всем и вся, а устроить полный хаос и в этом хаосе создать точки опоры государственной власти. Которая опирается на этот самый хаос, питается им, грубо говоря. И это уже жизнеспособно, поскольку человек – это источник хаоса. Человек всегда хочет, его потребности бесконечны и они источник хаоса.

– И? – требовательно спросил нарком.

– Капитализм – это установление законов в условиях хаоса. Перехват контроля над этим хаосом путём пропаганды, и его направление в нужном течении. В то время как практическая реализация социализма… каждый раз заканчивалась одним и тем же. Любая, от либералистической и относительно мягкой, до ультра-радикального идеологического террора, всегда одно и то же. Да и сама теория пропаганды, которую вы используете… В военное время пропаганда вообще столкнулась с огромным кризисом. В неё не верили. Все эти классовые методы мышления – ну не сработало оно.

– Звучит довольно пессимистично, что за пораженческие настроения?

– Пораженческие? Хех, поражение или победа – это ваше, но не моё, так что это из другой оперы. Я лишь рассуждаю о том, что если прямо сейчас выдать всю информацию обо всём этом товарищу Сталину, то мы получим по настоящему непредсказуемый результат. От падения в красный террор северокорейцев и пол-пота, до чехословацкого сценария с либеральным разложением. Ни то ни другое народу хорошо не сделает. Тем более, что сейчас у товарища Сталина есть война, и необходимость выиграть войну против колоссальной силы стран оси. И это потребует от товарища Сталина всех его моральных, душевных и интеллектуальных сил. Нагружать его ещё мрачными историями о будущем я не хочу.

– Почему мрачными? Разве у вас там всё так плохо?

– Для меня – нет, но для товарища Сталина это будет мрачным опытом. Потому что дикий капитализм походил на таковой в советской пропаганде только первые восемь лет. А потом его взяли под уздцы и всё более-менее стабилизировалось. Да и сами перемены в капиталистических странах, на которые вы, товарищи, ориентируетесь, серьёзно ударяют по самолюбию и идеологическому настрою советских граждан.

– Понятно, – мрачно заключил Берия.

– Наверное, чтобы вам было понятней ещё больше, нужно посвятить несколько недель кинематографу. Сделаю для вас подборку фильмов. И для товарища Сталина тоже. Это будет наиболее мягкой формой подготовки. Правда, в войну тратить время на фильмы – то ещё занятие…

– Если надо – потратим, – сказал Берия, – но ты прав, ситуация слишком нестабильная, время товарища Сталина и без этого слишком ценно.

– Тогда и говорить не о чем. Как будет хорошее настроение – будет время подумать.

– И всё-таки политически вы ненадёжный товарищ, Киврин.

– Хех, у нас разные представления о политической надёжности. И о том, что вообще нужно считать таковой, – я покатал карандаш по столу, – к примеру после войны. Когда народ исстрадался, отдал жизни, здоровье, на благо родины. Но пропаганда содрала лоск с действительности, и показала людей как есть. Без социалистических прикрас. Казалось бы – это было совершенное время для начала строительства нового строя. Жизнеспособного и могущественного – народ объединился, народ более чем доверяет, но вместо этого товарищ Сталин продолжил довоенную политику. То есть – затягивание гаек, диктатура пролетариата, репрессии, и так далее…

– И что?

– А то, что это УЖЕ не зашло народу, – я отбросил карандаш, изменив тон на суровый, – То, что успешно применялось против кучки гражданских барашков, не сработает против человека, который за четыре года десятки раз лез под пули с оружием в руках и голыми руками немцам шеи сворачивал. Которому руки или ноги на войне оторвало. Не запугали. Я читал воспоминания, многих людей. И говорится в них примерно похожее. То, что до войны вызывало страх, после – вызывало недоумение, обиду и разочарование. Люди привыкли к смерти, их не запугать, а убеждать словом разучились. Вернее, никогда и не учились, – буркнул я, – кричалки и лозунги уже не зайдут. Разве что для самых маленьких в пионерлагере, и то потом мозги растут, и нужно уже грамотно создать пропаганду.

– Ух, – Берия выдохнул, – разве это невозможно?

– Как оказалось – практически невозможно. Пропаганда должна опираться на реальность, ловко обыгрывать её. Лаврентий Павлович. Я выступаю лишь за то, чтобы вы и товарищ Сталин, учли кое-какие вещи и воспользовались ситуацией с войной, чтобы начать строительство нормального, светского, цивилизованного государства. Такого, которое не повторит судьбу Советского Союза. Такого, которое может существовать долгое время, без массового промывания мозгов и закрытых границ. Чтобы можно было смотреть иностранцам в глаза и не стесняться ни за себя, ни за своё отечество.

– А ты что, стесняешься своей страны?

– Я нет, – рассмеялся, – А вот советские граждане… нда… Тут уже всё хуже. В конце концов – у меня с вами могут быть и разные цели. Свою цель я только что сказал – цивилизованное, долговечное, надёжное государство, с работоспособной экономикой, способное существовать в хаосе мировой политики и неуязвимое для пропаганды наших извечных врагов. Впрочем, знай вы какой хаос будет в политике в будущем, согласились бы со мной.

– Так. Хорошо. И что, по-твоему, может это обеспечить? Предметно? – Берия был настроен на торги.

– Ну… для начала – строго рыночная экономика. И строго под руководством коммунистической партии – как у товарищей китайцев сделано. Когда узкоглазые перешли на рынок, у них началось экономическое чудо и из сотой экономики мира они за пару десятилетий взлетели на первые места. Но получилось у них не потому, что рынок такой охуенный, а потому что за всем этим зорко следила и следит до сих пор коммунистическая партия, и жёстко пресекает то, что в обычных условиях рыночной экономики служит её ограничителем – олигархат и монополии… Про эксплуатацию я говорить не буду – Китайцев так много, что их эксплуатируют так, что рабы на их фоне кажутся лентяями. У нас столько граждан нет, но всё же, следить за соблюдением трудового законодательства и пресекать нелегальный бизнес – самое оно. Подумайте, сколько у нас ресурсов, граждан… Если создать эффективную рыночную экономику, которая будет платить налоги, то государство будет иметь огромные доходы. В конце концов, варианта два – либо мы продаём нефть, газ и прочие ресурсы, либо мы учимся делать рыночные товары и продавать их. Третьего не дано. Третье – ничего не продавать и медленно деградировать на фоне соседей. Потом – проклятие ресурсов, довлеющее над Россией. Сначала зерно, потом нефть – в любом раскладе, от этого проклятия нужно избавиться.

– У нас ситуация, знаешь ли, – хмыкнул Берия, – не до строительства государства.

– Самое время начинать, потому что чем сложнее ситуация, тем легче проходят нововведения… И чем меньше нужно переделывать, тем легче делать. Перед разворотом притормаживать принято, – я зевнул, – вот что, Лаврентий Павлович, провентилируйте вопрос огнестрельного оружия.

– Что за вопрос?

– Я о его широком распространении на руках граждан. Война, в тылу у каждой мелкой шестёрки наган есть, у граждан на руках вскоре появится тоже масса огнестрела. Наградное, служебное, нелегальное, припрятанное на всякий случай и так далее.

– Да ты о чём, у нас на местах такая жопа творится…

– Вот об этом и речь. Наличие у граждан оружия существенно снижает градус напряжённости на местах. Потому что на вооружённого человека как-то не возникает желания бочку выкатывать. «Перегибы», так сказать, на местах, могут прекратиться, едва начавшись. Сколько раз это подтверждалось опытом некоторых стран.

– Могут быть эксцессы. Попадёт оружие не в те руки и…

– Распространение оружия по уголовному миру произойдёт в любом случае, причём очень широкое распространение. От этого никуда не сбежать. Применяя ранее пропагандируемый мной метод управления – вместо тотального запрета, который мы не в силах будем обеспечить на сто процентов, следует разрешить и установить строгие правила применения огнестрельного оружия, которые мы можем заставить выполнять. Важен сам принцип – вместо того, чтобы пытаться тотально и жёстко контролировать – направлять ситуацию в нужном направлении. Мягко, но абсолютно непреклонно. Чтобы без жёстких мер.

– Ты даже не представляешь, насколько это обширная тема, – вздохнул Берия, – тут столько подводных камней…

– Это я как раз отлично представляю. А так же понимаю, что советская система управления имеет одну особенность – на местах, как вы выразились, перегибы случаются уж слишком часто. Я понимаю, что, скорее всего, последуют преступления, но в том то и смысл, что нарывы будут вскрываться раньше, чем гной расползётся по окружающей системе и поразит здоровую часть. В конце концов, зачем самим руки марать о всяких пидарасов, когда граждане с ними справятся намного эффективнее? – я только усмехнулся.

– Запрет всё же более эффективен, – не согласился Берия, – и нет эксцессов.

– Запреты… советская власть за своё существования запрещала слишком много всего. Запрещала и секретила. Вплоть до того, что массив запретов и секретностей стал таким, что к ним перестали относиться серьёзно. Запрещено – это значит нежелательно, не более того. Я же об этом имею специфическое мнение. Когда государство слабо – оно не может контролировать, поэтому запрещает. Любой запрет – это слабина, а накопление критической массы запретов – приводит к размыванию их строгости. К концу советской власти массив запретов распространился настолько, что к ним уже никто всерьёз не относился. Ну и последствия соответствующие – полная потеря осознания правового поля, в котором нужно оставаться.

– Преступность? – осведомился Берия, – разве милиция с этим не боролась? Куда смотрели, мать их?

– Это пропитало советский быт настолько, что выжить, ничего не нарушая, было невозможно. Поэтому у меня вызывает недоумение ситуация, когда государство вводит запреты, соблюдение которых не может контролировать. Или даже не контролирует, потому что проконтролировав – обрушат часть экономики. По всему выходило так, что партия и правительство жили в своём собственном, изолированном мирке, в котором царил социализм и законность, мирке, наполненном красивой статистикой, великими достижениями, идеологией и всем прочим хорошим… В то время как народ, девяносто процентов населения, жил в реальном мире. Где закон нарушают все и всегда, живут как получается, партию считают какой-то оторвавшейся от реальности прослойкой аристократии, которая жизнь видит только из окна служебного автомобиля. Мельком. У государства свои герои, у народа свои, у государства своя статистика, у народа своя. И всё у них порознь. Я не хочу, чтобы в итоге так получилось.

– Нда… антиутопия какая-то, – вздохнул Берия, – скажи честно, именно так было?

– Да. Это я скажу уверенно и чётко.

– Вот же… – цыкнул зубом Лаврентий Павлович, – ладно, считай, впечатлил меня. И при чём тут твоя инициатива?

– А при том, что обеспечить безопасность граждан ни сегодня, ни потом, мы не сумеем. Запретить наглухо тоже сразу не получится. На контроль тратится больше сил, но и выгода больше. И главное – государство, контролирующее, а не запрещающее, существует долго. Потому что запрет равноценен утрате контроля. Честно говоря, мне хотелось бы своих ребят из НИИ поголовно вооружить, если нельзя к каждому приставить по охраннику – потому что боязно за них. Уголовщина процветала, процветает и будет процветать.

– Ладно, мы что-нибудь придумаем, – отмахнулся Берия, – ты с радистами хорошо разобрался? Когда можно ждать от них конкретных, предметных результатов?

– Явно не сегодня, – улыбнулся я, – и не завтра. Не надо ставить им сроки – я обеспечил их всем необходимым с лихвой, выдал им чертежи текущих и проектируемых английских, немецких и американских РЛС, обеспечил всей элементной базой, так что они опираясь на них, разрабатывают что-то своё. Видел у них сегодня на кульманах параболические антенны, скорее всего нас ждёт что-то, превосходящее конкурентов.

– Сроки жмут.

– Это понятно. Но тут уже ничего не поделаешь – спешка нужна при ловле блох, а у нас техника. Да, кстати, я тут нашёл у себя в закромах памяти один самодельный внедорожник… вам понравится. Стилизован под эмку, очень мощный и проходимый. Правда, его можно взять разве что как прототип, но впечатляющая машина.

– Буду рад посмотреть, но потом, – ответил недовольно Берия, – ладно, я понял тебя. Поговорим позднее.

– Хорошо.

* * *

Внедорожников есть масса. Самых разных. И производились они самыми разными, в разное время, особо любимыми у меня были только два – ГАЗ-69, козлик, крокодил, и Т-98. Оба проектировались самостоятельно, без родительской модели, так же, как и знаменитый УАЗ-бобик, но бобик не вошёл в этот список. Т-98 это громоздкий, тяжелобронированный автомобиль, стоящий целое состояние и используемый всякими понтовыми личностями. Козлик тоже хорош, особенно я думаю, он был бы хорош сейчас, в годы войны, когда красная армия испытывает постоянную нехватку всего. Ну… пока ещё не испытывает.

На основе собственного проекта, видел, хвастались люди, своим внедорожником, стилистически подогнанным под хот-род тематику. То есть под машины тридцатых годов. Называли эту машинку «гиперион», и внешне она походила на располневшую помесь «Тигра» и «М1», эмки. Кузов в стиле тридцатых годов, с вытянутым носом, и эта машина в своё время меня очень впечатлила своим стилем и эффективностью.

Двигатель под капотом V8, на 535 лошадей, шевроле-перфоманс. Громадина. Двигатель мощный, автомобиль – зачётный. Я видел его мельком, но теперь мог создать – жаль, что вспомнил о нём слишком поздно! По большому счёту… толку то, если двигатель требует уникального топлива? Но толк в нём всё-таки был, своеобразный – мощный внедорожный автомобиль, способный конкурировать с Тигром на бездорожье, при этом стилизованный так, что не вызывает у людей лишних вопросов.

Если поставить на него нынешние двигатели, вдесятеро слабее, то конечно же, толку от него будет меньше. Но всё равно толк будет – его системы и прочая механика всё-таки из будущего. Рама от какого-то внедорожника, переваренная под другой размер. Колёса – таких в союзе не производят…


Я захотел просто как мальчишка покататься на нём – вот пропёрло меня, и создав такой гиперион в сарае около НИИ, под навесом – а навес соорудили для соображений секретности, запрыгнул за руль. Ох, как же в нём удобно! Намного лучше, чем в газике! На порядок лучше. Кожаные кресла, с хорошей боковой поддержкой, уютными подголовниками. И электроника в машине обильна…

Я кажется обещал товарищу Потапову, что обучением его займёмся. Он хотел научиться шоферить, остальные тоже хотели. Самое время сейчас устроить базовые уроки…

Только в качестве машины для первоначального обучения моя, напичканная электроникой, машина, не подойдёт. Нужно что-то гораздо более примитивное. И учиться нужно подальше. Поэтому вылез из машины и пошёл в здание, искать Потапова.

На втором этаже встретил Иоффе, он шёл вместе с кучкой своих подчинённых, что-то им объясняя. Поздоровкались.

– Как успехи? Наметили план работ?

– Пока ещё только думаем над этим, – сухо ответил учёный, – в общих чертах вроде бы понятно, что нужно делать, но предметно нужно проводить много расчётов и проб.

– В таком случае не стесняйтесь использовать ресурсы нашего института как только захотите, – улыбнулся я, – удачи вам в работе. Сегодня меня не будет, Потапова тоже, так что если что – обращайтесь к Шесть-на-Девять. Телефон его знаете?

– Да.

– Тогда я убёг.

* * *

4 часа спустя.

* * *

Выезд на бездорожье – это вам не весёлые покатушки по грязи, сидя у себя в кабине и наслаждаясь комфортом. Поехали мы красиво – в тридцати километрах от мск съехали с дороги и погнали – поначалу была просто прикатанная просека, озеленевшая настолько, что по лобовухе стегали ветки, и было хреновато видно, куда это вообще ведёт. Но всё хорошее, как и такое, лёгонькое бездорожье, быстро закончилось.


И начался настоящий кошмар для машин и людей – зря я, наверное, потащил Потапова за собой. Он, несчастный, на уазике, форсировал вслед за мной грязевые заносы – дорога дальше превращалась в направление, по которому не проехала бы ни одна советская машина, и разве что люди могли проходить. А после кустарника – мы выехали в лес. И вот тут уже начались приключения – пережив тряску и всё прочее, пришлось медленно ползти по лесу, вписываясь между деревьями.


Сильно накренившись, Потапов всё же сумел проехать участок с грязью, и связался со мной:

– Киврин, нам далеко ещё ехать?

– Далеко. А что?

– Да что-то мне перестала нравиться идея. А ну как заплутаем в этом лесу.

– Куда-нибудь да выедем. Если карта не врёт – то выехать мы можем на дорогу, что в тридцати километрах бездорожья вперёд. Так что поехали дальше.

– Ух, ну как знаешь, – ответил он.

Пробираться было трудно, машины же показали себя выше всяких похвал. УАЗик не такой уж всепролазный, по сравнению со специализированными внедорожными автомобилями, но тут и не особо тяжёлая трасса – так, даже не трасса, а обычный подмосковный лес с глинистой и местами размытой почвой. Мы проехали через подлесок и дальше попали на большую поляну. Вот тут я настоял на том, чтобы Юра поколесил туда-сюда, освоил основные возможности машины. И он согласившись со мной, честно начал просто нарезать по поляне. Тут в центре поляны была лощина с откосом, местами крутым, поэтому Юра по моему настоянию, начал форсировать этот откос, раз за разом – съезд на него и подъём…


Зато при выезде начались приключения – дороги не было, а объезд через подлесок перегородили упавшие сухие деревья, так что пришлось остановиться и начать работать бензопилой. Вернее, работал бензопилой я, поскольку ни бобик, ни мой понтовый внедорожник, не сумели бы растащить их – пришлось создавать на месте уже третью машину. А именно – гусеничный тягач АТ-Т. Помесь танкового шасси и кабины от ЗИСа, огромный и тяжёлый тягач. Я создал его в подлеске, и начались мучения – потому что по какой-то причине тягач был новый – то бишь точно такой, какой сходил с конвейера, и не заправленный. Без бензина и масла, а такую махину заправлять – это ещё уметь надо. Так что пришлось мне потрудиться, чтобы завести этого монстра. Но зато результат оправдывал все вложенные силы. Кабина была ужасно неудобной, заводился он как танк, перед водителем – две ручки, причём защемить между ними палец было вообще легко. Но тягач развернулся практически на месте, рыкнув двигателем, и дальше дело техники.

Вместе с Юрой зацепили ствол дерева стальным тросом, обмотав несколько раз, и забравшись в тягач, я легко растащил дерево, получилось просто восхитительно!


Приключение из разряда тех, о которых даже сказать нечего. Вроде бы и хотелось сказать, но тут видеть надо. Как рычат моторы, как переваливается из стороны в сторону, словно корабль на волнах, автомобиль. Как колёса поднимают фонтаны брызг из грязи и земли, вцепляясь в грунт и с каким невероятным чувством, машина движется вперёд, преодолевая все трудности.

Какой огромный задел в эту машину вложили создатели, и как она проходит там, где не стал бы даже зверь пробираться. Вот это были впечатления, о которых бесполезно рассказывать, но впечатлений – по самые гланды. Всё-таки я обкатил эту машину, новую для себя, и узнал, чего она стоит. А стоит она многого – пятьсот с гаком лошадей под капотом, четыре огромных колеса, низкие обороты – не её стихия, а вот на средних она лезет как сумасшедшая.

В итоге мы вылезли через просеку на дорогу, чуть было не перевернулись, но вылезли. Юра получил впечатлений на всю жизнь, я так думаю.

– Ну что, товарищ Юра, накатались? – я включил верхний ряд фар.

– Не то слово, – Потапов был выжат как лимон, уставший, – накатались.

– Раз ты выдержал эту поездку – то в городе теперь будет намного проще. Нигде так не прочувствуешь машину, как на бездорожье. А в городе можно расслабиться за рулём, машина уютная, удобная, дорога ровная… Давай я сделаю бак с водой, ополоснёмся, и в НИИ возвращаемся.

* * *

Утро красит… а, ладно, не буду, утро красило только меня, поскольку я превосходно выспался, начал утро со свежемолотого кофе и спустился довольный вниз, на первый этаж, куда вернулись наши работнички автомобильной промышленности. Ну, совсем грубо говоря – ведь ЛПБ не стал мне выделять в работники ценных кадров – скорее собрал кого ни попадя, по шаракам да третьеразрядным институтам. Таких мэтров, как Грачёв или кто-то его уровня – у нас нет и скоро совсем не останется!

Работнички были в плохом настроении.

– Эй, чего такие грустные, ребят? – я ворвался в их кабинет как свежий сквозняк – стремительно и неожиданно, – чего раскисли, носы повесили?

– Так война же, – ответил мне один из них.

– Ну и чего с того? Война войной, а обед по расписанию, так что собрали мозги в кучку и начинаем важную работу.

Общий плохой настрой никуда не делся, так что пришлось чуть повысить голос:

– А ну прекратили сопли распускать! Вас то на фронт никто не отправляет и отправлять не будет. Так что хватит, у всех война, что нам из-за этого теперь, последний долг родине не отдавать? Вы прыгать до потолка должны, у людей карточки и голод, а у вас снабжение по высшему разряду. Себя и свои семьи прокормить сможете, так что слушать упаднические настроения я не намерен. Тем более – от тех, кому миллионы людей сейчас завидовали бы чёрной завистью! Все на выход, сейчас дам вам боевую задачу, и попробуйте только не выполнить!

Вроде приободрились, начали вытягиваться из кабинета. Я вышел на двор… Двор НИИ – это площадка примерно двадцать метров в ширину и шестьдесят в длину. В будущем из такой площадки сделали бы парковку, но сейчас здесь полупарковка – машины стоят около въезда на территорию. А дальше…

Если у нас есть тридцать рыл, которые разбираются в автомобилях, но местных, то есть не слишком секут в хороших тачках, то можно вместо того, чтобы прессовать их по направлению требований, потребовать от них повышать собственную квалификацию. Лучший способ – решение сложных технических задач.

– Слушать сюда. Пока что вы недостаточно опытны и компетентны для разработки крупной и сложной колёсной техники. Поэтому я доверю вам разработку спецтехники, а именно – вот такого вот, – с этими словами я сорвал брезент, которым был укрыт…

Мотоблок.

Да, самый обыкновенный мотоблок. У людей, что называется, упало.

– Это что за… – кажется, даже Маликова пробрало.

– Давайте не будем ставить перед собой слишком сложные задачи, чтобы не пришлось потом их благополучно проваливать. И начнём с самого простого.

– Нет, ну это…

– Ах, это, это то, что спасёт родину. Фигурально выражаясь, – я облокотился на рукоять мотоблока, – как вы знаете, война очень сильно ударила по народному хозяйству. Металла в стране не то чтобы в избытке, топлива тоже, производственные мощности, способные производить трактора – работают на производство танков. В тылу сейчас уже разгорается жесточайший кризис, а немцы семимильными шагами оккупируют территорию Советского Союза. В таких условиях людям выжить проблематично, и ключевое значение в голоде имеет невозможность самостоятельно обрабатывать землю. Хоть руководство и уверено, что только колхозы спасут родину, увы, это работает, скажем так, сомнительно. А недавний декрет, который разрешил гражданам распахивать землю – всё равно что суп без ложки. Поэтому для того, чтобы дать простому человеку возможность деградировать обратно в малограмотного крестьянина и распахивать земли – необходимо обеспечить их соответствующей техникой. Мотоблок – это идеальная замена крестьянской лошадки, и при этом не подлежащая никакой регистрации, поскольку является, по сути – моторизированным инструментом. Из особенностей хочу отметить, что мотор в этом мотоблоке никуда не годится – на его место следует поставить мотор от мотоцикла DKW-125, мощностью три лошадиные силы, в остальном… в остальном конструкцию стоит наглейшим образом скопировать с этого прототипа. Испытания… – я огляделся, – во, разрешаю распахать вон тот газончик, и посадить там морковку.

– А двигатель DKW взять где? И разве это нормально, просто взять…

– У немцев? Да у немцев теперь можно брать что угодно, они враги. Задачу поняли?

– Задачу то поняли, только на такую ораву инженеров этого маловато будет, – сказал смелый Маликов.

– А, ну если маловато, тогда выдам сразу и следующую по списку задачу. Пойдём со мной…

* * *

Если так посудить – я прям воспитывал не будущих мэтров автомобилестроения, а каких-то любителей велопрогулок. Но… должен отметить весьма интересный факт, ребята очень и очень сообразительные. Тем временем, всё, что я начинал, начинало двигаться в своём направлении, а мне оставалось только наблюдать и делать выводы. И что более важно – двигаться вперёд, оставляя всё это позади.

Сейчас хотелось развивать технологии, а какие есть серьёзные направления для развития? Первое – авиационная отрасль. Вторая – электроника. Третья… третьего не дано. Собственно, вот и всё, остальное будет бултыхаться туда-сюда, и в конце концов придёт к чему-нибудь. Если рабочие успешно справятся с портированием немецкого моторчика на мотоблок марки «Нева», то я может быть создам партию – для сельского хозяйства. Это мне ничего стоить не будет, а пользу потом принесёт немалую.

И раз уж я окончательно разделался с электроникой, пора взяться всерьёз за авиационную промышленность. Вообще, учитывая мою способность – наиболее выгодно её применение там, где численность имеет меньшее значение по сравнению со сложностью. Скажем, производить реактивные двигатели – вот это дело. Потому что каждый стоит целое состояние. Но перед тем, как влезать грязными сапогами в авиационную отрасль, следует для начала хотя бы получить лицензию пилота, а Берия обещал, что покумекает над обучением. Я не пропускал ни одного авиашоу, так как любил их, так что по самолётам у меня возможности были богаче всего.

Пришлось позвонить Берии и напомнить. И через час уже ко мне в НИИ приехали. Звучит довольно угрожающе, да? Приехала машина, эмка, на ней два человека в военной форме, и начали ломиться через КПП, впрочем, капитан НКВД в лице Потапова, который быстро появился, сбил с них энтузиазм, а потом и я потихоньку подтянулся. Встретил их на проходной.

– Юр, всё в порядке, не надо никуда звонить, – остановил я Потапова, который всерьёз начал интересоваться, что это за личности появились в НИИ.

– Это к тебе? – резко повернулся он.

– Да, товарищи лётчики. Вчера ты учился вождению, сегодня я хочу обучиться пилотировать немножко самолёт. Товарищи, будем знакомы, Киврин, Филипп Филиппович, директор НИИ.

Один из приехавших был солидным, второй – молодой, лет двадцати пяти от роду, улыбчивым, похож на гагарина, только худощавей.

– А, это за вами нас послали. Я Осипов Степан Степанович, руковожу Тушинским аэроклубом, это наш главный инструктор, – представил он своего товарища, – Товарищ Гаршин. Нам позвонил не кто иной, как нарком внутренних дел и велел немедленно прибыть сюда и узнать на месте, что нужно.

– Ну удружил, – вздохнул я, – если коротко – нужно одного меня немного обучить пилотированию самолёта. За штурвалом я никогда не сидел, вкратце чем крыло от элерона отличается – знаю, времени у меня полно.

Степан Степаныч удовлетворился таким ответом:

– Вот это хорошо, а то напугали нас до икоты, мало ли, что может случиться. Вы с нами поедете, или как?

– С вами, с вами. Приступить нужно немедленно, подготовку провести всестороннюю, если это возможно. Теорию я постарался выучить самостоятельно – надеюсь, что начнём мы с её проверки и далее по списку.

– Тогда хорошо. Найдём для вас самолёт, проведём инструктаж, полёты с инструктором.

– Не стоит, самолёт я привезу свой, – улыбнулся я.


Теорию я более-менее выучил. В том плане, что прочитал всего три книжки – одну на русском, две на английском, американские, подробная теория, которую нужно знать обучающемуся на лицензию пилота. На самом деле там не так уж и много, времени у меня свободного – навалом, всё работает без меня, поэтому как-то так. Степан Степаныч только коротко пожал плечами и бросил взгляд на Гаршина:

– Поручаю это дело тебе.

– Очень хорошо, – Гаршин протянул мне руку, – Зовут меня Сергей, будем знакомы.

– Филипп, – представился я – как-то неправильно без отчества. Не люблю такие обтекаемые имена, в которых дефицит согласных, – можем немного пообщаться у нас в НИИ, место найдётся. А лучше сразу в меня в кабинете.

– Как будет угодно, – улыбнулся Сергей, – Пошли. Нас пропустят-то?

– Да, Юр, будь добр, сделай товарищу Гаршину постоянный пропуск.

* * *

Много ли значат в подготовке пилота авиасимуляторы? Ну давайте разберёмся. Реального полёта они не заменят это сто процентов, сравнивать авиасим и реальное пилотирование – всё равно что автосимулятор и реальное вождение. Однако, сейчас лётчики вообще подготавливаются без какого-либо симулятора. Почему же их повсеместно используют в аэроклубах и школах?


Подготовка на полноразмерном тренажёре, с проекционным экраном, кабиной, имитирующей настоящую и так далее – в чём-то эффективнее, нежели подготовка на реальном самолёте. На реальном самолёте нельзя смоделировать погодные и климатические условия, и отрабатывать соответствующие действия пилотов, в то время как на тренажёре – запросто. Самые понтовые тренажёры стоят миллионы долларов, почти как авиалайнер, выпускаются производителем самолётов для обучения полёту на них… Военные же тренажёры вообще не имеют реальных конкурентов – потому что боевую обстановку нельзя сымитировать с такой же достоверностью. Ну или это будет стоить целое состояние и требовать участия истребителей, расхода ракет и так далее.

Тем не менее, у меня не было большого, полноценного авиатренажёра. И я задумался – а собственно, почему бы не заняться его созданием? Для нужд ВС СССР, конечно же. К сожалению, я самолично никогда… – тут я оборвал себя на мысли.

Ёбаны кочерыжка, вы когда-нибудь были в павильонах МАКСа? Да там экспонируется вообще всё! Двигатели, системы шасси, модельки самолётов – я даже видел там маленькую модельку самолёта, сантиметров сорок в длину, которая полностью имитировала взлёт. То есть двигались закрылки, крутились моторы, убирались шасси, сияли посадочные огни, даже фара и та включалась при приземлении.

Там я видел тренажёр. Это было в две тысячи… не помню каком году. Но толку то мне с тренажёра авиалайнера? Разве что взять оттуда кое-какие механические части и проектор. Но на него нельзя натянуть флайтсимулятор. Ни MSFS, ни X-Plane, знакомые мне, ни их аналоги, которые ещё хужей.

Как бы то ни было, мы зашли в кабинет, Гаршин удивлённо окинул кабинет взглядом. Обстановочка в нём становилась постепенно лучше и лучше – я работал над этим. Совещательный стол убрал, поскольку кроме Шесть-На-Девять и Поэта с тремя кодерами-математиками, у меня в кабинете никого не бывает. Юра только, но Юра не сидит за столами. Постелил ковёр, почти персидский, я точно не знаю, какой, устроил красивую подсветку – не пожалел светодиодной ленты по периметру. В общем, было где развернуться – пространства то много, метров тридцать квадратных занимал мой кабинет, шкафы, кресла, диван, я хотел даже поставить настоящий дровяной камин, но поскольку это было муторно – поставил простой электрический. Стилизованную такую инфракрасную обогревалку.


– У вас здесь довольно уютно, – сказал Сергей, – стесняюсь спросить, а где вы такой камин достали? Электрический?

– Да. Хотя настоящие дровишки получше будут. Такой уже нигде не достать. Сергей, вы у нас лётчик?

– Лётчик-инструктор, – кивнул Гаршин, – что ж, вы говорили, что уже изучали теорию? В таком случае давайте сразу перейдём к экзаменации по теории.

– Кроме теории, касающейся конкретной модели самолёта. Вот это я не учил и не знаю.

– А, это без разницы, – махнул он рукой, – теоретическая подготовка делится на несколько пунктов. Аэродинамика – изучает аэродинамику самолёта и воздушные явления; техника – изучает основу строения самолёта – то есть его части, механизмы, органы управления и так далее, и наконец – порядок действий, который разделяется на операции. Взлёт, посадка, маневрирование, связь с землёй, действия в чрезвычайных ситуациях и так далее. Отдельно от всего этого стоит поведение в случае экстренных ситуаций – штопор, сваливание, отказ систем, климатические ЧП и многое другое. Начнём?

– Пожалуй, – согласился я, – начнём…

* * *

Какой самолёт для обучения лучше всего? Ну тут даже думать лишний раз не надо – конечно же это тот, который легче всего сажать. Тут уже предстаёт выбор из двух вариантов – либо классический «внедорожный» самолёт с укороченным пробегом, или самолёт с парашютной системой спасения – на тот случай, если всё станет совсем плохо.

Подумав хорошечно, я решил, что шанс убиться в процессе посадки гораздо больше, чем в процессе какого-нибудь ЧП высоко в небе, поэтому следует отдать предпочтение легкоуправляемым и легкосажаемым самолётам. Из вариантов были – цессна или пайпер-куб. Пайпер наиболее соответствовал реалиям времени, поскольку был самолётом, так сказать, нынешней эпохи. Поэтому далеко позади оставил конкурентов пайпер – к сожалению, в советском союзе не было ничего похожего на него. ПО-2 – деревяшка, АН-2 – громадина сельскохозяйственная, а пайпер – идеальная летающая табуретка с коротким взлётом и посадкой, да ещё и достаточно прочная.

Поэтому с утра в Тушино я вёз не что иное, как пайпер J-3, применяемый в американской армии. Думаю, после него – если не случится эксцессов, можно будет уже подняться в воздух на чём-то более серьёзном. Если, конечно, я вообще сумею подняться в воздух…

Привёз самолёт на прицепе, знатно его перевязав со всех сторон. Само Тушино… Что ж, понта было много. Бетонированная ВПП только одна – и две грунтовые. Это в столице великой и могучей, как любят говорить патриоты, державы с атомной бомбы. Одна бетонка, и то рулёжная дорожка к ней никакущая. Через КПП я проехал с большим трудом, и сгрузил самолёт с ещё большим трудом, в районе аэроклуба. Как я узнал, у аэроклуба вообще нет бетонированной полосы, молчу уж про асфальт. Нет, тут срочно нужно звонить куда надо и снабжать их аэродромными плитами и асфальтом, чтобы сделали нормальную посадочную полосу. Срочно. На стоянке стояло два повидавших виды ЛИ-2, рядом с ними ангары, в которых тоже что-то стояло – ангары приоткрыты, но путь-дорожка моя вела в другой конец лётного поля – здания аэроклуба располагались с другого конца, и имели собственную стоянку и свою небольшую полосу. Около аэроклуба стоял настоящий музей ретро-самолётов – четыре ПО-2, один УТ-1, и ещё один самолёт вообще непонятной конструкции. Какой-то монстрик тридцатых годов.

Выбравшись из тигра, я приступил к отвязыванию самолёта – он был стреножен по всем правилам транспортировки, максимально сильно – прицеп хорошо что нашёл подходящий. Стянул брезент, и начал отвязку. Вскоре около моего прицепа образовались люди – какие-то люди, которых я не знал. Просто следили за работой, не помогали даже. И уже скоро прибежал Серёга. Обитал он в одноэтажном здании аэроклуба, прибежал очень быстро.

– Товарищ Киврин, – он подбежал, – вы как? Доставили? О, это же американец…

– Пайпер-куб, – кивнул я, – пришлось выбрать его за самую простую посадку из всех.

– Ну… На таких мне летать не доводилось, – улыбнулся Серёга, – очень интересно. Помочь?

– Буду благодарен. А теперь давай его спустим.


Совместными усилиями мы по аппарели спустили пайпера с прицепа. И началось техобслуживание. В кузове было моторное масло. К сожалению, масел аутентичных времени у меня не было, поэтому пришлось на пробу заправить его маслом aeroshell. Бочку и канистры таких масел я видел много раз, поэтому проблем с созданием не возникло – в кузове было пять пятнадцатилитровых канистр, и ещё топливо. А именно – пять канистр бензина 100LL, авиационного. К сожалению, полностью аутентичного у меня не было.

– Серёг, помоги заправить эту херодрыгалу, – крикнул я, забирая из кузова канистру, – не так то просто.

– Ага, сейчас. А это что за масло? – он начал читать характеристики, – Ого. Откуда это?

– Оттуда, где уже нет. Поверь, это лучшее моторное масло в мире. Ну и бензин не худший.

– Ого. А не можешь отлить немного? На пайпере бак то явно не больше пятидесяти литров, а тут все двести.

– Могу, всё могу, – я пыхтя, дотащил канистру, – Серёг, всё, что мы не израсходуем – забирай себе.

– Вот это спасибо! – от лица Серёги, казалось, лучики солнечные отражаются, улыбка шо у Гагарина, только шире, – вот это по-нашенски.

– Давай заправлять это херодрыгало и проверим, работает ли.

– А что? Выглядит новым.

– Потому что новый, – наставительно поднял я палец, – но двигатель под топливо значительно хуже того, что есть.

– В смысле? Какие у твоего топлива характеристики то?

– Тебе зачитать? – я припомнил статы сотого авиационного, – октановое число сто, сортность сто тридцать, давление насыщенных паров до сорока девяти кПа, теплота сгорания сорок три и пять килоджоулей на грамм, ну и ещё много всего… В общем – у него сотый октан и сто тридцатая сортность.


По-моему, Серёгу удар хватил и он начал материться на непередаваемом авиационном фольклоре, закончив спич так:

– Ты что, …, химлабораторию ограбил?

– Почти. В любом случае, я не уверен, что оно запустится на таком топливе.

– Да х…ли ему сделается то, если топливопровод не разъест – будет работать как на любом другом. Но я всё же советовал бы разбавить топливо.

– Плотность может быть разная. В моём присадок нах…ярено по самое не балуй. Расслоится в баке и что тогда?

– А… – Серёга пожал плечами, – ладно, пох…й, попробуем завести. Где этот твой чудо-бензин?

– Лови.


Он принял у меня бак и открутив крышку бензобака, залил туда голубой бензин. Голубой – это потому что с красителем. Бензины авиационные маркируют по красителям, на всякий случай. Я же занялся заправкой бачка с маслом. Хорошо, что не забыл ночью зарядить аккумулятор. Забрался в самолёт и поставив его на ручник – стояночный тормоз, пошёл заводить. Процесс довольно простой – подойти к пропеллеру и дёрнуть изо всех сил. Чтобы самолёт не укатился, я ещё подставил башмаки под колёса, и начал крутить винт… Серёга же сел на место пилота и ждал. После шести раз, мотор завёлся – сначала относительно медленно, потом резко набрав обороты, заработал двигатель, чихнул, пыхнул, и зашумел… Я поскорее убрался – ветер поднимал пропеллер знатный.


Но факт есть факт – двигатель шестидесяти пяти сильный, рассчитанный на низкооктановое – с октановым числом до 60, топливо, завёлся. И не только завёлся, но и прилично работал. Потому что двигателю главное чтобы хватало этого самого октанового числа, иначе будет

Кабина у кубика очень простая – спереди место пилота, прямо за ним – инструктора. Приборов мало, слева-справа тесно, не развернуться, фюзеляж узкий настолько, насколько это возможно.

– Полетели? – спросил Серёга.

– Не, чё то я очкую. Давай постоим и посмотрим, как оно работать будет.

– Ну… Хорошо, осторожность никогда не вредит.


И я был прав. Топливо с намного большим октаном, чем нужно двигателю, привело к трагическим, для двигателя, последствиям. Он начал греться. Он начал охуенно быстро перегреваться, так что пришлось едва ли не тушить его – заглушили уже через десять минут работы на холостом ходу. Серёга просто закрыл бензокраник и двигатель заглох.

– Ну… что я могу сказать, бензин хороший, но не тот. Может всё же разбавим?

– А давай, – махнул я рукой, – попробуем. Я ещё попробую достать топливо более подходящее.

– Ну как знаешь. Хотя… а, ладно. У меня то бензин подотчётный, особенно сейчас – на подготовку почти не выделяют топлива. Так, три капельки, и крутись как хочешь – а у ребят потом нет налёта.

– Нда, плохая история. Ладно, я сейчас кое-куда съезжу, попробую достать подходящее топливо, а ты пока никуда не уходи.

– Погоди. Нам же нужно бензин тут, в этом самолёте слить?

– Знаешь что, разбавь его тем, что есть, и проверь, как оно будет греться. А я пока съезжу и разберусь с топливом, хорошо? Через часик вернусь.

– Договорились, – тут же согласился Сергей и я пошёл в сторону своего тигра, стоящего прямо рядом со стоянкой самолётов…

* * *

Во второй раз я уже не лоханулся точно так же. Чем вообще низкооктановый авиационный бензин отличается от автомобильного? Допустим, АИ – значит Автомобильный, с октаном по Исследовательскому методу. Исследовательский и Моторный – разные методы вычисления октанового числа бензина. В авиации, как правило, исследовательский метод не применяют.

Немногочисленные присадки… особого значения не имеют. Более того, некоторые двигатели заправляют бензином АИ-95, и ничего с ними не случается, рассчитаны на это.

Самый-самый говёный авиабензин, который я мог создать – Б-70. И то, только потому, что его применяют как растворитель – и тем не менее, Б-70 – это отличное и по меркам сорок первого года – едва ли не превосходное топливо. Итого – второй созданный мной Пайпер, привязанный к машине, заправленный топливом Б-70, проработал четырнадцать минут на взлётном режиме до перегрева. В то время как инструкция допускала использование взлётного режима не более пятнадцати минут подряд, в течении одного часа, с последующим охлаждением. То есть – мотор идеально принял топливо-растворитель Б-70. Бензин просто идеален.

Порадовавшись тому, что у меня получилось, я на радостях создал пустую цистерну-прицеп, пятьсот литров, и залил её топливом Б-70. Из канистр. Всё, теперь я могу создавать такие вот цистерны! Разве это не прекрасно? В итоге ехать обратно стало вдруг сложнее – пришлось сменить обычный бронированный вездеход на грузовик, в кузов которого я накидал бочек с авиационным маслом. Грузовик, кстати, военный Урал, поскольку другие на ум не пришли. Конечно, ездить на нём то ещё удовольствие, особенно после кожаных салонов, но я неприхотливый. До Москвы доехал довольно медленно, неспешно, и дальше по дорогам спокойно до Тушино доколесил. Слава богу, дороги не были забиты самыми разными баннерами, рекламными и прочими столбами и прочим мусором. Размах крыльев у пайпера небольшой, но всё же, выступали.


До аэроклуба ехал целый час, итого вместо часа я отсутствовал три часа. На этот раз на проходной с меня уже попросили пропуск, пришлось объясняться, наполовину матом, кивая на самолёт в кузове. Вроде бы перестали подозревать во мне немецкого шпиона и пропустили, сдавшись под напором.

Ещё на подъезде к стоянке, я заметил, что вокруг первого пайпера суетятся люди – двое, и что-то там делают. И тут я привожу второй…


Надо отметить одну вещь – Военный «Урал» примерно в два раза больше ЗИС-5, который считается тут тяжеловозом. Поэтому машину заметили издалека, а уж когда я подъехал – и вовсе чуть ли челюсти на землю не положили. Спрыгнув вниз, махнул рукой Сергею:

– Сергей! Я тут привёз что надо.

