КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 432823 томов
Объем библиотеки - 595 Гб.
Всего авторов - 204760
Пользователей - 97082
MyBook - читай и слушай по одной подписке

Впечатления

Витовт про Веселов: Солдаты Рима (СИ) (Историческая проза)

Автору произведения. Просьба никогда при наборе текста произведения не пользоваться после окончания абзаца или прямой речи кнопкой "Enter". Исправлять такое Ваше действо, для увеличения печатного листа, при коррекции, возможно только вручную, и отбирает много времени!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Брэдбери: Примирительница (Научная Фантастика)

Как ни странно — но здесь пойдет речь о кровати)) Вернее это первое — что придет на ум читателю, который рискнет открыть этот рассказ... И вроде бы это «очередной рассказ ниочем», и (почти) без какого-либо сюжета...

Однако если немного подумать, то начинаешь понимать некий неявный смысл «этой зарисовки»... Я лично понял это так, что наше постоянное стремление (поменять, выбросить ненужный хлам, выглядеть в чужих глазах достойно) заставляет нас постоянно что-то менять в своем домашнем обиходе, обстановке и вообще в жизни. Однако не всегда, те вещи (которые пришли на место старых) может содержать в себе позитивный заряд (чего-то), из-за штамповки (пусть и даже очень дорогой «по дизайну»).

Конечно — обратное стремление «сохранить все как было», выглядит как мечта старьевщика — однако я здесь говорю о реально СТАРЫХ ВЕЩАХ, а не ковре времен позднего социализма и не о фанерной кровати (сделанной примерно тогда же). Думаю что в действительно старых вещах — незримо присутствует некий отпечаток (чего-то), напрочь отсутствующий в навороченном кожаном диване «по спеццене со скидкой»... Нет конечно)) И он со временем может стать раритетом)) Но... будет ли всегда такая замена идти на пользу? Не думаю...

Не то что бы проблема «мебелировки» была «больной» лично для меня, однако до сих пор в памяти жив случай покупки массивных шкафов в гостиную (со всей сопутствующей «шифанерией»). Так вот еще примерно полгода-год, в этой комнате было практически невозможно спать, т.к этот (с виду крутой и солидный «шкап») пах каким-то ядовито-неистребимым запахом (лака? краски?). В общем было как-минимум неуютно...

В данном же рассказе «разница потенциалов» значит (для ГГ) гораздо больше, чем просто мелкая проблема с запахом)) И кто знает... купи он «заветный диванчик» (без скрипучих пружин), смог ли бы он, получить радостную весть? Загадка))

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Брэдбери: Шлем (Научная Фантастика)

Очередной (несколько) сумбурный рассказ автора... Такое впечатление, что к финалу книги эти рассказы были специально подобраны, что бы создать у читателя некое впечатление... Не знаю какое — т.к я до него еще никак не дошел))

Этот рассказ (как и предыдущий) напрочь лишен логики и (по идее) так же призван донести до читателя какую-то эмоцию... Сначала мы видим «некое существо» (а как иначе назвать этого субъекта который умудрился столь «своеобразную» травму) котор'ОЕ «заперлось» в своем уютном мирке, где никто не обратит внимание на его уродство и где есть «все» для «комфортной жизни» (подборки фантастических журналов и привычный полумрак).

Но видимо этот уют все же (со временем)... полностью обесценился и (наш) ГГ (внезапно) решается покинуть «зону комфорта» и «заговорить с соседкой» (что для него является уже подвигом без всяких там шуток). Но проблема «приобретенного уродства» все же является непреодолимой преградой, пока... пока (доставкой) не приходит парик (способный это уродство скрыть). Парик в рассказе назван как «шлем» — видимо он призван защитить ГГ (при «выходе во внешний мир») и придать ему (столь необходимые) силы и смелость, для первого вербального «контакта с противоположным полом»))

Однако... суровая реальность — жестока... не знаю кто (и как) понял (для себя) финал рассказа, однако по моему (субъективному мнению) причиной отказа была вовсе не внешность ГГ, а его нерешительность... И в самом деле — пока он «пасся» в своем воображаемом мирке (среди фантазий и раздумий), эта самая соседка... вполне могла давно найти себе кого-то «приземленней»... А может быть она изначально относилась к нему как к больному (мол чего еще ждать от этого соседа?). В общем — мир жесток)) Пока ты грезишь и «предвкушаешь встречу» — твое время проходит, а когда наконец «ты собираешься открыться миру», понимаешь что никому собственно и не нужен...

В общем — это еще одно «предупреждение» тем «кто много думает» и упускает (тем самым) свой (и так) мизерный шанс...

P.S Да — какой бы кто не создал себе «мирок», одному там жить всю жизнь невозможно... И понятное дело — что тебя никто «не ждет снаружи», однако не стоит все же огорчаться если «тебя пошлют»... Главной ошибкой будет — вернуться (после первой неудачи) обратно и «навсегда закрыть за собой дверь».

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Бояндин: Осень прежнего мира (Фэнтези)

Очередные выходные прошли у меня «под знаком» продолжения «прежней темы». Порой читая ту или иную СИ возникает желание «сделать перерыв», а и то... вообще отложить «на потом». Здесь же данного чувства не возникало))

Новый роман «прежнего мира» открывает новую историю (новых героев) и все прежние «персонажи» здесь (почти) никак не пересекаются... Почему почти? Есть «пара моментов»... Однако это никак не влияет на индивидуальность этого романа. В целом — его можно читать «в отрыве» от других частей книги (которые по хронологии стоят впереди).

Стоит сказать, что новые герои и новые «обстоятельства» никак не сказываются (отрицательно) на СИ. Не знаю — будут ли «в дальнейшем» еще какие-нибудь соединения сюжетных линий, однако тот факт, что (почти) каждая новая часть открывается только новыми героями — никак не портит «общей картины». Конечно — кому-то разные части могут нравиться «по разному», однако если судить с позиций «расширения ареала» (предлагаемого мира), то каждая новая часть будет приносить «лишь новые краски».

Справедливости ради все же стоит сказать — что эта (конкретная часть), хоть и представлена солидным томом (в отличие от предыдущих, содержащих под одной обложкой условно несколько разных произведений СИ), но все же некоторая недосказанность все же осталась... Не знаю с чем конкретно это связано, но (мне) эта часть показалась несколько «слабее» предыдущих... То ли «очередная суперспособность» сыграла негативную роль, то ли что-то еще — но (в какой-то определенный момент), все это стало походить на какое-то … повествование, в стиле «я взмахнул рукой и меч противника исчез»...

Нет — конечно (вроде) и не все так плохо, однако тема суперспособностей по своему описанию (и ограниченности) видимо является неким «нежелательным элементом». И в самом деле... Ну вот представим себе «такого-то и такого-то» имеющего некую «хреновину» которой он... мочит всех подряд без зазрения совести)) И о чем тут (тогда) пойдет речь? О том — в каком именно порядке мочить? Начиная с краю или «поперек»))

В общем (наверное) именно это обстоятельство и сыграло «свою злую роль», засим... иду вычитывать продолжение))

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Брэдбери: Научный подход (Современная проза)

Этот рассказ (в отличие от других представленных в сборнике) как ни странно, производит впечатление просто юмористического. Никакой «многоплановости понятий» (тут) вроде бы и нет...

Некая (очередная) семья находится на грани безумства, поскольку 2 совершеннолетние девушки решили выбрать себе жениха. Почему решили жениться и выбирать именно конкретного юношу — вопрос отдельный, но ни о какой «любви с первого взгляда» тут (похоже) речь не идет...

Претендент на женидьбу похоже сам (внутренне) охреневает от данной ситуации, хотя и нельзя сказать что она ему совсем уж противна. Однако — кого именно выбрать из сестер (а их в рассказе, аж целых 2 штуки) непонятно, а вариант с многоженством «тут не катит»)) В общем — 2 соперницы устраивают «претенденту» какое-то подобие ЕГЭ, где совсем непонятно что идет «в плюс», а что «в минус».

Запутавшись окончательно в своих оценках, сестры (внезапно) решают вызвать арбитра (в виде третьей девушки) которая должна оценить результаты и вынести окончательный вердикт. Но увы!)) Финал «этой короткой пьесы» становится неудачным для обоих сестер)) И причина этого — совершенно дурацкий подход к «выбору жениха»... Не знаю — каковы были критерии «отбора», но все это похоже на одну большую глупость подростков, которой молчаливо потакают старшие. Финал — как всегда показал, что «любовь» не просчитаешь и что «в этом деле» нет благородной уступки очереди и (что) здесь каждый сам за себя... Впрочем... как и практически везде в нашей жизни.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Злотников: Время Вызова. Нужны князья, а не тати (Социальная фантастика)

Когда-то давным давно я уже читал эту книгу, но «по прошествии лет» (в моей памяти) что-то как то мало отложилось и сразу сказать «о чем она» я так и не смог. Начав же читать данную книгу я (с некоторым удивлением) осознал что вся художественная часть здесь собственно «ни о том»... Это не очередная Злотниковская стратегия переустройства «прошлого» (на этот раз, как раз сурового настоящего), и это (по сути) книга не о героях меняющих мир (как может показаться на первый раз).

Несколько представленных (читателю) историй содержат путь становления героев романа... Не историю о том «как стать миллионером», а для чего им становиться! И ту не будет никаких «универсальных принципов успеха», кроме (пожалуй одного)...

Недавно я тут смотрел выступление одного дяди (заработавшего «туеву кучу» денег), в котором он «поучал неофитов» на тему «как не просрать бездарно свою жизнь». Помимо всяческого «лайфхака», он озвучил одну простую мысль: «...вот ты проснулся, открыл журнал Форбс... а тебя там нету... что делать? П#зд#й на работу!!! А вот что делать — если ты проснулся, открыл журнал Форбс, а ты там не на первом месте? Правильно)) П#зд#й на работу!!!))

Однако каждый из нас (наверняка) спросит: «... мол хожу каждый день и.... (дальше по тексту)). Что в выступлении миллиардера, что в этой книге вы не найдете «стопроцентного совета». Но может быть, надо идти на ту работу, которая «тебе в кайф» (да простят меня за этот слоган). Не на ту работу — где все давно обрыдло, «начальник дурак», и прийдя с которой ты «продолжаешь ненавидеть всех вокруг»? Думаю — да (хотя и это лишь один из необходимых, но малых «элементов успеха»).

Не буду дальше писать о том «как надо», ибо легко давать советы «с низшей ступени пищевой цепочки». Однако (на мой субъективный взгляд) эта книга является не сколько художественным произведением (на ту или иную тему), а именно средство для осознания «своих перспектив» при «заданных условиях». Честно говоря — когда я понял это, то положил книгу недочитанной куда-то на полку и примерно месяц «ее упорно не замечал». И в самом деле — тяжело осознавать себя... кем-то кто постоянно мечтает, но практически ничего не делает для «того и того».

Конечно — (кому-то опять) все это может показаться сумбурным признанием «в собственном ничтожестве», однако (в целом) я все же рад, что (в итоге) эту книгу дочитал до конца... P/

P.S И что касается финала — не стоит ждать «окончательной победы над злом». Несмотря на «вставки из другой реальности», здесь нет альтернативы (в которой русский мир заменяет США). Т.е — это не очередная попытка описать «как мы выбрались из ямы и показали всему миру»... Нет. Вместо этого автор убедительно показал что к «светлому будущему» ведет почти бесконечная череда битв и сражений... Которых у каждого (из нас персонально) еще очень и очень много. И даже одно поражение здесь не значит ничего, если (конечно) оно тебя вконец не сломало...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про Адамов: Тайна двух океанов (Научная Фантастика)

Книга добрая и интересная. На ней должны вырасти наши дети, чтобы в жизни они были - ЛЮДЬМИ.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Кошь-Мара (fb2)

- Кошь-Мара (а.с. Рассказы) 198 Кб, 44с. (скачать fb2) - Ольга Ворон

Настройки текста:



Ольга Ворон Кошь-Мара

ПОБОЧНЫЙ ЭФФЕКТ

Они всегда очень вежливы. Всегда поджидают в самых тёмных уголках города. И всегда подходят неожиданно. Так про них вещает система безопасности.

