КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 463826 томов
Объем библиотеки - 671 Гб.
Всего авторов - 217552
Пользователей - 100961

Последние комментарии

Впечатления

kiyanyn про Щепетнов: Олигарх (Альтернативная история)

Ну все, очередной заболевший Украиной головного мозга. Киселев, Соловьев, Скабеева и Щепетнов :)

Всё как всегда - все украинцы - бандеровцы, всех расстрелять, язык запретить, территорию превратить в море :)

Кастрюлька на голове - она всегда кастрюлька, даже если ее вывернуть наизнанку. Только тогда еще хуже - мозг ручками передавливается...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Броуди: Начальный курс программирования на языке Форт (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

С этой классической книги начинали знакомство с Фортом большинство форт-программистов мира. Кто хочет освоить Форт обязательно должен начать именно с этой книги.
Правда, она несколько устарела - соответствует стандарту Форт-83. Я выложу версию, соответствующую стандарту ANS Forth 94, но она на английском языке. На русский, к сожалению, до сих пор не переведена.

P.S. Если в процессе или после прочтения книги вы будете изучать стандарт ANSI на язык Форт, то столкнетесь с некоторым расхождением в терминологии. Стандарт написан так, чтобы максимально не зависеть от конкретной реализации. Книга же ориентирована на 16-битную Форт-систему с косвенным шитым кодом.
Но большинство примеров будут работать и на современных 32-битных Форт-системах.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Sasha-sin про Скляренко: Далёкие миры (Боевая фантастика)

Типичная ерунда. Когда куча нейросетей и денег. Герой бе характера и не шибко умный, Он не может быть умнее автора. И вообще все пресно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Micro про Якубович: Война Жреца. Том II (СИ) (Фэнтези: прочее)

Отсутствует Глава 2.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ТатьянаА про серию Поймать судьбу за хвост

Чистой воды графомания. Избитый, многократно переваренный сюжет: земная девушка, самостоятельная и высокоморальная, влюбляется в неземного мага; множество разных проблем и непонимания (плюс у девушки открываются необычные способности, плюс обучение в магической Академии, где этот маг, конечно, учитель), в итоге все женаты и счастливы.

Русского языка автор не слышала никогда: повсеместно "под девизом", "из разряда", "от слова совсем", "типа того". "Мечтательно зажмурила глаза", "Решительно тряхнула головой", "изнывала от любопытства","до боли желанный". А также "непонимающий взгляд", "со школы, обычно, ходила...", "соскучилась по тебе, по нас", "одеть нечего", "неторопливо кушающих Алексов". Кофе "заваривают". Авторская находка: "Любопытство точило зубы о нервы, я стискивала зубы..."

В общем, сплошная Вики Весенняя...

«Не ходил бы ты, Ванёк, во солдаты...»

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Макароны по-флотски (fb2)

- Макароны по-флотски 1.46 Мб, 352с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Юрий Юрьевич Завражный

Настройки текста:



Юрий Завражный МАКАРОНЫ ПО-ФЛОТСКИ


Флибустьер Юрий Росс

Юрий Завражный


МАКАРОНЫ ПО-ФЛОТСКИ



© 2018

От автора

«Макароны по-флотски» – это действительно сборник рассказиков. И он действительно в печатном виде нигде не публиковался. Поэтому под очередным выложенным рассказиком или стишком я так и пишу: «из ненапечатанного сборника «Макароны по-флотски». Оно всё в Интернете висит, но на бумаге пока не было.

Идея писать такие рассказики посетила мою «боевую рубку» году примерно так в 1993-м. Тогда я помаленьку начал что-то кропать, ковырять, делать какие-то наброски... а в 97-м, перед самым уходом на яхте «Тарпон» на Командоры (я к тому времени уже два года как ушёл с действующего флота), наш штурман Валера Сердюк подарил мне книжку Покровского «Расстрелять!..»

И я приуныл. Потому как решил, что Покровский меня всё равно переплюнул, опередил и вообще. Однако друзья приказали мне не вешать нос и нормально писать свои рассказики – мол, у тебя получается не хуже. Ну... не знаю. Пишу помаленьку. Их уже много набралось, этих рассказиков. В первых трёх сборниках «В море, на суше и выше (Покровский и братья)» некоторые были напечатаны, но, конечно, не все и не этой редакции; кроме того, есть и свежачок. Коллекция пополняется. И задумок ещё хватает.

В 2002-м судьба сделала мне подарок в виде пусть и короткой, но очень интересной встречи с Покровским в Питере. Александр Михайлович угощал вкусным красным вином и говорил, что писать нужно обязательно, и чтоб непременно было смешно. Он прав: жанр трагикомедии рождён в России, и это лучший жанр из всех существующих (во всяком случае, мне так представляется). А ещё я знаком с несколькими такими же, как я, и мне кажется порой, что они пишут лучше. Например, Максим Токарев, Олег Рыков и ещё.

Рассказики в сборнике условно поделены на три части, а то раньше лежали как попало, словно пьяные лейтенанты в день выпуска. Читайте на здоровье. Возможно, что-то вам понравится. Я старался. Тема военного флота неисчерпаема.

Да, и ещё. Некоторые рассказики... м-м… как бы это сказать… немножко «с приветом». Ну, ничего не поделаешь. Уж так написаны.

Поначалу их планировалось ровно девяносто шесть, включая предисловие – как градусов в шыле. Уже больше. И, наверно, будет ещё.


Ваш Флибустьер Юрий РОСС,

корветтен-капитан, или просто

Юрий Завражный

Камчатка


Часть I. ЗАВТРАК

БЕЗ ВИНЫ ВИНОВАТЫЕ

Курс молодого бойца позади. Я выстрижен, я принял присягу, у меня есть противогаз, а также автомат с четырьмя магазинами и штык-ножом. Я одет в уже начавшую белеть брезентовую робу со слегка полинялым форменным воротником-гюйсом и в синий берет; на моих плечах погончики с якорьками, а на нагрудном кармане боевой номер: 11410. Первый факультет, первый курс, четвёртый взвод (или класс), десятый по списку. 11А рота, по-флотски «одиннадцатая-аз».

Я просыпаюсь не оттого, что проснулся. Более того, я уже лихорадочно напяливаю «гады», но ещё продолжаю спать. Когда орут «Рота, подъём!!!», мы вскакиваем, выпрыгивая из-под грубых синих суконных одеял, но при этом каждому из нас ещё что-то снится.

Каждое утро я бегу три километра. Два круга вокруг училища. Оно огромное – не то что в Ленинграде или Владивостоке. Бегать в «гадах» удовольствие ещё то. Зарядка отменяется только если навалится жестокая вьюга-пурга, а такое в Севастополе бывает ничуть не чаще, чем в Неаполе или Хайфе. Вариант: полкруга – и в гимнастический городок. Ряды турников, «козлы», «кони», качать пресс, «Первый комплекс вольных упражнений – начи-най! Р-ряз! Два-а-а!.. Второй комплекс… начи-най!..»

Я ненавижу «гады». Их ещё называют «прогары». Грубые флотские яловые ботинки. Тяжёлые. В них тяжело ходить, не то что бежать. Если будешь тонуть вместе с кораблём, сбросишь ботинки (это запросто ввиду их конструкции), и сразу выплывешь, потому что стал вдвое легче. Они для того такими и придуманы. Но вовсе не для трёхкилометрового бега, а ведь будет и шестикилометровый, только с автоматом и всем прочим...

Умываться! Умываться! Ох… пожалуй, лучшее умывание – это сон.

Я всё время хочу спать. И есть. И спать. Даже больше, чем женщин, которых у меня ещё не было.

Малая приборка. Все расписаны по своим объектам. Дежурная шутка: малая приборка есть равномерное размазывание грязи по объекту, а большая – собирание грязи в кучки. Через пятнадцать минут рота блестит. Блестят и «внешние объекты» – плац, курилки, аллеи…

Утренний осмотр. Что? Кто это там плохо побрился? У кого там засаленный «гюйс»? Почему роба грязная? Боевой номер отрывается… пришить немедля! Три минуты, время пошло! Бегом!!!

Командир роты – капитан-лейтенант Сазонов Серафим Григорьевич. В меру строгий, в меру добродушный, очень небольшого роста. Он нам нравится, и мы уверены, что наш – самый лучший в Системе. Вот просто нравится он нам, и всё тут. Как и старшина роты Игорь Головко, который уже на третьем курсе. Другие командиры рот и старшины почти все имеют клички (часто очень обидные), а наши – нет.

Начальник факультета. Капитан первого ранга Головаш. Пал Петрович. Говорят, он был одним из самых лихих командиров кораблей Черноморского флота. Мы его страшно уважаем и прощаем ему даже сигареты «Новость» (точнее, бычки с обжёванным белым фильтром), которые он, не докурив, бросает возле центральной клумбы. Из клумбы торчит пьедестал с покрашенным бронзовой краской бюстом адмирала Нахимова. На него новоиспечённые лейтенанты всегда натягивают майку-тельник. Старая традиция, с которой бесполезно бороться. Неужели случится чудо, и я тоже когда-нибудь стану лейтенантом?

Я очень хочу спать.

– Здравствуйте, товарищи!

– Здра!!! Жла!!! Тащ!!! Тан!!! Пер-Ранга!!!

– Вольно.

Всё училище выстроено на плацу перед жилым корпусом. Три факультета. Наш, корабельный, в центре. Слева – второй противолодочный; справа – третий, береговой ракетный. Все орут приветствия своим начфакам.

Роты маршируют на завтрак. Первыми с плаца уходят «пятаки», потом четвёртый курс, третий… мы последними. 11-я рота и 11А. В одиннадцатой сто с лишним человек, в одиннадцатой-«аз» – шестьдесят три. Точно так же последними покидают плац 21-я и 31-я роты.

Наш молдаванин Ваня Кристя умудряется спать прямо на ходу – рота идёт на камбуз, а Ваня спит в топающем строю. Я так не умею, и мне жутко завидно.

Первокурсники за завтраком съедают всё дочиста. Тарелки и кружки можно не мыть. Самое волшебство – это (о-о-о!) масло и сахар…

Три пары до обеда. Высшая математика, высшая физика, теоретическая механика… морская практика, уставы, кораблевождение, иностранный язык, оружие массового поражения, тактика морской пехоты... ещё что-то... начертательная геометрия, история флота и (о, ужас!) история КПСС. Лекции, летучки, семинары, практические и лабораторные работы, расчётно-графические задания… Физподготовка, конечно. Это единственная дисциплина, на которой не поспишь. Нас бегают, прыгают, ползают, плавают, дёргают и крутят на турниках. А в аудиториях минимум половина банально дрыхнет.

Потому что страшно хочется спать. Организм вырабатывает такие позы для сна, чтобы это не заметил преподаватель. А преподаватели прекрасно видят всё – они тоже когда-то были курсантами, почти все за редким исключением. Они нас понимают, но постоянно будят – чаще вежливо и тактично, но иногда и с изощрённым садизмом, на который способен только капитан первого ранга, бывший герой-подводник Краснознамённого Северного флота. Ибо: учиться, учиться и ещё раз учиться.

Я начинаю понимать, что если бы я пошёл в студенты, я бы не дотянул и до второго курса. А здесь меня дотянут. Заставят. Конечно, при условии, что я сам этого хочу.

А я хочу. Хочу стать офицером Военно-морского флота. Я сплю на предпоследнем ряду в гулкой аудитории; идёт лекция, и сейчас мне абсолютно безразличен предмет. Просто это такая аудитория, где можно выспаться. Потом выучу, разберусь как-нибудь… перепишу у кого-нибудь конспект... на сампо… о-о... снова выключился.

Если жарко, то перед обедом купание. Всё училище (которое мы промеж себя именуем «системой») строем повзводно марширует на водную станцию. «Первая шеренга – в воду!» Что-что, а уж купаться я люблю. И с удовольствием сдам за кого-нибудь зачёт по плаванию – благо, преподаватели нас ещё не очень хорошо помнят в лицо всех поголовно. А кто-то за меня сдаст подъёмы переворотом на турнике. Турник я ненавижу.

Обед!!! Благословенное мероприятие, делящее день пополам! Мы смачно уписываем капустный бигус («рыгу овощное») и перловку-РБУ (реактивная бомбомётная установка), набивая свои вечно голодные животы, и запиваем сладким флотским компотом… А после обеда будет адмиральский час – аж целых сорок минут можно спать, и никто тебя не тронет, если ты не забыл разуться прежде чем бессильно рухнуть на свою заправленную с утра койку.

В ротном помещении шесть кубриков, в кубрике примерно по двадцать человек. Человек? Хм... Курсант – существо неодушевлённое. Уж во всяком случае, курсант первого курса.

После обеда – сампо, то есть самоподготовка. Классы первого курса – в одноэтажном «карасятнике», все остальные в огромном учебном корпусе номер один. А там и до ужина недалеко. За забором училища орут павлины. Там санаторий, там другая жизнь. Там холодное пиво, игривые девочки в обтягивающих джинсах и тёплое море. Первокурсник из этого всего имеет право только на море, и то лишь во время организованного купания, а также при сдаче зачётов по плаванию и нырянию. Ах, да, ещё в мечтах.

После ужина – вечернее сампо. «Учиться военному делу настоящим образом!»

У меня не идут точные науки. Я по складу ума гуманитарий. У меня работает только правое полушарие, а левое – так, чуть-чуть и в треть накала. Система направлена на то, чтобы моё левое перестало сачковать. Без точных наук флотского офицера быть не может. Поэтому сампо первокурсников контролируется особо. Фиксируют и право-, и левосторонних.

На вечернее сампо неожиданно приходит «пятак» по имени Саша (фамилию уже не помню). Ему нужен «буратино». Я уже знаю, что такое «буратино», я согласен. Саша договаривается со старшиной класса, и вот я уже в учебном корпусе номер один, в 152-м классе, среди полубогов, которые вот-вот наденут лейтенантские погоны.

Саша пишет дипломный проект, а к нему полагается четыре ватмана с чертежами и рисунками. «Буратино» – это тот, кто умеет хорошо чертить и рисовать. Я умею, и вот я здесь. Я рисую Саше крылатую ракету «Термит», траекторию полёта и функциональную схему системы управления. Карасю-первокурснику всё это пока недоступно, но это безумно интересно. Я задаю наивные вопросы, мне великодушно объясняют. Если заходит проверяющий офицер, меня хитрым образом прячут. «Буратинизм» – это тоже традиция; она не поощряется, не приветствуется, но она существует, и никакие особисты-контрразведчики это вопиющее нарушение режима секретности никогда не пресекут.

Всего я за пять лет нарисую три диплома и семь курсовиков, не считая своих. Но я этого ещё не знаю.

Потом будет вечерний чай (о, да продлятся годы того, кто его придумал!), вечерняя прогулка вокруг училища строем под гулкий барабан; вечерняя поверка и…

И – СПАААААТЬ!!!...

Я хочу субботы.

В субботу нет физзарядки, сразу малая приборка. В субботу нет послеобеденного сампо, а есть большая приборка. Всё ж хоть какое-то разнообразие. А ещё в субботу есть увольнение в город с 18.30 до «нулей» – это при условии, что у тебя нет задолженностей. А они, как правило, есть, так что милости просим на вечернее сампо, где тебя сто раз проверят и зафиксируют. А к 21.00 ты, так уж и быть, можешь пойти в клуб и потанцевать там с девочками-студентками (если, конечно, они захотят танцевать тебя, карася несчастного, у которого одинокая галочка на рукаве, и у которого ночь заканчивается в полночь по команде «Отбой»).

В воскресенье подъём на час позже; на завтрак два (целых два!) варёных яйца и увольнение с 14.00 (всё так же, до «нулей»), но перед этим нам непременно придумают что-нибудь массовое. Например, марш-бросок всему училищу, повзводно, шесть километров по жаре и в полной выкладке (о, это отдельная песня свихнувшегося пингвина над бухтой Стрелецкой). Или массовая гребля первого факультета. Или ещё что-нибудь. Мозоли от турника и шлюпочных вёсел сойдут только через несколько лет после выпуска, а следы на ладонях останутся на всю жизнь...

Я карась, но я хочу стать офицером флота. По окончании первого курса меня ждёт практика – железный крейсер «Дзержинский», шлюпочный поход по солёным волнам и полк морской пехоты в бухте Казачьей. А потом, после краткого отпуска, я пришью на левый рукав под звёздочкой вторую жёлтую галку.

А пока я – без вины виноватый. «Есть три наряда вне очереди!»


ПРИПРАВА ТАКАЯ

Стучат ложки.

Лёгкий гомон порхает над столами. Курсантики обедают. Святое время.

Первое, второе. Третье – компот. Там даже есть сахар. С этим строго, хотя общеизвестно, что начальник училища – целый адмирал – ворует жратву у курсантов. Не сам, конечно. У него для этого есть жирный боров с тоненькими усиками, начальник продчасти майор Мусаев. Всё это вскроется уже потом, аж через шесть лет, кого-то очень сильно посадят, кто-то получит инфаркт, но мы об этом не узнаем, мы уже будем разбросаны по флотам…

А пока мы упоённо двигаем челюстями, стараясь при этом не чавкать. Чавкать – дурной тон. Мы – будущая интеллигенция флота, специалисты широкого профиля, штурмана-артиллеристы-ракетчики-противолодочники. В перспективе – командиры кораблей, дивизий, бригад. Командующие флотилиями и флотами. Адмиралы. Главкомы.

Будущие главкомы ежедневно стучат ложками, набивая тренированные желудки жёсткой перловой кашей РБУ.

Но РБУ – это на второе. На первое – настоящий флотский борщ. Такой борщ не в состоянии сварить никакая домашняя хозяйка, если она только не служила три года коком на крейсере. В противоположность перловке борщ – это вещь. Жаль, что без сметаны.

Борщ равномерно разливается по тарелкам. В одной из тарелок – жирный рыжий таракан. Плавает. Усатый. Вернее, усатая – ибо самка, тараканья женщина, окончательно и безвозвратно беременная, с контейнером. Дохлая, конечно, потому что неосторожно упала в горячее и сварилась. Хозяин тарелки тупо смотрит на погибшее животное, скорбя о её потерянном потомстве и о своём потерянном аппетите.

– Что такое?

Это начальник политотдела. Сокращённо – начпо. Кап-раз. Он ходит вдоль столов и глядит сверху. Присутствует на обеде. Демонстрирует отеческую заботу. Типа – всё ли нормально? Прекрасно знает, что курсантская жратва уходит налево, что порции слегка не полновесные… Много чего он знает. И сам с этого имеет, кстати. Не может быть, чтоб не имел. Но должность обязывает присутствовать, вот он и присутствует: ходит и глядит. Он строг, непримирим и духовно возвышен. У него мужественные и правильные черты лица. Он идейно стоек, он вдохновитель и организатор всех наших побед.

– Вот… тащ тан перранга!

Курсантик возмущённо показывает на тарелку, где посреди борща уныло плавает несчастное насекомое, ровесник динозавров. Плавает, бессильно растопырив рыжие надкрылья и волосатые, как у мамонта, ноги. Он, вернее, она (по-нашему «стасик-тётенька») вылавливается ложкой и отправляется под глубоко посаженные и старательно нахмуренные очи начпо. Но – не успевает.

Стремглав подлетает, подстёгиваемый внутренним чутьём, мичман Ожог – начальник камбуза. Это жуткий дядя, гроза камбузного наряда. У него тигрино-слоновий рык профундо и вращающиеся глаза навыкате. В варочном цеху висит плакатик: «Берегись ожога!». Поэтому от мичмана Ожога курсантики всегда прячутся.

Мичман Ожог точным движением выхватывает тараканиху из ложки двумя толстыми засаленными пальцами.

– Лук, товарищ капитан первого ранга!

И… всссссссь-хлюп! Мгновенно всасывает губами. Съедает ровесницу динозавров, хлопая невинными глазами, влюблённо вылупленными на начпо.

Слышно бульканье. Не успевший прийти в себя начпо поворачивается на звук. Всех вокруг выворачивает на столы и в тарелки. Всех – это в радиусе трёх метров, кто слышал и видел.

Начпо пожимает плечами и дефилирует дальше, качая холёной седой головой. Начальник камбуза хлопает глазами и, глупо улыбаясь, семенит следом.

Стучат ложки. Тихо! Не мешать! Будущие главкомы питаются.


МОРСКАЯ ПРАКТИКА

Как-то раз катал друзей на яхте по Авачинской губе. Сидели внутри, болтали-выпивали; стемнело, и одна леди произнесла в пространство потрясающую фразу: «А габариты включили?»

Она, конечно, имела в виду огни ходовые, которые горят ночью на любом кораблике, неся в себе огромный смысл и кучу тонкостей, которые далеко не каждый знает. Я, помню, тогда не удержался и, когда все отсмеялись, рассказал вот эту историю.

...Леночка была очень красивой. Ну просто неземной красоты была Леночка. Подобная луне. Первокурсники ради неё были готовы на многое. Смотрели, как якуты на арбуз, подносили сувенирчики – мороженку, шоколадку... У Леночки были огромные глаза-сливы, кокетливая чёлочка, остро очерченные губки и восточный овал лица – то, что в Стране Восходящего Солнца именуется «уридзанэ-гао». Фигурка тоже была – «удавись, Орнелла Мути», но... Дело не только в глазах и в фигурке.

Леночка работала лаборанткой на кафедре морской практики.

А каждая лекция по морской практике железно начиналась с краткой летучки-опроса по уже пройденному. Объять же морскую практику как науку до сих пор не удалось вообще никому; чего ж хотеть от карася-первокурсника? Караси купались в двойках и по субботам вместо увольнения сидели в классах, зубря флажный семафор и пиллерсы с мусингами. Когда число двоек превысило мыслимые пределы, кафедра ввела особое время для пересдачи. Влепили тебе «банан», и ты, не теряя времени, сразу после обеда быстренько жуёшь нужную тему, бежишь на кафедру и пересдаёшь, пока не выветрилось. Правда, капитан первого ранга Кузнецов по прозвищу Кирпич (это за цвет лица, но дядька был страшно уважаемый) запросто мог спросить совсем не то, что ты только что вдолбил в свою бестолковку, а потому сплошь и рядом невыправленный двульник покрывался сверху очередным. Оставалась надежда на «шару», и «шара» таки объявилась как раз в лице Леночки-лаборантки.

Просто офицеры кафедры, устав от обилия малолетних стриженых обалдуев, уполномочили Леночку принимать пересдаваемые летучки. И постепенно (но весьма быстро) выработался простой и чёткий механизм: приходишь с шоколадкой, получаешь у Леночки листочек с пятью вопросами, быстренько письменно отвечаешь и Леночке же листочек сдаёшь. Правильные ответы брались тут же у Леночки, хотя она и изображала нежелание их давать. Но она смотрела на карасиков с жалостью, попутно обжиралась шоколадками (на её фигуре это не отражалось) и млела от комплиментов. Так что в субботу уже можно было надеяться на увольнение...

...Получив очередной «банан», два Серёги размашисто топали на обожаемую кафедру. Назвать их карасиками язык не поворачивался. Серёга, который Кудрявцев, до славного краснозвёздного училища отслужил два года в Германии, вырос аж до сержанта и командира танка. Серёга, который Бушуев, три года возил на машине адмирала Касатонова, а числился при этом в БЧ-5 крейсера «Дзержинский». Не караси и не салаги, так что море им было по колено. Серёги поправили в меру ушитые беретики и уверенно толкнули обитую чёрным дерматином дверь с табличкой «Морская практика». Спасательные шоколадки грели душу в нагрудных карманах.

– Здравствуйте, Ле...

Они даже не успели вытащить шоколадки: за их спинами скрипнула дверь, и тишину аудитории потряс голос Кирпича... пардон, капитана первого ранга Кузнецова:

– А-а, Бушуев! О-о, Кудрявцев! Ба! Какая встреча! Не ожидал... Ну-ка, ну-ка...

А неплохо упомянуть, что Серёга Кудрявцев был у нас тогда ещё и старшиной класса.

– Ну-с, что будем пересдавать-с? Узлы-с? Огни? – и Кирпич открыл пухлый талмуд со всеми нашими двойками.

Сидящая в стороне Леночка слегка пожала хрупкими плечиками и незаметно для Кирпича развела руками – мол, что я могу сделать? Не виноватая я, он сам пришёл...

– Нет! Отставить летучки, друзья мои! – торжественно провозгласил Кирпич. – Мы просто побеседуем. Устно, так сказать. Время у меня, пожалуй, есть, да ещё когда такие гости!

Само собой, оба Серёги были завзятыми дубами в морской практике. Шесть не исправленных двоек, по три на каждого, висели на них, как ржавые якоря Холла.

Кирпич потёр ладони и продолжил:

– По парочке вопросов каждому и – свободны...

М-да. В просторечии это называется «попали яйца в дверь». А что делать? Табанить поздно, а время вспять не повернёшь.

– Главстаршина Кудрявцев к ответу готов...

– Старшина первой статьи Бушуев к ответу готов...

– Ну-с, юноша... Вы, Кудрявцев. Доложите-ка нам, какие звуковые сигналы подаёт судно, сидящее на мели в условиях ограниченной видимости?

На переборке рында висит, а рядом с ней – гонг. Рында (кто не знает) – это судовой колокол, чтоб склянки отбивать. Гонг – это надраенная до блеска гильза от стомиллиметрового снаряда, в которую стучат с помощью мушкеля. Мушкель, в свою очередь – это такой деревянный молоток-киянка с оплетённым молотилом. Серёга почесал стриженую башку с упрямым ёжиком чёрных волос.

– Ну... эта... частые удары в эту... в рынду!

– Правильно, молодец! А если длина судна бо-о-олее ста метров?

Дальше рассказывает сам Кудрявый:

– Короче, стою я, значит, как тот баран облезлый, вылупился на эту фигню на переборке, и говорю: «Если более ста метров, то тоже частые удары в рынду... это на носу, а потом ещё на корме, тоже частые удары в этот... как его...» Он: «Во что? Во что?» Я смотрю на этот долбаный гонг и хочу сказать: «В гонг», я же знаю, что это гонг, а на языке всё вертится и вертится – «бубен». Я понимаю, что не бубен, а гонг, а залипло, забыл, как эта хрень называется, ну вылетело из башки, а на языке всё «бубен» да «бубен». А Кирпич: «Так во что-о-о же, товарищ Кудрявцев? А? Во что?» Я – блин, чё делать? Смотрю на него вот так, потом глаза закрываю и – что будет, то будет: «В бубен». У Кирпича аж глаза вылезли: «Во что-о-о?!» Я воздух вдыхаю, выдыхаю и – а чо, всё уже, хана: «В бубен, тащ каперранга». Леночка там аж под кресло сползла...

– А потом?

– Потом? А что - потом? Гы... Фэйс Кирпича представляете?

– Ну.

– Так вот: ваще весь красный стал, привстал, надувается, глаза вот такие, волосёнки дыбом, а потом ка-ак лопнет: «ВОО-О-О-О-О-О-ОННН!!!»

– А вы?

– А мы чо... сказали «есть», чётко повернулись кругом и пулей... вжжжжж!.. оттуда...

За следующий месяц Серёги сдали всю морскую практику за первый курс – и что проходили, и что ещё не проходили. Лично Кирпичу. Авансом.

...А со включёнными габаритными огнями по морю и впрямь безопаснее ездить.


ШУРА БАРАБАНОВЪ

На самом деле не Шура Барабановъ, а капитан первого ранга Александр Токарев. Дядя Саша – но так его никто и никогда не звал даже за глаза. Страшно было.

В те незабвенные времена кафедра марксизма-ленинизма во всех военно-морских инкубаторах была самой главной, потому что упор в военном искусстве делался на научный коммунизм. А самым главным на нашей главной кафедре как раз и был Шура Токарев. Он был начальник кафедры. Почему Барабановъ – не знаю, откуда поехало, но так называли. Ещё задолго до меня.

Здоровенного роста, толстый, пухлый, красный и с выпирающей во все стороны харизмой. А пришёл он на флот юным юнгой, на эсминец «Незаможник» – это чёрт те когда ещё – а потому неустанно повторял клокочущим раскатистым басом: «Только йяяя! Адииин! В этом сррраном училище!!! Имею пррраво! Плявааать! На военно-морскую пааалубу!» И тут же украшал глянцевый паркет полулитровым плевком. Также плевался и в окно, притом исключительно метко, прямо на лекции или семинаре. Звучала грозная команда: «Дежурный!!! Форточку!!!»; дежурный по классу одним скачком оказывался возле ближайшего к Шуре окна... вот оно настежь… ТЬФУУУУ!!! И огромный гульман увесистой бомбочкой улетал туда, вниз, на плац... и слышно только: ччл-ляп!

А вёл он из принципа исключительно Историю КПСС, науку более чем запутанную и насквозь заражённую микровозбудителями сна. Тигриный рёв: «САДИТЕСЬ!!! ДВА-А!!!» Пересдать – нереально. Пересдать Шуре – несбыточная фантастика. Всё, «академия» в кармане. «Академия» – это академическая задолженность. Это когда все едут в отпуск (ля-ля-ля), а ты остаёшься в Системе добивать недобитую сессию. Но ещё задолго до экзамена происходит много чего.

Например, консультация.

Шура часто назначал свои консультации в гулкой аудитории номер 334, а однажды не учёл, что в этом же помещении свою консультацию устроила ещё и миниатюрная учительница английского языка Люция Вениаминовна по прозвищу ПолЛюция (два Оксфорда с Кембриджем)... И вот: сгрудились нэйвыл кадеты вокруг высокорафинированной «англичанки», старательно шепчут всякие «пенсил» и «тэйбыл»; тут дверь пинком открывается – бабах!!! – в аудиторию вплывает пузо Шуры, а за ним и сам Шура со своим знаменитым чёрным портфелем: «Та-ак! Ну что, собрались, пупсики? Готовы? Щяс будем матки выворачивать!!!»; ой! увидел ПолЛюцию... галантно расшаркался (Арамис отдыхает), а ПолЛюция (Гарвард, Оксфорд…), красная вся, пискнула чего-то на неизвестном языке и из аудитории – вжик!.. Чего ещё Шуре делать остаётся? «Дежурный!!! Фо-орточку!!!»

В своё время он закончил доблестные Нахимовские ясли в Ленинграде («…и юность перетянута ремнём…»), но бывших нахимовцев, сиречь «питонов», не выносил и глумил откровенно. «Ах, вы – питон?! Агаааа!!! Пито-он!!! Мальчонка – питон! Питооония... сказать, что такое ваша питония? ДОПКА! Ясно вам?! ДОПКА!!! Добровольное Общество Помощи Красной Армии!.. Салапей! Фенрик!» Обычно после этого смачно ставилась двойка. Чвяк! Свободен, пупсик.

Монолог на консультации:

– Йяяя... оцениваю курсанта по пяти параметрам: подход, внешний вид, бодрость голоса, знания, отход. Ну, подход-отход, конечно, пяяять баллов, ну... Внешний вид – конечно, пять, нагладитесь перед экзаменом, надраетесь... Бодрость голоса – ну-ка, вот вы там, юноша... вякните чё-нить. Ну-у! Во-о! Пять баллов, адназнааачна!!! Так. Теперь допустим, что знания – ноль. Складываем, берём среднее арифметическое; получается «четыре». Ну и чего вы бздите? У меня четвёрку получить – раз плюнуть...

На самом же деле не всё было так просто.

Сначала – подготовка к экзамену. Если на преподавательском столе нет шести бутылок «Боржоми» (именно «Боржоми» и именно шести!!!), пепельницы и годовой подшивки журнала «За рулём», то старшина класса получал два балла автоматом. Независимо от знаний, званий, заслуг перед военно-морским флотом и внешнего вида. Форточка на экзамене открыта постоянно, это уж само собой. Если во время ответа Шура начинал тихонько насвистывать себе под нос – всё, хана, дело швах. Это кому-то два балла. А после первого двульника – ещё семь. Подряд. Независимо ни от чего. Прынцып-с. Восемь «бананов» один за другим – это при любом раскладе. На каждом экзамене, в каждом классе. Это закон. Потому и называли экзамен по истории КПСС занзибарской лотереей. Поставлены кому-то два шара – всё, следующие семеро могут даже не рыпаться. Могут даже не заходить и билет не брать. Бесполезно. Почему занзибарской? Не знаю, история КПСС об этом умалчивает.

А тут перед экзаменом: «Товарищ капитан пер-ранга, 112-й класс для сдачи экзаменов по истории КПСС готов!»

Шура, ехидно:

– Готов? Нууу... щас проверим, насколько. Та-ак... ну-ка... кто тут у меня желает получить «пять»? А?

Один святой, сдуру: «Йя».

– Фамилия? Лыков? Идите, «пять». Свободен.

Тот уходит, обалдевая. Все тоже обалдели.

– Так... Кто желает получить «четыре»?

Блин... что-то здесь не то... но где подвох?! Ещё две руки, неуверенных.

– Фамилии? Дульков, Матусевич... свободны, «четыре».

А ведь от Шуры чего угодно можно ждать.

– Ну… и, хе-хе, насколько я понимаю, все остальные надеются получить трояк? Проскочить? На шару?! А вот ХЕРРР-С ВАМ-С!!! Не состоится! Аллес! Капут! Мажьте, детки, попочки вазелином. Щас будем матки выворачивать...

Ну, про матки – это уж традиционно, а вы думали.

И пошло, и поехало. И вывернул: всем по обещанному трюльнику. А восьмерым – «бананы». Подряд. Старшине класса в том числе. А как же! «Питон» ведь. Поэтому выпускные питонские знаки на экзамен у Шуры старались не надевать, а дырки от них всячески маскировали. Но разве от Шуры замаскируешься? «Питон! ДОПКА! Два балла, свободен».

А как-то раз стоит на летнем экзамене курсантик, мается, блеет что-то… Шура даже не слушает вроде. Глоток «боржоми», папироска. Листает подшивку «За рулём». Жара. Лето. Пот ручьём. Знаний – ноль, конечно. Первый курс, не до знаний, тут выжить бы. А Шура – глоток минералки, папироска, листает... насвистывать чего-то начал. За дверями: «Всё! Засвистел! Хана!» Бедняга по инерции несёт какую-то ахинею… о двоевластии... апрельские тезисы... разоблачение Троцкого... манифест Маркса... чушь несусветная...

Шура поднимает голову и с сожалением глядит на бедолагу поверх очков. Ласково:

– Вот что, братец-кролик. Давай так: вот сколько раз павлин за окном чирикнет, столько баллов и поставлю. Идёт?

Парочка павлинов жила за училищным забором в санатории-бляdотории, который между бухтой Песочной и Солнечным пляжем. Кричали они на всю округу, громко и мерзко, достали всех. А тут, как назло – молчок. Полчаса... сорок минут... почти час уже... тикает… Тишина. Ждут. Парень извёлся весь, вот-вот рехнётся. У Шуры «Боржоми» на исходе. Старшину класса за дверями откачивают уже. Полтора часа. Курсантик еле стоит. Шура журнальчики про «жигули» листает. Вдруг за окном:

– Ква-а-а-а!!! Ква-а-а-а!!!..

Всё. Пиз...

– Ква-а-а-а!..

Шура растекается в улыбке, отрывается от чтива:

– Иди, сынулька, топай в свой отпуск. Живи. Дыши. Три балла. Давай-давай. О’ревуар.

А тот в стоячем обмороке давно...

А как-то раз, сказывают, Шура зачем-то летел в самолёте из Москвы и, чтоб скучно не было, полез к стюардессам, отнял у них микрофон и закатил обалдевшим пассажирам лекцию о международном положении. На весь полёт. Лётчики, говорят, заслушались и чуть в Норильск вместо Симферополя не улетели.