Он подошёл, обтирая руки ветошью, и сходу сказал:

– Ну у тебя за грузовик… это чей? Американский?

– Нет, это прототип из НАМИ, – не моргнув глазом соврал я, – главное что в кузове. Пошли, покажу.


Я подвёл его к борту и кивнул на красные бочки:

– Двадцать четыре бочки первоклассного моторного масла. Авиационного. Лучшее в мире, отвечаю.

– Так уж и лучшее, – не поверил Сергей.

– Ну, насчёт лучшего я погорячился. Исследования я не проводил, но его можно использовать там, где ни одно другое не справится. Характеристики просто заоблачные. А вон там в цистерне – полтонны горючки, я надыбал наиболее подходящее топливо. Практически идентичное по параметрам рекомендованному.

Но всё внимание Сергея было на второй самолёт. Чтобы поставить на нужное место цистерну с горючкой, а потом отцепить в нужном месте ещё один прицеп с самолётом, понадобилось полчаса. К удивлению Сергея, и всех прочих, это был точно такой же пайпер, накрытый точно таким же брезентом. Мы спустили его по самодельной аппарели – двум доскам с подпорками, чтоб не треснули. На руках – весил то самолёт немного, несколько сотен килограмм. Вывели, дальше Сергей спросил, утирая пот:

– А этот что, такой же?

– Ага. Только я его сразу прогнал на месте, перед тем, как забрать. Четырнадцать из пятнадцати минут на взлётном режиме он держит идеально.

– Это хорошо. Полтонны горючки нам хватит на всё обучение. А… первый тогда куда? Мы уже разбавили топливо, работает он нормально, вон, механики возятся, – кивнул он, но тут же несколько сконфузившись, – раньше у нас было намного больше учебных машин. Но как война грянула – все позабирали в ВВС, оставили только пару старых бипланов. Так что механикам делать нечего, сами ждут, когда их призовут…

– Ну это мы быстренько поправим. В военное время подготовка новых лётчиков – это крайне важный процесс, обдирать аэроклубы в такое время – это верх глупости. Всё равно учебной ПОшкой много не навоюешь. Вот что, оставьте тот самолёт у себя, оприходуйте как самоделку, или ещё как – и горючки я вам ещё привезу. Чтобы подготовка пошла интенсивней.

Сергей было отнекиваться начал:

– Да ладно, зачем, у нас и так всё более-менее работает, пару машин оставили же, мы их подготовили как следует…

– Серёг, не надо, – серьёзно сказал я, – техника эта не сложная, и я не думаю, что будет большим нарушением, если я вам немного помогу. Считай, что ваш аэроклуб теперь под моим маленьким крылышком. Так что давай заправим самолёт и начнём практические уроки.

Сергей только руками развёл:

– Ну ладно, как скажешь.

* * *

И наконец, я в самолёте, который стоит с заведённым мотором на ВПП. Полоса грунтовая – то есть совсем без бетона или асфальта, это плохо. Но в то же время… Сразу было заметно, что аэроклуб совсем не деревенский. Прямо за этой одноэтажной постройкой, где располагалась администрация лётного поля, находилось большое и красивое здание – чуть поодаль, конечно. Стоянка самолётов была довольно большой, рулёжные дорожки широкие, тщательно выровнены. Думаю, не ошибусь, если скажу, что тут примерно места на тридцать-пятьдесят машин есть, есть собственные ангары, радиовышка – торчала над одноэтажным зданием. Места много, место хорошее. На здании даже была табличка, повествующая, что перед нами Центральный Аэроклуб им. Чкалова, ажно.


Это значит, что перед нами не абы какой, а один из самых престижных аэроклубов в стране. Серьёзная организация! Да и их здание… Нда, где-то я его видел. Кажется, на архивной хронике, особенно его огромный балкон. Точно, это балкон при авиашоу и авиапарадах использовался высшими лицами государства.

Я готов поспорить, что со временем на этот аэроклуб обрушится огромная нагрузка по подготовке лётчиков – когда пойдут массированные потери среди лётного состава. Но пока ещё прошло всего ничего, пара недель – не успели раскачаться ребята.

Пайпер управлялся до смешного просто. РУД – обычная рукоять под правой рукой, штурвал – ручка, управление всё сделано через тросики. Пилоты, говорят, ругали переход на гидравлику за её неинформативность – не знаю, наверное, не без причины. Сергей сидел позади меня, он пристегнулся, я тоже, и начал командовать.

– Так, сейчас выруливай на взлётную и сразу поднимаемся. Задача первая – сделать круг над аэродромом и приземлиться.

– Тогда полетели.


Самолёт слегка потряхивало при движении, но внедорожные по сравнению с обычными, колёса, прекрасно справлялись с неровностями. Задача полётная ставилась просто, и выполнялась… Эм… в пайпере не так много органов управления, чтобы долго запоминать, тем более, что часов триста-пятьсот я на нём насимулярил, так что в принципе – знал, где у нас что располагается. А уж взлёт… страшно! Но ничего сложного, если не поддаваться панике и сконцентрироваться на показаниях приборов. Разгон пайпер взял шикарный, и оторвался от земли сам, без моего участия, при наборе скорости – я даже не сразу взялся за управление – самолёт прекрасно взлетел сам, подняв слегка нос. Мощности двигателя, правда, маловато, шестьдесят пять лошадок это вам не три сотни, но что поделаешь… Почувствовал успокоение, когда понял, что вроде бы нигде ни в чём не ошибся и самолёт нормально движется. И взлёт прошёл удачно – альтиметр показывал пятьсот футов, когда я выровнял нос самолёта, и начал закладывать вираж… Садиться нужно было обратно взлёту, а поворот… Повернул слегка вбок, самолёт очень хорошо слушался руля, и не брыкался. Без всяких воздушных ям и прочих страшных вещей – он прекрасно летел… Сделав полукруг, я начал посадочные процедуры. За неимением выпускаемого шасси и радиостанции, процедуры сводились к выравниванию по глиссаде – на глазок, снижению и прибору мощности в нужные положения. Всё давным-давно просчитано – на какой скорости пайперу нужно снижаться, на какой приземляться, на какой что. Тем более, что скорость у него на посадке… Я привык на трассе ездить быстрее на машине, так что не растерялся. И шасси коснулось земли очень мягко.

– Надо же, молодец. Всё строго по инструкции, – похвалил меня Сергей, – будем летать ещё?

– Конечно! По восемь часов в день, не меньше. Так что давай приступим ко второй части.

– Тогда сразу взлетаем, не выруливай на дорожку. Вторая задача – маневрирование в воздухе. На этот раз будь ещё аккуратнее.

– Слушаюсь. Тогда вперёд, – я снова выжал газ на полную и самолёт, не успевший затормозить, начал разбег….

* * *

Центральный Аэроклуб им. Чкалова – на самом деле гораздо серьёзнее, чем я позволил себе о нём говорить изначально. Единственный минус – у него не было бетонированной полосы, что я и решил исправить, но вместо одобрения получил с самого верха – предложение переехать на лётно-испытательный полигон. Мне было неудобно, поэтому я написал встречную бумагу – с предложением построить на окраине МСК, в пяти-десяти километрах, собственный аэродром для аэроклуба и переместить его туда. Летать над городом крайне небезопасно и для граждан, и для лётчиков, поэтому смысла в таком расположении аэроклуба нет.


Бумага продержалась у ЛПБ целых три дня, которые я учился. Мы летали практически с утра до вечера, и перешли с Пайперов на более комфортабельные самолёты. Да, именно самолётЫ, а не самолёт. Авиапарк аэроклуба пополнился – одним Дугласом DC-3, и шестнадцатью пайперами, и шесть ЯК-18…

И комплектом запасных моторов для них – по шесть штук на каждый самолёт. И двенадцать для двухмоторного Дугласа. На второй день я совершил свой первый полёт вместе с Серёгой на Дугласе. Самолёт очень приятный – если от пайпера у меня осталось ощущение, как будто я гнал на мотороллере за сотню, то Дуглас после себя оставил впечатление как большой грузовик, который едет на нормальной скорости. Звук двигателей совсем другой. Но у Дугласа уже много больше самых разных систем. И поэтому следить приходилось за большим количеством параметров.

Наконец, Яки. Почему я их создал? Да просто потому что мог. До войны самолёты так часто разрабатывались и так быстро устаревали, что достаточно продуманных и достаточно – в течении десятков лет, вылизываемых конструкций, просто не существовало. Именно поэтому созданный сразу после войны, но с приборами образца семидесятых годов, ЯК-18, учебно-тренировочный вариант из ДОСААФ, превосходно вписался в Аэроклуб, как самолёт для тренировки высшего пилотажа. Если пайпер напоминал мне бешеную табуретку, Дуглас – грузовик, то ЯК-18 – хороший мотоцикл. Достаточно маневренный, очень маневренный, но уже не такой маленький и хиленький как пайпер.


Получилось весьма достойно, и авиапарк первого и главного аэроклуба страны перестал напоминать полнейшую жопу – как я узнал, там были учебно-тренировочные истребители, но их… забрали. По мобилизации. В общем-то, картина характерная для всех вступивших в войну стран – начало войны не предвещает беды и все ресурсы направляются на фронт, а кому как не товарищу военкому, или сэру полковнику королевских ВВС лучше знать, где самолёты лучше послужат. Подготавливая десятки и сотни пилотов для ВВС в тылу, или проёбанные в первый же вылет на фронте.

Ладно, это я брюзжу. Факт наличия самолётов запротоколирован для отчётов Берии и сообщать об этом ему я не считаю нужным – тут трётся целая шайка чекистов, которые облазили каждый самолёт, взяли целую бочку масла – на анализ. Ну-ну, shell avia это вам не какое-нибудь советское масло, там такая химия, что пятые точки советских химиков ещё три года будут самовозгораться в кислородной атмосфере при воспоминании об анализе этого масла.

С маслом, кстати, и топливом, вышла интересная заковыка. Топлива на аэроклубы выделялось совсем ничего, чтобы подготавливать новых пилотов. Через день после моего перфоманса в аэроклуб привезли новенькие учебные самолёты – один УТ-2 и один И-16, знаменитый Ишачок. В свою очередь, каждое утро я создавал по автоцистерне топлива Б-70, а не желающий кушать Б-70 ЯК заправляли более октановым топливом.

Как бы то ни было – каждое утро я привозил цистерну в пять тонн бензина, и расход этого самого бензина не превышал полтонны в день. Даже при том, что для аэроклуба мобилизовали всех инструкторов, которые были, и нежданно-негаданно у Берии сразу нашлись – причём на каждый самолёт, включая Дуглас.

Двадцать тонн топлива это конечно не то чтобы много, но и не то чтобы мало – тот же ЯК-18 кушать изволили шестьдесят литров в час при полной загрузке и пятьдесят – если два человека. Пайпер… пайпер кушал от 15 до 17 литров девяносто пятого бензина. Лучше всего для него подошёл девяносто пятый. Двадцать шесть, к примеру, кушал ПО-2, так что лёгкая дюралевая конструкция пайпера ему тут в плюсик пошла.


Когда я с утра пораньше приехал в аэроклуб, меня встречал Лаврентий Павлович, уже довольный, уже пообщавшийся, и избавившийся от окружения своих охранников. Лаврентий Павлович нашёлся прямо около здания аэроклуба, он курил папиросу.

– Добрый день, – я поднялся по ступеням, – Лаврентий Павлович?

– Добрый, Киврин, Добрый, – отбросил папиросу в урну Берия, – а я как раз тебя жду. Говорят, ты сюда каждый день в восемь приезжаешь. Надо же, хоть часы сверяй. И как успехи в обучении?

– Инструктор хвалит, – улыбнулся я, – впрочем, я уверен, что вы об этом узнаёте едва ли не раньше него самого.

– Это ты правильно уверен, – согласился Берия, – Говорят, у тебя навыки есть, занимался раньше пилотированием самолётов?

– Только виртуальным. То есть на компьютере. Тысяч десять часов отлетал забавы ради. А что?

– Да вот, пришёл разрешить проблему этого аэроклуба, неожиданно он приобрёл статус секретного, потом статус быстро сняли, поскольку ты аккуратно подошёл к выбору техники, потом вовсе решение войск ПВО Москвы – полёты над Москвой запретить полностью и бессрочно. На всякий случай, мало ли – прошляпим где-нибудь самолёт. Этого бы не случилось, будь у нас хороший радар…

– Радар будет, товарищ Иоффе работает в поте лица. Я, конечно, могу создать, но как тогда его связать с нынешней работой ПВО – загадка. А обучение использованию современных мне радаров – это длительный и непростой процесс, требующий обучиться сначала компьютеру, потом теории, потом практики, в общем – можно, но…

– А если можно – то я осмелюсь наглеть, потому что других вариантов перед нами сейчас нет. Оставь освоение нам, особенно если у тебя есть инструкции и прочие документы про использование.

– Хорошо, договорились, – согласился я, – Радар будет. А кстати, если небо закрыто, то аэроклуб нужно из города вон?

– Верно. Хотели вообще его расформировать, после переделать в учебную часть ВВС, после решили оставить аэроклуб. Ты говорил, что можешь пособить с обустройством полосы, верно? Чем именно?

– Техника. Бульдозеры, экскаваторы, траншеекопатели, самосвалы и так далее. Материалы – бетонные аэродромные плиты военного образца ПАГ-20… Понадобится большой объём работ, очень большой. Я могу скинуть материалы на эту тему, с подробными схемами и описанием.

– Конечно, обязательно, нужно же на что-то опираться. Рабочих я могу прислать, но сам понимаешь – времена тяжёлые, чтобы великие стройки устраивать.

– Это я возьму на себя, – пояснил я, – вопрос рабочих – это вопрос того, где их разместить, чем накормить, обеспечить техникой, оборудованием, инструментарием и так далее? Этого у меня в достатке, так что могу устроить им целый рабочий посёлок в виде палаточного лагеря, провизию, всё, что нужно, вплоть до киносеансов после рабочего дня. Ну а вам в награду за такую возможность – и за выделение земли под аэродром, с моей стороны в виде подарка вся техника, которая останется. А останется её много. По самым скромным подсчётам – около двухсот самосвалов по двенадцать тонн грузовместимости каждый, около ста бульдозеров, десяти экскаваторов, десятка автокранов, и около трёхсот тракторов с навесным оборудованием. Сотня сварочных аппаратов, бурильно-сваезабивальные машины, трубоукладчики, в общем – целый ассортимент большой стройки. И всё это жрёт керосин просто чудовищно быстро – его тоже с меня.

– То, что ты можешь обеспечить – это хорошо, это молодец… Я всецело за. Хотя куда нам эта техника? Она же небось требует высокооктанового бензина, которого у нас и так дефицит, да самые качественные масла и прочая…

– Да, вот тут уже проблема… Что ж, в таком случае снизим ценз на возраст. Кое-какую технику придётся всё же создать собственную. Те же бульдозеры – отлично пойдут и промышленные советские Т-100. КРАЗ не требует особо хорошего топлива, карьерный трудяга умеет и на плохом, так что сойдёт. С экскаваторами беда – не сохранилось много, чтобы я помнил, какие там были в пятидесятых годах. Этого, конечно, маловато, так что ещё что-нибудь можете затребовать.

– Радиолокационную станцию для ПВО Москвы. Хорошую. А лучше – две.

– Договорились. Будет РЛС, будет всё. Сроки строительства, я думаю, немалые…

– У нас война, так что поторопим людей. Нам нужен не аэроклуб имени тебя, а большой центр подготовки лётчиков разных специальностей. Кстати, о тебе, – Берия взял меня и потрепал по пуговице, – тебе неплохо было бы официально оформиться как спортсмену. Планеристу, например – меньше будет вопросов, кто ты и что здесь делаешь.

– А, это можно. Нужно же будет отлетать на планере необходимые нормативы, верно?

– Вроде да, – не стал грузить себя лишними вопросами Берия, – я уже этот вопрос обговорил, так что займутся твоим официальным оформлением, а то ты числишься у нас директором НИИ и к воздушному флоту никакого отношения не имеешь.

– Что ж, это плохо, – вздохнул я, – на мой скромный взгляд самолёт является разновидностью машины, используемой персонально человеком, и посему должен быть доступен, примерно так же, как автомобиль.

– Нам не до такого жиру.

– А это уже не ваш вопрос, – покачал я головой, – главное не наличие, а возможность. И я за то, чтобы возможности были практически на всё, а управлялось всё тем, насколько сложно эту возможность реализовать.

– Да, я ещё помню твою речь про оружие. Оформлять её в виде документа я не стал, однако, вопрос повис открытым. Ты правда думаешь, что это можно сделать?

– Это можно попробовать, – уточнил я, – логично предположить, что действия, приведшие к плохому результату, являются неправильными. А это значит, что сделать так, как не делали в прошлый раз – может быть правильно, несмотря на то, что идеологически и всячески, хочется остаться на прежнем пути.

– Ну это понятно, – отмахнулся Берия, – слушай же, я конечно оценил твою работу над аэроклубом, всё замечательно, сейчас у нас дикое отставание от врага в плане истребителей – просто нет достаточно эффективных машин. С американцами пока не договаривались, может быть ты сможешь по этому поводу что-то сказать?

– Даже не знаю, что сказать, – вздохнул я серьёзно, – советские истребители вполне успешно развивались и без помощи извне, и соответствовали мировому уровню. Правда, уходило много сил, средств и времени на эксперименты, опытную эксплуатацию и так далее, но процесс вполне себе шёл и вполне достойные машины в итоге получались, – я заложил руки за спину, – вот с чем действительно было глухо, так это с бомбардировщиками и грузовой авиацией. Их пришлось копировать у американцев, особенно когда резко возникла цель получить самолёт-носитель для атомного оружия.

– Бомбардировщики, если я правильно помню, у нас и не имели особого значения. Война ведётся на земле, вплотную к нашим позициям, так что куда важнее штурмовики.

– Ну с этим мы справились. Правда, жаль, что после войны штурмовая авиация незаслуженно, из-за заблуждений военных, попала в яму и не развивалась… вплоть до возрождения этой темы. Но это явно не дела нынешнего времени. ИЛ-2 и его развитие и совершенствование – вполне удовлетворят все нужды. Со своей стороны я могу разве что порекомендовать вам один особенный самолёт. Пойдёмте, покажу.

– Ну пошли. Далеко?

– Нет, до ангара. Лучше плохо ехать, чем хорошо идти, верно?

Для передвижения по аэродрому использовались… Гольф-кары. С бензиновыми двигателями, они стояли около здания аэроклуба, и использовались местными. Я создал их, исключительно потому, что пространства тут большие, а ходить по ним приходилось постоянно. Маленькие, развозные, гольфкары отлично и мгновенно прижились – скорость у них всего одна – одна передача, скорость до пятнадцати километров в час – немного, недостаточно, чтобы даже человека задавить. Но зато машинка на четыре человека, на внедорожных колёсах, идеально развозит персонал. Их сразу же начали использовать все – управление практически как на детской игрушке – две педали газ и тормоз, и руль с поворотом на триста шестьдесят градусов, не более. Лаврентий Павлович довольно спросил:

– Странная машинка, где такую то применять можно?

– О, это машина для гольфа. Если я правильно понимаю, они ещё не слишком распространены среди гольфистов. Идеально подходят как аэродромные транспортники, – я завёл машину кнопкой и поехал, – топлива кушают мало – всего три лошадиные силы, как у бензопилы… Больше похожи на детские игрушки. Знаете, в нашем времени такие популярны – маленькая детская машинка, для детей от трёх до семи лет.

– Похоже, я начинаю понимать, – Лаврентий Павлович положил свою папку, с которой не расставался, на колени, – что у вас там к машинам просто привыкают как к электричеству.

– Примерно так. Хотя многие всё же не имеют – потому что бензин дорожает, обслуживание, на права сдавать лень, да и есть общественный транспорт. А когда надо – довольно дешёвое такси. Ну и есть ещё каршеринг. Аренда с геолокацией – машину берут на стоянке, оставляют на стоянке – причём практически на любой, ну и дальше кому надо – оттуда забирает.

– Красотища, – Берия довольно посмотрел на небо, где были мелкие кучевые облачка, – погода сегодня для планерного спорта хороша.

– Сегодня я буду вам рекламировать детище товарища Антонова. Весьма заслужившее много лестных эпитетов. Хотя вы будете удивлены, готов поспорить.


Мы заехали в ангар через приоткрытую дверь, а в ангаре… В ангаре стоял АН-2. Места было для него немного, я остановился около самолёта. Берия вышел, хотя это как посмотреть – гольфкар то табуретка на колёсах.

– Это что за… самолёт?

– АН-2, – представил я его, – легенда гражданской авиации. Самый знаменитый лёгкий самолёт у нас в стране.

– Честно? Не выглядит таковым, – дал весьма нелестную оценку Берия, – это скорее какой-то анахронизм.

Я только хихикнул:

– Верно. Архаичный и тем не менее – производился до две тысячи второго года. Ну у нас до девяносто второго. В строю находится вплоть до… в общем, больше семидесяти лет в строю, и никто от него избавляться не спешит.

– Поразительно. Должно быть у него какие-то уникальные характеристики?

– Нет, ничего удивительного или уникального. По крайней мере, отдельно. И, тем не менее, он пережил все попытки его заменить. Совокупность характеристик просто поразительная. Прост, дёшев, вынослив, нетребователен к обслуживанию, нетребователен к квалификации пилота, нетребователен к посадочным полосам, вообще ни к чему не требователен. Легко приспосабливается к разным задачам – от грузового или сельскохозяйственного до метеорологического или фоторазведки. Утилитарность просто сумасшедшая – за семьдесят лет не сумели создать ему замену. Любая замена оказывалась либо хуже по характеристикам, либо сложнее, либо менее надёжна и технологична.

– Поразительно, – сказал Берия, толкая носком ботинка шину кукурузника, – и что?

– Я полагаю, что такие самолёты нужнее всего сейчас. ВТА как вид войск и авиации – неразвиты, специализированных самолётов нет… Поэтому АН-2.

– Вряд ли этот самолёт серьёзно изменит ситуацию на фронте.

– Да, вряд ли. Однако, у меня имеется всё необходимое для его производства. В этом то и фокус – для производства АН-2 не нужны редкие металлы, сверхсложные станки и так далее. Для этого подойдут и текущие мощности. А я ещё могу прикинуть станков и оборудования из недалёкого будущего. Те же сварочные аппараты, те же токарные и фрезерные станки, штамповочные прессы, расточные и прочие… даже прокатный стан для выделки необходимых метизов – алюминиевых, стальных, дюралевых, деталей фюзеляжа.

– Что ж, это хорошая новость.

– Можно это всё расположить прямо в аэроклубе, когда переедем за город. Понадобится около дюжины ангарных помещений промышленного образца… сами эти помещения в разобранном виде я могу создать, нужно будет только их собрать.

– Ещё лучше, – обрадовался Берия, – ты не перестаёшь меня радовать. Пользы от твоей работы становится всё больше и больше, поэтому я буду ходатайствовать, чтобы тебя чем-нибудь наградили.

– Медалью «за десять лет без пьянок», – хмыкнул я, – шоколадной. Не надо наград.

– Награды нужны. А то ты получаешься вроде бы и есть, а вроде бы непонятно кто, – ответил вдруг Берия, – участия в боевых действиях тебе принимать нельзя.

– Ну это ещё бабка надвое сказала, – хмыкнул я в ответ, – а если я захочу?

– Тогда я буду тебя отговаривать.

– А я как раз хотел. Правда, на бомбардировщике, но это уже несущественно.

– Нет, это как раз существенно. Пойми же, если ты вдруг захочешь погеройствовать – то в первую очередь меня накажут, за риск потерять такой полезный источник информации и техники. С тобой то ничего не будет…

– Вот поэтому я жду появления у противника реактивных двигателей. Думаю, можно сделать небольшой финт ушами. Советский Союз проигрывает войну моторов в поршневых двигателях, и уж тем паче проиграет реактивную гонку, но у Советского Союза есть я. А численность реактивной авиации принципиально отличается от поршневой. Реактивный самолёт не выпускается десятитысячными тиражами, по крайней мере, не должен. Я тут прикинул, и если начать реактивную гонку раньше, то проиграют от неё больше всего те, кто наиболее рассчитывает на сражение в воздухе – то есть американцы и англичане. Наши заклятые союзники.

– Они подтянутся, со временем, – не согласился Берия, – так, хорошо, идею я понял. Можно её обдумывать.

– Да, можно подумать над этим. В то же время, если немцы и перейдут на реактивную тягу раньше сорок четвёртого-пятого годов – у них всё равно не получится до конца войны создать самолёт с надёжным, долговечным и эффективным двигателем – и тогда уже у нас будет тотальное преимущество. Правда… собственное производство будет чрезвычайно сложным.

– Осилим.

– Не думаю. Оборудование немецкого уровня у нас может и можно поставить, а вот рабочих… рабочих из пальца не высосать, – я покачал головой, – будьте реалистом – рабочие специальности, какими их видели в начале века – грязная, тяжёлая, низкоинтеллектуальная работа – уже уходят в прошлое. И если раньше эти люди творили самую лучшую в стране технику – то сегодня они ни на что не влияют толком. Нам нужны люди в белых перчатках, с высшим образованием и порядком в голове. К сожалению, таких у нас сейчас практически нет.

– Почему же нет, есть хорошие, грамотные специалисты.

– Их ещё обучать и обучать. А нужна культура. Уровень. Хотя я понимаю, – сказал я несколько снисходительно, – на первых порах нужно было получить сторонников, желательно много, даже этот бесноватый Адольф – и тот про рабочий класс задвигает. Но в послевоенном мире… – я покачал головой, – это уже не сработает. Более того, систематический перекос в сознании серьёзно повлияет на развитие всего Советского Союза, вплоть до того, что его разворотит изнутри.


– Я не совсем понимаю, про какой перекос ты говоришь. Грамотным инженерам у нас всегда рады, и…

– И ставка у специалиста-инженера почти такая же, как у малограмотного рабочего. По крайней мере, так было. Инженеров – больше всего в мире, людей с высшим образованием – больше всего в мире, прямо сказка, а не жизнь… – всплеснул я руками, – Статистика красивая. Но оклад стандартный практически для всей страны. Вы же интересовались, почему развалился советский союз? Вам это интересно? Причин столько, что не хватит на целую книгу перечислять. Одна из них – вот эта. Советская власть ввиду своей критичной, гипертрофированной бюрократичности и административно-командного управления, сумела подготовить колоссальное количество грамотных специалистов… и благополучно просрала полностью, до дна, распоряжение этим могучим активом. Не сумела мотивировать их – а в условиях плановой экономики… Почитайте на досуге про реформы товарища Косыгина. Нереализованный грандиозный проект полукоммерческой системы, но продиктованный настолько явным, ярко бросающимся в глаза дефектом экономики, что даже очень тугая на зрение советская пропаганда была вынуждена признать наличие проблем. А это о многом говорит. Правда, по старой памяти всё свалили на отдельных личностей – то есть виноваты все, кроме я.

– Так, хорошо. Опять за политику пошёл разговор, хотя начиналось всё…

– С нехватки людей для производства реактивных двигателей. И это так, у нас нет рабочих, у которых в голове был бы железный порядок. Я уже достаточно долго тут трусь и успел понять, как думают советские люди. Энтузиазма в голове может быть и много, но строгой привычки к порядку, порядку во всём, нет, скорее наоборот. Тяп-ляп, кое-как, и так сойдёт. Ну что с ними делать? Только если наган к голове приставить, начинают делать всё так, как положено.

Берия почему-то рассмеялся:

– А ещё меня называют жестоким тираном! Ты прав, Киврин, сто раз прав. Только страх заставляет людей делать всё как положено – чуть ослабнет страх – всё идёт вразнос.

– Ну тут есть только один вариант. Это прививать рабочим культуру, особенно культуру труда.

– Да, но на это нужны десятилетия. А их у нас нет – так что…

– Так что позвольте мне попробовать известные мне методы. Даже обезьяну можно научить правильно делать, если приложить достаточно сил.

– Ну не знаю, я конечно с радостью позволю тебе попробовать сделать что-то хорошее. Но не надейся на впечатляющие результаты.

– А я попробую. Но тем не менее, РД – это штучный товар. Каждый хороший двигатель – производится с огромным трудом и огромным расходом редких и редкоземельных металлов – а самолёт под него уже не сделать простым. Он должен выдерживать огромные перегрузки и это уже совсем другая вещь. Разница между реактивными и поршневыми машинами колоссальна, хотя… Можно РД поставить и на деревянный самолёт – только манёвренным он не будет, и смысл? Всё равно что авиационный мотор на велосипед ставить.

– То есть на первое время потребность в реактивных двигателях ты можешь удовлетворить, – понял меня Берия.

– Да. Хотя проблема будет в другом. Реактивный самолёт имеет намного большие требования к ВПП, и дальность действия у него меньше. Следовательно, применять их будет затруднительно. Максимум – ПВО крупных городов, в остальных случаях реактивные самолёты… Будут бесполезны. После войны применение у них было локальным, и везде были хорошие ВПП, у нас же – при отступлении они достаются немцам, что не есть хорошо. Вариантов немного.

– Да, всюду клин, – цыкнул зубом всесильный сталинский нарком, – и небось ещё нужно потратить много времени и сил на обучение.

– Верно.

– Тогда уж лучше разработать и применять хороший поршневой истребитель, чем пытаться посреди войны перейти на реактивную тягу, неосвоенную нигде и никак. Ни лётчиками, ни техниками, ни наземной инфраструктурой.

– Опять верно. Немцы это почувствовали на собственном опыте – спешное производство реактивных истребителей не позволило им переломить уже сложившуюся ситуацию в свою пользу. Поэтому… Я предлагаю вашему вниманию АН-2.

– Хорошо, учёл. Характеристики какие?

– Тысяча триста грузоподъёмность, или двенадцать пассажиров, дальность две тысячи, скорость сто шестьдесят-сто восемьдесят, мотор АШ-62ИР, тысяча лошадей, кушать изволят 3Б-70, или Б-91, примерно на десять метров со всех сторон меньше дугласа.

Говорят, до войны – в этом или прошлом году, проект был представлен, но военные отказались сразу. Тогда в умах царила гонка скоростей. Да и после войны ещё долго…

– Так, хорошо. Кто отказался – выясним, разберёмся, – кивнул Берия, – чем он лучше наших Дугласов, то есть Ли-2, или ПС-84?

– Намного проще. Меньше, обладает восхитительными характеристиками по взлёту и посадке – скорость меньше. Может садиться на слабо оборудованных полосах и в условиях военно-полевых, временных аэродромов, к чему Дугласы тоже пригодны, но намного меньше. Разбег при взлёте – двести метров. У Дугласов – семьсот метров. Стоимость эксплуатации меньше, сложность ремонта так же намного ниже. Дуглас создавался как пассажирский и грузовой самолёт для более-менее подготовленных полос и приличных условий эксплуатации. АН-2 – с оглядкой на наши реалии, к которым он подошёл идеально. В армии наиболее подходит для вывоза раненых из мест боевых действий, где нет подготовленных полос, а так же доставке на фронт лёгких грузов, вроде почты – чтобы тонна с небольшим груза – компенсировала расход топлива в двести литров в час и расход моторесурса.

– Я понял, что ж, ты меня убедил, что это нужный самолёт. И что делать будем? Нельзя его ставить в серию – сейчас, как ты заметил, главное это истребительная авиация.

– Про завод мы уже говорили. Я бы предложил построить под Москвой авиационное предприятие с аэроклубом сбоку. Цеха я уже вам обещал, оснастка полностью на мне.

* * *

Как разместить с удобством несколько человек? Хороший вопрос. Мне тут очень помогли не столько способности, сколько личный опыт. А личный опыт у меня был – на даче, которая досталась мне от дедушки, я когда-то построил домик. Маленький, садовый, вместо окончательно прогнившего сарая, именуемого по ошибке дачным домиком. Это был замечательный домик! Чем замечательный? А я его построил из грузового контейнера. Сорокафутового. Размеры у него подходящие, а работы… Не то чтобы слишком много – на пол бруски, на которые сверху постелил пол – толстую слоистую фанеру. Стены утеплил снаружи, облицевал фасадной плиткой, поставил чисто номинальную покатую крышу, чтобы снег и прочая гадость не скапливались, но перед этим обмазал домик снаружи фасадной штукатуркой. Для защиты от влаги и прочего.


Опыт строительства дачного домика мне помог – я тут посмотрел на жилищные условия граждан и был вынужден признать – мой дачный домик на фоне комнаты в коммуналке, или койки в общаге, это очень и очень даже ничего вариант. И поэтому на аэродроме приступил к сурьёзной работе – постройке модульного здания. Воплощение его было таким себе – новое, настолько, что внутри ничего не было. Пол – линолеум, под ним ещё что-то. Стены – обшиты вагонкой. Под ней проведена электрика, имелся щиток на всего два автомата, вот и всё! Вот и все удобства. Но постойте-ка – прежде всего размеры. Двенадцать на два и восемь метра – тридцать три квадратных метра. То есть контейнер имел площадь как полноценная квартира. Маленькая. Едем дальше – из модулей дом делается намного уютнее – облицовка где надо вырезается и соединяется рядом сразу два модуля, углом. Г-образный домик получается, общей площадью шестьдесят пять квадратных метров. Уже звучит!


И я занялся тем, что на практике обучал аэроклубных механиков сборке таких домиков. А что, навык полезный. Тем более, всё это я уже познал на собственном опыте. Делается это так – сначала на мать сыру землю укладывается аэродромная плита. Площадка, фундамент. Это чтобы домик не просел – площадь у неё такая, что плиты проседают медленно и за несколько лет уходят под землю под нагрузкой, уплотняя грунт. Сверху на бетонные плиты укладываются вдоль всего домика, подставка – в виде двутавровых балок. Самых обыкновенных, стальных строительных балок, щедро покрытых антикоррозийным покрытием. После этого ещё штукатуркой можно обляпать внизу, чтобы текущая под домиком вода не контактировала лишний раз с металлом, пусть и закрытым краской. Мало ли – собьёт где покрытие – начнётся ржавчина. Но сразу не проржавеет, на это время нужно.


Сверху на такую подставку аккуратно устанавливается домик. Любой конфигурации. Но это только половина дела!

Стандартный домик, который мы собирали на тушинском аэродроме, я делал с большим усердием и привёз несколько модулей. А именно – центральный – сорокафутовый контейнер, он же прихожая, со всеми удобствами. С обоих боков приварил с помощью самой обычной сварки, два таких же модуля, предварительно разобрав облицовку и обшивку вагонкой внутри, утеплитель и так далее. Получилось довольно большое здание, соединённые буквой Н модули. А именно – справа от входа – кухня и сортир, слева – две жилые комнаты, примерно по двенадцать квадратных метров. Весьма уютные, в каждой имелась хорошая кровать и стол, стены обшиты деревом, места хватает ещё и на шкаф для вещей. Чтобы было ещё красившее – поверх деревянной обшивки поклеил обои.

Жилище я подготовил не для себя – хотя на его сборку убил целый день, всё это я сделал для Серёги, который как оказалось, имеет не слишком приятные жилищные условия. Комната в коммуналке – это то ещё удовольствие.

Когда я подробно показал техникам аэродрома – а их было два десятка мужиков разных возрастов, как быстро и легко это всё делается, они начали клянчить достать где-нибудь ещё таких жилых модулей. Естественно, я не стал им отказывать – в итоге, кое-как освоившись с автокраном и получив полный домо-комплект, вскоре построили по технологии ещё двенадцать домов типовой серии – Г-образные. Это когда два контейнерных блока соединяются буквой Г, и на месте их стыков делается бесшовно, так что получается большая прихожая – три на три метра, с двумя дверьми, стоящими под углом в девяносто градусов. В обоих контейнерах установили спальные места – по четыре койки в каждом таком «временном домике». Сортир за домиком, общественный, примитивный деревенского типа, кухня – отдельный модуль, и всё это питается дизель-генератором, так же в контейнере. Уж очень удобно оказалось их перевозить – примерно максимум моих транспортных возможностей.

Итого – за неделю построили восемь таких домиков, плюс ещё три модуля – кухня, электростанция, баня.

Аэроклуб внезапно получил тридцать два койко-места, которые в москве – самый дефицитный товар. И это не замедлило сказаться, едва об этом было доложено наверх – в дома немедленно заселили курсантов. Мгновенно – аэроклуб из временно впавшего в анабиоз, напомнил переполненный улей.

В здании аэроклуба уже жило несколько человек из персонала, но всё равно, койко-мест не хватало на всех просто жутко. Поэтому информация о домострое заинтересовала сначала начальство аэропорта Тушино, а потом пошла по сарафанному радио, вплоть до того, что Юра Потапов был вынужден отваживать едва ли не пистолетом, желающих узнать, где достал и когда можно заказать себе.

В итоге отогнали, но как у нас водится – обо всём узнал Берия, причём узнал очень быстро. И вскоре Юра уже стесняясь, просил меня показать ему на деле, что такое этот модуль жилой и как из него делается домик. В итоге – конечно же показал, рассказал, и даже объяснил всю фундаментальность такого подхода. На самом деле – тема неразвита в России, но где-нибудь в США никого не удивишь кемпингом с домиками на колёсах, в которых годами проживают целые семьи. Это конечно вариант ультра-эконом, практически бомж-жильё, но это же работает. У нас из подобного… Редко что можно встретить. Вместо этого у нас имелись во все времена дома-хрущёбы, максимально утилитарны и примитивны, массовые, но бомж-вариант маловозможен из-за погодных условий. Когда минус тридцать – жить в таком мягко говоря – не сахар. Хотя хорошо утеплённая северная бытовка может выдержать любые морозы, вплоть до арктических. Главное чтобы электричество было и обогрев.

Я создал и для демонстрации сам прицеп домика на колёсах – отличная штука, видел его несколько раз. Но в СССР, особенно нынешнем, да и будущем, с его малой автомобилизацией и дорогами, автотуризм вряд ли будет популярен когда-либо. Комары быстрее сожрут, да холодно даже летом бывает.

Дальше пошло больше – вопросы про то, что такое контейнеры и с чем их едят, почему так популярны, почему именно они, почему такие размеры, почему и почему… В конце концов, идеальным мини-домиком был признан один сорокафутовый контейнер со всеми удобствами – утеплением, кроватью, рабочим столом, кухней. Г-образный – это уже буржуй-вариант, и Н-образный, из трёх сорокафутовых – уже полноценным заменителем нормального дома. Подумайте только – площадь сорокафутового контейнера тридцать квадратных метров. У домика из трёх – это девяносто квадратов, то есть размер очень приличной квартиры. А при небольшой «стационарной» доработке, домик обзаводился собственным электрогенератором, баком для воды, водонагревателем, электроплитой…

6

Здания возвели в рекордные сроки. Я уж не знаю, какие пистоны вставлял людям Берия, может и правда тротиловые, но возведение авиабазы заняло всего три недели. С учётом так же постройки из сборного комплекта цехов для производства самолёта АН-2. Это было… Шикарно. Наконец-то, приехав на стройку на своём Тигре, я встретил действительно серьёзное обустройство. Должен признаться, что почти каждый день приезжал на авиабазу и следил за её постройкой – этот проект оказался огромным, масштабным, для работ привлекли военных.

А мне их пришлось прокармливать – по уже установленным стандартам сделал им временное жильё, лето заканчивалось, но было ещё тепло – так что поставил бытовки прямо на траву – их было… много. Планы аэродрома согласовывал лично, начитавшись самой разной литературы. В итоге вышло так – центральная ВПП – длинна пять километров. Полоса одна – большие рулёжные дорожки, настолько большие, что могут вместить эйрбас А-380. Правда, за способность бетонки военной выдержать такой самолёт, я не ручался – полосу в экстренном порядке выкопали, засыпали, утрамбовали, проложили бетонными плитами. Интересен метод уплотнения грунта – чтобы не проседал – я с помощью своей способности создал бетонный блок. Это был бетонный куб – десять на десять метров площади и пять метров в высоту. Масса каждого куба – тысяча двести тонн! Специально для этого и мучились с постройкой сверхпрочной опалубки, с распорками и прочим.

В итоге я покрыл бетонными блоками всю будущую полосу – ширина её восемьдесят метров, длинна – пять километров. Получается восемь в ширину, пятьсот в длину. Общая масса созданной материи вышла в районе… пяти миллиардов тонн! Да, этот объект ничто по сравнению с такими монстрами, как ДнепроГЭС, и прочие гигантские стройки, но важен сам факт! Я не устал и не проголодался, создав почти пять миллиардов тонн материи – это было интересно и Берии, когда я предложил ему свой план.

Дело в том, что построить ВПП за неделю нельзя. Вернее, можно и за день, но это будет времянка, стоящая на земле. Капитальная ВПП не должна иметь бугров и впадин, то есть – последствий проседания грунта. Грунт, однако, проседает со временем, поэтому при строительстве как домов, так и полос, некоторое время тратится на то, чтобы грунт осел. Фундаментные блоки, устанавливаемые в фундамент, продавливают и уплотняют грунт, и уже после на нём можно строить. В таких массах грунт – как снег, на него нельзя опереться, но если его примять – то он будет плотнее и прочнее, и главное – уже не будет оседать.

Колоссальное давление на грунт вызвало странную реакцию – вокруг бетонных блоков стало мокро. Это объяснилось тем, что запредельное давление на грунт вытолкнуло наиболее лёгкую часть земли – влагу, воду. Тем не менее, вдоль аэродрома построили дренажные скважинки.

Неделя. Понадобилась неделя, чтобы гигантские блоки опустились почти на семьдесят сантиметров в грунт. Каждодневное проседание отмечали, и за первые пять дней едва ли не по десять сантиметров в день оно делало. Но потом… потом три, один, и наконец – ноль. Когда оседание полностью прекратилось, я убрал все эти блоки, дематериализовал, как говорится, и мы остались с уже готовым котлованом под строительство полосы, глубиной в два с половиной метра.

Мы уже давно определились с тем, как строить – и поэтому материалы уже были готовы и лежали, ждали своего часа. После устройства котлована, его я засыпал песком. С помощью своей способности материализации – сыпучие грузы словно через портал вырывались из одной точки и я мог довольно точно управлять направлением высыпания. Высыпали песок, потом утрамбовали, щебень – утрамбовали, геотекстиль со всех сторон – прочная сетка, не дающая расползтись основанию, и наконец – поверх всего этого – железобетонные плиты. Прочные, очень прочные, аккуратно подогнанные друг к другу.


Ангарные помещения… Их было много. Поскольку основным учебным самолётом был «У-18», как официально обозвали Як-18, а размеры у него для самолёта небольшие, то и ангаров построили соответствующее количество – сто двадцать штук. И тридцать полноразмерных, дугласовских, и два огромных – мои личные, впрок. Отопления в ангарах не было, при необходимости можно было использовать тепловые пушки на дизтопливе или электрические. Зато электрификация была полная – имелось освещение и розетки. Розетки под самые разные вольты – сто двадцать семь, двести двадцать и триста восемьдесят.