— Здравствуйте! Веруете ли вы в Просвещение?

Обернулся, заранее вжав голову в плечи. Кто знает — может и тут есть видео-камеры! А мне, при моём, почти уже минусовом, балансе социальной репутации, лишний штраф сейчас совсем не нужен!

Как обычно. Старый строгий костюм, ветхое пальтишко, утомлённое лицо с навечно ставшими печальными глазами. Старушка судорожно держала возле груди свою святую книгу. И приглядевшись, можно было понять, что на ней нарисованы цифры. Она из секты арифметиков! Самые жуткие из «этих»… Говорят, что они ни одного вечера не проводят без умственных вычислений! Тяжёлые, психиатрические отклонения, запущенные общением в секте, не позволяют им больше радоваться жизни.

— Спасибо, нет! — я ответил вежливо, но твёрдо, как обучали на курсах от министерства разных ситуаций: — Я верую в Образование наше ласковое, Здравоморгие доброе и Правительство богоизбранное!

И попытался обойти старушку. Но всё-таки она была арифметиком, а не какой-нибудь русачкой! Она шагнула в ту же сторону, и я снова оказался притёрт к её ветхому серому пальтишку и мерзкой книге. Она выставила её передо мной, как раскрывают молитвенник, и с очень доброй печальной улыбкой сказала:

— Вы такой милый молодой человек! Это так романтично — вечерняя прогулка!

Я лихорадочно думал о том, что значит романтично, а сам чувствовал, что краснею. Вечером в соседнем супермаркете можно было взять еду для нищих, не используя карточки баланса. Но говорить о таком с посторонними совсем не хотелось.

Да и ей, судя по всему, хотелось говорить о другом:

— Давайте побеседуем о сложении! — оживилась старушка, — Это так просто! Берём два числа и делаем из них одно, но очень большое! А иногда можно сделать магию! Взять два числа, а получить то же самое число, словно второе число растворилось в воздухе! А можно даже взять три числа! Представляете! Можно взять очень много циферок и получится огромное, просто гигантское число, которое не помещается даже в экран вашего индифона!

Я пытался оттолкнуть, но книга неуловимо снова и снова оказывалась перед моим лицом. И непроизвольно — клянусь, сам себя не контролируя! — я прочитал название: «Математика». И мне показалось, что я начал пропитываться этой грязной жижей просвещения, теряя свою светлую незамутнённую сущность! Я оттолкнул старуху, но то была к этому готова. Она уцепила меня за руку и взмолилась:

— Нет-нет! Это не больно и не страшно! Это происходит не с вами, а с числами! Мы можем их складывать сами! И это так приятно и так легко! Смотрите! Мы можем не только складывать числа! Их можно вычитать, делить и умножать! И делать это самим! Не дожидаясь, когда даст решение компьютер! И не ждать чужих ответов! Самим, слышите!

— Но мне это не нужно! — в отчаянии зашипел я, отталкивая сухенькие руки. — Я честный человек! Я получал честное обучение по Вежеству! У меня целых три класса и православный институт! Я работаю игроботом в государственной корпорации! Я успешный! Я сильный! Я в команде! Мне не нужна ваша арифметика!

— Нужна! — закачала головой старушка. — Это даст вам небывалый опыт! Позволит выиграть столько сил и времени! Не придётся стоять в очереди в кассу с кю-эр кодами товара, чтобы узнать — хватит ли вам средств, чтобы оплатить их! Не придётся гадать — получите ли вы зарплату больше или меньше штрафа! Цветные коды станут для вас цифрами — понятными и очень точными!

— Нет! — крикнул я, и стал откидывать её аргументы, пользуясь старыми слоганами курсов безопасности: — Мы все — креативные люди, мы не должны поддаваться соблазну знаний! Точные знания убивают творчество! Точные знания делают из нас чёрствых, безынициативных, не способных на чувствование людей! Точные знания делают нас горбатыми, больными и одичалыми!

Но старушка не сдавалась:

— Нет-нет! Знание — сила. А арифметика — царица наук!

— Изыди! — зарычал я.

Мне хотелось сбить с ног эту приставучую старуху! Хотелось, как в игре, легко и мощно ударить, чтобы она отлетела от меня далеко! Но сил после суточного дежурства за монитором хватало только на то, чтобы отпихнуть её богомерзкую книгу. И это не помогло.

— Всего лишь научиться складывать цифры! И вы будете заранее знать — сможете ли вы рассчитаться за кредит! — наступала старушка, давя мне своей книгой в грудь. — Вы узнаете, чем плоха государственная ипотека! Вы поймёте, почему вас не лечат на самом деле, а дают только пустышки с побочными эффектами! Вам станет понятно, зачем правительство поднимает пенсионный возраст! Почему проводят всенародный слёт спортивного цирка! Зачем нужно каждый год ремонтировать дороги! Почему, сколько не борются с террористами и сетевыми хакерами, а победить не могут! Зачем убирают критерии качества! Почему, если всё делают для детей, — детей становится меньше! Вы узнаете…

Сил на сопротивление у меня не осталось. Я захныкал и сел в лужу, размазывая слёзы по лицу.

— Не хочу! Не хочу! Не хочу! — кричал я.

Старушка быстро огляделась, чуя беду, и резво спрятав книгу на груди под пальто, вежливо улыбнулась мне:

— Это только первая стадия… Отрицание. В следующий раз будет лучше, — и, бодро кивнув, скрылась в подворотне.

А я уже слышал — над головой жужжал квадрокоптер дежурной патрульной службы городского здравоморгия.

— Ой, мой хорошенький! Кто нас так обидел? — растёкся лаской голос робота.

Мне стало страшно. Если я скажу — кто, — то меня лишат стимулирующих баллов зарплаты за общение с сектантом Просвещения! И насколько — я даже не представляю себе. Вроде у меня уже был красный уровень… Это будет уже минус или ещё плюс? И, облизав губы, я отозвался:

— Штуку плохую вспомнил… из детства…

Прокатило!

Робот-патрульный тягостно вздохнул и ласково предложил:

— Давай, мой хороший, я дам тебе сладких пилюль! Тебе станет хорошо и легко, ты вспомнишь только хорошее детство, а я вызову наряд и тебя отвезут домой. И всё будет хорошо!

Я охотно протянул ладонь вверх. Пилюли у дежурки здравоморгия всегда были вкусными. И после них снились хорошие цветные сны. Я схватил капсулу и закинул в рот. Сдавил языком, ощущая сладость. И вдруг подумал: «А что если это не лекарство, а пустышка? И что такое побочный эффект?»… Но сон сморил быстро.

СОМНИУМ

Я заглянула в журнал рейтинга педагога-доживателя и поняла — вот оно. Этот день пришёл.

Весь последний месяц пестрел красными записями. Учащиеся и их родители оценивали мои уроки дислайками. И были правы. Я то запиналась, забывая слова, то в знакомых темах делала ошибки, а где-то и попросту не могла справиться в указанные стандартом сроки с техническим объяснением. Значит, всё. Пора на покой. Да и то много поработала. Посчитать, так вся жизнь в школе! С тех славных давних времён, когда ещё образование было всеобщим и советским, через долгие года российского условно-бесплатного, и вот теперь уже годов десять как в рабочей сетевой имперской. И до последнего времени и в свои семьдесят восемь успевала и подготовиться к трансляции урока, и в комнате-классе прибраться, и даже болячки скрывать перед камерой, хорохорясь и гонясь за былым задором. Была на хорошем счету, была когда-то даже в первой тысяче в рейтинге, но вот — время вышло. И хвори догнали, и усталость сказывается. Пора на покой. Не сама решусь, так автоматически через пару недель отключат сеть, а дальше — без зарплаты-то — и всё остальное.

Я закрыла окошко персональной страницы работника-доживателя и на миг задумалась. Куда пойти? Выбор-то, по сути, и невелик. С бюджетниками не особо любят работать серьёзные корпорации, а в небольших компаниях всегда есть риск быть обманутым. Но вспомнила Серафимовну из сорок четвёртого кабинета, и тут же поняла, что знаю, кому можно довериться.

— «Морфиус продакшен»! Мы исполняем мечты! Оператор Марина. Слушаю вас!

Милая девушка в окошке связи улыбалась.

— Здравствуйте… — я замялась. Вот так сразу сказать о необходимом очень сложно.

Но юная особа была отлично подготовлена.

— Мадам, наверное, уже готовится уйти на заслуженный отдых?

Она так мило улыбнулась, что даже это бьющее по нервам сочетание, оставшееся пережитком советской эпохи, не заставило дрогнуть. Я грустно усмехнулась в ответ.

— Да, Марина. Моя работа тут закончена. Пора на покой.

Девушка понятливо кивнула и зачастила:

— У нас есть прекрасные средства! Всё проверено и одобрено комиссиями ИмперТруд и ИмперЗдравие. Самые трендовые в этом году сценарии покоя! Есть варианты по минимальным ценам и есть возможность заказать макро-покой! Если угодно — я предоставлю вам отзывы семейств, которые воспользовались нашими услугами.

И сразу вспомнилась Серафимовна из сорок четвёртой. Не было у неё семьи, но среди отзывов «Морфиуса» стояли и благодарности её бывших учеников за отличную работу. Может, мои, кто учился или у кого дети учились у меня, сподобятся тоже чиркнуть пару строк на сайте за мой покой? Кто знает.

— Спасибо, не хочу терять времени, — отмела я. — Я знаю, что у вас есть скидки для бюджетников…

Думала, что Марина сразу станет злее или равнодушнее, как обычно в больших корпорациях, но ошиблась. Та ещё радушнее улыбнулась и закивала с искренним воодушевлением.

— Всё правильно! И скидки, и подарки, и специальные акции! И даже собственная разработка «сомниума» на основе лучших ингредиентов! «Сомниум-Пенсия-3.0» — лучшее, что сейчас есть на рынке бюджетных препаратов! Мы прекрасно понимаем, сколько лет вы отдали работе на благо Империи, и теперь наш долг сделать ваш покой ярким. Мы не только привезём вам на дом весь пакет «сомниума», мы готовы взять на себя заботу об уборке в вашей квартире. И ещё — подарок от фирмы — браслет быстрого реагирования! Как только вы воспользуетесь услугами нашего «сомниума», специальный сигнал поступит на мониторы пенсионной службы. Вашим родственникам не потребуется оформление вашей пенсии — всё будет сделано автоматически!

Это было как сказка! Как родник для страждущего в пустыне! Всё то, что мешало, мысли о чём заставляли волноваться, вдруг, словно по мановению волшебной палочки, решали другие люди. А я могла просто выкупить «сомниум» и уйти на покой, не заботясь ни об оформлении груды бумаг, ни об уборке в доме! И даже выходить за порог не нужно, чтобы забрать посылку. Такая сказка…

Но внезапно сразила страшная мысль.

— А сколько это будет стоить?

Марина почти засмеялась, видя моё смущение, и сообщила:

— Всё зависит от вашей профессии, мадам. Если вы…

— Учитель! — перебила я, торопясь, словно у меня кончался воздух. — Я — надомный учитель-доживатель!

Она кивнула и отвернулась, рассматривая что-то на невидимом мне мониторе. Но быстро вернулась ко мне:

— Весь пакет «Сомниум-Пенсия — 3.0» без дополнительных аксессуаров будет стоить двадцать четыре рупии сорок пять алтынов.

Я выдохнула. Да, это очень много. Это заработок за несколько лет! Но всё-таки, с учётом того, что чуть накопилось, а чуть и со счёта доживателя можно будет перевести — вроде и не так дорого. Получалось, что у меня останется даже что-то на другие нужды. Сыну переслать в Мозамбик, на стройку. Или даже потратить на клуб любителей кошек. Или на благотворительный фонд Ленона.

— Я согласна.

Вот так легко, почти без сожалений.