Но я того не видел и не слышал, поэтому про это не буду. А что сам видел и что сам слышал – про то и написал. Про Шуру Барабанова и про экзамены по истории КПСС. Я, кстати, в первую же зимнюю сессию у него «банан» получил, причём первым, а не восьмым. Хорошо хоть, пересдавал не ему, а одному из его помощников. Их двое было, два кап-три раздолбайного вида. Шура любовно называл их «зелёными подоконниками». А через полгода проскочил на шару, был в самом конце списка, когда у Шуры двойки уже иссякли, их же у него восемь всего... вот так вот повезло. А потом и история КПСС у нас закончилась, потому что на второй курс перешли. Дальше марксистско-ленинская философия была, и вёл её нам старый-престарый капраз, деда Миша Буров, добрейшей души человек…


ПРО СВОБОДНОЕ ПАДЕНИЕ

В Севастополе летом тепло.

И даже жарко.

Поэтому при первой же возможности все раздеваются до трусов. Трусы бывают импортные, обычные и военные. Военные отличаются от прочих материалом, цветом и покроем. Покрой – это то, что выводит военные трусы в особую категорию. Трусы военного покроя исключительно удобны для всех действий, связанных с их общим и частным предназначением.

Военно-морские трусы отличаются от просто военных только тем, что в них засунут моряк. Они легко трансформируются в плавки и обратно в трусы; также их можно использовать в качестве ветоши, притом не снимая. Теоретически ещё и как парус, но лично я пока не видел.

После того, как во время Мандаринового похода мы трижды не сгорели вместе с крейсером «Дзержинский» (бортовой номер 106), нас приткнули на обычное его место возле Угольной. Крейсер собирались ставить в док, а потому полным ходом пошла выгрузка боезапаса.

Как это происходит? А просто. К левому борту подходит здоровенная самоходная баржа, и на неё сгружаются все снаряды.

Снарядов на крейсере – прорва. Это, во-первых, снаряды 152-миллиметровые, главного калибра (три трёхорудийные башни). Во-вторых, стомиллиметровые универсального калибра (шесть двуствольных артустановок). В-третьих, это зенитные пушечки калибра 37 мм, шестнадцать двуствольных автоматов. А есть и в-четвёртых.

Четвёртое – это зенитный ракетный комплекс «Волхов». Эту сухопутную дуру взгромоздили на крейсер вместо одной из кормовых башен главного калибра – первый весёлый опыт установки зенитных ракет на надводный корабль. Огромная пусковая установка плюс соответствующие стрельбовые антенны-тарелки. Этот «Волхов», говорят, даже стрелял однажды. Ракета улетела в сторону цели, потом передумала и повернула обратно, наводясь на излучение своих же антенн. Не долетев метров сто или двести до кормы крейсера, плюхнулась в воду, но все успели обосраться. Эксперимент мог закончиться весьма печально, поэтому его больше не проводили, и ракет на борту не было вообще.

Кто куда, а наша неразлучная четвёрка попала в нижний погреб второй носовой башни главного калибра. Четвёрка – это мы, курсантики: Вовка Шулин, Серёжка Ковалевский, Андрюша Быченков и я. Нас заинструктировали по самое «не хочу» и засунули в закрома крейсера.

Погреба расположены под башнями. Снаряды отдельно, картузы отдельно. Картузы – это такие шёлковые цилиндрические мешки с порохом. Во время стрельбы элеватор подаёт в башню очередной снаряд, а другой элеватор – картуз. Снаряд загоняется в ствол, который после очередного выстрела устанавливается на угол заряжания восемь градусов, потом туда запихивается картуз (или даже два, уже не помню). Замок орудия закрывается, ствол поднимается на угол стрельбы, и можно палить по супостату. Снаряды бывают разные – фугасные, зажигательные, осколочные и ещё какие-то, и весят они примерно по полста пять килограммов. Чуть больше полметра в длину, а диаметр, как я уже сказал, сто пятьдесят два миллиметра.

В погребе прохладно. На верхней палубе народ изнывает от жары, а в погребе всегда микроклимат. Если б не постоянная работа, можно было бы даже замёрзнуть. На верхней-то палубе все в одних трусах… то есть я не так хотел сказать, трусы там у каждого свои… ну, в общем, вы поняли. А в погребе…

В погребе в трусах не жарко. Он где-то на уровне ватерлинии или даже ниже. Зябко там. Поэтому на нас намотали всякую ветошь на манер древних греков или египтян – обрывки каких-то простыней и прочих тряпок. Снаряды все в смазке, и мы тоже все в смазке. После первого десятка снарядов еле отличали друг друга в призрачном освещении погреба.

Ну, меры безопасности, конечно. Никаких сигарет и спичек. Да у нас и карманов-то нет, чтобы их туда положить. Мы ж в тряпки разноцветные замотаны. Трусы и тряпки. И специальные заземлённые браслеты для снятия статического напряжения.

Погреб здоровенный, а место выгрузки всего одно. Поэтому очередной снаряд берётся руками с полки-штабеля, кладётся на податчик (это такой длинный лоток с роликами) и посредством вращения рукоятки отправляется дальше – либо к элеватору, либо к очередному лотку, где его перекладывают. Работа выматывающая, но удручало не это. Удручало то, что скоро обед, а помыться – никак. Почему? Да потому что советский крейсер – это не французская яхта. Придётся жрать чумазым.

Наверх снаряды поднимали не элеватором. Элеватор в башню подаёт, а тут надо на верхнюю палубу. Поэтому всё проще: люк сверху открыт, и до самой верхней палубы такие же люки на одной вертикальной линии. На палубе балка с блоком, через блок проведён пеньковый конец. На том конце конца (гы-гы), который к нам в погреб спускают, есть специальный захват для снаряда. Спустили тебе это дело, ты хватаешь очередной снаряд, ставишь его вертикально в захват, закрываешь защёлку и даёшь знак: «Вира!» – снаряд улетает наверх, там десяток загорелых молодцов в беретах и военно-морских трусах за этот конец дружно тянут. На палубе снаряд вынимают из захвата (и захват сразу нам обратно в погреб), укладывают в деревянную укупорку, подкатывают к борту и передают на баржу. Такой вот незамысловатый конвейер.

Короче, не успели мы с Ковальчиком зажим-защёлку закрыть. Поставили снаряд в захват, зажим не успели защёлкнуть, а эти там наверху уже дёрнули, потянули. Им-то что, они ж не видят, что творят... И смотрим мы с Серёжкой снизу вверх, и наблюдаем: вот оно поднимается, вот уже почти наверху, вот защёлка-зажим открывается – как в замедленном кино, вот снаряд вываливается из захвата и летит обратно к нам. В точном соответствии с законом Ньютона.

В погреб.

В котором этих снарядов ещё прорва. Сотни.

И в соседнем.

Плюс рядом погреб с картузами.

И то же самое насчёт первой носовой башни, до которой рукой подать. И вообще весь крейсер ещё боезапасом забит – ведь всего полтора часа как работаем.

Короче, летит к нам вниз этот снаряд, и я отчётливо понимаю, что даже обосраться не успею. В военно-морские трусы свои. Которые под ветошью. И Ковальчик это понимает. Я лицо его помню. В тусклом свете погреба и в отсвете солнышка, которое через люки сверху достаёт. У меня, наверно, такая же рожа была.

БУМММММ!!!

Потом нам рассказали, что на верхней палубе все зачем-то упали ничком и головы для чего-то руками прикрыли. Хы! Если бы долбануло, то вырвало бы всю палубу к чертям и швырнуло бы на мачты, на трубы и на воду. Вместе с лежащими моряками в трусах, прикрывшими ручонками свои головушки. Был бы второй «Новороссийск» и второй «Отважный».

Секунды, оказываются, могут быть медленными. Стоим и смотрим на этот снаряд. А он лежит себе, матовый такой, весь в солидоле, и только носик взрывателя от страшного удара погнулся. Полцентнера ж, с высоты двадцати метров. Можно вспомнить ускорение свободного падения и посчитать. Но не взорвалось. Взрыватель – он же хитро устроен. От таких вот. Конечно, всяко могло быть, но в данный момент взрыватель не сработал, а в тротил, который внутри снаряда, можно хоть из пистолета стрелять, он не взорвётся.

Однако в целом душевная встрясочка весьма неплохая.

Тут же понаприбежали в погреб все кому не лень, в погонах разных рангов; убедились, что у нас не инфаркт. Ну, пожурили, а как же – и нас, и тех, кто верёвочку чересчур рьяно тянул. И поехали дальше выгружать. Оказывается, такое буммм у них частенько бывает, мы не первые.

А через два дня и первая корабельная практика кончилась. И увезли нас на две недельки в морскую пехоту, учиться ещё и на суше воевать.

Кто-то спросит – а зачем там в самом начале про трусы?

Да так, просто. Влетело в башку подобие мысли да и материализовалось в виде буквочек. Надо ж было как-то рассказик начать.


ДА-ДА, ПРО ТАНКИ-ТО...

В общем, после первого курса нас сперва загнали на практику в «тюрьму народов» – в крейсер «Дзержинский», а полк морпеха в Казачьей был уже потом.

Про крейсер – ну, это или рассказывать объёмом со средний роман Дюма, или не рассказывать вообще ничего. Поэтому не буду рассказывать вообще ничего. Ну, покамест.

А про морпех нас заранее предупреждали, что уж там-то из вас, ребятки, душу точно вынут. Во всяком случае, приложат усилия. И они прикладывали.

Во-первых, жара. Крым, лето, кусок степи, пыль с отчаянно торчащими полусухими кустиками, и всё время хочется пить. Про насквозь пропотевшие и пропылённые ноги в «гадах» уж и не говорю.

Во-вторых, там у них в морпехе пешком не ходят. Там либо на десантном корабле, либо на «броне», а уж если ногами, то только ползать и бегать. Третьего не дано. Даже в столовую и обратно – бегом. Шагом – это исключительно как подготовка к выполнению команды «Бегом – марш!», секунд десять, не более. Руки сгибаешь в локтях, ждёшь исполнительной команды и материшься про себя.

К каждому взводу приставили плотоядно скалящегося старшего сержанта – и понеслась. «Караси» приходилось менять трижды в день.

Ну там – ползания-окапывания, всякие стрельбы из всего попало, «псих-полоса» (правда, в щадящем режиме и не всем подряд), кидания гранат...

О! Кидание гранат же. Хе-хе.

Кидали обычные осколочные, РГД-5. Как и полагается, была пара моментов, когда мгновенная реакция лейтенанта-морпеха спасала жизнь присутствующим – и бросающему, и зрителям. Ну, и самому лейтенанту, конечно. Потому что некоторые люди так уж устроены – осознание разрушительной силы, заключённой в железяке, которую сжимаешь в руке, либо расслабляет пальчики (и граната с выдернутой чекой печально упадает на землю-матушку), либо нервно сжимает их мёртвой хваткой, из-за чего бросок не получается, и в результате кикса граната опять же упадает возле горе-метателя. Совсем как в анекдоте:

– Так... сжимай... усики разгибай и выдёргивай... давай!

– Нате, тащ лейтенант!

Но я не про это хотел. Я про танки.

Вернее, про обкатку танками.

То есть тебя укладывают в продолговатый «недоокопчик» глубиной примерно в пядь и потом едут по тебе танком. Задача: сильно не обосраться и после того, как танк над тобой проедет, метнуть в него гранату. Ничего сложного, но доносящиеся из-под танка вопли «мама!» подчас заглушали лязг гусениц. Понятно, что это исключительно по причине первого раза. И для подавляющего большинства единственного в жизни.

Танк назывался ПТ-76, то есть плавающий, но гусеницы у него самые что ни на есть настоящие. И броня, и пушка, и всё прочее. Из башни танка в открытом люке торчит по пояс фигура командира танка в чёрном ребристом шлемофоне, и он посредством ТПУ поясняет мехводу, как сделать так, чтоб ненароком не переехать психующего в окопчике курсантика, который изо всех сил слился с землёй, сжимая вспотевшей ладошкой гранату.

Граната, конечно, была не настоящая. Деревянная болванка, окованная стальным цилиндром. Такие даже в любой школе были, ими кидались при сдаче норм ГТО. Не уверен, уже не помню, но, кажись, они были примерно полкило весом.

Танк проезжает; командир танка оглядывается и смотрит назад (не расплющили там подопытного?), а подопытный через больший или меньший промежуток времени исступлённо швыряет гранату, коя глухо стукается о танковую корму или падает сверху на броню моторного отсека. Или возле танка – ибо у нас всегда есть будущие офицеры флота с кривым глазомером и руками из жопы. Вне зависимости от результатов броска зачёт считается сданным, потому что главное – чтобы танк по тебе проехал, а ты обкакался не более чем на сто пятьдесят (если мерить в граммах). И вот так по одному, по одному, а нас там было почти триста человек. Жара, пыль... А мы, кстати, тогда ещё белую робу носили.

Стоп. Я сказал – «человек»? Прошу прощения. Не человек, конечно. Курсантов.

Короче, ездит этот танк туда-сюда по этому конвейеру, и смотреть на всё это интересно ну максимум на первых двадцать, потом надоедает. Народ лежит в сторонке на земле и задумчиво курит, наслаждаясь тем примечательным фактом, что вот ведь какой момент удивительный, аж до невозможного расчудесный, что почему-то не заставляют ни ползать, ни бегать.

И тут занимает окопчик очередной курсант... ай, не скажу фамилию. Какая разница? Пусть это будет просто курсант по прозвищу, ну, допустим, Пряник. Вкогтился в гранату и вперился взглядом в громыхающий танк, который вот уже в семидесятый раз тронулся и поехал одним и тем же маршрутом длиной в сто метров.

А когда на тебя едет танк, и ты нормальный мужик, то в тебе просыпаются сразу и Паршин, и Цыбулько, и Красносельский с Одинцовым. И все панфиловцы числом двадцать восемь. Потому что ну просто до боли в челюстях хочется швырнуть эту гранату в рычащую и попёрдывающую выхлопом здоровенную железяку, пока она на тебя не наехала и не раздавила. Однако правилами зачёта это не предусмотрено – железяка не давила, а просто ехала.

Жара; командир танка в свои ларингофоны сказал мехводу, что вот, мол, всё нормально, что вполне безопасно проехали по очередному гранатометателю, и устало стянул с головы осточертевший шлемофон. Ну, всего-то буквально на полминутки – вспотевшую башку ладонью вытереть. Вот тут-то ему в самый кумпол пряниковская граната и прилетела.

Тук!

И он безвольным мешком свалился внутрь башни, напоследок успев матюкнуться так, что перекрыл рокот боевой машины, и что слышно было, наверно, аж на Мекензиевых горах. Его замотали бинтами и заменили на другого, который не только не снимал шлемофон, но ещё и застегнул его по всем правилам.

Потом здоровенный рыжий капитан, подводя итоги зачёта, особо отметил действия курсанта ... м-м... Пряника, подчеркнув исключительную точность и мощь его броска. Посмеиваясь при этом.

А потом нас опять повели куда-то бегать, ползать и стрелять до самого ужина. Две недели практики в морпехе для будущего морского офицера-ракетчика – это не хухры-мухры. Жуть египетская. Уважаю морпехов. Даже побаиваюсь слегка.


ПРИКАЗАНО ВЫЖИТЬ!

Шлюпочного похода после первого курса не было. А жаль. Было бы здорово прогрести вдоль красивых крымских берегов, да ещё и под парусом. Что-то там где-то в планах учебных переклинило, и не пошли мы вдоль Чёрного моря шлюпарять.

Зато практика на крейсере была ого-го. Традиционный «Мандариновый поход». Да с тремя пожарами. Планировали, кроме Новороссийска, Поти и Батуми, на обратном пути зайти ещё и в Одессу, но командир корабля капитан первого ранга Миленко (который лично тушил третий пожар в посту РЛС «Кливер»), плюнул и велел повернуть в Севастополь, пока совсем не сгорели.

На «Дзержинском» я написал свою первую нормальную песенку «Старый крейсер». Писал, в общем-то, просто так; матросы переписывали её себе в дембельские альбомы, я потом про неё вообще позабыл, и лишь в мае 2010 года неожиданно узнал, что она попала в шеститомник «Крым в поэзии», и что составители сборника автора песенки по Интернету с фонарями разыскивают… Но не будем забегать вперёд.

После крейсера был морпех; за две недели нас практически отучили передвигаться шагом – там у них всё либо ползком, либо бегом. Там я впервые узнал, что такое горящий напалм и увидел, как воздействует на человеческую голову пуля калибра 5,45 мм. Морская пехота – это, как сейчас принято выражаться, «жесть».

Каждую неделю у нас кого-то отчисляют. Из нашей роты, из других рот и с других факультетов. Отчисляемого всегда выводят перед строем; он уже пришил матросские погоны и сейчас отправится на действующий флот. Замначфак по политической части (кличка Бульдог) долго перечисляет о нём всё плохое, что только может припомнить и придумать. Все угрюмо молчат. Грустное зрелище.

Чаще всего отчисляют за пьянки, за самоходы, за «переодевание в гражданское платье» и прочие залёты по дисциплине. Реже – по неуспеваемости. Что ни говори, в военном училище трудно «не успевать». Вся система заточена на то, чтобы ты успевал. Притом так, чтобы тебе минимум восемь часов сна оставалось. Сон – это святое. Нахождение после отбоя не в горизонтальном положении очень не приветствуется.

И всё равно хочется спать. Больше по привычке, оставшейся с первого курса. Что называется, «из принципа». Организм адаптировался, окреп. Психика тоже, однако нужно очень постараться, чтобы не вырубиться на первой паре. По-прежнему идут общеобразовательные науки – всё те же высшие математики и физики, добавился сопромат – всякие балки-укосины и эпюры их напряжений. Офицер запаса Рубен Альбертович Бадальян, увлечённо рассказывающий нам про ледебурит и аустенит, для меня сейчас самый добрый Оле-Лукойе. Двойки на летучках и лабораторных работах всё же заставляют кое-как учить ненавистный предмет. Будут двойки – не будет увольнений по субботам. А Севастополь тянет, манит, и зовёт. В Севастополе много всякого.

Я влюблён в этот город. Нет равных ему. В нём даже воздух особенный. У меня спирает дыхание от радости и счастья, когда я иду его улицами. Но расслабляться нельзя ни на минуту, ибо в Севастополе самая злобная комендатура из всех флотских комендатур. Шестьдесят с лишним патрульных групп шныряют по городу, и каждой из них поставлен жёсткий план. Если план не будет выполнен, группа останется в комендатуре, а утром отправится на гауптвахту, на мыс Хрустальный. Про это заведение рассказывают страшные истории, я туда не хочу, а поэтому зорко сканирую окружающую меня объективную реальность. Едва завидев патруль, я прячусь в переулках, я перехожу на другую сторону улицы и вообще стараюсь ходить огородами, тропами Хо-Ши Мина. Сны про то, как убегаю от патруля, ещё лет тридцать потом будут сниться.

Гулять по городу в «гражданке» ничуть не безопасней. Вычислить военнослужащего срочной службы, переодетого в «гражданку», проще простого (надо всего лишь знать как). Да и особо не занимается тут никто вычислениями – сцапали, привезли в комендатуру и там разбираются; если товарищ оказывает сопротивление, то набили морду и связали, а утром выясняется, что это студентик, который сдуру, вопреки моде, зачем-то постригся под аккуратную «канадочку» (ещё и дешёвые тёмно-синие носки надел по причине студенческой бедности). А младшие курсы у нас вообще пострижены под полубокс. Чтобы патрулям проще было. Сколько раз я бегал от патруля – я уже и не помню. Много. И будучи патрульным бегал, только не «от», а «за». Куда ж деваться, служба… Впрочем, в погонях «за» мы не очень-то напрягались. Не выкладывались, так скажем.

Ещё мы изучаем электротехнику, которая чуть позже превратится в спецэлектрооборудование. Грызём теорию устройства и живучести корабля. Тушим всякие пожары на УТК – на специальном учебно-тренировочном комплексе, там же боремся с затопляющей отсек холодной водой.

Мы уже начинаем что-то понимать в жизни и в службе, благо рядом всегда много старшекурсников, а также офицеров-воспитателей-преподавателей. Многие из них служат прекрасным примером, каким надо быть, некоторые наоборот. Это очень яркие и запоминающиеся примеры. Не хочу останавливаться на вторых, но они тоже нас учат – как хорошему, так и плохому. Впрочем, всё на свете относительно… А ещё есть Учителя с большой буквы. Мы их боготворим, безумно уважаем, любим, побаиваемся и ловим каждое их слово. Жёсткие, справедливые, мгновенно принимающие решения, харизматичные, и в то же время добродушные, ни в коем разе не самодуры. Великолепно знающие своё дело. Широко известные на действующем флоте. Кандидаты наук, доктора, профессора. Капитаны разных рангов. Бывшие командиры кораблей, бригад, дивизий, бывшие флагманские специалисты. Старые, помоложе и вообще без возраста. У некоторых в Системе учатся их дети. Им от папаш всегда достаётся больше, чем другим, и мы это видим.

А я уже не десятый по списку. Я теперь 12409: Володю Бессмертного отчислили за пьянку ещё на первом курсе. Кроме него, отчислены Витя Луковский, Шура Сташкевич и Серёга Кудрявцев (наш старшина класса), все трое за самоход и пьянку. И ещё: две роты нашего факультета объединили, отправив один из двух наших классов на второй фак. «Аз»-роты больше нет, а есть одна 12-я рота – четыре взвода-класса примерно по тридцать обормотов в каждом.

Пошла мореходная астрономия. От азов и до… В общем, до. Кораблевождение мы будем изучать все пять лет. Равно как и морскую практику. Мы будем командирами стартовых групп и батарей (и вахтенными офицерами), потом командирами боевых частей, старшими помощниками и командирами кораблей. Потом будем командовать соединениями – бригадами, дивизиями и флотилиями. И флотами. Это в идеале. А не в идеале может быть по-всякому. Кроме того, мы уже знаем, что можем попасть служить и на берег – кому-то ведь надо готовить ракетное оружие для кораблей на берегу. Из Черноморского высшего военно-морского училища попадают даже в Байконур. Пути неисповедимы.

Вместо ужасной «истории КПСС» теперь марксистско-ленинская философия. Что-то совершенно непонятное, потому что постоянно свербит ощущение какой-то жуткой притянутости за уши. То ли нас к этой науке за уши притягивают, то ли её к нам. Экзамен у деды Миши Бурова – совсем не то, что у Шуры Токарева. Когда он узнал, что я с Камчатки, он всплеснул руками и поставил мне четвёрку без вытягивания билета (и соответственно, без моего ответа на вопросы), то есть сразу. Ему было меня жалко – Камчатка же, тьмутаракань какая. Через полгода на летней сессии я вытащу (у него же) билет, по которому не смогу рассказать ну вообще ничего, полный ноль, и он всё равно с состраданием поставит мне тройку. Паренёк камчадал ведь, бедный голодный ребёнок, затянутый в чёрный кожаный ремень с надраенной бляхой...

А ещё есть у нас такой предмет: этика и эстетика. Две лекции за первый семестр, две за второй. Флотский офицер должен уметь грамотно пользоваться всем этим несусветным набором из кучи тарелок, вилок, бокалов и рюмок в присутствии иностранцев... Практических занятий с поглощением почему-то не было.

Мы по-прежнему ходим в белой корабельной робе. Мы ещё не знаем, что будем последними, кто её носил. Мы гордимся ленточками своих бескозырок, на которых написано «ВВМУ им. Нахимова». Мы с пренебрежением смотрим на курсантов других училищ «системы» – впрочем, это обоюдно, но наша бурса издавна славится своим особо высокомерным отношением ко всем окружающим. Мы об этом пока не задумываемся. А может, и не задумаемся никогда.

Строевые смотры, строевые прогулки, строевые занятия. «Выше ногу!!!» Уй, ё… «Тяни носок! Равнение в шеренгах!!!» Надоедает, и это очень мягко сказано. Не все из нас понимают, зачем это нужно. Я тоже не понимаю. Пройдёт сколько-то лет, и мне станет ясно, что без этого не может быть никакого войска. Дисциплина бывает осознанной и неосознанной – так вот: строевая подготовка направлена на повышение уровня именно неосознанной дисциплины. Автоматической, которая в подкорке. Она даст свои плоды в реальном бою. Ну и, конечно, на парадах – например, на параде 7 ноября и 9 мая, когда мы лихо маршируем по улице Ленина на площадь Нахимова, мимо памятника нашему Пал-Степанычу и дальше вдоль Приморского бульвара и по Большой Морской. Мы умеем красиво маршировать с автоматами в руках, нас научили довольно быстро.

Мы все пишем рапорта. До нас довели, что наша страна выполняет интернациональный долг в Республике Афганистан, и мы все пишем рапорта. Некоторые курсантики делают это, повинуясь инстинкту стадности, но я и по сей день уверен: абсолютное большинство из нас в самом деле искренне хотели на настоящую войну. Когда количество поданных рапортов стало пугающим, начальник училища вице-адмирал Соколан построил училище на Большом плацу перед учебным корпусом номер один. Из его речи мы поняли, что мы опупели, и что в Афган никому из нас не светит. Адмирал доходчиво объяснил почему, и он был триста тридцать три раза прав. Однако двое ребят всё же нашли способ: ушли в самоход, нажрались водки, специально «залетели» в комендатуру, чтобы их отчислили, и в итоге всё ж таки оказались там, «за речкой».

В увольнение нас пускают по-прежнему только по субботам и воскресеньям, но платят уже больше – десять рублей восемьдесят копеек в месяц (а на первом курсе было на трёшку меньше). Папы-мамы присылают денежные переводы, а севастопольцев сердобольные родители подкармливают через клубный забор. Вечером там легко застать курсантиков, хлебающих борщ ложкой из кастрюли прямо через решётку, а кроме того, подкармливают и тех, у кого родственников в Севастополе нет. Это называется «прибыл караван». Многие севастопольцы берут иногородних друзей, что говорится, на постой. Меня приютил Андрюша Быченков, а потом Серёжка Ковалевский – это в одном и том же доме номер девяносто семь по проспекту Генерала Острякова, «на Суперах», напротив 22-й школы.

Кто куда – а я пошёл и записался в КТЭМ «Шутки в сторону». Это курсантский театр эстрадных миниатюр. КТЭМ – гордость училища. Задача КТЭМа проста: каждые три минуты зрительный зал должен ржать. Шуточки КТЭМа порой, что называется, «на грани», а кроме того, в персонажах всегда узнаются ненавидимые в разной степени училищные персонажи, носящие погоны разных рангов и клички – Ара, Шнурок с Подшнурком, Гюльчатай, Геббельс, Мохнатое Ухо, Рыжий Ганс, Клапан, Фантик, Пух, Марабу и многие прочие. В КТЭМе весело и интересно, а ещё это возможность быть освобождённым от большой приборки в субботу и от малой в воскресенье. КТЭМ в клубе, а в клуб приходят девчонки – курсантский драматический кружок, танцовщицы и кто-то там ещё. Именно в это время начинаются первые мои попытки что-то писать в рифму. Эти тетрадки у меня бережно хранятся на книжной полке и по сей день...

Ко мне приезжал отец. Когда-то он учился в этих же стенах, а теперь он капитан второго ранга и командир корабля ПМ-150 (это ПРТБ) на Тихоокеанском флоте. Через неделю мне рассказали, что в беседе с командиром роты (вообще-то правильно говорить «начальник курса»), батя велел ему драть меня крепче, чем других, и требовать больше, чем с других. Я тогда ещё подумал, что на его месте я бы, наверно, сказал то же самое, хотя мне вовсе не кажется, что меня драли сильнее прочих.

У нас в роте навалом всевозможных уникумов. Рассказать обо всех не позволяет формат, а выделять кого-то особо не стану, чтобы не обижать оставшихся. Но, честное слово, были такие орлы, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Разве что за рюмкой чая адмирал Женя Ирза или капитан первого ранга Серёга Слюнкин (да и любой из нас!) может долго чесать о нашей роте, которая, кстати, вовсе не была такой уж уникальной (хотя – единственной и неповторимой).

Опять эти расчётно-графические задания… ненавижу. Скорее бы кончалась вся эта дребедень, и начиналась специальность. Хочу ракет, торпед и пушек!!! Не хочу теорию вероятностей!!!

Наш командир роты – капитан-лейтенант Телегин Владимир Иванович. Мы над ним смеёмся, мы его пародируем, пользуясь тем, что поводов – груда. Почти ни у кого из нас не хватает мозгов представить себя в его шкуре. Никто из нас не соображает, что пережить то, что было на БПК «Отважный» – это не бутылочку тёплого портвейна в подъезде вылакать. Поймём потом, да. Все поймём. Все до одного. Наверно. А пока – увы, ещё не время. У-вы.

Две галки на рукаве – это всё же не одна. Теперь можно смело рассчитывать на контакты с противоположным полом. Можно втихаря немножко ушить фланку и бескозырку, подразогнуть бляху, подрасклешить брюки и подрезать ранты на хромовых ботинках. Мы уже не караси, хотя и не так уж далеко оторвались от «без вины виноватых». По-прежнему больше всего на свете хочется только двух вещей – есть и спать.

Второй курс – очень трудный курс. Поэтому в курсантском фольклоре он так и называется: «Приказано выжить».

Я стану лейтенантом или нет? Стану. Стану, и точка.


ПРО ПЕЛЬМЕНИ


Пельмень № 1

Эх! И заступил-то я в дежурное подразделение, и попал-то я в дневальные по охране клуба. Клуб у нас здоровенный: два этажа и скверик вокруг. Народное и флотское достояние. Вдруг упрёт кто? Просыпается утром училище – бздынь, а клуба нет. Сразу децимация. Поэтому я бдил. Ходил-бродил вокруг клуба, вперив взгляд в сумерки пасмурной южной ночи, а левая рука на рукоятке штык-ножа, дабы шпиён врасплох не застал. Второкурсник есть существо, остатки бдительности не растерявшее.

Географически клуб расположен замечательно: он у самого забора, за которым днём и ночью кипит такая интересная и увлекательная гражданская жизнь. Впрочем, ночная жизнь, бывает, кипит и по нашу сторону забора; сразу возле клуба торчит учебный планетарий кафедры кораблевождения, и заведующий этим планетарием капитан-лейтенант Пудин частенько пользует там лаборантку Вику, включая для неё то гавайский небосклон, то Багамы, то Таити... но это, несомненно, не более чем грязные слухи.

Также возле клуба, опять же впритык к забору, в ту пору велось строительство летнего плавательного бассейна, уже и яму огромную выкопали, и шлакоблоки штабелями. А под самым забором (с нашей, с училищной стороны) помещался здоровенный квадратный железный чан с сухим цементом. Он туда был вот прямо так насыпан. От непогоды цемент прикрыли вощёной бумагой, концы по краям чана закрепили, и эта бумага от дождика и солнышка натянулась, как кожа на барабане. Всё это прямо под забором, повторяю.

Ветер в Севастополе осенью препротивный. Он вонзается во все щели бушлата, он холодный и злой. Огибаю угол клуба – прямо в морду. Заворачиваю за следующий угол – то же самое. И так четыре раза. Повернул назад – всё равно вмордувинд. Непостижимо. Плюс морось премерзкая. Давно стемнело уже. Осень, осень…

Встал за углом кормой к ветру, сигаретку прикуриваю и думаю – когда уже Стас из самохода приползёт? У Стаса неподалёку от училища сестрёнка Карина проживает. А Стас – это не имя, это состояние души. Он вообще-то мой тёзка, фамилия у него Анастасьев (когда он подписывает хлоркой штаны или бушлат, он всё время путается в буквах и пишет то «Анасьев», то «Ананастасьев», но кличка у него не Ананас, а Банан, не скажу за что). Сестрёнка всегда потчует Стаса, а Стас ну совсем не любит не выпить, поэтому я проинструктирован друзьями принять Стаса в целости-сохранности и обеспечить доставку до ротного помещения, чтоб не влетел. В принципе, никаких проблем: рост у Стаса – метр с шапкой, вес – полтора пуда. Лишь бы не брыкался.

Слышу – шаги. Оп-па! – а вот и дежурный по училищу, капитан первого ранга Сычёв с кафедры тактики. Уважаемый дядька, мощный и юморной. проверяет, как мы тут службу несём. Прячу бычок в кулак и делаю шаг из-за угла:

– Товарищ тан-пер-ранга, дневальный по охране клуба курсант Завражный. На посту без замечаний.

– Есть... Что тут у нас? Всё тихо?

– Так точно, тащ каперранга…

– Не замёрз?

– Никак нет…

– Самоходчиков много?

Хороший вопрос. Мы оба заранее знаем ответ, а потому еле заметно улыбаемся. Он тоже когда-то курсантом был – и, говорят, лихим. Его перещеголял только один здоровенный кап-три с одиннадцатой ракетной кафедры, который однажды пьяным курсантом убегал от патруля, а когда начали догонять, выковырял из асфальта крышку канализационного люка и кинул её в патруль, попал и зашиб сразу всех четверых...

– Никак нет, тащ, ни одного!

– Ну, есть, есть. Продолжайте даль…

И тут слышу, как там, в стороне забора, что-то шуршит, скребётся и бурчит. А ну как Стас? Он же, как пить дать, в свинью укушанный… надо что-то делать... даже если не Стас...

Сычёв тоже слышит:

– Что там? – смотрит на меня азартно и руку на жопу с кобурой кладёт.

– Не могу знать… – а сам лихорадочно соображаю.

Блин…

А там за ёлочками – шум, грохот железный, возня, мычание утробное, нечеловеческое... натуральный мезозой. Мы с кап-разом переглядываемся. Я тоже кладу руку на кобуру... э-э... на штык-нож. Ибо, судя по звукам, там явно монстр какой-то, абоминог в чешуе и с когтями.

То, что выползло из-под ёлочек, обратило нас обоих в бегство. Абоминог? Хуже. Страшнее. Хорошо помню, как асфальт убегал под ноги и дальше назад. И как я дышал – прерывисто, сипло, с надрывом… Рядом шёл галопом спринтер Сычёв. И мне ни грамма не стыдно ни за себя, ни за капитана первого ранга с пистолетом. Любой, кто увидел бы ЭТО, драпал бы со скоростью два Маха.

Забежав за клуб с другой стороны, перевели дух. Сычёв говорит:

– Что это было?

А я что, Пушкин? Говорю:

– Ы-ы… что-то такое… серо-белое… не могу знать.

– Так. За мной.

Шумно вдохнул, вытащил пистолет, дёрнул затвор, выдохнул и двинулся обратно. Я – за ним, обнажив штык-нож. Тогда у него ещё был кончик-остриё. Я сломал его через год, на третьем курсе, когда метал штык в кипарис, стоя дневальным по дырке в заборе (то бишь по охране территории), это отдельная история.

Приходим в район ёлочек. Тишина, всё культурно, и главное – следов никаких. Ну, там, где фонарь освещает. Постояли, помолчали.

– Так. Я пошёл, а вы тут следите бдительно. Чуть что – сразу доклад.

Пистолет в кобуру, развернулся и лёг на курс норд.

Доклад… ага. Я пожал плечами, а ноги всё ещё подрагивают. Ясно… но что же это всё-таки было? Сердце бешено стучало в левом ботинке. Первобытные инстинкты спорили с сознанием. Страх перед непознанным не уходил и множился. А через полчаса притопал сменщик с фонариком, и я ему всё рассказал.

– Да? – и ржёт, говнюк, чуть ли не катается.