Из-за этих проблем с вольтами вообще приходилось несладко. Главная энергоустановка – это дизельная электростанция в контейнерном исполнении. Но поскольку одной было мало – всего их было несколько. Электросеть питал один генератор, второй генератор отвечал за освещение ангаров, третий – за питание жилых помещений аэроклуба.

Жилые помещения… поначалу казалось, что они не нужны – проще приехать из МСК, но потом подумав здраво, что зачастую работа ведётся круглосуточно, приняли решение поступить по уже отработанной в Тушино схеме – только развили идею дальше. Поступили так – сначала создали образцы – два сорокафутовых жилых модуля, у которых демонтировали боковины, и изменили интерьер и экстерьер. Заменили линолеум на паркет, предусмотрели прихожую – где был линолеум, а не паркет, обшитие снаружи изменили – на оцинкованные стены наляпали снаружи отделку натуральным деревом – хорошо пропитанным, на славу проморённым, дубом. Красиво получилось. Для полной красоты разработали и сварили из металлоконструкции покатую крышу, на которую сверху уложили керамическую черепицу.

Итого по факту – у нас получился весьма симпатичный проект. Проект постройки дома за два с половиной часа, силами восьми человек и одного автокрана. Причём внутри после «капитального ремонта» стало действительно уютно – заменил плафон на настенные лампы, это раз, добавили перегородки, разделившие пространство на прихожую, две комнаты по двадцать квадратов и общий санузел – сразу со всем вмонтированным. Душевой кабиной, электрическим бойлером и так далее.

Кровати были не слишком удобные, армейского образца, «тип А».


Результат проекта впечатлил Юру Потапова едва ли не больше, чем ВПП, потому что ВПП построить много ума не надо, когда есть техника и люди. А вот то, что почти без техники и без людей, можно сваять себе симпатичный домик за несколько часов работы – это было за гранью его понимания. Тем не менее, на окраине аэродрома расположились двести сорок таких домиков, по сто двадцать с каждой стороны единственной улицы. Кстати, почти полноценной городской улицы.


Остальные пространства сожрало размещение большущих ангарных помещений под производственные нужды – производство самолётов АН-2. Которое я обещал.


Скажу последнее слово про строительство – за это самое производство. Его постройка началась синхронно со строительством ангаров для самолётов и полосы – главных частей авиабазы. Размещение тяжёлых станков требовало фундамента, поэтому подготовительная работа получилась особенная – работали экскаваторами, а потом уже по знакомому методу – огромным впрессовочным блоком.

Проектирование производства – оказывается не такое уж простое дело, и к этому процессу привлекли сторонних специалистов, которые тщательно накидали нам план оптимального расположения. Главные цеха – литейный цех. В нём из дюраля, алюминия и стали изготавливались отливки. Его звёздами стали четыре небольших тигельных индукционных печи, герметичные, и которые умеют плавить в любой атмосфере – то есть туда можно закачать любой газ, чтобы не было окисления. Это необходимое условие для плавки многих редких металлов и сплавов на их основе.

Далее – печи для плавки алюминия и его сплавов. Тигельная. Копия уже имевшейся в СССР печи.

Далее – штамповочный цех. Вот в нём уже всё оборудование было от меня – Прессы для выштамповки крупных деталей – таких, как детали набора фюзеляжа, мелкие прессы – для производства относительно небольших деталек, причём с ручным управлением. Вручную лист металла вставляется, и дальше с помощью штампа продавливается что нужно.

Наконец – самое технически требовательное производство – цех точной обработки. Здесь царил шум, визг и свист. Основа цеха строилась на трёх типах станков – токарный, фрезерный и сверлильный. Станки я создавал современные для меня, но стараясь найти модели устаревшие, без электроники – благо это было легко. Но всё равно, цех точной обработки напоминал операционную – станки были исключительно красивые, чистые, сверкали и блестели.

Конечно же, помимо стандартного трио станков, тут были и все прочие, и именно этот цех больше всего напоминал настоящий промышленный цех – где стоят стройными рядами самые красивые станки, за которыми должны работать люди… А в конструкции кукурузника предостаточно деталей, которые необходимо точить, фрезеровать и производить всеми прочими красивыми, но неэкономичными методами.

И всё же, на фоне того, как выглядело авиастроительное предприятие, эти цеха выглядели абсолютными франтами. Чистенько, уютно, светло, всё везде на своих местах, все станки покрашены в бело-голубые цвета, всё очень мило. Склады забиты резцами, свёрлами и прочим расходным материалом для станков – просто по самую маковку забиты.

Даже прокатный стан для изготовления алюминиевых листов. Поскольку алюминиевый сплав Д-16, идущий на обшивку кукурузника, довольно мягкий, то и прокатный стан получился не особо серьёзным. А вот стальной прокат и стальные трубы делать это уже далеко не к нам. Тут нужно такое оборудование – что нужен целый металлургический комбинат. То же касается и моторов, с их обилием литых стальных деталей.


Наконец – последняя, военная деталь. Защита. Поскольку полыхает война, авиабаза – одна из самых желанных целей противника, размеры такие, что промахнуться по ней очень сложно. Выход? ПВО. Создание непроницаемого заслона ПВО. Для нужд ПВО Москвы я уже ранее создал РЛС «Противник» – обычная РЛС, управление через компьютер, основа – вращаемая антенная решётка, мощностью сто киловатт… А учитывая, что ЭПР у немецких самолётов как у фанеры над парижем, и они пытаются забраться повыше – то дальность обнаружения у нашей РЛС оказалась выше двухсот километров.

Это вызвало просто щенячий восторг у Лаврентия Павловича – а у меня головную боль. Хотя работала РЛС в максимально автоматическом режиме – где как можно меньше сложностей, задачу свою выполняла обалденно. Выводила данные радиолокации на огромный проекционный экран в штабе, а так же на многочисленные мониторы, за каждой зоной следил свой человек. Нам, вернее мне, пришлось тут же объясняться за количество целей и оснащать все самолёты транспондерами. Транспондер это не только свой-чужой, это ещё и обычный радиомаячок, который отмечает самолёт для РЛС как гражданский или свой-военный. Транспондер, грубо говоря – это радиомаячок, который постоянно передаёт определённый код, принимаемый антенной РЛС, и система аутоматично отмечает цель как гражданскую. Нам пришлось прибегнуть к этому, потому что военные системы свой-чужой – ещё сложнее. Пришлось резко заняться созданием военных авиационных радиостанций – это раз, с позывными, данные которых вносились в транспондер, чтобы диспетчер видел на экране радара, что за самолёт летит. И если у гражданских самолётов были регистрационные номера, то у военных по понятной причине их не было – военные вообще не любили лишний раз себя отмечать. Поэтому придумали систему позывных. Теперь любой самолёт, летающий по всей МО, обязан был иметь транспондер. А если это самолёт без него, идущий курсом на МСК, то ещё за пятьдесят километров от города, его встретит звено перехватчиков.


Но теперь ПВО Москвы стало практически непроницаемым. Налёты, которые немало бед наделали в москве – куда там всяким террористам, прекратились. Сразу – перехватывали немцев над лесами и полями.

Лаврентий Павлович целое здание отвёл под главный диспетчерский пункт ПВО Москвы – и снабдил его мощнейшими радиостанциями, которые для него сделал Шесть-На-Девять.

Мне стало безопасно летать – открывать огонь войска ПВО имеют право только после получения сообщения из диспетчерского пункта, и только по самолётам без оного транспондера, а мой был уникален – на этом настоял Берия. Он означал, что огонь не открывать в любом, абсолютно любом случае.

Пару раз со мной связывались из диспетчерской, да и я регулярно слушал их канал – они общались открытым текстом, в отдельных случаях выполняя роль диспетчеров. И довольно ловко – в процессе обнаружился ещё один офигенный плюс такого РЛС – с земли передавали точные данные о местонахождении и курсе самолёта, в то время как у лётчика максимум был магнитный компас – до инерциальных систем навигации и GPS ещё дожить надо. Поэтому с земли часто сообщали, по какому точному курсу движется самолёт, дальность и курс на ближайший аэродром.


И это далеко не единственная РЛС у нас. На окраине авиабазы стоял камаз с небольшой РЛС, предназначенной для целеуказания для ЗРПК «Панцирь». Изобретать велосипед я не стал.

Главной причиной, по которой я вообще стал возиться с этим – это советская авиация, которая страдала не только из-за нехватки самолётов, но больше из-за нехватки опыта советских лётчиков. За годы войны их погибло на порядки меньше, чем пехоты, но на пехоту я не могу оказать существенного влияния. Тут уже речь идёт про миллионы и миллиарды тонн грузов, тысячи танков, и так далее. И если я внезапно резко стану человеком-фабрикой – это меня деанонимизирует. Возникнет такой жуткий перекос в статистике, такой жуткий перекос, что скрыть своё существование станет абсолютно невозможно. Даже для всесильного наркома.

А вот навыки пилотов – это нечто нематериальное. Нечто эфемерное. Да и к тому же – если в пехоте главную роль играет материальное обеспечение – чтобы хватало патронов, снарядов и техники, то в авиации главную роль играют две вещи – это характеристики самолёта и умение пилота эти характеристики выжимать в воздушном бою.


Не зря лётчиков и раньше, и потом, считали и считают элитой вооружённых сил. От личных качеств пилота зависит всё, и я понял, что мне этих ребят не только жалко, но и хочется помочь. И более того – это будет наиболее правильно, наиболее… целесообразно. Это концепция мягкой, но существенной помощи – без жёстких вбросов миллионов тонн грузов в советскую военную экономику. Без создания каких-то уникальных шушпанцеров и сверхсекретной техники. Совершенно безопасно для людей.

И от доминирования в воздухе зависит очень многое.

Поэтому когда оставалось всего два дня до переезда аэроклуба им. Чкалова, началось возведение здания. На этот раз не совсем обычного – это двухэтажное здание из стандартных модулей которое должно иметь большие учебные кабинеты, со всем необходимым – практически полноценная школа. Для теоретической подготовки – то есть учебный корпус. И таких корпусов должно быть три, одинаковых, однотипных, типовых.

Я не сообщал о своих планах Лаврентию Павловичу – пока что, потому что как бы само собой разумелось, что если есть авиаклуб, то он должен готовить пилотов. Учитывая возможности одной полосы, а так же количество ангаров – возможности максимальны. Более того, с такой полосой предусматривалась нестандартная схема использования – два старта в центре полосы, и дальше в разные стороны. Потому что дуглас, гружёный, требует шестисот метров разбега максимум – а тут два с половиной километра!

В состав авиапарка сразу же вошли созданные мною самолёты – ЯК-18 – пятьдесят штук, Дуглас DC-3 – тридцать штук. Каждый в своём ангаре. Вне ангаров стояли. Укрытые обычным брезентом, похожие на самолёт, фигуры – это были сорок десантных планеров. А в больших ангарах, которые я оставил лично для себя, пока что расположился только один, и то не самолёт, а спортивный планер «Нимбус». Сделанный по всем канонам планерного спорта, этот планер превосходил существующие модели… существенно. И я думаю, на нём выполнить норматив планерного спорта – даже на мастера спорта, не составит труда. Мухлёёёёж. Ну а кому сейчас легко?

Пока я работал, в процессе ещё создалась – большая заправка, с подземными резервуарами для топлива и бензоколонками – практически такими же, как колонки в будущем, автомобильные. Это раз. И автомобили…

Поскольку собственного города здесь не имелось – людей придётся возить каждодневно. Поэтому парк автомобилей служебных начинался с автобусов. Причём поскольку людей много, то и автобусов тоже – и дизайн у автобусов очень авиационный – это были ЗИС-127.

Помимо него автопарк состоял из… топливозаправщиков, воздухо и маслозаправщиков, передвижных электростанций, буксировщиков, поливальных, подметальных и воздуходувок, тракторов, мини-погрузчиков для расчистки снега, приземистых маленьких авиабуксировщиков почти без клиренса – машинам он не был нужен… Пожарных машин, передвижных трапов, гидроагрегатов, подогревателей-кондиционеров, так же на шасси, карет скорой помощи, двух сотен грузовых автомобилей – студебеккер трак. Эти классические американские грузовики пятидесятых отвечали всей существующей моде и даже предвосхищали её, выглядя настоящими франтами. Лёгкие задачи выполняли они, а тяжёлые – КРАЗы. Легковой автопарк состоял из ста пятидесяти автомобилей Cadillac-62. Элитные американские автомобили на аэродроме выполняли роль развозных лошадок.

Но не обделил я и себя – ведь аэроклуб это единственное место, где я мог создать и покататься на какой-либо машине чисто из удовольствия. Покрытие идеальное, лучше не придумаешь, так что вероятность ЧП можно считать практически ничтожной. Плюс здесь, на аэродроме, можно позволить наличие таких автомобилей, которые не встретятся в городе. Ну а поскольку как любой русский, я любил быструю езду – за день до официального открытия, создал себе спорткар «бугатти хирон». Ага, с шестнадцатицилиндлровым двигателем.

На то, чтобы наиграться в новую игрушку, у меня ушло целых полдня – пожёг целую кучу резины и успел так наиграться, что у аэродромных служащих, которые тут ещё были, уже оба глаза дёргались. Ещё бы – хирончик маленький разгоняется за триста, это вам не шубу в трусы заправлять! Теперь это моя любимая развозная аэродромная машинка. И пофиг на секретность – единичные спортивные автомобили могут и тут делать. А шестнадцатицилиндровый двигатель по своим характеристикам обгоняет большинство авиационных моторов. Ещё бы.

* * *

Лаврентия Павловича… Не было. Я думал, он лично приедет принять такой важный объект, но по всей видимости, у него слишком много дел, или на фронте приключилась какая беда. Так что когда сюда приехала целая колонна автобусов, у меня уже было готово всё. Я встречал их возле нового, временно-военного, а в будущем и постоянного, здания аэроклуба им. Чкалова. Колонна из восемнадцати автобусов привезла как весь персонал, так и всех курсантов аэроклуба, и во главе его была администрация и чекисты, администрации больше. Подъехали все автобусы к зданию и открылись двери. Просто высыпались на землю люди – в том числе и Осипов, который выглядел так, словно у него сейчас инфаркт микарда случится.

– Товарищ Киврин, как это понимать? Откуда здесь аэродром? – он практически наехал на меня.

– Э, полегче, – поднял я руку, – аэродром построили. И по моей просьбе, ныне ваш аэроклуб перебазируется на этот аэродром.

– Ничего себе.

Следом за ним выходили люди, из числа присланных и собственных лётчиков-инструкторов и так далее… Я взял его, что называется, за пуговицу, и отвёл в сторону, чтобы не мешали прочие члены администрации аэроклуба.

– Товарищ Осипов, давайте начистоту – я выбил вам строительство авиабазы, которой позавидовали бы в любой стране мира. И мне от вас кое-что нужно.

– Хорошо, не бывает бесплатного сыра, верно?

– Бывает, бывает. Товарищ Осипов, как вы знаете, в настоящее время свирепствует война. И наши советские лётчики подготовлены значительно хуже, чем люфтваффе. По моим сведениям, средний налёт советского лётчика не превышает шестидесяти часов, да и ещё без высшего пилотажа, необходимого в воздушном бою…

– Так… хорошо, и что? Мы то тут при чём?

– Я искренне надеюсь, что ваш аэроклуб во время войны будет заниматься профессиональной подготовкой пилотов. Максимально качественной. Я подчеркну – максимально.

– Хорошо, но инструкторов у меня не так чтобы слишком много, – слегка удивлённо ответил Осипов, – я конечно могу понять, у вас свои резоны, но у нас условия, и нельзя просто взять и забрать откуда-то хорошего инструктора.

– Инструкторов найдём. В конце концов – выбора нет, придётся изыскивать возможности. Место тут очень тёплое. Руководить аэроклубом в годы войны нелегко, но я дал вам абсолютно всю материальную базу, и даже сверх того, чтобы оказать существенное влияние на советскую авиацию.

– А техническое обслуживание? – напомнил вдруг Осипов, – такой огромный авиапарк нуждается в постоянном техобслуживании. Это же нужны квалифицированные инженеры, а они все либо в армию мобилизованы, либо разобрали по заводам.

– С этим тоже справимся. Вон там, – кивнул на виднеющиеся вдали огромные корпуса, – располагается производство. Грубо говоря – авиаремонтный завод, при необходимости ребята оттуда могут оказать помощь технарям. Запасы… На каждый УТ-18 приходится по три запасных двигателя. Три, товарищ Осипов, три.


– Хорошо, если задача такая… но откуда она исходит? Оттуда? – ткнул он наверх.

– Можете считать, что да. Советский Союз – страна большая, нужные люди найдутся очень быстро.

* * *

Как рабочим привить культуру труда? Рабочих на завод выделили без проблем – Берия спокойно отщипнул рабочих из числа рекрутированных на других автомобильных предприятиях. Рулил заводом талантливый администратор, товарищ Григорян – армянин, назначенный сюда не иначе как по проискам завистников, так как других причин такого колоритного и талантливого кадра отрывать от промышленности, я не вижу.

Встретились мы с ним за день до появления автобусов, набитых рабочими, у меня в кабинете в НИИ. Григорян зашёл в сопровождении Юры Потапова и оглядевшись, цыкнул зубом:

– Красиво у вас, товарищ Киврин. Будем знакомы, Армен Григорян, – он протянул руку, – назначен руководить авиационным заводом транспортной авиации.

Я пожал руку, встав из-за стола:

– Прекрасно. Юр, не стой над душой товарища Григоряна, – сокрушился я, – твоя форма людей пугает.

– Хорошо, – согласился Юра, – но если что – я рядом.

– Да сходи пока пообедай, мы тут с товарищем пообщаемся, махнул я рукой, – Товарищ Григорян, вам вкратце объяснили, что нужно делать?

– Только вкратце и не больше. Лаврентий Павлович сказал, что под Москвой постраивают красивый авиазавод, маленький, но хорошо оснащённый, для выпуска примитивных машин. Скажите, это правда?

– Да, это правда.

– Ай, зачем тогда выпускать нам эти устаревшие бипланы? Сейчас главное это истребители.

– Истребителями занимаются другие. Хотя я не исключаю возможности после освоения в производстве примитивной, но очень нужной армии, подчеркну – армии, а не авиации, машины – сделать что-то истребительное.

– Это правильно, не стоит сразу нагружать сложными задачами, тем более людей нам выделили – оторви и выбрось! Большинство самолёта в глаза не видели, какой там производство. Автомобилисты.

– Это уже лучше, чем ничего. Я тоже с автомобильной тематики, но как видите – занимаюсь авиацией, как следующей эволюционной ступенью развития техники, – я вернулся за стол, достал из стола бокалы, бутылочку вина: – бахнем за знакомство по бокалу… шато марго, – прочитал я этикетку и полез за штопором.

Григорян только вздохнул, но взял бокал. Я налил ему, себе, выпили. Приземлился я в кресло, стоящее рядом с диваном – после убора совещательного столика несколько кресел осталось.

– У нас имеются грандиозные планы. Сразу скажу, что снабжение завода будет полным. Полным – это значит полным, по всем пунктам. Оборудование на нём установлено достаточно сложное и очень совершенное, другого такого во всём союзе не сыскать. Однако, у меня большое сомнение вызывают рабочие – производственные возможности завода будут ограничены компетенцией и квалификацией рабочего персонала.

– Известное дело, – пожал плечами Григорян, – но что поделать?

– А я знаю, что. На заводе необходимо установить культуру труда. А это значит – всем выдадим комплекты рабочей формы, питание в рабочей столовой будет максимально усиленным, чтобы минимум десять кило набрали к концу года. Необходимо искоренить исконно русские черты – раздолбайство, пофигизм и халтуру. Поэтому мы будем работать по инструкции.

– Понятное дело, что по инструкции.

– Нет, вы не поняли. У нас принято как? Если что не работает или не так – выкручивайся. Если произвёл вдвое больше плана – молодец. Люди не чувствуют такой вещи, как порядок в голове, – постучал я пальцем по лбу, – и никто их в этом не разубеждает.

– А мы что?

– А мы будем работать по инструкции. Это значит – никаких самостоятельных действий за пределами инструкции. Вообще, людям нужно внушить, привить мысль, что самый простой способ работать и работать хорошо – просто исполнять инструкцию, дословно и дотошно. Никакой сверхплановой продукции, никакой левой продукции, никакой самодеятельности. Порядок должен быть как в армии. Если что-то где-то не сходится или идёт не так – немедленно сообщать дальше, наверх. Мне нужны люди, которые научатся вместо раздолбайства и расхлябанности – порядку. Однако, сам по себе порядок не появится. Порядок вовне – приводит к порядку внутри. Вы понимаете, о чём я?

– Кажется, да. Униформа рабочего, и так далее…

– Да. Порядок вовне – это когда мир вокруг нашего рабочего определяет его внутреннее самоощущение. Согласитесь, что чаще мусорят там, где уже намусорено, а где чисто – как-то не хочется кидать обёртку от мороженого. Так же и у нас – всеобщая разруха вокруг приводит к разрухе в головах. А разруха в головах – к хаосу снаружи.

– Отлично сказано, но это же вопрос денег и снабжения.

– Я уже сказал – снабжение будет. Снабжение такое, что не успеете охреневать.

– Понятно, значит будет снабжение. Это хорошо, а то знаете, в эти годы трудно выцепить что-то нужное, особенно для завода…

– Знаю. Именно поэтому принцип взял другой. Завод построен с нуля, в экстренном порядке, сборными конструкциями. Весь станочный парк новый, всё оборудование, всё, вплоть до самых мелких деталей, новое. Ничего бывшего в употреблении. И я планирую ещё поговорить о найме на работу уборщиков. Необходимо поддерживать рабочие места если не в стерильности, то в полной чистоте и порядке.

– Я уже это понял.

– И не последние детали – регламентировать постараемся всё. Прежде всего – культуру трудовых отношений. Мы должны и будем соблюдать трудовое законодательство настолько педантично, насколько это возможно. Положено рабочим час на обед – ровно час на обед. Положено работать по восемь часов в смену – восемь часов отработал и гуляй. И плюс к тому – у нас два выходных дня – суббота и воскресенье.

– А субботу то зачем выходной делать? – не понял Григорян, – это же целый рабочий день.

– А вот я так захотел, – снова отпил из бокала прекрасного вина, – Понимаю, что чем больше работают – тем больше произведут, но мы за числом не гонимся. Наша первая задача – это привить людям культуру, в том числе культуру труда. Мне нужны хорошие работники – элита. И ради этого я готов снабжать их всем. Килотоннами дефицитных металлов, заготовок, расходников, кормить не хуже, чем в кремле кормят, одевать и обувать и не только в спецовку, но и во всю прочую одежду, и так далее. На фронт их не призовут – это уже хорошо, потому что вламывают нашим по первое число. Пока немцы не выпустят пар – будут переть, так что ребята можно сказать – устроились как кумы королю и зяти министру.

– Так, вроде с этим понятно. Довольно необычная работа, но я думаю, с ней можно справиться.

– Рад, что вы так думаете. Понимаете, я тут уже некоторое время и всё время наблюдаю некоторую расхлябанность во всей жизни советских людей. Вот во всей – от и до. Нет, нельзя сказать, что они в чём-то виноваты или что я их критикую – но в умах не хватает точности и педантичности. Когда советский человек встречается с проблемой – он начинает искать выход, включать смекалку, соображалку. А от него требуется строго по инструкции сообщтиь куда полагается, и ждать, когда всё исправят.

– Потому что никто ничего не исправит, – подсказал Григорян, – никто и ничего. Вот и приходится самим думать.


– Да, я думаю, чтобы воспитать такую педантичность в уме, нужно едва ли не с пелёнок начинать прививать человеку правильное мышление. Но у нас нет такой возможности. Есть неограниченное финансирование и задача. И поэтому будем работать с тем, что есть. Тут я всецело положусь на вас, товарищ Григорян.

– Благодарю, благодарю. Я со своей стороны обязательно постараюсь сделать всё, о чём мы говорим.

– Тогда буду считать вопрос исчерпанным. Иногда я буду к вам заглядывать, особенно когда что-то будет нужно. Пока же прошу – всё, что вам в процессе понадобится – немедленно сообщать мне, не заниматься никакой самодеятельностью. Если чего-то не хватает или что-то нужно – тут же ко мне и говорите.

– Договорились.

* * *

Алюминиевый слиток. Самая, казалось бы, простая вещь – алюминий, но в СССР этот материал жуткий дефицит. Алюминиевая промышленность в сорок первом году произвела около сорока тысяч тонн. Большая часть алюминия в годы войны вообще импортировалась. Это конечно не то же, что будущее, в котором из алюминия делают пивные банки – то есть металл вообще никакого дефицита не представляет. Главная проблема алюминиевого производства – это электролиз. Его производство требует море электроэнергии.

С построением алюмопромышленности советская промышленность справится сама, но на первое время ситуация понятна – алюминий просто нужен. Нужен в огромных количествах – и поэтому я решил его создать. Однако, всё началось со звонка Берии.

– Лаврентий Павлович, отвлекаю?

– Немного, – судя по всему, Берия вышел куда-то из кабинета, – что такое?

– Вопрос о дефиците алюминия. Я тут дошёл до создания стратегических запасов для собственного маленького заводика, ну и для вас необходимо сделать.

– Хорошо. Много?

– Много. Место для создания у меня теперь есть – это моя авиабаза, там практически километры забетонированного поля неиспользуемые. Грузовики для транспортировки я организую и заправлю, пришлите только людей. И вот ещё что – поскольку слитки напиханы в контейнеры кое-как – выгружать придётся вручную. Понадобятся грузчики.

– Эх, как неудобно вышло. А механизировать процесс разгрузки никак?

– Можно. Завтра постараюсь механизировать, а сейчас присылайте людей. Здесь четыреста контейнеров, по сто пятьдесят тонн алюминия в каждом. По моим расчётам, эта партия удовлетворит текущие нужды советской промышленности… вообще, выработка алюминия дорогой и низкотехнологичный процесс, так что я не вижу ничего вредного в том, что его буду создавать я. Скорее даже польза для экологии и государства. Завтра постараюсь придумать что-нибудь для разгрузки.

– Договорились, – вздохнул Берия, – грузовики, говоришь, свои?

– Да. Автобусы совершают рейс на аэродром каждый час, до девяти вечера, так что можете просто прислать людей по адресу к станции метро Парк Культуры, там рядом остановка.

* * *

Но от меня ждали и хотели большего. В духе времени – быстрее, выше, сильнее, всё такое прочее… А ещё, кажется, у Берии слегка сломалась логика. Потому что по духу времени, все грехи за любые производственные и инженерные ошибки, даже если они не слишком важные, вешались на инженеров и расстрэлять.

Правда, после анализа всей информации, которую я передал ЛПБ, оказалось, что расстрэлять – это едва ли работает. Таубина расстрэляли, а между тем, автоматические гранатомёты – основное лёгкое оружие поддержки пехоты. И изобрёл это оружие советский инженер, и…

Расстрэляли. И можно хоть заживо сжечь тех, кто расстреливал – историю это не меняет.

Королёв – в истории остался как пионер ракетостроения и космической отрасли, фигура едва ли не затмевающая Сталина и Берию своими достижениями. Предлагал создание управляемых ракет – в тюрьму посадили.

Сейчас совсем не очевидно, что у управляемых ракет есть будущее, но по-моему, перелом произошёл в том, что Берия понял, что его вспоминают не как человека, который курировал ключевые вопросы промышленности, и сделал колоссальную работу для страны, а как человека, который расстреливал и сажал знаменитых впоследствии людей. И судил. Судил о том, какие направления развития выстрелят, а какие – вредительство.

И если сейчас можно было, упаиваясь властью, расстрелять и судить кого угодно, вообще кого угодно, то на суде истории адвоката у него не будет. Будет тройка – судья, прокурор и обвиняемый. Кстати, сами суды-тройки как юридическое варварство тоже вошли в обиход, и считаются едва ли не главным «достижением» политики Берии.

Хотя не так уж всё было плохо, как говорят впоследствии отдельные либерствующие истеричные личности. Но и не так, как говорят отдельные, славящие ВЕЛИКОГО СТАЛИНА, идиоты. Потому что всё не так хорошо, особенно в плане политики репрессий – людей в расход пускать умеют, это есть. Но за ошибки приходится жестоко расплачиваться, так что думаю, для Берии стало удивительным узнать, что когда-то его всё же осудили с трибуны и приговорили к забвению и поруганию всеми средствами. Как и его шефа, Сталина.

Особенно меня в их политике смешила попытка распространить жёсткую власть на творческую интилигенцию. Могучее государство – а воет как истеричка, орёт как сучка, когда кто-то где-то с ними не согласен. И естественно, отношение соответствующее. Как к людям, настолько погрузившимся в свой выдуманный мир, что малейшие, не имеющие никакой силы и власти, оппозиционеры, уже заставляют их эмоционировать и с ненавистью уничтожать всех. Затыкать рты и пытаться распространить абсолютную власть и абсолютный контроль.

Раз за разом просирать его, и снова пытаться, пока это всё не выльется в путч девяностых и парад суверенитетов. Поэтому ломалось мировоззрение Лаврентия Павловича постепенно, но сильно. Он тратил много времени на изучение материалов, запрашивал новые и новые, постоянно.

В том то и прикол, почему я сразу отказал в предоставлении всей информации. Её нужно не только посмотреть и с высоты своего ума и чувства абсолютной власти, сразу заклеймить всех пидарасами. Нужно вникнуть в происходящее, так сказать – пережить всё это и понять, и только тогда станет понятно, что происходило. А с точки зрения сегодняшней, горлопанно-грубой, топорной политики…

Поэтому Берия потихоньку вникал в реальное положение вещей, а я выдавал ему информацию пачка за пачкой, в конце концов, добравшись до последних дней СССР.

Перед тем, как выдать ему информацию, я выдал учебники по пропаганде, настоящие, а не то, что гуглится. Об основных методах пропаганды, о крупных пропагандистских операциях – обеспечение американских войн, пропагандистская война с советским союзом, и так далее. Вплоть до корпоративных пропагандистских войн.

А тем временем, в Москве нарастали проблемы – немцы стремительно продвигались к городу, и только пятнадцатого сентября, когда угроза встретить немцев у ворот, казалось бы, стала реальней, чем когда либо, Лаврентий Павлович вынырнул из этого круговорота информации в реальный мир. Но я думаю, этот мир уже не был для него таким же, как до этого. И свидетельствовало об этом его поведение и странная просьба.


Пятнадцатого сентября сорок первого года я занимался тем, что проводил инспекцию авиастроительного предприятия. И дооборудование – Григорян выдал мне длинный список-бегунок того, чего им не хватает. Но внешний вид предприятия меня порадовал – этот армянский гений понял всё на сто процентов правильно. Производство… Здесь царила чистота, как в операционной, люди поголовно в рабочей форме, поголовно сытые и довольные – столовая у них большая, и кормили там очень плотно. Очень.


Станочный парк работал без устали – нужно было произвести очень много всего, литейный и штамповочный цеха тоже заработали в полную силу, а на сборочном конвейере уже стояли пятнадцать АН-2, собираемых последовательно. Работа велась исключительно стерильно. Другого слова не подходило – чем-то это напоминало заводы далёкого будущего. Я приехал с инспекцией и для дооборудования, когда рабочий день был в самом разгаре. И должен признать, мои методы навязывания культуры труда оказались более эффективны, чем репрессивные – когда вокруг чистота, то и грязнить не хочется.

На заводе работа велась всего в одну смену – потом работали уборщики. Я оснастил уборщиков самым передовым оборудованием – подметальными машинами-пылесосами, полировальными машинами, промышленными пылесосами, моющей и чистящей техникой и средствами… Так что каждое утро всё блестело чистотой. Строгое соблюдение инструкций поначалу людей сильно разочаровало – особенно когда в переплавку отправлялись детали после точки, даже кажущиеся вполне пригодными, ну небольшое отклонение, ну и что? И так сойдёт… Так они думали – но Григорян умница, заставил всех выйти из цехов и всю первоначальную продукцию свалил в кучу и отправил под пресс. Лица людей надо было видеть… Говорил, что они чуть ли не плакали над этим браком, считая, что и так сойдёт…

Оптимизация рабочего процесса потребовала целой горы разного неучтённого мною и проектировщиками оборудования. Так что нам, уже по результату совместной работы, понадобились – множество нового оборудования, ручного электроинструмента для линий сборки – одних только шуруповёртов сто штук. И прочие инструменты – для полировки деталей, продувки, подъёмные механизмы – при сборке фюзеляж движется по сборочной линии, в процессе собирают набор, делают обшивку.

Позвонил мне Лаврентий Павлович, когда я уже завершал осмотр.

– Киврин, – без здрасьте начал Берия, – очень нужна твоя помощь.

– Слушаю. Что такое?

– У нас возникла проблема, как раз по твоей части. Тут выступили с предложением о Ленд-Лизе.

– Так, хорошо, я в курсе хода переговоров.

– Да нифига ты не в курсе. Переговоры идут активно, американцы настаивают на своих условиях, которые нам не нравятся. В частности – возврат техники после войны, они конечно делают оговорки про запрос со стороны США…

– Моё мнение – соглашайтесь, но только на второстепенные поставки, и запросите у них пробную партию основных товаров. Технику – только бессрочную лицензию на производство. То есть, которую нельзя отозвать.

– Занятно… А дальше, я так понимаю, на сцену выходишь ты?

– Верно. Я смогу скопировать и размножить главные товары ленд-лиза – грузовики студебеккер, джип Виллис, самолёты Аэрокобра и Мустанг. Раз уж зашла такая пьянка – нечего кормить дядю сэма.

– Вот это правильное решение, – довольно сказал Берия, – огромного объёма для Советского Союза не ожидается. По твоим данным, объём ленд-лизовских поставок составил около пяти процентов от произведённого в годы войны. Этого мало.

– Я покрою все ленд-лизовские танки и самолёты, и сделаю даже больше. Вот что, постарайтесь купить у американцев лицензии на производство кое-какой техники, это понадобится, чтобы потом не возникало вопросов. Бомберы Б-25, Аэрокобры, Студебеккеры…

– А танки?

– Танки американские – полное говно. Лучше я советских сделаю побольше.

– Тогда договорились. Ты вроде не хотел быть человеком-фабрикой, ан нет, сам лезешь с предложениями.

– Это да, это есть. Это неприятный момент. Лаврентий Павлович, у меня всё-таки возникла одна идея относительно реактивной авиации. Давайте переходить на реактивную тягу.

– Что? Почему?

– Для создания реактивного двигателя во-первых – нужно больше редких металлов. Он попросту дороже обычных, поршневых. Так что предполагаемая проблема того, что немцы в таком случае перейдут на реактив быстрее и лучше нас – отпадает. Хотя они конечно могут интенсифицировать разработку и суметь создать свои самолёты… Но у нас есть я – я могу создать самолёт, или хотя бы двигатель. А для врага это будет гораздо большей нагрузкой на промышленность, чем массовое создание поршневых машин. В итоге мы будем в гораздо более выгодном положении. Это первое. И второе – если мы просрали гонку в плане поршневых самолётов и к текущему моменту не сумели создать равноценного мессершмиту самолёта – то лучше перейти на следующий раунд и начать его с чистого листа.

– С чистого листа, – повторил за мной Берия, – то есть проектировать с нуля?

– Вроде того. Проектировать самолёт с нуля. И на этот раз, Лаврентий Павлович, давайте обойдёмся вообще без каких-либо наказаний и репрессий. Процесс развития неизбежно связан с ошибками, и их не могут избежать даже лучшие из инженеров. В процессе развития реактивной авиации ошибки совершали все, буквально все. И повсеместно, и постоянно.

– Ладно, вижу, тебя задело то, что у нас некоторых… скажем так, не слишком вежливо обошлись.

– Да не одного меня, всех подобное отношение задевает. Не знаю как у вас, а у нас в будущем крайне строго к таким делам относятся. Фальсификация уголовного дела – это практически равноценно нацизму и фашизму, так что вот и спорят, кто был хужей – нацисты или коммунисты.

– Ну, это ты загнул!

– Да нет. Знаете, у нас на заводе боремся за культуру труда. И оно практически на сто процентов повторяет культуру и порядок в государстве. И методы, и цели, и задачи, и основы порядка – одинаковые, что в малых, что в крупных масштабах. И отрабатывет Григорян методики наведения порядка в умах у людей, весьма успешно.

– Так уж и успешно?

– Вполне. Я как раз сейчас на заводе, наблюдал за сборкой первых АН-2. Собирают очень культурно, почти так, как я от них ожидал. Наблюдаю за ними иногда через камеры, вроде не устроили цирка к моему приезду.

– Ну это то понятно, для завода ты почти никто – они подчинены напрямую НКВД, то есть мне. Хотя Григорян о тебе имеет вполне приличное мнение, считает тебя американским или чешским коммунистом, эмигрантом. Довольно забавные предположения.

– И не стоит их развеивать, – тут же нашёлся я, – пусть буду чешским эмигрантом. Меньше же будет потом вопросов. С заводом худо-бедно справились, слава богу. Но нужно вставлять пистон советским авиаконструкторам. Вот ведь сложность – с одной стороны – война послужила им бесценным источником развития, который позволил после войны им создавать превосходные истребители и самолёты вообще. С другой – переход на реактивную тягу… Своевременно или нет – я ещё толком не решил. Одно понятно – появись реактивные самолёты – долго поршневые не проживут.

– Ну на этот случай у нас есть несколько конструкторских коллективов. Можно лишь один загрузить созданием реактивного самолёта, а остальные оставить работать над поршневыми машинами.

– Можно. Тем более, насколько я слышал, работы по реактивному самолёту у вас уже велись, БИЧ, кажется.

– Работы… работы да, велись, но результата не дали.

– Немцы уже испытали ME-262, только с поршневыми двигателями. Через полгода сделают реактивные. Думаю, можно взять и передумать этот проект.

– Передумать?

– Пере… Переосмыслить. Я могу сделать вам для изучения немецкие ЮМО-4, которые они сейчас дорабатывают, естественно в обстановке полной секретности. Первые ЮМО обладают относительно малой тягой и надёжностью, так что их использование особого смысла не имеет.


– То есть немцы не закончили проект?

– Они долго вылизывают. Это не наш метод – поскорее в серию. В марте у них полетел первый реактивный истребитель – в марте этого года. Только неготовность и стремление всё довести до отличного состояния, сейчас удерживают германию от массового строительства реактивных истребителей.

– Ясно. В таком случае, и правда, следует немного пошевеливаться. Двигатель немецкий обязательно создай, заберут и передадут в ЦАГИ. А на наши самолёты…

– ВК-1. Единственное – что нужно разработать под него самолёт. Причём, самолёт несколько сложнее тех, что производятся ныне. Придётся осваивать штамповку и сварку титана для набора, придётся серьёзно поработать над авионикой и автоматикой, сделать катапультируемые кресла, и многое другое. На экстренные результаты завтра-послезавтра – лучше не рассчитывать. Я бы предложил взять проект МЕ-262, оснастить его более совершенным двигателем и крылом, и пустить в серию.

– Можно. Только если будет хороший двигатель.

– К примеру – АИ-25. Можно запустить в серию, или РД-10 – доработанную версию немецкого Юмо. Ресурс, правда, у РД-10 всего сто часов, но у немецкого вчетверо меньше.

– Тьфу ты, и как с такими работать? – удивился Берия.

– Тем не менее, работали. У АИ-25 ресурс две тысячи часов, но… Это уже будет вещь из другого времени.

– Лучше уж АИ-25. Он что, такой же, как Юмо по характеристикам?

– Нет, не такой же. Вдвое короче, такого же диаметра, плюс-минус, и вдвое легче. Тяга выше. Нет, Лаврентий Павлович, не стоит овчинка выделки. Легче сделать впрок РД-10 и менять двигатели после выработки ресурса. Плюс – если двигатель попадёт к немцам, они не получат никаких новых сведений.

– Хорошо, идея принята.

– Тогда приступим к работе. Мессеры и двигатели к ним… я создам у себя на авиабазе. Обучение лётчиков это уже дело военных, дальше я от проекта самоустраняюсь.

– Тогда я сейчас звоню командующему ПВО Москвы и он пришлёт завтра людей к тебе. Места для них приготовьте. Или уже нет?

– Мест… из шестисот свободно триста мест. При необходимости можно уплотниться вчетверо, но это уже будут казарменные условия. Но две с половиной тысячи коек можно поставить.

– Две тысячи не надо, надо не больше ста. Завтра. Утром. Прилетят на своих самолётах – им от них отходить далеко нельзя.

* * *

Лето закончилось, тепло начало сменяться прохладной погодой. В такую погоду лучше всего – экспериментировать со своей необычной способностью и заодно какую-никакую пользу приносить. Хотя масштабы у меня, конечно… смех один. Вот с алюминием получилось хорошо. Пространства на авиабазе много, даже очень. Но место слишком людное – поэтому вместо авиабазы производство алюминия переместилось на пустырь. Огромное пустое пространство в Москве – перед тем, как начать, пустырь оцепили люди Берии, ну а дальше моя работа. Помимо алюминия нужны были другие металлы – цинк, хром, молибден, вольфрам, титан, их тоже создавал. И в итоге вышло очень достойно – около ста тысяч тонн алюминия и втрое больше всех прочих – потому что они тяжелее.


За неделю производства каждый день по несколько часов, было создано такое количество металлов, которое по моим подсчётам, должно полностью удовлетворить потребность советской металлургии.

Как это повлияло на промышленность… да никак. Вообще никак – сейчас шла эпопея эвакуации, каждый день доносились новости не только с военного, но и с трудового фронта – бодро рапортовали о том, что эвакуировано очередное предприятие в тыл, и чуть ли не сходу начало выпускать нужные советской армии вещи…

Это один из моих фронтов, одна из работ. Но осень внесла свои коррективы, и особенно – тот факт, что немцы практически маршем шли к Москве. Улицы военной Москвы были не то чтобы очень приятны для прогулок и сейчас стали ещё хуже. Поэтому сидел я в НИИ, прохладным осенним вечером, установил в кабинете натуральный камин с натуральным дровяным отоплением. Благо что этаж последний, и заодно решил посмотреть, как дела обстоят у моих соколиков… Спустился к Иоффе, но понял, что ничего не понимаю в радиоделе и лучше мне не трогать человека. Поднялся к Шесть-На-Девять, но понял, что мой радиолюбитель, в выделенной ему лаборатории, уже достиг таких высот в проектировании радиоузла, что я остался далеко позади. Радиоузел товарища Шесть-На-Девять был практически совершенством технологии радиосвязи, и уже мог быть запущен в серийное производство. И должен был быть запущен – Шесть На Девять занимался производством первого образца, с особым тщанием.