— Отлично! Какой покой вы бы хотели себе заказать? На что программировать ваш персональный «сомниум»?

Вот теперь я задумалась. Какая часть моей жизни была такой счастливой и светлой, чтобы теперь, на заслуженном отдыхе, повторить её? Или придумать новую — невероятную, фантастическую?

Марина словно поняла мои затруднения и тихо, ласково предложила:

— Посмотрите варианты. До вас их выбирали сотни наших клиентов.

И на экране замелькали кадры чужих «сомниумов».

Приключения? Сумасшедшая любовь? Добрая семейная жизнь? Странно, но смотрю на всё это, и понимаю — не дёргает сердце. Да, грустно, что этого в жизни не было, что вся жизнь — от меловой доски до школьного веб-экрана, — да и только! И подумалось внезапно — может быть, когда-то младенцем я уже выбирала? Вот так же ангелы крутили перед взглядом картины из возможной жизни, а я тогда мелким морщинистым пальчиком ткнула в ту, где серые будни учителя. Может быть, прогадала? Но будем последовательны…

— Профессиональную! — резко остановила я кружение кадров. — Я хочу учительское счастье! Чтобы дети понимали и были счастливы от этого.

Марина только молча сделала пометки.

Оформили быстро. Я отказалась от всех дополнительных аксессуаров, и ни о чём уже не жалея, села ждать.

«Сомниум» привезли к вечеру.

За это время я успела написать письмо сыну, привести комнату в порядок, оставить записку для службы уборки, но самое главное — провести три урока. Даже не стараясь, не стремясь попасть в заданное время, не придерживаясь установленных стандартов. Просто рассказывала, как считала нужным, как делала когда-то давным-давно, ещё в то время, когда не требовали вымерять каждый абзац по минутам и произносить только регламентированные фразы. Рассказала детишкам и о течении электрического тока, и о первом правиле Кирхгофа, и о том, что Вольт и Ампер — дружные ребята, которым вечно мешает их весёлый, но непослушный товарищ Ом. С шутками, со сказками, с картинками, не входящими в стандарт. Да, я рисковала. Знала, что родители детей напишут жалобу, меня дисквалифицируют без права преподавания… Но ведь всё это уже было так неважно. Последний день. Можно и побыть самой собой, без оглядки на стандарты. Да и не успеют уже. Пока суд да дело — а я уже буду на пенсии!

Молодой человек в дорогом строгом комбинезоне цвета синего металлика принёс мой пакет с «сомниумом». Молчаливо подождал, пока я знакомилась с документами. А потом, пожелав мне яркого покоя, удалился.

И осталось приятное чувство, что молодые люди могут быть такими тактичными к суровым реалиям старости.

Пакет был увесистым. Сверху — обычный почтовый мешок. Но срезала его — под ним ярко разукрашенная рекламой обёрточная бумага. И только потом — сам футляр.

Красивый, бархатный, словно и не одноразовая вещь. Такие в обычной жизни-то никогда в руках не держала, а тут — пожалуйста — перед самой пенсией, как подарочек!

В кабинете отодвинула на столе в стороны ненужные теперь устройства и положила перед собой футляр. Благородный бархат посверкивал в свете ламп, словно искра проскакивала. Манил открыть, манил начать. А я всё не осмеливалась. Мяла пальцы в нерешительности и слушала, как бешено стучит сердце.

Когда набралась духу и щёлкнула миниатюрным замочком на бархатном боку футляра, то сама сжалась в комок, ожидая неизвестно чего. Но всё оказалось буднично и просто. На чёрном атласе в углублении лежали всего три предмета. Тонкий пружинный браслет с синим окошком экрана. Кибер-шприц. И звуковая открытка-инструкция.

Вот так — всё уже собрано. Даже думать не надо. Ну, если только о том, что останется здесь, в реальности, когда я уже буду видеть свои чудесные сны. С другой стороны — надумалось уже об этом. Устала от рейтингов-конкурсов, от педагогических стандартов, устала считать копейки с зарплаты, чтобы оплатить жильё, устала от невозможности быть с детьми самой собой. Просто — устала. И эта усталость уже такова, что не получается, как раньше, подойти к зеркалу, сжать ладонь в кулак и бодро сказать себе: — «Давай! Всё получится! И мир измениться к лучшему, если начать с себя!». Устала начинать с себя. И там же заканчивать — никого уже не сподвигнешь учиться, творить и созидать. Как и тысячам других педагогов — доживателей уже не хочется даже пробовать. Проходит наш век. Сейчас мы раскиданы по клеткам-кабинетам, из которых можем вещать уроки через сеть. Но нас остаётся все меньше, а записей нашей работы — всё больше. И ИмперШкола, конечно, благодарна нам за пополнение своей библиотеки. Но, когда нас всех уже не станет, с детьми будут работать только записи.

Ещё полвека назад мне казалось странным и даже мистическим, что вот — жили когда-то актёры — творили, играли, а их снимали на камеры и монтировали фильмы. И мы смотрели эти фильмы и радовались яркой игре, легким взмахам ресниц прекрасной героини и презрительной усмешке бравого героя. Но проходили годы — актёры старились и умирали, а на экране оставались всё так же — взмах ресниц, презрительная усмешка. И это завораживало, пугало, но притягивало. А теперь и моя пора настанет блистать на тысячах экранов планшетоидов со стандартными уроками по физике. И тысячи мальчиков будут выбирать из огромного списка таких же теней прошлого, что и я, проводя пальчиками по колонкам звёзд рейтинга…

Заходило ходуном сердце, забилось, словно вырваться заспешило и больно ударило иглой под лопатку. Мгновенно высыпал пот на лбу, и сдавило дыхание. Опёрлась на дрожащие руки, и поднялась. И потихоньку, потихоньку, держась за стены — на кухоньку. Там, в шкафчике над хлебницей — пилюли.

Языком сдавила оболочку, и в нёбо ударил холодный поток. Заскользил по гортани. А я прижалась затылком к стене и замерла, ожидая действия лекарства.

Спустя пару минут стало отпускать. И внезапно пришла ясность, что тянуть не стоит. Кто знает, что в следующий раз выкинет моё поизносившееся тело? А уходить на покой парализованной или плохо понимающей происходящее — это не по мне!

Решилась — и стало легче. Рассосалась ледяная игла под сердцем. И руки стали тверже.

Перво-наперво проверила квартиру. Чтобы всё было отключено, чтобы везде чисто. Пусть и приедут скоро люди из корпорации «Морфиус», а всё-таки лучше, чем хозяйка, вряд ли сумеют убраться. Потом проверила почту, отписалась, кому успела, парой строчек. И, приняв душ, переоделась в платье — синее, с белым воротником и искристым поясом. Платье, которое полвека назад купила для того, чтобы очаровывать супруга. Вот уж и супруга не стало, а платье всё висело в шкафу и ждало своего часа. Зачесала волосы, закрутила «ракушку», навела брови и подправила губы карандашом. Вот теперь — готова!

Когда снова села перед бархатной коробочкой, уже не охватила дрожь. Как к обычному знакомому предмету прикоснулась. Но тут же вздрогнула от мелодичного звона.

— Вас приветствует корпорация «Морфиус продакшен»! Прослушайте важную информацию…

Это включилась открытка. И я, как примерный ученик, села и выслушала всё, что мне хотели сообщить. И о том, что «сомниум-пенсия» создан при поддержке имперского дома для удовлетворения запросов бюджетников-доживателей, не имеющих возможности покинуть рабочее место и жить на обеспечении детей. Что для его изготовления привлекались лучшие разработчики и взяли отборное сырье. Что тысячи людей по всей Империи уже воспользовались и довольны. От начала до конца — всю ту рекламную чушь, без которой уже давно не может обойтись ни одна уважающая себя компания. И лишь когда снова прозвенел звоночек, отбивающий разделы инструкции, я напряжённо сцепила пальцы.

— «Сомниум-пенсия» имеет ограниченный срок действия, оговорённый в законе об эвтаназии бюджетников-доживателей и одобренный ИмперТруд и ИмперЗдравие. Препарат вводится внутривенно шприцом-самоколом. Для удобства процедуры и контроля действия препарата используйте браслет! Браслет надевается на плечо и автоматически обхватывает его до нужной плотности. В течении десяти секунд происходит сдавливание поверхностных вен. После этого необходимо поднести шприц к сгибу локтя с внутренней стороны — будет произведён автоматический впрыск. Препарат оказывает постепенное воздействие, доводя до максимальной концентрации в плазме крови за тридцать минут для взрослого человека свыше семидесяти килограммов. Во избежание повреждений физического тела рекомендуется перед введением препарата совершить туалет, а сразу после произведения инъекции оказываться в неподвижности в удобной позе сидя или лёжа. Доброго Вам покоя!

— Доброго, доброго, — согласилась я. А что ещё скажешь бездушной железке?

Я устроилась в кресле поудобнее, взяла браслет и, приподняв рукав, приложила его к плечу. Холодная пружина тут же обхватила руку и настойчиво стала вдавливаться в кожу. На экранчике замелькали цифры и запульсировало мелкое сердечко. Когда таймер показал «ноль», я взялась за шприц. И его электронный механизм так же хорошо знал своё дело. Только лишь притронулась к коже — выстрелила иголка. Мелкий укол и игла села в вену. Браслет щёлкнул, на экране вновь замелькали цифры, а его стальная полоса прекратила сдавливать, став просто техничным украшением на моей руке. Желтоватая жидкость плавно перетекла в мою вену.

Вот так.

Отбросила шприц — он больше не нужен.

Теперь только ждать. Браслет наверняка уже отправил сообщение во все службы, которые в таких случаях оповещают. И будет у меня мой законный час на покой. А потом мягкий сон и — пустота за ним. А под утро приедут уборщики… И сыну отправят письмо с траурной ленточкой на картинке.

Прислушалась к себе. Так же тревожно стучит сердце. Так же напряжённо змеится жилка на виске. И — ничего необычного. Закрались мысли, что, может быть, «сомниум» не сработал, или что-то пошло не так. И даже на миг появилось трусливое желание всё вернуть обратно, переиграть сегодняшний вечер, если судьба даст такой шанс. Но только на миг. Я взяла себя в руки.

Таймер на браслете считал минуты, а казалось, что время замедлилось. Но ведь так обычно и бывает, когда чего-то ждёшь? А потом звякнул сигнал оповещения с моего планшетоида. Важное сообщение, которое нельзя пропустить.

Смотреть или уже не стоит? Может быть, для хорошей работы «сомнума» нужно оставаться неподвижной? Сомнения роились, но желание довести здесь дела до конца всё же пересиливало.

Я тронула экран, пробуждая его из спячки.

Программа почты мигала тревожным красным ярлычком. Я ткнула в него и тут же выполз на экран во всю ширь список. На первом месте — письмо с оповещением — благодарность корпорации «Морфиус продакшен» за использование её услуг, но далее, обычными письмами…

Пять… Десяток… Два! Нет, уже больше! Комментарии от детей и их родителей.

«Спасибо! Отличное раскрытие темы!»

«Про Ампера с Вольтом — прикольно! Всё сразу понятно!»

«Лучший урок, что я видел!»

«Очень нестандартный подход, но это то, что нужно, чтобы ребёнок смог понять».

Глаза стали мутными… Но ведь так и бывает, когда плачешь от счастья?

«Просто отпад! Жги дальше!»

«Подписываюсь на ваши уроки».

«А вы, кроме физики, ничего больше не ведёте? Такие бы уроки по математике…»

И пальцы дрожат и не попадают на кнопки, так, что и не ответить, не отозваться… Но ведь так и бывает, когда счастлив настолько, что сердце заходиться в груди?

«Клёвая училка! Рекомендую! Я подписался!»

«Ваш рейтинг в суточном топе номер один! Компания „КиберОбр“ поздравляет вас!»

«Это чудо! Мой сын эту тему уже четыре раза прослушал и ничего не понял. А тут — просто сказка! Для него всё сразу встало на свои места!»