Я обиделся. Он отсмеялся и говорит:

– Пошли смотреть.

Вдвоём не так страшно. Ну, пошли. Обошли ёлочки, подходим к чану – а там бумага вся порвана, смята, туда явно кто-то… И тут до меня дошло.

– Стас?

Сменщик с трудом кивнул головой и снова в смехе упал наземь, задорно дрыгая ногами.

Ну да, конечно. Приполз к забору училища совершенно никакой, чудом на него с той стороны вскарабкался, с горем пополам перевалил своё расслабленное физическое тельце. Вестибулярка отключена, гироскопы в разные стороны, не удержался и шваркнулся сверху в чан с цементом. А морось же, шинель вся мокрая, ещё и в грязь где-то по дороге влез; в итоге получился пельмень – всем пельменям пельмень. И вот перемещается такой цементный пельмень ночью на карачках, звуки всякие издаёт, рычит-мычит… и выползает из-под ёлочек... У кого хочешь гайки отдадутся.

А дежурного по роте там чуть кондратий не хватил, когда Стаса в роту на верёвках подняли, на балкон второго этажа. Там было на что посмотреть.

Через три года Сычев мне влепил трюльник на госэкзамене по тактике флота. Билет попался совершенно дубовый, что-то там про действия десантных соединений, хоть в бидон башкой бейся, я до них так и не добрался, пока готовился. Так что он мне даже прибавил один балл. Наверно, вспомнил что-то.


Пельмень № 2

А это уже Пельмень настоящий. Пельмень с большой буквы. Во-первых, фамилия отдалённо похожа на «пельмень» – и соответственное прозвище. А во-вторых… ну, это надо видеть. Такое впечатление, что лицо долго мяли, потом распаривали, отваривали, снова мяли, пытаясь вылепить что-то от Сальвадора Дали. А когда получилось, сказали: «Не пойдёт, выбрасываем». И выбросили – в Черноморское училище имени Пал-Степаныча. Краснознаменное. Нате вам, на 1-й корабельный факультет. Но парень был замечательный - весёлый, душевный, учился хорошо, постоянно во всякие смешные истории попадал.

…Лекция по высшей математике. Теория вероятностей. Второй курс. Сразу после первомая. Никто ничего не соображает. Тяжко. Препод – уважаемый Николай Егорыч Пятлин – что-то увлечённо рассказывает сидящим за первым рядом столов. Напряжённая борьба с заволакивающей глаза липкой дремотой... Второй ряд и дальше – все вповалку. Здоровый сон. В разных позах. Средство массового поражения. Первая ж пара, ну как совладать? После праздников. Второй курс. Теория вероятностей. Рука автоматически продолжает что-то выписывать, повинуясь сложному инстинкту жажды верхнего военно-специального образования. Мозг давным-давно отключён. Мудрёныекрендельки и червячки в конспектах вместо букв; ручки чертят на страницах изодавы. Сеанс массового гипноза. Скопище сомнамбул. «Пэ-нулевое равно пэ-один плюс пэ-два на пэ-энное…» Локоть на стол, согнуть руку, запустить кисть под шею к спине – и голова уютно укладывается на сгиб. Глаза давно закрыты и склеены сильнее, чем эпоксидкой. Дыхание ровное. Ничто не нарушит этот покой…

– АААААА!!!! А-а!! А-а-а!!!… – на предпоследнем ряду, словно вырвавшись из видеоряда чуждого нам фильма ужасов: – А–А–А–А–АААА!!!…

Половина аудитории, ничего не понимая, на минуту приходит в себя и крутит головами – ЧТО?! КТО?!

Не знаю, что это там Пельменю с похмелюги приснилось, но он орал, словно ему без наркоза делают обрезание штыковой лопатой. Вскочил над партой: волосы всклокоченные, глаза красные, навыкате (но так и не проснулись), рожа подавленная (в смысле – выдавленная), мятая, с трещинами и складками, цвета ежевичного варенья… ААА-А-ааааа!!!

– Товарищ курсант, что с вами?

Николай Егорыч спокоен, как сто шаолиньских монахов. Он и не такое видал на своих лекциях по теории вероятности. Он знает, что ничего невероятного на свете нет. Так и говорит через раз: «Чудес на свете не бывает».

– А! А? А… Н-нет… м-м... н-не… – осознал, наконец, что не на эшафоте, и что обрезание было астрально-виртуальное.

Но осознал не до конца, а потому и дальше тупо смотрит в беспредельность сквозь всё, на что натыкается остекленевший взгляд. «ПИВА-А-А!!!» – истерически кричит его измученное лицо… нет, не лицо… не знаю, как это называется.

– Садитесь, пишите дальше, – профессор поворачивается к доске. – Продолжим; для описания суммы двух равновероятностных событий…

Бух! – Пельмень мешком шлёпается на место, ещё секунду тупо глядит вперед перед собой, потом глаза захлопываются, голова с кегельным стуком падает на стол. Свистящий вдох… ме-едленный выдох… всё, нирвана.

Постепенно засыпают и все остальные, кроме мужественного первого ряда и невозмутимого профессора.

Пэ-нулевое равно пэ-один плюс пэ-два… на пэ-энное… хррр… пссс…

А чудес на свете и впрямь не бывает.


СЫН ИНЧУ-ЧУНА

Папа у Гарика был начальником одной из самых что ни на есть ракетных кафедр в нашем родном Краснозвёздном мучилище, а потому пользовался определённым неограниченным почтением.

Сынуля, соответственно, тоже, но всё же в меньшей степени, поскольку балдобой был редкостный, и прозвище у него было Сын Инчу-чуна, а сокращённо – Анчутка. Коротко стриженые густые курчавые чёрные волосы, очки а-ля Джон Леннон (у нас называлось – «анчучьи очки»), питекантропский лоб, сутулая походка вразвалку и выпуклое пузцо в совокупности с гортанным высоким голосом и (мягко скажем) озорным характером – ну полный комплект. В голове – джинсы, диски, лэйблы, пиво и студентки. Поэтому на экзаменах он частенько выкарабкивался благодаря папиной фамилии.

Второй курс, зима, экзамен. Электротехника. Там самая, где мнимые единицы обозначаются буквой «j». Первый вопрос – «никак нет», второй – «не могу знать». Практическая задача – голый вася. Тонет конкретно, но тонущим себя пока что не ощущает. Пока что тонет всё больше экзаменатор – тройку-то надо ставить (там же папа!), а ставить вроде как и не за что: улыбчивый юноша с лицом цвета картофельной кожуры упорно не тянет даже на два балла. Как быть? Нужен дополнительный вопрос. Что бы такое спросить, чтоб наверняка ответил?

– Эм-м… ну вы знаете, что такое петля гистерезиса?

– (бодро и гортанно) Так точно! Щас принесу.

У препода челюсть на палубу – бумм!

Гарик смело шагает по лаборатории. Где-то она тут… Вот что значит фраза «щас принесу петлю гистерезиса», а? Рехнуться можно. Окружающие застыли – кто в благоговейном ужасе, кто в томном ожидании спектакля. Однако – ты ж поглянь! – несёт.

– Вот.

И кладёт на стол. Со стуком. Самую что ни на есть петлю гистерезиса в чистом первозданном виде: элемент обмотки ротора электродвигателя, он твёрдый такой и имеет вид квадратной петли с торчащими проводами.

Тут Гоголь нужен. Где Гоголь?! Гоголь – где?

Преподаватели на этой 21-й кафедре, как один, носили птичьи фамилии: Лебедев, Бакланов, Чижавко… Поэтому кафедра тоже называлась «птичьей кафедрой». Среди них, правда, был капитан первого ранга со странной для кафедры фамилией Самсонов, но зато Герой Советского Союза, камчатский подводник.

Любимым преподавателям-птицам от бессердечных придурков-курсантов порой изрядно доставалось: например, лимонно-жёлтый чижавкинский «запорожец» регулярно переносили руками и ставили между двух деревьев так, что не выехать ни взад, ни вперёд, а боком он ездить не умеет… Заметим: это вовсе не из-за личной неприязни, а исключительно от ненависти к совершенно непросекаемой науке.

Проходит ровно полгода; лето, и снова экзамен. Теперь он называется «Специальное электрооборудование кораблей». Та же кафедра, тот же экзаменатор, и всё тот же Сын Инчу-чуна… Сценарий – как по утвержденному шаблону: первый вопрос – ноль, второй – ноль, задача тоже ноль, но уже по Кельвину. И естественный дополнительный вопрос, на который Гарик должен, должен, должен ответить!

– Ну, вот это вот! Вот это вот – что?

И показывают пальцем на железный якорь от электромотора. Ну?!

Гарик молчит, морщит лоб, чешет под мышкой, дёргает ногой, но искомая извилина находится где-то не там.

– Ну же? Ну?!

Гарику истово подсказывают: за спиной у преподавателя тычут пальцем в погон на форменке, потому что у каждого на погоне приколот жёлтый и выпуклый металлический якорёк. Гарик силится понять, напрягается, и тут до него – уааа!!! – доходит. Он просветлённо кивает головой: мол, всё, понял, спасибо! Победно переводит взгляд на экзаменатора, принимает важный вид и – гортанно:

– Погон, товарищ капитан первого ранга!


ТОВСЬ... НОЛЬ!

(зарисовочка)

Эгейское море. УК (учебная каракка) «Смольный». 1979 год. Дальний-предальний поход из милого Севастополя в буйную Атлантику и обратно; звёздно-штурманская практика после трудного второго курса. Кубрик номер... а-а, ладно, номер кубрика уже не помню; в общем, тот, который возле поста «Надир» (это пост гироазимут-горизонт). Жара – как в Долине Смерти. Уныло ползающие стасики еле шевелят волосатыми ногами и антеннами. Тараканы то есть.

Слабым голосом бушмена, объевшегося тухлой слониной:

– ...Альфа Волопаааса – тооовсь... Альфа Волопаса – ноль... 44.39,5. Сииириус – тоооовсь... Сириус – ноль... 44.39,5. Вееега – тоооовсь... Вега – ноль... 44.39,5. Поляяяярная – тоооовсь... Полярная – ноль... 44.39,5. Бенетаааш – тоооовсь... Бенеташ – ноль... 44.39,5...

Дверь в кубрик распахивается:

– Так!!! Чем это тут занимаетесь?!

– (вскочив с рундуков) Тренируем, тащ кап третьеранга!

– Чего вы тут тренируете?

– Тренируем (ох, йё-ё!) командные слова при взятии высот светил!

И в самом деле: один с секстаном, а другой с блокнотиком и (почему-то) секундомером. Остальные кто где, по шхерам; самые свихнутые валяются на верхней и загорают: десять минут с ладонью на груди – и вот вам светлый отпечаток пятерни на коричневой шкуре. А эти двое в душном кубрике – абсолютно голые, но с секстаном, блокнотиком и секундомером.

Начальник курса выразительно стучит пальцем по лбу и выходит прочь. Из-за закрытой двери до него доносится:

– Юпииитер – тооовсь... Юпитер – ноль... 44.39,5. Вееерхний топовый огооонь – тооооовсь... (слышен идиотский смех) Верхний топовый огонь – ноль... 44.39,6.

– (обалдело) Шесть?!

– ДА!!! ШЕСТЬ!!!

И радостный гогот двух девятнадцатилетних болванов.

– Бетельгееейзе – тоооовсь... Бетельгейзе – ноль... Это чтоб окончательно не рехнуться на почве любви к мореходной астрономии. Противоядие такое. Клин клином. Потому что наверху светит солнце, а при слове «солнце» руки начинают машинально искать секстан, чтобы посадить его (солнце) на горизонт и, рыча от нежности к светилу, снять вожделенный отсчёт. Сорок четыре, тридцать девять и пять. Или шесть. Или в остервенении швырнуть секстан в самую ближнюю к нам, пышущую средиземноморским жаром звезду.

Кстати, довольно быстро лечится обыкновенным штормом, баллов семь уже вполне достаточно.


ВЕСЁЛЫЕ РЕБЯТА

Ф-фууууух!

Как весело и легко на душе! Песня!

Третий курс! Вот оно! Доползли! Ура!

Позади штурманская практика на «Смольном», так что теперь я гордо ношу на груди жетон «За дальний поход». Начиная с нашего курса, эти жетоны изменены: вместо маленького изящного военно-морского флага с корабликом теперь выдают уродливые пятиугольные «щиты». Мы правдами и неправдами достаём и прикалываем на форменки значки старого образца, и нас за это не гоняют.

Вокруг Европы нас, увы, не провезли. «Смольный» пересёк Чёрное море, прошёл пролив Босфор, Мраморное море и Дарданеллы, потом всю Средиземку; вышел в Атлантику через Гибралтар, полтора дня покрутился там среди солнца, волн и ветра, да и пошёл назад.

Одно из двух: либо мы проводили под килём нашу подводную лодку (то ли туда, то ли обратно), либо изображали для супостата этот процесс с целью сбития оного с толку. Вокруг летали «орионы» и «нимроды», кидали десятки гидроакустических буёв. Как оно было на самом деле, нам, понятно, не сказали.

В походе было много всякого, об этом можно рассказывать долго и с упоением (многое не для дамских ушей). На обратном пути зашли в болгарскую Варну, это тоже сплошные приключения и впечатления. Так что теперь мы заправские мореманы с обросшими ракушкой задницами, и жетончики «За дальний поход» сигнализируют об этом каждому встречному. «Карасня» глядит на нас с завистью, старшекурсники – с безразличием.

НА МОЁМ! ЛОКТЕ! ТРИ ГАЛКИ!

Я ТЕПЕРЬ! НЕПРОСТОЙ! ОРЕХ!

РАБОТАЮ! ИЗ-ПОД! ПАЛКИ!

РАБОТАЮ! НА! СПЕХ!..

Ежеутренние три километра теперь тьфу, семечки. Почти не напрягаясь. Кончились муторные науки из общего комплекта «верхнего» образования (ну, почти кончились), и пошла специальность. Пошли боевые средства флота (БСФ): пушки, торпеды, мины, баллистические ракеты. Пошло-поехало устройство наших профильных крылатых и зенитных ракет с основами теории построения их систем управления. Средства связи. Средства радиолокации и радиоэлектронной борьбы. Тактика флота. На кораблевождении мы изучаем современные радио-технические приборы систем «Лоран-А», «Лоран-С», «Декка» и всякие прочие. Вместе с тем нас постоянно тренируют в объёме пройденного на первых двух курсах – штурманские прокладки, обсервации всеми доступными способами и ведение навигационного журнала. Мы уже не просто плаваем, мы уже ведём свои «корабли» для применения оружия. Это немножко похоже на интересную игру, где уровень «понарошки» всё ниже и ниже. На приборе Казанцева мы учимся расходиться со встречными кораблями и судами. Нас учат действовать быстро и точно, а основной стимул всё тот же: двойка – и всё, нет увольнения в город.

Мы изучаем всевозможные пусковые установки. Капитан первого ранга Росихин по прозвищу Ваня-Коммунист:

– ОТ МОИХ ЛЕКЦИЙ МОЖЕТ ОСВОБОДИТЬ ТОЛЬКО СМЕ-Е-ЕРТЬ! МОЯ ИЛИ ВАША!!!

Торпеды… ах, красавицы! Капитан первого ранга Косиков не умеет выговаривать шипящие («Кофиков»):

– Фто вафа ракета? На ракету поффыф – она и зарвавеет. То ли дело торпеда. Кормилица!

И он демонстративно обнимает торпеду СЭТ-65. Ефё бы, она и впрямь крафавица нафа.

Вот они, крылатые ракеты! Вах! Само совершенство… «Термит», «Малахит», «Аметист», «Базальт»… И зенитные – «Волна», «Шторм», «Оса»… Мы их щупаем, трогаем, мы их разбираем и собираем, мы ползаем по схемам, восторгаясь их умными мозгами и технической законченностью. Они приводят нас в трепет. Мы становимся натуральными милитаристами, мы напеваем песенки типа «Медленно ракеты улетают вдаль» и «На ракетную стрельбу – пуговицы в ряд». Нам нравится приобщение к разрушительной силе корабельного оружия. Мы крутим артиллерийские установки и жмём кнопки систем управления огнём – «Барс», «Турель», «Рысь», «Вымпел»... Мы уже знаем, что на корабли вот-вот начнут ставить АК-100 «Лев», а может, и уже начали ставить.

Мы наблюдаем полёты «яков» с крейсера «Киев». Он стоит на рейде точно напротив училища и выпускает самолёты. Мы гордимся своим флотом. Он океанский, он может всё и везде. Мы совершенно не задумываемся, почему наша страна построила такой океанский флот, который еле-еле удаётся содержать. Нам всё ясно: США и НАТО – вероятный противник, супостат, которого надо раздолбить по первой команде, и точка. Они несут угрозу миру, и никого из нас не интересует, почему у нас подводных лодок вдвое больше, чем у американцев, а замордованность экипажей у американцев как минимум вдвое меньше. Мы пока просто не знаем об этом.

Радиоэлектроника, основы вычислительной техники, теория автоматического регулирования, специализированные цифровые вычислительные машины… Всё это для одной конечной цели – для того, чтобы крылатая ракета смачно влепилась точно в борт вражеского корабля. Мы смотрим секретные учебные фильмы и трепещем от мощи оружия, которое скоро (уже скоро!) получим в свои руки.

Много новых наук на третьем курсе, ох много. Неожиданно выясняется (хоть пока и не столь явно), что спать на лекциях первого и второго курса надо было меньше… Да ладно, чихать! Выучим! Разберёмся! Подумаешь...

А что там насчёт самой главной кафедры, то бишь кафедры марксизма-ленинизма? А вот: политэкономия капитализма во всех его диких проявлениях и политэкономия социализма во всех его ярких преимуществах. Кое-какие логичные вопросы, возникающие у некоторых особо умных, жёстко пресекаются преподавателем. Ещё бы: капитализм – это империализм, источник войн, а социализм завтра станет коммунизмом и принесёт мир всей планете. Кто не понял, поднять руки! Поднятых рук, разумеется, нет.

Пошли первые курсовые проекты. Изобретаю четырёхракетную пусковую установку для «Осы-МА». Ваня-Коммунист чешет в затылке: «Ну, давай, сынок, давай. Главное – придумай, как сделать безударный старт ракет». А чего тут думать! Вот тут противовес, тут ещё один, вот здесь пусковая балка будет вот такой, плюс дополнительный кронштейн… И скорострельность комплекса сразу возрастёт вдвое. Ай да я!

На физподготовке ко всему добавился рукопашный бой. Тут разочарование: как-то мало и вскользь, деревянные ножи всё больше заменяются турниками и брусьями. А гимнастику я ненавижу по-прежнему. Проблемы у меня с гимнастикой… я обожаю плавать и нырять, а меня гонят на турник делать «склёпку». «Склёпка» у меня не получается ни фига. Гадство.

Платят нам уже 15 рублей 80 копеек в месяц (и так будет до самого выпуска). И увольнений прибавилось. Нас уже пускают и по средам. С 18.30 до «нулей» Севастополь наполняют наши бескозырки и фуражки старшекурсников. Ничего, ничего, скоро и мы наденем «мицы» (так мы называем мичманки, в которых ходит четвёртый и пятый курс – в принципе, это обычные офицерские фуражки, только ремешок обычный чёрный, а не плетёный).

Я в меру ушит, форма больше не сидит мешком. У меня есть ещё одни брюки – из тяжёлого шинельного сукна – это неимоверные клеша, которые я норовлю напялить по любому поводу. Командование факультета и роты регулярно устраивает «шмоны» на предмет перешитого и неуставного обмундирования, которое изымается (с раздачей слонов и пряников), но вскоре упрямо появляется снова. Нам уже можно носить «канадочку», а ещё мы приближаем себя ко вступлению в офицерскую касту тем, что втихаря учимся играть в преферанс и красиво цедить мадеру сквозь зубы.

А ещё у меня шитая бескозырка. Старшекурсники и офицеры заказывают себе шитые фуражки у нашего училищного мастера-пенсионера (он же наш училищный фотограф и, кстати, служил где-то на Камчатке), а я взял да и заказал себе бескозырку. После меня пошли заказывать и другие. За ушитые своими собственными корявыми ручонками «бески» нас всегда нещадно пороли, а тут придраться не к чему. Вроде всё по уставу, а красивая, не то что выдаваемый «блин-презерватив» (белая) и «седло-аэродром» (чёрная).

Если кто-то думает, что на третьем курсе перестают отчислять, то он ошибается. Другое дело, что отчисления по неуспеваемости прекратились совсем. Только за дисциплинарные дела – всё те же самоходы, пьянки и переодевания «в гражданку». Почему-то отчисляют не «из училища», а «от училища». Так и звучит над плацем при зачитывании очередного адмиральского приказа: «Курсанта Масленникова отчислить от училища и перевести на Черноморский флот».

А ещё у нас новый начфак. Пал-Петрович Головаш ушёл на заслуженный отдых, на пенсию. Ему давно уже пора. Бросил последний бычок на клумбу под нахимовский пьедестал, точным и красивым движением руки отдал факультету честь… Факультет грустно промычал хором: «До свидания, тащ тан пер-ранга!..»

Новый начфак тут же получил кличку «Отоматик лавер» (была такая диско-песенка у группы «DD Jackson») – за роботоподобную походку, такое же роботоподобное отдание чести и роботоподобную речь. Сравнения с Пал-Петровичем новый начfuck не выдерживал.

Звучит команда «отбой», и тут же включается радиотрансляция. Вечернее изучение иностранных языков на сон грядущий. Расчёт верен: в просоночном состоянии перед засыпанием оно лучше усваивается мозгами. Сначала пятнадцать минут английского женским голосом. Потом – «Гутен абенд, либе геноссе!» Это стало уже настолько привычным с самого первого курса, что когда радиотрасляция однажды сломалась, в кубриках уснуть не могли, вертелись и сопели в койках. Ночные курсантские уроки ин-яза – это посильнее, чем «Спокойной ночи, малыши».

До третьего курса у нас были старшины рот и замкомвзводá со старших курсов. Теперь все свои. А у меня по-прежнему чистые погоны без «соплей», то есть без старшинских лычек. Если честно, я и не рвусь. Тут бы за себя научиться отвечать, подчинённых мне пока совсем не хочется. Да и не предложат мне, потому что я регулярно совершаю мелкие нарушения воинской дисциплины. Мелкий раздолбай я, вот что. За это не отчисляют, за это просто всю дорогу наказывают. Ну что поделать, если уж такой вот я весёлый раздолбай-повеса… Вот стану офицером – сразу буду серьёзным и правильным.

Стану, судя по всему, уже скоро. Через два года с хвостиком. Недолго осталось! Уже сны снятся, как иду я в парадной тужурке с галстуком, и кортик по левому бедру шлёпает…

А пока – крылатые ракеты днём и весёлое времяпровождение по вечерам среды-субботы-воскресенья. У нас кое-кто уже женился, кое-кто уже детей нянчит в увольнениях. Ну-ну. Основной массе пока достаточно ни к чему не обязывающей романтики. С девчонками, с пивом и портвейном «Приморским». Третий курс, «Весёлые ребята».

Летом нас ждёт катерная практика. Будем учиться водить катера. Сдадим на самостоятельное управление катером и шлюпкой. Сходим в катерный поход вдоль крымских берегов. А потом – на боевые корабли. На месяц. Там из нас будут вылеплять нечто похожее на мичмана.

Но шитую фуражку я себе уже заказал. Две, чёрную и белую. Эх, «Весёлые ребята»!


О СТРЕЛЯНОЙ ГИЛЬЗЕ

– Далее.

– Далее... – Чуня почесал в затылке. – Далее ведущий ролик обкатывается вот по этому копиру, и снаряд досылается в ствол. Замок закрывается.

– Хорошо.

Седой препод кафедры боевых средств флота и дисциплины «Артиллерийское оружие надводных кораблей», просолённый и пропитанный пороховой гарью капитан первого ранга жестом остановил уверенный доклад.

– Садитесь на место, Чуйков. А продолжит... а продолжит нам курсант Сюракшин.

Третьекурсник Сюрашка встал и обречённо побрёл к доске.

– Напоминаю вам, вновь проснувшемуся натюрморту, что мы тут сейчас обсуждали вопрос производства выстрела из артустановки АК-726, – сказал седой препод, едва заметно усмехаясь уголком рта. – И застопорились на закрытии замка.

Сюрашка и в самом деле только что проснулся. С трудом. Ещё бы, первая пара, понедельник.

– Ну-с? Что происходит далее?

Это ненавистное слово «далее»... Сюрашка, кусая губу, напряжённо смотрел на разрезной макет знаменитой флотской семидесятишестимиллиметровки.

– Далее... далее эта... ну, контакты попадают вот так на капсюль, и там воспламеняется...

– Что там воспламеняется?

– Там воспламеняется эта...

– Порохово-ой... – помогает препод.

– Пороховой заряд, – печально сообщает Сюрашка.

– А далее?

– А далее оно там вот так открывается, отходит назад, и...

– И... ?

Сюрашка неожиданно выпучивает глаза:

– ...и происходит эрекция стреляной гильзы.

Аудитория сползает под столы. Кто-то роняет ручку, кто-то – секретный тубус с чертежами, кто-то – толоконный курсантский лоб на лоснящееся лаком дерево стола. Бум-м!

– Что-что стреляной гильзы? – изумляется кап-раз, поднимая очки на лоб.

– Эрекция, – Сюрашка непонимающе смотрит на препода, а потом на одноклассников: что не так?

– Ага, – давясь слезами, выжимает из себя седой кап-раз. – Эрекция стреляной гильзы. Ы-ы...

– Так точно, тащ капитан пер-ранга. Эрекция.

– Ой-йё... в могилу точно сведёте... эрекция...

Воздух в аудитории колеблется и сотрясается от уже ничем не сдерживаемого хохота всех присутствующих, кроме хлопающего глазами Сюрашки.

– Экстракция, Сюракшин! Экс! Трак! Ци! Я!

– Ой, простите, тащ каперранга! Перепутал! Экстракция!

– Да не мудрено, не мудрено, чего уж там, – икая, бормочет кап-раз; и после полуминутной паузы: – Хотя, в принципе, чего... можно и так сказать. Она ж сначала вертикально встаёт. Но потом всё равно за эрекцией следует обязательная экстракция. Садитесь, три.

В заключение можно добавить, что на следующем занятии в этом же кабинете уснувшему Сюрашке втихаря напихали в секретный чемодан макетов снарядов от АК-230 и АК-630, не закрывая чемодан на замки, а злополучную здоровенную гильзу от АК-726 прислонили к самому Сюрашке. И при его очередном вставании перед преподом оно с громыхающим звоном валилось во все стороны, доставляя прочим военно-морским оболтусам неописуемую радость.


ЗДОРОВАЯ ФЛОТСКАЯ ПОДНАЧКА

Здоровая флотская подначка – это нормально.

Ты чё, обиделся? Ой, зря. Ну, пошутили над тобой друзья-приятели. Хорошего настроения ради. Беззлобно. Что, убудет с тебя? А назавтра уже ты их, точно так же. И в этом заключается весёлая диалектика военной службы. Один бравый и весьма уважаемый товарищ в погонах сказал некогда: «Служу на флоте, потому что это очень смешно». И он прав. Без здоровых флотских подначек флот давным-давно пропитался бы запахом портянок.

Обижаться не надо. Потому что этим ты:

а) показываешь неуважение к воинскому коллективу, как бы обвиняя его в отсутствии чувства юмора, а значит – в бесчеловечной и жестокой тупости. Такое не приветствуется, такое не прощается;

б) не позволяешь своим друзьям поднять настроение и чуточку развеяться среди тяжёлых ратных будней;

в) – и это самое главное – лишаешь самого себя законного права сладко отомстить шутнику таким же весёлым и безобидным способом. Скажем, ночью вылить ему на подушку первосортного флотского гуталина пополам с одеколоном «Красная Москва» и поскорее сигануть в койку, мгновенно уснув без задних ног.

Все здоровые флотские подначки выдуманы наиболее изощрёнными умами. Перечислить их не представляется возможным – для этого нужна отдельная книга в несколько томов, роскошные пояснения к которой с удовольствием напишет не один десяток седых адмиралов. Уверен, им будет приятно тряхнуть стариной, а там, глядишь, и в Главном штабе ВМФ кто-нибудь кому-нибудь подсунет в компот пластмассовую муху, купленную в магазине для рыболовов.

Или стасика – обычного таракана, как это сделали мне на первом курсе. Рыженького, с усиками. Почему нет? Стасик в компоте – разве это не прикольно?

Также не является особой проблемой прибивание тяжёлых яловых ботинок, справедливо именуемых «гадами». К паркетной палубе, парой гвоздей. Интересно смотреть, как утром подопытный индивид под вопли разъярённого старшины роты тщит себя мечтами обуться на физзарядку. Это очень забавно, поверьте. А вот какать в «гады» – это моветон, хотя, чего греха таить, однажды в нашей роте было и такое. Это было квалифицировано как подлость, а не как подначка, и соответственно повлекло общественное порицание. Весьма жестокое, но справедливое.

А ещё можно пришить к трусам спящего товарища его верхнюю простыню (хотя бы тремя стежками), предварительно угостив его перед сном парой литров кваса. Скучающие ночью дневальные всегда благодарны за подобный мини-спектакль.

Или вот такая штучка: гнусной белой жижей для чистки блях, которая жутко воняет нашатырём и называется «асидол», надо аккуратно наполнить тюбик, предварительно вычистив из него остатки импортной зубной пасты «Поморин». У соседа по тумбочке при утреннем умывании получается очень оригинальное выражение лица. Опять же, фразеология... заслушаешься. Или там: клей ПВА вместо шампуня, а чтоб цвет не распознал сразу – зелёной гуаши туда.

Можно легонько подтолкнуть уснувшего на комсомольском собрании соседа, и в ответ на его помятый сумбурный взгляд с заботливой убедительностью прошептать: «Вовка, тебе слово дали! Давай, чеши!» Вовка встаёт, и идёт к трибуне, спотыкаясь под изумлённым взглядом приумолкшего оратора и всех остальных, мучительно вспоминает повестку дня, и лопается от потуг придумать, чего б такое умное выдать. Особенно эффектны такие номера, когда на собрание приглашён начфак или его зам по политической части – бульдогомордый товарищ, убелённый сединами, отмеченный почётной лысиной, но всё равно безнадёжно тупой.

Летом во время сессии, когда жара, когда в классе все сидят по форме «брюки голый торс», а голова закипает и совершенно отказывается соображать – тут главное не разбудить «отбившегося» товарища. Всё надо делать тихо-тихо, нежно-нежно, очень аккуратно – чтоб не проснулся и не надавал по башке. В это время все остальные плюют на опостылевшие конспекты и с увлечением следят, шёпотом давая советы по содержанию той или иной фрески (сейчас это называется «боди-арт»). После сампо, но перед долгожданным обедом, над училищем разносится гул команды, призывающей всех строиться на организованное купание, и все маршируют на водную станцию. Нет смысла рассказывать, как реагирует всё училище на вид татуированного фломастером третьекурсника, вся спина которого исписана изысканными признаниями в любви к Гале, Свете, Наташе, Зюлейке, всепогодной буфетчице тёте Фросе и всей кафедре электротехники, пиратскими символами, секретными формулами и выражениями мечты служить после выпуска на Аральском море.

Также интересно во время сампо связать вредного дежурного по классу и положить его на шкаф. Правда, этот номер не прокатывает в присутствии старшины класса. А как-то раз Игорь Горелик – был у нас такой хохмач – взял, да и поспорил на сампо с Сашей Симоновым, что тот не успеет раздеться догола за одну минуту, причём точно подгадал время, и дежурный по училищу, проверяя сампо, вошёл как раз тогда, когда Сашенька закончил скоростное оголение и заорал победно: «Йе-есть!!! Йя-я победил!!!» Кап-раз только и сказал: «Ню», а выдрали потом старшину класса (кого ж ещё?).

А как-то раз прознали, что кэп (то бишь, начальник курса) собирается зарулить в ротную баталерку, и срочно побежали туда. А там курсантик-баталер сидел, весёлый такой парнишка; так вот, ему сказали, что если пукнуть на зажжённую спичку, то получится здорово. Он у нас вообще славился умением пукать сколь угодно долго, чем порой веселил всю роту (сейчас его бы а Книгу Гиннесса внесли). Он пердел «отбой» и «бери ложку, бери хлеб», не говоря уж о боевой тревоге. Говорю же – уникум. Короче, он попробовал, и получилось, и так ему это дело понравилось, что он полчаса стоял в позе археолога: чирк – пук, чирк – пук... И счастливо хохотал, покуда дверь не отворилась; и очередной пук, усиленный синей вспышкой пламени, влетел прямо в кэпову физиономию. Оторопевший кэп даже и не нашёл сразу, что сказать, выдав только: «Ну, Клокоцкий, вы новатор!»... И те, кто подглядывал из-за кэповой спины, выпали в долгожданный осадок.

Если дальше развивать эту непищевую тему, то можно припомнить, как притащил кто-то в роту такую весёлую финскую пластмассовую игрушку – коричневую сувенирную какашку. И баллончик к ней прилагался с соответствующим ароматом. Ну и кому на кровать подложили? Правильно. Конечно. Старшине роты, кому ж ещё. И попрыскали-попшикали. И обильно. А то как же.

Есть ещё такая штука, называется «тараканчик». Под простыню витиевато распускается катушка ниток, а свободный конец маскируется снаружи. Когда товарищ уснёт, тянешь за ниточку потихоньку, и товарищ во сне начинает вошкаться с боку на бок, чесаться и всё такое... словом, забавно. Шуточку с двумя стаканами воды мы принципиально не применяли, потому что это пионерские шалости, несолидно. А вот традиционный флотский «мешок» из двух простыней и одеяла, вычитанный у Колбасьева – этому трюку уже лет сто исполнилось, но традиции надо уважать, соблюдать и всячески поддерживать...

Однако всё же верхом пытливой мысли было… Ох, оно было! Ах, как оно было!.. В общем, сперва ведёшь неофита-первокурсника в курсантское кафе «Фрегат», к той самой всепогодной тёте Фросе, да-да, и там старательно кормишь его за свой счёт. Свежей сметанкой, кефиром, иными кисломолочными продуктами... И коржиками. И сочниками. До отвала. Причём карася выбираешь такого, который не крымский, чтоб местной флоры не знал. Это несложно: «Откуда, морячок?» – «Из Во-ологды (Сама-ары, Арха-ангельска)...» – «Худющий-то какой. После маменькиных-то харчей... Кушать, поди, хочешь?» Тот, насупившись, молчит. «Да ладно, братишка… Пошли-ка в кабак, угощу тебя. Меня тоже когда-то так же угощали…» И это, кстати, святая правда – насчёт того, что угощали. Ещё как угощали! Традиция стара, как училище. А когда карасик набивает своё пузцо кефиром и коржиками до отвала, ты ведёшь его в курилку, и лучше возле лаборатории номер два, где в вычислительном центре работают симпатичные выпускницы приборостроительного института, мечтающие выйти замуж за бравого лейтенанта; там угощаешь его, карася, вкусной сигареткой и как бы ненароком показываешь висящие прямо над головой огромные и сочные плоды шелковицы. Шелковица, надо сказать, очень своеобразно действует на человеческий организм, и сигаретка здесь нужна исключительно как катализатор. Шелковица – детонатор. В роли жидкого тротила-гексогена выступает всё съеденное беднягой-первокурсником, включая ещё и полкило катализатора. Ну, оно не сразу, конечно, а минут через пять-семь, но зато стопроцентно, и попытки преодолеть бесполезны. Вот парень залез на древо, сейчас наглотается всласть... шелковица сладенькая такая… О! А вон и девчонки с работы пошли, каблучками длинноногими цокают. Теперь нужно тихо отойти в сторонку, потому что путь их пролегает как раз мимо этой курилки... а нас тут не было. Сверху уже слышны тревожные стоны… Оп! А вот и результат. Бабах! Дррррррысь!!! Девочки, этот букет – вам. А командир 13-й роты глядит с соседней лавочки, курит и улыбается. Небось, годы курсантские вспоминает.