Из всех людей, которые тут работали, ближе всего ко мне оказались товарищи… товарищи автомобилисты. Занимали они не так много места, но сделали удивительно полезную работу – я как-то нагрузил их идеей создать мотоблок с двигателем от немецкого мотоцикла, рассчитанным на низкосортный бензин. Поскольку в войну техники не хватало, такой личный эрзац мог очень сильно помочь сельскому хозяйству – с его помощью вполне можно было обрабатывать до пяти гектар поля. И выполнять весь комплекс работ, в том числе и сторонние, в том числе и подключать к нему различные механизмы.

От немецкого двигателя мои гаврики отказались и поняв, что аналог в советской промышленности – полное говно, решили доработать его своими силами, сделав двигатель под низкосортный бензин, способный выдать хотя бы четыре-пять лошадиных сил и при этом – обладающий поразительным ресурсом. Достигалось это посредством расточки двигателя «хонда» на восемь лошадиных сил, до возможного предела. С увеличением объёма, уменьшается требуемое октановое число и коэффициент сжатия – так что оно теперь могло работать на автомобильном бензине, пожирая аж целых три литра за час работы. Против двух литров у хонды, и выдавало четыре и восемь десятых лошади, против восьми у оригинала.

Я осмотрел этот конструкт. Ходовая часть всё та же, от мотоблока отечественного производства. Примитивная донельзя. Такие были популярны у азиазтов, разве что – мотоблоки в России никогда особой популярности не имели. Почему-то огородники предпочитали либо пахать на своём горбу, либо сразу покупать трактор. А если трактора нет – на горбу. Ну так дела не делаются, моё мнение. Получившийся у ребят мотоблок оказался вполне себе работоспособен, и тестовый образец был отлично скомпонован. Двигатель выдержал тестирование по времени и под нагрузкой, и ресурсные испытания продолжились – я оставил двигатель на улице, работать и тарахтеть, и поблагодарив сотрудников, узнал, над чем они дальше работают.

После первой задачи – поставить на мотоблок новое двигло, шла сразу же вторая – разработка, и вот тут у ребят всё только разворачивалось и работа кипела. Без особого надзора с моей стороны они и не особо спешили, но зато делали свою работу, понимая, что если работают при НКВД, то пинать балду нельзя – получат втык. По аналогии с помощью хозяйством средствами, как тут говорили, малой механизации – ну, термин такой для всяких хренодрыгалок моторных, я попросил их заняться разработкой бензопилы.

На самом деле, вопрос довольно сложный – первые бензопилы для одного человека появились лишь в пятидесятых, и то, они мало походили на современные инструменты – относительно удобные для работы. Тем не менее, на фронте нужны были бензопилы – не в тылу, а именно на фронте. Потому что в процессе войны постоянно пилятся деревья. Вообще, война наносит существенный вред лесному хозяйству – деревья нужны в армии, чтобы обогреваться, деревья нужны для строительства всяких временных построек – блиндажей, дзотов и прочей херни.


На самом деле, бензопила – это один из обязательных инструментов. Даже пожарные при себе возят постоянно бензопилы, а уж представить себе любителя внедорожных покатушек без такого инструмента – и вовсе невозможно. Потому что если дорогу преграждает упавшее дерево – ты либо застрял, либо пилишь его бензопилой и оттаскиваешь в сторону. Аналогично работает и при застревании машины – правда, если просто взять и спилить деревце, то можно получить за это нифиговый втык. Очень нифиговый втык – надо будет потом поговорить с ЛПБ на тему важности лесного покрова и необходимости массово высаживать деревья по всей стране. Деревья приносят пользу тем, что питаются углекислым газом, они нам нужны, и нужно больше.

В общем, тот проект, что представили мне ребята, можно было браковать сразу. Что я им и сказал – работать с таким агрегатом будет просто нереально, а уж технологичность производства…

– Не, – я перелистнул чертёж, – не-не-не, так дело не пойдёт. Идея у вас появилась неплохая, она мне даже нравится, в какой-то мере. Но реализовывать её мы конечно не будем.

Натанов, разработчик пилы, руководящий прожектом, чуть пригорюнился:

– А что такое?

– Ставить генератор отдельно и делать электропилу – это совсем не вариант. Нет, давайте переделаем проект и используем в основе всё-таки моноблочную систему. Вот давайте я вам принесу образец, вы пока далеко не отходите…


Принёс им более современную пилу. Но не профессиональную лесоповальную модель, а шведскую пилу шестидесятых годов. Она принципиально ничем не отличалась от современных – всё тот же моноблок с рукоятью, двиглом на пять лошадок, и рамкой безопасности – для переноски и чтобы не отчекрыжить себе руку. Восхитительная бензопила, принёс, завёл, показал, как работает.

Положил на стол:

– Ребят, если вы сумеете поставить на неё аналог своего расточенного двигателя – это будет офигенно.

– А тут стоит какой?

– Честно говоря – не знаю. Написано пять лошадей, как оно работает тоже без понятия. Но работает и работает хорошо.

– Так, а это что тут? – товарищ полез смотреть, – какой-то разъём…

– Это для подключения гидродомкрата клинового. Он устанавливается в пропил, и по мере пиления, поднимает дерево, чтобы завалилось в нужном направлении. Гидроклин называется. С уменьшенным лезвием можно заниматься фигурным пропилом – делать выемки, пазы и так далее. Есть лезвия для льда и алмазные – для бетона, кирпича, камня и так далее.

– Ничего себе. Вот это универсальность. А металл ей пилить можно?

– Неа. Для металла нужны высокие скорости, таких у пилы нет – тут нужен уже бензорез, но это совсем другая история. Главная задача – сделать бензопилу, которую можно будет принять на вооружение инженерных войск РККА.

– Сейчас у наших военных стоят на вооружении бензопилы, но…

– Их три с половиной тысячи. И две трети из них постоянно в ремонте пребывают, – подсказал я, – плюс они для двух человек, что существенно ограничивает их применение. Плюс у двуручных пил применение сильно ограничено, а мощность двигателя как правило низкая – не выше трёх лошадей, надёжность ещё ниже.

– Так. Ладно, хорошо. А почему они тогда так непопулярны?

– Это ты у меня спрашиваешь? Их мало того что мало и они ненадёжные, так ещё большинство людей с детства привыкли топором дерево рубить. Хотя резать намного быстрее и чище, но пилу просто побаиваются. Нам нужно создать и поставить на вооружение действительно надёжную, качественную бензопилу. Есть собственное производство под МСК, и я думаю, мы вполне можем осилить выпуск таких бензопил, как эта.

– Тогда думать нечего, можно пускать в серию. Или тоже бензин нужен качественный?

– Именно. Только первый сорт кушать изволят, и только чистейший.

– Но немного же.

– Ну… да. Немного. Короче, ты меня всерьёз загрузил, – задумался я, – пожалуй, знаешь, ты прав. Лучше сделать копию этой пилы.

– Если не секрет – а эта чья?

– Эта наша, но образец экспериментальный. Качество высокое, но кушает только лучшее топливо. Ладно, тогда давай перейдём к следующему вопросу, чтобы сразу избежать лишних телодвижений по пильной тематике…

7

– Филипп Филиппович, Киврин, Мать твою, подъём! – услышал я крики в кабинете и скатился с кровати. Мало ли, что тут происходит…

– Ау, я тут, – спешно натягивая штаны, выполз в кабинет, – что случилось?

Юра выглядел как и я, разбуженным и недовольным.

– На нашу авиабазу налёт немцы устроили.

– То есть как это налёт? – не понял я и даже возмутился, – там же ПВО.

– Да ПВО что может делает, – махнул рукой Юра, – беда стряслась – говорят в корпуса завода попали бомбы.

– Ну ёб… – я уже был сильно злой, – люди пострадали?

– Есть убитые и раненые, – следом за мной двигался юра, рассказывая на бегу, – налёт уж больно массированный. Не иначе, кто-то сдал.

– Да кому надо долго искать, если вой реактивного двигателя аж до Москвы слыхать, – махнул я рукой, выбегая в сторону Тигра, – садись, поехали.


И мы погнали. Улицы были тёмные, но на этот случай я заколхозил на крышу своего тигра фары – целых пять штук, мощные. Так что ехать в полной темноте не пришлось – выехав из города на знакомую бетонку, притопил газку.


На аэродроме была ужасная картина, едва въехал, заметил, что люди везде копошатся, техника приведена в готовность, а на рулёжной дорожке один истребитель-мессершмит гудит своими моторами. Вроде бы установили на мессеры РД-10 и даже вооружение какое-то, кажется, пушки двадцатимиллиметровые. Завод… дымился. Не знаю, что сбросили немцы, но подъехал к корпусам завода довольно лихо, застав целую кучу пожарных команд – их было девять на всю авиабазу. И все они сейчас тушили, бомбы попали в литейный цех – часть конструкций стены разворотило, внутри уже всё потушили.

Я не стал лезть к людям, у меня сейчас было только одно желание – убивать, убивать и убивать. Какого, мать их, хера, они не сбили на подлёте немецкие бомбардировщики? У нас же на страже целых четыре комплекса стоит, с дальностью в сорок километров!

– Мой косяк, – наконец, впервые за долгое время, сказал я.

– Да не вини себя, налёт был очень массовым, немцы как рядом подошли – совсем обнаглели.

– Всё равно мой косяк. Зенитное прикрытие всего четырьмя комплексами… да на важный объект их должно быть намного больше.

– Ну операторов то не достать, это допуск нужно оформлять, обучать, и без того сильно загрузились.

– Нужно что-то сделать. Что-то решительное. Вот что, текущих расчётов недостаточно. Сколько бомбардировщиков сбили?

– Всех сбили, их было семнадцать штук. Долетело до аэродрома семнадцать, из них пятнадцать сбили на подлёте, двое прорвались. Один отбомбился по цехам, другой попал в ангары.

– Слава богу, что не по жилищу курсантов, – махнул я рукой, – почему не сбили остальных? Вроде бы возможности комплекса позволяют, по двенадцать ракет на брата.

– Была большая свалка, всех не успели. Операторы впервые столкнулись с настоящей боевой обстановкой, немного растерялись, кое-где ошиблись…

– Ладно, для первого раза они отработали очень неплохо. Хорошо, что бомбёжка произошла ночью. Цех надо восстановить, причём восстановить в срочном порядке. Оборудование цеха я поменяю сейчас же, заодно расширю для применения титановой штамповки. Что разбили мессеры – та хуй с ними, новых сделаю, вдвое больше. Аэродромные плиты тоже нужно поменять, у нас есть большой запас на ремонт – там за цехами стоят штабеля. Ну а с немчурой я ещё плотно пообщаюсь.

– Только не на фронте, – вдруг взъелся Юра.

– Конечно же не на фронте. В тылу. Ты, наверное, не знаешь, но я могу создавать бомбы прямо на подвеске самолёта, и в радиусе десяти метров. Или в фюзеляже бомбардировщика. Так что высыпать за один полёт могу столько, что ещё долго будут гансы охреневать. Вот что, нужно срочно перевооружить парк авиации ПВО на реактивные самолёты.

– Думаешь, это поможет?

– Поможет, куда же денется. Вот что, нужно нам создать реактивный бомбардировщик. Причём – серийный. Это приструнит немцев на некоторое время, догнать реактивный бомбер поршневыми самолётами практически невозможно.

– Это почему? Скорости вроде у них одинаковые.

– По паспорту. Представь реактивную машину как гоночный автомобиль, который легко набирает высокую скорость. А поршневой – как – обычный, который может разогнаться до такой же скорости, но скрипя, пердя и за огромное время. В гонке всё равно выиграет первый, поскольку он держит скорость во время выполнения манёвров и быстро навёрстывает притормаживание, а второй если сбросил скорость для набора высоты или что-то в этом роде – всё, уже не догонит. Скороподъёмность – главная характеристика, определяет не столько способность набрать высоту, сколько избыток мощности, который самолёт может задействовать для ускорения. У мессера это тысяча двести метров в минуту, в лучшего советского ЯК-9 – всего восемьсот.

– А у твоего истребителя? Ну, того который ты себе сделал в ангаре…

– Две с половиной тысячи. И это не истребитель – учебно-тренировочный штурмовик с довольно слабыми двигателями. Хотя… – я задумался, – может выполнять функции. Тут всё дело в ракетах. Так, надо хорошенько обдумать этот вариант.

* * *

Утро меня застало в процессе восстановления порушенного войной. Юра убежал к командующему аэродрома, вставлять пистоны, ну а я в цех. Моей новой идеей стала титановая штамповка. Потому что литьё и сварка титана… пока это нам не доступно.

К тому же титан – это лучший материал для авиации. Нужно освоить, может быть, как говорил Григорян, мы перейдём с выпуска кукурузы на истребители – в этом случае поможет не только высокая культура труда, которая у нас соблюдается, но и наличие аппаратуры для штамповки титановых деталей.

Насколько мне известно из истории, даже при постоянных налётах авиации противника, Гитлер ни в какую не хотел вводить в строй реактивные истребители. Ему грезились эскадрильи бомбардировщиков, а вовсе не истребителей – налёты не приносили ощутимого вреда для немецкой промышленности, очень сильно рассредоточенной и хорошо законспирированной. Зато средства бомбить как лаймиз на западе, так и наших на востоке – ему были нужны позарез. Это очень выгодная деталь, как и наличие у нас аппаратуры глушения связи – всякий раз, когда немцы совершают налёт, наши ставят непроницаемые радиопомехи. Самолёт РЭБ по приказу с самого-самого верха разработали в порядке горящей задницы – мгновенно, напихав радиоэлектронной аппаратуры в дуглас, который поднимали в воздух, когда в подмосковье засекали идущие к городу самолёты. Как правило немцы передвигались группами по несколько самолётов, так что спутать такую толпу, летящую прямо к москве по прямой – весьма сложно, даже со своими – немцы не сильно маневрируют в полёте и идут на больших высотах – больше пяти километров. Там их не достанет пушечное ПВО.


Примерно за двадцать километров до города, у них вырубается радиосвязь. Помехи заполоняют эфир, и дальше действуют уже ребята из эскадрилий ПВО, завязывая бой с охраняющими немцев истребителями – атаковать бомбардировщики это полдела, при этом можно огрести как от самих бомберов, так и от их эскорта. Поэтому как правило разделяются – одна группа отвлекает эскорт, вторая атакует бомберы. Ничего необычного.

Ребят, бывает, сбивают, но самое главное – что шанс выжить есть только у лётчиков люфтваффе – у бомбардировочной авиации с парашютами дела обстоят хуже. Глушилки показали себя просто восхитительно – тут я должен снять шляпу и поклониться в пояс придумавшему самолёты РЭБ – когда эфир наполняется свистом, треском и невнятными обрывками немецкой речи, составленной из выступлений гитлера и творчества группы рамштайн, то каждый немец остаётся сам по себе. И координировать действия, как они привыкли, они уже не могут, завязывается воздушный бой – нашим координировать ничего в процессе не нужно, так как они прекрасно слётаны и тактики нападения уже давно вызубрили.


Раз уж мы добрались до немецких мессершмитов, то логично будет продолжить созданием реактивного бомбардировщика, неуязвимого для поршневых самолётов. Ранний немецкий бомбер арадо – и тот мог действовать в британии при полном превосходстве противника. Мог, потому что поршневые машины пока забирались на его высоту – уже теряли в скорости, и если могли его догнать в горизонтальном полёте – то им на это потребовалось бы полчаса лёту по прямой. Воздушный винт с увеличением скорости теряет эффективность, реактивный двигатель – тягу не теряет. Просто в один момент находится баланс между затратой энергии на дальнейшее ускорение из-за возрастающего воздушного давления, и тягой двигателя – самолёт перестаёт набирать скорость.

Думаю, стоит всё-таки ввести в строй реактивный бомбер. Арадо… Хороший вариант, но лучше ИЛ-28, его советский наследник. Куда более совершенный благодаря двигателям ВК-1 и прочим плюшкам ближайшего будущего. При той же бомбовой нагрузке – около тонны, примерно таких же размерах, ИЛ-28 имел значительно большую тяговооружённость – два ВК-1 с форсажными камерами, которые позволяют ещё больше увеличить тягу – до трёх и трёх десятых тонн на каждом. Этот прирост позволял резко набрать скорость и высоту, уходя от преследования противника.

Думаю, это будет хорошим ответом одному художнику, который чё-то как-то и рисовал не очень, и воевать у него не получается…


–***_


– Командовать парадом буду я! – заявил я, входя в комнату совещаний, где как раз разгорался скандал по поводу моих действий. А дело в том, что утром все Дугласы на аэродроме заменили на бомбардировщики ИЛ-28. Я заменил.

Это произошло неожиданно, в том числе и для тех, кто приехал сюда смотреть совсем другие самолёты – я про дивизию ПВО. Позапрошлой ночью именно они отбивались от мессершмитов, сегодня они здесь присутствовали на правах размещённых – их решили оставить тут, для порядка. Один из экстравагантных личностей даже умудрился подняться в небе не на своём самолёте, а на мессере, и принял участие в воздушном бою, сбив один из истребителей противника и заодно продырявили немцы машину в районе крыла.

Его уже почти хотели расстрелять за самодурство, когда вмешался Юра Потапов и вместо строгача влепил ему благодарность. Ну это милое дело – Юра знает, что этот самолёт далеко не дефицитный, а мы получили какой-никакой практический опыт применения.


Сидели все за столом в штабе – штаб располагался в административном здании, и обсуждали новый самолёт, который привезли ночью. Вообще, они не видели, когда привозили, но авиабаза огромна. Так огромна, что прошляпить такое событие много ума не надо.

– Что? Товарищ Киврин, – Юра внезапно поднялся из-за стола, – объясните.

– Командовать. Парадом. Буду. Я, – по словам проговорил я, – бомберы БФ-28, которые вчера привезли на базу, предназначены для одной операции. А так же для обучения личного состава – экипаж каждой машины три человека, так что понадобится семьдесят пять человек.

– У нас столько нет.

– А вы полк ПВО, вам до бомбардировочных авиаций и дела не должно быть, у вас есть ох…хороший истребитель, вот и занимайтесь им, – я нагло вошёл и сел за стол, – хотя если вы хотя бы на время прикроете взлёт и посадку бомбардировщиков – я буду благодарен. Как вы знаете, немцы совершили успешный налёт на наш аэродром. Пострадали люди – хотя только раненые, но есть и тяжёлые, ими занимаются хирурги. Я не могу оставить подобную наглость безнаказанной! Поэтому сейчас сюда перевезли самые лучшие реактивные бомбардировщики.

– Я могу понять, откуда у вас истребители, но бомбардировщики то?

– Долгая история, штучный товар – в промышленности не освоенный, – отмахнулся я, – практически супероружие. Крейсерская скорость семьсот, максималка девятьсот, высотность отличная, так что могут свободно действовать в занятом противником пространстве.

– Радиус? – строго спросил командующий нашими истребителями, в чинах дореформенных я не разбираюсь, но немалый.

– Тысяча. Туда-обратно и небольшой запасец на всякий случай.

– Так, тысяча… тысяча это немного, но и не мало. Вся европейская часть СССР. Тысяча килОметров отсюда – это граница польши. Таллин, Рига, Вильньюс, Сталинград, Киев…

– Достаточно много для фронтового бомбардировщика, – я встал и подойдя к большому самовару, налил себе кипятка и тут же растворимого кофе нафигенил, с молоком.

– С таким радиусом мы могли бы нанести удар по немецким тылам, особенно по перебрасываемым войскам и снабжению вермахта.

– Глупо, – подал я голос с места самовара, – глупо и неконструктивно. Бомбовая нагрузка одна тонна, если мы будем использовать это оружие как рядовой бомбардировщик, только лучше, то ничего хорошего из этого не выйдет.

– Ваши предложения? – строго спросил военный.

– Сконцентрировать удар на Крымском направлении. На данный момент ситуация в ставке командования вермахта следующая – Гитлер полагает, что важнейшей целью своей армии до наступления зимы является не наступление на Москву, а захват Крыма и угольных шахт Донбасса – у Германии плохо обстоят дела с ресурсами, в том числе огромное количество угля требует военная промышленность. К тому же, сейчас оба фланга группы армий «центр» находятся под опасностью серьёзного удара с юга и севера. Немцам нужна нефть. Им нужны нефтедобычи кавказского региона, и поэтому стратегической задачей является захват Крыма. Но с Крымом у советской континентальной страны плохое грузовое сообщение. Кроме того же перешейка – ничего нет. Поэтому сейчас необходимо сработать на упреждение – мы отправляемся в Крым. Там необходимо построить авиабазу, аналогичную этой. Бомбардировщики необходимо освоить здесь и перебазировать в Крым, когда будет готова база.


По правде говоря, я просто хотел перезимовать в более комфортных условиях, чем Москва, окружённая противниками со всех сторон. Хотя Крым – это та ещё горячая точка и не стоит надеяться отсидеться втихаря. И всё же, это стратегическая база, и нужно любой ценой предотвратить её захват противником. А ради этого… у меня есть способность, так что думаю, сумею что-то сделать.


Встал из-за стола Юра:

– Это ваше окончательное решение?

– И обжалованию не подлежит.

– В таком случае я сообщу Лаврентию Павловичу. Но перебросить в Крым всех строителей – это та ещё задача.

– Дугласы. Из ангаров дугласы просто вывели, три десятка машин в вашем полном распоряжении. Товарищи курсанты с удовольствием возьмут на себя роль пилотов. Но сейчас – нужно освоить бомбардировщики. Но сначала – база в Крыму.

* * *

Решение моё было неожиданным – и подразумевало, что я оставлю на авиабазе огромные запасы всего, что необходимо для длительного существования этой самой базы. А именно – топливо, провизию, металлы, запчасти к некоторой технике. И всё это в больших объёмах.

Лаврентию Павловичу доложили моё решение уже вечером того же дня, когда я уставший после целого дня сотворения припасов, дремал прямо в машине. Зашторил окна, припарковался на окраине и решил поспать. Мой командирский тигр имел такую возможность, так что включив печку, лёг на боковую. И когда зазвонил телефон, за стеклом уже было темно – я поднялся и кое-как ответил.

– Слушаю?

– Киврин, ты?

– Конечно же я. Кто ж ещё. Лаврентий Павлович, что такое?

– С тобой хочет поговорить товарищ Сталин, – вдруг огорошил меня Берия, – передаю трубку.


Я разлепил таки глаза, сев в кресле. С той стороны трубки донёсся голос с крепким грузинским акцентом:

– Товарищ Киврин?

– Да. Добрый вечер.

– Добрый, – снисходительно ухмыльнулся он в трубку, судя по тону, – всё мы с вами никак не могли встрэтиться.

– Ну, меня вполне устроила поддержка товарища Берии.

– А нас вполне устроила ваша. Тем более, что это похоже на нэожиданный подарок, тем приятнее его получить. Лаврэнтий доложил мне сейчас, что ви, товарищ Киврин, рэшили перебраться в Крым, конечно же это нас обеспокоило. Что вы можете сказать на это?

Говорил он медленно и неспешно, и даже чувствовалось, что слов на ветер не бросает и просто так не сболтнёт что-то. Опытный политик, фильтр базара на максималках.

– Исключительно военное решение, товарищ Сталин. Я проверил информацию, она подтвердилась – немцы всё-таки решили сделать захват Крыма главной задачей этого года войны, для чего приостанавливают наступление на Москву. Если им не удастся захватить Крым – то дальнейшее продвижение на Москву осложнится наличием авиабазы, с которой могут вестись налёты по немецким тылам. Я решил построить в Крыму авиабазу, подобную Московской, и использовать для снабжения войск РККА средствами для обороны.

– Это хорошо придумано, – заметил глава государства и армии, – но какой вам лично интэрес в этом участвовать?

– А чёрт его знает. Может просто захотелось.

– Харашо, одобряю. А если нам что-то очень сильно понадобится в ваше отсутствие?

– Без этого вы успешно обходились и в том варианте, – я не стал говорить про будущее, – а сейчас у вас есть полный карт-бланш по алюминию и прочим металлам, и безопасность Москвы, радиоперехват и станции постановки помех. Думаю, вы справитесь. Будет нелегко, даже очень, но у вас есть абсолютно всё, что нужно для победы. И даже чуть больше. Командует там товарищ Октябрьский, знакомая фамилия?

– Знакомая. Правда, не скажу что прославленная, но слышал. Но он вроде бы флотом командует, разве нет?

– Это хорошо, что слышали. Да, черноморским флотом. Правда, вы всё равно не успеете к началу боевых действий – уже через две недели нэмцы нанесут удар.

– Успеем. Вот что, учитывая численность немцев, оборонять Крым будет крайне сложно. Возложить надежды можно только на огромное количество артиллерии – достаточное, чтобы смешать с землёй позиции наступающей немецкой армии. На данный момент по моим данным там около пятисот-тысячи орудий всего, на весь крым.

– Плюс-минус, – ответил мне голос с сильным грузинским акцентом.

– Думаю, ещё пять тысяч гаубиц – существенно увеличат обороноспособность Крыма.

– Гаубицы это хорошо, но артиллеристов в крыму столько нет, кто из них стрелять то будет?

– Вот это вопрос. Необходимо перебросить в Крым артиллеристов, хотя бы только людей – всю амуницию сделаем на месте. И истребительные силы – я могу помочь с истребителями, как смогу. Три из четырёх расчётов ЗРПК, которые прикрывают аэродром, я тоже хочу забрать – оставшийся расчёт займётся дообучением новичков. Расчёт РЛС с авиабазы я так же заберу, если у вас сломается та РЛС, что я вам отдал – второй комплект стоит на базе. С помощью дальнобойных гаубиц и РЛС контрбатарейной наводки мы сумеем удерживать немцев на дальних подступах к Севастополю, или вовсе выдавить из Крыма через перешеек.

– Звучит очень многообещающе.

– Да, так оно и есть. Но сначала – нужны рассчёты гаубиц. На лёгкую – шесть человек на каждую, среднюю – восемь. И ещё некоторое количество секретоносителей, которых можно обучить управлению комплексом РЛС артразведки. У меня возникла одна интересная идея, касаемо этого.

– Расскажите, мы никуда не торопимся.

– Хорошо. Наша РЛС контрбатарейной борьбы может засекать снаряды в полёте, высчитывать точку их запуска и выдавать управляющие команды, или просто сообщать средствам поражения точку запуска. Правда, есть ещё один минус – это плотная работа люфтваффе. Есть такая пушка, как КС-30, кажется. Это стотридцатимиллиметровая зенитная пушка, с гидравлической системой наведения. Теоретически, она адаптирована для применения с ПУАЗО, но нужно поработать над системой, вдруг получится приторочить её к РЛС. Хотя никакой гарантии, конечно же, нет – это системы, между которыми полвека разницы в возрасте. Но если удастся приделать к ней компьютеризированное наведение и радиолокатор с фазированной решёткой – то точность стрельбы должна повыситься значительно. Теоретически, это возможно сделать, если ободрать РЛС с какого-нибудь подходящего комплекса… Но надо думать.

– А вы подумайте. Может быть, у вас получится, может и нет – подумать никогда вредно не бывает. Вот что, товарищ Киврин, я понимаю и раздэляю вашу озабоченность, и принимая во внимание ваше желание помочь, постараюсь найти для вас артиллэристов. Доставить такое количество людей в крым сейчас затруднительно, но мы справимся.

– Буду рад.

– Да, и ещё – строительство аэродрома в крыму. Выбирайте любое место, какое захотите. Вы столкнётесь с множеством трудностей, ми постараемся вам помочь.

– Главное это люди. Нужна непроницаемая система ПВО, артиллеристы всех назначений.

– Хорошо. Тогда как закончите с Крымом – мы обязательно встретимся и поговорим лично, – сказал добродушно грузинский голос главы государства и партии, – а пока что в добрый путь.

– Благодарю.

* * *

ИЛ-28… Новшество, которое всерьёз обеспокоило и высшее командование, и Юру, и всех – самолёты, которые появились словно бы из ниоткуда. Двадцать пять машин. Отличная боевая сила, если хорошо подумать, но планы у меня были другие. Дело в том, что Крымскую эпопею я решил начать слишком поздно – враг уже прорвался на полуостров и вскоре грозил осадить Севастополь. То есть мы практически потеряли весь Крым, и нужно было с этим что-то сделать.


У меня были свои планы. ИЛ-28 гораздо проще в пилотировании, чем валкие и маневреннеые истребители, сажать его так же просто. Единственный минус – у людей этого времени привычка задирать нос при посадке, поэтому первые полёты на мессершмите, оснащённом носовым колесом, заканчивались поломкой шасси и хвоста – ударялись практически каждый раз. Не такие уж люди и глупые, но всё равно – практически каждый раз ударялись о землю.


Первый полёт на ИЛ-28 совершить решил я, подготовка самолёта к взлёту была довольно муторной – потому что вместо меня её совершали техники аэродрома, у которых была длинная-предлинная инструкция. А тут целое море пунктов, и ни один из них нельзя было пропустить. Настоящий ад обслуживающего персонала! Ребята, которые занимались этим делом – просто не успевали охреневать от строгости и масштабности требований. Оно и понятно – поршневую машину обслужить много ума не надо, вдвое-втрое меньше проблем, чем с реактивной, а тут бомбер – то есть самолёт большой, масштабный.


Поэтому порядок обслуживания проверял лично начальник авиационной части, с бумагами в руках, он обходил самолёт и проверял, как выполнили инструкции товарищи техники. И выполняли они их сносно – по крайней мере, обошлось без скандалов.

Первый вылет решил совершить я, и что я могу сказать… В полёте ИЛ-28 напоминал реактивного родственника Дугласа. Только кабина у Ила была одноместная – один пилот, сзади за ним было место бортмеханика, а штурман располагался позади – в хвостовой гермокабине. Но всё равно, обучение пилотов – это очень тяжкое бремя. Освоить новый для себя самолёт – это не значит просто сесть и разобраться, где тут что – существует целая гора и маленькая тележка мелочей, которые нужно держать в уме при взлёте, полёте, посадке… Например, правила взлёта с боковым ветром – у каждого самолёта свои. У каждого самолёта свои особенности. Илюша имел относительно маленькую для бомбардировщика массу, размеры, и поэтому считался бомбером фронтовой авиации – и в освоении был намного проще, чем, скажем, стратегический бомбардировщик. И тем не менее, пускать за штурвал самолёта пилота – а пилот был один, можно было только после всестороннего обучения. И именно это меня сейчас озаботило.

Сейчас я занялся вовсе не тем, что что-то особо серьёзное создавал миллионами тонн. Совсем нет – я возился с ардуино. Это такие маленькие электронные программируемые контроллеры, универсальные, весьма неплохие для творения всякого домашнего говна. Однако, моей сегодняшней задачей было кое-что поважнее.

На стенде из швеллеров была разобранная кабина Илюши, довольно грубо отрезанная от остального самолёта. Кабину я разобрал, частично, поднял с помощью крана, приварил стойки из арматуры и двутавровых балок, в общем – установил кабину на подставку, даже сварил к ней маленькие ступеньки для подъёма внутрь. Но это было ерунда, самая сложная херня – это сделать авиасимулятор на основе имеющегося широко в употреблении симулятора и Ардуино. Плюс ко всему, нужно было сделать это так, чтобы симулятор выводил свои данные на аналоговые приборы в кабине пилота, и так же принимал управление.

К симулятору можно было приделать сколь угодно дополнительных кнопок – по-моему до девятьсот девяносто девяти кнопок и столько же осей управления. Это чисто программно. Но как сделать так, чтобы оси эти посылали цифровые данные через контроллер? Винда тоже имела возможность подключения контроллера с зашкаливающим количеством клавиш.

Я справился худо-бедно с первой задачей – разобрал контроллер типа «джойстик». Его датчики заменил на более мощные – взятые из очень крутого игрового контроллера, типа мечта престарелого авиасимера – рычаги РУД и педали, отдельная панель для кнопок управления. И таких панелей можно было подключить много, пока юсб-порты не закончатся. Другое дело, что кнопки их нужно было замкнуть на контакты тумблеров в настоящей кабине настоящего ИЛ-28. Довольно грубые тут тумблеры и клавиши, должен заметить, паять такие удобно. Большие.

Настоящая жопа – это вывод информации. Для вывода информации на внешнее устройство существовал плагин, который подключался, когда к компьютеру подключали такие устройства – типа аля-самолётный дисплей или радиооборудование… Но это только половина, нет, даже пятая часть беды – главная в том, что вывод нужно было сделать на аналоговые приборы, и эти аналоговые приборы – должны работать. Как? Вот тут и помогает ардуино. Ардуино и токарный станок – делаем шестерни, шаговый электродвигатель и мы получаем физическую основу. Но самое сложное – это электронная основа.

Прошивка устройства информацию интерпритировала по своему – так я узнал, что передаётся информация на эти мониторчики в числовом виде. По проводу идёт с тиком в десять миллисекунд поток шестнадцатиричных чисел, которые превращаясь в десятичные, оказываются показателями авиасимулятора.

Поэтому пришлось разбираться. Вспомогательный мини-компьютер на плате mini-atx и линуксе, выполнял простую программу, написанную мною в сто двадцать две строки. Он принимал данные и переводя их в десятиричную систему, передавал каждый пакет данных на свой ардуино-прибор, ардуино, принимая данные, уже управлял прибором.

Всё это давало небольшую задержку в работе прибора, но я справился с самой сложной из всех своих задач!

Индикация состояла из стрелочных, световых и звуковой индикации – и я умудрился это сделать так, что оно работало. Дальше больше – различные галетные переключатели и ручки настройки-подстройки, это ещё больше пятнадцати штук, и наконец – педали, РУД, штурвал. Кулисы, занавес, финал.

На эту работу я ухайдакал четыре дня собственной жизни – и это при условии, что у меня не было недостатка ни в чём. Абсолютно ни в чём.

Мне это надоело так, что я чуть не бросил, но надо было. Существовал вполне доступный для скачивания хороший авиасимулятор, и у него были любительские модели ТУ-16. Ну как любительские… Те, что идут в комплекте с авиасимулятором – намного хуже того, что сделали любители, потому что в авиасимы играют такие задроты, для которых время и деньги ничто, по сравнению с их пррелеестью… И судя по отзывам, точность симуляции была выше всяких похвал.


С экраном и эффектом присутствия я заморачиваться не стал. Единственное что обшил получившуюся кракозябру алюминиевыми листами, чтобы нутро не торчало.

Проектор я установил в носовой части, прямо между элементами набора, которые теперь уже не имели никакой ценности – срезал куски и воткнул проектор – так что центр экрана проектора совпадал с осью кабины. Запустил всё это херодрыгало, собрав для него особенно мощный компьютер, с одуренным количеством оперативы и прочих ништяков. Завелось почти сразу же, и забравшись в кабину, я позволил себе совершить первый вылет на цессне – жалкое зрелище. Натуральная кабина бомбера – одни приборы при этом двигаются, показывают всё, что надо, другие – не работают. То же и с органами управления.

Зато когда поставил аж имеющую вес полтора гигабайта, модель Ил-28, ожила вся кабина. То есть вся, всё, что я с таким трудом делал, ожило. Проверочный симуляторный полёт закончился для меня тем, что я потерпел катастрофу прямо на взлёте. Слишком задрал нос, и самолёт просто свалился сразу за полосой, упав на крыло.

Ну ёб вашу то люсю… Пришлось повторять, но уже более внимательно – и проверить в полёте все системы, работают ли они и как они реализованы в симуляторе. Вроде немного реалистичности тут даже было – отключил показ передней панели и передо мной оказался натуральный пейзаж. Включил на проекторе мощность выше, и отодвинул авиасимулятор.


На такой случай он был снабжён грузовыми колёсиками, так что легко двигался по помещению.

Проектор Epson L1755UNL был мощным, но увы, не имел обычного видеовхода для компьютера. Хотя его пятнадцати тысяч люмен хватало на огромный экран, как у кинотеатра – я сфокусировал его на комфортном расстоянии, растянув на стене ангара большой, но всё же не коммерческий экран – я такие видел на различных демонстрациях, типа презентаций и им подобных.

Наконец, пришлось поставить проектор на подставку – я уложил тут одна на другую аэродромные плиты, на высоту трёх метров, и уже на них – поставил всю конструкцию. Создав при этом новую, прошу заметить – ту, над которой я работал, оттолкал к стене ангара.

С высоты трёх метров проекция на стену ангара потребовала и экраны перевесить, но это большого труда при наличии подъёмника, не составило – экран установил. Проектор поставил. Запустил на полную мощность и… Нда, если не вспоминать, что мы стоим на бетонном основании в ангаре, то можно подумать, что это настоящая кабина самолёта – мощный проектор давал очень яркую, сочную картинку. Закрытый наглухо ангар, при выключении света, становился абсолютно тёмным, так что ни лучика не проникало извне.

К такому счастью нужно было приделать только акустику – и можно было начинать работу. Но сначала я позволил себе поиграть с новой игрушкой…

Следующей будет кабина ТУ-16. И на этот раз вряд ли она займёт у меня четыре дня работы, при наличии опыта и готовых контроллеров и прочем…

* * *

Первый вылет был назначен на вечер. В десять вечера уже стемнело, октябрь на дворе, и погодка ещё такая… экстравагантная. Взлёт в таких условиях – это то ещё извращение, но надо было взлететь.


На сцену выходят новые герои. Три дальних стратегических бомбардировщика ТУ-16. Взлёт на нём довольно сложная процедура, на первый взгляд, но если разобраться по пунктам – ничего экстраординарного. Я взлетал первым – сидел в кресле первого пилота, место второго пилота занял Сергей, который занимался со мной с самого начала. Довольно быстро я скакнул с пайпера до реактивного бомбовоза. Даже страшно – отнюдь не такая простая машина, как может показаться, и я честно, как и все, учился её применять. Мы взлетели – оторвались от полосы под заданным углом в восемь градусов и ещё некоторое время я выдерживал такой угол, после чего только убрал шасси и закрылки. Третьим с нами шёл Юра, он занял место штурмана-радиста, хотя вместо сложного военного аппарата я предпочёл простой гражданский трансивер, который гораздо удобнее.

– Высота тысяча, – доложил Сергей, – выходим на курс?

– Поворачиваем, – я слегка довернул влево, – расслабься, взлетели.

Говорить через гарнитуру было немного удобней, хоть и не совсем привычно. Заложив лёгкий вираж, я убедился, что вроде бы мы идём нужным курсом. Вот ещё странная штука – здесь работает GPS. Я так понял, вся техника, которую я вызываю – находится как бы в параллельном измерении. Или в пограничном, параллельном состоянии – взять те же телефоны, которые работают вообще везде. Или GPS – они ведь исчисляют свою позицию по времени и разнице в приёме сигнала спутников, верно? Верно. А значит, GPS не должны работать в принципе, как застывшее во времени, но его состояние почему-то рабочее. Более того, я установил на бомбер полноценную авиационную систему спутниковой навигации, и она показывала, что мы взлетели чуть западнее аэропорта Домодедово, которого не существует в природе. Здесь. Что ж, странное состояние материи.

Тем не менее, маршрут я проложил по GPS и ориентируясь в темноте по спутниковой навигации и огням оставшегося позади аэродрома, двигался дальше.


Чтобы воплотить в жизнь операцию, Юра рассказал Серёге всю подноготную моего происхождения, подписав гору бумаг. Хотя я думаю, Сергей и сам обо многом догадался, просто не мог увязать разрозненные факты в единую картину. Благодаря этому я мог не стесняясь использовать любые технологии. Поэтому новый элемент кабины, который добавился вместо бортовой радиостанции, ребят не удивил.

Летели мы втроём, потому что отказались от ряда профессий. Остался командир корабля – я, Серёга – помощник командира, и Юра – после короткого обучения стал командиром огневых установок. Чтобы ему легче работалось, я установил на огневые установки инфракрасные камеры с выводом информации ему, на пульт управления. Управлялись огневые установки старой знакомой – чебурашкой. Этот манипулятор широко использовали в армии, во всех родах войск – может и пошёл он с авиации, а может и нет – но на посту управления огнём, стояла чебурашка, и гора кнопок, а теперь ещё добавилось три монитора – выводящие картинку с камер. Поэтому я и запросил у него:

– Юра, посмотри там через заднюю камеру, ребята летят за нами?

– Вижу навигационные огни, – сообщил Юра.

На этот план инструкции весьма чёткие – идём кильватерным строем, с разницей в эшелонах в пятьсот метров – я иду самым высоким, дальше идущие следом должны держать меня перед собой в паре километров впереди и чуть выше. Для этого я присобачил на хвостовое оперение фонарь с рубашкой, чтобы с земли не видели света.

Я весьма стремался пользоваться автопилотом начала пятидесятых – он даже не электронный, поэтому и веры ему не было. Но немного погодя всё же включил, жаль, что у него не было удержания курса по GPS.

– Серёг, следи за вот этой линией, это наш курс. Если отклонимся – подрули в нужную сторону.

– Понял.

– Когда подрулишь – отключится автопилот, нужно будет заново включать.

– Принял.

– А пока можно кофейка навернуть, – я полез в стоящую рядом с креслом пилота кофр и достал оттуда стальной термос, доверху заполненный кофеем.

– А мне?

– И тебе, но сначала Юре, он у нас вообще до сих пор никогда не летал.

– То есть не летал?

– А вот так. Он же из НКВД приставлен, к авиации никакого отношения не имеет.

Лететь было не слишком далеко, но всё же, нудно и скучно. Поэтому я посмел достать смартфон, закинуть на приборную панель блютузную колонку и включить Похождения Бравого Солдата Швейка.

Не успели мы дойти до того, как Швейка отвели в гарнизонную тюрьму, как маршрут на навигаторе начал показывать конечную точку. Я выключил развлечение и встал, отстегнувшись.

– Начинаем операцию. Мы над Крымом, остались минуты лёту до расположения немецких войск.

– Понял.

– Кружи пока, я буду с тобой по рации общаться, – я вышел из кабины. Сразу за кабиной было ещё два похожих места – только рядом располагались стрелок-радист и оператор огневых установок. Я сел на место стрелка-радиста, тут тоже приколхозил немного.


К оптике бомбардировщика я приколхозил инфракрасную камеру и тепловизор – я думаю, явно модели получше, чем первые советские тепловизоры, хотя это и гражданская техника. Инфракрасные камеры давали куда лучший результат. Правда, и они не без уродства, ну да не буду о грустном. Первый взрыв должен быть громким – я создал за прозрачным иллюминатором в негерметичный бомбоотсек авиабомбу, сразу на подвеске. Единственную.

Это была ФАБ-9000. Самая тяжёлая неядерная бомба Советского Союза, одной только взрывчатки там было почти пять тонн! Эта бомба одна – немного превышала грузоподъёмность нашего самолёта, хорошо что создаётся она не мгновенно, иначе могли бы возникнуть траблы с летальным исходом.