«Компания „КиберОбр“ сообщает, что подписки на ваши занятия превышают лимит для доживателя! Войдите в профиль, чтобы изменить свой статус на „активный педагог“ или изменить число подписок».

Перехватило горло, сдавило виски тёмным обручем, словно пелена на глаза упала… Но ведь так и бывает, когда…

#ЯЖЕМАТЬ

— Они сделали это!

Яков влетела в комнату, радостно потрясая переносным пресс-фоном. Её лицо, модно раскрашенное в зелёный пунктир и красные блёски, горело триумфом.

Лили вяло оторвался от виртуальной реальности и повернулся к брачному партнёру.

— Что?

— Смотри!

Яков передёрнула клавишу проектора на пресс-фоне и на стене напротив появилось отображение полосы известного интернет-портала.

— Вот! — с благоговением ткнула она в нужный заголовок.

— «#Яжемать», — кротко прочёл Лили и тут же его глаза зажглись. — Да ты что?!

— Ага! — счастливо кивнула Якоб. — Будущее наступило, слышишь?!

И кликнула по заголовку. На экране мгновенно развернулась полномерная статья.

— «Тесла Моторс» объявил об официальном релизе долгожданной модели полнофункционального андроида-инкубатора бюджетного сектора «#Яжемать — 2/02», уже получившей от изобретателей ласковое имя «Ева-два», — быстро заскакал по строчкам Лили. — Модель будет являться хорошим дополнением к умному дому и имеющие средства пары, сейчас вынужденные обращаться за зачатием и вынашиванием продолжателей родов в центры Детства, смогут насладиться реальными переживаниями. Мир никогда не будет прежним… Устойчивая модель позволит не только зачать и выносить, но и — о! — выходить и вырастить ребёнка в домашних? Ты слышишь?! В домашних условиях!

Лили изумлённо откинулся на кресло и выдохнул.

— А я о чём! — гордо вскинула кулак Якоб. — Не надо будет ни на очередь вставать, ни взятки совать, чтобы что-нибудь порядочное зачали! И потом — не надо будет снимать для него ячейку в киндер-банке. Ты вдумайся только — какие перспективы! И сколько бабла сэкономим! А какие переживания будут, а?

Лили согласно кивнул, стянул с рабочего стола бутылку «Кола-пепси», хлебнул и вернулся к статье, по-быстрому пробегая ненужное:

— Фирма долгое время занималась мониторингом спроса и выявила необходимость… Так-так… На фоне других андроидов, выполняющих социальные роли — секс-игрушек, спарринг-партнёров или собеседников, это модель, крайне необходимая в современном… бла-бла-бла… Ага! Имеет встроенный экспресс-модуль оплодотворения, гено-моделирующую лабораторию и прочную долговечную антистрессовую программную базу. Ой, блин! Ну вот… Облом! Она на «винде»! Она же ни с чем у нас в доме не согласуется!

— Фигня! — с усмешкой махнула рукой Якоб. — Ну что ты, прям как девочка. К моменту выпуска будет уже и перестановочная от «линуха». Всего делов-то на один вечер посидеть. Дальше читай!

Лили поправил единственную розовую прядку над пирсингом в отросшей брови и сосредоточился на статье.

— Так. Где это было? Ага. В базовый набор войдут образцы клеток от лучших производителей и сменные модули для овуляции. Э? Овуляция? А это что такое?

Якоб на мгновение задумалась, потом пожала плечами:

— Это та фигня, которая мешает жить, поэтому её вырезают у всех игра-ботников ещё на дет-фабрике, и потом каждый день пьёшь эти таблетки, зелёные которые. В общем, рудимент какой-то.

Лили нахмурился:

— А, если это рудимент, то зачем в современную модель его совать?

Якоб усмехнулась:

— Ой, ну ты тёмная у меня… Ей-то рудимент нужен! Она же не игра-ботать будет, как мы с тобой, по полдня просиживая в виртуалке! Она же детей делать будет! Понимаешь, балда! Де-тей. А это такое дело, где много чего ненужного нужно. И нам это не понять.

Лили недовольно поджал губы и капризно сморщился:

— Это с чего бы?! Я, что, по-твоему, непроходимая дура, да? Я, что, понять не могу, да?

Якоб, подсев ближе, коротко вздохнула:

— Ну, что ты! Я этого не говорил! Просто… Как бы тебе объяснить. Ну вот, смотри. Вот у тебя сколько сейчас «#Яжеживотиков» и «#Яжеягодичек»?

— Три, — бросил быстрый взгляд на закрытый шкаф Лили. За его затемнённым стеклом угадывались мужские и женские обнажённые фигуры.

Якоб кивнула:

— И у меня штуки две. А раньше, ну очень давно, было не так. Андроидов тогда ещё не было и поэтому все нужные социальные роли исполняли сами люди. Представляешь, и делать приходилось даже то, что у нас сейчас «#Яжедомохозяйко» делает! В то время люди делились на два пола от рождения, а не выбирали, и сходились в пары, исходя из пола, и для того, чтобы сделать детей. Но позже люди перешли в Новейшую Эру от рождества Элтона и с той поры всё изменилось.

— Ты мне курс истории не пересказывай, а? — кротко попросил Лили, меланхолично покачивая в руке бумажную бутылку «Кола-пепси».

— Ладно, ладно. Извини. Так вот. Тогда и произошло разделение на два типа людей. Ну, не всех людей, а тех, которые были женским полом. Часть из них ещё продолжало рожать, а часть стала высокосознательными, перешли на новую ступень развития, приблизившись к нынешнему совершенству. Они жили в социальной реальности и формировали свои тела, создавая упругие ягодицы и животики, а рождение детей этому сильно мешало, поэтому, пока эволюционировали, они отбросили этот механизм. Между двумя этими типажами шла настоящая война, которую теперь называют «#ВеликийСрач». Но главное не это. Конечно же, эволюция победила. Всех женщин-родилок перебили и совершенные люди стали жить в новой реальности — виртуально-социальной под контролем Великого Государя. Вот. — Якоб выдохнула.

— Угу, — Лили кокетливо накрутил прядку на палец и усмехнулся. — А сейчас по этому типажу и называют андроидов. Яжемать или Яжетело, кратко «телок» и «тёлка». Яжетело может быть животиком, ягодичками, титьками и ещё много чем. Это я знаю. Я другого не пойму — зачем в новейший андроид совать старые функции?

— Они не старые, — уже раздражаясь, махнула рукой Якоб. — Просто нам они не нужные. Но нужные для рождения детей. Если ты хочешь, чтобы мы попробовали всё-таки ребёнка делать сами, а не на дет-фабрике, то придётся мириться с этим. Это обязательная часть для рождения и воспитания ребёнка. За неё #Яжематерей и ненавидели и убивали в последней войне! Но прогресс не остановить! Теперь все суперсовременные пары рожают не в Детском центре, а с помощью андродида «#Яжемать». Вот и до бюджетных моделей дошли. Скоро весь мир будет так делать детей. Вся цивилизация — это спираль. Нужно — не нужно, — всё познаётся из витка в виток. Вот.

Лили свёл губки бантиком и посмотрел на фотографию на экране. Милая обнажённая женщина-андроид смотрела в пустоту добрыми спокойными глазами. Поёжившись под её взглядом, Лили вернулся к статье.

— Ладно. Что там ещё? О. Присутствует весь набор качеств, необходимых «#Яжемать» и поддерживаемых новейшей флеш-платформой «Нравствен-ось — 9.0», имеющий высокий рейтинг в топах Римского Папы. Неплохо, да?

— А я о чём! — улыбнулась Якоб и нежно дотронулась до плеча Лили.

Лили одёрнулся и зашипел, яростно глядя на партнёра.

Якоб тут же отшатнулась, поднимая руки:

— Извини! Случайное пересечение личной зоны! Никакого умысла!

Лили сглотнул, быстро взглянул в угол комнаты, где могла находиться камера Надзора, и кивнул:

— Никаких претензий. Случайное пересечение.

Оба несколько мгновений переживали происшедшее и томительно ждали — включится сигнализация или нет? Но, видимо, прикосновение было недостаточным для срабатывания датчика тревоги. Нарушение не было запротоколировано.

Якоб выдохнула и указала на экран, преувеличенно бодро и весело продолжив разбор статьи:

— А ещё, смотри! Функции домашнего повара, уборщицы и охранника ребёнка как подарок от фирмы уже в базовом комплекте! Здорово, да?

— Ой, что-то мне кажется, это очень дорого будет, — неожиданно загрустил Лили. — Как бы не целое состояние…

Якоб усмехнулась и ткнула пальцем в строчку на стене:

— Вот, смотри! Ориентировочная цена на осень — двадцать пять тысяч тенге!

— Ой, мамочки! — Лили округлил глаза. — Это же дофигалион средств!

Якоб нахмурилась:

— Ты лучше об экономии подумай, которая будет! И о том, что ребёнок будет расти у тебя на глазах, а не в Центре. И ты заранее сможешь ему и профессию выбрать, и обучить чему захочешь, и вообще передать ему всё, что хочется. Ну и вообще…

— Что вообще? — насторожился Лили.

Якоб отвела взгляд, мгновение помолчала, а потом отозвалась:

— Не знаю точно… Но ещё бабушка мне рассказывала. Она видела людей со своими детьми. В резервации в Гренландии. Она туда на экскурсию ездила ещё маленькой. Там было холодно, маленькие домики из мусора, мало воды и еды. И она говорила, что…

— Что? — тревожно стиснул кулаки Лили.

Якоб вздохнул:

— Они были очень счастливые. И люди, и дети. Они говорили друг с другом, прикасались друг к другу и… смеялись…

Лили снова посмотрел на 3Д-фото в статье. На миленькую, но совсем простенькую бюджетную фигурку андроида, на простоватое лицо, старомодно одноцветные волосы и глупо широкие бёдра женщины и совершенно не упругий животик и вздохнул:

— Где мы возьмём столько средств?

Якоб помялась, но тут же решительно переключила проектор на заранее подготовленную смету:

— Вот смотри. «Яжедомохозяйко» продавать, конечно, нельзя — иначе до покупки «#Яжемать» кто нас будет кормить и обслуживать? Охранника у нас нет, остаются только секс-игрушки. Два моих «#Яжеживотик». Три твоих. Можно одну оставить для утех — будем по очереди брать, — а остальных продать нафиг — они уже не нужны будут. А потом я продам автолёт и места в вирт-клабе. Остальное доскребём как-нибудь… «#Яжемать» того стоит.

Лили смотрел на партнёра с восхищением.

— Тогда… тогда… Я — тоже! — его голос сорвался. — Я тоже продам! И место в клабе, и ещё пару своих призовых мест в играх! И тогда… тогда нам хватит средств!

Якоб растроганно улыбнулась. В уголках глаз появилась влага.

— Как же я тебя люблю, Ли…

— И я тебя, — прошептал Лили.

Якоб резко выключила проектор и от переполняющих чувств прошептала:

— Пойдём в вирт, а? Потренируемся делать детей…

— О, Яки… Я так люблю тебя!

ПОСЛЕДНИЕ

Где ты, Андерсен, вернись…

Юрий Устинов

— Фррриз! Проверка!

Тяжкий вчерашний сон образами и размышлениями ещё раскачивался в голове, бухая тяжёлым билом в виски, а реальность уже властно требовала новую жертву.

Я остановилась, как и десяток прохожих вокруг, всё так же смотря под ноги на свежевыпавшую осеннюю листву, словно играя в детскую игру «море волнуется». Может, только плечи взлетели, прикрывая непутёвую насквозь поседевшую голову. Авось обойдётся? Но, кажется, нет. Полицай — здоровенный детинушка едва за двадцать пять, расталкивая в стороны замерших людей, продвигался ко мне. Чёрный мундир с едва поблёскивающим синим значком на лацкане. Проросшие через глазницы черепа крест и факел. Значит, не федерал, местный.