Потому как – чего особенного? Здоровая флотская подначка.


СТАРЫЙ ОСЕЛ МОЛОДОГО ВЕЗЕТ

Никогда не спал на посту. В смысле, в карауле.

Верите? Правильно.

Скажем по-другому: никогда не спал на посту номер один – у Боевого Знамени училища. Я не смог бы торчать два часа, не шелохнувшись и не уснув. Меня и не ставили. Боялись за Боевое Знамя.

Впрочем, если исхитриться, то можно выспаться и стоя. Вот он стоит, блестит бляхой – и спит. На груди автомат. Рожа суровая, напряжённая. Глаза открыты. А на самом деле спит. Главное – чтоб башка не отвалилась и не упала на гладкий блестящий мраморный пол. Со звоном. Как они умудрялись голову не ронять – не знаю. Не пробовал, не довелось.

А на стеллаже со Знаменем всё равно сигнализация. К дежурному по училищу выведена, который в семи метрах в своей рубке куняет. Проще говоря, хрючит точно так же, только сидя.

Зато меня всегда ставили на пост номер три. Гигантская территория. Учебные лаборатории, склады, кунги, заборы – всё это секретно, закрыто и опечатано. Есть где развернуться, есть где проявить себя. Я и проявлял пару раз. Как можно поймать корабль-нарушитель, стоя в карауле и охраняя береговые склады? Можно, братцы, можно. Чуть до стрельбы не дошло тогда... Но об этом как-нибудь потом.

На третьем посту груз ответственности – вот он, аж к земле придавливает. Пока всё обойдёшь – глядишь, полчаса и прошло.

Кто-то спросит: а на посту номер два? А пост номер два – это склад боепитания. Это вам не Знамя и не склад ОВиЛО, туда курсанта ставить нельзя. Там бабки-вохрушки с наганами стояли. Я как-то раз видел, как они в тире бабахают – олимпийцам-пистолетчикам на зависть.

Но мы же собирались про Тима, да? Ага, про Тима. Поехали.

…Тим лениво потряс видавший виды военный фонарик, чтобы он загорелся, и тускло посветил на «гитарку». Пластилиновая печать в целости, хвостик-сопля торчит. Всё нормально. Не спеша отошёл за угол склада, достал початую пачку «Золотого пляжа», воровато оглянулся и чиркнул спичкой. В ту же секунду за спиной услышал шаги.

Мгновение – и Тим сдёрнул с плеча автомат, щёлкнул предохранителем. Осторожно выглянул из-за угла. Прямо здесь – граница поста. Шаги стали звонче и уже напоминали стук, будто кто-то прогуливается в модных в те времена хиппейских пляжных сабо. Охрипшим от волнения голосом Тим грозно выдавил в темноту:

– Стой! Кто идёт?!

Молчание. И стук. Всё ближе. Прямо к складу ГСМ. Диверсант, больше некому. Смерть и разрушения несущий.

– Стой, стрелять буду! – Тим передёрнул затворную раму.

Клацанье громом отдалось в ушах, на долю секунды заглушив зловещую поступь. Фонарь на столбе кислым жёлтым конусом освещал пятачок диаметром пять метров. В этот пятачок, легонько постукивая копытцами, не спеша вошёл осёл. Обыкновенный осёл, с ушами. Тьфу. Адреналин мгновенно улетучился.

Ослов в училище (конкретных непарнокопытных, а не ослов вообще) было два. Точнее говоря – ослиц. Или ослих? Их звали Машка и Светка. Ежедневно, в любую погоду, независимо от праздников и выходных, они исправно выполняли стандартную боевую задачу: вывозили в бочках пищевые отходы с камбуза на свинодром. Рядом с телегой дефилировал специально выделенный для сопровождения матросик с кадровой роты. Если матросика почему-либо не было, ослицы без проблем доставляли жрачку свиньям самостоятельно, поскольку за годы вызубрили фарватер наизусть. В свободное время Машка и Светка без дела шлялись по необъятной территории, обгрызая пышную зелень газонов и наш незабвенный розарий. Неухоженные копыта были загнуты вперёд и вверх, как тапки у Аладдина. Лет через пять после описываемых событий Светку всё же застрелили в карауле при примерно схожих обстоятельствах.

В данный момент перед очами Тима находилась Машка. Грустные ослиные глаза располагали к философии и диалогу. Тим выкурил-таки сигаретку, почесал шершавый машкин нос и сказал дружески:

– Ладно, чмо вислоухое. Чего стоять, пошли вместе.

И пошли – тибетские странники – по маршруту, согласно табелю постам, проверяя по пути замки и печати. Тим подойдёт к двери, посветит тусклым лучиком на слепок, и Машка тоже смотрит, убеждается... До смены оставалось чуть больше часа.

И тут Тима пронзила гениальная мысль: а чего это я пешком хожу, аки дервиш, когда транспорт – вот он, рядом?

– А ну, Марья, стой так.

Тим забросил автомат за спину и лихо взгромоздился на покатую ослиную спину с упрямо выпирающими позвонками. Малость, конечно, непривычно без седла-то, а всё ж... Тем более что Тим до этого верхом вообще никогда не ездил – что с седлом, что без. Взял автомат, как предписано Уставом – на грудь, легонько пришпорил пятками рысака, опустил воображаемое забрало и произнёс голосом Айвенго:

– Н-но, родёмая!

Теперь дело пошло веселее. Новоявленный Росинант быстро усёк особенности нового маршрута, и управлять им было несложно. Машка возила Тима от объекта к объекту, останавливаясь точно перед нужными секретными дверями, а бдительный Тим, не слезая, проверял печати.

И вот, трусит, значит, Машка с этим рыцарем печального образа на спине от фонаря к фонарю, от склада к складу, как вдруг ржач из темноты – приглушённый и сдавленный, но всё же ржач. И обрывок фразы: «…ну, блин, Буцефал!..» Тим пришпорил скакуна на звук и смело проорал во мрак предписанное Уставом «стой, кто идёт».

Это были не искатели Святого Грааля и не гяуры-иноверцы. Это были начальник караула с дежурным по училищу.

Они оба – плюс сопровождающий караульный – лежали ровным рядком на газоне и в тихом экстазе дрыгали ногами. Ланселот озадаченно почесал в затылке, ловко спешился, перехватив автомат, и бодро доложил – благо рожу в темноте плохо видно:

– Товарищ капитан первого ранга, часовой третьего поста старшина второй статьи Тимченко. На посту без замечаний.

И тогда они совсем задохнулись в икоте.

Сидеть бы Тиму на знаменитой севастопольской гауптвахте со всеми вытекающими, но развеселившийся дежурный по училищу хлопал себя по ляжкам, приседал и не унимался:

– Ну… едрёптыть!… меня ещё никогда в жизни никто… так… не смешил! Гы-гыыы!..

И ушли обратно в караулку, громко и неприлично фыркая в темноту. А Тим побрёл дальше – печати проверять. Уже пешком. Верная Машка печально постукивала копытцами чуть в стороне. В отличие от Тима, она тяжело переживала конфуз. Ослы – они ведь всё-всё-всё понимают, и извилин у них куда больше, чем, например, у кенгуру. И даже чем у некоторых малокопытных двуногих.


ДАША СЕВАСТОПОЛЬСКАЯ

Про Севастополь всегда говорили (да и сейчас, наверно, говорят) – город камней, бляdей и белых бескозырок. Что есть, то есть. Конечно же, это не про всех подряд, но! – народный фольклор никогда не врёт.

А когда-то писал Лев Толстой о героине первой обороны Севастополя, о Даше Севастопольской... Продав всё своё нехитрое барахло, она накупила ткани и пустила её на бинты. В кислом пороховом дыму, под свист пуль и ядер, под душераздирающие стоны раненых и умирающих носила воду на позиции и бастионы, чтобы напоить бойцов, и отвага её, взращённая необъятной широтой русской души, не понятной французам и англичанам, стала эталоном, синонимом русской женщины-солдатки, отважно идущей вслед за отцами, мужьями и братьями в бой, когда на Родину нахлынет чёрная туча войны...

...Мы бродили по вечернему Севастополю. Не просто бродили – мы накручивали километры по указанному маршруту. Маршрут пролегал по знаменитому Историческому бульвару (в просторечии – по Историкам), от Панорамы Первой обороны Севастополя и Четвёртого бастиона, мимо танцплощадки «Сковородка», мимо памятника генералу Тотлебену, вниз к площади Ушакова и обратно. Нас было четверо: капитан-лейтенант с пистолетом – начальник патруля, и мы, трое курсантиков третьего курса со штык-ножами на белых ремнях. У всех – новенькие красные повязки на левом рукаве. Весна... пьянящий запах акаций и цветущего миндаля... Ещё с нами был сержант-милиционер, тоже с пистолетом, но без палки (их тогда ещё в природе не было) и без собаки.

Кстати, о памятнике Тотлебену. Герой обороны Севастополя, отвечавший за инженерную часть и невиданную в истории минную войну, генерал Тотлебен по национальности был немцем, исправно и образцово служившим России, как и огромное количество его соплеменников. За то и был поставлен ему большой и красивый памятник на Историческом бульваре – генерал Тотлебен, сняв шляпу и держа её в руке, глядит сверху на Ахтиарскую бухту, а вдоль постамента барельефные сцены из времен той обороны.... В сорок первом памятнику снарядом оторвало голову. Когда в Севастополь пришли гитлеровцы, они восстановили памятник, потому что, повторяю, Тотлебен был немец. Но фрицы маленько перестарались и увенчали голову генерала шикарной генеральской шляпой. Так и стоял генерал Тотлебен с двумя шляпами – шляпа на голове и шляпа в руке – до тех пор, пока заметили это дело, отсмеялись и уже после войны возвратили памятник в исходное нормальное состояние...

...Подходя к флешам Четвёртого Бастиона, мы услышали какую-то непонятную возню и чуть приглушённые томные стоны. Звуки доносились из кустов, буйно растущих по всем Историкам и обрамляющих ряды старинных окопов с историческими чугунными пушками. Каплей сказал «фас», и мы полезли в кусты смотреть. Картина, представшая нашим глазам, потрясла реалистичностью и романтизмом. В полумраке под истерический стрёкот цикад на орудийном лафете проходило практическое занятие по изучению очередной главы Кама-Сутры. Точнее – финальная часть оратории. Бравый мастросик со стоном отвалился от упёршейся в лафет томной красавицы и тут же сладко захрапел. Подруга продолжала стоять в позе, похожей на второй лафет, при этом ещё находясь в состоянии нирваны – живая иллюстрация к понятию «мультиоргастичность». Особый колорит добавляли белоснежные трусики и бескозырка, аккуратно разложенные на стволе исторической пушки.

Матросик оказался пьяным в готовальню. Красавицей занимался милиционер. В две секунды парочка была упакована и доставлена в отдел милиции на площади Ушакова. За матросиком (вернее, старшиной второй статьи) тут же приехала унылая и зловещая комендантская машина с тремя мордоворотами, и славный путь его лежал далее через дежурного инквизитора комендатуры и её КПЗ на мыс Хрустальный, на Севастопольскую гауптвахту, знаменитую своими жуткими порядками на весь военно-морской флот. Красавицу (всё же значительно более трезвую, чем бедолага-матросик) посадили в обезьянник, а музейный экспонат – вещественное доказательство с дула пушки – передали худющему старлею, дежурному по внутренним делам.

Разобравшись с парой обычных работяг-алкашей, дежурный решил перейти к красотке. Девчонка, чёрт побери, в самом деле была хороша – точёная фигурка, непонятно откуда взявшийся весной загар, аппетитные бёдра и высокая грудь, не знавшая лифчиков. Короткая юбчонка, босоножки на каблуке, распущенные густые тёмно-русые волосы и огромные пьяные глазищи. Плюс губы – на зависть Мерилин Монро.

Магдалина, подбоченясь, вызывающе глядела на дежурного и презрительно улыбалась. Мы находились тут же, с интересом ожидая представления. И представление состоялось!

– Имя? – строго вопросил старлей.

– Даша, – гордо сказала магдалина, вскинув вверх упрямый подбородок.

Ни дать, ни взять – пионерка-партизанка на допросе у гитлеровцев: «не знаю! не помню! не скажу!. И тьфу в рожу палачам.

– Это от слова «дашь», да? – ехидно поинтересовался мент.

– Паш-шол на хер.

Что ж, ответ, вполне достойный кающейся грешницы.

– Ну-ну... И не стыдно тебе?

Всё, что мог сделать старлей – это пристыдить. Статьи за проституцию у нас тогда ещё не было, а за бляdство и вовсе никогда не будет. Сажать же её на пятнадцать суток за банальное пьянство старлей, похоже, просто не хотел, откровенно и нагло ею любуясь.

– А чё мне – «стыдно»? Чё «стыдно»-то? На себя глянь!

– А я бляdством по кустам не занимаюсь, между прочим.

– А я чё, занимаюсь? Я занимаюсь, да? Чё ты мне шьёшь тут? А ну, докажи!

– А если докажу? – хитро улыбнулся старлей.

– А вот докажешь – тогда и посмотрим.

Нам было весело. Девчонка держалась на пять с плюсом. С другой стороны, она была противна в своём доморощенном юном цинизме.

– Ну, добро.

Старлей не спеша выдвинул ящик стола. Держа узенькие трусики двумя пальцами, подальше от себя, мент торжественно потряс ими в воздухе. Даша-Магдалина усмехнулась.

– Ха! Не моё! Моё на мне! На, любуйся! – и нахально задрала короткую юбчонку, изящно при этом выгнувшись.

Глазам предстал маленький тёмный треугольничек волос и светлая полоска от плавочек. Любование длилось недолго. Красавица, заподозрив неладное (уж больно слюнявые рожи у нас у всех были в тот момент), проследила направление взглядов и посмотрела туда же. Юбка мгновенно вернулась на место.

– Ой! Дядечки... милые! Простите-отпустите, пжалста!!! Я больше никогда не буду!!!!! Ну, пжалста!!!!!

– Что – «не буду»? – строго вопросил старлей.

– Никогда не буду!.. Этим заниматься!.. – в отчаянии она чуть было не плюхнулась на колени, и тут, видимо, до неё дошло, что бульвар недаром зовётся Историческим: – Я никогда больше не буду... этого делать... НА ПУШКЕ...

Старлей ухмыльнулся, швырнул ей трусы и указал на дверь. Только мы её и видели. Немного посмеялись и пошли дальше на маршрут – ещё целый час предстояло шарахаться...

А кто знает? Вдруг (не дай Бог) снова наползёт на Севастополь чёрная туча войны, и может, именно она станет новой Дашей Севастопольской... ведь нельзя же судить человека по одному поступку, да? И глаза у неё были, хоть и пьянючие, но никак уж не сучьи. Вот ни разу не бляdские глаза, хоть и бляdь.

Красивые, огромные и гордые глаза севастопольской девчонки.


ТАЗИК

Чтобы курсантики не спали на лекциях, преподы регулярно рассказывали всякие истории. Например, капитан второго ранга Лаврентьев вёл у нас сложную науку под названием «Основы радиолокации»:

– Вот вы думаете, что у меня волос на голове почти что нету – это потому что меня антенна СВЧ облучила? Я знаю, все так говорят. А вот вам и нет. Это я просто в баню пошёл, взял тазик и помыл голову; а кто-то в нём до меня ноги помыл...

Все, конечно, тут же проснулись.

С тех пор к нему приклеилось: Тазик. И всех, у кого лысина или проплешина, тоже называли тазиками.

У меня сейчас тоже тазик есть. Вот.


ПРО ИСКОННО РУССКИЕ ФАМИЛИИ

Офицер может и должен держать слово.

Или... нет, не так.

Офицер должен и может держать слово...

Опять не так.

Тогда просто: настоящий офицер держит своё слово. Вот.

Кто не знает, что такое «голондёр», знайте: голондёр –это курсант Севастопольского Высшего военно-морского инженерного училища. Училище расположено в бухте Голландия; соответственно: училище – «Голландия», а курсант СВВМИУ – голондёр. Училище ещё любовно называли «Галошей».

Три голондёра намылились в самоход. Самоход –это самовольная отлучка из расположения части. Училище –тоже войсковая часть, из которой можно втихаря отлучиться (с последствиями, конечно, если поймают). Так вот они втроём и собрались усамоходить куда-то в крымские прерии. В самоходе бывает вкусное пиво, и бывает самый настоящий женский пол – есть для чего отлучаться.

А тут трап каменный, двести двадцать с чем-то там ступенек. Так вот на этом самом трапе их и отлавливает дежурный по училищу, начальник кафедры морской практики капитан первого ранга дядя Дима Костюков.

Дядя Дима –красавец-мужчина. Его не просто уважали – его уважали, боялись и любили. Больше и говорить ничего не надо: просто уважали, боялись и любили. Здоровенный, статный колоритный, умница, знаток флотского юмора, женской красоты и крымских вин.

Что? А, ну да. Я забыл сказать, что фамилии трёх самоходчиков-разгвоздяев были: Иванов, Петров и (гы-гы!) Сидоров. Можете проверить в интернетах на форуме голондёров.

И вот он им рычит: стояяять! Кому как не дяде Диме знать, что по этой лесенке курсантики испокон веков в самоход бегают?

–Фамилии? –и ручку с блокнотиком достаёт (ну что поделать, служба такая, дежурный по училищу).

–Курсант Иванов!

–Курсант Петров!

Дядя Дима внимательно смотрит на одного, на другого и (особо внимательно) на третьего:

–Если скажете, что вы Сидоров – топайте в свой самоход, слова не скажу.

И все трое – не поверите! – начинают лихорадочно рыться в карманах, доставая документы. Дядя Дима внимательно вглядывается в строчки военных билетов, где каллиграфически-военным почерком тушью выведено: Иванов, Петров, Сидоров.

Капраз дядя Дима принимал решение ровно пять секунд.

–Свободны. До двадцати четырёх ноль-ноль. Лично проверю.

Пиво было вкусным, женский пол – нежным.

Слово офицера есть слово офицера.


А в довесок – ещё история, но уже не про слово офицера, а просто про иванова-петрова-сидорова.

Бегут по надраенному паркету длиннющего коридора учебного корпуса Голландии три голондёра – Иванов, Петров и Казанский. Бегут, знамо, во время учебного процесса и бегут – не поверите – во всё тот же самоход. Бегут по форме номер три, на которой, как известно, боевого номера не имеется. А навстречу, как противолодочный крейсер "Ленинград" с вертолётами, выруливает начальник учебного отдела. Естественно, капраз.

–Стоять! Фамилии?

– Курсант Иванов! (Это Иванов).

–Курсант Петров! (Это Казанский)

После малюсенькой паузы Петров хотел сказать, что он курсант Сидоров, но, проглотив комок и злобно глянув на «Петрова», выдал сквозь зубы:

–Курсант Казанский.

И им потом вдули. И никому не было обидно.


С этими иваново-петрово-сидоровыми в Голландии, говорят, много ещё чего весёлого было, пока они все вместе курсантами были. А потом произвелись они в лейтенанты-инженеры, во флотские механики-атомщики, и раскидало их по всяким действующим флотам...


ЖЕНИХИ И НЕВЕСТЫ

Сил нет, как я хочу спать. Невыносимо просто. Хоть спички в глаза вставляй, но я давным-давно научился спать с открытыми глазами. Я изо всех сил борюсь со сном, но безуспешно. Капитан второго ранга Коровинский, преподаватель и замечательный офицер, видит, что я вырубаюсь за столом на втором ряду, но не реагирует. Он прекрасно понимает, что в итоге я всё равно найду способ выучить то, о чём он сейчас рассказывает. Высшая школа в наши времена даёт не столько знания, сколько умение находить их самостоятельно. Что с ней, с высшей школой, станет в будущем, нас пока что совершенно не волнует. Ибо мы здесь и сейчас.

Мне, наверное, что-то снится. Мне всегда снится что-то яркое и волнующее, и особенно на лекциях по БИПРО.

БИПРО – это боевое использование и применение ракетного оружия. Это сплошная теория вероятностей плюс устройство и эксплуатация ракет, плюс устройство систем управления. Плюс тактика военно-морского флота. Плюс радиоэлектронное противодействие. Плюс… плюс…

Практика после третьего курса была, что называется, зачётная. Где-то с недельку мы усердно стучали учебными катерами типа «Ярославец» об пирс бухты Стрелецкой. Учились отходу от стенки и (у-у, жуть) швартовке к ней. Каждый год бедным катерам и пирсам достаётся от курсантов. Но они (катера и пирсы) привычные.

Потом мы пошли в поход до мыса Тарханкут на уже других учебных катерах – на ПОКах польской постройки. Днище у них яйцом, их валяет даже на небольшой волне, а мы попали в довольно свежее море, почти шторм. Кайф оморячивания на ПОКах – ещё тот кайф. Кто пробовал, тот сейчас кивает. И да, вот этот шрам на моей левой скуле – он как раз оттуда. Я стоял на рулевой вахте и во время энергичного одерживания получил одной из рукояток штурвала по роже. Залил кровищей всю ходовую рубку; капитан второго ранга Ященко с кафедры тактики (офицер хорошей легированной стали) приказал сдать вахту и бегом на перевязку, а мне всё казалось, что это он меня наказывает за плохое управление катером…

После многострадальных катеров был БПК «Керчь» проекта 1134б. Сначала мы веселились – командование 30-й дивизии словно специально подобрало на корабль молдаван: командир – кап. 2 ранга Нягу, старпом – кап. 2 ранга Мовчан, зам – кап. 2 ранга Думитрашку… А помощник командира был почему-то капитан-лейтенант Писанко Сергей Иваныч. Веселье кончилось после того, как помощник отловил нас с Лысым Виталькой ночью возле торпедных аппаратов левого борта, где мы нагло перекуривали, наслаждаясь томным теплом севастопольской ночи в перерыве между партиями в «дурака». Удар плёткой ожёг спину, и я стиснул зубы, чтобы не заорать на весь 12-й причал. Возражать было нечего – третий курс же, почти четвёртый, не мальчики-салажата, должны уже хоть что-то соображать… И за нас взялись. Хорошая была практика. Мы ещё встретимся с Сергеем Иванычем на Камчатке – он будет командиром ракетного крейсера «Севастополь», а я буду допускать их к эксплуатации спецоружия, но это будет уже потом, и это отдельный рассказ.

Что мне там снится? Снятся, конечно, весёлые компании со студентками, гитарой и коктейлем «Карузо». Какое там «дельта-эр-а-пэ» и «мю-зэ-эр-энное»… Курсовик? Ой, да напишу как-нибудь. И как-нибудь сдам Коровинскому. Ещё и на пятёрку сдам, от чего (гы!) сам обалдею.

Четвёртый курс. «Женихи и невесты». Нас женихают полным ходом. Стать женой флотского офицера в Севастополе очень престижно. И желательно, чтобы этот офицер попал служить на Северный флот или на Камчатку, где коэффициенты. Лучше на Север – там ближе к Москве и к цивилизации вообще. И поэтому нас вовсю женихают. Крутись, как хочешь – и некоторых женят, как принято говорить, «по залёту». Ну, бывает всякое. Четвёртый курс – это те же «весёлые ребята», только ребята маленько повзрослей, аж на целый год, но по меркам училища это очень много. Четыре галки на рукаве смотрятся ну совсем солидно.

И не только галки. Мы теперь ходим не в бескозырках, а в фуражках. Впрочем, повседневно носим всё те же синие береты со звёздочкой, что и на младших курсах. И робу, но только уже не белую, а синюю. Какой урод отменил белую робу для матросов надводных кораблей, я не знаю, но уж я бы ему высказал при встрече… Вместо неё выдают синюю, сшитую из совсем другого материала, он намного хуже. И почти чёрную, на две трети синтетическую. Однако старую белую робу не выбрасывают – из экономии – её покрасили в синий цвет и продолжают выдавать. Такая роба идёт нарасхват. К тому же после пары стирок она очень похожа на джинсу – а кто не хочет выглядеть модным? Про то, что мы её ещё и ушиваем для элегантности, я уж и не говорю.

Я по-прежнему девятый по списку. 14409. Я иду по учебному корпусу с секретным чемоданчиком и тубусом. В чемоданчике – учебники и тетрадки, в тубусе – чертежи. Медные печати для чемоданчиков и тубусов привязаны длинными шнурками к шлёвкам брюк (по-флотски – «тренчик»); у нас мода всё время поигрывать этими печатями, крутить их как пальцами, так и задницей (смотрится очень смешно и весело).

Стоп, никуда я не иду. Я же сплю на лекции по БИПРО! Я не слышу, как капитан второго ранга Коровинский рассказывает о вероятности поражения штурмовика «Интрудер» двухракетным залпом. Моя шариковая ручка замерла, оставив на странице прошитой и скреплённой мастичной печатью секретной тетради изрядную «изодаву».

Кроме БИПРО, на четвёртом курсе много всяких наук, а у каждой науки много всяких своих гитик. Специальность, специальность, специальность. Тренажёры. Стрельба ракетами по самолётам. Стрельба ракетами по кораблям. Стрельба из пушек по самолётам и кораблям и ракетами по ракетам. Стрельба торпедами по надводным кораблям и подводным лодкам. Уклонение от атаки с воздуха, с воды и из под воды. Сплошные вычисления, львиную долю которых нужно уметь делать мгновенно и в уме. «Катера противника, пеленг триста двадцать, дистанция сорок!» – привести катера на кормовые курсовые углы, машины вперёд самый полный, боевая тревога, угроза ракетной атаки… «Наблюдаю разделение целей!» – привести катера на траверз, «Ракета – поиск!», выставить ложные цели, поставить дымзавесу, активные и пассивные помехи; зенитным ракетным и артиллерийским комплексам – к бою, готовность к стрельбе РБУ, включить УСВЗ… Мы играем роли матросов, мичманов и офицеров по очереди. Нам это страшно нравится. В моём курсантском блокнотике появляется шутливая запись «We kill for money too». Нездоровый цинизм? Однако в каждой шутке есть доля шутки…

Кораблевождение сливается с тактикой – мы учимся совместному плаванию. И по-прежнему – навигационные прокладки; обсервации по береговым ориентирам, по глубинам, по небесным светилам, по радионавигационным системам, по космическим… Наши «корабли» уже не просто «бороздят моря» – они вовсю применяют оружие. Поэтому – точность, точность и ещё раз точность. Капитан второго ранга Куршинский и капитан первого ранга дядя Яша Ковалёв ведут нас с самого первого курса и знают, как облупленных. Скоро, уже скоро превращение курсанта в офицера. Точнее, в лейтенанта, но мы пока не озадачиваем себя пониманием разницы. Во время совместного плавания наши «кораблики» на большом экране то и дело наезжают друг на друга, торпеды проходят мимо, ракеты порой «летят» невидимо куда. Это веселит. Пока что.

Курсовик, ещё курсовик. Всё это заготовки для будущего дипломного проекта. Из наших дипломных проектов можно наковырять и что-то серьёзное. Собственно, так оно и происходит. Я продолжаю изобретать свою невиданную пусковую установку для «Осы-МА», но оказывается, что мало придумать пусковую – надо изменять систему управления. Есть разница – две ракеты в полёте или четыре. А ведь ещё летит и куча других ракет, ими надо управлять, они не должны мешать друг другу, не должны лететь в одну и ту же цель… «Ай», – говорю я сам себе во сне и просыпаюсь. Капитан второго ранга Коровинский смотрит на меня с укором. Звенит звонок, лекция окончена. Тетрадки в чемодан и топ-топ в другую аудиторию или на тренажёр. Или в артиллерийский дворик, крутить красавицу АК-630.

Увольнения уже не только по средам, субботам и воскресеньям. Если нет дежурных двоек, нас отпускают в город по вторникам и четвергам после вечернего сампо. Получив «фишки-увольняшки», стадо четверокурсников в колонну по три ускоренным шагом движется к КПП; выйдя же за КПП, это дикое стадо с рёвом несётся к конечной «шестёрки» и берёт трамвай штурмом. Трамваями в наши времена называли севастопольские троллейбусы. Особо продвинутые хватают такси – три рубля до «Суперов», на четверых вполне нормально. Увольнение только до «нулей»; «на ночь» и «сквозняки» – только в среду-субботу-воскресенье. Обратно – такая же жуткая толпа курсантов, которые стремятся не опоздать и едут даже «на колбасе», то есть висят гроздьями на кормовых трапиках и крышах трамваев. Жители города к этому привычные – равно как и к отлавливающим курсантиков патрулям.

А в октябре-ноябре мы ездили в первопрестольную для участия в параде 7 ноября. Готовиться начали аж за год, маршировали раз в неделю. С сентября тренировки участились. В октябре нас посадили на паровоз и повезли. Про то, как мы осваивали столицу присягнутой нами Родины, можно отдельную книжку написать. Сколько десятков километров отмаршировано с карабинами по Центральному аэродрому, сколько выпито всякого разного и вкусного алкоголия, какая была культурная программа (шикарная, кстати!), а два придурка даже умудрились жениться. Если кто в 1980-м году внимательно смотрел телевизор, то должен был приметить четырнадцатого в четвёртой шеренге второго батальона морского парадного полка – это я. Нас тренировала рота Почётного караула. Нас научили даже такой штуке, как «парадный оскал». И я оскаливался торчащему из трибуны мавзолея Брежневу и другим высокопоставленным лицам. Кстати, парадные шеренги такие ровные и прямые только издалека и в телевизоре, на самом деле всё немножко не так. Ну, это между прочим – говорю же, про это про всё можно книжку написать. В том числе про ампулы с нашатырём в кармане у каждого чётного, и про кафе «Лира» с Макаревичем, и про то, как одному балбесу танк ногу отдавил.

Нас опять разделили. Опять две роты: 14-я и 14«а». Наш четвёртый взвод-класс, понятно, в «азах». Нами по-прежнему командует Владимир Иванович Телегин, уже капитан третьего ранга. А вот 14-й роте дали нового командира – это Владлен Коваленко, тоже кап-три, мы его помним по практике: он был на «Керчи» командиром БЧ-2. Боевой мужик, повезло 14-й роте. Что интересно – мы с ним потом встретимся на Камчатке, он будет командовать технической ракетной базой… но мы оба пока об этом, конечно, не знаем.

А уже почти лето. Можно урвать часок и просто поваляться на горячей севастопольской земле. Она, кстати, красновато-бурого оттенка. От обилия в ней железа. Ковырнёшь носком ботинка – вот осколок, вот ещё, вот гильза, а вот пуля… А ещё она – севастопольская земля – бурая от матросской крови. От солдатской. В том числе и не нашей.

Валяясь и загорая, можно напрячь свой ум выполнением типично курсантской сложной работы, а именно – вытаскиванием самок тарантулов из своих обжитых норок. Для этого размягчается шарик из гудрона, а в него влепляется ниточка. Шарик быстренько опускается в норку, пока не застыл, и через десять секунд вынимается вместе со вцепившимся в него пауком. Тарантулихи лохматые и жутковатые на вид. Разве что челюстями-хелицерами не клацают. Восемь вылупленных на тебя обозлённых глаз, мощные мохнатые ноги… Пара тарантулов, если их столкнуть лбами, немедленно начинает выяснять отношения. Интересно наблюдать. Но они не убивают друг друга. Пауки, в отличие от людей, умеют находить компромисс. Поэтому им не нужны крылатые и зенитные ракеты надводных кораблей. И торпеды с ядерными боевыми частями.

Ну что, сегодня вечерком в увольнение? Женихаться будем? Будем. А то! Четвёртый же курс. А курсовиком займёмся завтра.

Интересно, на какой пароход попаду на практику? Хорошо бы на «Керчь». Там всё родное, кроме нового командира БЧ-2. Там ночью можно покурить возле торпедных аппаратов левого борта (а хотя бы и правого) и обрадоваться кровожадному помощнику командира корабля, как старому доброму знакомому. Да пусть хоть три раза своей плёткой-«кошкой» по спиняке врежет – оно не так уж и больно, и вообще я этого мужика сильно уважаю.

Может, и я стану таким. А может, и не таким. Но стану. Год остался, всего годик.


ГРЫЖА? У ВСЕХ ГРЫЖА!

Ай-яй-яй! Полунашего кэпа, то бишь командира соседней роты посадили… ой!.. положили. В госпиталь. Грыжа. Не приведи Господи. Хотя – что такое грыжа? Да ерунда, вырезали – и гуляй. Просто фокус в том, что любая банальная операция в военном госпитале растягивается на долгий подготовительный период, потом собственно исполнительный и нудный заключительный.

Он тогда был капитан третьего ранга, полгода как пришёл обратно в своё славное училище с БПК «Керчь», где браво изображал командира БЧ-2. Мы его знали ещё по корабельной практике после третьего курса, так что когда его представили, строй соседей аж запищал. Ур-ра! Звали его Владлен, а фамилия была Ко... впрочем, какая вам разница.

В госпитале, ясное дело, дисциплина. Госпиталь военный, врачи тоже. От капитана до полковника. Это врачи. А вот медсёстры…

Медсёстры – они же всегда такие медсёстры. Добрые, милые, заботливые, на любой возраст и на любой вкус. Блондинки, шатенки, брюнетки. И даже рыженькие. А также практикантки из медучилища – ещё не настоящие медсёстры. Цацы. Чуть что – губки надули, бе-бе-бе…

В палате номер N, где обитал Владлен (ух ты, рифма!), имелось ещё трое грыжебедолаг. С ними весёлый и озорной наш кэп махом нашёл общий язык – и пошло-поехало: травля, анекдоты, преферанс, «очко», «бура», портвейн в умеренных дозах… Особенно сошлись с одним майором, морским летуном-бомбардувальником. Шалили на славу, а объектом весёлых проказ стали две практиканточки. Как положено – блондинка с брюнеткой, весьма очень симпатичные. Ни дать ни взять, дуэт «Baccara» в молодости. А вот с чувством юмора у обеих были серьёзные проблемы. Проще говоря, добрых и безобидных шуток Владлена они упорно не понимали. И мстили всеми доступными им способами: то укол вколотят побольнее, то лекарства на тумбочку не положат, а швырнут, притом презрительно отвернутся и гордо на выход, не отвечая на призывы, громко хлопая дверью. На озорство не отвечали, но яду во взглядах было, как от ста гадюк сразу. Ну, девчонки молодые, чего там.

Но: хоть и молодые, да чётко знали час реванша. Терпели, иногда огрызались, но твёрдо верили, что победа будет за ними. А беззаботные майоры – летун да удалой моряк-ракетчик – и понятия не имели, а потому развлекались вовсю: норовили ущипнуть практиканток за филейные места, пускали слюни, изображали состояние, близкое к оргазму, делали предложения выйти замуж за обеих сразу и жить вчетвером (в те-то годы!), сдавали в баночках анализы пота из-под мышек, капризничали, отказывались от лекарств, хватались за сердце и всё такое. Весна ж на дворе… И зрителей навалом, все вояки, юмор у всех на месте, всем радостно, все счастливы. Кроме «Баккары», в деталях разработавшей план вендетты.