Бомба была создана, даже чеку, которая предохраняет от подрыва в фюзеляже, и ту создал. И сел на место стрелка, уперевшись взглядом в камеры. Слава богу, я додумался подключить обзорную камеру – так что видно было чёрный квадрат – как днём. В тёмной пещере. Переключение на инфракрасную камеру показало совсем другую картину. Инфракрасный спектр – это почти что тепловизор, в ИК не было видно одни объекты, не излучающие в спектре, и было хорошо видно другие. Сверху я увидел поверхность земли, дороги, склоны, ну и конечно же – на горизонте кто-то был. До сих пор мне не приходилось видеть не только немцев, но и их авиацию, даже издалека. Это была орда. Нет, хуже, это саранча – они, казалось бы, были везде. Не везде плотно, но их присутствие можно было заметить везде, как и следы боёв – ночью шёл бой, как и днём, и виднелись яркие вспышки, тепловизор показывал всполохи. Стреляла артиллерия.

– Серёг, доверни на… семнадцать вправо, и держи курс прямо.

– Слушаюсь, командир.

– И хватит паясничать. Потом пошутишь, мы посмеёмся.

Рассчитать траекторию падения девятитонной бомбы? Я вас умоляю, это требует пристрелки, но с высоты в десять километров… Это маловероятно. Бомбометание с такой высоты имеет такое рассеивание, что хоть куда бы попасть.

Я включил передачу в эфир и сообщил всем:

– Отбомбитесь и улетайте.


Ну а сам просто сбросил бомбу, примерно прикинув место её падения, учитывая высоту. Девять тонн это девять тонн, а десять километров это десять километров – бомба улетела и я наблюдал только за её снижением. И… Повезло весьма условно. Падала она долго, и наконец упала и взорвалась ярким всполохом на экранах – и рухнула бомба на какие-то пехотные позиции немцев.

Перед тем, как бросать бомбы, я внимательно осмотрел, что мог видеть – это и правда были немцы, поскольку осаждённый севастополь находился более чем в десяти километрах отсюда. Довольно далеко.

Пошёл и создал новые бомбы – на этот раз четыре корректируемые КАБ-1500. Основной калибр. На этот раз я мог не только наблюдать и жать на кнопку, но и использовать оборудование управления, стыренное с другого самолёта. Довольно сложно было всё это установить, но… Справился.

* * *

Ночь для немецев эта стала настоящим кошмаром. Потому что я начал работать без остановки – целясь в скопления пехоты, техники, пушки. Однако, они не знали того, что я вижу не их, а их тепловое излучение – раскалённые стволы зенитных орудий, стрелявших, по-моему, наугад, зенитные прожекторы, и конечно же – артиллерия.

Какое воздействие имеет на личный состав сброс КАБ-1500 – не стоит даже объяснять. Или стоит? Бомба имела тонну взрывчатки, наводилась с помощью инфракрасной камеры, являющейся основой самонаведения. Был ещё режим автоматического удержания контрастной цели, и ручной – когда камера в головке передавала информацию на монитор и можно было видеть от лица бомбы, куда она летит.

Такое самонаведение самое примитивное – и появилось оно в Америке в сорок пятом. Так что ничего сверхординарного тут не было. Правда, телекамеры тут были примитивнейшие, не то, что у меня, но сути дела это не меняло – управление ГСН осуществлялось с манипулятора, похожего на джойстик аркадного автомата – чёрный бакелитовый шарик на штырьке, и пульт под ним. Грубо, просто, примитивно, но работает же. И никаких цифровых вводов – всего четыре координаты.


Я создал новую порцию из четырёх бомб и вернулся на место стрелка, заметив под бомбардировщиком, километрах в трёх, немецкий самолёт. Мессер. Это уже становилось немного опасно…

– Юра, не спать! Мессершмит строго под нами, идёт в сторону моря.

– Просыпаюсь, – Юра, кажется, мгновенно проснулся и начал вертеть чебурашкой, а вскоре в сторону немецкого бомбардировщика полетела длинная и плотная очередь снарядов. Двадцать три миллиметра, не хрен собачий. Пытающийся нас высмотреть мессершмит получил всего два попадания в крыло, но этого ему хватило – патроны то зажигательные, так что полыхнул топливный бак в мгновение ока.

А я вернулся к своему грязному делу – внизу был разворошенный улей. Немцы передвигались, отступали, организованно и неорганизованно, прогревали двигатели техники – и я решил бахнуть по танку. Сверху, при максимальном увеличении, можно было разглядеть танки, рядом с которыми отступала пехота – наверное, надеялись на прикрытие бронёй от осколков. А вот хрен вам – вжал кнопку и ещё одна бомба сорвалась с подвеса, и включилась телевизионная ГСН, с инфракрасной и обычной камерами. Место я заметил и вёл бомбу точно в цель. Вообще, аэродинамика бомбы – это та ещё задача, радиус возможного увода бомбы в сторону от прямого падения – не такой уж большой, учитывая высоту – бомба падала примерно там, куда самолёт летит, если посмотреть вперёд и на шестьдесят градусов вниз. То есть сильно впереди – за двадцать километров при начальной скорости в семьсот, она преодолевала нехилое такое расстояние.

Бомбу я довёл до конца – ГСН отключилась.

– Серёг, поверни на три румба вправо.

– Понял, поворачиваю, – самолёт начал медленно, словно баржа, описывать медленный вираж. И когда встал на новый курс, я мог ещё лучше оценить весь масштаб трагедии под нами. Бомба-полуторатонка обладала огромным поражающим осколочно-фугасным действием. И вот, очень удачно впереди как раз находилась колонна немецкой техники. Не уйдут – отметил цель и нажал на клавишу сброса, после чего оставив автоматике самой бомбы вести цель, я бросился к люку, создал ещё четыре бомбы, сбросил и их, отметив цели в колонне, и повторил это же за пару минут ещё два раза. Когда первая бомба ударила по целям в хвосте колонны, остальные точками приближались к месту своей последней посадки – немцы уже подняли шухер – колонна оказалась довольно большой, и передвигалась аккуратно, отступали. С ними была артиллерия – я насчитал больше двадцати стволов – среди которых маленькие пушки, и большие, которые тянули тягачи… Удобно расположились.

Бомбардировщикам этого времени приходилось много мучиться для попадания в цель. Сброс некорректируемой бомбы… Её попадание весьма сложная задача, и на один объект типа «дом» тратили до двадцати бомб! То есть авианалёт силами целого звена бомбардировщиков, нужен для гарантированного уничтожения одной цели. Одиночный же бомбер не представлял существенной опасности. Поэтому и ракеты получили своё серьёзное распространение и финансирование только после того, как появилось ядерное оружие, и один бомбер уже мог наделать делов.

Одну пушечку отбросило метров на двести – бомба легла прямо под ней, людей в живых понятное дело не должно было остаться. А я тем временем сбросил на врага новую бомбу – на этот раз рассредоточил КАБ-500 – с такой же телевизионной ГСН. Гораздо эффективнее сбросить десять КАБ-500, в режиме удержания цели, и пойти повторить. Потому что с высоты в десять километров, бомба летит вниз долго, успеваю перезарядиться и начать заново.

Пятисотки уже можно было сбрасывать и включать сопровождение цели довольно быстро. Тут сказалось передирание оптики и системы управления, взятое у СУ-34. Частично. Распределив цели, сбросил бомбы и на перезарядку – быстро создав новые, снова перезагрузил систему и она обнаружила, что оказывается бомбы то есть. Сброс следующей партии уже был очень рассредоточен по большой площади. Следующая партия… Тут я пожадничал и создал полноценную кассетную бомбу РБК-250. На этот раз загрузил под завязку – восемь держателей. И сбросил все, когда приблизительно навелись на колонну вражеской техники – тут не было никакой корректировки, вся надежда была только на рассеивание кассетной боевой части.


Тут либо мне повезло, либо я за почти час работы накидал столько бомб, что уже более-менее на глаз определил место падения, но восемь кассетных бомб накрыли скопление пехоты вермахта очень плотно – это было практически супероружие – кассетные бомбы оставляли целую полосу сплошных разрывов, лишь две бомбы из восьми накрыли отступающих – это была та ещё толпа, видимо, центр какой-то военной части вермахта, судя по наличию там автомобилей. Когда по ним прошлись две кассетные бомбы – остались только ужасы войны, машина горела, давая яркий засвет как в обычном, так и в инфракрасном диапазоне.

Пора было заполировать.

– Серёг, разворот над морем влево, над севастополем берёшь курс двадцать три.

– Принято. Топлива осталось ещё на полчаса, потом нужно лететь обратно.

– Хорошо, успеем.


С высоты прекрасно было видно в ночном хаосе все позиции немцев. Первыми под удары бомб попали оборудованные артиллерийские позиции, их было около тридцати. Каждая приняла на себя по несколько бомб, которые либо уничтожили полностью, либо просто вывели из строя немецкую артиллерию. Без артиллерии… Штурмовать город нельзя, и они это знают. Но нужно было заполировать их самих – поэтому я и бросал бомбы.

После такого лютого разгрома они должны как минимум – отступать из Крыма до тех пор, пока могут отступать. Я им не мешал – немцы пытались организоваться, двигались по дорогам из Крыма в сторону перешейка, и я их не бомбил – хотя был соблазн бахнуть по скоплению. Вместо этого я сконцентрировался на том, чтобы полуторатонными бомбами бомбить позиции немецкой артиллерии, какие ещё остались целы. И поторапливать тех, кто ещё жив. Отдельные части, отступавшие вглубь полуострова, тоже были замечены с воздуха, и по ним уж я отбомбился на славу. Они шли плотным порядком, и четыре бомбы на этот раз устроили смерть и разрушения.

Я уже говорил, что в войну бомбили прицельно, но на глазок, или с помощью оптики? Говорил. Так вот, прямое попадание авиабомбы даже сейчас считается очень, очень плохим результатом. Не думайте, что сброс тридцати бомб с ПЕ-2 и сброс тридцати корректируемых высокоточных бомб – это одно и то же! Все бомбы, которые я бросил на врага – легли прямо в линию по ходу движения колонны, и нанесли чудовищные разрушения. Даже думать не хочу, какой там сейчас хардкор, потому что осколки у этой бомбы… я один такой держал в руках – стальная чушка размером с кулак, массой килограмма два – и с острыми рваными краями. Её даже держать страшно было, края реально рваные и острые, такой кусок вполне может разорвать человека в клочья, всё равно что пушечным ядром бахнуть!

Отступление немецкой части прекратилось с потерей артиллерии и техники – все бомбы легли в грузовики, буксирующие пушки. Разорвало в хлам! Теперь полирнуть их всех, рассредоточившихся, кассетными бомбами – чтобы не думали, что есть спасение… И всё.

– Серёг, я устал от массовых убийств и погромов. Давай на базу.

– Принято.

* * *

2 недели спустя.

* * *

Здесь, и только здесь можно было почувствовать, что значит быть гордым обладателем Автомобиля.

Я сидел за рулём своего Тигра, и ехал потихоньку в направлении авиабазы с передовых позиций, которые просто навестил посмотреть, как они там поживают. Две недели назад я ворвался в жизнь военного округа «Крым», а вместе со мной в него ворвались тысячи тонн горючки, сотни тысяч тонн продовольствия, и конечно же – зашкаливающее количество техники и грузов.

Я выдал присланным артиллеристам гаубицы «Мста-Б» – три тысячи штук. Огромное количество! Правда, забрали из них только пятьсот сорок – больше опытных артиллеристов не наблюдалось. Всю артиллерию крыма послали в жопу, с бронебашенных батарей сотни человек отправились в гаубичные силы на передовой. Сформировали гаубичные батареи по сорок стволов. Позиции гаубиц обустраивали особо – я не поленился найти для них габионы – это такие корзины для песка и камней, которыми закрывают от пуль и осколков свою технику, военные. Довольно древний и вместе с тем довольно молодой способ фортификации – потому что металлические сетки с текстильным мешком внутри раньше не практиковался.

На передовой была великая стройка коммунизма – назвать это по другому было трудно. Людей около трёх-пяти тысяч, с лопатами, инструментом и так далее, и конечно же техника – бульдозеры, экскаваторы и прочее. Масштабнее стройки коммунизма только строительство авиабазы.

Благодаря технике – траншейным и обычным экскаваторам, бульдозерам, скреперам, сотням самосвалов, строительство идёт семимильными шагами. Передовые позиции советских войск решили сделать в виде непрерывной пятидесятикилометровой траншеи. И строили они эту траншею весьма продуманно – широкая, бока закрыли геосеткой и сверху укрепили досками, сделали из досок пол траншеи, откопали множество пулемётных гнёзд и их тоже укрепили как могли. Новый командующий обороной Крыма, распорядился выдать каждому пехотному взводу по пулемёту РП-46, которые я создал для них. РП-46 это практически идеальный пулемёт для таких условий.


Строили блиндажи, заглублённые ходы сообщения, ставили противотанковые ежи и минные заграждения против пехоты и танков. Но больше, пожалуй, против танков – с пехотой должны были справиться пулемёты.

Ещё одна немаловажная деталь – это вооружение пехотинца. Местные винтовки Мосина были любимы народом, особенно малограмотным, но их боевая эффективность была мизерна. Особенно в сравнении с пулемётом – поэтому вооружение стандартное пехотинца состояло из ППШ с рожковым магазином, пистолета ТТ, боевого ножа.


Ладно, не буду об этом – достаточно сказать, что приток практически неограниченного количества оружия и техники заставил командующего покрываться холодным потом всякий раз, как он меня видел, потому что я отгружал и отгружал, в практически нереальных объёмах. Но это закончилось.

Закончилось, потому что полуостров изготовился к долгой обороне. В город были свезено огромное количество продовольствия, самого разного толка, но главное место среди него занимало тушёное мясо, крупы, мука, сахар, сгущенное молоко, гречка, рис. Магазины города практически набиты продовольствием, под завязку, склады переполнены.


Наше зенитное прикрытие обеспечивали орудия КС-30 – батареи по пятьдесят-сто орудий, составленных вместе и имеющих синхронное наведение. А так же аэродром прикрывали ЗРПК. Радиопередачи над полуостровом глушились, так что передать что либо было практически невозможно.

Люди весьма измученные уже войной, хлебнувшие горя, теперь слегка приободрились – и это меня радовало. При одном взгляде на стандартную артбатарею, возникало ощущение, что Крым нацистам точно не достанется.

Однако, я хотел добиться высказанного советским военачальником насыщения фронта – двести орудий на километр фронта. Единственный минус был в том, что фронт то длинный, пятьдесят километров. И одна только артиллерийская прислуга потребовала бы несколько дивизий. Петров поступил иначе – артиллеристам приказал проводить подготовку. Практически без остановки – даже наличие таблиц стрельбы и более-менее современных мне приборов для артиллеристов, таких, как лазерные дальномеры, его не устраивало – он понимал лучше меня, что сейчас пока есть время заниматься обучением. Потом его не будет. Он делал ставку на мобильные средства усиления фронта – мол, немцы не будут рассеивать свои силы по всему пятидесятикилометровому фронту. А это значит – немцы предпочтут сконцентрировать силы в ударный кулак и ударить им по нашей обороне.


И против этого кулака он готовил свой – выцыганил у меня БТР-152 и танки. В количестве шестисот бэтэров и двухсот пятидесяти двух танков Т-34-85. По задумке командующего войсками, если немецкие танки пройдут через очень плотные минные заграждения, то их уже будут ждать наши, и это едва ли понравится немцам – 85-мм орудие на танке Т-34 не просто так поставили. Оно пробьёт практически любого противника, а МТ-12 прошьёт его как бумагу, учитывая дикую бронепробиваемость этой пушки. Они же выполняли роль основного орудия поддержки – на всю линию фронта приходилось всего полторы сотни таких пушек, но расчёты на них готовились каждый день. Опытные артиллеристы осваивали особенности орудия, осваивали новички, так что каждый день забирали по десять-двадцать новых орудий, потому что для них нашли расчёты.

При такой плотности пулемётного и пушечного огня, у несчастных немчур не было даже шанса. Но конечно главное в этой тактике – это РЛС контрбатарейной борьбы.

Всего их было четыре. РЛС располагались в двух километрах за линией фронта, укрытые габионами по самое не балуй – только локаторы торчали. И эти локаторы палили появление в воздухе снарядов – стоит немцам только раз выстрелить – и система определит точку, из которой велась стрельба, проанализировав траекторию полёта. Конечно, если удачно определит множество выстрелов, точность определения увеличится многократно. А наступать без длительной артподготовки – это что-то немыслимое.

Вот и получалось, что батареи Мсты ждали только когда немцы начнут артподготовку – и на несчастных немчиков практически с ювелирной точностью вывалят сотни снарядов. Что эквивалентно вдесятеро большему количеству обычных гаубиц, типа МЛ-20, без РЛС артнаводки.


Я ехал под впечатлением от стройки, которую устроили командиры тут – траншея передового края устраивалась не только по науке, но и с каким-то лоском. Края отделали геосеткой, над траншеей устанавливали брезентовую крышу, укрытую маскировочной сетью – чтобы защититься от обнаружения противником. Туда провели телефон – так как при постановке помех все радиостанции, которые по штату положены в каждом взводе – глохли. В траншею провели электричество! Невиданная роскошь по фронтовым меркам – в ней было электрическое освещение и отопление – обеспечивали электропитание пятьдесят больших дизель-генераторов, которые зарыли под землю, как и цистерны с топливом. Цистерны большие, автомобильные, пятитонные с топливным насосом подкачки каждая.

В общем и целом – мне понравилось, как командование подумало о солдатах. Особенно командование пеклось о температурах – в Крыму наблюдался нехваток лесов, так что дров тут тоже днём с огнём… Варианта протопления было два – либо электрические или дизельные обогреватели – тепловые пушки, либо по старинке – печка-буржуйка и уголь.

Ночь уже… Я вяло смотрел за дорогой, медленно стелившейся под колёса автомобиля. По дороге мне встречались другие – в основном, это либо полуторки, либо КрАЗы. Так уж получилось, что КрАЗ-255 стал главной машиной, которую я создавал для местных. Прост, долговечен, вынослив и двенадцать тонн грузоподъёмности. Бортовые грузовики составили основу основ – новенькие, блестящие краской, КрАЗы колесили по дорогам Крыма уже давно, они возили продовольствие, возили припасы, возили топливо, возили людей, возили всё. С таким гигантом, который может поднять две гружёные полуторки в кузов, грузоперевозки стали значительно проще. Но полуторки и не могли обеспечить возросший поток сообщения. Я как раз пристроился за автоколонной из множества машин, которые ехали как и я, от позиций к авиабазе.

Около авиабазы пришлось остановиться на блокпосту, а потом ещё раз на въезде, при этом следовал я за колонной неотступно, когда мы въехали, то поехали каждый своей дорогой – я в штаб.

Строительство полосы уже закончено, а это значит одно – теперь авиабаза доступна для работы реактивной истребительной авиации. Самое время спросить, как дела у Лаврентия Павловича.

* * *

Москва. Кремль.

* * *

В кабинете было почти пусто – два человека на огромный кабинет – это маловато. Однако, никого из них это не смущало, поскольку масштаб их личностей компенсировал численность. Лаврентий Павлович пришёл с докладом.

– Мы уже закончили разбор и полный анализ реактивных двигателей РД-10.

– Это хорошо. Что говорят наши товарищи? Когда мы сумеем наладить собственный выпуск?

Лаврентий Павлович ждал этого неприятного вопроса.

– Нескоро, товарищ Сталин. Наша промышленность не готова к столь сложной задаче.

– Как это не готова? – недовольно нахмурился Сталин, – вы что, не можете скопировать двигатель, который уже есть у немцев?

– Это будет сложно, – Лаврентий вздохнул, – выписали все пункты, получился очень длинный список того, чего нам не хватает. В порядке убывания важности и сложности – первое же место занимают специальные жаропрочные сплавы. Для их производства нужно перетряхивать всю промышленную цепочку, начиная с добычи руд и дальше по списку – очистку, выплавку, изготовление сплавов. Эта технология лет на десять опережает всё, что у нас есть.

– Мы уже имеем опыт навёрстывания, – отмахнулся Сталин, – что ещё в твоём списке? Давай его сюда…


Берия подал список и по памяти сказал:

– Второе, конкурирующее с первым – это прецезионность исполнения. Точность изготовления лопаток турбин и прочих элементов двигателя должна быть почти идеальной, эти двигатели оказались куда сложнее, чем казалось на первый взгляд. Товарищ Люлька, ознакомившись с чертежами, констатировал, что для запуска в серию, нужно не меньше пяти лет работы в условиях полного приоритета этой тематики.

Сталин не был доволен, он нахмурился, прочитав длинный список вещей, которые сейчас пока не могла сделать советская промышленность. Трубы из особых сплавов, отсутствуют станки и оборудование для изготовления такого проката, точная обработка в разы превышает уровень изготовления поршневых авиационных двигателей. Требования к качеству, точности и допускам так же на порядок выше.

Иосиф виссарионович положил документ на стол, надписями вниз, и нахмурился. Соблазн иметь собственную реактивную авиацию был велик, но возможность… возможность это другое дело.

– Мы не можем во всём полагаться на товарища Киврина, – отрезал Сталин, – хотя он многое сделал в плане передачи чертежей и оборудования, мы должны осваивать самостоятельно все эти технологии. Иначе они не приживутся. А как обстоят дела с автомобилями?

– С автомобилями намного лучше, – обрадовался Берия, – Хотя… двигатели в его технике практически соответствуют авиационным поршневым моторам по технологическим характеристикам. Мы разобрали и сделали чертежи только тяжёлого грузовика КрАЗ.

– Почему?

– Остальное не так критично. Тяжёлый грузовик с высокой проходимостью крайне необходим как в армии, так и в народном хозяйстве. Что ж… технологический уровень уже куда ближе, и думаю, мы можем наладить его серийный выпуск на крупном автозаводе. Например, на ЗИСе. Однако, это отвлечёт людей и ресурсы от выпуска военной техники.

– Снижать темпы выпуска нельзя, – покачал головой Сталин, – коней на переправе не меняют. Ты лучше вот что скажи, какой результат дало ваше первое сотрудничество? По поводу радио? Стоило ли оно того?


– Стоило, – уверенно сказал Берия, – мы получили целый поток данных от радиоперехвата немецких переговоров. Благодаря им нам удалось предотвратить окружение крупных группировок и избежать гибели почти восьмисот тысяч солдат на фронте. Немецкие переговоры для нас как открытая книга, поэтому в целом, ситуация гораздо лучше, чем в негативном сценарии, – негативным сценарием он называл рассказанную Кивриным историю, – по части управления войсками ситуация так же более позитивна. Мы оснащаем радиостанциями все новые самолёты, чего раньше никогда не было.

– Это хорошо, это замечательно, – согласился Сталин.


О том, что в их руки попало около полумиллиона тонн алюминия, что превышало все поставки ленд-лиза и собственную выработку за годы войны, они оба не говорили. Как и про то, что в конструкции новых советских поршневых истребителей применили гораздо меньше дерева и даже на некоторых – элементы из титановой штамповки. Это было восхитительно, но всё же…

Товарищ Сталин покачал головой.

– Это всё хорошо, но есть мнение у меня, что товарищ Киврин может намного больше.

– Может. Но он простой человек и помогает нам на энтузиазме. И я согласен с ним в том, что помощь помощи рознь. Иная может сделать только хуже. Товарищ Киврин это понял сразу и поэтому осторожничает.

– С гаубицами он так не осторожничал.

– Гаубицы… они разрабатываются редко, стоят на вооружении десятилетиями, и не сильно отличаются от своих старых предков. Поэтому нет ничего экстраординарного в его гаубицах. Просто дальнобойные и точные, ввиду большой мощности порохового заряда и превосходной точности изготовления.

– Фронту нужны ресурсы, промышленности нужно оборудование, – отрезал Сталин, – то, что товарищ Киврин создаёт готовую продукцию – это он молодец. Это хорошо, но нам нужно продолжить повышать свой технологический уровень. Осваивать новые высоты и достичь хотя бы уровня германии.

Берия только вздохнул.

– Проблема не в станках, товарищ Сталин, проблема в рабочих. Они обладают низкой культурой труда, хотя и большой политической сознательностью. Я начинаю понимать коммерческое мышление товарища Киврина. Честно говоря. Что с таким рабочим сделать? Его и бить и расстреливать бесполезно – он самый-самый преданный и честный. Но дурак. Что с таким делать – никто не знает.

– Это ты брось. С чего бы это тебе поддаться на пропаганду товарища Киврина?

Берия только пожал плечами:

– Да в общем-то не поддался, а думал. Нужна эффективная мотивация, причём – положительная, а не отрицательная. Кнута дурак не боится, ему достаточно пайка, много не хочет. А вот ради того, чтобы получить пряник – может и постараться стать умным. Плохая мотивация это серьёзный недостаток всей нашей экономики. Самый примитивный человеческий инстинкт – собственничество, и побороть его нельзя. Никак. Вообще, у меня возникает ощущение, что мы пытаемся объявить войну человеческой природе. Несовершенной и порочной.

– А ты предлагаешь что ли награждать? – возмутился Сталин.

– Предлагаю эксплуатировать эту самую природу. Одно умное размышление у Киврина всё же было – наш строй похож на абсолютный порядок. А порядок хрупок, неподвижен, инертен. Из этого возникают все прочие проблемы – мелкие диссиденты, которые воспринимаются нами чуть ли не как враги государственного масштаба, вражеская пропаганда, собственная стагнация и, в конце концов – потеря возможности что-то изменить. Мы пытаемся контролировать всё, но вместо эффективного управления получается превращение того, что раньше делалось частными лицами – в казёнщину. Со всеми вытекающими странностями, перекосами, откровенными оксюморонами. Мы с вами не вечны, даже очень не вечны.

Сталин недовольно пыхнул трубкой, которую раскуривал. Отбросил спичку в пепельницу.

– И?

– Может быть, пойдём по китайскому пути? Это единственный коммунистический строй в истории, который не только выжил, но и достиг высот во всех смыслах. Экономика, социальный строй, политика, внешнее влияние, внутренний контроль, технологии, освоение космоса и крупные проекты… всё сделали китайцы.

Сталин ещё более недовольно посмотрел на Берию.

– Вот почему, скажи мне, Лаврентий, почему у них это получилось? – недовольно и быстро повысил голос Сталин, – что они такого сделали?

– Коммерция. Они умудрились объявить капитализм. Но при этом сохранили крепкую государственную власть, мелким капиталистам это оказалось выгодно, поскольку государство их защищало от огромных корпораций. А ещё они практически совершили невозможное – они покорили и использовали как свой инструмент то, с чем мы так долго боролись – рынок. К примеру, власть китая занизила курс национальной валюты – и это привело к тому, что работать на экспорт стало выгоднее, чем продавать товары внутри страны. Работа на экспорт потребовала интегрироваться в мировую экономику. Политическая стабильность и плавное ведение реформ, привели к тому, что Китай стал крайне популярной страной. Никто не разрушит всё в одночасье, никто не будет ничего существенно менять, всё развивается последовательно и пошагово, эволюционно. Реформы растягиваются на десятки лет, так что бизнес легко адаптируется к меняющимся условиям. Этот подход оказался восхитительно привлекательным для всех – и своих, и чужих. В итоге как бы запад не ругал китай, всё равно узкоглазые держат всю мировую экономику в кулаке. И никуда от них не деться. И все к этому просто привыкли. Забавный факт – самая густонаселённая и могущественная страна в мире – коммунистическая. Но коммунизм всё равно все в будущем похоронили.

– Китайцы молодцы, я не зря в них увидел большой потенциал. Но не думал, что они продержатся так долго и дадут такие хорошие результаты, – сказал Сталин, – ты думаешь, что-то подобное могло бы прижиться у нас?

– Основные ходы китайского правительства определённо могли бы прижиться, – согласился Берия, – Если бы мы думали категориями догм и лозунгов, ни вас, ни нас бы здесь не было, товарищ Сталин. Меня не покидает мысль, что в проектировании теории плановой экономики была допущена ошибка, на самой первоначальной стадии. И эта ошибка потянула за собой цепь неправильных выводов, снизив жизнеспособность всей системы.

– И что это за ошибка? – поднял голову Сталин, до того молча куривший, и слушавший Берию.

– Пожалуй, товарищи не учли человеческую природу. Они судили по себе – то есть по идеологически чистому, крайне сознательному, высокодуховному и высококультурному человеку. Но это было ошибкой. Принцип полного контроля над всеми процессами так же себя оправдывает условно – государство не может мгновенно подстраиваться под изменение обстановки, особенно если оно мелкое. Особенно если резкое. Промышленность не подстраивается под потребителя, она подстраивается под государство, потому что государство ею руководит, а не потребитель, посредством рынка.

– И что?

– Имею мнение, что самая жизнеспособная политическая система в мире и в истории – это социализм, опирающийся на частный капитал и строгое соблюдение законов. Это первое. И построить успешное государство в отрыве от мировой экономики у нас не получится – нам неизбежно нужно иметь высокий экспортный потенциал. Выиграв войну с Германией, мы можем проиграть мир после войны

Сталин только пыхтел трубкой. Он конечно же понимал, что в чём-то Лаврентий несомненно прав. История – не учитель, она экзаменатор, который жестоко наказывает за невыученные уроки. Но то, что китайцы сумели подчинить себе рынок… Фактически, использовав его как инструмент.

Некоторое осознание всё же должно было произойти, рано или поздно. Того, что нет марсиан на Марсе, что теория, разработанная Марксом, это всё-таки теория. И хотя в её жизнеспособности было откровенно опасно сомневаться, самому Сталину не раз приходилось давать людям премии в конвертах – по несколько тысяч рублей, потому что а как ещё? Официально никак не поблагодаришь, а люди полезные – экономически это мелочь, по сравнению с тем, что они приносят для государства.

Но всё-таки, избавиться от коммерции не удавалось. Особенно в сфере услуг – казённые магазины показывали «прекрасные» результаты, со всеми вытекающими. И работало это в реальности кое-как.

Сталин подумал, что беда рыночной экономики была в том, что её никто не мог контролировать. Ни у кого не удавалось – крупные магнаты имели не только заводики, но и целую разведывательную сеть, ручных банкиров, и творились в этой сфере такие страсти, что позавидовали бы все. Но Россия слишком поздно решила конкурировать с иностранцами, поэтому Россию захватили, поработили и эксплуатировали. Все. Ротшильды-рокфеллеры, крупнейшие бизнесмены европы, Нобели и им подобные. Даже Лаврентий – и тот когда-то работал на Нобелей. Когда-то в самом начале карьеры.


Если загнать всех их под шконку, в жёсткие условия закона и использовать закон для вполне законного террора? Они ведь не выдержат, захотят поиметь сверх кассы, захотят поиметь сверхприбыль. Как говорил Ленин – капиталист удавится за триста процентов прибыли.

Вырисовывалась весьма привлекательная схема. Которая грозила ещё большим террором, чем в тридцать седьмом. Но только на этот раз происходящим не из нужды, а из натуральной законности. Сталин странно улыбнулся в усы, Берия вздрогнул, заметив оскал на лице своего шефа.

– Молодцы узкоглазые, – похвалил их хозяин кабинета, – молодцы. Вот что, Лаврентий, я имею мнение вам сказать, что у нас и правда лучше приживётся капитализм, если мы будем держать его в ежовых рукавицах закона. Вот только начинать это всё нужно не с преступного процесса приватизации, пусть создают свои предприятия с нуля. На пустом месте, с чистого листа.

– Разрешить им владеть землёй и средствами производства?

– Да, правда, и разработать механизм регистрации и запретить продавать или передавать акции. Смотри, – Сталин выбил трубку в пепельницу, – на каждое предприятие сто акций. И продавать или передавать их можно только по наследству, никаких подарков, продаж и так далее.

Берия уловил суть:

– Тогда бизнес не будет сам по себе товаром! Это же…

– Верно. Одна из самых главных сил коммерции – это рынок ценных бумаг. Финансовые пузыри надуваются, когда предприятие переоценивается, вкладчики банкротятся, когда им продают гиблые акции. Вся их разведка, все их страсти, захваты чужих предприятий, всё происходит из рынка ценных бумаг. В то время, как в коммерческом мире существует такое понятие, как семейный бизнес – созданный семьёй и передающийся по наследству. Такой бизнес мне нравится. Иногда он вырастает во что-то большее – но одно я могу сказать точно. Коммерция, опирающаяся на прибыль – гораздо полезнее государству, чем та, что опирается на стоимость предприятия и акций. Я согласен с тобой и китайцами, что рынок можно и нужно обуздать и использовать. Вот что, Лаврентий, я завтра же в полдень проведу крупное совещание, а дальше склонен к тому, что нужно разрешить гражданам создавать коммерческие предприятия, владеющие средствами производства.

Лаврентий только глубоко вздохнул.

8

– Так что делать то будем, товарищ Сталин? Как вы решите, так и будет.

– Пока что есть у меня идея слегка, как ты сказал, эволюционно, реформировать нашу коммерцию. Главное лежит на тебе, Лаврентий, вернее, на милиции. У наших граждан же как – слегка дашь послабление – всё, ветер свободы в уши и глаза надул. Срываются с нарезки и начинают творить дичь, вот ты с использованием Милиции и проконтролируй процесс. Закон мы разработаем, но главное – это не придумать закон, а заставить его выполнять. Я уже сейчас предчувствую, что как только дадим маленькое послабление – граждане тут же пустятся во все тяжкие. Вот тебе и задача – заняться этим.

– Может, организовать специальное подразделение милиции, занимающееся подобным?

– Организуй. Ты у нас хорошо с этим справляешься, вот и организуй. Главное не позволить ситуации сорваться с крючка в самом начале, чтобы не началось неконтролируемое предпринимательство.

– А начнётся – ничего страшного, на лесосеке тоже люди нужны, – усмехнулся Берия, – понял. Организую. А как с Кивриным то быть? Он ведь явно захочет поучаствовать.

– А что с ним? – Сталин улыбнулся, – у нас строго по закону, правильно? И поскольку он закон не нарушает – с него и спросу нет.

– Товарищ Киврин участвует в боевых действиях, – напомнил Берия, – как организатор, снабженец, и как пилот бомбардировщика. Конечно, в прямое столкновение с врагом не лезет, но пока что его статус тут весьма непонятный. То ли он военный, то ли гражданский, никак не понять. Когда хочет – приходит, когда хочет – уходит, ни у кого в подчинении не состоит.

– Ну это не проблема, в партизаны тоже не только военные идут, и в боевых действиях участвуют. Вот что, оповести товарища Киврина о результатах совещания и передай ему, что он может поучаствовать. А что до статуса – как-нибудь решится. Запиши его в учебную авиачасть, которая под Москвой на базе аэроклуба создана, и со всеми вытекающими, вплоть до формы, наград и прочего. Надо людей всё же награждать, чтобы лучше себя чувствовали.

* * *

Берия мне звонил редко, но на этот раз звонок был крайне неожиданным, ночным. Ночник у нас в кремле один – это сам Сталин, усатый-полосатый, полуночник-сова. А все остальные под него подстраиваются. Я тоже не люблю утро – с пяти утра до полудня такое время, что вроде бы энергии много, а ума – мало. Думать совсем не хочется, хочется делать.

Поднял трубку.

– Алло?

– Киврин, – вместо здрасьте начал Берия, – ты цел?

– Что ж мне сделается.

– Мало ли, можешь и на мине разорваться. Вот что, я только что от товарища Сталина, – прозвучал голос в трубке, – есть две новости. Первая – товарищ Сталин решил постепенно расширять права коммерсантов. Но приватизации не будет – так что всё, что сейчас у нас есть – останется в госсобственности. Отменяется запрет на частную собственность и частное предпринимательство.

– Это хорошая новость.

– Да, хорошая, так что если хочешь – можешь поучаствовать.

– А вы не передумаете, товарищи? Стабильность нужна, какая-никакая.

– Нет, товарищ Сталин не любит менять свои решения. Второе – ты официально призываешься на военную службу, в должности пилота. Нас утомила твоя неопределённость и непонятный статус, так что будешь числиться помощником учебного центра на базе своего аэродрома. Учебный центр подчинён напрямую НКВД, поскольку работают там с секретными машинами. Вопросы?

– Больше вопросов не имею. Хотя постойте. Вопрос имею. По поводу коммерции – это что, вы решили отменить монополию на средства производства?

– Да, решили отменить. Правда, товарищ Сталин сразу мне выдал главную тайну – бизнес, каким бы он ни был, нельзя будет продавать, только передать по наследству. Так что рынка акций у нас не будет, как и олигархов, скупающих заводы и конкурентов.

– Хм… Думаю, это интересное предложение. Повысит конкуренцию. Насколько я понял, у вас уже есть неплохо развитая коммерция, но только в сфере услуг, так что резких изменений не произойдёт.

– Да, ты прав. Без резких изменений – так решил товарищ Сталин. Хватит с нас резких движений. Ты ведь захочешь поучаствовать?

– В создании собственного бизнеса? Одним из первых? Хм… Можно, почему нет.

– А с Крымом ты завязывай. Ты уже оставил им больше, чем нужно, чтобы продержаться автономно больше года. Оставь им ещё немного и возвращайся.

– Хорошо, сегодня же вернусь.

– Вот и хорошо. Здесь поговорим. Хотя у меня работы много, может нескоро ещё встретимся.

* * *

Летел я в Москву на Як-130. На высоте десяти километров, стараясь облететь линию фронта и не пройти ни над одним крупным городом. Построил маршрут, включил автопилот, включил полёт по маршруту и… успокоился. Мерно гудели двигатели, а я пока думал, что же там происходит, в Москве. Сталин решил сделать послабление – это выглядит для простых людей как возврат НЭПа. Однако, это не так. Описанный берией сценарий практически исключал возможность создания крупной корпорации. Потому что для её создания нужно иметь бешеный успех во всех начинаниях, а так не бывает. Чего же они тогда добиваются?

Меня захватила идея сделать собственный бизнес. Маленький, но удаленький. Со своими способностями я мог бы быть богатейшим человеком в мире. Но я не хочу влезать без вазелина в эту страсть.

Вот я и думал. Думал весьма напряжённо над тем, что я могу делать в плане коммерции? Без примитивного – ресторана или ателье с шмотками. Я люблю автомобили? Да, пожалуй. Люблю самолёты? Да, пожалуй. Но это не значит, что меня ждёт бешеный успех на этом поприще. Особенно если учесть разницу курсов. Хотя… в послевоенном мире автомобильный бум. У людей мало денег и в Европе популярны мотоколяски, вроде тех же БМВ-изетта, их делают все. А в СССР за автомобиль без очереди платили вдвое больше его госцены. Проблема не в том, что нечего производить – проблема в том, что нет денег у покупателей. И покупательная способность близка к нулю.

Я задумался над этим – автомобили – это практически идеальное поле для деятельности. Особенно для экспорта! Ориентироваться на свой рынок – бесполезно. Да и экономика китая, которая так впечатлила товарищей, всегда ориентировалась на экспорт.


В голове у меня родился план – начать собственное автопроизводство. Но начинать его придётся с нуля. Да что там с нуля – с отрицательных значений. Бизнес-план составлял тут же, в кабине летящего яка, на планшетке – большинство производителей начинали с велосипедов, потому что легче начать строить своё производство с чего-то маленького, а потом по мере совершенствования переходить на более сложные варианты. Транспортный вопрос прост – лясик, мотороллер – лясик с мотором, мотоцикл – уже без педалей, мотоколяска – с кабиной и рулём, – машина – мощная с красивой кабиной.


Вот так производство лясиков превращается в производство суперкаров. Вот только нужно последовательно подойти к вопросу. Блин, отлично было бы взять тех людей, что делают самолёты, но Берия будет смотреть на меня как на врага народа, если я попрошу снять людей с производства самолётов и направить на нафиг не упёршиеся в военное время лисапеды. Хотя вру – лисапед даже в войну весьма востребован, как в тылу, так и на фронте. Кушать не просит – это главное, и сокращает расход сил на передвижение – втрое.


Поэтому я начал обдумывать. И тут мне снова нужно было задействовать помощь строительной бригады им. Берии – той, которую собрали, чтобы строить аэродром. Она уже была оснащена по высшему разряду и имеет опыт сборки цехов. А лисапеды… создал себе планшет, пауэрбанк и полез в интернет, смотреть велосипеды. Мне понравилось. Обычные дорожные или грузовые – последние особенно востребованы будут в военное и послевоенное время. Потому что и самому доехать, и груз довезти. Отличная модель для хозяйства.

Примерно прикинул технологическую цепочку – кое-какой опыт у меня был. Мне понравилась модель Eltreco GM Porter – только вместо электродвигателя установить на него моторчик Д-4, копии которого до сих пор делаются в Китае. Или вовсе впихнуть тот двиг, что разработали мои орлы для бензопилы. Хотя нет – тут должно быть максимум одна-полторы лошадки. Значит, модель «Д-4». А её производство – это тот же литейный цех, плюс точная обработка, штамповка. Особенно стоит уделить внимание штамповке – чтобы уменьшить стоимость, стоит отдать предпочтение штампованным деталям, изготовленным объёмной штамповкой. Ну а чтобы детали служили дольше – придётся освоить закалку ТВЧ, это необходимо чисто технологически. Не закалённая, а просто проточенная деталь – быстро изнашивается. Как простой пример закалённой детали – внешний обод подшипников, к которым отдельные умалишённые любят всё приваривать – только хреново приваривается мягкий металл к закалённому и твёрдому.

В остальном же, конструкция двигателя Д-4 или Д-80 настолько проста, что его можно освоить даже на плохо оборудованном предприятии. Да что там – в отдельных случаях, его можно изготовить в гараже! Имея токарный и фрезерный станки, заготовки и доступ к магазину, где можно купить подшипник, пружину, заготовки. Но всё же лучше, наверное, отдать предпочтение цехам.

Производство качественных моторов мощностью в одну лошадку, сможет удовлетворить сиюминутный спрос на мототранспорт в послевоенной Европе. И у нас, чего греха таить, тоже. А главное – это деньги. Марки, Фунты, Франки, Лиры, и все прочие валюты будущего евросоюза.

Потерев довольно лапки, я ещё раз открыл чертежи Д-4 и был приятно удивлён – эта штука действительно сказочно проста. Токарная обработка понадобится, но далеко не везде, плюс в основном точить то придётся по шаблону. Это раз. И два – это то, что основные детали изготавливаются методом объёмной штамповки из стали и алюминия.

Я уже полюбил алюминий за простоту его обработки – литейной ли, штамповочной ли – в любом случае, требуются гораздо более простые станки и оборудование.

* * *

Маленький заводик под Москвой начал проектироваться и строиться практически на следующий день после моего приземления. Я позвонил Берии и попросил его об услуге – аренда земли на сорок лет, и его стройбригада на пару-тройку недель, для строительства. Договорились быстро – с меня сто тонн золота, с него – всё это, включая готовую регистрацию НКП – так называлось «Негосударственное Коммерческое Предприятие». Хотя ещё закон то не вышел – закон только ушёл в разработку, и ожидали мы его к первому января, как и изменение правил в ведении коммерческой деятельности.