Полицай встал передо мной — глянцевые сапоги, чёрная блестящая форма и огромная бляха на ремне. Чёрная дубинка неторопливо поднялась и упёрлась мне в подбородок, заставляя поднять лицо.

— Документы! — рявкнул угрюмый молодой человек.

Я потянулась к груди. Жетон социальной службы долго выскальзывал из пальцев, не давая себя ухватить дрожащими пальцами. Наконец, я вытащила его и протянула проверяющему. Полицай сплюнул в сторону урны зелёный комок антиникотиновой жевательной резинки и, не попав, брезгливо сморщился и взял мой жетон в руки — на одной ладони в перчатке касса, на другой — детектор.

— Варвара Николаевна Смирнова? Восемьдесят два года. Социальный статус: доживающий. Профессия: ассенизатор. Категория: детелюб. Так?

Я часто закивала — горло сдавило от волнения. Там ещё много что можно узнать обо мне: к какому участку приписана, когда в последний раз проходила освидетельствование на репродуктивность, с кем контактирую и то, что уровень ответственности у меня понижен. А полицай с прищуром осмотрел меня с ног до головы и, не торопясь отдавать жетон, лениво поинтересовался:

— Куда?

— В Парк, — вот когда у меня стиснуло сердце.

Полицай снова окинул меня взглядом и сверился с жетоном. Но, нет, сегодняшний вечер у меня был официальным выходным. Это завтра, до обеда, я должна буду выйти на работу в городскую канализацию, а пока мне не запрещено перемещение в районе. Единственно плохо, что иду я в Парк… Но, может, пронесёт?

Полицай лениво протянул жетон и равнодушно кивнул:

— Свободна.

Свободна. Трясущимися руками я засунула жетон обратно в чехол на груди и, судорожно поклонившись, обошла так и застывшего на месте полицая. И — мимо. Мимо сторонящихся людей, прячущих взгляды или смотрящих с презрением. Слишком громко полицай назвал мою категорию… И седин не постеснялся. С другой стороны — в этой категории все давно поседевшие до серебряного звона.

И — тихонько, неторопливо, рассчитывая силы, по улице Вашингтона на шоссе Московское, по пешеходному переходу имени Свободы и на проспект Буша. Раньше он посвящался юным пионерам, погибшим во времена далёкой Великой Отечественной Войны. А позже, когда перекроили весь город, дав новые название каждой площади и каждой тропке, его про себя люди стали называть Болотным. Но и это быстро прошло. И проспект Буша, с вечно блистающими между рекламами магазинов силуэтами американских президентов, потянулся ниткой через весь район и упёрся в Парк. Раньше он посвящался героям-металлургам, потом ему торжественно даровали приставку «гайд», а позже от приставки отказались, поскольку в районе остался только один парк. Этот.

Сразу на входе в Парк стояли информационные экраны, где доходчиво и просто, языками жестов объяснялось, что является нарушением закона. Улыбчивая фигура плечистого полицая показывает открытую ладонь и указывает пальцем на стоящих рядом людей. Раз, два, три… В общем, больше пяти не собираться. Каждой группе — отдельная скамейка. Если нет скамейки — стоим в очереди и ждём. Громко не разговаривать, спиртное не распивать. Туалеты — в южном секторе, врач — в северном. А полицаи… полицаи везде.

Их в действительности оказалось немного — только на блокпостах через каждые двести пятьдесят метров. А вот камеры висели на всех столбах, заинтересованно провожая подвижными объективами то тех, то других посетителей. И все старались ничем не проявить себя — шли медленно, руками не размахивали, глаза опускали. Мало ли чего… Вот и я пошла — тихо-тихо, едва переваливаясь в давно страдающих бедерных суставах, да прихрамывая на правую ногу, уже порядком уставшую за долгую дорогу. Вот, ведь, кажется, девчонкой бегала сюда на прогулки, с собакой наперегонки, а теперь едва добралась. Будет ли скамейка передохнуть или ждать придётся?

На удивление скамеек свободных оказалось много. То ли осенний день не располагал к беседам, то ли последние зачистки в городе сильно поколебали завсегдатаев Парка. Я выбрала место рядом с озером, неподалёку от скамейки, занятой сообществом вольных шахматистов, где четыре деда, щурясь на доски, разыгрывали партии. Моя рассохшаяся деревянная скамейка была неловко покрашена в грязно-зелёный цвет, неровно, по старым слоям. И я уже не могла вспомнить — я ли её когда-то красила? Или я красила вон ту, что под древним кованым фонарём? Или ту, что в стороне от основной аллейки, возле развалин зоопарка? Память молчала.

Откинувшись на спинку, я бездумно смотрела на листья тополя, золотистой кроной прикрывающие меня от неба. Тополей когда-то в нашем городе стояло много, а теперь остались только здесь. Да и других деревьев оставалось мало. В своём районе я их уже не видела, но по визуаторам на улицах часто показывают деревья из оранжереи Губернатора и аллею клёнов с площади имени Великого Присоединения.

— Варьюшка? — дребезжащий старческий голос выдернул меня из задумчивости.

Я открыла глаза и поднялась, чтобы сразу оказаться в крепких подрагивающих от волнения объятиях. Мы смотрели друг другу в лица, боясь упустить каждую новую морщинку, любой новый знак приближающейся кончины.

— Владик…

Друг мой сердечный.

— Варьюшка!

Я обернулась. С другой стороны подходил, с силой опираясь на трость, Константин. Он вовсю улыбался и держался ещё молодцом, не смотря на свой предельный возраст и часто бьющий тремор от тяжкого недуга.

— Костя!

— Лиза!

Всё так же прямая, с нескрываемо гордой осанкой и изящной талией, но ослепшая настолько, что ходила с белой палочкой и в огромных прошлого века очках. Она подобралась к нашей общей скамейке с другой стороны и, ощупывая спинку, аккуратно присела на краешек. И, как обычно, тихо по-домашнему улыбнулась.

А вот Игорёк так и не пришёл. А, значит, уже не придёт. Как и многие теперь…

Мы обнимались и чуть слышно делились комплементами, безбожно обманывая и обманываясь, что выглядим неплохо для своих лет, что наше поколение ничто не сломает, что всё пройдёт и будет лучше. Сели на скамейку, взялись за руки — морщинистые, сухие, дрожащие. Смотрели друг на друга и вокруг, силясь проморгаться, чтобы не заплакать.

Выудив из дальнего кармана комбинезона платок, Константин обтёр лицо, и, вздохнув, начал наше собрание.

— Уважаемые коллеги… Позвольте напомнить вам, что сегодня мы собрались почтить память погибших наших товарищей… Каримова, Платонова, Филатову, и тех, кто был с ними в их последней битве. Предлагаю минуту молчания.

Мы поднялись со скамейки и встали лицом к озеру, почти задевая макушками за низко провисшие ветки…

Когда-то озеро славилось чистотой, и по нему можно было прокатиться на лодке или катамаране. А по берегам стояли киоски, и в них любой мог купить мороженое или сахарную вату, полакомиться котлетками на булке или свежевыжатым соком. Теперь раскрошившийся асфальт и бетон настолько покрыли все поверхности, что и просто прогуляться стало сложно. Да и вода озера давно заболотилась, начав дурно пахнуть. Тут убирались только оппозиционеры — кто по своему желанию, а кто в наказание за мелкие поступки. Но последние годы оппозиция состарилась, и стала тихой, неприметной — наказывать не за что. Ну и ослабли слишком, чтобы часто проводить субботники. Вот и…

О чём же я думаю-то… Об озере, о берегах, об оппозиции. А надо о них, героях невидимого фронта, что десять лет назад до конца держали линию последней обороны. Их выслеживали долго — больше года они работали в нашем районе, продолжая дело предков, — но однажды окружили и… Живыми никто не сдался. Только детей успели выпихнуть, и закрыться в подвале. Потом их взорвали. Я тогда как раз на приёме у дознавателя была, допрашивали меня по поводу детолюбных наклонностей, не общалась ли с детьми, не вступала ли в переписку с несовершеннолетними, не пропускала ли приёма таблеток… А когда по визуатору в кабинете стали передавать срочные новости, дознаватель включила звук и кивнула мне на экран: «Вашего брата изловили, глянь!». И я смотрела, прикипев к экрану, и силясь не расплакаться. А диктор бодро вещал о том, что в городе уничтожен последний рассадник извращенцев. По всему экрану просматривались руины, зловонные тонкие дымки ещё вились над трещинами между блоками, и кое-где камера выхватывала куски окровавленных тряпок и остатки тел. Я смотрела и с ужасом понимала — действительно, последний… Уже тогда я знала, что большинство смирилось, пьёт таблетки и больше не приближается к детям. Как и я сама тогда. А дознаватель вдруг выключила звук, отбросила переключатель и зло прошипела: «Ненавижу вас! Детолюбы грёбанные! Сколько ж я промучалась в ваших руках в детстве! Чтоб вас всех так убивали!». И я закрыла лицо дрожащими руками…

Мы стояли и смотрели в озеро. Молчали, и только ветер чуть шевелил листья над головами.

Влад первым заговорил. Внезапно поднял лицо, подставил свежему дуновению, и просто сказал:

— Мне приснился странный сон…

И вздрогнули все.

Сразу сжалось сердце от предчувствия страшной боли. Да, сон. Был сон.

И Влад понял, всхлипнул, опуская голову, и его губы задрожали:

— Вот, значит, как…

Мы снова сели на скамейку, и долго молчали, глядя на пожелтевший и проржавевший мир вокруг. Такой же обветшалый, как мы, такой же никчёмный. И уже не знаю, что дёрнуло изнутри, но я вдруг сказала:

— Нужно идти…

Влад взял меня за руку и сжал её ласково и трепетно, улыбаясь дрожащими губами.

— Варя дело говорит, — хрипло кашлянул Константин — Нужно. Предлагаю не откладывать. День-два — и кто-нибудь из нас не сдержится, сорвётся. Предлагаю сегодня в ночь.

И никто не отказался. Не сказался больным и немощным, старым или занятым…

Владик проводил меня до моего выхода из парка. Мы долго стояли в тени большого визуатора, расцвечивающего мир красками рекламы новшеств. Стояли молча, он просто держал мои ладони в своих, и нам не о чем было говорить. Всё уже давно сказано. Когда ещё можно было говорить. До того, как впервые пришли в город танки и нас выгнали из школы на спортивные площадки и сказали — всё. Потом им приходилось делать это ещё не раз, пока новое правительство не приказало взрывать здания…

А потом мы расстались. Просто расцепили руки и я, опустив голову, тихо посеменила по проспекту Буша в сторону дома. А Владик остался в парке. Знаю, что смотрел в след, а, когда меня скрыли здания, ушёл в другую сторону — к себе в гетто.

Пока добралась до своего квартала, солнце раскрасило медными бликами стёкла старых зданий и к своим домам потянулись работники второй смены. Третья уже к этому времени покинула квартал. Я долго стояла в числе прочих между двумя колючими заборами, сужающими очередь до одного человека, перетаптывалась, с трудом умеряя боль в колене, пока пришло и моё время привычно сунуть в окошко блокпоста свой социальный жетон. А потом — всего двести метров по прямой, через заросший брошенный гаражный массив и — дома.

Поднялась на второй этаж, толкнула дверь — давно уже не запирала — и, зайдя, села на табуретку прямо у входа. Так ноги разболелись, что сил не осталось терпеть. Села, начала гладить, шепча про себя древний детский уговор: «У собачки заболи, у кошки заболи, а у меня — пройди». Из лекарств-то дома оставалась только травки, собранные с пустыря возле гаражей, да самогонка, выменянная по случаю почти за бесценок — за томик Дюма, весьма потрёпанный, да не с начала и без конца. Была бы ночь обычной — выпила бы рюмочку, сделала компресс и спать легла, но не получится.