И час наступил! В день операции по вырезанию. Сперва для бомбардировщика.

– Спирохетов! На выход! – сияющая блондинка Лена стояла в дверях палаты, намеренно и с удовольствием искажая фамилию летуна.

Ничего не подозревающий небесный сокол пожал плечами и отправился в процедурную, проблеяв:

– Уй-юй-юй! Ой, щас опять больно сделают, садистки юные! Ой, опять я плакать буду и маму звать…

– Будете, будете, – успокоила его брюнетка Наташа.

А сама стоит – ручки на бёдрах, ножка так аппетитно отставлена… ух!

В процедурной с летуна игривое настроение как ветром сдуло. Стройные девочки в коротеньких белоснежных халатиках сбросили свои колпаки с красными крестами, раскидали пышные волосы по восхитительным плечикам, расстегнули по пуговичке сверху и пуговичке снизу (летуна аж просто в пот бросило), кокетливо напыжили губки и вручили ему древний-предревний ржавый станок с тупым-претупым лезвием «Нева», после чего приказали брить густо заросший чёрным мхом лобок. А сами уселись напротив, приняв эротические позы, и принялись упоённо наблюдать за ходом процесса. С комментариями друг дружке на ушко. Бедный майор совсем духом упал – а куда деваться? Снял штаны от пижамы, трусы, горестно посмотрел на ТАМ.

– А это… ну хоть намылить дайте, сёстры… милосердия, матерь вашу! – последние два слова плаксивым шёпотом.

– Нету у нас! И вообще, быстрее, быстрее давайте! Через пятнадцать минут уже клистир и на стол! – а сами чуть не пищат от счастья.

Клистир?! Тоскливо глянул на лезвие, чертыхнулся и начал скоблить. Тупым лезвием. На сухую. А этим что – триумф долгожданный.

Ноги широко расставляя, кое-как приземлился в палате – только для того, чтобы плюхнуться на край койки к Владлену и горестно поплакаться:

– Ну, с-с…!.. – и далее в двух словах.

Владлен нахмурился, а потом просиял:

– Фигня. Иди давай, вырезайся, всё будет нормально. Если я правильно понял, завтра в стволе я, да? А раз так – гы-гы! – боевая тревога, ракетная атака.

Майор поковылял в сторону операционной; потом привозят его в палату, уже без грыжи, он от наркоза отошёл и опять чуть не плачет. Оказывается, перед самой операцией клизму ставят. И не клизму даже, а настоящий старомодный клистир пироговских времён, когда сверху объёмкость с марганцовкой (или чем там), а от неё вниз трубка прозрачная с крантиком, и пипка на конце, и вот эту пипку прямо туда, в бомбардировочный зад со всей силой воткнули и издевались по этому поводу… Кто издевался? «Баккара», кто ж ещё!

В общем, на следующий день Владлен, напевая под нос «Yellow submarine», начал что-то собирать в целлофановый пакетик. Потом выудил из тумбочки бинт и попросил второго соседа забинтовать ему кисти обеих рук. Дверь открывается:

– Ко......нко!

– Я, мои солнушки!

– В процедурную – шагом марш!

Сияют, красавицы. Хоть бы пуговички-то застегнули, лолитки.

Владлен:

– А заче-ем? (это кокетливо так)

– Там узнаете. Марш! Ой… что это у вас с руками?

– Да пустяки, девчата. Баночку с анализом раскокал… нечаянно.

Вот, лапки себе порезал маленько… пройдёт.

Девки переглянулись, чувствуя подвох. А время идёт. Владлен встал и твёрдым шагом в процедурную. Пакетик на кончике мизинца висит, а мизинец торчит из-под бинтов. Практиканточки следом каблучками постукивают, и даже спросить забыли, что за пакетик-то.

Вошёл, осмотрелся, оценил обстановку. Кончиками пальцев не спеша начал разворачивать пакет. Девки-гадюки всё в ту же позу напротив уселись, глядят, усмехаются. Владлен на них исподлобья щурится и тоже улыбается. Те – к чему бы это? А из пакета на свет появляется импортный станочек «Shick», пенка для бритья «Florena» и шикарный помазок, тоже «Florena». У девок глаза – как дырки в стволах главного калибра.

– Эх, девчата… а руки ж… не получится у меня…

Короче, через полминуты картина такая: лежит наш Владлен на белой медицинской тахте, а две практиканточки, «Баккара» то есть, лобочек кучерявый помазком мылят, шипя сквозь зубки змеиные, и импортным станочком тщательно бреют это самое то самое место, кое сам Владлен никогда ничем не брил – ни до, ни после. А кэп наш руки за голову сложил, наблюдает внимательно, да ещё советы подаёт, как лучше. Девки чуть не плачут от досады, но работают споро.

– Ось спасибо, сестрички! Так здорово получилось… Я так себя хорошо сейчас чувствую! Спасибо, родненькие. На операцию-то кликнете? – и вышел вразвалочку, не забыв пакетик обратно сложить.

– Ы-ы-ы! – это ему вослед из процедурной.

– Это ещё цветочки, – сказал Владлен себе под нос, собираясь на клистир. – Держись, соски. Ракетная атака!

Набрал полный рот марганцовки, штаны подтянул и лёг на боевой курс.

– Ага! – это «Баккара», сладкая парочка.

Владлен молчит, словно воды в рот набрал. Вернее, марганцовки.

– Ну, ложись, мор-ряк! Мужайся.

Ни фига ж себе! Уже и на «ты»? Ладно, поглядим… Пум! Вставили… крантик открыли… так…

– Ой! А чего она не идёт?

И не пойдёт. Владлен – спортсмен. Пресс имеет что надо.

– Ой…

Тут Владлен тоненькой струйкой из рта марганцовку пустил – псссссссь! И страдальчески:

– Что ж вы делаете, а?! Насквозь же продавили, ну! – но пресс не отпускает пока.

Девки – ладошки ко ртам… сейчас и у них брызнет… стоят, бледные, коленки девственные трясутся. То на крантик, то на Владлена. А Владлен ещё пуще напрягся, да ещё маленько, да ещё… и пошло оно обратно в объёмкость… хорошо, что Эсмарх не видит... и ещё!.. и – плямс! – пипка лихо из задницы вылетела со звуком специфическим, и давай летать, поскольку сила реактивная, как у зенитной ракеты, а марганцовка из пипки веером брызжет, и всё на «Баккару», и вот тут они не выдержали, и начался у них массовый психоз... В общем, вот так, за один день, две ракеты – и обе в цель! Ай да Владлен! Мастер ракетного удара.

И операция успешно прошла. Без патологий и осложнений. А за сутки до того вырезания открывается, значит, дверь, и в палату новенький заходит. Рожа холёная, надменная. Оказалось, тоже майор. Владлен уже приготовился его не уважать, потому что майор сильно смахивал на политработника, а не уважать политработника для боевого офицера – признак хорошего тона. Но майор оказался не политработником, а начальником строевой части N-ского ракетного полка. И тоже с грыжей.

– Ну что, пулечку распишем?

– В карты не играю.

– Н-да? А козлика забьём?

– «Козёл» – игра для козлов и дебилов.

Ух ты! Дебилов, говоришь? Добро…

– А как насчёт по портвейнчику?

– В госпитале установлен определённый порядок, который не положено нарушать.

Во даёт! Расстелил койку, разделся и лёг. Достал книгу, напялил очки и углубился. Глянули на обложку и совсем опупели: Кафка, «Процесс». Ах, вот как? Ну, свинья культурная… А он ещё и шуток с девчонками не понимает, пару раз осуждающе высказался на эту тему, причём всё без матов и с деепричастными оборотами. Вот такой интеллигент попался. Ну, всё, хана. Ракетная атака.

Так вот, про этого-то пошлого начальника строевой части как раз и вспомнили после операции. Девочкам срочно преподнесли шампанское и конфетки в знак благодарности и примирения, а заодно указали на потенциальную жертву – на майора на этого. «Ой, девчата, если б вы слышали, что он про вас сказал!.. Он про вас такое сказал, такое сказал… ну я прям не знаю!..» Девки угрюмо насупились и пошли готовить самое ржавое и самое претупое лезвие «Нева».

А когда с позором обшкрёбанный майор крабовой походкой отправился на клистир, Владлен и говорит:

– Так, мужики, все на перекур, все в гальюн. Ща цирк будет.

А в гальюне всего две кабинки, и обе стали вмиг оккупированы: в одной летун засел с интереснейшим цветным иллюстрированным журналом «Советский воин», в другой – Владлен с сигареткой «Золотой пляж». Ждут. Ждёт и остальной честной народ, полный гальюн набился. И вот он, герой кавказской легенды – летит, родной, чуть ли не разбрызгивает. «Баккара» постаралась на славу, полный жбан в беднягу влила.

Врывается в гальюн. Народ слегка расступается. Майор с выпученными глазищами дёргает дверцу первой кабинки. Оттуда, тягостно: «Занято!» Дёргает вторую – эффект аналогичный. Выпучивается ещё больше, и его сильно кривит на рожу.

– Ы-ы-ы!!! – он принимает характерную взлётную позу, держась одновременно за манипура-чакру и за ту часть тела, которая у бабуинов-самцов обыкновенно красная.

Кабинки хранят ледяное молчание. Как, впрочем, и зрители, хотя их уже реально прёт.

– М-м-м!.. – майору с трудом даётся давно забытое слово «мужики». – У меня ж!.. это!.. клиззззьма-а!..

– Везёт тебе, приятель! – это летун из крайней кабинки, завистливо так. – А вот у нас, блин – наоборот…

И Владлен тоже старательно кряхтит. Высокорафинированный майор беспомощно оглядывается вокруг. А вокруг лишь безмятежные рожи с бычками во ртах. У него уже булькает. Что, ЧТО ДЕЛАТЬ?!!

– Ну, вон же раковина, – участливо бросает кто-то.

Нет! НЕ-Е-ЕТ!!! В раковину, в умывальник, да ещё при зрителях? Воспитание не пущает... А куда деваться? Взвыл… ещё взвыл… О, САНТА РОЗАЛИЯ!.. страдая… полез, кряхтя… Тррррррраххх-буллллль!!! – вылетело, забрызгало, зажурчало… ох!.. Господи… легко-то как… сполз на кафель сконфуженно… не глядя ни на кого, прохладной водичкой сполоснулся, штанишки напялил и – бочком-бочком – на выход… народ посторонился вежливо... пли-и-из!

Уже вечером к майору в палату жена приволокла пива, портвейна и закуски. Позвонил, наверно.

– Ну, чё… это… м-мужики… у меня тут колода новая есть… в трыньку-то играет кто-нить, нет?


ГЛАВНОЕ НЕ СТОЛКНУТЬСЯ

Ночь. Темнота – хоть глаз выколи. Ни черта не видно.

Посреди ночи – кораблик. На мостике вахтенный офицер, два сигнальщика и рулевой; где-то внизу сидит метрист. А кораблик неторопливо чешет в ночь на своих семи узлах.

Впереди по левому борту внезапно обнаруживаются огни. Сигнальщики впериваются глазами в темноту: два топовых... зелёный бортовой...

– Судно слева сорок пять, идёт вправо, длина судна более пятидесяти метров!

– Метрист, пеленг-дистанцию до цели!

– Пеленг двести двадцать три, дистанция двадцать восемь кабельтовых.

– Есть, метрист.

Вахтенный офицер щёлкает секундомером. Выждав положенное время, снова орёт вниз:

– Метрист, пеленг-дистанцию до цели!

– Пеленг двести двадцать три, дистанция двадцать два!

Ракурс судна примерно ясен; на мостике наступает тревожная тишина, которую нарушает шёпот одного из сигнальщиков:

– Пеленг не меняется, дистанция сокращается...

– Сам знаю!

Вахтенный офицер лихорадочно определяет элементы движения цели на глаз (какой планшет в такую темень?); линия относительного движения ясна и без расчётов. Надо менять либо курс, либо скорость... потом до него вдруг доходит, что судно должно уступить дорогу.

– Пеленг двести двадцать три, дистанция восемнадцать!

– (свистящий шёпот) Должно уступить!..

– (тоже шёпотом) Да сам знаю!..

– (громко) Дистанция четырнадцать!

Похоже, и не думает уступать. Что за наглость? Влево ворочать нельзя, там опасные отличительные глубины; только вправо... или просто уменьшить ход? А если оно возьмёт и тоже подвернёт вправо? Вдруг они там вспомнят, что должны уступить, и подвернут? Чем они там думают вообще?!

– Дистанция одиннадцать кабельтовых, пеленг не меняется.

Чуня сжал рукоятки машинного телеграфа так, что из них потекло. Рулевой томно вздохнул, ожидая команды на изменение курса.

– Дистанция девять!

И в этот момент на судне вдруг загорелись два красных огня – по вертикали, один под другим. Сигнальщики завопили наперебой:

– Судно, лишённое возможности управляться!

– Да сам вижу! – зло процедил Чуня, то бишь вахтенный офицер.

Зловещую тишину нарушало только жужжание электромоторчиков, которые двигали модель ночного судна относительно макета мостика с торчащими на нём курсантиками, изображавшими рулевого, сигнальщиков, метриста и вахтенного офицера. Огни на «судне» зажигал мичман-лаборант, он же управлял движением модельки – и всё это по неслышным командам Кирпича (то есть капитана первого ранга Кузнецова), принимавшего практический зачёт. Данные для метриста поступали из простенького аналогового вычислителя, рассчитывавшего относительное движение цели и кораблика с незадачливым вахтенным офицером. Всё это вместе называлось «прибор Казанцева в лаборатории кафедры Морской практики», модифицированный из тренажёра торпедной стрельбы. Курсантики издавна учатся на нём избегать столкновений с другими кораблями.

– Дистанция восемь кабельтовых, пеленг не меняется!

Когда останется три кабельтова, Кирпич прекратит мучения и за неизбежное столкновение вкатит «вахтенному офицеру» два шара. Его ехидная физиономия была заметна даже в темноте.

– Дистанция шесть кабельтовых!

– Ну-с? Что, Чуйков? А? Команду на руль и машины дадим, не? Или будем сталкиваться?

Чуня промокнул вспотевший лоб – а, гори оно огнём, будь что будет! – и твёрдым голосом выдал в темноту аудитории:

– Срочное погружение! Товарищ капитан первого ранга, цель прошла над нами.

Слабый стук; это Кирпич уронил на палубу очки. Вспыхнул свет.

Капитан первого ранга Кузнецов нагнулся, подобрал очки, затем не спеша подошёл к «мостику» с обалдевшим «экипажем», внимательно посмотрел Чуне в глаза и процедил:

– Три балла, Чуйков. За находчивость. Выныривайте и поплыли дальше. И да, специально для вас уточняю: вы не на подводной лодке, а на малом ракетном корабле. Свет долой!


ОТЦЫ И ДЕТИ

Только две касты в Системе имеют своё собственное наименование. Это первый курс и пятый.

Первый – «караси». Пятый – «пятаки».

Плох тот карась, который не мечтает стать пятаком.

Ещё хуже тот пятак, который забыл, что когда-то был карасём.

Ибо любой адмирал начинает с матросской робы и с гадов. С мозолей от шлюпочных вёсел, тросов и турника. И с приборки в гальюне.

Надо же, на пятом курсе угодил в приборщики гальюна… Вот умора. Все четыре предыдущих года не попадал, а тут нате вам. И это, заметим, не разовое мероприятие, а постоянно. М-да.

Мы живём уже не в жилом корпусе, где плац и бюст Нахимова, а в общаге пятаков, потому что выпускной курс всех трёх факультетов живёт отдельно. Это действительно каста. Мы теперь не носим робу и береты. Мы постоянно ходим в форме номер два или номер три. У меня больше не написано на груди 15409, это лишь подразумевается. Носим фуражки, понятно. У кого шитые, у кого перешитые – всё больше знаменитые флотские «грибы»; у некоторых уставные: «Народ дал, народ пусть и смеётся». У нас последний год учёбы, и вряд ли можно сказать, что он проще, чем самый первый, где мы были «без вины виноватые». Просто мы привыкли, адаптировались. Многое уже просто в крови, притом (скорее всего) на всю жизнь. Например, всегда делать первый шаг левой ногой.

На «Керчь» после четвёртого курса я не попал. Моим (плюс ещё пятеро обормотов) появлением был осчастливлен сторожевой корабль «Беззаветный» проекта 1135 под командованием капитана второго ранга Валерия Носачёва. Да-да, тот самый «Беззаветный», который потом через семь лет дважды таранил американский крейсер УРО «Йорктаун», выталкивая его в Чёрном море из наших тервод. Ещё совсем недавно эти корабли считались большими противолодочными. И есть за что: 1135 – это скорость, маневренность, ударная и оборонительная мощь. 1135 – это боевой альбатрос нашего флота. Замечательный корабль! Однако что-то у кого-то переклинило в Главном штабе, и БПК проекта 1135 сделали сторожевиками. Своей внешней и внутренней красоты корабли, конечно, не утеряли, но за них почему-то стало обидно.

Всю практику пробегали по морям, у стенки почти не стояли. «Беззаветный» заступил в дежурство по флоту, и его куда только не пихали. Стреляли из пушек и торпедами, стреляли ракетами по самолётам и искали «вражескую» подводную лодку, бегали к Босфору и встречали там уже не помню кого, ставили мины. Ту минную постановку я помню очень хорошо. Дело было ночью, я стоял дублёром вахтенного офицера и потел, решая задачи совместного плавания под бдительным и насмешливым наблюдением командира БЧ-1 капитан-лейтенанта Кобышева, здоровенного рыжего детины с огромными волосатыми ручищами. Помню, я удивлялся, как он этими своими «заготовками» умудрялся точить карандаши, да так, что залюбуешься… Мины ставили двумя кораблями; вернее, ставил «Безукоризненный» (тоже 1135) под командованием Юрия Рыкова, а мы шли у него в кильватере и обеспечивали. Горели только дежурные синие огни, оба сторожевика крались во мраке. Всё шло гладко до тех пор, пока на «Безукоризненном» не ушёл под воду матрос: в темноте он пристегнулся не к лееру и не к скобам, которые есть на ПОУКБ, а к якорю мины, и вместе с этой миной встал на заданное углубление, успев только громко крикнуть прежде чем утонуть. Сразу дали «дробь» учебно-боевой минной постановке, врубили свет… пока разобрались, пока сыграли «человек за бортом» и «все вдруг на обратный курс», пока выставили наблюдение… в общем, парня, конечно, не нашли. Увы. Старая поговорка: краснофлотец, не щёлкай ртом. У-вы.

На артиллерийских стрельбах нам доверили по очереди жать на педаль комплекса АК-726. По десять выстрелов на рыло. У Серёги Пошивайло оказалось девять: последний снаряд дал осечку. Артиллеристом был старший лейтенант Нольде, выпускник Каспийской Системы. Он вывел нас, курсантиков, на ют и показал, что он обычно делает в таких случаях: деловито снял галстук и фуражку, забрался в артустановку, вылез оттуда в обнимку с забастовавшим снарядом, подошёл к борту и выкинул его в булькнувшую пучину. Вытер руки об только что безупречную, а теперь уже вымазанную солидолом кремовую рубашку и сказал: «Примерно вот так, ребятульки»…

Перед этим мы сдавали устройство пушки командиру БЧ-2. Сидеть с техописаниями и альбомами рисунков в невозможно душном кубрике не хотелось, поэтому я нашёл тренера из годков – старшину комендоров, весёлого белобрысого сибиряка Сашу Саушкина, который затащил меня в одну из артустановок и за пятнадцать минут своими словами объяснил и показал, как там всё работает, напомнив подзабытое с третьего курса. Саша оказался начинающим виртуозом трёхпалубного флотского мата (заслушаться можно), и у него я неплохо пополнил свой словарный запас. На зачёте командиру БЧ-2 (фамилию не помню, он через полгода к нам на факультет начальником курса пришёл) я так всё и рассказал – примерно сашиными словами, коренные основы которых вообще-то известны всем. Когда я закончил, экзаменатор минуты три молчал, потом спросил, откуда я всего этого набрался; я сказал, что у старшины первой статьи Саушкина, после чего мне тут же поставили зачёт.

А старпомом был капитан-лейтенант Александр Безмельцев. Уже потом я слышал и читал о нём восторженные отзывы – «блестящий офицер» и тому подобное… Однако, когда он громогласно крыл матюгами (притом какими-то уголовными и тускло-серыми, не то что комендор Саушкин) командира кормовой «Осы» лейтенанта Степанова, да при всём экипаже, да так, что было слышно по всей Минной стенке вместе с Графской пристанью, я решил, что вот таким я уж точно никогда не стану, ибо не хочу. Конечно, я могу понять, что нахождение на борту «Отважного» при том страшном взрыве кормовых ракетных погребов вполне могло наложить свой отпечаток на психику, но…

«Беззаветный» был прекрасным кораблём. Было бы неплохо после выпуска попасть на 1135-й. Да.

Перед общагой пятаков – розарий. На розарии растут розы. Поэтому на всех пятаках еле заметный тонкий флёр интеллигентности. Иногда на розарии пасутся училищные ослицы Машка и Светка. Их никто не гоняет.

Пятаки могут ходить в увольнение хоть каждый день. Однако дежурные двойки и залёты по дисциплине продолжают сдерживать пыл рвущихся в город. Рваться есть зачем: кому-то молодую жену ублажать, кому-то младенца нянчить (первых и вторых уже почти половина от всех нас), а остальным – весёлый и беззаботный холостяцкий досуг. Однако пятый курс в курсантском фольклоре именуется именно так: «Отцы и дети».

Ещё один курсовик. И ещё один, почти параллельно. И ещё. Вырисовывается дипломный проект. Руководители курсовиков и дипломов порой озадаченно чешут в затылках – ибо мы чего только не изобретём.

Я точно знаю: уж что мне стопроцентно не пригодится на действующем флоте, так это научный коммунизм, которым нас пичкают ещё с четвёртого курса. Вот же бредятина... Если вы сейчас заглянете в будущее и скажете, что госэкзамен по НК я сдам на четвёрку, я назову вас Андерсеном. Или дядюшкой Римусом.

ТСУ – это тактико-специальные учения. Всем пятакам «дробь» на увольнения, мы все ходим с противогазами и параллельно обычному учебному процессу воюем вовсю. Этакая корабельная практика на суше. Всё, чему нас успели и не успели научить за четыре с половиной года, притом в действии, в динамике. Мы прокладываем курсы и водим корабельные группы, мы стреляем на тренажёрах чем попало и куда попало, мы тушим фактические пожары (вай-вай!), спасаем реально затапливаемые отсеки (бр-р-р!) и спускаемся в аквалангах под воду в бухту Стрелецкую, доставая из неё всякие закинутые инструкторами железяки; мы составляем, шифруем и дешифруем оповещения и донесения, а потом куда-то передаём их и получаем ответы; мы постоянно кого-то атакуем и от кого-то отбиваемся, пуляем ракеты и уклоняемся от торпед; на нас всё время кто-то нападает, и мы защищаемся от оружия массового поражения; мы допрашиваем пленного полковника НАТО и перевязываем «простреленную» грудь своего товарища по классу… Что? А, ну да. Конечно же, без гребли на шлюпке, традиционного бега и ненавистного турника никак не обходится.

Потом – стажировка. Кто куда, а я засвистел в 10-ю оперативную эскадру на БПК «Ташкент». Это незабвенный Тихас, он же посёлок Тихоокеанский под Владивостоком, Шкотово-17, а ныне Фокино. М-да... Я видел всякую зиму, но самая мерзкая, несомненно, в Приморье. Её даже зимой трудно назвать. Жуть, а не зима. Что на суше, что в море. Японское море – самое недружелюбное из всех, какие я видел. Может, просто потому что зима?

А после стажировки, уже почти перед самым выпуском, взял да и тоже женился. Зачем? А дурак потому что. «Все побежали, и я побежал…» В двадцать один год – откуда ж уму-то взяться?

Мы – без пяти лейтенанты. Мы уже знаем, что лейтенант – это ещё не офицер. После вылупления ему надлежит обсохнуть, отдохнуть и годик-полтора снова побыть карасём. А вот потом…

Но нас уже сфотографировали в офицерских тужурках на будущие офицерские личные дела и будущие офицерские удостоверения личности.

Скоро. Скоро! По-нашему – просто выпуск. А официально – производство в офицеры.

А пока что – учёба, приборка в гальюне и увольнение в Город-Герой Севастополь. До утра, хе-хе.


ПУХ, ПОНИМАЕТЕ ЛИ ТАК...

Пух – это не Винни-Пух. Совсем не Винни. Разница – как между гайморитом и геморроем. Увидишь во сне – не проснёшься... полу-бульдог, полу-вий.

Пух – замначфак по учебной части. Зам-нач-fuck. Это, понятно, кличка. Должность ответственная, потому целый капраз. Театр боевых действий: факультет. Боевая задача: считать и сравнивать средние баллы. Сказка. О такой должности можно только мечтать.

Кап-разов в училище – легион. Тьма-тьмущая. Где-то на Тихом океане сизый старлей – уже частично сёгун, а кап-раз – почти микадо, не дотянешься. В родном же Краснозвёздном они тучами, стаями, когортами. Каждый второй – доктор наук, каждый третий – кандидат... Кап-разы, кап-разы. Идёшь и башкой крутишь: надо отданием чести приветствовать, иначе вдуют. Да и без вдувания отдать честь такому заслуженному дядьке – за счастье. А он козыряет в ответ… или говорит «здравствуйте», а ты торчишь от осознания того, что он на тебя, салапея, внимание обратил. Пистон от такого Офицера – подарок. Принималось как должное и чуть ли не восторгом.

Но факультетский кабинет с бумажками по успеваемости – это не спецкафедра. Двойки считай и умную рожу делай на общем построении. Дальше Пуха брызгать слюнями умел только замполит факультета Касьянов, тоже кап-раз. А ещё у Пуха было два зама-каплея под рукой, на побегушках, с серьёзными такими рожами. Как-то подумалось – а ну как и я таким стану когда-нибудь? Потом твёрдо решил: не стану ни за что. Вроде, не стал...

Всё же прав был старина Колбасьев, написавший в «Арсене Люпене»: «…и так было всегда – неизвестно почему, люди, за негодностью выброшенные с флота, могли стать воспитателями будущих моряков…»

Слава Богу, таких было подавляющее меньшинство. Но: были, были-с.

Дураку ж ясно – на тёплом Черном море, да ещё в училище… Это ж рай, это вам не прочным корпусом северные моря протыкать, это не вдыхать плесневый запах заброшенных камчатских гарнизонов, это не оглядываться на кильватерный след длиной в многие сотни солёных атлантических и тихоокеанских миль… Были у нас действительно заслуженные мужики, Зубры Флота, Офицеры с большой буквы. До сих пор горжусь, что именно они пытались меня чему-то научить. Головаш, Ковалёв, Самсонов, Слесарь, Говоров, Степанов, два Кузнецовых, Мýжик, Кудрявцев, Сычёв, Росихин, Макаров, Гурьев... да разве всех перечислишь? А были и такие, кто корабли на мели сажал, топил, взрывал (да хотя бы тот же «Отважный»), матросов губил, на стрельбах по своим попадал… Флот от таких избавлялся, и многие из них на берегу неплохо устраивались, тщательно скрывая своё геройское прошлое. Да разве ж от курсантов скроешь...

Пух нас не учил. Пух нас лелеял и пестовал. Драл за двойки, за низкие средние баллы, за неглаженые брюки и перешитые бескозырки. Ежедневно, как старательный фельдфебель, проверял у какой-нибудь роты носки и трусы. А присловка его, фраза-паразит «…э-э, понимаете ли так…», стала притчей во языцех, предметом всеобщих гадких шуток.

Помню вахлатистую собачку по кличке Вафлик. Собачка имела привычку вылизывать плевки в курсантских курилках. Так вот, бегал как-то раз Вафлик перед строем всего училища, весело дёргая куцым облезлым хвостиком, а на немытых и нечёсаных его боках кузбасс-лаком было намалёвано: «Пух». Заметим, что старшим офицерам училища просто так не гадят.

Вообще, после определённого количества лет службы мне представляется, что нормальный офицер должен служить максимум до сорока. Дальше в его мозгах может произойти (и очень часто происходит) этакий мыслительный климакс, совершенно необратимые изменения, густо замешанные на сожжённых нервах и угробленном здоровье. Служба ж, она каждый день по голове бьёт, и не газетой, а кувадлой... В момент начала климакса (а его неплохо в самом себе распознать и уловить) надо немедленно ложиться на медкомиссию, а потом попытаться честно взглянуть на себя со стороны. Справедливости ради: срок наступления этого климакса не обязательно сорок лет, можно и в семьдесят оставаться нормальным мужиком и офицером, не впасть в маразм, но это редкость. Кроме того, есть ещё критерий «говнюк – не говнюк», и вот тут мало кто может самого себя определить, практически никто. Зато сбоку...

Короче: были примеры для подражания, а были и антипримеры. Как не стать таким, нас никто не учил, даже они сами. Количество звёзд и просветов на погонах вовсе не есть основа авторитета в глазах подчинённых.

Не на каждого же кап-раза с третьего этажа «машку» бросают. Чего? Что такое «машка»? Это утяжелённый свинцом полотёр для паркетной палубы. Если в башку попадёт, то она вместе с позвоночником высыплется на палубу сквозь уставные трусы и брюки. «Машка» просвистела в двух сантиметрах от пурпурно-жёлтой лысины с тщательно зачёсанными набок редкими пегими волосёнками и отколола здоровенный кусок каменной ступеньки. Виноватых, понятно, не нашли.

Точно так же не нашли виновных в продаже орехового гарнитура. В 1977 году, то бишь во времена всеобщего дефицита, Севастополь наводнили машинописные и рукописные объявления примерно такого содержания: «В связи с отъездом срочно и задёшево продаётся новый чешский ореховый гарнитур; обращаться по телефону такому-то и адресу такому-то в любое время суток…» Они висели на столбах и афишных тумбах. Они невесть как появились в «Славе Севастополя» и во флотском брехунке «Флаг Родины». Такого праздника в училище не было давно. Его не смог затмить даже наш курсант Симонов, вернувшийся из увольнения в белоснежных девичьих трусиках с зелёной оборочкой и вышитой спереди алой клубничкой. Озверевший Пух носился по городу, срывая злосчастные листочки, а они появлялись снова. Бурса пела, а особенно – первый корабельный факультет.

Во время вселенского строевого смотра 13-я рота браво отмаршировала по центральному плацу, чётко печатая шаг под песенку, неожиданно ставшую строевой: «…будто лебеди летели, обронили пух!» Впереди роты гордо трусил всё тот же знаменитый Вафлик со своей приятельницей – чёрной дворнягой Акулой. Хозяин клички, прекрасно о ней осведомлённый, молча рвал и метал на трибуне. Молча и внутренне, потому что внешне надо было стоять около адмирала и отдавать честь ровным шеренгам строя марширующего подразделения. Он и отдавал, наливая кровью рачьи глазки, а придурки-курсантики веселились и откровенно издевались.

А однажды он отправился с вчерашними второкурсниками в дальний поход из Севастополя в Ленинград через Атлантику на серо-железном учебном корабле «Смольный». До Эгейского моря капитан первого ранга Пух отводил душу, охотясь на курсантов, как Жеглов на бандитов. Отлавливал нарушителей по теме и без, за что попало и просто так. И раздавал слонов на каждом утреннем и вечернем построении, больше ничем не занимался. Это быстро всем надоело.

Поэтому ему прищемили люком ногу. Офицер с нашивками плавсостава и погонами кап-раза по идее должен бы знать, что на комингс наступать не принято. Пух же наступал всякий раз. Это дело было подмечено, после чего ответная охота началась. И как-то однажды – клац!!! – тяжёлая крышка, потянутая чьей-то уверенной лапой, зловеще прищемила ногу в чёрном тропическом тапочке с дырками. Глупые курсантики думали, что дня три будут дышать спокойно. Фигушки. Никакого лазарета. На вечернюю поверку Пух вышел с тапком, прибинтованном к ступне, и вставил сразу всем и по отдельности. Тогда курсантики решили, что делать приборку на верхней палубе следует с горячей водой. Неважно, где её брали. Курсант захочет – курсант найдёт.

Дело в том, что когда нормальный человек спускается по трапу, он смотрит под ноги, верно? Но то нормальный. Пух же, спускаясь, он хищно зыркал по сторонам – кого бы с чем прихватить да прищучить – и с размаху угодил здоровой ногой в услужливо подставленный обрез с кипятком. Вой подстреленного моржа на всё Эгейское море, шум падающего тела (увы, мимо обреза)… На вечернюю поверку мужественно вышел в двух прибинтованных тапках, асинхронно хромая на обе конечности, и тут же пообещал всем вокруг сто и больше кругов ада, а отдельным впиндюрил прямо на месте. Хорошо, что на «Смольном» карцера не было...

А была цветущая страна третьего мира, берег жаркой Африки. На берег спускали пятёрками. Во главе пятёрки полагался офицер, погонами не ниже кап-три. Пятерым счастливцам выпало счастье гулять под присмотром самого Пуха. Они-то и зафиксировали нижеследующий диалог возле какой-то чахлой лавки, заваленной чуждыми нам товарами.

Пух (разглядывая пакетики с невиданной тогда жвачкой): М-м… ы-ы...

Продавец (услужливо): Sprechen Sie Deutsch?

Пух (кусая губы): Не шпрехе, понимаете ли так.

Продавец (не теряя надежды): Parles vous Francais?

Пух (зло): Не парле.

Продавец (последний шанс!): Do you speak English?

Пух лезет в карман, достаёт маленький разговорник, минуты две сосредоточенно листает. Потом находит и – торжествующе: Йес!

Стоя под захватывающей вывеской «SEX SHOP», курсантики истекали соком. Пух сдуру смилостивился и разрешил зайти внутрь, а лишь потом сообразил глянуть наверх. Ещё через минуту до него дошло, и он подпрыгнул в ужасе: это ж был 78-й ещё год… Так он и получился на смазанных фотографиях внутри «шопа» – затыкающий обеими ПУХлыми пятернями голодные «сменовские» и «фэдовские» объективы. Крики на плёнке не зафиксировались.

И началось:

– Товарищ тан перранга, а можно вон в туда?..

– Ноу!

– Ну, това…

– Ноу, я сказал!!!

– Да я ж по-русски понимаю!

– Всё равно – НОУ, понимаете ли так!!!

И шли, шли годы…

А на выпускном пятом курсе угораздило меня попасть в приборщики гальюна в нашем же «пятаковском» общежитии. С одной стороны – тьфу. С другой стороны, всё равно кто-то ж должен был попасть, так или иначе. И вот, как-то раз во субботушку все в увольнение намылились, приборочку сляпали «на шару» (называлось «обозначили») и построились в предвкушении. Вдруг – крики «Смирно!!!» Что такое? Тьфу, блин. Надо же, Пух со свитой припёрся. Свита – это его помощник, белобрысый, рыхлый и мелкорослый капитан-лейтенант Кузин, дегенерат, мечтающий о пуховской должности.

– Что, понимаете ли так? Куда, понимаете ли так?! В увольнение, понимаете ли так? А большая приборка, понимаете ли так?

И скачками прямо в гальюн. А там… ну, это... скажем так: не убрано… бумажки и это… кругом оно, ну сами знаете… короче, всё запихано в одну кабинку, крайнюю у окошка, и дверца прикрыта кое-как. Плюс вонь естественная, меркаптаны стаями порхают.

– Что, понимаете ли так? А это, понимаете ли так?! Насрано, понимаете ли так! Насрано!!! Бумажки, понимаете ли так! Откуда? Вы тут что, понимаете ли так?! А это что, понимаете ли так?