Прошло всего три дня с тех пор, как я попросил его об услуге, и ко мне приехал Юра, который обитал в Москве, и глядя квадратными глазами, протянул руку, а потом передал кейс с документами.

Я в этот момент сидел у себя в кабинете и нежился около огня. Натуральный камин мне приносил некоторое удовольствие – я подбрасывал туда сухие берёзовые поленья, а так же подсыпал совком уголь, который лежал в специальном ведёрке рядом с каминной решёткой.

– Хорошо устроился, гад. А меня тут по всей москве мотали, – недовольно сказал Юра, садясь за мой стол, – я тут уже практически стал на побегушках.

– А, не принимай близко к сердцу.

– Да я не принимаю, просто мучаюсь, молча. С тех пор, как ты улетел в Крым, всё пошло более-менее стабильно в НИИ.

– Что? – я удивился, – в смысле – стабильно?

– Помнишь своих автомобилистов, которым ты выдал задание на проектирование бензопилы? – улыбнулся Юра, закинув ногу за ногу, словно хозяин кабинета, – они недовольные тем, что на них плюнули, пошли жаловаться в наркомат промышленности, сюда чуть было не сунулась проверка. Но когда увидели табличку на воротах «НИИ-27 НКВД СССР» – резко развернулись и улетели в неизвестном направлении. Но на этом концерт только начался, – всплеснул руками Юра, – они дошли до военных. И представляешь, приехали люди, приняли у них прототипы, посмотрели на работу, и им резко захотелось таких бензопил.

– Что, такие хорошие?

– Пилы? Так лучшие в мире – одиночные пока никто не делал. Понимаешь, никто! Я видел, как ты со своей маленькой бензопилой, тогда в лесу, спокойно дерево распилил на куски и проехал. Представляешь, как подобная техника нужна в армии?

– Я думал, она уже есть.

– Пф, – Юра рассмеялся, – есть три тысячи мотопил, которыми практически не пользуются, потому что быстрее уж обычной, ручной распилить. Примерно вчетверо медленнее разработок наших орлов работает.

– Ну чё, зае… и что из этого вышло?

– Военные посмотрели на эти художества, как ребята дрова во дворе пилили со скоростью лесопилки, и заказали сразу пятьдесят тысяч единиц. И угадай, кто должен был заниматься налаживанием производства?

– Ты?

– Угадал! – Юра аж похлопал в ладоши, – мне иногда кажется, что кроме НКВД больше наркоматов нет. Всем нужно заниматься, особенно промышленностью. И причём мне отказывали все и везде, пока не добрался до твоих орлов на авиабазе. Они решили взять заказ.

– Заказ? Сверхплановый?

– С двойной оплатой рабочего времени, – возмутился Юра, – по два часа в день сверх нормы. Они и так работают меньше, чем на любом заводе. Люди по двенадцать-четырнадцать часов в сутки пашут, а эти по восемь. Интернета у людей нет, ютубы смотреть негде, разве что в театр сходить да в библиотеку. Конечно им интереснее на заводе лишних пару часов делать всякую интересную вещь, чем балду пинать.

– Хорошо, допустим смена теперь десять часов вместо восьми. Они удовлетворили твои потребности?

– Более того, заводчане предложили ряд изменений в конструкцию. Добавили новый воздушный фильтр, и инерционный тормоз цепи.

– А это то как они смогли сделать? Вроде акселерометров у нас не делают.

– Тьфу ты, всё ты об своих цифровых технологиях. Обычный металлический стальной шарик, в металлическом стаканчике, подвешенный на пружинке. К шарику подведена фаза, к оболочке ноль. Когда пилу резко дёргает – шарик касается оболочки и срабатывает тормоз цепи.

– Постой, там что, генератор что ли есть?


– Сам ты генератор, обычная батарейка, как в фонарике. Кстати, фонарь тоже сделали, с маленькой динамо-машиной и пятью батарейками-горошинами. Светит вдоль лезвия, чтобы безопаснее было работать.

– Ну вы блин устроили… И как результат?

– Пять тысяч пил сделали. Отдаю должное – ребята на заводе трудиться любят, и сделали действительно качественно, так что даже военной приёмке придраться было не к чему. У них там собирают особо сложные детали истребителей – как военные услыхали, где пилы делали – так чуть не до потолка подпрыгнули.

– Хорошо, а цепи?

– А цепи ты нам оставил, разве не помнишь? Пять контейнеров, даже считать не пришлось – там десятки тысяч цепей.

– Помню, помню. Интересно. А что ещё?

– Ещё… Ещё ребята сделали мотоблок – но это уже не к нам.

– Да, ввиду будущих изменений в закон, думаю, такой товар может получить спрос в СССР и за рубежом. Нужно будет этот мотоблок запомнить – потом буду производить на продажу.

– Что ты там удумал? – Юра налил себе кофе из кофе-машины и отхлебнул, – Лаврентий Павлович сообщил мне, что готовится реформа, расширяющая права коммерсантов. Ты таки добился своего?

– Я не совсем добился и не совсем своего, – покачал я головой, – просто… так получилось. Мне лично от этого никакого прибытка – просто очень интересно попробовать себя в роли советского олигарха.

– Не думаю, что у тебя получится, но конечно же помогу, по мере сил.

– Спасибо, Юр, я ценю. Вот что я удумал, – сказал я, протянув ноги к огню, – мы займёмся производством для начала велосипедов. Потом освоим моторы для велосипедов, потом – мотороллеры, потом мотоциклы, и наконец – автомобили. Зная тенденции развития мировой экономики на десятилетия вперёд, можно удачно вписаться в эту экономическую систему. Но для начала – это лисапеды. Я уже переговорил с Лаврентием Павловичем и отправил ему подробный план зданий, а так же описал процесс работ – так что когда всё решится – мне нужно будет построить велозавод в нескольких километрах от Москвы.

– Так… велосипеды, хорошо, это уже попроще. Станки и прочее снова создашь?

– Конечно. На этот раз я хочу замахнуться на святое – на горячую объёмную штамповку. Особых сложностей в производстве лясика нет и быть не должно. Однако, придётся действовать на запасах подшипников, потому что те, что есть сейчас – идут на военные цели. В остальном – я возлагаю все надежды на три технологии – ГОШ, ТВЧ, сварка.

– Сварщиков будет нелегко найти в такое то время. Да ещё на невоенное предприятие.

– Сварка это несложно. Поставлю роботов. Давно хотел с ними поэкспериментировать. Особых сложностей в них нет, работать сумеют. Все необходимые программы напишу сам, ну а там… если будут траблы – чёрт с ними.


Юра только вздохнул…

* * *

Месяц спустя.

* * *

Декабрь был тяжёлым месяцем. И для меня, не отлипавшего по возможности от камина, и для всей страны. Но труднее всего было строителям, которые строили цех велосипедного завода – хотя у них было всё. У них было еды от пуза, у них были тёплые бытовки, техника, в которой тоже внутре было тепло. У них даже были печки-буржуйки на улице, чтобы погреться – и всё равно, морозы стояли – минус десять, в такой мороз строить – то ещё удовольствие. Хорошо, что до того, как температура ушла в минус, я уплотнил грунт – иначе замёрзло бы и пришлось ждать весны. Обошлось – котлован вырыли и я накидал туда тысячетонных бетонных блоков раньше. Причём поставил их не плоско, как раньше, а стоймя узкой стороной, а потом сверху ещё накидал блоков, пока не выросла большая горка, высотой с девятиэтажный дом. Получилось давление на грунт около двадцати килограмм на каждый квадратный сантиметр. По мере накидывания нижние блоки просто ушли под землю, на глубину почти десяти метров – с таким лютым давлением, их просто вжало в грунт. Сняв верхние блоки, осталось только констатировать, что нижние ушли в землю наполовину – на пять метров. За ночь.

Убрал все блоки – увидел, что грунт на дне котлована не просто уплотнился, он практически превратился в камень. После того, как откачали воду, и я слез вниз по лестнице, увидел гладкую твёрдую поверхность грунта. Твёрдую настолько, что она напоминала асфальт.

Недолго думая, в этот котлован положил плашмя бетонные блоки, уже известной нам конструкции, пространство между ними залили раствором, и получился практически идеальный сверхтяжёлый фундамент. Такой, на который можно не то что самолёт сажать – ставить самое тяжёлое оборудование, особо требовательное к фундаментам и вибрациям.


И вот, в феврале сорок второго, в особо тяжёлый год войны, огромная промзона начала свою работу. Я гордился ею, как ребёнок, потому что это было моё детище. Литейный цех – масштабней и серьёзней, чем на авиазаводе. Цех штамповки – намного больше, и тут стояли самые разные прессы. В ряд вдоль стены – двенадцать красивых прессов для изготовления методом штамповки малоразмерных деталей, в центре – четыре крупных пресса, огромные стальные монстры с огромным же давлением. Эти прессы были настолько мощными, что могли штамповать коленвалы – самую сложную в изготовлении без ГОШ часть двигателя.

И правда, коленвал с его геометрией для точки и фрезеровки – настоящий ад. А их сейчас делали именно так. На стоимости продукции это сказывалось понятно как.

Самым ходовым оказался пресс на сто тонн. Штамповать стальные заготовки на таком прессе – самое оно. Тем более, что набор штампов уже изготовлен в полном объёме. И пришло, наверное, время, заняться персоналом.

* * *

Первой продукцией, выпущенной на заводе, стал лясик. Трёхколёсный, грузовой лисапед, сваренный вручную, с штампованной рамой.

К запуску производства подключили Григоряна – он приехал на завод и пользуясь своим богатым опытом, тут же перехватил инициативу – назначил ответственных, провёл инструктаж с сотрудниками, и конечно же – внимательно всё осмотрел. Григорян практически идеально за день справился с управлением и направлением всего производства на двести человек персонала.

Самое сложное оказалось не в металле и рамах, самое сложное – производство колёс, поскольку требовало работы химического оборудования для вулканизации резины и создания из неё шин. Советские шины не подходили по множеству параметров – у них было всё плохо с армированием. С качеством. С регулярностью поставок. С протекторами. А особая проблема – это создание зимней, шипованной резины. Шиповку в СССР так и не освоили, ни разу. Ну ничего, самое время поправить ситуацию – конечно, у меня было не лучшее оборудование, но я знал техпроцесс и было тщательное описание всех химических и физических реакций и техпроцесса производства качественных шин.

Второй задницей стало производство втулок. То есть ступиц, особенно задних. Задних втулок было две, представляли они собой прочную и высококачественную конструкцию, но сколько я пролил пота, чтобы их изготовили…

Штамповка – как оказалось, полная фигня – с этим справлялись даже средней квалификации рабочие, прошедшие спецкурс обучения для работы на наших прессах. Оказалось, втулка, она же ступица – вот главное зло. Вот корень всего велосипеда – именно её конструкция должна быть прочной и выносливой, выдерживать разные условия содержания, работать при почти всём диапазоне температур.


Трёхколёсный лясик поставили на конвейер и это было достижение века! На огромной конвейерной ленте собирали из деталей конструкцию, её скрепляли специально сделанными для этой конструкции быстрозажимными струбцинами, оставлявшими открытыми участки для сварки, а дальше проваривали аргонно-дуговой сваркой. Всего было двадцать сварочных зон, каждая из которых занималась своим участком. Сделано это было для того, чтобы меньше ошибались. А то всякое может быть, вплоть до того, что попросту сотрудник забудет проварить. Для варки двух-трёх миллиметров стали не приходилось особо делать движения, так что проваривалось «на автомате» – полосой. И всё.


Вроде бы линия заработала как надо – к сталеварам нареканий не было. А вот к цеху точной обработки были, и постоянные – вручную изготавливались ступицы, половина из которых уходила в переплавку из-за дефектов. И похоже, приходилось просто смириться с высоким процентом брака – делать как хотели рабочие – то есть пускать в ход дефектные детали, я не собирался. Никогда. Привычки такой не имел. К тому же детали там были…

Но худо-бедно, научились делать. Самые сложные токарные детали – корпус, ось, два конуса и чашка, остальное – это шестерни и кольца, их изготавливали выштамповкой с последующей обточкой по шаблону и закалкой разной степени.

Пока что гигантские прессы стояли молча. Как свидетельство мощи и потенциала завода. И наша первая продукция – трёхколёсный велосипед, вызвала небывалый энтузиазм у людей. Я вот просто их не понимал – что такого то? Ну сделали первый лисапед – при такой чудовищной механизации и суперсовременном оборудовании, с горой автоматики, было бы странно иное. Тем не менее, радовались как дети, всё-таки шинный цех справился и с камерами, и с шинами. Причём сделал качественную продукцию – как я и планировал. Действительно удивительный цех, не реализовавший пока и четверти своего потенциала.


Однако, это равнялось по возможности мелкому производству – его ещё расширять и расширять. Со временем мы по необходимости разделим цеха в разные здания, вплоть до разделения на цеха грубой, точной, сварки, сборки, покраски…

С покраской лясиков вышло интересно – красили в боксе. Аэрозольно, наносили перед покраской клеящиеся трафареты, вырезанные на прессе из пачки самоклеящейся бумаги специальным ножом.

Пожалуй, я был тоже доволен полученным результатом – двести человек работали по восемь часов в день, и за первый день работы мы произвели сто триста пятьдесят семь велосипедов. Триста пятьдесят семь! И то всё упиралось в работу токарей – их нужно было больше. Станков только токарных восемьдесят, а токарей для них – сорок пять человек. Итого получалось, что каждый токарь за день изготовил восемь годных деталей, полностью соответствующих требованиям. Всего лишь. Хотя они только начинали, да и персонал… скажем так, токари из них не очень. Ребята не были профессионалами и большинство впервые стояло за качественным, полноценным, промышленным токарником. Но опыт был у всех, просто обучаться им пришлось на ходу.

Первые велосипеды заняли своё место на складе готовой продукции, и их нужно было продавать. По новым законам, которые презентовали не первого, а семнадцатого января, вводились новые формы предприятий. Допускавшие привлечение капитала, наличие акций, которые нельзя было продать – что вложил, с того и получаешь прибыль. И допускалась открытая торговля промышленными товарами, произведёнными акционерными обществами.

Мне пришлось думать о маркетинге, причём заранее. Чем можно соблазнить советского покупателя велосипеда? Трёхколёсный грузовой с мягкой рессорной подвеской задней оси, имеющий красивый окрас.

Первое – это хром. Любят люди всякие блестяшки – хромированные детали в том числе. Именно поэтому в отделке велосипеда решено было пришпандюлить ряд декоративных хромовых деталей. Переднее и задние крылья – сделать более широкими, снабдить брызговиками, которые так же поставлял наш цех резиновой промышленности. Руль хромированный, классического вида, тормоза – только на заднюю ось, но зато два – для остановки с грузом – а это до ста сорока килограммов – самое то.

Крышка, закрывающая цепь от попадания юбок и штанин, получила штамповку, и после недолгого рассуждения о дизайне – хромированные накладки. Задние крылья – светоотражающие фары, звонок, ручки некруглого дизайна – с удобным утолщением и текстильным покрытием – из пеньки. Наконец, самое важное – спицы. Спиц в велосипеде как таковых не было – с ними много возни. А ещё я совершил маленькую технологическую революцию и имелись колёса на литых алюминиево-магниевых колёсах. Они обеспечивают все необходимые характеристики, а ещё изготавливаются литьём алюминиевого сплава. Без лишних сложностей. Без всего этого вот – и спицы не вылетают, и можно спокойно ездить и забыть про постоянные поломки. Большие рёбра жёсткости и в целом массивная конструкция – обеспечат не только хорошие характеристики. Велосипед с такими колёсами имел бОльшую инерцию, чем обычный, легкоспицевый. Минус – хуже тормозил. Плюс… надо реже крутить педали. Они тяжелее стальных спиц, поэтому и запас инерции у них больше, такой лясик уже в езде похож на мопед. Да и выглядел внушительней существующих ныне аналогов «из водопроводных труб» Надёжнее. Правда, масса вышла на пять кило больше оригинала на спицах и из алюминиевого сплава – но это похер.

* * *

Летом бездорожье, а зимой у нас что? Правильно, зимой Юрка охреневал, поскольку я гонял вместе с ним на снегоходе по глубокому снегу. Он передвигался медленно, неспешно, а вот я не тормозил особо – нарезал круги по полю и заснеженным дорогам. Двигатель утилитарного снегохода рычал и выдавал свои честные шестьдесят лошадок, так что снегоход просто влёгкую форсировал глубокий снег.

Но это похер – Берия попросил у меня предоставить какой-то транспорт для снега. Аэросани, к примеру – красной армии просто экстренно требовался снегоходный транспорт, способный передвигаться по глубокому снегу – в эту зиму снега было много. И по нему пройти могли только танки, да и то с эксцессами. Особую популярность получили лыжники – красная армия ещё в Финляндии огребла от снежных человеков – финнов, и теперь кое-как научена действовать в снегах. Но им недоставало снежного транспорта, поэтому я предложил вооружить ребят снегоходами. В целях упрощения выбрал отечественные «Тайга-Патруль» – простые и утилитарные снегоходы, с достаточно хорошими характеристиками. Конечно, они уступят ямахам, но зато обладают более прочной конструкцией. Более прочной – значит они легче переносят ремонт советскими автомеханиками, и при этом не дохнут.

Даже если поставить на него дефорсированный двигатель под местный бензин первого сорта – то всё равно получится замечательный снегоход – он разгонялся по снежной целине просто на зависть всем. Юрасик на таком же просто медленно катился по снегу, опасаясь разгоняться, зато я лихачил во всех видах и формах – кроме самых опасных. В конце концов, даже я замёрз, когда мы проехали уже почти от велозавода до авиабазы. Оставалось каких-то три километра. Леса тут были редки, а дороги заснежены, поэтому на снегоходе по ним самое то ездить. Это вам не асфальтированные трассы будущего, которые черны в любую погоду, даже в снегопад.


На подъезде к базе, нас обнаружил патруль – это были пешие солдатики с автоматами, они тут же предупредили о том, что будут стрелять. Но прежде, чем я успел ответить, Юра на них так гаркнул, что у них едва автоматы из рук не вывалились – он снял полярные очки и балаклаву. Его солдаты узнали и подошли проверить документы.

В итоге проверки документов не избежал ни он, ни я, только после этого солдатики сильно расспрашивали нас про то, на чём мы едем. Но Юра на них прицыкнул и мы доехали до ворот базы довольно быстро. Я слез и бросил снегоход около входа, на парковке, и полез в служебный транспорт. Юра был недоволен таким отношением к «секретной» технике, но секретности официально не было. Поэтому делать ничего не мог – мы отправились на машине в столовую. Где было тепло, сухо, а ещё вкусная еда. После длительной прогулки – ехали мы почти час, форсируя снежную целину, горячий душ, горячий ужин и сон – приходят сами собой. Так, что просто свалились на боковую и хлоп – готовы. На часов десять-двенадцать – я проспал одиннадцать. Разбудил меня только на двенадцатом часу сна Юра, который заселился в том же домике.

Поднявшись, я продрал глаза, не сразу поняв, где нахожусь.

– А? Чего?

– Вставай, соня. Уже, – он посмотрел на часы, – больше десяти часов дрыхнешь, барин.

– А, не обращай внимания, – я зевнул, – так, я в нужник.

После того, как побрился, привёл себя в полный порядок, оделся, я наконец-то мог спросить у Юры:

– Как тебе транспорт?

– Снегоход? Восхитительно. Я в восхищении! Армии срочно нужны такие транспортные средства.

– Ага, организуем, – я зевнул, – можно даже конструкцию бронировать. Против пуль и осколков. Чтобы не выводились из строя шальным мелким осколком. Но что дальше делать – это я не знаю.

– Это командование решит.

– Опыта применения снегоходов у них нет. А нужны они были месяца два назад. Скоро уже снег сойдёт.

– Скоро, – подтвердил Юра, – но всё равно нужно. Тем более – к следующему году. Ты сумеешь наладить их массовый выпуск?

– Боюсь, даже если бы сумел – толку в этом немного. Форсировать снежную целину надо на тяжёлых гусеничных тягачах. Такие в арктике служат. А у нас – лёгкий транспорт. На два человека, плюс две волокуши по сто-двести килограмм в каждой. Максимум – может пригодиться для задач связи и разведки, где нужно быстро двигаться. Плюс по грунту ходить не умеют – в отличие от гуслей. Плюс капризная, мощная, сезонная техника. Армейское применение под вопросом.

– Да, тут с тобой не поспоришь. Но техника интересная, нужно будет сообщить куда следует. Нам такая обязательно понадобится, северных районов, где снег держится большую часть года, в союзе хватает. Так что делать то будем?

– Да ничего, – я крепко зевнул, – я пойду на завод и займусь непосредственной наладкой производства двигателей. Если сделать ещё и моторный вариант, то может получиться бестселлер. Ну или по крайней мере – востребованный в армии транспорт. Состоят же лясики на вооружении.

– Это редкость, – признался Юра, – Велосипеды вообще в армии встречаются, но мотоциклы намного чаще. Проходимость.

– Опять эта проходимость… Что ж, ладно, слушай, мне нужно мнение человека со стороны, какой мопед сейчас вести к серийному выпуску? Пошли в мой ангар, я тебе покажу кое-что…

* * *

Тренировочный стенд для первого ангара работал… почти никак. Его не выключали, вообще, в принципе. Перезагружали иногда, но включение требовало работы Юры, поэтому раз в день только. Первый ангар был занят большущими авиасимуляторами, которые работали и сегодня – на них проходили первоначальное обучение бомбардировщикам ИЛ-28 советские пилоты – их численность постепенно росла. Это было уже третье поколение, всего было по тридцать курсантов в каждом. То есть уже под сотню экипажей аэроклуб сделал, и это было замечательно. Они могут отсюда летать бомбить Крымских нацистов, дозаправляться в Крыму и возвращаться обратно. Такие дела.

Их радиус действия из Крыма накрывал почти полностью всю Румынию, Турцию, Украину, Болгарию и Курскую, Белгородскую, Воронежскую и Ростовскую области России. Вместе с Московской авиабазой – получалось, что бомбить они могли по всем фронтам, от Финнов на Севере до Турков на юге. Правда, управляемого оружия я им не дал. Поэтому наибольшее значение имели как фоторазведчики. Более того, на каждый двигатель ещё установили заряд взрывчатки, для ликвидации. И случись что – полагалось активировать таймер и выпрыгнуть из самолёта – второе уже по возможности.

Ну да и чёрт бы с ними – первый ангар заняли, остался второй. Он был пуст, место тут не занято ничем, кроме небольшого штабеля, в котором оказалась… тушёнка. Да, тушёнка, говядина тушёная, высший сорт, почему-то лежала около входа. Не иначе как я забыл её тут – плюнул и пошёл внутрь, заодно создав и включив тепловые пушки для прогрева. Такое огромное пространство прогреется очень нескоро, но это без разницы – десять тепловых пушек тоже не мелочь.

Юра зашёл за мной следом и закрыл дверь ангара за собой, после чего отряхнув снег с шапки, спросил:

– Ничего не вижу.

– Сейчас увидишь.

Я создал некоторые мотовелосипеды, которые мне доводилось видеть. Рига-1 – красавец. Франт. Эталон, на мой взгляд, изящества и красоты мопеда. Самый настоящий, чистокровный мопед. Рига-7, похожая на мотовелосипед. Просто усиленный. Мокик «Рига-мини», «Веспа», и наконец, «дельта» с китайским мотором лифан. Нарядная, блестящая во все стороны, но… самый дешманский вариант.

– Я планировал переходить с велосипеда на мотовелосипед, с мотовелосипеда – на полноценный мопед. С мопеда – на мотоцикл, дальше на машину и так далее. Лясики мы освоили хорошо, но без двигателя они нафиг никому не упёрлись. Ни нашим, ни вашим. Двигатель уже есть, всего одна лошадиная сила.

– Одна лошадь – это тоже лошадь, – не согласился Юра, – небось и бензина требует мало.

– Да, мало. Очень. Хотя шестьдесят шестой, то есть первый класс по нынешней классификации. Но пару литров на сотню, не более. И вот в чём суть, – я заложил руки за спину, – это малая часть тех мопедов, которые мне довелось увидеть. Пожалуй, сделаю ещё вот это, – я создал с этими словами рядом с остальными, в ряд, ещё один. Карпаты.

– Ну… что я могу сказать. Интересно. Вот этот выглядит привлекательно, – он указал на Ригу-1.

– Ты прав. Неплохая модель советского мопеда, имеет много общего с чешскими Явами. Дизайн так точно чехи разрабатывали, кое-какие технические недочёты имеются. Но дизайн к делу не пришьёшь.

Я создал мотоцикл. Это был старый мой знакомый. Можно сказать, мой первый транспорт с мотором – Иж-Планета-5. Легенда советской деревни. И присел на его удобное сидение – как же он всё-таки прекрасен, когда в новом состоянии. Когда блестит краска и хром, когда колёса не запачканы грязью, сидение не распорото в нескольких местах.

– А технические характеристики?

– Считай одинаковые двигатели. По крайней мере, мы будем ставить один двигатель – тот, который разработали мои гасконцы для бензопилы. Он после дефорсирования до пяти лошадей стал надёжней и долговечней, снизились нагрузки, требования к топливу. Вообще, мопед – один из любимейших мною видов транспорта. Кушает мало, ремонт простой, зимой спокойно хранится на балконе или в углу гаража. В советском союзе особенно, да и во всём мире после войны мопеды стали дико популярны. Мечта мальчишек, основа основ. Государству было выгодно, чтобы граждане имели большую свободу перемещений. Темпы развития экономики требовали развития средств передвижения. Когда-то и я мечтал о мопеде, но моим первым стал вот такой мотоцикл, – постучал я по рулю Ижа, – кстати, очень интересная модель. Народный любимец, можно сказать. Без транспорта, хотя бы и мопеда, жить… я вообще не могу представить себе такую жизнь.


– А я могу. Но я понял тебя, и что ты от меня хочешь?

– Один из этих мопедов мы сумеем освоить на заводе, выпуская параллельно с мотовелосипедом, который уже проектируется и готовится к выпуску в серию этим летним сезоном. Цеха подтянулись, активно разрабатываются новые идеи. Своих ребят из НИИ я перевёл в штат и арендовал здание НИИ у государства, так что теперь все мои гасконцы работают над проектированием двигателя для мопеда. Приспосабливают тот, что уже имеется, к мопедным особенностям. Я планирую начать выпуск уже этим летом и пустить мопед в продажу. Сейчас тяжёлое время, именно поэтому я сделал первым грузовой велосипед – машины то все разобрали военные. Серийное производство рассчитывается в том числе – и на нужды армии.

– Разве у армии есть нужда в мотовелосипедах?

– Есть, просто они этого пока не знают. Вообще да, мопед – это легкомоторный транспорт, отсюда его слабости, но отсюда же и его сила – дешевизна в производстве и главное – низкий расход топлива. Гонять машины для многих нужд армии просто нецелесообразно. То же касается и мотоциклов – их ресурс не резиновый, а мопедный двигатель, особенно дырчик… с его ремонтом справлялись школьники. А когда он ломается наглухо – его выбрасывают и ставят новый моторчик.

Сразу было заметно, что мой визави прикипел глазами к Риге-1. Она не только ближе всего к нему по времени, но и дизайн явно лучше, чем у Карпат. Не нужно много ума, чтобы понять, как видят всё вокруг люди этого времени. Угловато-приниженные карпаты, да и наверное, мой иж-планета, выглядят уродцами в глазах местного населения. Зато приятные глазу округлые формы Риги – определённо выигрывают на их фоне. И я был вынужден с ними согласиться – форма байков семидесятых-восьмидесятых… Ну, тогда была такая мода, а о вкусах не спорят. Но мир вернулся к плавным формам позднее, вплоть до того, что все мотасы и мопёды стали однотипны, как китайцы – спортивный мотоцикл от прошаренного мопеда не отличишь, потому что обтекатели и там и там, и агрессивный дизайн и там и там.

Юра заинтересовался Ригой, сел, надавил на педали и поехал. Сделал небольшой круг, остановился около меня.

– А как он заводится?

– Ах, да, я же только создал. Кстати, интересный и забавный факт – все вещи, которые я видел полумёртвыми и разбитыми, создаются уже новыми. Словно они созданы в идеальном состоянии только что, а не взяты откуда-то.

– Логично, ведь ты их создаёшь, а не со склада берёшь.

– Да, я тоже думаю, – кивнул я, – и что любопытно – обычно инструкции и всё прочее, идущее в комплекте, тоже присутствует.

– Тоже логично.

– Ладно, без разницы. Нужно заправить, смазать, секундочку…


На приведение двухтактного моторчика в рабочее положение ушла пара минут – уж в чём-чём, а в этом у меня опыт огромный. Приготовив двухтактную смесь, заправил и завёл с педали мотас – моторчик затрещал и затарахтел.

– Тут всего две скорости. Задней нет.

– Да это без разницы. Можешь пока заправить остальные, я проверю все.

– Без вопросов. Покатайся.


Юра и стал кататься – он поддал газку, огласив ангар треском двухтактника и попробовал обе скорости первой Риги. А я заправил остальное, включая свой любимый Иж-Планета-5.

Странный мотоцикл – вот все моцики тех времён стилизованы под угловатую моду, и в целом мне не очень нравятся, в то время как Планета-5 почему-то кажется ламповой, словно та же Рига. Да, я знаю, что Рига-1 уступает по характеристикам более поздним, и двигатель хуже, всего две лошадиные силы. Однако, Юра остался доволен, что и сказал, слезая:

– Отличная техника! Я раньше не ездил на мотоциклах, только на велосипеде, да и то эпизодически, но тут… такое ощущение от газа, что просто педалями начал топить сильнее. Не рвёт его из под седока.

– И скорость максимальная сорок километров в час. У нас многие велосипедисты по прямой ездят быстрее, – поддакнул я, вспомнив вечные срачи – автомобилисты против лясопедистов на дорогах. Последним правилами предписано двигаться либо по обочине – если на лясапеде, либо по правому краю крайне правой полосы, однако, дуракам закон не писан. Из-за чего бешеная школота без защиты, на мотасах лезла под колёса, массово гибла, провоцировала аварии и так далее. И тут я и доволен и нет – как автомобилист я доволен тем, что их убрали. Но как любитель мопедов – не доволен тем, что этот транспорт перестал относиться к категории «купил и пользуйся». То есть нельзя приехав куда-то на лето, купить себе китайский мопед на один сезон, откатать его до ручки, а потом просто подарить какому-нибудь пацану, чтобы добивал.

Ведь именно мопеды – посадили страну на колёсах. И именно они сделали из большинства пешеходов – водителей.

А дальше всегда всё шло по нарастающей – купили родители мопед или мотор для лясика – убил за несколько сезонов, продал, сел на автомобиль. Не знаю, кем бы я был сейчас, если бы не эти тарахтелки с мотором. Наверное, бы ездил в автосервис, платил дикие бабки и слушал много непонятных умных слов, вроде «карбюратор», «инжектор», «фильтры», «бензопровод» и так далее. И со стеклянными глазами отдавал им свои деньги, потому что ничего в этом не понимаю.

Нда, это уже другое поколение. У него свои ценности, они искренне удивляются, как старшие люди отдают кучу денег компьютерным мастерам, за замену оперативки и продувку, а сами отдают гору денег автосервису, за то, что в автосервисе решается за пять минут работы. И поколения друг друга не понимают, потому что каждое шарит в своей теме, а в других их наёбывают по полной программе, от и до.

Поэтому с одной стороны я рад, что на дорогах стало безопаснее, с другой – не очень, потому что как ввели регистрацию ТС у гайцов – так мопеды исчезли с дорог.

Кажется, у Монти Пайтона был скетч «Велослесарь». Про то, как в обществе суперменов, умеющих всё, истинным чудом является велослесарь, который может починять велосипеды. Вот с моей точки зрения, эти люди из подрастающего поколения похожи на пророческий скетч Монти Пайтона. Они умеют кодить, они умеют патчить KDE под FreeBSD, причём – все, и никому из других особо не нужна помощь другого. Каждый разбирается не хуже всех остальных. В то время как обычный автослесарь – для них супермен, способный совершить чудо.

Меняются времена, меняются ценности – если раньше родители покупали дитю мопед, то ныне – игровой компьютер, и положение в дворовой табели о рангах, зависит от железа компьютерного. Практически то же самое – просто вместо покупки топлива и запчастей – покупка игр и донаты, вместо живого общения – голосовой чат, вместо романтики с девчонками – японские порномультики.

Прямо какая-то антиутопия, в стиле Матрицы, где все живут в виртуальном мире. Люди постарше ездили по деревне, городу и окрестностям, дышали воздухом, имели какие-никакие физические нагрузки, общались с реальными людьми, и я даже не знаю, хорошо, что дети сидят вечерами перед мониторами, играя беспрерывно в какую-нибудь игру, или нет? На мой личный взгляд – всё же нет. Желание поиграть с друзьями из других городов и стран – это одно, но зарабатывать ожирение и геморрой, сидя целыми днями перед монитором, задротя в ММОшк и пытаться найти эрзац реальной жизни и реального общения – это не очень хорошо. Ещё хуже видеть таких людей подросшими, в реальной жизни. Первое, что их отличает – это синдром школьника. У них раздутое ЧСВ, они кажутся эрудированными, но глубоких познаний нет, внятно и понятно общаться с другими они не умеют. Избыток ЧСВ и амбиций приводит к непониманию вообще своей роли в мире – когда человека с детства сделали главным героем всех игр интернета, дали ему магию и прочее, он начал чувствовать себя кем-то. Хотя в реальности он никто.


Самое страшное – это когда такие балбесы выходят в реальную жизнь. К реальным людям – внятно объяснить лицом к лицу, что им нужно – они не могут, речь неразвита, изобилует словами-паразитами, едва начав говорить, тут же замолкают, словно стесняются того, что им вообще приходится говорить. Оторванные от гугла, всё равно что дитё от мамки, становятся беспомощны, поскольку спросить у других – это выше их моральных сил. Поэтому простая задача может их вклинить намертво, если нет гугла, википедии и GPS, то есть смартфона.

Такой балбес может на серьёзных щщах делать самую лютейшую дичь, особенно если пытается что-то сделать руками. Одна такая особо одарённая личность у меня на работе в мастерской пыталась сверлить бетонную стену сверлом по металлу. По металлу, блять! Потому что это ЖЕЛЕЗОбетон!


Эх, что-то я расчувствовался как ностальгирующий дед. Одно могу сказать в своё оправдание – не пержу как старый дед о том, что на речку и рыбалку ездили раньше, а сейчас всё плохо. Сам любил поиграть в разные игрушки, да и кодить учился, но недоучился. Недоучка я.

Пока я размышлял о тленности бытия, Юрасик обкатал все мопеды, включая малюсенький Рига-Мини, что вызвал у него некоторый смех, и вынес свой вердикт:

– Всё же я был прав. Вот этот лучше всех.

– Первая рига…

– Да. Хотя остальные риги технологичней, особенно мотовелосипедные. Я думаю, что в армии, если ты конечно хочешь в армейскую тематику, большее внимание привлечёт вот этот грузовой мотовелосипед.

Да, наш серийный лясик я тоже создал, с мотором Д-4, самой распространённой модификации.

– Это дело, – я встал с сидения мотоцикла, – Значит, решено. Будем строить Ригу-1, а конструкторы Риги пусть изобретут что-нибудь другое. Если вообще когда-нибудь прибалтика войдёт в соцлагерь.

* * *

Продавать всегда надо учитывая покупательную способность населения, а так же общие условия. Так уж получилось, что компактный, лёгкий транспорт, для транспортировки до двухсот килограмм груза в корзине – будь то щебень или коробка с чем-нибудь, оказался весьма востребован в Москве образца сорок второго года. Да, у народа не было автомобилей – в СССР они просто не производились, а те, что производились – разбирались по государственным нуждам, а что оставалось – то немного. Только время для старта продаж было очень неудачным – наладили производство зимой, в то время как требовалось что-то другое.

И решение пришло довольно быстро. Более того, легко – Мотоблоки! Конструкция мотоблока уже есть, рабочий образец уже существует, двигатель уже расточили и адаптировали под низкосортный бензин, всё было на мази – у нас как раз имелись запасы по оборудованию, а весной этого года – мотоблоки будут очень востребованы.

И поэтому, решив так, я решил устроить демонстрацию работы. Не всегда Юра и НКВД определяли жизнь страны. Постановка в серию мотоблока – это дело нелёгкое, двигатель его намного сложнее Д-1, но наличие качественных штампов и объёмной штамповки с закалкой – компенсировали всё. Рабочая смена началась в девять утра – я прибыл на завод, на своём бронированном тигрёнке, и заметил около входа людей, там же были и рабочие, так что когда я затормозил, меня окликнул директор завода. Директором у нас был Фёдор Семёнович Лабай. Фамилич такая – это был странного вида человек, лопоухий, замечательный администратор, но посредственный технолог. Лабай был бюрократом до мозга костей, в хорошем смысле слова – у него всегда был порядок в документах. Документы были его всем.

С другой стороны – у него всегда был в них порядок – он точно знал, кто на заводе есть, чем занят, сколько на складе материала, сколько продукции произведено и так далее – всё человеческое было ему чуждо.

– Что такое? – я подошёл, – что происходит?

– Товарищи из газеты приехали, – сказал директор, – я пожалуй пойду.

– Правильно. Рабочий день никто не отменял, – усмехнулся я, – пойдёмте, товарищи.


Мы зашли на проходную, тоже устроенную из небольшого сборного здания, зато тут было тепло. Товарищи журналисты – это трое, один из которых с фотоаппаратом-лейкой, двое журналисты.

– А вы товарищ Киврин? Можете нам рассказать о себе? – спросил тут же один из них, на вид молодой и активный. Словно кофе перебрал, он полез в планшетку и взяв карандаш, приготовился писать.

– О себе? Это ещё зачем?

– Для заметки, – объяснил второй, – Мы тут решили сделать заметку, товарищи сверху просят осветить исполнение февральских указов. Редакции нужно срочно сделать статью про успешную коммерцию.

– А, ну ладно. Правда, у нас коммерция не слишком успешная, ещё сезон для нашей техники не настал.

– Это без разницы, – отмахнулся журналист, – главное осветить в нужном ключе сам факт построения частного предприятия.

– А, ну ладно. Тогда оставьте в гардеробе верхнюю одежду – у нас в цехах довольно тепло, и пойдём, посмотрим, по ходу дела и опросите.

– Благодарю, – младший из журналистов отдал бразды правления старшему. Как я понял – младший записывал, в то время как старшему было не по чину заниматься бумагомарством – какая-то важная шишка.


Мы зашли в цех. Это был первый цех – сборочный, из него пути вели во все остальные – здесь на конвейере пока ещё не началось производство, цех только раскочегаривался. Рабочие занимали свои места.

– Масштабно, – с придыханием сказал младший с блокнотом в руках.

– Интересная конструкция, – сказал старший, – недавно ещё тут не было завода, как вы его так быстро построили?

– Цех сборной конструкции. Рама из стальных элементов, утеплённая обшивка, – пожал я плечами, – цеха собрали в декабре-январе, посреди зимы, когда стояли морозы.

– Поразительно, сколько ушло металла?

– А чёрт его знает, я цифрами никогда не занимался, – отмахнулся я, – много.

– Вы начали строительство раньше, чем был принят указ?

– Да, незадолго. Информация о том, что указ разрабатывается, попала ко мне и вот как результат – я решил построить собственное амбициозное производство.

– Почему амбициозное?

– Потому что настоящей моей целью является производство автомобилей, а начать решил с велосипедов, потому что сейчас нет отлаженной структуры производства. Нужно начинать с малого, хотя вы можете заметить, что в таких цехах не стыдно расположить производство самосвалов. Пойдёмте со сборочной линии в цеха, там вы увидите много любопытного.

* * *

По-моему, у журналистов упало, что называется – особенно когда дошли до кузнечно-прессового цеха, где уже закипела работа. Прессов были десятки, но они ютились по углам, а центральное место занимали гиганты – четыре гиганта, два на тысячу и два на две тысячи тонн. Высота всех – шесть и восемь метров соответственно, и такими огромными они были, потому что были пролётными – то есть располагались в виде рамы вокруг активной зоны.

Вокруг стояли мелкие, на них уже работали люди. Фотограф поспешил сфотографировать оборудование.

– Я так понимаю, это вы купили? Где?

– Долгая история, но в общем, это в одной европейской стране купил, – отмахнулся я, – эти прессы предназначены для изготовления коленвалов средних и больших двигателей горячей штамповкой. Когда мы начнём производство автомобилей – всю эту мелочь отсюда уберут и её место займёт оборудование для горячей штамповки.


– А… понятно, что вы производите сейчас?

– Мы начали с производства трёхколёсных грузовых велосипедов. Вы можете увидеть их здесь, в цеху, вон там – я показал, – часть собственной продукции была передана на память рабочим, в качестве подарка. Некоторые велосипеды работают в цехах, для дальней транспортировки небольших грузов, и просто как внутрицеховой транспорт. Пространства тут огромные, людям на чём-то нужно передвигаться, пешком – отсюда до конца литейного цеха пешком почти километр пути.


Вот и начали фотографировать – фотокорреспондент облазил со всех сторон лясик, и найдя нужный ему одному свет, сфотографировал.

– Какой вес они могут перемещать? Я никогда не видел таких колёс на велосипедах.

– Литые колёса из прочного авиационного алюминиевого сплава, такой применяется в шасси истребителей. На тестах мы загружали в корзину восемьсот килограмм, но подобная нагрузка практически уничтожит втулки после ста метров езды, так что максимально допустимая нагрузка на заднюю ось – двести килограмм. Но и это уже очень много, это вес пяти мешков цемента, или двух не самых маленьких людей.

– Можно…

– Да, конечно, прокатитесь.

– Саш, – сказал старший, – прокатись.

Делать нечего – самый молодой сел за руль и поехал. Ехал лясик хорошо, что и было высказано журналистом Александром:

– Очень удобно, посадка хорошая. А спинка – это вообще роскошь.

Это был велосипед с небольшой спинкой.

– Чтобы разгрузить спину водителя во время езды, – я заложил руки за спину, – пожалуй, вас больше заинтересуют наши новые разработки. Пойдёмте в двигательный цех, я покажу вам кое-что очень замечательное…

* * *

Журналисты были из журнала Техника Молодёжи – очень популярного среди молодёжи, и очень интересующегося всяким железом, журнала. И на этот раз у них была пища для ума – я завёл их в цех точной обработки – туда, где стояли почти три сотни станков, где работали люди, точились, фрезеровались и проходили закалку детали. Здесь было очень чисто – на уборщиках я не экономил, рабочие так же по опыту Григоряна имели однотипную форму – рабочие комбинезоны и экипировку, очки, обувку, всё такое. Здесь было теплее, чем в штамповочном цеху, электродвигатели станков грелись и слегка увеличивали температуру в помещении.