На кухоньке разогрела на плитке тарелку с водой, засыпала туда из пакета социального пайка бульон и сухарики, — вот и ужин. И похлебав немного, поняла, что почти уже готова к сегодняшней ночи — какой бы тяжёлой и страшной она не оказалась. Полчаса провела, сидя на табурете перед часами, глядя, как, вздрагивая, движется стрелка от минуты к минуте, и поглаживая ноющее колено. Когда настало время, с трудом встала и, подхватив клетчатую хозяйственную сумку, вышла из дома.

В магазине меня уже ждали. Охранник у входа не стал спрашивать талон, хоть и видел, что я «доживающая». Сервировщица, раскладывающая в пакеты продукты, не глядя в глаза, украдкой кивнула мне, и занялась другими покупателями. И я пошла между стеллажами, рассматривая то одни, то другие консервы, чтобы для многочисленных камер слежения всё было, как обычно. И, зайдя за крайний стеллаж от всевидящего ока, нырнула в потайную дверь. За ней тянулась вниз тёмная лестница. Но меня уже ждали с тёплым пятнышком света под ноги.

— Осторожнее, ступеньки, — предупредил глубокий мужской голос, едва подрагивающий от волнения.

Мне протянули руку, и я опёрлась — колено всё больше болело, нещадно вгоняя в слабость всё тело. И мы пошли вперёд, туда, где светился выход на свет.

Лестница скоро закончилась подвальной комнатой, где среди беспорядочно стоящих покосившихся от времени и сырости столов и стульев, ждали люди. Родители — отцы или матери — со своими чадами. Сегодня их было много. Большинство лиц уже знакомые, но лишь несколько новеньких. Все смотрят с тревогой и напряжением. Конечно же! Самому отдавать своё чадо детолюбу — зверю, который полвека назад издевался над детьми, содержал их в изоляторах и увечил их сознание, принуждая к богопротивной деятельности.

— Добрый вечер, уважаемые, — негромко поздоровалась я, и в ответ послышался нестройный хор тихих голосов. — Садитесь, пожалуйста. Начнём.

И, когда все расселись по стульям, я тоже опустилась на краёшек старого подранного кресла и на миг задумалась… Но память услужливо сразу вытолкнула наверх нужное.

— Итак… Жила-была девочка. Звали её Красная Шапочка…

Через четверть часа сказка была рассказана и люди в комнате, просидевшие всё это время без движения, выдохнули и лёгкий гул повис в помещении, когда разом все стали двигаться, шёпотом обсуждать и делиться впечатлениями. Я прикрыла глаза и подождала, когда вновь установится тишина. Это раньше, давным-давно, люди были в состоянии держать внимание на учителе целый урок и даже больше, а ныне и это время стало запредельным — рекламные и новостные ролики на одну тему никогда не занимают больше нескольких минут.

— А теперь, — выдохнула я. — Давайте посчитаем. Итак… В этой сказке было… Сколько героев? Мама, Красная Шапочка, Бабушка, Серый Волк и Охотник, получается…

— Пять! — вытянул ладонь почти под потолок молодой папаша в дальнем ряду. И тут же зарделся так, что и при хилом свете подвесной керосиновой лампы, стало видно. И сильнее прижал к себе хмуро сопящего малыша.

— Правильно. А сколько бы их было, если бы Охотник пришёл не один, а с товарищем?

Последний урок — чтение — закончился уже ближе к полночи. Стараясь не шуметь, люди быстро покидали подвал. Уходили через лаз, выходя на уже тёмную улицу, где объективы не могли точно определить их. Я задержалась, стирая со стены последние буквы.

— Варвара Николавна? — молодой человек, с уже спящим ребёнком дошкольного возраста на руках, стесняясь, подступил ближе. — Вы меня не узнаёте?

Я пригляделась, но нет, в свете тусклой лампы черты не казались знакомыми.

— Я Стёпа! Сын Людмилы Тимошиной! Она Ваша была в этой… как её… школе!

— Ох…

Как можно было не понять?! Этот яркий румянец, вспыхивающий словно спичка, при любом стеснении! Эта сивая колючая чёлка — что у него, что у маленького на его плече! Как же я так…

— Помню Люду, помню! — всплеснула я руками — Как она? Поди уже первая категория доживания?

— Померла, — чуть поджал губы Степан. — Давно уже. Почитай, как раз, в год, когда Мишаня родился, — и глазами указал на сивую макушку мирно спящего на плече ребёнка. — Тогда ещё лето было такое… Асфальт плавило.

— Значит, шесть лет, — посчитала я. — Давно, да… А сам ты как?

— Живу, — улыбнулся парень. — Девку нашёл, другую. В замен его мамки. Мамка-то его померла. Как вышла на работу, как положено, на третий день после родов-то, так её и обескровило досуха, вот и… Нужно было кормилицу искать — я и нашёл. А девка хорошая — решил и женой сделать. Сейчас вот дома она со вторым, со своим, сидит, а я сюда. Прослышал, что тута тепереча секты детолюбов место, вот и… А я давно хотел прийти — мать всё говорила, иди да иди, послушаешь, жизни научишься поболее, чем у попов… Она много знала, мамка-то! И без пальцев считала, и бумагу марала закорючками, и даже потешные сказки иногда ночью рассказывала, складные такие, как частушки, только больше грустные или о любви…

Я бледно улыбнулась:

— Стихи.

— Во-во! Она тож так называла. Поинтереснее визуатора было. Странные слова да вроде как похожие концами. Вот я и решил — в секту к детолюбам. Стихи слушать. Как в детстве. А то я слушал, а сын мой, получается, уже и не услышит…

Он окончательно смутился и поправил ребёнка, во сне сползающего с широкого отцовского плеча. И такая любовь сквозила в заботливых ладонях, в мягком касании, что мне защемило сердце. И глаза, поди, стали красными.

— Хорошо, Стёпа, — улыбнулась я. — Будут вам и стихи. А сейчас иди, скоро и мне уходить уже.

Степан блеснул в темноте застенчивой улыбкой и, крепко прижимая к себе спящего сына, ушёл к лазу. А мне осталось стереть со стены последние буквы. «Аз буки веди…»

Сразу от магазина дорога на выход из гетто вела налево, а к тайному лазу — направо. Его давно уже разведали, да вот — не пользовались. Такими выходами можно воспользоваться лишь раз, пока охрана дремлет, а потом уж и не получится — быстро найдут и зальют бетоном. Сегодня, получается, и наступил тот самый — первый и последний раз.

Подхрамывая на больной ноге, насколько возможно тише и быстрее, задворками служб, где чаще всего нет камер слежения, пробралась до мемориала Свободы. И замерла, вжимаясь в стену и усмиряя дыхание.

Здесь всё оставили, как тогда, в далёком две тысяча четырнадцатом году… Как застала нас бремя новой эры, так и замерло тут время. Тогда уже не первый год правительство пыталась проводить мягкие реформы, расформировывая образование, здравоохранение, армию, производство… Но у них не получалось — здравый инстинкт самосохранения в обществе не допускал страшного. Как мы говорили тогда — жестокость законов компенсируется необязательностью их исполнения. И наши тогдашние правители — законно избранные продавцы российской земли — долго пытались уговорить своих новых хозяев, что бы преобразования оставались мягкими, постепенными. Но те не могли ждать. Спустя всего год за последней реформой образования Правительство Российской Федерации подписало капитуляцию в холодной войне. Так неожиданно мы все, без войны, без поражения, оказались вдруг присоединенным Штатом Россия, с правами рабочего посёлка. И первое, что сделали новые хозяева страны — запретили детолюбство. В России она, как известно, была профессиональным заболеванием очень большой социальной отрасли.

— Варя?

Влад встал рядом. Такой же бледный, с воспалёнными уставшими глазами — не легко ему даются эти дни.

— А здесь ничего не изменилось, — прошептала я.

Всё также лежал в руинах квартал, в котором точечно бомбили школу, отказавшуюся от прекращения деятельности. Тогда в ней осталась вся немногочисленная братия учителей и директор. После налёта их уже не смогли найти — видимо, прятались в подвалах, и завалило намертво. А мы… Владик тогда пришёл за мной как раз в тот момент, когда, зная, что ответом на наш ультиматум стало решительное «нет», мы выпроводили из школы всех детей и сели в кабинете директора думать, что же делать дальше. Мы были настроены решительно. Влад забежал в кабинет, швырнул шапку на стол и заорал на всех, что мы сумасшедшие, что на нас натравили авиацию, что нужно уходить… Но мы тогда решили остаться. И обессилив, он рыдал и кричал, что так мы ничего не добьёмся, что невозможно объяснить новым ценность старого. Но мы не слушали. Наверное, потому что ещё не верили, что всё кончилось… И тогда он решил спасти то, что ему было дороже всего. Меня.

Тогда школа была старенькой, требовала ремонта — протекала крыша, скрипели полы, и со стен валилась штукатурка, но мы всегда старались подлатать её к первому сентября. Тогда она была ещё живая, мы чувствовали её дыхание, а теперь… А теперь вокруг блоков обгоревших руин высился колючий заслон — сюда иногда от церковных властей на благие пожертвования привозили на экскурсии от заводов рабочих, чтобы рассказать о пагубном вреде древней секты детолюбов-педагогов, поклоняющихся монстрам, требующим детских страданий, и повысить бдительность граждан перед этой страшной бедой человечества, отнимающих детей и приучающих их к боли напряжённого разума.

Я грустно усмехнулась и, как в девичестве, тряхнула головой:

— Пошли, что ли!

Мы двинулись вдоль колючего забора, обходя по периметру территорию. Тут не было камер. С чего им быть? Этот уголок мира давно стал музеем под открытым небом, он умер, стоял как памятник и людей сюда сгоняли насильно, чтобы показать эту мерзость и, как слепых котят, научить, что значит лоток. Но мы шли добровольно.

За поворотом увидели и Константина и Лизоньку. Они уже почти все ряды проволоки прокусили, чтобы открыть проход. Больше ничто не сдерживало нас, ничто не стояло на пути к прошлому. Для всех оно было мёртвым, это прошлое, потому его никто не охранял. Но мы знали, что это не так… Оно было живым. Просто те, кто уничтожил знание, никогда и не чуяли жизни в его Доме.

Мы ступили с чистого асфальта на раскуроченную землю и вдохнули. И сразу ощутили запах боли. Запах гари. Запах трупов. Его не было, нет — столько десятилетий уже прошло! — но мы знали, что он ещё тут. Как тут все, кто погиб. И тот, кто скоро должен погибнуть.

— Туда, — дрогнувшим голосом позвал Константин и схватился за горло, давя тяжёлый комок, вставший между сердцем и языком.

Я взяла за руку Лизоньку — в темноте ночи он ничего уже не видела, — и повела её за собой по обрушенным балкам и остаткам кирпичной кладки. Выверяя каждый шаг, чтобы и самой не оступиться нещадно разболевшейся ногой, и подружке — бывшей учительнице русского языка — не упасть. Мы перелезали через завалы и у меня подкашивались колени, когда вспоминала о том, что мы ступаем по бывшим жилищам, когда-то окружавшим школу, по домам, из которых так и не успели выбраться люди. И по тому, как прерывисто дышала за спиной Лиза, я знала, что она думает о том же.

А потом вдруг развалины домов кончились — мы вышли на бывшую спортивную площадку. Она до сих пор оставалась завалена осколками домов, раскатившимися слишком далеко, но на ней росла трава. Уже жёлтая, но всё такая же тонкая, лёгкая, удобная, чтобы играть детишкам в футбол. Теперь тут играли разве только дикие собаки.

Ещё чуть и мы были рядом со школой. Обгорелые обломки, уже кое-где занесенные пылью, на которой тонко колыхались почти невесомые растения. А где-то, сквозь щели, прорастал густой бурьян или высилось тонкое, изогнутое деревце.

— Ты чуешь? — тихо спросил Владик, подходя.

— Да.

— Он там! — подняла руку Лиза. Она даже закрыла глаза и отвернулась, чтобы точно понять направление. И не зрение вело её.

— Попробуем через подвал? — крякнул Константин.

Других возможных ходов всё равно не было. Но вспомнив, что тут когда-то остались люди… Было страшно сделать первый шаг к старому входу.