И прямо в дучку лезет. Раком встал и лезет. Капитан первого ранга. Флотоводец, тля...

– Это вот что, понимаете ли так?!

– (неуверенно) ржавчина, товарищ капитан-пер-ранга…

– Что?!

Ногтём поскрёб, к морде бордовой поднёс. Посмотрел. Понюхал. Странно, что не лизнул…

– Где тут ржавчина, понимаете ли так? Это гав-но, понимаете ли так! Гаввввно!!! Слышите меня, понимаете ли так?! Повторите: гав-но!

Я повторил. Слово не новое, вполне привычное.

– ...и никакого увольнения, понимаете ли так! Когда всё в говне! Засранцы, понимаете ли так! Всем… приборку! Га-авввнюки, понимаете ли так!!!

Понимаем, а то ж… ну, засранцы… ага, говнюки. Чего уж… не претендуем… Помоем. Уберём. А скоро и сами офицерами станем. Может, и капразами, понимаете ли так.


ГЕРОЙ

Физическое тело, обряжённое в клешёные суконные брюки и суконный же бушлат с пятью жёлтыми галками на левом рукаве, лежало ничком и не шевелилось. Редкие прохожие оглядывались, но ауры у тела не видели: во-первых, это не все умеют, а во-вторых, конкретно у этого аура отсутствовала напрочь. Натюрморт дополняли видневшиеся из-под брюк революционно-красные «момбасовские» носки.

Этим прекрасным декабрьским утром произошло довольно редкое для Города-Героя событие, а именно: в Севастополе выпал снег. Тонюсеньким слоем в два сантиметра толщиной, мокренький, он девственно искрился под лучами весёлого воскресного солнышка и не знал, что это же самое солнышко уже к вечеру растопит его в такие же весёлые лужицы. А пока... Пока что троица лихих пацанов возраста очень начальной школы отчаянно пыталась покататься на саночках невдалеке от трамвайной остановки, на которой как раз и лежало тело. Вот такой пейзаж. Почти левитановский. Кстати, напоминаю: трамваями в Севастополе традиционно называют троллейбусы.

Мимо остановки проковыляла закутанная в платок замшелая старушка, наверняка помнящая ещё Нахимова и Истомина. Оглянувшись на натюрморт, старушка сокрушённо покачала головой, сделала губы дудочкой, что-то прошептала, истово перекрестилась и побрела дальше. Ещё двое утренних прохожих обратили внимание на контрастирующую с белым снегом чёрную фигуру, но участием не блеснули – прошли мимо, торопясь по своим делам. Надо же, и в воскресенье у людей бывают дела, отвлекающие от оказания помощи ближнему своему…

А преамбула проста и обыденна: трамвайбус номер шесть остановился на конечной (двести метров до КПП училища), после чего из открывшейся задней двери выпало как раз вот это – то, что в других условиях могло бы называться курсантом пятого, выпускного курса. Часы показывали пол-одиннадцатого, то есть все уволенные на ночь курсантики давным-давно вернулись «в родные пеналы» славного Краснозвёздного училища, в просторечии именуемого «Системой». А этот по непонятной причине задержался. Хотя – почему «по непонятной»? Очень даже понятной. Ну, не будем, не будем. В жизни всяко бывает, не надо нам тут губки кривить.

Любопытные мальчишки перестали кататься на саночках и робко подошли к остановке, также привлечённые натюрмортом. Один из них, несомненно, был будущим флотоводцем – на его курчавой голове топорщилась детская бескозырка с надписью на ленточке: «ГЕРОЙ». Пацаны, цокая языками, склонились над павшим.

Тело, между тем, вопреки закону о клинической смерти, признаки жизни всё же подавало. В том месте, где лиловый нос уткнулся в свежий снежок, уже основательно подтаяло, и из этого района веером расплывались томные волны тяжёлого перегара номер семьсот семьдесят семь – был такой славный портвейн, если кто помнит. Как в той считалочке: принесли его домой – оказался он живой... «Живой». Ха-ха.

Но: ещё ж не принесли…

Старший из пацанов озабоченно почесал в затылке, по-взрослому вздохнул и что-то сказал своим друзьям. Те немедленно принялись за дело. С превеликим трудом, напрягаясь и кряхтя, пацаны погрузили бедолагу на связанные «в кильватер» саночки. Фуражки от тела поблизости видно не было – скорее всего, уехала вместе с трамваем обратно на Центральный рынок. Поэтому семилетний моряк, не задумываясь, пожертвовал свою игрушечную бескозырку, нахлобучив её на распухшую голову без пяти офицера. Ещё бы, для севастопольского мальчишки Честь Флота – прежде всего. Мальчишки впряглись в саночки, и автопоезд торжественно двинулся в сторону КПП училища.

Вот так, в таком виде (саночки, клёш, кумачовые носки, расстёгнутый бушлат с пятью галками и дурацкая бескозырочка «ГЕРОЙ») вспотевшие пацаны и сдали незадачливого пятака старому дяде-мичману, старшему лаборанту 13-й кафедры, который в тот момент дежурил по КПП. Дядя-мичман тут же выпал в осадок и ржал, как македонская лошадь – сначала вместе с двумя подчинёнными ему первокурсниками, а потом и с целым капитаном первого ранга, старшим помощником дежурного по училищу, который гулял со своим пистолетом неподалёку и прибежал на дикий сумасшедший хохот...

Помнится, ещё Юлиус Фучик задавался вопросами, что такое подвиг и кто же такой герой? Да он просто не видал эту сцену...


ТОРПЕДНЫЙ ЗАЛП

Есть такой способ обучения – «делай, как я». Когда показывают, как надо.

Есть и такой – когда показывают, как не надо. Действует очень хорошо. Запоминается надолго. Единственный недостаток способа: он совершенно не даёт представления о том, как надо. А посему, куда ни глянь, все пробуют, экспериментируют, потом чешут в затылках... «а вот ещё пример, как не надо». Хотя стараются-то показать, как надо, но выходит наоборот, и тогда говорят: смотрите, вот так не надо было. А как же тогда надо? Ну-ка, ещё раз… Опять не то! Тьфу. Вот так и служим.

Мы проходили стажировку на БПК «Ташкент». Нас вызвал старпом. К себе в каюту. Чего бы это вдруг? Ну, пришли...

– Прошу разрешения?

– А-а, заходить, заходить, пупсики. Соскучился я по вам, ох соскучился! Ваша с-сраная стажировка через неделю кончится, а я вас ну хоть когда-нибудь увижу-то на боевых постах? А?

Тут старпом во многом был прав. Ну да, сидели в каюте за картами (не за штурманскими), отвлекаясь только на приём пищи, если таковую можно пищей называть, да ещё на берег нас – непонятно как, но раз в неделю спускали. Вообще мы были полностью предоставлены сами себе, потому что полстажировки пароход проторчал в доке, там было не до нас. А потом вышел из дока, и опять стало не до нас, поскольку после дока следует приём боезапаса, топлива, продовольствия и всего прочего, корабль в боевом дежурстве по флоту, из моря не вылезает, носится туда-сюда, и у командира БЧ-2 помимо нас забот было – полон дом огурцов. Мы на него не выскакивали, он нас не искал, все были довольны. Но на постах мы всё же появлялись, программу стажировки ж выполнять надо как-то. Каждый стажировался сам, как хотел, в меру своего желания… Чего-то вдруг про нас вспомнили. Хо! На рядом стоящем «Минске» старпом вообще впервые узнал о стажёрах-курсантах за два дня до их отъезда, увидел их на полётной палубе и чуть не обалдел...

– У вас как, геморроя нет ещё? От беспрестанного-то сидения за подкидным дураком?

Вообще-то мы играли в переводного, но перечить старпому будет только круглый идиот.

– Что прикажете писать в ваших бумажках? Что сожрано хлеба столько-то, мяса столько-то, масла столько-то? Проспано тревог – столько-то?

Тут стало обидно. За неправду. По тревогам мы в посты прибегали всегда. И, кстати, не только по тревогам. Другое дело, что мы там никому на хрен не были нужны и занимались вопросами преддипломной практики самостоятельно. И потом пробирались тайком обратно в каюту, где уже ждали такие же точно ребята из ВВМУРЭ и ТОВВМУ. «Ну что, в кружок?» – говорил Вадик Шардин, который потом стал командиром «Маршала Крылова». Мы дружно садились в кружок и сдавали засаленные карты…

– Всё, пупсики. Лафа кончилась.

Старпом был на удивление культурным сегодня – ни одного матюга. В его голосе сквозила почти отеческая забота за наши теоретические знания и практические навыки, то есть за будущее флота.

– Завтра торпедные стрельбы. Будете смотреть всё в натуре, учиться, как надо. Хоть вы и ракетчики, а не минёры… всё равно полезно. Так что: учитесь, сынки, пока шара-то есть.

И промозглым мартовским утром БПК «Ташкент» отвалил, кряхтя, от обшарпанной стенки 10-й оперативной эскадры, готовый поразить торпедным залпом любого, кто покусится. Ещё с нами собирался какой-то древний эсминец - «полтинник» на букву «Лы», который так и не смог сам отвязаться, и его дёргали буксиром – прирос, наверно. А когда сдёрнули, у него там внутри что-то сильно сломалось, задымило, затрещало и громко лопнуло. Тогда его срочно подтащили обратно к стенке и привязали покрепче. Там два таких памятника было, второй – это флагманский крейсер «Адмирал Сенявин», тот самый, который взорвался за четыре года до описываемых событий.

Ну да ладно. А мы прём сквозь серые (обычно пишут – «свинцовые», и это очень меткое выражение!) волны, несёмся в полигон, где нас уже ждёт подводная лодка «противника», проект 641б («буки»). Кругом серая пелена тумана, морось препротивная, ветер пену с волн рвёт, свист стоит несусветный (не от ветра, конечно, а из нутра БПК). Турбина воет по-самолётному и стремит пароход к точке залпа, тащит под тридцать узлов. Из-под кормы – бурун в трёхэтажный дом высотой. Зрелище впечатляющее. Вот она, мощь! По тем временам корапь был ух современный. Очень большой и весьма противолодочный, а сокращённо – БПК проекта 1134б, тоже «буки». Мы говорили: «букарь», «на букаре».

Нас на шкафут выгнали, на левый борт, в шинелках наших на рыбьем меху. Сначала за пушкой от мокрого холода прятались. Стоим, ёжимся. Брызги жгучие. Вылез старпом – специально, нас проверить:

– Ну как, пупсики? А? Стоять, стоять! Смотреть, ядренать, на ус мотать! И не здесь, а вон там, поближе! – и брык в тёплое корабельное нутро, только броняшка лязгнула.

Пришли в полигон. Звон, топот. Тревога. Обнаружена подводная лодка «противника». Мы спрятались в закутке за «Осой» левого борта и курим втихаря. По трансляции вопли команд:

– Атака подводной лодки торпедой!!! Стрельба левым бортом!!! Командиру боевой части три принять целеуказание!!! Право на борт!!! БИП, пеленг и дистанцию с интервалом минута! – ну и так далее.

А теперь отвлечёмся на минутку – пока приборы торпедной стрельбы решают задачу поражения лодки – и познакомимся хотя бы вкратце с устройством торпедного аппарата. Это труба такая железная, в трубу засунута торпеда. Труб всего пять, сложены вместе горизонтально, и на другом борту такая же конструкция. На одном конце трубы, из которого торпеда вылетает, надета чёрная резиновая крышка с нарисованной звездой, в обиходе называется целочкой. В другом конце трубы взрывается пороховой заряд, который торпеду выталкивает. А внутри к торпеде подведены специальные выдвигающиеся устройства – шпинделя – которые крутятся и вводят в торпеду данные для стрельбы, куда там и на сколько поворачивать после выстрела, на какой глубине идти, как идти и всё такое. Чтобы торпеда не мотылялась в трубе при качке, она крепко-накрепко закреплена передним и задним стопорами. Общаться с торпедой перед стрельбой можно дистанционно, по проводам через шпинделя, а можно прямо с торпедного аппарата вручную ввести все данные, а потом поднять шпинделя и отдать стопора.

Теперь сама торпеда. Она имеет вид длиннющей зелёной сигары; в носу у неё БЗО – боевое зарядное отделение со смесью тротила-гексогена и всякими умными приборами. Остальное – это баки под топливо и окислитель (называется важно: «резервуарная часть»), а налита туда специальная военная тайна. Ну, сзади двигатель, винты и рули, конечно. В практической торпеде тротила нет, там взрываться нечему, её голова выкрашена красно-белыми полосами, а умные приборы знают, когда и где торпеда должна всплыть после учебной стрельбы, в нужное время накачивают её нос сжатым воздухом и выключают двигатель. Вот она и плавает, как полосатый поплавок, ждёт, когда за ней приплывёт специальное судёнышко-торпедолов, поймает и отвезёт на базу, где её обнюхают, помоют-почистят, заправят, проверят и приготовят к следующей учебной стрельбе. На этом закончим краткий курс минно-торпедного дела и вернёмся за шкафут, на середину верхней палубы, где ближе в корму как раз и стоят торпедные аппараты. Ну, и мы стоим, будущие мастера разного рода стрельбы, за угол надстройки спрятались.

Ждём, дрожим, уже промокли насквозь, задубели, а залпа почему-то всё нет и нет. Рожи лиловыми стали. Но не уходим, потому что в любой момент старпом может вылезти, чтобы на нас посмотреть.

Вместо старпома откуда-то снизу выползает сгорбленный матросик с уголовно-неандертальской физиономией. С чудовищными ругательствами, натянув берет, как купальную шапочку, ёжась и втянув голову в плечи, он передвигается к аппаратам левого борта. Мы удивлённо переглядываемся и – ему:

– Эй, зёма! Чё там, а?

– Чё, чё… – злобно огрызается тот (ещё бы, мы-то хоть в шинельках, а он как есть в синей робе, которая тут же промокает насквозь). – Данные не вводятся в электрическую! – и добавляет такую словесную архитектуру, что даже у нас, привычных, уши слегка в трубочку.

Отчаянно матерясь, орёл лезет на торпедный аппарат и чего-то там ожесточённо делает. Наверно, вводит данные для стрельбы вручную. Видать, где-то какой-то проводок замкнуло, бывает… Убрал шпинделя, отдал стопора, слез и скачками мимо нас – внутрь парохода, где тепло и сухо.

Я сказал – «отдал»? Ой, простите. Отдавал. Ну... наверно, отдавал. Должен был отдать. По идее и по инструкции. Но, похоже, отдал только передний. Или задний просто заело? Да какая теперь разница…

…Торпедные аппараты зажужжали и повернулись пятью голодными жерлами за борт. Волны хлещут; где-то там, под ними притаилась лодка-враг. Исступлённый вопль из динамиков:

– ПЛЛЛИИ!!!

БА-БАХХХ!!!

И тут мне показалось, что стреляющий аппарат как-то даже вздулся, что ли… шире стал в серединке – а это же всё какая-то там доля секунды – ТРРРЕСЬ!!! Грохот, целочка рвётся, и из ближней к нам трубы – Т-ТЬФУУУ!!! – выплёвывается торпеда. Точнее, пол-торпеды – её передок, БЗО и кусок середины. Задок остаётся где-то там в трубе. Дым непонятного цвета, уши заложило; стоим, челюсти на мокрую палубу уронив, а это БЗО враскоряку улетает за борт, плюхается, криво прыг-прыг по волнам, да и тут же всплыло далеко по корме с левого борта – видать, от несусветных нагрузок умные приборы сработали сикось-накось, и полосатый конец сигары уже торчит, качается где-то там, позади, среди наших бурунов, взбитых винтами. Ну, оно и понятно: без двигателя далеко не уплывёт, цель не поразит.

Кр-р-расота!.. Мы драпаем от ужасного аппарата обратно на шкафут – ведь наверняка сейчас старпом вылезет.

А вот и он. Стенающий, он выскакивает из недр носовой надстройки на трап. Его корячит. Он страдальчески заламывает руки и напоминает выряженную в тёмно-серый альпак Офелию:

– Болваны! Кр-ресты! Идиоты! Каз-з-злы! Мать вашу их тудыть и растудыть!!! …

Это он про нас, что ли? А мы-то тут при чём? Мы что, какие-то нехорошие флюиды на аппарат излучали?

– Видели, да? Видели?! ВОТ ТАК ВОТ – НЕ НАДО!!! А ну! Вниз! Шнуром! И чтоб я вас!.. Больше никогда не видел!!! И чтоб больше ни одна бнять! На верхней палубе! Чтоб!.. чтоб… б… ббб… БББ!!!...

Потом нам по секрету хихикающие лейтенантики рассказали, что командир корабля, старпом и зам вечером нахрюкались в готовальню, предварительно изнасиловав командира боевой части три – методично и по всякому, в извращённой форме, с плёткой и наручниками. Поскольку сами были перед этим тщательно изнасилованы в штабе эскадры…


РЫБАЧИЙ. НОЧЬ. ПУРГА

Рыбачий. Ночь. Пурга.

Курсантик-«пятак» вырвался с подводной лодки на оперативный простор. Естественно, будуЮщий механик. «Голландия», Севастополь. Приехал на стажировку, попал на стратегическое «железо» и вот – нате вам – невесть как выпросился на сладко манящий камчатский берег. Ура-а! Цивилизация!

Рыбачий. Ночь. Пурга.

Естественно, был тут же загребён тремя вывалившимися из ресторации тётками. Тётки подхватили курсантика и потащили к себе домой. А дома…

А дома – утка, набитая яблоками, гитара (со струнами!) и батарея бутылок. Понятно, не пустых. И понеслась локсодромия. Рыбачий, ночь, пурга.

Чего их потом всех четверых вдруг на улицу потащило – сложно сказать. Ночь, пурга ж… Рыбачий…

А навстречу – патруль. Лейтенантик, который сам полгода назад из «пятака» вылупился, и два матросика со штык-ножами. Лейтенантик из «люксов», если судить по отсутствующим на погонах «молоткам». Это ж ещё аж в восемьдесят третьем году было, за полгода до их отмены.

– Стоять!!! Руки вверх!!!

«Пятак» стоит наподобие разваренной макаронины, тётки его с трёх бортов поддерживают, а он ни бэ, ни мэ. Всё это ночью, посреди Рыбачьего. Где пурга.

– Дакументы па-апрашу!

Курсантик шинелку распахивает, а у него там – о-о-о! – подкладка из искусственного меха. Ишь, фармазон! Брюки суперклёш, конечно, плюс красные революционные носки. Разумеется, нестрижен, и это видно даже через натянутую на уши шапку («краб», естественно, шитый). И при этом при всём «пятак» кривой, как фигура Лиссажу. В общем, готовый клиент, фенрик Жёра, претендующий на ночь в комендатуре, а потом и на гауптвахту. А лейтенантику благодарность потом объявят. Или хотя бы просто не накажут, что само по себе тоже неплохо.

А надо сказать, что курсант-пятикурсник – это куда круче, чем лейтенант, который из него через полгода получится. Поэтому еле ворочающий языком «пятак» двумя-тремя хлёсткими фразами поставил (как ему показалось) лейтенантика «на место» и указал ему единственно истинный курс, куда идти. Лейтенант, естественно, возмутился и ещё больше упрочился в принятом решении: оборзевшему разгильдяю место на гауптвахте и нигде более.

Тётки в голос принялись умолять и убалтывать начальника патруля, уж больно им курсантик нравился. Но бесполезно – лейтенантик неумолим: всё, упаковать и в камеру до утра. А там комендант решение примет.

Рыбачий, ночь, пурга. И вот из этой вот пурги прямо на шумную компанию, выясняющую отношения и выстраивающую сомнительное совместное будущее, вдруг выруливает пропитанный алкоголем капитан-лейтенант с «молотками» на погонах. Личность, по-видимому, в Рыбачьем весьма и весьма известная, потому как все три тётки мгновенно его узнают и наперебой тараторят, прося немедленной помощи. Кап-лей всматривается в начальника патруля, с трудом наводит резкость и вдруг радостно вопит:

– Ба-а! Какая встреча! Ми-итенька, да это ж ты, никак! И чего ж это мы тут делаем, а? А-ах, мы тут в патруле! Йё-ё-ё! Уже и пистолетик доверяют? Ну-у! О, да мы тут негодяя-нарушителя вяжем… Пьяного в жопу! У-у! Похвально, похва-ально! И с какого же парохода негодяй сей? Ах, со «сто семьдесят пятой»! Ага, ага… Ну-ка, ну-ка... (курсантику) Ты это, сокол ясноглазый, откуда вообще? Что? С «Галоши»?! Хо-хо! Да ты чо!!! Брат родной! Я ж тоже! (лейтенанту) Так, всё. Пшёл вон отсюдова. Слышь, ты, баран околоземный? Сперва зачёты по живучести сдай, на самоуправство допустись, салапей, «люкс» хренов, а потом уже корчи из себя офицера! Пистолет на жопе – это ещё не признак, понял? Всё, дрыстни! На корабле увидимся, побеседуем. Хотя, нет, стоп машина! Ну-ка, иди-ка сюда.

Тот подходит; кап-лей нагло сдирает с каждого лейтенантского погона по звёздочке, затем поворачивается к «пятаку», отрывает с его погон якорьки, а на их место кое-как эти самые звёздочки втыкает, после чего удовлетворённо хрюкает:

– Всё! Теперь вы в одном звании, оба младшие лейтенанты! Га-а-а!!!... Во как!

И, счастливо хохоча, делает начальнику патруля указующий жест по направлению в рыбачинскую пургу. Ночную. Примерно соответствующий тому же курсу, который был предложен и «пятаком» в шинели на меху. «Люксовый» лейтенант (а куда деваться?) подносит лапу к уху, грустно поворачивается кругом и, сгорбившись, уходит внутрь ночной рыбачинской пурги вместе с украдкой посмеивающимися матросиками.

После краткого подведения итогов усиленная бравым кап-леем компания дружно уходит в тепло доедать и запивать утку с яблоками. А печальный патруль в составе новоиспечённого младшего лейтенанта и двух матросиков бредёт себе дальше где-то по сугробам в неверном свете заметаемых снегом уличных фонарей, размышляя о трудном счастье повседневной гарнизонной службы.

Рыбачий.

Ночь.

Пурга.


БЕЛЫЕ КРЫЛЬЯ

В каждом военно-морском училище, конечно же, был офицер Особого отдела. Понятно почему: враг и в нынешние времена не дремлет, а уж в начале восьмидесятых… По мере возможности бойцы невидимого фронта выявляли врагов где только можно, а в перерывах между тайными боями на своём фронте без линии фронта занимались оформлением допусков к военной тайне. Ну и, конечно, курировали стукачей, а как же.

Нашего училищного контрразведчика звали Мохнатое Ухо. Молва утверждала, что это такой общий для всех для них оперативный псевдоним с нашей, некагэбэшной стороны. То есть каждый особист – это Мохнатое Ухо. Это были времена кухонных анекдотов шёпотом – про Брежнева, Бжезинского и Джеральда Форда. Поэтому при приближении Мохнатого Уха всякие разговоры мгновенно стихали; каждый норовил торопливо скрыться за линией видимого горизонта или сыграть срочное погружение.

Я пришёл на первый курс, а он был кап-два. Через пять лет я произвёлся в офицеры (ой, пардон, в лейтенанты!), а он так и оставался кап-два. Он был задолго до нас, он был во время нас, он был после, он был вечен, холоден сердцем и незыблем. А чего – Севастополь, училище, поди-ка найди себе местечко послаще.

Гвозди из него не вышли бы: рыхлая туша, семь подбородков, средненький рост, рыже-седо-лысая голова, красная рожа с малюсенькими немигающими глазками цинкового цвета. Самая что ни на есть неброская внешность – находка как для разведки, так и для контр-.

Его кабинет был на третьем этаже учебного корпуса номер один, там же, где и наш класс (и не только наш, конечно). И он ходил по этажу, сцепив руки сзади. Ходил и смотрел. Ходил и слушал. Зыркал глазёнками и поворачивал голову так, чтобы лучше слышать. Мохнатое Ухо, в общем. Я даже фамилию никак не могу вспомнить – вот такой идеальный «смертьшпионам». Я ни разу не был в его кабинете, но уверен, что там строгий письменный стол, два стула и настольная лампа в лицо. Ну и тиски, конечно – чтоб вытягивать правду методом сжатия известно чего.

И я ни разу не слышал его голоса. Ни разу. За все пять лет. Кроме одного-единственного случая.

Пятый курс. Вот-вот сдача дипломного проекта. Класс. Сампо. Сампо – это самоподготовка. Сидишь и занимаешься: сам себе учащийся, сам себе преподаватель. «Вдоль по речке Лимпопо – на курсантское сампо».

Жара. Затылки дымятся. Окна настежь, но толку – ноль. Без пяти минут лейтенанты сидят полуголые, потому что невозможно просто. На четвёртом курсе можно было хоть форменный синий воротник линялый (который ещё неправильно гюйсом зовут) водой намочить и на башку привязать. Но на пятом курсе летом мы ходили по форме номер два, в беленьком, а там гюйсы несъёмные… Поэтому вовсю применялись носовые платочки. Зрелище то ещё.

На каждом столе разложены секретные тетрадки, учебники, руководства, техописания, альбомы рисунков… И ватманы: все что-то рисуют. Я в тот момент малевал свою КПУГ – корабельную поисково-ударную группу: два 1135-х и между ними «букарь», 1134б. Строем клина. На меня налетали две волны голодных «интрудеров» и ещё две – «корсаров»; в меня пуляли «гарпунами», «буллпапами» и «томагавками», а три смелых противолодочных кораблика с помощью моих расчётов всё это лихо сбивали своими ракетами, пушками, и даже (кто в теме, тот не удивится) реактивными глубинными бомбами. Всё это, разумеется, в условиях напряжённого радиоэлектронного противодействия. Ну, рисовать я, слава Богу и спасибо маме с папой, умею, и картинка получалась что надо. Трафальгарская битва рядом не валялась. А свою неимоверную пусковую установку, изобретённую для зенитного ракетного комплекса «Оса-МА», я к тому времени уже начертил, и она торчала свёрнутая в тубусе. Мой руководитель диплома, капитан 2 ранга Малахов Ахмед Тимыч, когда впервые увидал это четырёхракетное железное пугало, вжался в кресло и сказал только: «Ню-ню».

Примерно тем же самым занимался каждый, кто в тот момент торчал в классе. А торчали не все: народ вовсю бегал по кафедрам, по консультациям, в курсантское кафе «Фрегат» к тёте Фросе и просто в самоходы среди бела дня – благо к концу выпускного курса контроль слегка ослаб. В классе мариновалось человек шесть или семь, а среди них – Виталик Низиенко про прозвищу Лысый.

Он стоял в позе Тамерлана, нависшего над картой Фермопил, и с упоением вычерчивал разрез крылатой ракеты П-120 «Малахит», вид слева. Самым главным было не наставить клякс и не разлить тушь: рабочий лист ватмана секретный, потом замучаешься перерегистрировать на чистый и начинать всё заново. Впрочем, в каждом классе были свои спецы, которые умели без проблем срезать тушь бритвенным лезвием. Кстати, впоследствии, уже на Камчатке, был у нас секретчиком старший мичман Володя Храпко, который умудрялся срезать кляксы и помарки даже с кальки и папиросной бумаги…

Чтоб чертить было веселее, опупевший от жары Лысый напевал:

Белые кры-ылья!.. Белые кры-ылья!

Белые кры-ы-ылья – простор голубо-ой!

Мы ведь люби-или! Мы ведь люби-и-и-или!

Мы ведь люби-или друг друга-а с тобо-ой!


Голос у него был препротивный и скрипучий – самое то для командования крейсером, но совершенно не подходящий к упражнениям в послеобеденном вокализе. Остальные молча терпели, потому что за пять лет уже привыкли. Впрочем, на первом курсе Лысый вполне себе выл в училищном хоре, но туда загребали всех карасей поголовно.

Он в очередной раз обмакнул в чёрную тушь ученическое перо, аккуратно ввёл его в промежность раздвинутых на нужную ширину лапок рейсфедера (а ну-ка, кто вспомнит, что это такое?), придвинул линейку и, не переставая «петь», уже приготовился было провести чёткую жирную линию, как вдруг…

О, это сакральное «вдруг»!!!

…как вдруг дверь тихо приоткрылась, и в аудиторию неслышно вплыла голова Мохнатого Уха без фуражки. Всё остальное осталось в коридоре – мы видели только бесформенный красный череп с пегими волосёнками и потной блестящей лысиной. Он смотрел прямо на Виталика немигающими бесцветными глазками и одновременно нацелился на него своим левым ухом. Вы скажете – «невозможно». А вот возможно. Я и сам чуть тубус не уронил. Кстати, в том ухе густо росли седые волосы.

Взгляд Мохнатого Уха пронзил Лысого, как пронзает нейтрино вчерашнюю какашку носорога-альбиноса. Кстати, примерно такой же взгляд у голубой акулы, только у той глаза всё же более выразительны.

– Какие-какие крылья, товарищ Низиенко?

От этого голоса можно было схватить инфаркт. Тихий, без примеси басов, вкрадчивый, такой же бесцветный, как и глаза.

– Б… беб… б-белые… – выдавил Лысый, распрямляясь и отчаянно потея.

Двое или трое «без пяти офицеров» украдкой стянули с голов влажные носовые платочки и пригнулись, стремясь сойти за одинокие кнехты.

– Белые? – премерзким тоном хмыкнул Мохнатое Ухо. – Ну-ну. Да-да, товарищ Низиенко, ну-ну.

И голова всё так же неслышно скрылась, задраив за собой дверь.

Рейсфедер выпал из Виталькиных пальцев, брызнув двумя кляксами по разрезу крылатой ракеты П-120 «Малахит» (вид слева).

– А что такого, мужики? – растерянно спросил Виталик. – А?.. Что такого?.. Ну, белые… это ж такая песня, ну! Кто её там поёт… Вот же ж дурак, а? – к кому относилось «дурак», было не совсем понятно. – Блин… Ну на фига вот так?

– Кобздец тебе, Лысый, – сказал Серёга Ковалевский по прозвищу Ковальчик, – поедешь служить на Аральское море.

И он вытащил половинку лезвия «Нева».

– С меня мороженка, – грустно сказал Виталька, подбирая злосчастный рейсфедер с испорченного ватмана.

– Две, – флегматично уточнил Ковальчик. – По одной за каждую кляксу.

…Виталя попал служить куда-то на Севера. Ковальчик – на Балтику, на ракетный катер. А я – сначала под Владивосток, в Тихас, потом на Камчатку.

«Вдоль по речке Лимпопо – на курсантское сампо»… м-да.


ВОРОНЕЖСКИЙ ТРУД

– ...А в этом месте обязательно сделайте ссылку на «воронежский труд», – сказал руководитель диплома.

– Да-да... есть, так точно! – пробормотал Олежик, думая в этот момент слегка о своём.

Какие там ссылки, какой там «труд» – все мысли Олежика занимала не предстоящая защита диплома, а собственная свадьба, которая должна была состояться аккурат через три дня после этой самой защиты, и целуйте мой абгалдырь.

Диплом, кстати, получился просто блестящим. Олежик умудрился ковырнуть в нём такие темы, что даже руководитель только тихо ойкнул и восторженно цокал языком на протяжении четверти часа. Выводы, прямо следующие из ковырнутых тем (между прочим, подтверждённые соответствующими машинными расчётами) означали грядущий переворот в конструкции стрельбовых РЛС универсальных зенитных ракетных комплексов морского базирования. Революция, не меньше. Есть от чего заторчать.

В процессе защиты члены комиссии заинтересованно слушали распевающего соловьём Олежика, предвкушая, как наш океанский флот со своими новыми антеннами обгонит проклятого супостата минимум на четверть века. Листали диплом и тоже цокали языками – до тех пор, покуда не добрались до перечня использованной литературы.

– Я вижу, вы использовали «воронежский труд», – сказал седой капитан первого ранга Говоров, доктор технических наук и известный на весь флот специалист по радиолокации.

– Так точно, использовал, – уверенно ответствовал Олежик (потом он говорил: «Вот на хера, а? На хера я это ляпнул?»). – Газета «Воронежский труд».

– Газета? – удивлённо спросил капитан первого ранга Говоров, доктор наук и протчая-протчая-протчая, уставившись в Олежика, у которого вдруг разом одеревенели ноги и прочие кости, содержащие мозговое вещество. Глаза Говорова при этом широко раскрылись, а лицо начало приобретать пунцовый оттенок.

И тут Олежик окончательно почувствовал подвох. А точнее говоря, жопу. Мину замедленного действия, которая вот прям сию же секунду взорвётся термоядерно-фугасно-осколочной глубинной авиабомбой. Но отступать было уже поздно.

– Так точно, – выдохнул он, тревожно ощущая пяткой в правом ботинке своё трепещущее сердце. – Газета. «Воронежский труд».

– А дату не припомните? – не унимался Говоров, уже надувающийся багровым пузырём.

В перечне использованной литературы всё сплошь с грифами «С» и «СС», и сам диплом тоже весь сов.секретный, включая обложку, и вдруг – нате вам, газета «Воронежский труд». Блин. Но вдруг там и впрямь было чего-то такое, да-да, несекретное, но впрямую как-то касающееся? А? Ну там... какой-нибудь... фиг его знает... Руководитель же диплома – он что, просто так сказал, что ли?!

Олежик глянул на потолок, прочёл на белой извёстке ответ, покорно прикрыл глаза и выдал решающий залп:

– От семнадцатого октября тысяча девятьсот семьдесят девятого года.

И комиссия забилась в конвульсиях. Контр-адмирал и три кап-раза задыхались, срывали галстуки и расстёгивали воротнички рубашек, судорожно сучили ногами под столом в поисках точек опоры. Багровый пузырь седой головы капитана первого ранга Говорова первым лопнул в истошном хохоте.

Толпящиеся же в коридоре оставались в полном неведении – с чего бы это вдруг высокая комиссия так громко и неприлично ржёт – и делали самые немыслимые предположения.

Оторжавшись всласть и утирая взмыленные лица платочками, комиссия, всё ещё икая и подёргиваясь, разъяснила обалдевшему Олежику причину поразившего её приступа смеха (а точнее – истерики).

Ну, в общем, один абсолютно секретный воронежский научно-исследовательский институт однажды взял и обобщил все известные на тот момент ТТД и ТТХ радиолокационных средств вероятного противника, и в итоге получилось замечательное справочно-учебное пособие, а в повседневном обиходе энто дело для краткости именовалось просто: «воронежский труд». И самое смешное, что он вполне себе присутствовал в олежиковом дипломе в перечне использованной литературы под своим официальным названием, просто словосочетание «воронежский труд» странным образом попало в Олежкины уши всего лишь один раз – вот прям сейчас, то бишь непосредственно во время защиты.

– Газета... – продолжал плакать контр-адмирал Новосёлов, – «Воронежский труд»... ик!.. октября... семьдесят девятого, бляха-муха, года... Идите, сударь, плывите, весло вам в клюз... оценка «отлично»...

– Есть, – ошалело сказал Олежик и чётко повернулся кругом.

Когда он вышел в коридор, глаза его излучали фазированные импульсы изумления неожиданностям окружающего мира и безумной поросячьей радости.

Ещё бы, диплом защитил. Ну подумаешь, обосрался немножко... с кем не бывает. Вытерся – и чеши дальше. Свадьба через три дня, диплом на пять баллов; душа требовала портвейну и немедленно.