Мы прошли мимо длинной вереницы сверхсовременных для этого времени станков, и попали аккурат к тем, кто точил новые моторы для мотоблоков.

– Товарищи заняты производством мотора. Этот мотор был разработан ранее, для хозяйственных целей. Он так и называется Хозяйственный Х-1. Думаю, вас заинтересует конструкция и главное то, что с этим мотором делается.


Мы зашли в большое помещение, где собирали мотоблоки. Это было… сказочно. Большую часть деталей мотоблока делали в цеху штамповки, двигатель не отличался большой сложностью. Его производство всё же имело некоторые особенности – особенно по части закалки различных деталей, но инженеры упростили конструкцию, насколько это возможно. И получился хороший, качественный мотоблок.

Я дошёл по сборочной линии до конца, где была готовая продукция.

– Прошу прощения, леди, я уведу у вас одну единицу. Засчитайте её как сданную, потом на склад отвезём, – на приёмке стояла красивая молодая девушка, она увидев журналистов с фотоаппаратами застеснялась и попала в объектив фотографа, который чуть было не получил подзатыльник, но в итоге всё же сфотографировал её. А я взял с линии мотоблок, который должен был занять своё место в специальной грузовой длиннобазной тележке, и махнув рукой за собой, повёл журналистов за собой, подальше от производственной линии. Ещё не хватало – к работницам клеиться.


– Товарищ Киврин, что это такое? – не понял главный, – руль похож на мотоциклетный, а вот что дальше – я не берусь сказать.

– Это разработка наших инженеров, называется мотоблок. Его нужно заправить, чтобы продемонстрировать в работе…


Заправить удалось быстро – я отбежал в сторону, создал двухлитровую бутыль двухтактной смеси, и залив её в бак, завёл моторчик. Он тут же зарычал, я прожал ручку газа и прокатил перед собой мотоблок.

– Так… Интересно. И что он может?

– Это трактор, по сути. Мототрактор, он компактен, дёшев, и в работе идеально воплощает концепцию моторизированной лошадки. Мотоблок может замечательно пахать, в том числе и на сложных грунтах, выполнять все те же работы, что и тракторы – есть плуги, бороны, картофелекопатели и картофелесажалки, полоть, окучивать. Имеется вал отбора мощности.

– И насколько это применимо в народном хозяйстве? – спросил резко заинтересовавшийся журналист, который походил на собаку, напавшую на след колбасы, – какой потенциал применения в советском народном хозяйстве?

– Потенциал огромен. Прежде всего, потому, что мотоблок по документам и закону, не является транспортным средством и средством производства – это инструмент. Причём – ручной, поскольку работать он может, только когда оператор идёт за ним следом. В корне менять всю крестьянскую культуру – подход вынужденный, и это оказалось крайне сложно сделать. Гораздо эффективнее не пытаться переломить твёрдый и косный крестьянский менталитет, а эволюционно подвести его к экономической неоправданности такой работы. Мотоблок – это недостающее звено эволюции из крестьянина обыкновенного, который с ничтожной экономической эффективностью хочет пахать землю, к фермеру, который использует все существующие средства механизации и достижения аграрной науки, чтобы получить большой урожай – а значит и большую прибыль.

– А трактор? Почему бы не использовать тракторы?

– Банальные и приземлённые причины – финансы. Трактор дороже – самый лёгкий и простой трактор – впятеро дороже мотоблока, и примерно впятеро больше сил и средств требует на поддержание работоспособности. К тому же я изучил особенности крестьянских хозяйств на территории России, и могу с уверенностью заявить, что идеал и мечта для русского крестьянина – это иметь собственный надел, который может прокормить большую крестьянскую семью. Что и неудивительно – прослойка эта очень косная, а у нас в стране – ещё с царских времён – то мировая война, то засуха. Я придерживаюсь мнения, что оторвать человека от чего-то можно только дав ему это в таком количестве, которое его полностью пересытит. По горло.

– И, по-вашему, это сделают наделы?

– Нет, не совсем. Наделы могут изменить культуру ведения сельского хозяйства, особенно в наш век. Если прошлый век называли веком железа и пара, то наш определённо заслуживает звания века стали и электричества, – я оперся на вилку мотоблока, – дело сразу в нескольких факторах. Работу в колхозах крестьяне воспринимали и воспринимают как барщину – обязанность работать на чужом, не принадлежащем им поле. Это факт. Обязательство Ленина дать землю крестьянам было выполнено, но весьма условно. Крестьян мало волнуют юридические и идеологические тонкости – им нужна земля. Потому что земля – это стабильность, надёжность и монументальная уверенность в завтрашнем дне и следующем году. Именно в феврале, и именно Сталин, выполнил ленинское обещание от семнадцатого года и фактически, без всяких юридических формальностей, дал землю крестьянам. Запишите, чтобы в спешке не забыть…


Старый журналюга кивнул:

– Так в чём всё же роль ваших блоков?

– Они идеально подходят под максимальный надел – пять гектар. Под условия эксплуатации – для малограмотных крестьян. Под задачи – максимальная универсальность для разного типа работ. Простота и дешевизна. А так же придаю им значение в свете аграрной политики государства. Нельзя просто взять и заставить людей перейти от крестьянской лошадки и разбрасывания зерна вручную, сразу к тракторам, удобрениям, зерноуборочным комбайнам и системам орошения. Я хорошо познакомился с крестьянством и могу описать их одним словом – примитивность. Советское руководство, что было уже не раз сказано, стремится к созданию культурной, цивилизованной, высокоэффективной деревни, которая могла бы кормить население. Но крестьянский менталитет, застрявший в крепостной эпохе, не позволяет сразу перейти от сохи к комбайну. Нужно промежуточное звено, существующее постоянно, и это промежуточное звено – частное фермерское хозяйство.

– А вы не боитесь, что всё пойдёт в обратную сторону? Деградирует, так сказать, в дореволюционные времена? Крестьяне у нас очень косные и я думал, что если дать им волю – то тут же потеряют всё, чего достигла советская власть и вернутся в свою привычную среду обитания. К примитиву.

– Вы правы, это беда нашего крестьянства, но я искренне надеюсь, что этого не произойдёт, во многом благодаря в чём-то даже гениальному решению партии. Смелому, очень смелому, на мой взгляд, решению. Давайте считать так, что кони на переправе и менталитет внутри поколения – уже не меняются. Личность человека заканчивает формироваться к восемнадцати годам, а развитие его умений и навыков – годам к тридцати сильно замедляется. Попытка изменить людей административно – обречена на провал. Отменили крепостное право – крепостные остались, для них ничего в жизни не поменялось. Потому что существует такая вещь, как преемственность поколений, особенно в крестьянском менталитете, преемственность экономических связей. Дети повторяют за родителями и стремятся делать как старшие. И вот представляете себе ситуацию – внезапно происходит что-то, что ломает весь уклад жизни – внезапно появляется земля. И её много. Достаточно, чтобы самому прокормиться и прокормить целую семью – что тогда делать?

– Полагаю, крестьянин как раз таки и будет её пахать, разве нет?

– Да, верно. Крестьянин. Но если его дети будут разбираться в механизме мотоблока лучше отца? Если им преподать наравне с уроками химии и физики, ещё и уроки агрономии, разобрать особенности роста растений, объяснить особенности разных удобрений, подкормок? Я вам говорю, я это утверждаю, что урожай пшеницы может достигать шестидесяти центнеров с гектара, при грамотном использовании почвы.

– Вы уверены? – по-моему, мой собеседник слегка припух.

– Абсолютно, – мне надо было обосновать, – мы достигали подобной урожайности, когда вели некоторые эксперименты по обработке почв и определению предельной урожайности различных сортов. С одного гектара удалось собрать шестьдесят два центнера пшеницы и четыреста центнеров картофеля. То есть сорок тонн с площадки сто на сто метров! Это чтобы вы понимали, что в этой области есть колоссальный потенциал для развития. И если новое поколение подойдёт к своему участку уже с пониманием, что сеять нужно по науке, а не по дедовским традициям, и удобрять как следует, и на пестициды тратиться – то возможно увеличить урожай в пять-десять раз. И тут я возлагаю большую надежду не только на сознательность этих молодых людей и научный подход, но и на их самые простые желания – заработать денег. Ведь при грамотном земледелии, строго по науке, затраты на каждую картофелину снижаются по мере увеличения урожайности. Когда мы создали сорок тонн картофеля на поле сто на сто метров, и подсчитали расходы, оказалось, что она обошлась нам вдвое дешевле, чем себестоимость картофеля в среднестатистическом чернозёмном колхозе! К тому же посчитайте деньги, нынче это модно – непосредственно перед войной цена на картошку держалась в районе двух рублей за килограмм. Получается, с одного гектара мы получаем урожай на восемьдесят тысяч рублей, по предвоенному курсу. Из них половина – это расходы на само выращивание – стоимость бензина и техобслуживания техники, стоимость нескольких типов разных удобрений, стоимость пестицидов и расход энергии для регулярных поливов поля.

– Вы… проводили какие-то эксперименты? Можете нам рассказать?

– Немногое, они не секретны, но меня попросили не афишировать, потому что некоторые применяемые нами тогда удобрения и техника, пока что не производятся нашей, да и любой другой, промышленностью. Моё мнение такое – детям крестьян в школе должна преподаваться агрономия, растениеводство и наука культурного, научного и механизированного земледелия. Со временем они сами поймут, что каждый вложенный в урожай рубль – оборачивается собранными двумя. Я сейчас не могу предсказать, к чему может привести такая агрополитика, но почему-то мне кажется, что вряд ли будет хуже. И в этой агрополитике важное место занимает мотоблок моего предприятия – как базовое, стартовое, так сказать, средство механизации.

* * *

Журналисты вкурив различных цифр, ушли от меня весьма довольные, и через пару дней разродились целой статьёй в журнале «Техника Молодёжи». Статья, надо отдать должное, заняла целых четыре страницы, с фотографиями. Фотографии получились убогие. Но ладно, это не вина фотографа – печатают как могут и на чём могут.

Помимо традиционных военных статей, эта отличалась практически кричащим сенсационным заголовком и текстом, который повествовал едва ли не об экономическом чуде.

Все мои размышления о крестьянах они порезали нахер, зато целую страницу описывали завод и его мощности. Которые они оценили как небольшое предприятие. Что ж, это было разумно и в какой-то мере, определённо верно. То, что мотоблок у меня есть и что крестьянам разрешили пахать по пять гектар, которые нужно арендовать у государства – отдав при этом им урожаем, по государственной цене – это мелочи. Я не продумывал то, что им наплёл спонтанно, но легенда оказалась очень удачной. Отбрехался от всего, при этом прорекламировав свои лясики и мотоблоки – последние заняли целую страницу, с подробной фотографией.

Когда Юра принёс журнал – только из печати, я прочитал статью и прочее. И уже хотел было кинуть журнал на полку, как у меня на столе зазвонил телефон. Мобильный.

Понятно.

– Алло?

– Киврин, доброе утро, – Берия, судя по всему, был раздражён, – ты читал свои художества в журнале?

– Только что закончил читать. Что могу сказать – стиль изложения посредственный, но какая-никакая польза от таких публикаций должна быть.

– Ага, будет, – ответил Берия, – ты чего им наплёл про секретные эксперименты, экспериментатор, бл…ть!

– Эй, а что такое? Нужно было как-то показать перспективность.

– Ты знаешь, сколько у нас собирают крестьяне? Это звучало как издевательство!

– Не знаю, – я зевнул, – я специально занизил данные об урожайности в Зеландии или голландии. В зеландии собирали по семьсот центнеров картошки с гектара, в Нидерландах, у которых климат похож на наш – около четырёхсот пятидесяти. Я назвал сколько? Четыреста, кажется. А урожайность пшеницы у нас самая большая… а, хер его знает, у кого больше – в нидерландах собирали по восемьдесят семь центнеров с гектара. В России в среднем двадцать пять, самое большее – под шестьдесят. Это на юге.


Берия молчал в трубку. Сопел. Я дунул.

– Слышу, слышу, – Берия понизил голос и стал задумчивым, – Вот что, агроном ты наш недоделанный, сделай тщательную подборку информации о том, как у вас там удобряют, чем сеют, как собирают, чем опрыскивают и всё такое прочее. Считай это доклад особой важности. Ты хоть понимаешь, что у нас население голодает?

– Ну… Ага. Но я не химик, даже если я найду тщательно описанную технологию производства удобрений – построить промышленность для этого я не смогу. Максимум – сделать мешки уже готовых удобрений.

– Плевать, разберёмся уже по ходу дела. Нам нужны такие урожаи, чтобы народ прокормить. И кстати, там немцы Ленинград окружили. Взяли в блокаду, люди тоже голодают – что-нибудь будешь предпринимать?

– А вот это я подумаю. Может что-то предприму, а может и нет.

– Ну заставлять тебя я не буду, пытаться разжалобить тоже. Ленинград – огромный город, даже тебе придётся целыми днями работать, чтобы их прокормить.

– Тогда не буду, нужно решать проблему, а не последствия. Людей жалко, но жалко всех, кто голодает, а не каких-то конкретных.

* * *

Но перед тем, как объясниться, я дам вводную по развитию сельского хозяйства. В сельском хозяйстве властвовали лженаучные теории нетоварища Лысенко. ГМО, как средство увеличения урожайности – школа генетиков, была раздавлена и разрушена этим недоучкой-лжеучёным, который мало того что успешно дурил руководство страны, так ещё и невероятным образом сросся с политическими кругами, поскольку был не столько учёным, сколько лизоблюдом.

Наверное, то, что все достижения сельского хозяйства, не укладывающиеся в голове, достигнуты благодаря работе с ДНК растений, как и само существование ДНК – это было бы для товарищей шоком. Потому что в науке преобладал Лысенко с его малограмотными, но политически-выверенными теориями и обещаниями. Чего он в реальности добился – я так и не смог понять, кроме того, что в итоге против него выступили едва ли не все учёные-агрономы и биологи в СССР. И не зря.


В остальном… Экспериментировали и старались очень сильно, но ввиду того, что в дело науки вмешивалась политика, как например в случае с Лысенко, всю систему перекосило и переклинило намертво – толком никаких существенных подвижек не было произведено вплоть до шестидесятых.

Современные генно-модифицированные сорта, дают мало того что значительно больше высококачественного зерна, так ещё и намного более стойкие к разным негативным факторам – холодам, засухам, и так далее. Самые высокие урожайности получаются именно благодаря им. Компании, особенно крупные, лицензируют своё зерно, чтобы им не пользовались остальные, но нам то похер.

Хотя применение ГМО не панацея, но практически дать рекордный урожай оно может. Потом – использование прочих агротехнологий, которые ещё пока неразвиты – требует огромных ресурсов. Требует колоссальных ресурсов, вкладываемых в агропром.

Чтобы получать максимальный урожай – необходимо максимально вкладываться в химию, обработку, удобрения почвы и так далее. Сделать это можно только при высокоразвитой химпромышленности. А чтобы население получало большие урожаи и следовательно, высвобождало ресурсы для всех прочих отраслей промышленности – необходимо одновременно обеспечить перепроизводство продуктов питания, что достигается избыточным производством удобрения.

А дальше пошёл сам доклад, в частности – набор профессиональной литературы, и пояснительные иллюстрации к ним – фотографии используемой техники, тракторов, фотографии и расчёты работы агропромышленного предприятия, добавил даже несколько историй «с поля» от участников этой работы. Самые разные, но выбрал не рекламные – не те, которые пишут мальчики, никогда не видевшие, как выглядит редиска на поле, а не в салате.

Но всё же главное место занял десятистраничный обзор развития СХ в СССР, особая роль политического давления на научное сообщество и что из этого вышло в итоге, с гражданином Лысенко и всеми его связями.


Практически смертный приговор этому недоучке, но его не жалко. Он столько людей под статью подвёл своими псевдонаучными теориями… ей богу, настоящий Выбегалло.

В итоге доклад я повёз лично. Позвонил Берии, он сказал – подъезжать в кремль. Кремль здесь – это не туристический объект, а своеобразный… запретный город правительства, как у китайцев – проникнуть туда нельзя, в кремле живут многие особо важные личности. Так что нужно было подумать хорошенько, перед тем, как гнать лошадей – во что одеться, на чём поехать.

В итоге одеться я решил по-простому, без выежонов, зима на дворе всё-таки, а ехать – на своём тигрёнке. Машина мощная и надёжная, и главное – пуленепробиваемая. Юра увязался за мной.

– Товарищ Киврин. Ау, Киврин, – можно тебя?

– Что такое?

– Там тебя Иоффе спрашивал. Ему кажется какие-то особые радиолампы нужны.

– Скажи, что завтра, сейчас меня к себе позвал Берия. Вряд ли угостят чаем или трубкой, но спрашивать будут, это точно. Все лампы, которые я МОГ создать я уже создал.

– Я конечно скажу, но…

– Обещали купить оборудование для производства – да что-то до сих пор не доехало. Будем ждать.

– Будем, – вздохнул Юра, – я так и передам. Но разработку это замедлит, если мы будем ждать поставщика.

– Найдите хотя бы образец, чтобы его можно было тиражировать. Ей богу, я что, могу из пальца высосать неизвестный мне предмет? Поехал я.

– Удачи, не болтай много там, – махнул рукой Юра.

– И тебе тоже.

* * *

Каждый уважающий себя попаданец должен оказаться в одном кабинете, чтобы держать отчёт перед одним человеком и просвещать его относительно того, какие все люди глупые. Ну как-то без этого совсем все каноны жанра нарушены были бы – так и я, вот только у меня всё выглядело не так. Впервые меня в лицо увидел глава партии и государства, когда я вошёл к нему, со мной следом – Берия.

– Вот мы и встретились, – наш усатый ужастик встал из-за стола и выбил трубку в большую пепельницу, – добрый вечер, товарищ Киврин.

– Добрый, – улыбнулся я, – всё ещё курите?

– Старые привычки не исправляются, – пожал он плечами, – не так быстро. Может вообще никогда. Лаврэнтий, ты проходи, садись. И вы, товарищ Киврин, тоже присаживайтесь где вам удобно. Мы читали вашу статью о заводе… Занятно, очень занятно, – он сел.

– Журналисты как всегда упустили три четверти разговора и взяли что хотели, – вздохнул я, – но в целом всё точно описали, сокращённо.

– Очень подробная статья получилась. Почему вы решили начать с производства велосипедов? Развэ вы уже не освоили производство самолётов?

– Самолёты делают более квалифицированные рабочие, а тут… Да и тут коммерция. Кстати, должен поблагодарить вас и всех, кто разрабатывал февральские указы. Довольно сбалансировано получилось, мне понравилась задумка.

Сталин усмехнулся.

Был он не высок и не могуч, и совсем не таким величественным, как на портретах – скорее просто пожилой грузин. Без особо отличительных черт.

– Так, харашо, Лаврэнтий сообщил мне, что вы подготовили доклад по поводу земледелия, это так?

– Не совсем доклад, – я поёрзал на стуле, – видите ли, я далеко не специалист в этой области. Даже не новичок – просто человек со стороны. Всё, что я могу – это предоставить профессиональную литературу. И надеяться, что профессионалы-агротехники поймут её гораздо лучше, чем я. А доклад… скорее весьма интересная характеристика товарища Лысенко и его влияния на аграрную технологию – это десяток страниц. С кратким обзором истории развития отрасли, отсюда и на почти век вперёд.


Я положил бумаги на стол, подвинув их Сталину. Он взял, прочитал первый лист наискось и закрыл:

– Что вы имеете против товарища Лысенко?

– Кроме того факта, что его теории это общепризнанная лженаука? Лично я, конечно же, нет – я даже не знал, кто это, до сегодняшнего дня. А вот официальная наука имеет к нему ряд претензий.

Сталин снова начал набивать трубку.

– Вы бы поменьше курили. От чего вам суждено умереть я не знаю, но не стоит исключать вариант с раком лёгких. А вы нам ещё нужны живой.

– Ладно, – трубка отправилась на край стола, – с товарищем Лысенко мы разберёмся. Какой нужно внести объём удобрений, чтобы получить семьдесят центнеров пшеницы с гектара?

– Ой, вот тут я всё, – поднял я руки, – это к химикам и учёным. Я даже не знаю, как эти удобрения выглядят. Спросите что попроще – про самолёты или автомобили, это я умею.

Сталин усмехнулся:

– Хорошо, спрошу попроще – вы свой завод планируете дальше расширять?

– Планирую. Собственно, свои продукты я рассчитывал на суровые условия военного и послевоенного времени. Однако, чтобы производить что-то масштабное пока речи не идёт. Ребята хорошо освоили велосипед, моторчик к нему, мотоблок – главное достижение завода.

– Он действительно так хорош?

– Ну как сказать… Лучше плохонький трактор, чем хороший мотоблок, но даже плохонький трактор кушает и требует намного больше. Так что в наших условиях – для обработки небольших участков, лучше техники не найти. Насколько я понимаю предвоенные указы о распашке участков, предотвращение голода в стране важнее сохранения административного порядка над контролем земли.

– Отчасти да, – согласился Сталин, – отчасти вы совершенно правы. Пусть пашут хоть как, лишь бы с голоду не умерли. Наше решение сдавать в аренду до пяти гектар в частные хозяйства – вы так же правильно поняли и даже сумели найти в этом какой-то свой смысл.

– Журналисты не опубликовали практически ничего из того, что я об этом говорил, – я скрестил пальцы в замок перед собой, – А говорил я, что это интересное решение. И очень смелое. Оно может разделить всё сельское хозяйство на два больших сектора – промышленный и частный, каждый со своими особенностями. Крестьяне привязаны к земле, и появление в сельском хозяйстве больших частных пашен, определённо положительно скажется на стабильности государства. Если у них попросту будет в избытке еды для самих себя – то они неизбежно претерпят изменения. Теперь я считаю важным делом начать в сельских школах систематически преподавать агрономию и растениеводство, по нормальной науке. Это тоже в статью не включили, но я говорил, что коней на переправе не поменять, – ментальность меняется от поколения к поколению. Ваше решение практически сломало все ментальные установки русского крестьянина, который привык быть подневольным и крепостным. Теперь, чтобы обеспечить высокую эффективность частного хозяйства вообще, и прибыльность сектора для государства, нужно не только обеспечить крестьян землёй и средствами труда, но и вести методическую работу с детьми, подростками и юношами по поводу агрономии, удобрений, работы почв, и так далее. Вплоть до того, что у каждой сельской школы должна быть своя теплица и поле, на котором применяются под руководством педагога, все научные методы выращивания. Вообще, к этим полям нужно особо внимательно отнестись, чтобы люди, в частности, дети, подростки, получили положительный опыт применения агротехнологий на практике.

– Вы так считаете? – Сталин посмотрел на Берию, – а ты что скажешь?

Берия откашлялся:

– Я бы попросил товарища Киврина пояснить, зачем это внезапно понадобилось.

– О, я с радостью объясню. Человек как животное, он учится чему-то новому от старших. Важнейшим этапом является внедрение практического опыта – то есть, когда знания применяются на практике. Ему нужно сунуть пальцы в розетку, чтобы ударило током и он понял, что так делать не надо – это называют отрицательным опытом. Когда человек под управлением инструктора делает что-то хорошее – это называют положительным опытом. Наличие положительного опыта отпечатывается в сознании и влияет на дальнейшую жизнь лучше, чем теория, значительно лучше. Можно сказать, что человек верит во что-то лишь тогда, когда видит это своими глазами, и верит в собственные силы, когда получает этот самый положительный опыт. С тем же эффектом я столкнулся в инженерии и управлении – пока мои гаврики из НИИ не сумели разработать свою первую успешную вещь – тёрлись и не понимали, что они там вообще делают. Но как только первая вещь – расточенный и переделанный японский двигатель, пошла в серию, и заработала не хуже оригинала – у них сразу начали появляться идеи, одна другой масштабней. Наш армянский гений, руководящий заводом, сделал ещё круче. Он в первый полёт первого собранного АН-2, пассажирами взял начальников цехов. А потом и всех остальных – целый день они летали на самолёте, который сами и собрали. После этого работа не пошла, а полетела, быстрее реактивного лайнера. Люди поверили в свои силы и то, что делают что-то действительно работающее. Если с малых лет дети крестьян получат позитивный опыт успешного выращивания огромного урожая, расчёта норм удобрений и так далее – то, как минимум – с их стороны было бы глупо не попытаться внедрить это в своём хозяйстве. Скорее всего, так и поступят. А дальше вопрос за двумя вещами – ценой на удобрения – она должна как можно ниже, и реализацией огородной продукции.


Сталин выслушал молча.

– Красиво говорите, товарищ Киврин. Но думаю, для начала нужно построить очень мощную химическую промышленность, чтобы снизить себестоимость производства удобрений и всех прочих вещей, необходимых нашему селу. И только тогда, когда удобрения будут относительно дёшевы и обеспечены государством – прибыльность сельского хозяйства возрастёт.

– Не могу не согласиться. Химпром… тут я вряд ли помогу. Могу поискать чертежи, если по ним сделать эталонное оборудование – я смогу его размножить. Но чтобы выйти на реально внушительные объёмы – нужны годы тяжёлого труда. Хотя на начальном этапе я мог бы создать удобрения.

– Разве это целесообразней создания готовой продукции?

– В нашей ситуации – да. Ведь задача заставить это всё работать. К тому же производство удобрений – это та отрасль, в которой я могу помочь, никому не навредив. Хотя это важная отрасль химической промышленности, колоссальную часть себестоимости удобрения составляет стоимость природного газа и электричества, необходимых для выработки… ну того же аммиака, к примеру. Проще говоря – это не технологическая, а ресурсная промышленность. И удобрение – это не высокотехнологичный продукт, а слегка обработанный ресурс.

Единственный нюанс тут – это внесение удобрений. Необходимо освоить выпуск техники и технологию внесения вместе с поливом.

– Сейчас вся наша промышленность… вся, до последнего станка, занята выпуском нужных фронту вещей. Люди работают в ужасных условиях, но поток снабжения фронта не должен прерываться – стоит хотя бы немного ослабить работу – и всё пойдёт насмарку.

– Это беда. Но с машиностроительным предприятием я более-менее знаком и могу создать новое.


– Людей нет, – ответил Сталин, – и не будет в ближайшее время. И качественный состав рабочего фонда оставляет желать лучшего. Необходимо внедрять новые технологии, но где их взять, эти технологии?

– С удобрениями вроде решили – я создам запас, которого хватит надолго. Куда сложнее обстоит дело с созданием комбайнов. Техника сложная… Вот что, товарищ Сталин, имею интересное предложение, – я откинулся на спинку, – Давайте я арендую территорию – несколько тысяч гектар, и постараюсь создать в ней высокооснащённое агропромышленное предприятие. Это касаемо меня – касаемо остальных – могу только дать зерно более современных и более стойких и урожайных сортов, и удобрения. Этого хватит, чтобы увеличить урожайность и следовательно – выработку, а дальше… придётся советскому сельскому хозяйству работать.

– Так тоже можно. Как я понимаю, территория, которую вы хотите арендовать, должна быть наградой за вашу помощь?

– Совершенно верно. Думаю, не прошу слишком много, потому что стоимость аренды лет на девяносто пять, раз в сто ниже, чем стоимость только удобрений.

– Что ж, вы правы – мы готовы выделить вам в аренду участки земли, если вы вдруг захотите её обрабатывать. Это выгодная сделка. Вам ведь придётся нанимать советских граждан?

– На правах частника, – опять пожал я плечами, – с уплатой налогов же.

– В таком случае – договорились. Какую землю вы себе хотите?

– Меня вполне устроит участок в подмосковье. Климат тут не ахти какой, но сойдёт, и далеко ехать не надо.

– Просто скажите где.

– Есть подходящее местечко. На юге от Коломны располагается неплохая земля, в районе Зарайска. Вот вокруг него могу арендовать сто тысяч гектар земли.

– А справитесь с такой огромной площадью?

– Мне с ней справляться самолично не придётся – нужно будет найти подходящего руководителя, с хорошим опытом работы, опытных трактористов и так далее. Полагаю, найдутся люди, готовые поработать за хорошую зарплату. А там мне остаётся только надеяться на то, что руководитель не подведёт.

– Лаврентий, обеспечь товарищу Киврину хорошего руководителя, – обратился к Берии Сталин, – и помоги обустроиться на месте. Наверняка потребуется много сил.

– Сделаем, – ответил Берия, вытянувшись по струнке, – организуем.

– Вот и хорошо. А удобрения… Начните работу и договоритесь, где и как отгружать. Главное чтобы они могли долго храниться и это было безопасно. Объёмы всё-таки немаленькие.

– Тоже сделаем.

– Вот и хорошо. Что до остального – я надеюсь на то, что всё выйдет нормально. Мы уже порядком устали от этой войны, а ведь прошло меньше года. Работайте.

Берия встал, я тоже.

– Пойдём, – Лаврентий Павлович цапнул меня за рукав, – пойдём, выйдем, поговорим…

* * *

В итоге даже ругать меня не стал. Так, пожурил, что пришёл чёрт знает в чём. Но с меня как с гуся вода – в итоге мы пошли на выход вдвоём.

– Вот что, людей я постараюсь тебе найти. И рабочих, и руководство, и всё прочее. Но это будет непросто. Тебе же нужно построить предприятие по своим стандартам?

– Нет, вовсе нет. Я не собираюсь, к тому же даже если я видел кое-какую технику из этой отрасли, у меня по прежнему нет возможности обучить персонал использовать промышленные компьютеры. Но вот тракторы современные использовать – это другое дело. Ну как современные… семидесятых-восьмидесятых годов, отечественные и зарубежные.

– И в итоге ты распыляешь силы. Ты занимался автомобилями, самолётами, электроникой, а вот теперь ударился в колхоз.

– Стоп, – я поднял руку, – я по-прежнему имею первую и главную заботу – это мой заводик. Самолёты это хобби, полетал и хватит. Подкинул немного технологий – пусть возятся. Григорян не мой подчинённый, так что я там вообще ничего уже не решаю. Так, числюсь вторым помощником третьего секретаря. То же и с аэроклубом и аэродромом. То же самое с радио – я в нём как свинья в апельсинах, это не моя тематика. В сельском хозяйстве я разбираюсь едва ли лучше, всякие покосы и периоды вегетации – это не ко мне и не про меня. Зато в тракторах я шарю гораздо лучше. И поскольку мой маленький заводик наравне с вело-мото-авто тематикой занимается моторизированными сельхозмашинами – мотоблоками, тракторами, и так далее – тема имеет косвенное отношение ко мне.

– Тогда понятно. Но всё равно, чтобы хорошо работало – нужно найти молодых и энергичных трактористов, провести тщательное обучение, а это время. Нельзя просто так сесть на трактор и начать пахать. Или можно?

– Нельзя. Вот что, давайте займёмся удобрениями и новыми сортами пшеницы и прочих зёрен, а там видно будет.

* * *

Поросёнок пётр и его… ну вы поняли. Вообще, выращивать что-то – это то ещё хобби. Занятное, забавное, и хороший способ отдохнуть от всех проблем, коих постоянно появляются. То на заводе что-то пойдёт не так, то ещё что Берии нужно – прямо кошмар. Хочется побыть наедине с природой, хотя бы в такой форме. Завести свою ферму и стать фермером? Ну вариант неплохой, я за. Если это будет хобби, а не постоянная работа – колхозником становиться я не хочу.

Но будучи обеспеченным всем желаемым человеком, что мешает мне заняться чем-то подобным не из жадности или нужды, а просто из желания отдохнуть?

Так что ехал я на тракторе Claas, кто скажет, что я колхозник – пусть удавится. Обзор – как из аквариума, сидение удобное, компьютер под боком, управление цифровое, мощность полтысячи лошадей и по четыре колеса на оси – вот это трактор. О комфорте говорить излишне – рабочее место оператора как маленькая квартира. В такой трактор хочется не то что в чистых сапогах – в перчатках входить. Чтобы не запачкать красивую отделку. Но я без перчаток. Усилий прилагать не надо, дискомфорта оператор не испытывает – особо не трясёт, не болтает, не сквозит. Мне очень понравилось – почти как за рулём комфортного кроссовера, всё сделано для любящего удобства водителя, можно не работать, а отдыхать на месте.

Словно в медиативной залипательной игре – включил музычку, какую-нибудь Энигму, и расслабляешься, выполняя план работ – широченный плуг, требующий высокого тягового класса. Опустив плуг, сверился с инструкцией и начал работу, по ходу дела ещё включив музыку.

Время пролетело незаметно – и за день удалось распахать довольно большую площадь. А как обстояли дела у ребят… Которые тут работали… Я видел их на поле – они пахали. Я тоже пахал, до самого вечера, так что когда пришёл конец рабочего дня – вместе с остальными поехал на базу – заодно оценил результат дневных трудов. Вспахал я вдвое больше, чем обычные трактористы. Но и машина у меня больше и мощнее. Чтобы не заниматься секретностью, я был вынужден выдать им машины самые обыкновенные. Но современные вариации, не советское ретро – на последнее мне не хватило садизма.

Загнав технику в боксы, я мог выслушать отзывы потребителей, так сказать – естественно, воцарилась свалка, и болтали все кто о чём – ребята не впервой на тракторе, но пахоту начали только сегодня. Поэтому я решил потереться в кругу трактористов-водителей и узнать, какие у них имеются претензии или вопросы к технике. А претензий, как оказалось, нет вообще – ребята делились впечатлениями, курили, много курили и отзывы были скорее восторженные и гневные – гневные потому что не сразу въезжают в то, как этим работать, а восторженные – потому что въехав, наслаждаются работой. Ну правда, я как-то пробовал на советском тракторе СХТЗ проехаться, завести, всё такое… Не понял одного – почему советские конструктора считали, что тракторист – это грубый, крепкий, могучий мужик, который должен таким оставаться всегда. Трактор должен скрипеть, шуметь, где не надо поддувать, где надо – не греть, и вообще, советский трактор это испытание для его водителя.


О комфорте нежных пятых точек трактористов никто особо не думал – скажите спасибо, что не по колено в грязи да на лошади. При таких темпах выпуска… могли бы хоть разок не пожлобиться на условия комфорта, но нет – похоже, идеология была рабочая, что крестьянин должен остаться крестьянином. И если ему будет удобно и комфортно – то он работать не захочет. Поэтому я и наблюдал целый поток восторга вперемешку с непониманием.

Отряхнувшись, пошёл к зданию администрации. Туда же уже отправлялась машина. Да, думаю, удивление трактористов и их шок от комфортабельных кабин с кондиционерами и отопителями, и мягкими креслами – это ничто по сравнению с тем, как на меня смотрел Левченко.


Левченко Геннадий – это ещё один наш гений. Директор, присланный Берией – руководил когда-то колхозом, успешно руководил, но потом его сместили с должности, не выдержал конкурентной борьбы за план, и шарабанился бы он дальше по стране, если бы не предложение занять место руководителя тут, в агропредприятии.

– Ну что, как первый рабочий день? – войдя в его кабинет, спросил я.

В кабинете был Левченко, который выглядел как анекдотичный глава колхоза, в очень такой деревенской одежде, и ещё наш бригадир, вместе они что-то считали.

– Товарищ Киврин, как удачно, что вы зашли. Это я у вас должен спросить.

– Отлично отдохнул, – я сел в кресло рядом с его столом и вытянул ноги, – не работа, а сказка. Всегда бы так.

– Я тут с товарищем бригадиром обсуждаю как раз рабочий день.

– Хватит ли вам людей и оборудования, чтобы всё вспахать?

– Должно хватить. Выходит, что за день вспахали приблизительно двенадцать гектар на машину, в среднем.

– Тц, – я цыкнул зубом, – двенадцать гектар на машину. Всего у нас сто двадцать специальных высокотяговых и четыреста семьдесят универсальных тракторов. Четыреста семьдесят тракторов, при таких темпах и силах, у нас уйдёт двадцать дней на всю пахоту.

– Мы можем увеличить, ребята первый день в поле, – возмутился директор колхоза, – конечно они не показали профессионализм. Товарищ Глазьев уверяет меня, что можно вспахать до двадцати с каждой машины.

– Только с пропашной, – поправился Глазьев, – машины дико мощные и прекрасно тянут широкие плуги. Почва здесь ещё холодная, рано пахать начали.

– Нам ещё возиться с удобрениями, так что небольшой запас по времени надо было сделать. Хорошо, я постараюсь организовать больше пропашных машин.

– Да не надо, мне ребят нужно в поле вывести, больше, намного больше. Обычных тракторов бы.

– А у вас что, разве мало? Сегодня работала всего сотня – обычных универсальных тракторов у нас больше четырёхсот. Четыреста шестьдесят, если быть точным.

– Ваша правда, завтра будет уже две сотни, обещаю.

– Вот что, давайте изменим подход к организации. И планировку хозяйства тоже.

– Что вы под этим имеете в виду? – поинтересовался Левченко, – у нас и так поля раздельные, бригады тоже.

– В том то и суть. Позвольте мне взглянуть на топографический план…


Бумага быстро нашлась. Это был красивая, цветастая, отпечатанная на хорошей бумаге, карта всех наших полей.

– Бригад сколько?

– Сорок бригад по тридцать человек в каждой, – сказал Левченко, склоняясь над картой, – и что мы тут неправильно сделали? Всё по инструкции.

– Нет, вы сделали очень неплохо. Не мне вас учить, хотя предложить вариант я могу, а вы его рассмотрите. Я не партийное руководство, можете объяснить, что к чему.

– Это я с радостью, – обрадовался Левченко, – смотрыте. Поля разделили по пять гектар каждое. Рабочих по колхозным порядкам поделили на бригады, только бригады у нас большие. Всего вышло десять тысяч маленьких полей.

– Почему поля такие небольшие? – уточнил я, – один человек за смену пашет вчетверо больше.

– Из-за подвода воды. Трубопровод ребята проложили продольно, – он показал своей морщинистой рукой, как проложены трубопроводы, – там же дренажные колодцы устроили, чтобы значит излишки того, выкачивать из земли и сбрасывать подальше. Дороговизна постройки конечно жуткая, но как иначе справиться с таким гигантским объёмом? Работает. Прямоугольное поле обрабатывать проще – когда рядов немного, но они длинные, меньше тратится сил на разворот техники, меньше для этого нужно места.

– Это я знаю, так что мы имеем в итоге?

– Получается двести пятьдесят участков на каждую бригаду. Или шесть с лишком на каждый трактор. По моим расчётам, – он достал откуда-то из стола тетрадку, – самые трудоёмкие процессы – пахота, и если работать будут все, вообще все, то вспахать можно поле за полутора суток. У нас выходит профицит в тракторах и трактористах, практически четырёхкратный. Ведь пахота – самая трудоёмкая операция. А посеять, окучить, удобрения разбросать – это проще и быстрее.

– Получается, что у нас практически семикратный профицит персонала, – кивнул я, – давно подозревал, что один нарком мне людей посылает на передержку, либо кого не жалко, либо кого наоборот, откормить и на тёплое место посадить нужно.

– Ну это уже не моего ума дело, – открестился Левченко, – главное то что? Сейчас планирую задействовать только десять бригад, четверть, и этого вполне, с лихвой, хватит, чтобы всё быстренько пропахать.

– Это вы хорошо устроили. Вот что, как вы думаете, может быть закрепить за каждой бригадой собственные поля? В количестве пятисот полей.

– И шо это нам даст?

– Упрощение контроля. Контролировать самолично такие земли вы не сумеете, я думаю. Всё это нужно организовать в твёрдую и хорошо распределённую иерархию, чтобы была понятная система. Иначе, на энтузиазме, нихера не получится. Вы не глава колхоза, у вас под руководством агропромышленный комплекс, размером с сотню больших колхозов. И хотя недостатка в людей и технике нет – чтобы хотя бы точно знать, что где работает и управлять всей этой структорой, вам нужны почти военные порядки и вертикаль власти.

Левченко кивал.

– Я примерно представляю, как сложно контролировать такую структуру. И как легко будет потерять контроль – поэтому строгость и дисциплина – и никак иначе. Чуть что – всё это расползётся и разъедется, а если такое случится – я уволю и вас, и весь персонал, и наберу заново, сделав оргвыводы. Это не расстрел, но потерять тёплое и безопасное место вы вряд ли захотите.

– А нас то за что? – возмутился вдруг бригадир Глазьев.

– Если всё пойдёт по пизде, сотрудники начнут бухать, халтурить и нарушать трудовую дисциплину, считая что попали в рай – то проще будет привить дисциплину новому, небалованному человеку, чем пытаться исправить старого. А если оставить кого-то из старых – те развратят молодёжь. Без работы вы не останетесь, в колхозах сейчас жутчайший дефицит кадров. Этим колхоз отличается от частного предприятия. Здесь я владелец всего, вашу зарплату плачу вам я, а не абстрактное государство. И сам подумай, на кой хер мне работник, если от него вреда больше, чем пользы?

Я вернулся к нашему голове колхоза:

– Уменьшим количество работающих в поле бригад, ввиду явного профицита. До десяти. Разделим наши десять тысяч на десять административных участков – каждый закрепим за своей бригадой. Тысяча участков это пять тысяч гектар – в десять раз больше, чем в крупном колхозе. Однако и техника у трактористов – не СХТЗ. Получится сто шестьдесят шесть гектар пашни на каждый трактор – или десять рабочих смен по восемь часов пахоты. Плюсанём сюда два часа на обед и личные нужды тракториста – так что смена выходит десять часов, с восьми утра до шести вечера. Или с шести до четырёх.


– А если без обеда? – влез Глазьев.

– Это уже решайте с бригадиром. Так, на чём я остановился? Норматив зависит от машины – чем мощнее трактор, тем более широкое оборудование он может нести – те же плуги у лёгких тракторов – от одного до трёх корпусов, у универсальных с тягой в полторы тонны – четырёх-пятикорпусной, а у пропашных гусеничных монстров – и до двенадцати корпусов доходит. При довольно высокой скорости работы. Поскольку такая техника у нас есть – считать норматив по пахоте универсальными тракторами с пятикорпусным плугом – немного нечестно. Но поскольку работаете вы не двадцать четыре на семь, и у вас могут быть другие обязанности, помимо тракторно-полевых работ, на другой технике – то будем считать именно так.

– Идея работоспособная, – сказал Левченко, – мне нравится. Только бригадиры – это не главы колхозов, административные функции им непривычны. Учёт, статистика, всё такое прочее…

– Учётом пусть занимается специальный отдел. Так же будет проще планы работ разделять по участкам. Скажем, у вас, Глазьев, – я обратил на себя внимание бригадира, – пятьсот полей под вашей юрисдикцией, и тридцать человек, тридцать тракторов. Навесное и прочее оборудование можете брать на складе, свободно, как и все необходимые материалы. Товарищ Левченко сообщает вам, что в определённый объём времени, должен быть выполнен определённый объём работ с вашим участком – пропахать, засеять, удобрения внести, полить, и так далее. Дальше это уже ваша забота – вы можете распределить поля по своим рабочим, или пустить по каждому полю клин из тракторов, чтобы за один проход обработать все ряды, или… да что угодно можете, главное – чтобы задача была выполнена, и выполнена в срок.