Но всё оказалось ещё сложнее — дверь привалило блоками. Мужчины долго кряхтели, пытаясь сдвинуть хоть на немного каменную балку, но та не поддавалась. Но под балкой оставался проход и может быть…

— Подождите, — попросила я. И, передав руку Лизы, Косте, встала на колени и поползла под балку. Потом пришлось лечь на живот — тело сразу стало замерзать от холодной осенней земли, заломило больные суставы, локти, прижатые к земле, стали затекать синяками и ссаживаться о камни. Но я проползла. И стало ясно, что неслучайно нас сегодня позвал сюда всех один и тот же сон. Дверь прогнила настолько, что едва ударив по ней камнем, я сразу пробила дыру. Ещё раз, ещё.

— Варя, что там?

— Идите сюда!

Спустя ещё несколько минут мы все были на лестнице в подвале. Я и Лиза не подготовилась, а вот мужчины подошли к нашей последней экспедиции основательно. У каждого оказался фонарик. И под тёплые подбодряющие пятна света на стенах и полах мы двинулись вперёд.

Подвал школы ещё в далёкие времена холодной войны собирались использовать как бункер от бомбардировки, потому он почти везде сохранился. Лишь изредка приходилось перелезать через завалы. От стылых камней ломило суставы, от холодного сырого воздуха затекала носоглотка, сердце от перегрузки готово было выпрыгнуть из груди. Но мы продолжали идти. Уже давно Лиза держалась за мои плечи, а я сама — за стены. Потому что идти с каждым шагом становилось всё тяжелее. Немощь заставляла тело дрожать, а ноги подкашиваться от усилий. И все понимали, что либо мы дойдём, либо останемся лежать на полдороге. И, казалось бы, осознавали, что всё равно уже ничего не изменишь, но продолжали идти. Четыре последних педагога брошенной изувеченной школы. Когда-то по разным причинам не оказавшиеся в ней в её день гибели, не разделившие участь коллег, но теперь возвращающихся, чтобы… умереть?

Лиза всхлипнула и судорожно вцепилась в мои плечи, но через мгновение её руки расслабились, и она свалилась у меня за спиной на камни.

— Лиза! Лизонька!

Мы кинули к ней, но уже было поздно. Последняя судорога била тело, и в свете фонарика страшно блестели чуть прикрытые мутнеющие глаза и белая пена на уголках губ. Дыхание Лизы прервалось, и мы замерли, почти не дыша, над её теряющим последнее тепло телом. Я на коленях подползла ближе и опустила её веки. Отмаялась родимая.

— Может, камнями завалим… — неуверенно предложил Влад, но Константин только покачал головой. Да, самим сложно уже. Не выдержим мы.

И, тяжело поднявшись, мы снова пошли вперёд. Пробираясь сквозь завалы, проползая под низкими осевшими потолками и на каждом шагу поддерживая друг друга. Трудный путь выжимал последние силы.

— Где-то тут. Уже близко, — тяжело откашлялся Константин.

Его заметно поколачивало, но он держался. А вот мне казалось, что потолок давит на меня и воздух вокруг пытается стиснуть моё сердце — оно то начинало частить, быстро-быстро отбивая молоточком в висках ритм, то словно попадало в воздушную яму, спотыкаясь на бегу.

Влад потеснил Константина, с самого начала идущего первым, и двинулся в полуразрушенный проём. Как бывший физкультурник, он знал эти коридоры лучше — где-то тут был лыжный склад.

Мы ещё долго плутали в каменном лабиринте, в свете фонариков двигаясь на ощупь, боясь оступиться и запутаться в тяжёлом сыром воздухе. И — пришли…

В какой-то миг стало ясно, что фонарики больше не нужны. Впереди едва-едва, но теплился живой огонёк, похожий на закатный луч солнца. Он лёгким медным сиянием зависал в воздухе, приплясывая на камнях и стенах. И от него веяло живой силой. Древней, мудрой силой.

— Там, — выдохнул Влад, и опустил фонарь.

Дальше мы подходили медленно, боясь спугнуть живой свет. Все трое держались за стены, шатаясь от усталости, и тяжело дышали сырым густым воздухом. Мы пришли.

Он лежал на полу в том малом квадратике защищённого пространства, которое не смог потревожить ни один взрыв. Сразу над закладочным камнем школы. И он был огромен — с большого жеребца-тяжеловеса и бел, словно мел. Не сед — они не седеют, как мы, а бел, как выгорают от возраста серые лошади. Белый, только запылившийся от долгой спячки в руинах.

Большая хохлатая голова сонно лежала на передних — птичьих — лапах, подобранных под себя. Прикрыв серебристо-розоватый клюв и опустив на глаза трепещущие сном веки. Над блестящим под золотистой аурой крупом громадой высились сложенные крылья, а поджатые под себя задние ноги — лошадиные — прикрывал роскошной пышности и красоты хвост.

Мы подходили ближе осторожными шагами и разглядывали Его, затаивая дыхание.

Молочного цвета пёрышки под гривой оказались тонкими и мелкими, такими, что, только встав очень близко, можно понять, что это не шерсть. А косматая грива с прядями серебряных волос, комковато слипшись, лежала на блестящей шее, прикрывая тонкую жилку вены, бьющейся над напряжёнными мышцами. И тяжело ходили ходуном бока, на которых явственно выделялись рёбра над впалым животом.

Влад взял меня за локоть и, помогая отодвинуться от стены, подтолкнул вперёд.

— Иди, Варя… — зажатый хриплый голос срывался в звон от волнения. — Он же… с жрицами только…

И меня настигло понимание, что да, я осталась последней из женщин нашего поколения. Последней жрицей этой школы.

Шагнула ближе и опустилась на колени. Не потому, что так надо, нет. Потому что ноги не удержали. Но он меня учуял. И поднял веки.

Большая птичья голова поднялась с лап, осмотрелась, по-вороньи, то одним, то другим глазом, поворачиваясь к нам. В мутных жёлтых, словно апельсины, глазах появилась ясность. И защёлкал-зацокал костяной клюв.

— Не понимаю, — растеряно улыбнулась я.

Последний вздохнул, почти по-человечески и потянулся ближе. Огромная голова легла мне на колени, но оказалась невесома, словно котёнок приполз погреться. Последний закрыл глаза и быстро коротко пощёлкал клювом, трясь скулой, словно напрашиваясь на ласку. Я опустила ладонь на серебристый хохолок и аккуратно стала расчёсывать перышки на широком лбу. Ладонь дрожала, губы тоже, и всё мне казалось, что бока у Последнего ходят слишком часто, как бывает у стариков, когда сердцу тяжело. И ещё… Золотого сияния, вроде, стало меньше. Я гладила, Последний мелко подрагивал и горячие дыхание порой вырывающееся из костяных ноздрей опаляло мне ладони. Колени стыли, но подниматься на ноги уже не хотелось. Да и знала я, что уже не встану. И обратно не дойду.

— Последний, — прошептал Константин над моим плечом. И, кажется, заплакал.

Сначала Влад, потом Костя подошли с обеих сторон и сели рядом. Потянулись вздрагивающими ладонями к тусклым перьям под золотистым сиянием. Тронули — Последний вздохнул; стали медленно гладить — он поёрзал головой на моих коленях и вдруг, завалившись на бок, потянулся, распрямляя крылья и напрягая до дрожи мышц лапы. У меня сердце оборвалось — показалось, что судорога. Но он тонко, просящее поцокал языком, и выдохнув, я снова стала гладить подрагивающую хохлатую голову.

Мы почёсывали мелкие пёрышки, гладили косматую гриву и ласкали пушок под громадой крыльев, а Последний стиснул клюв и мелко дрожал, судорожно перебирая передними лапами и порой стискивая в когтях камни разрушенного пола.

— Не умирай, — с болью в голосе просил Константин, гладя белый бок. — Как же без тебя?… И так сплошная беспросветность. Не видно края в темноте вокруг. Как мы без твоего света? Света пытливости, света мудрости? Как без твоей силы торить новые пути? Как?

Но Последний его уже не слышал. Тонко подрагивали натуженные жилы, горячий воздух лился мне на руки, и дрожали веки. Последний жалко всхлипнул, из напряжённого горла полился то ли стон, то ли сдавленный крик. Бока заходили ходуном часто-часто и вдруг опали. И всё замерло.

Я ещё гладила пернатую голову, ещё покачивалась, будто баюкала, а Последний уже умер.

И на наши руки осаживался золотистый свет, въедаясь в кожу бронзовым загаром.

Мы плакали.

Трое стариков, проводивших в последний путь ещё одного, Последнего. Чья память хранила всё содеянное с дней самого первого пытливого «кто я?». Чья сила была проводником наших куцых разумов в мир совершенного знания. Без чьего защитного крыла ни одно знание не было бы обретено — так губителен для человека свет Божественной силы, той, которая единственно Знание. Последний… Он долго ждал, когда вернуться в его храм люди. Но оказалось слишком поздно. Для него. Да и для нас.

Влад включил фонарик и вставил его рукояткой в щель на полу — не свеча, но нам и так сойдёт — и сел возле, грея мою измученную долгим походом спину. А Константин опустился на камни напротив, и, положив руку на белый замерший бок, опустил голову на грудь.

Я так и не спихнула с колен груза. Сидела, гладила тонкий хохолок. И молчала. Все мы молчали. Тишина казалась воплощением самой смерти, и прерывать её, входящую в свои новые владения, было кощунственно.

Первым замер Константин. Словно понимая, что нас нужно оставить одних. Выдохнул и оплыл, падая лицом на собранное крыло. И мы остались сидеть в тишине, согревая друг друга. Не о чем было разговаривать — всё уже давно переговорено. Он сотни раз попросил прощения, я тысячи раз простила. И в глубине сердца десятки раз поблагодарила за то, что спас тогда мою жизнь ценой моей совести. Ведь, что ни говори, а живая я сделала немало. И за прошедшие десятилетия многим, кто в тайне ходил в секту, успела передать и основы арифметики и чтение, и письмо… И можно теперь жить надеждой, что однажды, много лет спустя, люди, сумевшие это сохранить, найдут мой маленький клад — библиотеку школьных учебников, хорошо спрятанную в подвале старого магазина. Но смогут ли понять, зачем нужно оно — знание? Теперь, когда не осталось Последнего?

А потом погас фонарь. Дешёвый, простенький фонарик, не прослуживший долго, но достаточно, чтобы помочь в последнем пути. Он мигнул раз, другой, погас, и тут же тяжело навалился мне на спину Влад. Упал рядом, распластался в темноте по камням. Всё такой же близкий и любимый. Друг мой сердечный…

И только тогда я заплакала.

23-24 января 2013

КАСТИНГ

— Закончили перекур! — режиссёр нервно дёрнул узкой белой рукой, заставляя команду покорно бросать бычки и бодро семенить с балкона обратно в каминную комнату под конвоем.

Но, как не торопились, а РемейАбрамович всё равно подгонял:

— Быстрее, быстрее! — почти стонал он.

Утомлённая команда старалась, как могла. Уже восьмой час шёл «аврал» с этим проклятым кастингом, и люди от усталости совершали ошибку за ошибкой. И режиссёру приходилось всё чаще закатывать показательные истерики. Не своим, нет. А вон тем, суровым бритоголовым тумбочкам в чёрных костюмах с тонкими проводками, ведущими от воротов к наушникам. Эти, в отличие от съёмочной бригады, менялись каждые два часа. Стояли атлантами, подпирая широкими спинами стены, и взирали на всё сквозь чёрные очки с выражением полной окаменелости. Только один из них не сменялся. Бульдог. Эдакий мордоворот, посмотрев на которого можно было явственно услышать в голове щелчок карабина, отстёгивающего поводок от строгого ошейника. Вот он обычно и отзывал РемейАбрамовича в сторонку после каждого косяка и неслышно окружающим интересовался о причинах задержек. Тогда мы все очень быстро вспоминали, что режиссёр наш всегда говорил, что настоящим режиссёром может быть только тот, кто побыл в шкурке артиста, сценариста, оператора — да всех, кто входит в его команду! Потому что РемейАбрамович закатывал не просто истерику, а Истерику с большой буквы! С размахом! От души! С настоящим похрюкиванием хорошо вошедшего в роль лицедея!