Технический переворот, кстати, не состоялся. Там у него в расчётах одна матрица была криво составлена, но знал об этом только сам Олежик, и никто более. Если бы он её специально не искривил (оно ж выяснится-то уже потом, чёрт те когда, чёрт те где и чёрт те кем), никакая «революция» в стрельбовой радиолокации у него там в дипломном проекте не вытанцовывалась бы.

Не помню кто, но примерно такое когда-то сказал: «Что такое диплом? Пять минут позора – и кусок хлеба с маслом на всю жизнь...»


ТОТ ДЕНЬ

Я там чуть выше немножко говорил про вылупления…

…Вот личинка стрекозы покидает воду пруда, взбирается на стебелёк и замирает. Прочно и надёжно вцепившись коготками лапок в нежную зелень стебля, она неподвижна. Она словно готовится к какому-то высокому таинству. Она напряглась, она застыла. Проходит какое-то время… она вдруг начинает подрагивать всем своим телом, закованным в надёжный прочный панцирь; хитиновая броня на спинке внезапно рвётся, дырка расширяется, и из неё на свет вылезает красавица-стрекоза… Сейчас она обсохнет, расправит тонкие сверкающие крылья и умчится в небесную синь…

Или вот: бабочки. Вчера куколка – сегодня бабочка. Бздынь! – вылезла, обсохла, радостно осмотрелась вокруг, счастливо заржала и полетела.

Так же и лейтенанты. Вылупился, обсох, отдохнул – и…

И – бдум! бабах! трресь! – в голодные объятия действующего Флота.

Но сначала – диплом.

Ох, сколько всякого можно рассказать про наши дипломные проекты… Широчайший спектр. От типовых отписок до гениальных технических решений. Кто во что горазд. Многие дипломы улетают прямиком в специальные институты и конструкторские бюро. Курсантский разум в своём благородном порыве может такого наизобретать, что там просто ахают. И ухают. Потом появляются новые ракетные комплексы. Изобрести какую-нибудь чушь, однако, не дадут – всё ж серьёзное учебное заведение, не хухры-мухры. Тем не менее, порой выдаются на гора то крылатые ракеты, летающие задом наперёд, то пусковые установки-монстры наподобие моей.

А ещё курсанты в своих дипломах любят прикалываться.

Например: «…с целью уменьшения массо-габаритных характеристик ракеты предлагается применить трансформатор с алюминиевым сердечником…»

Или, к примеру, деревянный резистор. Или ракетная жидкость-антифриз на основе одеколона «Красная Москва». Или негр с опахалом в системе охлаждения ракетного комплекса. После таких перлов (заметим: традиционных и гуляющих из диплома в диплом уже многие годы) обычно следует обоснование фразы: «…потому что всё равно эту мою чушь никто читать не будет».

Ни фига-с. Читают. Посмеиваются, потому что любят добрый флотский юмор. Когда-то сами примерно такое же писали. Рассказывают, что одному преподавателю, злобно написавшему в чистовике диплома красной пастой «А я прочитал!», было строго указано.

А один без пяти лейтенант всю четвёртую главу дипломного проекта посвятил обоснованию необходимости наличия в эксплуатирующем ракету подразделении ну совершенно жутких, несусветных объёмов спирта. Так и написал: «…спирта этилового технического ректификованного высшей очистки, вкусного, ГОСТ 18300-72 (шыло)». Его потом и сослали – в военно-морское село Шушенское Тихоокеанского флота, то есть в Шкотово-17, в райское местечко под названием Тихас. На береговую техническую ракетную базу. Где этого шыла – хоть залейся. Теоретически, конечно.

Лично я не стал изменять традиции и ввёл в свой диплом фразу следующего содержания: «При подаче напряжения +24 вольта на пиропатроны запуска РДТТ раздаётся утробный рёв, и ракета, шипя и извиваясь, с диким воем сходит с пусковой балки». Фраза «Шипя и извиваясь» придумана задолго до меня, а вот про рёв и вой – это уже мой персональный вклад. Руководитель диплома капитан второго ранга Малахов Ахмед Тимыч ничего по поводу этой фразы не сказал, рецензент тоже, хотя мне кажется, что они мою писанину всё же читали. Во время защиты члены комиссии, конечно, просматривали, да, но их внимание было сильно отвлечено на плакат формата А1, который явился у меня главным рисунком диплома – я постарался и изобразил современный морской бой в лучших традициях маринистов-баталистов всех времён и народов: синее море с пенными гребнями волн, три бравых советских корабля, а вокруг них летающие туда-сюда ракеты и два десятка вражеских самолётов, в том числе уже сбитых и сбиваемых вот прямо сию секунду. Мне поставили пятёрку и отправили служить туда же, на ТРБ в Тихас. Увы, на берег. Правда, это было уже потом, после собственно выпуска.

Было ещё два госэкзамена – тактика флота и научный коммунизм. Непостижимо, но НК я (рехнуться можно) сдал на «хорошо». Тактику флота – на позорный «трюльник»: вытащил билет с действиями десантных соединений, то есть с тем, что меньше всего хотелось вытащить. А на экзамене по физподготовке умудрился таки сделать «склёпку». Единственный раз в своей жизни… Тоже рехнуться можно.

Мы так непривычно выглядели, когда на нас примеряли офицерскую форму... Вроде мы, а вроде и не мы. Всё подогнано, а сидит мешком. Караси офицерской касты, что ещё сказать.

И был день – солнечный крымский день. Он начался традиционной тельняшкой на бюсте Нахимова и традиционно выдранным за это дежурным по первому корабельному факультету.

Полное училище народу. Цветы, цветы, цветы. Строй. Торжественность. Всё замерло. И – по очереди:

– Товарищ контр-адмирал! Лейтенант Беляев (Бушуев, Быченков, Ващенко, Голдобин, Голов, Горелик, Григоренко, Дерендяев, Завражный, Запутляев, Зубков, Кассап, Ковалевский, Костюков, Кристя, Крысин, Макаров, Низиенко, Петров, Пошивайло, Савчук, Симонов, Сюракшин, Толстой, Шаблий, Шулин, Чуйков…)! Представляюсь по случаю производства меня в офицеры!

В моей руке – долгожданные золотые погоны и кортик. Я ещё в белоснежной курсантской форменке с пятью галками на левом рукаве, но я уже офицер. Точнее, лейтенант. Улыбка – шире рожи. Это центральный момент вылупления, но ещё не апофеоз.

Апофеоз – это после того как мы строем ускакали в общагу пятаков, где спешно переоделись во всё новенькое. Кремовые тужурки, фуражки с офицерским плетёным ремешком и парадными «дубами», белоснежные рубашки, галстуки, кортики с парадным снаряжением… Переодеваемся, а капитан третьего ранга Телегин строго глядит, чтобы мы при этом не пили. И сам пьёт шампанское вместе с нами. Он уже не начальник курса. Больше нет 15-й роты, нет и 15-й «аз». А есть груда новоиспечённых лейтенантов, которые сегодня вечером укушаются в хлам.

И мы идём торжественным строем. «Ррраз! И-и-и – рраз!!!» Равнение! На! Право! На трибуне – командующий Черноморским флотом адмирал Ховрин и новый начальник училища контр-адмирал Авраамов. Сейчас здесь все. Все, кто нас учил, кто пытался слепить из нас «флотскую косточку», те, на кого мы хотим быть похожими, и те, на кого не очень хотим, но все мы – все! – безумно рады происходящему. Мы все улыбаемся, и это уже не вымученный «парадный оскал». Мы браво топаем мимо трибуны, и кортики мерно позвякивают в такт нашему последнему торжественному маршу по вытоптанному за пять лет плацу. А за трибунами – папы, мамы, родственники, жёны, невесты, друзья, подружки… Сегодня Система открыта для всех. Сегодня – праздник.

СЕГОДНЯ МЫ ВЫЛУПИЛИСЬ.

В Севастополе две «системы» – наша, ЧВВМУ, и «Голландия», то бишь СВВМИУ. Сегодня выпуск у нас, завтра – у них. Если сделать сразу, в один день, то это будет чрезмерная нагрузка на город. Поэтому разнесено во времени. Патрули в эти дни не свирепствуют. Вернее, свирепствуют, но не по отношению к юным лейтенантам. Юных лейтенантов, если они неспособны к самостоятельному перемещению в пространстве и времени, подбирают и развозят-разносят по домам. И так два вечера подряд. Потом status quo Севастополя как военно-морской базы мгновенно восстанавливается.

А потом мы разлетаемся по флотам и флотилиям – по кораблям и частям, по дивизиям, бригадам и эскадрам, по близким, далёким и совсем далёким гарнизонам, которых не ищите на карте.

Мы спешим как можно скорее потерять свою лейтенантскую девственность, приобретённую в Системе за пять трудных, но чудесных романтических лет. Славный военно-морской флот Союза Советских Социалистических Республик ждёт нас, с нетерпением сглатывая голодную слюну, жадно потирая руки и плотоядно урча.

Кто на корабли, кто на подводные лодки – ну а я, как уже говорилось, в числе многих прочих засвистел в береговую часть, в ТРБ, в незабвенный Тихас. Не буду рассказывать, как удалось извернуться и выскочить оттуда... в общем, здравствуй, система 6-го управления ВМФ – спецоружие; здравствуй, Камчатка и одно из самых изумительных мест на ней – Бечевинка...


Часть II. ОБЕД

БОИНГ-ШПИЁН

…В те времена в лейтенантах ещё ходили по два года. Даже подводники.

Я уже целый год таскал лейтенантские погоны – они помялись и потёрлись, жёлтый просвет потемнел и красноречиво говорил всем, что я уже не абсолютный салага. Меня даже стали офицером иногда называть. И доверяли ходить в караул. Причём начальником. Охраняли мы не что-нибудь, а Важный Государственный Объект Краснознамённого Тихоокеанского Флота – так он назывался согласно директивам. В полуподземных бетонных сооружениях и в самом деле лежали не коробки с уставными носками, а кое-что похлеще. Там лежали такие разные зелёные штуки, которых человечество боится ещё с августа сорок пятого. Штуки предназначались для дизельных подводных лодок, базировавшихся в Бечевинке – впрочем, о ней рассказ отдельный.

Над важным объектом всяким там самолётам и вертолётам летать не положено – мало ли что с них упасть может. Да они и сами запросто могут сверху свалиться. Если над нами всё же что-то нагло летит, то часовой с вышки докладывает мне, я – дежурному по части, он – начальнику штаба, а тот – напрямую в штаб флотилии, и теоретически лётчики потом получают по башке. Впрочем, над нами мало кто летал – заброшенный и забытый цивилизацией гарнизон на восточном побережье Камчатки, дикий край, почти нетронутая природа... Максимум – это вертолёт рыбнадзора или военно-транспортный Ми-8, который к нам же и летит, что-нибудь такое интересное везёт. Например, очередную комиссию по воинской дисциплине или живого Члена Военного Совета.

Короче, где-то в час ночи щёлкает матюгальник, и оттуда хрип:

– Часовой второго поста старший матрос Кирпиков. На посту без замечаний.

Потом помолчал... и – задумчиво:

– Над зоной летит самолёт.

– Какой самолёт?

– А... не видно. Темно же. Высоко летит.

– Кирпиков, козюля! По звуку какой – реактивный или что там?

– А фиг знает, тащ лейтенант, я в них не петрю. Высоко летит, вон там где-то.

Наверно, пальцем в небо тычет, сам себе показывает.

– Кирпиков, огоньки видать?

– Не видать. Вообще, улетел уже... Куда-то туда... – видимо, опять пальцем в небеса, хотя мне до него двести метров непролазной ночной тьмы, и вообще я в караулке, а они с самолётом на улице, на девственной природе с колючей проволокой.

– Ну, добро... – отпускаю кнопку и закуриваю.

А что? Всё равно ведь уже улетел. Сбивать мне его нечем. На зону не упал, десант не сбросил, бомбу тоже. Я позвонил дежурному по части, сказал ему про самолёт («Да и хрен с ним!»), а потом с честной совестью завалился на так называемый «топчан полумягкий» и продолжил бдительное несение службы. На следующий день благополучно сменился...

А ещё через день весь мир узнал, что, мол, корейский «боинг» заблудился, пролетел над Камчаткой (как раз над нами), и наши ПВОшники уже где-то у Сахалина завалили его, мол, приняв за самолёт-шпион RC-135. Фиг его знает, как оно там на самом деле было, но нам тогда сказали: пролетел пассажирский «боинг», он же шпион RC-135. То есть гад в любом случае.

И тогда зам, это наше чудо эволюции, собрал офицеров в ленинской комнате и запустил свой фонтан. Произошла целая лекция о злобных выпадах преступного американского «империализьма», у которого «руки по колено в крови» и которому «все наши мирные происки – как лбом об гороховую стенку». В качестве доказательств фигурировали точное соотношение ядерных зарядов двух держав и печально известная вьетнамская деревня Сонгми. Наш зам был потомственный колхозный секретарь парткома и вообще достоин отдельного рассказа. В ленкомнате он вывесил обшарпанную карту советского Дальнего Востока, а на ней коряво нарисовал фломастером свой вариант маршрута полёта злополучного «боинга». Потом долго эякулировал на заданную тему и неожиданно для себя вдруг обнаружил, что проклятый самолёт-шпион пролетел прямо над Шипунским полуостровом. То есть непосредственно над нами! Он тыкнул в карту указкой, чуть не пробив её насквозь, и повернулся к аудитории с выпученными глазёнками.

– ...Прямо над нами! Нет, вы поняли? – зам поднял к потолку мясистый палец и пригнулся, словно «боинг» летит опять, но уже набитый атомными бомбами.

Собравшиеся с интересом следили за вольным полётом замполитовой мысли. Зам перешёл на свистяще-зловещий шёпот:

– А мы с вами – что?

Все замерли – а действительно, что?

– А мы его прощёлкали!

Прощёлкали! Ух ты. Ни фига ж себе. Распознавать и сбивать самолёты – вообще-то, мягко скажем, «не наш объект приборки»... Опять же – чем? Во даёт!

– Кто стоял в карауле первого сентября?

Пришлось встать и назваться.

– Стыдно должно быть, тарищ литинант! Не так вы службу начинаете! Ох, не так! Я поражён вашим благодушием! Вы что, бляха ж муха, забыли, что мы тут все – на дальневосточных рубежах?..

Ну да, конечно... на рубежах... где ж ещё. Спорить глупо.

– ...какие меры вы приняли к тому, чтобы не пропустить самолёт-шпиён?

Не пропустить – это в смысле «задержать»? Заломать руки-крылья?

– Я?

– Вы!

Я обалдело пожал плечами.

– Доложил дежурному...

– И всё?!

– Так точно...

Теперь зам имел полное право торжественно подытожить. И подытожил.

– Вот! Это всё, на что способен начинающий офицер! Слышали? Нет, я говорю – вы слышали? К тому же нештатный начальник ПВО, да?

– Так точно, – угрюмо сказал я, ибо две древние одноствольные пушечки МЗА 70К (калибр 30 миллиметров) находились в моём заведовании.

– Во-о-от! Стыдитесь! Я в ваши годы служил иначе! Я...

Все прекрасно знали, что в мои годы он не служил, а грузил в своём сельском хозяйстве лопатой навоз и доил козу, мечтая о ВПШ[1].

– ...а кто стоял дежурным?

– Я! Капитан-лейтенант Бочкарёв.

– Ну-у... Вы, Виктор Степанович, вы меня просто... Да-да, поражаете! Ладно там – литинант (зам брезгливо ткнул морковкой пальца в мою сторону), он молод и глуп (так точно-с!), он может и не знать... Но вы-то, вы-то! Вы же без пяти старший офицер! Где ваша политическая бдительность и сознательность? Вы же опытный кадр, у вас ведь хорошие конспекты, и у вас достаточно власти, вам партия и командование доверяет... у вас в сейфе специальные пакеты лежат... У вас пистолет, в конце концов! И вы тут не какой-нибудь там-сям, а целый дежурный офицер! Где ваша инициатива, товарищ Бочкарёв? Если вы не знаете, как действовать, то могли бы позвонить мне. Или ну хотя бы командиру с начальником штаба... Я прям не знаю, вы с вашей беспринципностью...

И в таком духе – ещё на полчаса. Жаль, не помню весь этот бессмертный монолог дословно. Никто так и не понял, что должен был сделать начальник караула, а что дежурный по части, чтобы вовремя опознать коварный «самолёт-шпиён» и предотвратить наглое проникновение в священные воздушные просторы нашей Родины, но по строгачу нам с Бочкарёвым зам тут же и влепил. Шлёп! – нате вам. Так что настоящую офицерскую службу я начал с блестящего показательного пистона.

Уже потом, через пару лет командир на своей отходной сказал, что они с начальником штаба тогда специально не перебивали этого придурка, потому что все нормальные люди любят цирк. А выговор... что – выговор? Выговор не триппер, с ним жить можно.


САГА О КАРАУЛЬНОМ ГОРОДКЕ 

Нет, чувствую я, что сразу к саге приступить не удастся.

Потому что сначала придётся разъяснить отдельным несведущим, коих большинство, что такое караульный городок.

И даже не так. Прежде всего, что такое караул.

Караул – это когда караулят. Это те, кому кричат «Караул!» в случае чего, и они (то бишь караульщики) немедленно во всеоружии прибегают.

Караулят – это сказано по-дилетантски. В самых что ни на есть вооружённых наших силах они не просто караулят, а бдительно охраняют и стойко обороняют. При этом неважно что – склад с уставными носками, подземную ракетную шахту или раздолбаев, посаженных на губу или в дисбат.

Что-что? Что такое «губа» и «дисбат»? Ребята, я так и вовсе сверну с темы невидимо куда и заблужусь там вместе с вами. Нечего было от армии косить в своё время – всё бы знали и не удивляли своими дурацкими вопросами.

Ну так вот. Про караульный городок-то.

Чтоб караулить, надо знать как. И уметь. Для того придуманы тренировочные караульные городки. Чтоб перед заступлением в караул прийти туда, потренироваться, знания и умения освежить… там всё необходимое для этого есть. Караульная служба – штука серьёзная.

И вот как-то раз, чуть раньше, чем в середине восьмидесятых, ОУС родного Тихоокеанского флота… Что? Нет, братцы, я с вами скоро устану просто… ОУС – это отдел устройства службы. Чем занимается? Службу устраивает. Ага. И вот устроил он, ОУС, смотр-конкурс караульных городков. Типа: у кого лучше. Лето ж ведь, владивостокское солнце часть мозгов выпарило. Казалось бы, есть устав, в уставе сказано, что должно быть в караульном городке. И какое. Чего выдумывать?

Но выдумывать придётся. Смотр-конкурс же, первое место занимать надо.

И говорит мне начальник штаба:

– Вот тебе, лейтенант, старшина первой статьи Смыков, и чтоб через неделю караульный городок был лучшим среди родственных частей флотилии. И среди прочих частей флотилии. И всего флота. И не только Тихоокеанского, но и Военно-морского. Вопросы?

Я месяц как тут появился, но про то, что лишних вопросов задавать не следует, уже знал. И пошёл искать Серёгу Смыкова.

– Тащ, всё сделаем в лучшем виде! – пообещал мне Серёга, улыбаясь своей широченной физиономией в тридцать шесть зубов.

Он этими зубами на спор камбузный стол за угол поднимал.

И мы приступили. Улучшать караульный городок смысла не имело: у нас его просто не было вообще. И мы сделали с нуля. А что? Всё равно мой допуск по форме «раз» в Бечевинку где-то оленями ехал, и к спецтехнике мне ход был закрыт. Чем-то же надо лейтенанта занять. А задание почётное, творческого подхода требует. Ну, мы с Серёгой и натворили, ага.

Возле караулки отгородили площадку семь на семь. Столбы, колючка – всё по правилам. Вышка постовая – метр от земли (учебная ведь), возле неё окопчик забетонированный. Станок для заряжания и разряжания оружия. Стальные стенды и плакаты на голубом фоне (а на каком же ещё?). Макет объекта в здоровенном плоском ящике со съёмным верхом. Инструкции, статьи устава, табели постам… словом, всё, как положено. Подумав, сделали имитацию охраняемого объекта: кусок стены, дверь с ручкой, «гитарка» деревянная с печатью… Сделали «дверь в караульное помещение»… Ну чего бы ещё такого изобрести? Начштаба приехал, похвалил, но тоже высказался в том смысле, что, мол, для уверенной победы в смотре-конкурсе «чего-то вроде как бы не хватает». Чего же?

И мы придумали. Хо-хо! Мы сварганили (уже не помню из чего) рельсы. Со шпалами. С колеёй в полметра. На рельсы поставили низенькую тележку. А вот на неё…

И позвонили начальнику штаба. Он приехал и обалдел.

Крутишь ручку на катушке с тросом, тележка эта едет прямо к «постовой вышке». И обратно. Или прямо к «охраняемому объекту» – мы там типа стрелки железнодорожной забацали. А на тележке стоит вот этот самый монстр. Про Дольфа Лунгрена тогда мы ещё не знали, но слепили именно его.

Подводницкий скафандр СГП цвета старой жухлой клизмы, с маской. Два мутно-стеклянных глаза и серая гофрированная трубка назад через плечо. Скафандр мы нашли «на отливе», на бечевинской помойке, двести метров от караулки, там можно было найти всё, что хочешь – от командирских часов до объектива к фотоаппарату «Зоркий». Скафандр набили тряпками и соломой, скелет у него был деревянный (ох, намучались с ним!); на голове зелёная стальная каска (настоящая), обтянутая сеткой из-под картошки, а в сетку вставлены веточки, листики, солома всякая. За спиной – подобие не то боевого ранца, не то дыхательного аппарата. На поясе – ужасающих размеров нож без ножен и переделанная кобура от пистолета ПМ, в которой детский алюминиевый наган (тоже с «отлива»). За спиной также деревянно-алюминиево-трубочное подобие винтовки М16. А в руках (о, эти жуткие трёхпалые перчатки!) – ящик с надписью «DINAMITE». Да-да, вот именно так, с ошибкой... И огнепроводный шнур из него свисает – верёвочка, пропитанная кузбасс-лаком. НШ в наступающих сумерках глянул и оторопел. Рука потянулась к тому месту, где по тревоге у него обычно висит пистолет.

Ибо – вот ОНО.

Примерно так же оторопели товарищи с большими погонами, приехавшие смотреть-конкурсить наш караульный городок. Дольф выдвинулся из-за бутафорской дощатой стеночки и, покачиваясь, поехал к «объекту». «Часовой» с вышки крикнул ему «Стой, стрелять буду!», а когда Дольф передумал и покатился обратно (задом, то есть налицо попытка скрыться), он «применил по нему оружие». Ну, щёлкнул спуском карабина (наши парни тогда с СКСами в караул ходили). Тут Серёга резко дёрнул за трос посильнее, и Дольф криво упал набок, выронив ящик с «динамитом». Комиссия разразилась овациями.

Диверсанту мы даже имя придумали, но убей не помню какое. То ли Гарри, то ли Билл... Ну вот правда не помню.

Наш идиотизм оценили по достоинству: первое место на флотилии. И поставили в пример. Два или три раза приезжали какие-то командированные лейтенантики – ознакомиться с устройством. Которое, кстати, прошло как рационализаторское предложение. Свои десять рублей я отдал Серёге, и стало у него двадцать.

По большому счёту, мы всё сделали правильно: матросикам стало интересно тренироваться перед заступлением в караул.

А теперь слово бывшему матросу Юре Степаненко – он чуть позже пришёл к нам служить в группу связи, а теперь живёт на Украине.

«Про караульный городок и у меня есть что вспомнить! Это была просто эпическая драма в трёх действиях. Год был, наверное, восемьдесят четвёртый.

Часть первая.

Наш начальник группы связи мичман Жаглов – в отпуске. Временно бразды правления взвалили на мичмана Сотникова. А он же со взвода охраны! А тут слухи: приезжает опять комиссия с большими погонами (нерест, икорку бы не прошляпить...). А Сотников – типа ответственный за караульный городок и, дабы произвести впечатление, приказывает он мне на макет входа в караулку поставить электрический звонок. Чтобы было, как по-настоящему! Я пытаюсь доходчиво объяснить, что сети 220 вольт здесь нет, что по технике безопасности...

– Ты приказ понял?! Выполнять!

Тут конец первой части.

Часть вторая.

Ну... а шо робыть? Я, проявив военно-морскую смекалку, размотал метров двадцать «полёвки», прикопал её на пол-штыка лопаты в землю, протянул её в техническое помещение, что позади караулки. Подцепил к распредщитку, повесил над дверью «караульного помещения» банальный звоночек квартирный и такую же ничем не защищённую кнопку, как в подъездах хрущёвок. Проверил, доложил... Сотников тоже проверил, остался доволен.

Тут конец второй части.

Часть третья. Самая драматическая.

И приехала комиссия. И пошёл затяжной камчатский дождь... Сотников браво рассказывает «большим звёздам» о наших успехах в боевой и политической подготовке, с гордым видом демонстрирует «сооружения» караульного городка... и говорит (вот чёрт его дёрнул!):

– У нас тут всё по-настоящему! Даже электрический звонок в караулку!

Нажимает кнопку... и его начинает маленько трясти. Влага ж, дождь… Но он, скрипя зубами, руку не отдёргивает! И трель звонка таки звучит секунды три, пока не отпустил. Дядя с большими погонами, радостно:

– Ух ты!

И тоже нажимает на кнопку...

Фуражка с него слетела... после слетания фуражки – уже с его уст – слетело ещё много чего, что я просто из прирождённой скромности не буду повторять.

Чем кончилось для Сотникова – не знаю. Для меня – внеочередным экзаменом по технике безопасности и пятью нарядами вне очереди. И огромной стенгазетой, в которой я был изображён в виде скелета, одетого в берет и сапоги, в обрамлении молний, и со «связёрской» сумкой через плечо.

Тут меня гложут смутные сомнения... а не ты ли это в своё время рисовал эту стенгазету?! Ибо других изобразительных талантов в в/ч 40094 в то время вроде не наблюдалось… Если так, то с тебя ведро рому! За моральный ущерб!»

Эх, Юрка, тёзка… Ну, я рисовал, да. А земля-то наша круглая и такая маленькая… Встретимся как-нибудь! Ведро, говоришь? Да налью, конечно! Даже два!

Кто-то там спросил, а где же обещанная Сага о караульном городке?

Тю… да это ж она самая и была, хе-хе.


ДВЕ ОБЪЯСНИТЕЛЬНЫЕ 

Объяснительная № 1 (1 : 1)

Начальнику штаба в/ч 40094

Обьяснительная

Я матрос Бисянка А. В. укр взял позаимств ыкспропреировал на камбузе вилку для собственых нужд. В чем искрене раскаиваюсь и торжествено обещаю.

16/XII-82 года

[подпись] мс Бисянка


Объяснительная № 2 (тоже 1 : 1)

Командиру в/ч 40094

обяснительная

Я м-с Тимергалиев Н. С.

В выходные стоял на камбузе но стар м-н Воронцов сказал мне помыть руки я помыл и руки и ноги а он стал орать что я помыл в ване для овощей Я взял вилку и бросил в ст м-на Воронцова и попал в начальника штаба в голову. За что был отправлен на гаупвахту где был коньяк и я выпил 1 (один) стакан после чего подрался с матросом Агакишиевым и победил

13 марта 83 г

матрос [подпись] Тимергалиев.


ЗАМКОМ ПО МОРДЕ 

То есть «заместитель командира по морским делам». Сиречь замполит. Раньше их делали в Киевском училище. Но не обязательно там.

Наш Киевского не заканчивал. И вообще никакого. Наш происходил прямиком из сельского хозяйства. Перед тем, как осчастливить своим появлением военно-морской флот, он подвизался на навозно-картофельном поприще – был секретарем партийной организации колхоза.

Говорят, бывают умные замполиты. Не знаю... не видел. Говорят, когда-то служил в Бечевинке капитан 2 ранга Чайковский. Это на моей памяти единственный замполит, про которого говорили хорошо. Все остальные, кого я знал, были либо горькими пьяницами, либо сделанными непонятно чем (у человека такое не растёт), либо просто кончеными бездельниками. Наш мог с успехом представлять и одних, и других, и третьих. Начальник штаба частенько называл его «гнойным прыщом на широкой жопе нашего дружного воинского коллектива».


10

Вылупленные бесцветные рачьи глазки. Бесформенное расплывшееся тело в тужурке, висящей мешком. Рыхлое пузо. В жизни не глаженые брюки на ногах колесом. Кургузая каракулевая шапка с «крабом», которой он очень гордился: «Вот, как у командира!» (правда, без «ручки»).

Летом из-под белой фуражки пегими сосульками торчали слипшиеся волосёнки, и вообще она – фуражка – всегда выглядела, как шляпка прошлогодней сыроежки. Плюс неизменная ехидная улыбочка, очень подходящая к привычке не застегивать нижнюю пуговицу на ширинке.

Пьянел моментально, но пил всегда до упора, то есть столько, сколько было на столе. Любимой фразой перед употреблением было: «Если политработник не может предотвратить пьянку, он обязан её возглавить». Разумеется, возглавлял. Напившись, распевал хохляцкие песни и, пуская изо рта пузыри, лез сальными руками ко всем дамам сразу. Ну, по-дружески так. На следующий день проводил гневно-обличительную политинформацию на тему «Пьянство – враг боевой готовности».

Командира части воспринимал как не более чем придаток к политработнику – рудиментарный, а стало быть, необязательный. Поэтому пламенное слово своё всегда произносил ПОСЛЕ командира. Более того, не считал зазорным нагло поправлять командира при людях... Острым умом и риторикой не блистал, хотя теоретически должность обязывала. Он обходился и так. И дело здесь не в том, что насмотрелся кино про всемогущих комиссаров. Просто от природной недоразвитости и воспитанной политорганами беспардонности был абсолютно уверен в своей стопроцентной святости. Да чего это я – у всех соседей были почти точь-в-точь такие же.

– Товарищи. Подведём итоги. Я буду краток. Значить, так. В общем... – и пошёл, и поехал. – ...И последнее. (Дальше околесица на пятнадцать минут.) ...И последнее... (Снова.) – ...И последнее...

Этих «…и последних…» у него набиралось штук по восемь за выступление. Падежов он не знал, книжек тоже не читал – ибо зачем? Об искусстве воспитания, видимо, имел какое-то представление, но виртуальное, очень начальное и смутное.

Всерьёз был уверен, что от любого врага можно отбиться, если иметь в запасе достаточное количество конспектов первоисточников. Боевую подготовку упрямо делил на две части: основные виды (политическая, морально-психологическая, идеологическая и пр.) и дополнительные – специальная, огневая, строевая... Был убеждён, что по решению съезда партии может произойти абсолютно всё, вплоть до отмены закона всемирного тяготения.

Откроем его святая святых – засаленную записную книжку. Она у него всегда на столе валялась, поэтому её содержание было всеобщим достоянием.

«Выступить с лекцией перед матросом. Тема: американские ракеты самолеты снаряды США типа США Шатель. Они уже есть, но делают посадку на воду».

«В радиорупке беспорядок».

«На пеел бееске моряк напился». Здесь надо понимать – пл (подводная лодка), БС («бээска», большая лодка связи).

Листаем дальше...

«Ушли в афтономку: Буки-187, Буки-855. На три месяца. Государственая тайна».

«Ю. В. Андропов класик марксизьма-ленинизьма».

«Андрей Макаревичь: Машына времени. Влияние западной идеологии США на советскова матроса».

«ИБ-46М». Ну, это, по-видимому, изолирующий бротивогаз ИП-46М...

Фразы на политинформации (выдернутые из контекста в разное время):

– ...У империалистов руки по колено в крови...

– ...Рейгин скупелирует...

– ...Все наши политические выпады для них – как лбом об гороховую стенку...

Римские цифры – вообще высший пилотаж:

– ...А вечером в клубе будет новый фильм «Пираты хэ-хэ-вэ».

Алеутов называл аулетами. Зулусов – зусулами. Баптистов – бабтистами (наверно, потому что они баб тискают?). А ещё: вот знаете такую страну – Никарауга? И пистолет «свит-мессон»; да-да, с ударением на «о», а вы как думали.

И вот это:

– ...Ваши оправдания, товарищ мичман, для меня яйца ломаного не стоят!

Страшно обожал вероятного противника и постоянно нас на него науськивал. Старательно щеголял знанием всяких разных «супостатских» кораблей и самолётов:

– ...Вот это бальшо-ой английский корабль «Арк Рояль»...

Или:

– ...до завтра всем срочно выучить ТТД «Лонг Бичa»!..

Одновременно доводил до нашего сведения, «о том, что» в нейтронной бомбе находятся нейтроны. Не имеет значения, как они там насыпаны и упакованы, но если взорвутся, так всем сразу и капут, а дома с танками останутся.

Американский авианосец «Kitty Hawk» он называл «Хитти Кок», «Enterprise» – «Энтерпрехенес», а английский «Independence» в его устах превращался в такое, что не очень-то и напишешь... Также от него мы узнали, например, о подводной лодке «Лож-Анхелес». Однажды мы не совладали и выдали ему на полном серьёзе, что «Хатакадзе» и «Амацукадзе» – это эсминцы грузинского военно-морского флота. Он потом с этим делом сильно опарафинился в некоем изысканном офицерском собрании, от себя добавив к ним ещё и «Камикадзе»...

Как-то раз ради хохмы спросили у него, с какой стороны правильно доить корову. Полчаса объяснял и показывал руками, а закончил гордой фразой: «Это вам не атомная бомба!»

Вот такой индивид. Чудо теории Дарвина. Одно слово – замполит. Капитан 2 ранга Соко… нет, фамилию не скажу. У него ж дети, ни в чём не виноватые. М-да. Такая вот звезда партийной идеологии на камчатском небосклоне. Была.


ХИБАКУСЯ[2] 

На одиноко уткнувшийся в берег Бечевинской бухты посёлок (открытое наименование – посёлок Финвал) спускается неповторимо синий камчатский вечер. В покрашенных в разные цвета (чтоб совсем не обалдели) облезлых домах загораются занавешенные дешёвыми гардинами окна. Свободные от вахты и дежурства офицеры-мичмана спешат туда, где их всегда ждут, где всегда тепло и уютно. Домой, в семьи, где каждого, кто не холостяк, встретит жаркий поцелуй и долгожданный обильный ужин... Так происходит ежедневно в сотнях далёких гарнизонов по всей широкой и необъятной стране Советов.

Среди них – свободных от дежурства – наш старлей Вова.

Старлей Вова движется по направлению к своему подъезду, но ноги его не очень-то спешат. Вова напряжённо думает трудную думу.

– Вольдемар, ты чего?

– Щас... щас...

– Чего – «щас»?

– Щас... во, придумал! Гы! Ход конём, – и потирает руки.

О чём он? Кто не знает Вову, может подумать разное: про семейный бюджет, про какой-нибудь приятный сюрприз жене... про боевую готовность, наконец. Хы-хы. Это – кто не знает Вову. Я Вову знаю прекрасно. Так учёный-энтомолог знает постельного клопа, а постельный клоп – энтомолога. За два года совместной жизни в двухкомнатной квартире (это называется – «с подселением») вполне можно успеть изучить своего соседа. У них одна комната, у меня – другая. Камбуз, коридор, кладовка и гальюн общие. Контакт – постоянный, тем более что мы почти одного возраста и служим вместе.

Поэтому я прекрасно знаю, какую такую сложную задачу Вова решает в данный исторический момент. Вернее, похоже, что уже решил. Лицо просветляется и разъезжается в довольной улыбке, Вова приободряется и ускоряет шаг.