– Понятно, – буркнул Глазьев.

– Не надо такой кислой мины! Специальный пропашной трактор может поднять за смену тридцать гектар пашни, а ваши малыши – около пятнадцати за смену. То есть самая трудоёмкая работа – это три поля на трактор в день. А теперь посчитай, если у тебя пятьсот тракторов, сколько можно вспахать за день?

– Под сотню.

– А если пропашные, гусеничные, с номиналкой по двадцать пять гектар за смену?

– Э…

– Не трудись. Семьсот пятьдесят в сутки сможет осилить бригада. Или сто пятьдесят наших полей. По-моему, если вас дополнительно ничем не загружать, то работать вы будете в четверть от своих реальных возможностей. Даже меньше. Для полива у нас есть консольные дождевалки, трубопроводы провели и ещё проводят по всем участкам, водонапорные станции целых две штуки, удобрения минеральные – вносятся вместе с поливом, разбрасыватели удобрений так же имеют широкий захват поля… Так что все прочие агротехнические операции вы сможете выполнять, если будет работать всего десять человек из тридцати. Но не беспокойтесь, облениться я вам не дам. Я думаю построить у нас теплицы. Чтобы зимой были вкусненькие овощи и фрукты, ягоды – клубника, например. А вы что на это скажете, товарищ Левченко?

– Теплицы это хорошо, – тут же ответил Левченко, – теплицы это замечательно.

– Вот и прекрасно. Смотрите, вот тут – позади базы, имеется участок, довольно большой и ровный – думаю, он пока никуда не распланирован?

– Пока нет.

– В таком случае тут самое то поставить металлокаркасные теплицы. Чтобы и зимой у нас была работа и был доход. Далее, поскольку посёлок у нас рабочий и закрытый – частная территория, нужно организовать все полагающиеся культмассовые, как говорится, мероприятия. Имеются идеи?

– Ну как… Можно что-нибудь организовать.

– Тогда кинотеатр. И дальше по вашему решению. Ладно, я пошёл. Завтра продолжим пахоту.

* * *

Всё-таки умеют делать машины. Дорогие, правда, очень дорогие – но мне то какое дело? Простым людям я не могу дать машину, нафаршированную электроникой как утка яблоками. Зато у меня работал GPS, на котором можно было отметить поля, и пустить машину по ряду на автопилоте. Работал автопилот так себе, бывало и лучше, но значительно лучше, чем вручную. Я же заинтересовался другим вопросом. Само по себе сельское хозяйство – крайне важная тема. Оно почти так же важно, как ВПК, как и промышленность. Вообще, всю промышленность можно разделить на три типа – индустриальная, добывающая и аграрная. С добывающей всё было более-менее ясно, в индустриальную я уже вмешался. Для заводов, эвакуируемых вплоть до этой весны, я создал около двадцати пяти тысяч, прошу заметить, тысяч, станков и различного оборудования. А уж сколько расходников – и вовсе не счесть. Дикое количество. Берия был доволен как кот, нажравшийся сметаны, а мне это немногое стоило – всё-таки станки хорошие, и многие из них послужат не только для качественного и количественного улучшения уже имеющихся заводов, но возможно дадут жизнь и какому-нибудь новому, ранее не существовавшему в историях, предприятию.

Мне стало интересно, почему в СССР большую популярность приобретали относительно лёгкие тракторы. С тяжёлыми всё понятно. У меня есть повод назвать руководство страны некомпетентным, так как в восьмидесятых годах дошло до того, что в союзе делалось больше всего тракторов в мире, но при этом ситуация была катастрофа. Корма для скота не хватало настолько, что его в итоге решили закупать в америке – доходило до принудительных поборов с водителей при регистрации автомобилей, мол, должен заготовить траву и сдать в хозяйство.

Заготавливали при этом юные автомобилисты всякое говно и оно гнило у постов ДПС.

Идиотизм и некомпетенция выражались в том, что они сами плохо понимали, кем и чем они руководили. С их сугубо правильной точки зрения, это как игра в экономическую стратегию – построил тракторы – они тут же начали эффективно работать и выращивать килотонны силоса. Они застряли своими жалкими умишками во временах индустриализации и механиазции. Для них трактор – приравнивался к рабочему, и если трактор есть – то он эффективно работает, это аксиома.

При общей то разрухе сельского хозяйства, ага. Но меня больше заинтересовали такие машины как ДТ-25 и Т-25, трактора лёгкого относительно класса. Ведь чем мощнее трактор – тем мощнее оборудование, которое он может нести, и тем он экономически эффективней… Однако, тщательно разобрав все сельскохозяйственные работы, я понял, что у товарищей в партии мозги работают очень сильно набекрень. Набекрень в том плане, что реальное нынешнее положение советской аграрной промышленности, если сравнить её с индустриальной, находится примерно на уровне мануфактур. То есть этап крестьян-фермеров, как ремесленников, только-только сменился этапом первичной организации труда в систематическую структуру.

Агропрому резко не хватало технологий в плане производства продукции. Технологии могли бы появиться, но было одно но – советская аграрная промышленность, особенно в семидесятые-восьмидесятые – это гипертрофированные, часто экономически нерентабельные, мануфактурные производства, а не высокопроизводительные фабрики.

Про то, почему народ спивался, я уже говорил слишком много раз – при такой ментальности – кто не страдает на работе – тот плохо работает, неудивительно, что бухали все. Абсолютно все. Потому что даже мне хотелось бухать, когда я целый день тяжко работал. Нервная и физическая усталость снимаются только порцией алкоголя. Безысходность тоже не добавляет позитива.


Развитие сельскохозяйственного сектора нельзя отрывать от развития индустрии, никак. Потому что если добыча – это просто выкапывание ресурсов из земли, то сельхоз – это такое же производство их из первоначальных ресурсов, как и индустрия. До уровня гигантских теплиц, гидропонных ферм, аэропоники, экологически-чистых производств и фермерских хозяйств – боюсь, мы такими темпами доживём нескоро.

Некоторую надежду на это самое развитие вселяет коммерция и частные территории. То, что коммерсанты будут бороться за прибыль – это как пить дать. Но развития это не даст. Если с индустрией покрывали отставание в тридцать лет за десять, то тут отставание в два столетия.

Единственное, что позволяет обманываться руководству – это то, что продукция низкоразвитого СХ мало отличается от продукции высокоразвитого. И проще использовать экспансивный метод развития – увеличивать количество распаханных земель, компенсируя низкие урожаи, высокие потери на этапе хранения, транспортировки и так далее. «Погоня за цифрами» и использование догмы о колхозах-совхозах как основополагающей направляющей всего сельского хозяйства – в итоге привели к катастрофическим последствиям – село не сумело стать культурным. Обилие техники и работы не сделали сельскую жизнь более привлекательной, а собственный двор для любого колхозника всегда был важнее государственного. Да и колхозное поле для многих было источником жрата – картоху с колхозных полей копали себе в амбары – только в путь.

В годы войны сельское хозяйство практически развалилось, беда подошла с другой стороны. Если до великой войны европа и америка не слишком вырывались вперёд в плане технологий, были конечно более развиты, то после войны у них начался отрыв.

Причины отрыва весьма существенны – в России имеется относительно короткое лето и длительная зима. Поэтому интенсивность труда во время полевых работ – зашкаливает, к работе привлекаются все и всё.

Не даром на той же Кубани, у нас собирают под шестьдесят центнеров пшена с гектара. Примерно столько же, сколько в европейских странах или америке. Проблема высокого напряжения труда весьма и весьма существенна. Чрезмерные усилия, прилагаемые при крестьянском труде – снижают технологичность работ. Казалось бы – должно быть наоборот, однако экономические факторы побеждают. Говоря простым языком – тяжесть труда напрямую мешает повысить эффективность труда. Тогда как Французский фермер из прованса, выполнив относительно несложную смену за день, ещё имеет существенные резервы по времени и силам, чтобы продолжить работу, или совершенствовать как-то своё хозяйство, у нас крестьянин после более чем двенадцати часов в поле, уже не может ни о чём думать.

Спасти родину могут только массовые расстрелы и осознание того фактора, что у нас проблемы. Идеальный советский АПК должен обладать рядом уникальных особенностей. Первое – мощные машины. Учитывая требовательность к интенсивности труда, тяжёлые работы следует предпочесть для тяжёлых машин – многоколёсных и гусеничных тракторов с мощностью 500 и более лошадиных сил.

Второе – комфорт водителя. Учитывая требования к интенсивности труда, следует подумать о комфорте тракториста так, словно это не грязный крестьянин, а человек. Ему положено как минимум – кабина, в которой не трясёт так, что зуб на зуб не попадает, комфортное кресло, с подогревом и вентиляцией, слабо герметичная кабина, как в хорошем автомобиле – ничего нигде не должно дуть. Ничего и нигде.

И наконец – общая слабость плановой экономики в слабой зависимости поставщика от потребителя. А следовательно – разработчиков мало волнует, чего хотят трактористы. Их волнует только, чего хочет министерство тяжёлого машиностроения. А министерству нужен план – нужны цифры. Отчитаться о рекорде.

Наконец – трудоёмкость труда рабочих АПК вне этого самого АПК. Трудоёмкость заключается в том, что промышленность маловато заботится о рутинных операциях, проделываемых крестьянами. С их точки зрения, они накормят родину, только если будут трудиться ещё больше – так вот, нихуя подобного не случится – будут закупать зерно за границей. Чтобы накормить родину – необходимо, чтобы промышленность, помимо тракторов и навесного оборудования к ним, освоила выпуск ста тысяч мелочей, которые нужны среднестатистическому фермеру.

Однако у нас появился неожиданный фактор – появление оземеленных крестьян. Выдавали им целинные земли – конечно, колхозную пашню кто даст то? Поэтому земли у крестьян не шли в убыток государству и колхозам, поскольку распахивались ранее не тронутые. Таких оказалось довольно много по нашей стране, и следуя вышеуказанным выводам, экономическая эффективность такого хозяйства должна приблизительно равняться таковой до революции. Если не ниже. Однако, факт наличия фермерских хозяйств – налицо, и какое влияние они окажут на страну – пока сказать трудно, но существованию АПК они не мешают.

Как эту проблему решали в Европе, когда переходили от мануфактурных производств к следующим этапам? Проблему решали механизацией труда. Как-то я был на выставке сельскохозяйственных машин и моторов, в числе которых были древние трактора, даже паровые, и очень большое место занимали моторы. Те самые моторы, с которых началось появление и бензиновых, и дизельных ДВС. Да, наверное для многих будет удивительным узнать, но появились они не на машинах, не ради машин их изобретали. Двигатели – что бензин, что дизель, изобретали для сельского хозяйства. Такая себе небольшая херодрыгалка, мощностью всего одна-две-три лошадиные силы и большие, тяжёлые. Пыхтели и работали на низких оборотах, а дальше к ним подключались через вал отбора мощности или колесо, различные агрегаты, которые имелись в домашнем хозяйстве фермера. Всякие дровоколы, пилы, веялки-сеялки, насосы, и так далее, и тому подобное.

Подобное оборудование создавалось с целью облегчить крестьянский труд именно с целью замены ручного труда механическим. И добилось своего – большая часть процессов была механизирована. Нездоровая фантазия придумывала всё больше и больше, и больше оборудования.

Так же эту же роль выполняли трактора – даже на относительно современных тракторах европы можно было ещё недавно встретить большое стальное колесо, крутящееся от двигателя, на который полагалось накидывать ремень передачи мощности к такому вот оборудованию. Вопрос совместимости старого оборудования с новой машиной.

В современном, сорок второго года, мире, кое-где всё ещё можно встретить ременноприводные агрегаты. То, что крестьяне быстро променяли ручной труд на механизированный – следствие как большей образованности европейского фермера, так и меньшей нагрузки, которая на нём лежит – как я уже говорил, чем выше нагрузка – тем туже идут всякие инновейшн, а у нас нагрузки на весну-осень вообще жёсткие.

В корне подломить ситуацию с косной и откровенно тупой прослойкой крестьян можно, но не теми методами, которыми действовали – они то как раз не помогут, а методом облегчения их повседневного труда. Вытеснения дореволюционных порядков, деревянных инструментов и прибитых к потолку игрушек, старого быта, как назвали бы его революционные идеологи.


Сделать это можно так – тотальная электрификация. Тотальная. Производство дешёвых бензиновых СХ-двигателей мощностью от одной до нескольких лошадиных сил, которые можно использовать вместо электрических в тех агрегатах и машинах, подвести электропитание к которым проблематично, наконец, производство этих самых агрегатов.

Агрегаты для полевых работ, как правило, уже давно разработаны, или есть вариации, и они имеют привод от трактора. Домашние же заботы крестьянина выполняются посредством механических и моторизированных инструментов, относимых у нас к классу «садовые». К ним можно отнести – бензопилы, воздуходувки, высоторезы, дровоколы, измельчители, культиваторы и мотоблоки, кусторезы, минитракторы, мойки высокого давления, мотобуры, мотопомпы, насосы для разных жидкостей, опрыскиватели, мотокосы. И многое другое моторизированное оборудование.

Всё это применяется для СХ-обработки небольших или сложных участков, которые как правило, являются дополнительным огородом для крестьянина – их применение оправдано на площади менее 0.1 га.

Вот вам и «незначительная мелочь», из которой растут ноги у отсталости гигантского агропромышленного комплекса.

Отсюда же растёт и потребность, и необходимость в относительно небольших для большой промышленности, тракторах. На машине массой в двадцать тонн не заедешь на уже засеянное поле с ростками – попортится посев. Можно заехать только на тракторе, умеющем ходить в междурядье, да и то – лёгком.

Поэтому лёгким тракторам дорога в жизнь уже открыта и проложена жёлтым кирпичом. В колхозах же они нужны не меньше больших. Роль мини-тракторов и прочих небольших машин, лучше всего выполняет вольво Т-25 и ей подобные машины.

Наверное, в годы войны, да и вообще, в СССР, поскольку после войны ситуация не сильно в головах поменялась, такое звучит как издевательство – комфорт, насыщение, мощные машины… Что ж, в более плодородных землях, где всё это требуется вдвое меньше, его в разы больше.

Остаётся одна надежда – на то, что в условиях коммунистически регулируемой рыночной экономики, удастся установить низкие цены на продукцию садового класса – малолитражные тракторы, инвентарь и оборудование, необходимые для снижения трудоёмкости повседневных работ.

Наверное, одна из ошибок советской аграрной политики заключалась в том, что не существовало агропрома и фермерства, как различных, разделённых отраслей. Существовали колхозы и крестьянские хозяйства – однако, они плавно перетекали из одного в другое. У крестьян срезали землю, отобрали её в колхоз, и работать приказано в этом самом колхозе, с места они никуда не уезжали, земля осталась той же, никуда не делась – просто её отобрали. Это напоминает просто ужесточённый вариант барщины, не более того. Тогда как сказанное лениным про колхозы скорее вело в сторону агропромышленных предприятий.

Ну да и ладно. В конечном счёте, целью является сделать так, чтобы фермерские хозяйства и агропром сосуществовали вполне естественно. Существующий принцип деления населения на крестьян и мещан, требует пересмотра.

Я уже наблюдал, как взрослые вроде бы люди, получившие в своё пользование шасть соток, деградируют на глазах. Они готовы на своём огороде сорвать здоровье, нервы, днями и неделями лазить в грязи и сажать свои ёбаные помидоры, лишь бы «своё, с грядочки, без всякой химии» – произносится тоном религиозного фанатика.

То, что при этом экономическая эффективность труда находится на уровне копания земли рукой, они не задумываются. Как и о том, что это за «химия», которую они так испугались, и сколько урожая они купили бы на зарплату, просто отработав этот же день с такими же трудозатратами.

Попытка совместить дореволюционное крестьянское хозяйство с колхозом и агропромом – обречена на провал по той причине, что люди всё равно мысленно и ментально остаются крестьянами. Им важнее свой собственный двор, чем двор государственный. Пожалуй, здесь и проводится разграничительная линия. Между фермером и аграрием – первый имеет частнособственническое ощущение в отношении своего двора, и он работает на него, с целью обеспечить себе пропитание. Второй – является рабочим. Поэтому в советском колхозе, где у каждого рабочего имелось собственное подсобное хозяйство, агропромышленность буксовала.


В то же время! Ликвидация и прижимание этих самых Хозяйств во времена Хрущёва привела к резкому ухудшению жизни сельского населения. Продуктивность работы колхозов и совхозов упала до ничтожных значений, зерно пришлось закупать за границей, начались бунты, весьма серьёзные, закончившиеся стрельбой. Именно хрущёвские реформы сельского хозяйства низвергли деревню до уровня «колхоза», а само слово «колхоз» стало оскорбительным, поскольку зарабатывали там и раньше немного, а после совсем нихера не зарабатывали, люди ломились в города, деревни обезлюдели, нищета и ничтожность колхозника в СССР практически вернула советскую деревню в дореволюционное крестьянское состояние.

Непонятные эксперименты над этой отраслью, проводимые, судя по всему, без проработки и проверки экономической модели будущей реформы, привели к трагедии. Закончилось это всё в тот день, когда в СССР ввели карточки. В мирное время. Это практически было признание того факта, что партия и правительство довели сельское хозяйство до состояния гуманитарной катастрофы, осложнявшейся тем, что развивалась она длительно и резко что-то поменять не было никакой возможности – для этого не было ничего.

Из чего следует сделать вывод, что частный сектор в сельском хозяйстве является ключевым для его выживания и эффективной работы. По данным последних известных мне лет, до сорока процентов продукции СХ обеспечивали частные хозяйства. Именно такой результат и является наиболее оптимальным – когда государство, города, государственные магазины, армия, заводы, получают сырьё и продукты из агропромышленного комплекса, а частные магазины, заводы, рынки, закупаются в фермерских хозяйствах.

В конечном счёте, Ленин говорил про объединение в колхозы с целью механизации, моторизации, организации труда – это он говорил про АПК, в целом, правильно. Но необходимость и теоретическое обоснование существованию фермерства – он упустил. А тем временем фермерское хозяйство – это маленький частный колхоз, в котором, благодаря вложениям самого фермера, хозяина, организуется и механизация, и моторизация, и всё прочее, вплоть до вполне серьёзной машинерии, которая характерна для больших хозяйств.

Сейчас, конечно, не до жиру – выжить бы и прокормить бы население. Но, тем не менее, даже в эти особенно тяжёлые времена, фермеры начали делать свои первые шаги – ведь главной задачей нашей является, чтобы деревня не вымерла. Не допустить массового бегства людей из деревень, которое ударит по, и без того находящемуся в глубоком кризисе, сельскому хозяйству.

* * *

7 дней спустя.

* * *

С пахотой справились очень быстро. За неделю. Учитывая, что это вспашка целины, это ещё очень неплохо, да и земля тут не самая мягкая, всё-таки между Москвой и Тулой.

Вечер в колхозе имени меня, начался с инспекционной поездки по военным объектам. Военные объекты колхоза представляли из себя – железобетонная толстая стена, обносившая всю территорию, высокая, с колючей проволокой. Зенитные установки ЗУ-23-2, в количестве аж целых одной штук, которые чисто формально прикрывали от воздушных атак администрацию. Задачей этой установки было не столько сбивать вражеские самолёты, сколько дать им понять, что могут огрызнуться.


Охрана представляла собой двадцать пять человек, которые были снабжены пятью автомобилями и в их обязанности входило… охранять и не допущать различных эксцессов, как например пьяные драки и тому подобное. Пьяных драк не было – потому что не было водки, охранять особо нечего было – потому что обнесена была наша территория железобетонным забором высотой в четыре метра, с колючкой. Если кто и захочет забраться к нам – ему нужно иметь альпинистское снаряжение и немаленькие навыки.

К слову о заборах. Скажем им маленькую оду – заборы у нас оказались весьма популярны, поскольку они не столько предотвращали несанкционированное перемещение, сколько служили средством для маркировки участков. Административный участок имел свой собственный забор с воротами, МТС – имело свой забор, а так же были хорошо отделены жилые объекты.

Закончив променад без барышень, осматривая, так сказать, своё хозяйство, я остался полностью доволен. Особенно тем, как ребята Берии наловчились ставить быстросборные конструкции из стали – уже были готовы теплицы. Да, как оказалось – теплицу я бы и мог бы создать в собранном виде, но она никак не соединена, и поэтому у меня возникнут закономерные трудности.

Поскольку теплица ничем принципиально не отличалась от металлокаркасного ангара, коим она и являлась, только с прозрачной обшивкой, строительство их шло быстро – у почти пятисот человек стройбригады было всё. Краны, подъёмники, сварочные аппараты, множество самого разного оборудования и техники, вплоть до тяжёлых бульдозеров и прочих прелестей жизни.

Теплицы стали замечательным дополнением к полям – поскольку их было много, и становилось ещё и ещё больше – людей то у нас профицит.

Да, как выяснилось на практике, на один трактор приходится около тысячи-двух гектар. И это при пахоте и всех прочих работах – при нагрузке в две тысячи – работая на пределе сил, мы могли бы распахать все поля всего лишь двадцатью пятью тракторами. То есть силами одной единственной бригады, и ещё немного осталось бы. А если говорить про то, что у нас особо производительная техника – всё становилось ещё интересней.

Оставлю в итоге две бригады, – думал я, выходя из теплицы, – а остальных – обучить и посадить на спецтехнику. Хватает у меня ещё земли, половину лишь занимает пахота, вот и займутся ребята кто чем. Кто погрузчиками, кто кранами, кто уборкой территории, кто ещё чем.

Единственное, что хотелось – это помочь окружающим нас колхозам с пахотой – именно поэтому три дня назад я отправил ребят на их тракторах в соседние колхозы, работать. С сохранением заработной платы, конечно же – учитывая, что объёмы у колхоза небольшие, то с ними справился бы и один хороший трактор, гусеничный. Но увеличив трудовой десант до тридцати – то есть бригады, можно было добиться резкого увеличения продуктивности.

Первые трудовые десанты отправились в соседние с нами колхозы, и за день перепахали им всё. Перепахали, внесли удобрения, и даже засеяли. Каждая такая трудовая бригада имела вполне понятный состав – цистерна с горючкой, цистерна с удобрениями, грузовик с посевным материалом – для этого выбрали самый плодородный сорт, опрыскиватель от паразитов и цистерна с химикатами. Всего пять тракторов, остальное – это различные грузовики и оборудование, и так далее.


Приключения трактористов на более-менее крутых машинах, которые прибывали в деревни и колхозы, достойны отдельного длинного рассказа. Который я, конечно же, не стал выслушивать – всё, что мне надо было – я уловил. Поскольку зарплату они получали авансом, ребята решили по доброте душевной, пользуясь собственным магазином, ещё и подкормить местное население, для чего купили всякой жратвы целыми мешками.

Да, обещанные скидки на обустройство, действовали, и составляли они девяносто процентов на всю продукцию. И поскольку зарплата тракториста обыкновенного составляла, вместе с премией – тысячу двести рублей…

К примеру, килограмм картохи продавался по довоенной цене в два рубля, мешок – стоил сто рублей, ну а поскольку скидка – то десять. Тот же сахар – пять рублей за килограмм, шоколад – рубль за плитку, в общем – ребята решили, что их священный долг, поскольку харчи у них бесплатные, потратить почти все свои авансы на то, чтобы накормить голодающих крестьян.

Насколько это вообще хорошо вышло – я не берусь судить, но запретить им это тоже не мог, и поехали они, нагрузившись в основном – сахаром, шоколадом, мясом, и неожиданно – солью со спичками. Последнее в магазинах часто отсутствовало – во время, когда каждый грамм угля нужен на паровозы и электростанции, тратить море сил на добычу соли и её транспортировку… Такое себе. Правда, соляная промышленность работала, но в основном в магазинах соли нельзя было найти. И поскольку стоила она копейки – в прямом смысле, а со скидкой ещё меньше, бригадиры запросили на складе ещё машину. Чтобы весь этот жрат транспортировать. Им без лишних вопросов выдали КрАЗ, двенадцатитонный бортовой грузовик, и нагрузили его так, что бедный лаптёжник практически лёг на мосты – тонн по пятнадцать мешков – соли, картохи, всего прочего…


Ну да и бог с ними – пусть развлекаются как хотят… Хотя тема гуманитарки на этом себя не исчерпала. Дело в том, что помощь была нужна, и я хоть не мать тереза, но всё же человек сострадательный. Достаточно сострадательный. Мне пришла в голову замечательная идея – помочь лекарствами. Это уменьшит потери, но лекарства – были очень сложной темой. Конечно, упаковки аптечных лекарств – не проблема, другое дело, что лекарства узкоспециализированные, вроде того же наркоза, это уже кое-что посерьёзнее. Я их попросту не видел, а видеть мог только здесь, в союзе. К сожалению, фармацевтика тут была налажена так себе. Что я мог создать?

Антибиотики. Но антибиотики – это тебе не один пенициллин – для каждого типа бацилл были свои, и из них я мог создать только два типа, из тех, какие употреблял сам когда-либо. Тем не менее, антибиотики, особенно учитывая низкую привычку организма и бактерий к ним, должны казаться на фоне обычных средств, просто чудо-лекарством. Так уж получилось, что тема лекарств была затронута давно и слабо развивалась – ввиду того, что у меня была только теория, а на практике – существовало множество нюансов, которые знают врачи будущего, но не прошлого.

Опытная партия по запросу Лаврентия Павловича была ему передана – три контейнера, доверху забитые блистерами с таблетками, с тех пор Берия меня больше не трогал с лекарствами. Хотя я слышал от Юры, что антибиотики оказались полезны – они вытаскивали людей с того света. Но похоже, либо их запаса хватало с лихвой, либо врачи тут предпочитали быть осторожными с новым лекарством и не применять его налево-направо, на каждом больном. Похоже, так и обстояло дело – куда лучше пошли порошки типа «терафлю» и прочих смесей парацетомола и прочих несложных лекарств, применяемых при простудных заболеваниях. Простуда в эту зиму зверствовала по стране не хуже немцев. Порошки в упаковках со стёртыми надписями, уходили в народ тысячами пачек. Не хуже обстояли дела с обычными болеутоляющими, противовоспалительными и так далее…


Это касаемо фармацевтики, я посмотрев на этих ребят, подумал, что неплохо было бы самому сделать что-то хорошее и послать в тыл продовольствия. Проблема его, продовольствия, заключалась в объёме. Даже если у меня найдётся тонна, сто, тысяча тонн, всё равно этого будет крайне мало, и не накормит всех даже на один день, даже на один раз пожрать не хватит всем. Однако, вряд ли моих трактористов мучили такие статистические вопросы – они могли купить еду, и они её покупали, и везли в деревни, куда я их посылал, и старались раздать всем, кому ни попадя.

* * *

Почему я вообще в эту тракторную тематику ударился? Потому что с одной стороны – она мне ближе всего. А с другой – от неё напрямую зависела экономика страны. Без многого можно было выжить, но ничто так напрямую не влияло на экономику, как трактор. Ведь это рабочая единица, если на полях сражений властвовали танки, то в экономике – тракторы. Правда, такое мышление должно умеряться – ведь трактор сам по себе ничего не пашет. А люди не юниты в игре, которые идут туда, куда скажут, и делают то, что скажут, безропотно и безмозгло.

Тем не менее, при наличии людей и энтузиазма, именно от тракторов зависело то, как успешно вообще может вестись война – ведь война зависит от снабжения фронта и тыла продовольствием.

Фидбек от Берии я получил довольно быстро – моя скромная аналитическая записка, рассматривающая основные пункты краха советского сельского хозяйства, была воспринята с неожиданной серьёзностью, поскольку я приводил цитаты и выдержки как советских партапараттчиков, так и более серьёзных специалистов в этом деле. Обратная связь заключалась в том, что Лаврентий Павлович в довольно тактичной форме указал мне на тот факт, что у них имеется толпа крестьян, подавляющее большинство которых даже читать не умеет, и на таком поприще чтобы сделать фермерское хозяйство – нужно делать его с кем угодно, но не с этими мужиками, потому что они готовы в петлю залезть, лишь бы жить по заветам предков, а не пытаться как-то изменить своё положение. Думать о сложных вещах, вроде механизации, для них почти физически больно, а от любой вещи, если ею не пользовались как минимум десять поколений предков, они открещиваются, словно это сам дьявол им принёс.


Он был прав, но пускать всё это на самотёк было нельзя. Подумав немного, я решил приняться за работу над частными хозяйствами, и заодно попробовать разобраться в том, как работает фермерское хозяйство и как можно в рамках новых законов и ограничений, свести концы с концами и даже выйти в плюс. Результатом всего этого стало то, что из своего агропромышленного гиганта, я отправился в выделенную под специальный эксперимент деревню…

* * *

Сидя у себя в НИИ, в кабинете, в конце мая, я предавался унынию. Свидетелем этой картины, невольным, был Юра, который неотрывно следовал за мной по пятам уже несколько дней и не иначе, как Берия внезапно захотел меня защитить. Причины такого были, к моей скромной персоне проявляла внимание золотая орда – та толпа людей, которые обладали огромной властью и возможностями в стране. Конечно, вряд ли мне что-то грозило, но вмешательство, да ещё и такое массовое, не могло пройти незамеченным.

Лаврентий Павлович в последнее время стал ужасающе занятым человеком – с ним ни о чём поговорить нельзя, он всегда занят. Поэтому я решил ему не докучать своими бумагами и прочим – эта весна прошла очень продуктивно для меня. Я шикарно отдохнул. Работа на моей личной ферме спорилась – ребята быстро освоили машины, и не только первые трактора, но и другие, не менее важные агрегаты. Поэтому были все причины ожидать богатого урожая.

Венцом этой деятельности стал эксперимент в деревне Нью Васюки, как обозвал эту деревню я – задачей эксперимента стало проверить на практике мои утверждения о сельском хозяйстве, и Берия попросил меня организовать в ней фермерские хозяйства, в количестве пятнадцати штук, оснащённые так, как я бы хотел оснастить. Народ там был не настолько дремучим, как я опасался, хотя многим не хватало обыкновенной грамотности, и тем не менее. Снабдил я деревню всем желаемым, что должно быть в любом уважающем себя хозяйстве – там построили заправку с горючим, достались крестьянам многочисленные плюшки, коих было много. Не буду перечислять – скажу лишь, что в Нью Васюках, как я их обозвал, обустроили практически идеальную маленькую фермочку, со всем желаемым для фермера, включая машины, постройки и оборудование.

9

Золото. Как много оно значит, верно? Золото – самая твёрдая валюта, а ещё этого металла дико не хватает для обеспечения современного товарооборота. Но пока что золото – это универсальная международная валюта.

Хранение золота раньше было уголовным преступлением, как и валюты, и грозило серьёзными последствиями – тем не менее, многие граждане до сих пор имели накопления в царских золотых монетах. Золото котировалось высоко, независимо от того, хотят этого власть имущие или нет. И вот тут была одна приятная вещь – золотые монеты определённого образца разрешили использовать в СССР. Сталин весьма грубо использовал мою способность для стабилизации внутренней экономики – обменивая рубли на золотые монеты. А я это золото должен был создать – естественно, получив соответствующее количество рублей, да не важно – покупать золото за фантики, коими являлась советская валюта, было всегда выгодно.


Результатом стало разрешение сберкассам продавать гражданам золотые инвестиционные монеты, причём по фиксированному курсу – тысяча рублей за одну монету. Монета имела тройскую унцию.

Таким макаром, напрямую обменять рубли на доллары, или хранить деньги в последних, нельзя было, но установился своеобразный курс – около тридцати пяти долларов за тысячу советских рублей.

Курсы были выгодны советскому правительству, но всё равно… Учитывая, какой в стране голод и холод, право покупки золотых монет – это крайняя мера, которая быстро – за неделю, стабилизировала падение цен в СССР. Что было удивительно, ведь жуткая инфляция продолжалась постоянно – но спасительный золотой круг замедлил обесценивание.


Наверное, следящие за советской экономикой потенциальные и реальные враги, охреневали с каждым днём всё больше и больше. Но для меня это было просто более выгодно – я сидел у себя в кабинете и занимался весьма сурьёзной задачей – созданием своего капитала. Который случись что – например, если способность исчезнет, послужит мне подушкой безопасности на будущее. В этом мне помогал Юра.

– Ух, – он утёр пот со лба, – ну сколько ж можно.

– Маловато будет, – я взял мешочек и запихал его в тяжёлый сейф. В мешочке были серебряные монеты.

– Поверить не могу, что мы этим занимаемся.

– Ты ещё не видел, как мы слитками золото создавали – вот где был настоящий грузовой алярм. Приходилось погрузчиком ссыпать целые залежи золотых слитков и отправлять на переплавку. А серебра – и того больше.

– Опять говорю – поверить не могу, что я этим занимаюсь, – повторил он, устало присев на мешок с золотом, – Сколько ты уже по сейфам то запер?

Я взял бумагу.

– Так… серебра получается по стомонетным мешочкам – на десять миллионов рублей. Это на текущие расходы. Золота по стомонетным – четыреста один миллион, двести тысяч.

– Обалдеть сколько…

– Ты держи карман шире. За второе полугодие прошлого года, государство вывело в обращение почти пятнадцать миллиардов. А тут полмиллиарда, без малого.

– Ну так это государство, а то ты.

– Верно мыслишь. Итак, с деньгами проблему решили капитально и на корню. Теперь, Юра, пора заняться работой. У нас сегодня будет интересный день.

Юра встал с мешков денег, запихал их в сейф, закрыл на ключ, и утерев пот, спросил:

– Что, сегодня будем делать танки?

– Да в жопу танки, – отмахнулся я, – куда важнее. Сегодня мы будем заниматься кинематографом. В рамках моих скромных возможностей.

Юра только пожал плечами:

– Кино то тут при чём?

– Э-эх, кино имеет огромное влияние на общество. Особенно сейчас – это практически тяжёлая артиллерия пропаганды. У нас к сожалению осталось всего одно свободное помещение на втором этаже, поэтому придётся работать там.

– Секретный отдел организовывать надо?

– Нет, не придётся, – я махнул рукой, – пошли за мной, кое-что покажу…

* * *

Кинозал в НИИ был организован за стенкой от кинолаборатории. А кинолаборатория…

Сразу трёх весьма степенных товарищей ввёл за собой Юра, которого я попросил встретить их и привезти сюда. Товарищи были весьма серьёзными деятелями искусств. Я ещё жаловался, что живя в СССР, из известных людей никого даже не видел. Ну… Неудивительно, реальная жизнь от страницы в учебнике истории отличается сильно – улицы не переполнены знаменитыми людьми, а я вращался среди обычных. Может для кого-то Иоффе это знаменитость, но…

А, ладно. Привёз Юра сразу тяжёлую артиллерию – товарища Эйзенштейна, товарища Юдина и товарища Пырьева. Это были уже очень немолодые товарищи, каждый из которых привык командовать у себя на площадке, к тому же имеющие опыт успешного кино. Меня они застали за весьма странным занятием – я сидел на столе, сложив ноги под себя, и смотрел через проектор, фильм «Гражданин Кейн». Так что когда дверь открылась, я уже посмотрел половину – устал я ждать своих гостей, которые запаздывали. Проектор, к слову, был закреплён под потолком и поэтому до него точно не дотянуться.

Юра сделал страшные глаза, когда заметил, чем я занимаюсь. Я поставил кино на паузу и встал со стола, отряхнувшись:

– Добрый день, товарищи.

– Добрый, – первым поздоровался на правах самого авторитетного, товарищ Эйзенштейн.

Лицо у него конечно… Лоб просто эпический. Снявший не менее успешные фильмы товарищ Пырьев спросил:

– С кем имеем честь?

– Филипп Филиппович Киврин, – представился я, стараясь держать себя по возможности раскованно, – Давайте присядем и поговорим о кино.

– Нас сюда настойчиво попросил приехать товарищ Берия, – сказал с подозрением в голосе Эйзенштейн, – У вас к нам какое-то дело?

– Безусловно, товарищ Берия оказал мне неоценимую услугу посредника, поскольку с вами хотел встретиться я. Да вы садитесь, в ногах правды нет.

Однако, моих гостей явно сильно занимало различное киносъёмочное оборудование, которое здесь было.

– Хорошо, – Эйзенштейн первым занял место, сев на диван и вытянув ноги, показав всем чистые подошвы новеньких ботинок, остальные последовали примеру советского киногуру.

Я сел на обычное кресло на колёсиках, оттолкнувшись ногами и прокатившись мимо стола и заняв удобное место, притормозил.

– Смотрели «Гражданин Кейн»?

– Пока не сподобились, – сказал Эйзенштейн, за ним то же самое повторил Пырьев:

– Не завозили.

– Это жаль. Ничего, у меня есть копия, как вы можете видеть. Замечательное кино, особенно для меня. Чем-то я себе начинаю напоминать Кейна, – вздохнул я, – так и помру.

– Мне не совсем понятно, кто вы и какое место занимаете, – подсказал тему для разговора Эйзенштейн.

– Это совсем просто. Я бизнесмен. Инвестор. У меня есть заводик, ферма, и кое-какой торговлей промышляю. Но это имеет второстепенное значение. Я ещё и немалый кинолюбитель. Имею такую слабость. Случилось так, что мне захотелось снять собственный фильм, деньги для этого у меня имеются.

– Кино – это очень недёшево, одна плёнка только, – цыкнул товарищ Пырьев, – вы что же, хотите снять частное кино?

– А почему бы и нет? – пожал я плечами, – снимем. Правда, показ в СССР всё равно находится в ведении советского руководства, но если кино будет иметь коммерческий успех за рубежом – мы можем получить деньги. Как вы, наверное, знаете, в советском союзе официально ввели в обращение драгметаллы в виде валюты. И разрешили коммерческие предприятия разного спектра – в том числе, я полагаю, коммерческие театры и киностудии. В конце концов, есть такой вариант развития событий, что можно создать успешную коммерческую киностудию, которая зарабатывает больше, чем тратит, и обеспечивает безбедную жизнь своим сотрудникам. Советское кино на мировой арене не слишком котируется, прежде всего из-за отсутствия коммерческого начала в нашем кинематографе. Его занимает политически-идеологическое внутрисоветское, а такое кино за границей совершенно не в тему. Разве что так, ради общего интересу посмотреть, как живут в этой закрытой стране люди.

– И вы решили, что можете создать коммерческую киностудию? – удивился Пырьев, – однако!

– Почему бы и нет. Если надо – то попрошу товарищей прописать в законах отдельно про деятельность коммерческих культурных учреждений. Дело весьма выгодное для вас – я могу предложить вам финансирование. У меня несколько нестандартный взгляд на кино, если вам вдруг будет это интересно.

– Почему же, нам очень интересно, по крайней мере, мне, – сказал Юдин.

– Что ж, тогда разверну подробнее, – я закинул ногу за ногу, – я полагаю, что кино это, прежде всего, зрелище. Успех фильма требует крайне высоких затрат, не только игры актёров, но и технического оснащения – в съёмках следует постоянно пытаться найти что-то новое, вкладывать в него лучшие из имеющихся технологий. Будучи умным человеком, передать в кино умную мысль для таких же умных людей – много ума не надо. Это просто и понятно, но снять фильм для большинства, не гениальный и непонятый, как метрополис товарища… – я попытался вспомнить, – забыл его фамилию, в общем, как метрополис – сил много, а в итоге никто так и не понял, что хотел режиссёр. Снять фильм, который был бы не просто глубокомысленным, а такой, который можно пересматривать раз за разом, и никогда не надоедает – вот в этом, как я считаю, заключена мера качества. Я склоняюсь к тому, что хорошее кино это не просто отрывок сюжета, сыгранный актёрами, и показанный на большом экране. В кино не бывает мелочей в принципе – нет малозначимых деталей. Более того, шедевр получится или посредственность – зависит в основном от тех самых деталей, если они хорошо проработаны, очень хорошо проработаны, то зритель несомненно погрузится в кино. До сих пор эталоном фильма для меня является «Унесённые ветром» – вот где постарались от души. Над всем – технологиями, приёмами, сюжетом, игрой, над монтажом, чередованием динамики и так далее… Ничего постарались не упустить.

Кхекнул Пырьев:

– Оно то конечно интересно, но вы знаете, тут всё больше зависит от имеющихся средств. Можно, пожалуй, и снять что-то действительно интересное, но сколько при этом уйдёт у нас сил…

– Считайте, что деньги есть и они неограниченны – деньги в драгметаллах, вы можете заказывать и покупать что захотите. Вот моё предложение, товарищи режиссёры – работать в коммерческом кинопредприятии. Если у нас не получится – то вы ничего не потеряете. Чтобы работать, придётся ориентироваться не на советского зрителя, а на заграничного, условно – на европейца и американца. К сожалению, я понимаю, что будучи советскими людьми, вы вряд ли сумеете задеть жизненный опыт иностранца, который скорее просто не поймёт. Своеобразный языковой барьер. И тем не менее, у вас есть возможность сделать подобное.

– И каким же образом?

– Технологии. Спецэффекты. Простой сюжет. Хорошая игра актёров. Качественный звук. Новые приёмы съёмок. Поймите, мне нужна не глубокомысленная картина. И не легкомысленная – скорее хорошо поставленное шоу, качественное зрелище, которое можно смотреть и наслаждаться просто красотой визуальной картины. А всё остальное – сюжет, игра актёров – это тоже хорошо и интересно. Но это идёт в комплекте.

– У нас разное мнение о кинемактографе, – строго сказал Эйзенштейн.

– Ничего необычного. Я хочу начать снимать кино нового поколения. И готов вкладывать в это деньги и силы, чтобы создать русский Голливуд, и мне нужны режиссёры, продюсеры, техническая дирекция. Прежде всего нужны люди, готовые взять на себя поиск таких людей, организацию съёмок.

Эйзенштейн встал:

– Меня это не интересует. У меня полным полно других дел.

– Что ж, будь по вашему, – кивнул я, – благодарю за то, что уделили мне внимание. Товарищ Потапов, проводите товарища режиссёра.


Когда Потапов вышел, Юдин тут же прокомментировал:

– Товарищ Эйзенштейн пользуется большим авторитетом.

– Я знаю таких режиссёров, – прикрыл я глаза, – родственники Ван-Гога. Великого, но себе на уме, человека. Вы намерены со мной сотрудничать?

– Да, – ответили оба хором.

– Тогда договорились. Сейчас вернётся Юра, я попрошу его организовать вам подписку о неразглашении и разглашение нескольких особенно интересных государственных тайн. Вы получите очень интересную информацию, после чего мы с вами начнём говорить уже строго по делу – что, где, когда, чем и как снимать, займёмся поиском персонала… Просто не будет, но в плюс – денег будет достаточно.

Когда вернулся Юра, я попросил его организовать товарищам подписку и разглашение, а потом подняться ко мне в кабинет, чтобы мы могли поговорить уже по сути вопроса.

* * *

Какое влияние имеет кино? Абсолютное. Кино это не только эпох