— Да как вы смеете! — визжал он. — Это же искусство! Это же кино! Это же высшее мастерство, мать вашу, а не какая-то там вам михалковщина! Да это уровень, которым будет гордиться отечество! А вы… А вам… Да это не косяк, я говорю! Это — шедевральная находка!

Бульдог откатывался, а режиссёр, приподнимая парик и стирая с лысины испарину, рявкал уже в нашу сторону:

— А ну!

Работали. Исправляли, делая вид, что так и должно было быть. Свет не там? Так это — находка! Оно одомашнивает быт Президента! Подбородок затенён? Находка! Делает его более солидным на экране! Речь зажевало? Находка! Он сразу кажется более утомлённым, а значит — думающем о народе в поте лица своего!

РемейАбрамович в который раз уже за сегодня, не стесняясь и не беспокоясь о будущих шутках, стянул свой нелепый парик, делающий его похожим на стилягу прошлого века, протёр лысину и выдохнул в сторону помощника у входной двери:

— Давай шестого!

Данька кивнул и расторопно вылетел за дверь, громогласно оповещая:

— Шестой! Кто шестой в списке? Куда тебя, твою…? Сюда иди! Ну!

И когда в дверь шагнул новый претендент на роль двойника Президента, мы утомлённо только отметили, что актёр хорошо подготовился. И походка отточена, и взгляд как нужен. Видно, что много работал, вживаясь в образ. Жаль только, что это не понадобится. Сегодня у нас для него только сидячая роль говорящей головы. Мужику быстро объяснили диспозицию:

— Обращение к народу выучил? Итак. Ты — дома, у себя в изоляции, в родном особняке. Тебе тут всё знакомо. Тепло, уютно, спокойно. Ты, — РемейАрамович ткнул его пальцем в грудь: — сидишь тут, — ткнул пальцем в кресло: — и говоришь речь, которую передадут по всем каналам. Ясно?

Актёр коротко кивнул.

РемейАбрамович дождался, когда он расселся в кресле, и снова начал гонять нас.

— Вальдемар! Камин! Камин, ягодицам твоим крапивы! Я сколько раз говорил — цвет должен быть домашним! Ни алым, ни жёлтым, ни рыжим! До-маш-ним! Что в этом слове тебе непонятно, м? Лариса! Тончик! Тончика больше! Я не вижу скулы! Они должны быть такими же выразительными, как… как… — он сжал в воздухе руками что-то округлое и, нахмурившись, рявкнул — как твои сиськи! Гоша! Гоша, язви тебя в печёнку! Где свет?! Нет, не такой свет! Где ласковый свет из окна этого дивного особняка?!

Окна тут никакого не было. И особняком это место никто бы не назвал. Минус четвёртый этаж непонятного, но явно дорогого здания, стоящего на отдельной территории с устроенным сафари с дикими животными. Сюда всех — и наших, и артистов, и даже самого РемейАбрамовича, и весь необходимый инструментарий — привезли вчера для проведения тайного кастинга на роль двойника Президента. Всё приготовили для этой спешной суперважной работы заранее — и комнату, и речи обращений. Вот и вкалываем. Как ни на жизнь, а… чёрт знает почему, короче, вкалываем. РемейАбрамович сказал — надо!

— Поехали! — наконец, совсем не по-гагарински простонал РемейАбрамович.

И мы поехали. Мотор!

— Дорогие россияне, — растроганно забормотал очередной кандидат, смотря строго в камеру. — Пандемия всё-таки захватила мир! Начав с тропической зоны, она страшными волнами смертей катится по всей планете! Потому рекомендуемый режим самоизоляции мы переводим в режим самокарантина! Это означает, что каждый должен будет не только самоизолироваться от окружающих, но и существовать в полной автономии от государства! Мы закроем школы, магазины, больницы ради остановки пандемии, но не зачем беспокоится — для вашего удобства открываются новые интернет-порталы налоговой службы и банки для оплаты постоянных платежей и штрафов! Мы надеемся, что все вы, дорогие россияне…

Слушали в пол-уха. Хватало работы. Камин — будь он неладен! — был не электрический, зараза, а самый настоящий, и проблем доставлял ого-го! То трещит не вовремя, то гаснет, то с силой загорается, давая зловещий красный отблеск на выразительные скулы двойника Президента.

— Готово, — выдохнул РемейАбрамович, протёр красные слезящиеся от переутомления глаза и вымученно улыбнулся кандидату, выжидающе смотрящему на него: — Вы, э-э-э, шестой, да? Неплохо, совсем неплохо! Торжественно так, но без излишнего пафоса. Отличная работа, да.

Кандидат расплылся в улыбке, расправляя плечи, и тут же перестал быть похожим на Президента. Знакомым таким повеяло в зале чувством — ликования соискателя на собеседовании на хорошую должность…

— Вы проследуйте вот в ту комнату, — режиссёр махнул рукой в уже известном нам направлении, куда каждый раз «тумбочки» Бульдога после отснятого материала уводили кандидатов, — Вас товарищи тут проводят… Подождёте там, а мы всех просмотрим и решим — кто нам подходит. У вас есть… есть талант! Есть шансы, есть!

Успокоенный актёр, раскланиваясь и улыбаясь, без тревоги проследовал за молчаливо показывающим дорогу охранником. А РемейАбрамович кивнул Даньке — седьмой!

И снова — свет, камера, мотор.

И снова в кресле Президент, вещающий народу очередную речь.

И снова — работаем.

— Дорогие россияне. Пандемия вышла из-под контроля. Потому мы просим всех проследовать в приготовленные заранее для вас подземные убежища! Очень тяжело оставаться нам, высшим государственным служащим и руководителям больших корпораций наверху, но мы выдержим, верьте в нас! Миллионы погибших насчитывают большие страны. Наши заокеанские друзья терпят большие убытки! И мы, конечно, не можем просто так отсиживаться, когда весь мир сражается с пандемией! Хотя у нас тоже за последние полгода большие потери. Хотя мы ежедневно теряем детей и стариков, но мы-то знаем, что Россия — великая держава и справится с любой напастью! Потому мы посылаем свою гуманитарную помощь в страны, которые…

— Отлично! Отлично! — РемейАбрамович приподнял парик, пошарил рукой по карманам в поисках платка, и не найдя, протёр лысину и лоб париком. И задумчиво сунул его в карман брюк, из которого торчал уголок платка. — Давайте восьмого!

— Дорогие россияне! Уже год, как мы находимся в полной изоляции. И этот прекрасный срок мы предлагаем отметить как торжественный праздник Новый Год! По интернету для тех, кто успел оплатить коммунальные платежи и налоги будет целые сутки вещать развлекательный канал «новогодний»! С праздником! С Новым Годом карантина!

Когда этого кандидата увели, РемейАбрамович вытянул из кармана парик, долго задумчиво смотрел на него, а после механически вытер им лысину и снова сунул в карман.

— Следующий! — распорядился он.

Кандидат номер девять по сценарию был уже не в президентской привычной «тройке», а в лёгком костюме химзащиты.

— Так, так, — нахмурился РемейАбрамович. — Напоминаю! Проходите, садитесь, стягиваете с головы этот… как его… вот эту хрень с очками! Глубоко вдыхаете, словно давно не дышали нормальным воздухом. С радостью, в полную грудь! И потом говорите. Всё ясно?

Кандидат был понятливым. Впрочем, кажется, сюда только таких и брали. Всё-таки президентский кастинг! Не хухры-мухры! И зарплату обещали отличную…

— Дорогие россияне! — кандидат говорил глухо, словно осипший, но это уж точно была — находка! — Уже два года, как человеческий род поставлен на грань выживания. Но за это прекрасное время мы смогли перевести цивилизацию на новые рельсы! Я с гордостью сообщаю, что передам своему внуку в правление великую страну, в которой раньше, чем в других странах мира были реализованы самые смелые стратегии развития! Только у нас поголовное чипирование населения! Только у нас бюджетная программа эвтаназии! Особые родильные дома для женщин, специально отобранных для воспроизводства рабочей массы! Отличные подземные города и производственные базы. Рациональные дома-соты, в которых рабочий человек после тяжёлого дня может найти всё необходимое — матрац, влажные салфетки, одноразовую посуду, очки виртуальной реальности и брикеты с синтетическим питанием! Лагеря досмотра для маленьких детей, позволяющие их родителям и старшим братьям трудиться, чтобы оплачивать налоги! И лагеря для пожилых людей, уже не способным трудиться, ходить и есть самостоятельно, но ещё не выходящим на пенсию по возрасту! И пищевые комбинаты, создающие правдоподобные продукты питания для трудящихся! Не волнуйтесь за нас — работающих на поверхности земли, на тропических островах и в особых ограждённых зонах, в страшных, катастрофических условиях развернувшейся здесь пандемии! Мы всегда будем защищать ваши интересы! И нас будут хранить ваши молитвы! Дорогие россияне…

РемейАбрамович сел на журнальный столик, нахохлился, красными глазами смотря за кандидатом, лихорадочно снимающим пропотевший костюм. И покосился на Даньку:

— Всё?

Данька, сонно лупающий глазами возле двери, вяло кивнул — всё. Всех отсняли.

РемейАбрамович сглотнул и покосился на стоящие у стен равнодушные «тумбочки». Сунул руки в карманы, поднял плечи и сразу стал похож на еврея, идущего в газовую камеру. Примирившийся, уставший.

Дождался, когда кандидата почти под ручки с улыбками увели, и поднял взгляд на подошедшего Бульдога.

— Нам куда? — просипел он. — Туда? — и кивнул на дверь, в которую выводили кандидатов на двойников.

Бульдог впервые усмехнулся, покосился на нас. У кого из рук провода полетели, у кого бумаги, а кто, хватаясь за сердце, осел по стеночке.

— Зачем же, — вкрадчиво сказал Бульдог. И голос у него оказался такой… словно воронённый ствол с глушителем. — Они уже отработанный материал. Обращения сняты на два года вперёд. Но… кто знает, что ещё потребуется. Если вдруг что-то пойдёт не по плану. Нам придётся снова отработать такие обращения. И если дублёров сейчас найти или сделать несложно, то вот так… — он абстрактно повёл рукой по воздуху, — чтобы настоящее искусство, чтобы не михалковщина какая, а мастерство… В общем, уважаемый Еремей Абрамович, вы нам ещё понадобитесь. Вы и ваша команда. Хорошая команда, я бы сказал! Поэтому вот… — он протянул оторопевшему режиссёру стопку тонких пластиковых карт, — ваши чипы. Третий уровень. Товарищ, — он взглядом подозвал одного из своих «тумбочек», — проводит вас. После вживления вас переведут в одну из тропических зон, уровня комфорт-плюс. Думаю, не надо объяснять, что обсуждать здесь произошедшее не стоит. Впрочем, — он усмехнулся. — Там, где вы будете, все будут такие — хорошо поработавшие для полного переформатирования планеты.

— Но… — подскочивший Данька смотрел широко раскрытыми глазами. — Вирус же! В тропиках же! Самое опасное место!

Бульдог со скучающим видом оглядел юнца, усмехнулся и, отвернувшись, пошёл из зала. Той же дорогой, что уводили актёров.

РемейАбрамович дёрнул своего помощника за рукав и зло зашипел ему в лицо:

— Дурак!

Оглядел нас всех уставшим, постаревшим взглядом, и дрожащими руками собрал со стола листы сценария. И мы тоже все засуетились. Ведь товарищ «Тумбочка» в дверях ещё ждал…

23 апреля 2020


Оглавление

  • ПОБОЧНЫЙ ЭФФЕКТ
  • СОМНИУМ
  • #ЯЖЕМАТЬ
  • ПОСЛЕДНИЕ
  • КАСТИНГ