Вчера Ольга (ну, супруга евойная) изловчилась и отобрала у Вовы полбутылки шыла. Это было несложно, поскольку Вова моменту отбора воспрепятствовать никак не мог: лежал на тахте в неимоверной позе и окружающее воспринимал более чем условно. Сегодня весь день с самого утра Вова напряжённо размышлял, куда она могла зашхерить вожделенный сосуд, и как бы до него добраться. Способов было много, но все они решительно не годились – главным образом потому, что уже неоднократно были вовиной супругой испробованы. Ольга знала Вову намного лучше меня и уж куда лучше самого Вовы.

Нет, конечно, можно было бы просто надоить из гидростенда ТС32М поллитра рабочей жидкости (и плевать, что оно с касторовым маслом), но: дело принципа. Где-то дома запрятано полпузыря, и от этого факта просто так не отмахнуться. Искать же самому Вове не хотелось: всё равно не найдёшь, хоть и квартира с гулькин нос, а скандал будет неминуем. Чтобы плеснуть за воротник без скандала, требовалось придумать что-нибудь такое... м-м... что-то из ряда вон. И, похоже, Вова придумал. Ну-с, посмотрим.

Перед дверью Вова лезет за пазуху и достаёт своё удостоверение личности, а из него – карточку учёта доз радиоактивного облучения. Такая есть у каждого из нас, потому что так положено. У всех они, понятно, чистые, без единой записи, ибо наши изделия в те времена не шибко фонили, и мы по этому поводу не заморачивались вообще. Да и предназначена эта карточка для использования в боевой обстановке, а мы в тот момент ни с кем не воевали.

Вова достаёт и любовно глядит на пустые графы.

– Давай... пиши.

– Сколько? – спрашиваю я, щёлкая кнопкой шариковой ручки.

– Да фиг знает...

– Двести пятьдесят тебе хватит?

– Ай, пиши сколько хочешь, она же всё равно ни бум-бум.

Я пишу в первой графе сегодняшнюю дату, потом – «250 р.», а в графе «подпись начальника» ставлю непонятную закорюку. «Р.» – это рентген, а не рублей. Далее вовино лицо принимает выражение скромного героя Отечества, с трудом совершившего очередной подвиг, и он решительно толкает дверь. Мне уже весело.

Мы протискиваемся в тесный коридор. Ольга уже встречает: «Привет, ребятки! Ужин готов! Как там на службе?» – ну и так далее.

Когда Вова снимает шинель, удостоверение как бы нечаянно выпадает на пол, и из него вываливается карточка. Вова этого «не замечает». Вова с усталой и озабоченной рожей проходит прямо на кухню. Ольга подбирает карточку и тупо глядит сначала в неё, потом на меня. В её глазах – тревога. Неприкрытая. В моих вообще-то тоже. На мой взгляд, двести пятьдесят за один раз – это перебор.

Про то, что излучение производит в организме необратимые изменения, знает каждый. Но далеко не каждый знает, что эти изменения можно связывать и выводить из организма с помощью банального алкоголя плюс мочегонное (в идеале – водка, а затем пиво). Вовина супруга знала, поскольку соответствующая предварительная работа в этом плане с ней была проведена уже давно. Она с мольбой посмотрела на меня. Я пожал плечами.

– Я понимаю... секретно... – и с тоскливой заботой глянула в сторону кухни.

На кухне Вова старательно сутулился, оседлав табурет. Невооружённым глазом было видно, что сегодня на его плечах держится весь флот. Первые признаки лучевой болезни у Вовы были налицо. Вот-вот начнут выпадать волосы... потом зубы... потом... Он шумно вздохнул и прикоснулся ладонью там, где сердце, и провёл ею вниз, к паху.

– Я сейчас! – и Ольга метнулась в их комнату (а там кладовка!). – Сейчас... двести ж пятьдесят... с-суки... совсем обалдели... изверги... куда Бочкарёв смотрит… сейчас...

Витя Бочкарёв – старший инженер по технике безопасности, в том числе радиационной, капитан-лейтенант. Ух, достанется ему при встрече!.. А он только рот открывать будет и воздух глотать, не понимая, в чём дело. Гы-гы!

И вот Ольга появляется в кухне с долгожданной стеклопосудой. Она ставит её на стол, спешно насыпает в тарелки дымящуюся гречку и кладёт нам по пузатой домашней котлетке. Спирт мы не разводим – мы больше любим так.

– Давай, Вова, давай... – Ольга подставляет ему (и мне) полную стопку.

Неспешный выдох... Процесс пошёл. И-и – хоп! Ай, замечательно!..

Что, собственно, и требовалось.

Вова снова шумно вздыхает, уже с наслаждением. А ещё через час его уже не сможет поднять никакая тревога, даже самая боевая, потому что Вова в достижении поставленной цели всегда очень упорен, и если решил надраться – он обойдёт всех друзей, но в итоге надерётся в дрисюсюлю.

Вова спит в прихожей, лёжа на животе, укрывшись детскими санками и подложив под голову сапог жены. Его ступни всегда подвёрнуты в одну сторону, сегодня – влево. Хррррр-псссссс. Здоровый сон. Завтра – на службу.


ГОРИ, ГОРИ ЯСНО... 

Старый флотский анекдот вспомнил: это когда якорь оторвало, а назавтра День Флота, и командир боцману говорит, мол, где хочешь ищи, но чтоб завтра было; а где за один день якорь нужный найдёшь-выпишешь-доставишь? Ну, он и состолярничал за вечер деревянный, здоровенный такой, из нескольких брусов, чернью его вымазал и в клюз снаружи засунул; а потом забыли после парада и отдали этот якорь, и командир чуть не рехнулся, потому как цепь неприцепленная на дно ушла, а здоровенный якорь в водице торчком плавает – такое ведь не каждый день на своём корабле увидишь... Фольклор, ага.

– ...Нет! Я! Хочу! Знать! Куда! Делось! Всё! Противопожарное! Имущество! И не надо мне!

– Тащ, ну мы вчера полностью щит укомплектовали...

– А на хера мне твоё «вчера»?! – начальник штаба посмотрел, как на слабоумного. – Комиссия приезжает сегодня. И всё! И нечего мне тут!

Он был триста тысяч раз прав: комиссия не должна видеть пожарный щит без инвентаря. Пустой пожарный щит навевает грусть и тоску. Зачем он нужен, если пустой? Мы это тоже прекрасно понимали, не совсем же дурачки. А толку? Ну, поработали в режиме магов, создали практически из воздуха все эти положенные лопаты, топоры, багры и вёдра, выкрасили кузбасс-лаком да красной нитрухой. Ну, повесили на щит. Ну, доложили: исполнено. Утром всё это – как корова языком. Задним умом понятно: бербаза спёрла. Соседи наши по гарнизону. Они это регулярно делают. Вчера сделали им сладенький подарочек: новенький комплект противопожарного инвентаря. Мы с вечера всё это дело повесили, а они ночью слямзили. А комиссия едет к нам, а не к ним. И потому иметь будут нас, а не их. Но! Не пойман – не вор. Вопрос: ЧД (что делать)?

Не так давно сделали новые ручки к пожарным топорам. Хорошие ручки, практически вечные. Железные. Да, наорали на нас. Да, поделом. А что делать, если топоры с деревянными ручками больше суток на щите не висят?! А эти железные никому на фиг не нужны, потому их и не спёрли. Да, провода под напряжением ими не особенно порубишь, ну и что? Главное – висят на месте... красные и новые... Всё равно отымели нас по полной. Во всех позициях. Мы попытались искусить судьбу ещё раз, сделали нормальные топоры, и вот результат: увели не только топоры, но и всё остальное – и багры, и вёдра.

Тогда мы призвали на помощь инженерную мысль, коих у нас всегда в достатке. И комиссию встретили смело.

Комиссия (вернее, лощёный кап-два со львиной гривой, торчащей из-под невообразимого диаметра фуражки), держа в руках пресловутый блокнотик для замечаний и жёлтую шариковую ручку «BiС», подошёл к пожарному щиту, который был положенным образом закрыт на замок и опечатан – согласно новому приказу Министра обороны номер 450.

Кстати, меня давно интересует, где и у кого искать ключ от этого замка, если, не дай Бог, полыхнёт?

– Откройте, – сказал лощёный кап-два из штаба флота.

Ну, открыли.

Глазам предстал идеально сварганенный, выкрашенный в положенные цвета и полностью укомплектованный пожарный щит, хоть прямо сейчас на выставку. Проверяющий, как и полагается, первым делом упёрся взглядом в опись.

Громадными буквами казённого трафарета, в рамке:

ОПИСЬ

ПОЖАРНОГО ЩИТА № 4

ЛОМ 1ШТ

ТАПОР 2шт

БОГОР 1ШТ

ВЕДРО 2ШТ

ЛПАТЫ 2ШТ


Бес, сволочь!.. Бес – это матрос-киномеханик по фамилии Бисянка. Это он опись делал, свин. Ороч по национальности, образование – шесть классов начальной школы у них там в стойбище... а я, дурак, не проверил. И вот нате вам. «Лпаты»... ну какого хрена?

Рожа проверяющего сделалась очень довольной. Потому как можно первое замечание написать. Она (рожа то есть) ехидно так ухмыльнулась, и её хозяин что-то накозябал в своем блокнотике. А потом и говорит мне то, чего я меньше всего хотел бы от него услышать:

– Так, ли-ийтинант... Ну, вот вам вводная: пожар. М-м... скажем, вот тут, а горит вот это.

Тут нас чуть кондратий не хватил. То есть меня. Я-то знал, что сейчас будет. И чего не будет. Я знал твёрдо: вводная не состоится. Два матросика, стоявших рядом, ещё не знали. Они дружно бросились к щиту, отодрали забранную мелкой сеткой дверцу и схватили аккуратно покрашенный инвентарь.

Вернее, они попытались это сделать. Произошёл фальстарт, поскольку все эти «тапоры», «богры» и «лпаты» были надёжно прибиты к щиту гвоздями-сотками (защита от соседей-воров)... Вёдра, разумеется, тоже (причём вёдра с дырками снизу, иначе сразу упрут). А гвозди ещё и загнуты сзади. Матросики подёргались себе возле щита, посокращались, как в агонии, и затихли в печальном бессилии. Уставились на этого кап-два, носами шмыгают. А тот на меня. А чего я должен был ему сказать? Поплакать про нехороших соседей, которые уже в сотый раз грабят наш образцовый пожарный щит? Или объяснить ему, что вот, мол, матрос Бисянка как-то раз сдуру вышел из тайги за керосином и попал на флот? И что требовать от него орфографию – всё равно что спрашивать реакцию синтеза лёгких ядер у папуаса с острова Пуки-Пуки. Поэтому я тупо смотрел в серые очи торжествующего проверяющего и ещё, по-моему, широко и счастливо улыбался, как распоследний идиотик.

А у них там, в штабе флота – что, никто тапоры и лпаты не ворует?

А потом мне тщательно ВДУЛИ. Раздвинули и вдули. И поделом. И так мне и надо. И т.д., и т.п., и др., и пр., и вообще. Вдувание на флоте – процесс нормальный и естественный. Ничего необычного. Уестествили – улыбнись и иди служи дальше.


КЛЮЧИ ОТ БЕЧЕВИНСКОГО НЕБА 

Слушайте рассказ из первых уст. Потому что именно у меня они (то есть ключи) и были – ну кто вам лучше расскажет?

Место базирования бригады подводных лодок (и не какой-нибудь, а легендарной 182-й отдельной), вместе с береговой базой, её минно-торпедным и ядерным арсеналами было надёжно прикрыто от атак с воздуха. Кто бы ни покусился – не светило решительно никому. Заявляю вам как бывший нештатный начальник противовоздушной обороны этого самого ядерного арсенала.

Ой! Я написал – «ядерного»? Просю пардон. Ядрёного! Ну конечно же, ядрёного… ну, вы поняли, да.

Я когда пришёл туда невсколупнутым лейтенантом, на меня сразу нештатных обязанностей понавесили. Каждый рад был с себя спихнуть – на юного недоофицерика. Вот и получилось у меня – одна обязанность штатная, согласно ВУСу (правда, ещё надо было ехать переучиваться), а поверх неё одиннадцать нештатных. В том числе и «нештатный начальник ПВО части». Кстати, с этой обязанностью на шее я в 1983-м пропустил в советское воздушное пространство шпионский «боинг»... ну, это вообще отдельная история.

Суть-то в чём? Суть в том, что на Бечевинку вполне могли напасть с воздуха. Прилететь и закидать. Бомбами. С напалмом. Или без. В общем, нужно было воздушное прикрытие. А где его взять? Вокруг на сопках сидели ракетчики-зенитчики, но разве это защита? Они же по дальним подступам лупят... а вдруг кто-то всё же прорвётся, пролезет? Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Поэтому на Бечевинке появились две уникальные зенитно-артиллерийские батареи. Одну воздвигли перед зданием, в котором обитал наш штаб (третий этаж), политический и особый отделы (второй) и бербазовский лазарет (первый). За эту батарею отвечала береговая база, а пушки на ней даже не имели щитков. Вторую батарею воткнули прямо перед технической территорией («зоной») нашего ядрёного склада, водрузив её на крышу полувкопанного спецсооружения номер четыре. Перед нашей караулкой. Правда, я не знаю, что появилось раньше – батарея или караулка, однако не в этом суть.

Пушки. Пушки – это зенитки МЗА 70К. Древние, времён Второй Мировой войны. Одноствольные корабельные десятизарядные 37-миллиметровки, привинченные к бетонной площадке на крыше «четвёрки». Они крутились на все триста шестьдесят, запросто могли опустить стволы градусов на десять ниже линии горизонта (и стрелять по входящему в бухту американскому авианосцу, а могли и задраться почти в зенит. На концах стволов были чёрные (на момент приёма мной этих пушек – ржавые) конические пламегасители, но о них позже. В расчёт каждой пушки входило два бойца-наводчика (горизонтальный и вертикальный) – они крутили такие большие маховики с ручками, при этом глядя в свои коллиматорные прицелы, и в подходящий момент давили ногой на педаль. Как только оказывались нажаты обе педали, пушка изрыгала огнь. Ещё был заряжающий, который вставлял десятиснарядные обоймы в приёмник пушки и подталкивал их туда путём постукивания кулаком сверху. Был подносчик снарядов, был командир орудия, был наблюдатель (тоже отдельный на каждую пушку) и был начальник всего этого зенитного артиллеризма, то есть я.

Про коллиматоры. Я их увидел и сразу понял, что это бесполезно. Да мне так и сказали. Притом сказал не кто-нибудь, а сам Захар (ой!.. капитан-лейтенант Серёга Захаров!) – он на пять лет раньше меня закончил калининградские высшие военно-морские ясли именно как пэвэошник и вот уже который год маялся, кому бы спихнуть это дульно-бздульное хозяйство, за которое его ещё и нещадно пороли. Стёкла прицелов были радиально замутнённые от центра к краям – от старости. Разбирать их «для помыть-почистить» мне строго запретили по двум причинам: а) что будет, если враг налетит, пока они разобраны? и б) кто их потом собирать будет? Да их и невозможно было бы разобрать – всё закисшее, сто раз покрашенное сверху кузбасс-лаком, все настройки-регулировки залиты краской. А нового не дадут, не жди. Заявки – да, пиши. Но не жди. Ибо нету – от слова «нигде». На всей Камчатке, кроме четырёх бечевинских, есть ещё две такие пушки – они в музее флотилии стоят, который справа от ДОФа. И кстати, тоже под открытым небом. Можете пойти и полюбоваться. Не так давно ещё и возле вилючинского музея откуда-то появилась.

Да-да-да, и никаких чехлов. А на кой чёрт? Пушка советская, надёжная. Железная. Вся. Готова стрельнуть в любой момент. Куда угодно. Невидимо куда.

Что-что? ПЗРК? Ой, я вас умоляю. Это ж начало 80-х, к тому же Камчатка, сколько ж можно повторять. Не было у нас тогда ещё ПЗРК.

Бербазовская батарея, как я уже сказал, находилась прямо в жилом городке, на берегу возле курилки. Дети на ней играли в войнушку, крутили пушки почём зря, и никому не было жалко. Пусть крутят.

Нашу батарею детишки не крутили, потому что она находилась чёрт те где, за три с лишним километра от жилья. На нашей игрались только караульные – под чутким руководством нештатного начальника ПВО, то есть меня. И то лишь тогда, когда я созревал их взбодрить в соответствии с планами боевой подготовки.

Как это выглядело? А вот как. Приезжаешь проверять караул и играешь воздушную тревогу. Матросики выскакивают, облепляют пушки и крутят их во все стороны. Покрутили? Всё, хватит. Отбой воздушной тревоги.

А раз в полгода в голове начальника штаба бравурно звучали литавры, после чего проводилось жуткое мероприятие под названием «артиллерийские стрельбы МЗА». МЗА – это малая зенитная артиллерия, я в самом начале забыл сказать.

Как я уже сказал, крутиться вокруг самих себя пушки могли вполне. Другое дело, что они были настолько расшатаны, что люфтили и мотылялись во все стороны даже при хорошем нажатии рукой, не говоря уж про стрельбу. Если сказанное помножить на состояние коллиматоров и древность стволов, а также на тот факт, что обеспечить стреляющую батарею воздушной (да и просто движущейся) мишенью на Бечевинке было нечем, то…

…то стреляли просто через бухту наискосок. Просто по сопочке. Что бербазовские, что мы. По восточному подножию господствующей сопки Снежной (которая почти девятьсот метров высотой) – для них дистанция стрельбы была два с половиной километра, для нас почти четыре. Там чуть выше подножия есть такая большая поляна-залысина, особенно хорошо видная зимой; диаметр залысины – метров примерно сто пятьдесят. Ну суперцель просто. Задача была попасть в залысину, а в идеале – поразить печально торчащие посерёдке три развесистые берёзы. Я сказал, что берёзы «торчащие печально»? Тут я приврал… за мою бытность в них так ни разу и не попали, так что особой причины печалиться у них не было. Но в саму залысину попадали, у-у, и ещё как. Примерно половина снарядов ложилась куда-то туда, притом весьма точно. Вторая половина снарядов равномерно и энтропийно охватывала цель по кругу, отсекая врагу помощь извне.

Я ведь про люфт сказал не просто так. Во время стрельбы каждая пушка дёргалась во все стороны, как припадочная, и ствол спонтанно гулял в телесном угле полтора-два градуса, а то и больше. Попробуй попади из такой эпилептической пушки по стометровому вражескому самолёту за четыре километра! Даже по стоящему на месте! Однако никто не заморачивался ни радиусом рассеивания, ни среднеквадратическим отклонением. Зачем? В трудную для Родины минуту попадём куда надо – даже не вопрос! Собьём первой же обоймой! Первым же снарядом! Пушки я тщательно размалевал в красивые жёлто-зелёно-коричневые камуфляжные пятна, а на внутренних сторонах броневых щитков каждой пушки набил чёрные силуэты летящего супостата – вид снизу, вид сбоку и спереди: F-4E «Фантом 2», A-4A «Скайхок», A-6E «Интрудер» и (та-дамм!) крылатая ракета «Томагавк». Всё было очень, ну очень серьёзно.

Грохот пушек возбуждал; кислая пороховая гарь кружила голову. Артиллерийские стрельбы на Бечевинке стали самыми интересными стрельбами за всю мою службу, хотя я видал и участвовал в разных – и из пушек, и торпедами, и ракетами… А сказать почему? Потому что – вот оно всё, как на ладони, все вместе, все рядышком! И руководители стрельбы, и сами стреляющие, и зрители из вышедших на перекур подземельщиков, и вот они обе пушки... всё вписывается в круг радиусом двадцать метров, общие эмоции смешиваются, и получается – что? – правильно, эгрегор. Ну и проверяющие, конечно, а как же, они тоже там, то есть тут. Со своим особым восторгом, записными книжечками и секундомером. Это было весело, динамично и незабываемо.

Так вот: про пламегаситель. И про проверяющих. Приехал «кап два раза» Маймеско из Шестой управы Тихоокеанского флота, драть нас в общем и целом, ну и в числе прочего нештатную ПВО, конечно. В жарком и душном камчатском августе дело было. Устраивать стрельбы он не захотел. Ему хватило беглого осмотра пушек. Он заглянул в жирно смазанные солидолом приёмники снарядов, в прицелы... наконец, в стволы – и вызвал без пяти минут старшего лейтенанта:

– Это у вас там что?

А что у нас там такого могло быть? Я точно знал, что пушки смазаны, выкрашены и готовы в любой момент шандарахнуть по залысине сопки Снежной. Поэтому я с недоумением заглянул туда, куда было указано, то есть в злополучный ствол артустановки номер два (правой). А там пламегаситель так красиво затянут ажурной паутиной, а посередине, напрягшись под тяжёлым взглядом проверяющего, сидит здоровенная и толстомясая самка паука-крестовика. Шевелит немытыми волосатыми ногами и едва не рычит. Грязно-жёлтая и готовая наброситься. Я б на её месте тоже напрягся – это ж Маймеско, не кто-нибудь. Кто его знал, тот подтвердит... В общем, в этот момент надо было что-то говорить, а говорить было нечего, поэтому я проблеял то, что положено блеять в подобных случаях: виноват и, вероятно, исправлюсь. Сарделька пальца второго ранга больно ткнулась во вторую пуговицу моего кителя, сопровождая приговор:

– Вы не готовы к войне. ВЫ ПАЦИФИСТ, ЛЕЙТЕНАНТ!!! Вы будете наказаны.

И меня наказали, а как же. А вы как думали? За пацифизм. Кто-то не верит? Ну и не надо. В служебной карточке, понятно, как-то по-другому записали, я уже и не помню как, но взыскали. А потом взыскание сняли. Я ж хорошо служил вообще-то.


ПРАПОРЩИК ФЛОТА РОССИЙСКОГО 

– Где, ну где ты его выудил? – разводя руками, вопрошал командир. – Это ж уникум.

– В отделе кадров, – смиренно отвечал начальник штаба, – вы ж сами говорили, что начальник камбуза нам нужен позарез.

– Ну и что это будет за начальник камбуза?

– А что?

– А то, что он уже во все части Камчатки стучался, и никто его не берёт. Звонил я в Богатырёвку, спрашивал, почему не взяли, так они прямо говорят: «На кой чёрт он нам такой нужен, он же в школе не учился».

Начальник штаба сконфуженно почесал в затылке.

– Не, ну я беседу-то с ним имел... вроде ничего... Не совсем же дурак...

– В том-то и дело, что не совсем. Образование – семь классов! Полудурок всегда страшнее дурака. И кто ему прапорщика дал? Берём кого ни попадя... а потом...

– Да чего там!.. Камбуз... справится. Виктор Георгич, медведи в цирке на лисапедах ездят, а тут... – начальник штаба осёкся. – Словом, думаю, справится. Поможем. Научим.

– Ну давай, давай, Арефьич, – подытожил командир. – Ты его откопал, ты с ним и ковыряйся. И дальше камбуза чтоб ни ногой.

– Есть, товарищ командир.

Так в нашу жизнь на два года вошёл прапорщик Флота Российского Пионтковский Александр Васильевич. Неважно, изменены фамилии или не изменены. Допустим, что нет. Дело не в фамилии. Человек красит фамилию, а не наоборот, хотя фамилия очень даже знаменитая. Был такой герой, лётчик-испытатель, первый в СССР.

Прапорщик Пионтковский А. В. оказался похожим на маленький ссохшийся стручок гороха. Лет ему тогда было сорок или чуть больше. Одетый на вещевом складе во всё с иголочки, он сильно напоминал Буратино, на которого, словно на вешалку, повесили китель колоколом, брюки обратным колоколом, а сверху натянули седлом фуражку – самую уставную из тех, что были. Добавьте руки по швам, каплевидную (сверху шире) голову, огромный нос и печальные глаза Св. Луки. Кротость взгляда он старательно демонстрировал начальнику штаба при ежедневных раздолбонах. (Раздолбон у нас назывался КПД – контрольный пистон дневной. Александр Васильевич получал ещё КПУ и КПВ – утренний и вечерний. А ещё, бывало, и добавочный – КПД-2, в полдник). Через месяц НШ начал произносить фамилию начальника камбуза не иначе как Пеньковский.

Единственным плюсом в нём было поразительное добродушие, и он ведь не притворялся дурачком, чтобы жить, как в сказке, а самым нормальным дурачком и был. В разговорной речи, служебной и неслужебной, он старательно окал. В наши ряды, утомлённые вечной служебной рутиной, он внёс свою особую, живую и неиссякаемую струю. И вносил её исправно два года до тех пор, пока НШ не сдался окончательно и не сплавил его куда-то, разрекламировав, как только смог, и выставив энное количество шыла. После чего вздохнул облегчённо и принялся искать на осиротевший камбуз нового мичмана, и желательно с университетским образованием. Но это было потом. А тогда...

Прапорщик Пионтковский, как неожиданно выяснилось, оказался спортсменом-разрядником по военной гимнастике. Через неделю после вступления в должность (что было подтверждено рапортом с неимоверной орфографией и полным отсутствием пунктуации) в части состоялась традиционная летняя спартакиада. И тут в личном зачёте звездой выступил новый начкамбуз. В подъёмах переворотом ему равных не было. Наш самый лучший гимнаст старлей Валерка Потапов накрутил сорок девять и на пятидесятом сдулся. Тогда к турнику подошёл Александр Васильевич, прямо как был, в форме, только ботиночки снял. Его вежливо подсадили, ибо сам он допрыгнуть не мог по причине короткого организма, и тут он как начал мотать – только носки синие засверкали. Уже и соревнования закончились, уже и грамоту ему присудили, и сказали «Слазь!», матросы в курилку пошли, а мы – по домам, а он всё крутится и крутится, как вентилятор. Мы быстренько спрыснули спартакиаду офицерским составом (по пять капелек); иду я мимо спортгородка, смотрю – а он всё мотает свои подъёмы переворотом: «Четыресто девиносто восем, четыресто девиносто девьять...» И – ни души кругом. Я просто обалдел, я такого никогда не видел – ни до, ни после. Жалко мне стало дядьку, я ему и говорю:

– Василич, там начальник штаба на камбузе вас ищет чего-то...

Он мне сверху радостно:

– Пиццот!

И спрыгнул. Прямо в свои ботиночки. Зашнуровался, разогнулся, отдал мне зачем-то честь, улыбнулся приветливо, потом покачал головою – «Уй-юй-юй!» – и убежал на камбуз вприпрыжку, и китель его развевался, как плащ у Арамиса.

Поручить ему нельзя было ну решительно ничего. Он был живой иллюстрацией к расхожей поговорке, что на флоте всё делают через задницу. Нет, лентяем не был... сейчас мне думается, что почти полное у него отсутствие образования имеет под собой какую-то важную и трагическую причину. Я поражался его глупости, но мне почему-то всегда было страшно над этим смеяться. Хотя номера он порою откалывал – упасть и не встать.

Как-то раз весенним воскресеньем, когда на Бечевинку приходит долгожданное солнечное тепло, и матросы дружной компанией идут фотографироваться перед ДМБ на фоне роскошных камчатских сопок, торчал наш Александр Васильевич из окна второго этажа своего многострадального камбуза, выкрашенного в традиционно-родной военно-казённый тёмно-зелёный цвет. И видит: по дорожке задумчиво дефилирует комбриг, подводный контр-адмирал в белом кашне и огромной фуражке. Александр Васильевич возьми и ляпни радостно во весь голос:

– Здравия желаем, товарищ одмирал!

И честь ему отдаёт. Прямо вот так, из окошка торча.

А на пути комбрига – люк канализационный, который к нашему камбузу приписан, и из этого люка, из-под чугунной крышки, значит, течёт и вовсю струится мутно-серая жижа, растекаясь огромной вонючей лужей по весеннему бетону и дальше – в сторону бербазовского свинодрома, а оттуда прямо в сверкающую девственной чистотой бухту, в прыгающие по ней солнечные зайчики.

Комбриг поднимает голову на звук, видит это наше чудо природы, выходит из своих раздумий и устало отвечает:

– Вы там, прапорщик, не загорайте и не изображайте часы с кукушкой. Лучше бы делом занимались. Это что ещё такое? – он указал на люк. – Устранить немедля!

Глаза святого Луки блеснули готовностью выполнить боевую задачу.

– Й-йесть!!! – и Васильич исчез в окне.

Через пять минут он уже накопытил где-то у подводников резиновый скафандр СГП кирпично-клизменного цвета, вооружился фомкой, разводным ключом, отодвинул крышку люка и нырнул куда сказано. После часа ныряний жижа понемногу перестала вытекать из чёрной дыры, а потом уровень и вовсе начал спадать. Это была победа. Вот в этот-то момент и проходили мимо наши наглаженные без пяти минут дембеля с фотоаппаратиком. Упустить такой кадр они, понятное дело, не имели права.

– Тащ прапорщик! А давайте мы вас сфотографируем на память?

Упоённый победой и ласковым солнышком Александр Васильевич не уловил в предложении жестокой издёвки.

– О что? О довайте! Жонушке милой пошлю... всё токое... и третье-десятое...

Это его постоянное «третье-десятое» было у нас притчей во языцех. Коварные матросы сдержанно загоготали и расчехлили фотоаппарат. Бравый прапорщик принял гордое положение тела, торча по грудь из канализационного люка. Вокруг было всё мокро. Тяжёлую крышку люка он с трудом поставил рядом на ребро и, кряхтя, удерживал её одной рукой – почти как Густлик Елень из фильма «Четыре танкиста и собака». Лицо он сделал по возможности серьёзное и ответственное. Фотоаппарат многообещающе щёлкнул.

За ночь бессердечные матросы нашлёпали груду фотографий: Александр Василич в обнимку с люком на фоне подсыхающей разводами вонючей лужи. Утром в понедельник перед построением они уже раздавали их всем желающим. Народ откровенно ржал. Одна, конечно, досталась и топ-модели.

А вечером приходит ко мне начальник группы связи, его сосед по жилплощади, протягивает начатую бутылку шыла и, помирая со смеху, рассказывает:

– Ой, держите меня!.. ой, сдохну щя!... это ж надо! Захожу к Василичу, а он... дай водички... а он... га-га-га!.. письмо... на столе у него лежит... и он мне его... показывает... Га-га-га!! Вот, говорит... «жонушке фотку отпровляю»... а там... уй, не могу... а там... он, едрёнать, вырезал себя с люком... наклеил... и написано: «Это я служу на подводной лодки а остольное отрезано потому сикретно»... Ей-богу, сдохну щас... наливай...

А капелькой, переполнившей чашу терпения НШ и командира стала та самая инициатива, в сочетании с которой дурак становится окончательно нестерпим.

Стою дежурным по части, как вдруг с утра разъярённым буйволом влетает начальник штаба и, вместо того, чтобы выслушать доклад, вопрошает нервно (точнее – просто орёт):

– Чего уставились?! Вы на камбузе были?!

– Никак нет ещё, – говорю, – вот, сейчас иду пробу снимать...

– «Пробу»!!! – чувствую, что его чуть ли не колотит. – А-а, ч-чёрт!!! «Пробу», мля! Ну ни хера доверить нельзя!!!

И в глазах – печаль безысходная. Хлопает дверью и ныряет в кабинет. Что, думаю, за напасти? А ну, скачками на камбуз... чего ещё там приключилось?

Прибегаю туда, а там в варочном стоит Александр Васильевич и печально ковыряет в носу.

– Завтрак готов? – спрашиваю, а сам нервно вокруг смотрю; что же тут не так?

– Не готов, – грустно качает он своей несоразмерной головой.

– Как это – «не готов»?! Рехнулись? Щас команда жрать придёт! Вы чё?!

– Вот, – кивает на котёл, – ночальник штаба отмывать зоставили. Я с вечера покрасил, чтоб не ржовело...

Заглядываю внутрь котла – матка бозка! – а там выкрашено всё... свинцовым суриком... густо... в два или три слоя... всё нутро... это писец!

С первым же попутным транспортом его отправили на хер – в «роспоряжение» командующего Камчатской флотилией. Он смотрел на нас глазами коровы, которую ведут на убой, и я поймал себя не том, что хотя и чувствую облегчение, но мне тоже почему-то немного грустно.

Вот так. И всё токое, и третье-десятое...


МЕБЕЛЬ 

– Шо такое?

– А фиг знает. Всем в базовский клуб, комбриг весь гарнизон собирает. И ваших, и наших. Всех…

– А вы чё, не в курсях?

– Не...

– Ну, ты даёшь! Вся Бечевинка знает, а он не знает.

– Да не тяни за кожу, говори уже!

– Мыкола, который с бербазы, нажрался в сиську и жену скалкой отлупил. Живого места на бабе нет, рожа вся синяя...

– Гы!..

– Ща комбриг ему устроит...

– Извлечение!

– Кюреткой, га-а-а!

– Цирк!

Офицеры и мичмана густо набились в маленьком зале гарнизонного клуба. Клубик наш только что отремонтировали: минувшей зимой он рухнул под тяжестью снега на крыше; комбриг за это разорвал командиру бербазы всю его засохшую проктологию и заменил на другого, вместе с начальником клуба.

Огромный комбриг, контр-адмирал Калайда, в своём неизменном расстёгнутом плащ-пальто и белоснежном кашне, грозно сверкал очами, уперев в бока здоровенные кулачищи. Перед ним, еле держась на ногах и покачиваясь, стоял – ещё весьма пьяненький – виновник торжества.

– Ну-с? Будем говорить или нет?!

Мичман Мыкола (это фамилия такая) из-под полуприкрытых глаз тоскливо посмотрел снизу вверх на грозного и мамонтообразного комбрига. Было самое время оправдываться, но при этом и гордости мужской не терять.

– А шо она...

– Что, мля, «шо она»?!

– Ну, эта...

– Что, мля, «эта»?!

– Ну жена же, ну...

– Что, мля, «жена»?!

– Н-ну... сама... в-виновата...

– Что, мля, «виновата»?!!

– Н-ну... шо она... п-пошла в этот... в ыэ... в магазин... и эта...

ик!.. скалку... к-купила. Ну, я её и эта... шоб, значить, не борзела-то...

– Что-о?! Скалку купила? – непонимающе прогудел комбриг. – И хули? Скалку... Ну, купила. И чё?

Мичман Мыкола широко распахнул свои очи и посмотрел на комбрига с неподдельным изумлением.

– Как это – «и чё», тащ адмирал?! В доме выпить – н-ни капли, з-закуси н-ноль, а она эта... ик!.. м-мебель п-покупает...


ИХТИАНДР 

Есть две вещи на свете, более всего подверженные изменчивости – женское настроение и погода. Трудно придумать что-то более непостоянное. Особенно, если речь про погоду, притом погоду на Бечевинке. Она меняется там каждые три часа. Вот только что солнце светило, игривыми зайчиками отражалось в бухте – как вдруг уже налетел ветер, натащил мутно-серый мокрый туман, дождь и мерзкую слякоть, и вот уже весь посёлок течёт и хлюпает... А из-за пелены туч уже снова проглядывает весёлый шарик солнышка, чтобы подсушить лужи и подготовить таким образом плацдарм для очередного ливня.

Военные реагируют на ухудшение погоды объявлением штормовой готовности. Она бывает номер один, номер два и номер три. Это смотря что по прогнозу. Прогнозы врут далеко не всегда, а уж на Бечевинке любой прогноз сбывается по пять раз на дню. Ещё бывает тайфунная опасность – это ещё штормовее, чем штормовая-раз. В простом народе говорят проще: «жопа». Кораблям в этих случаях оставаться у причалов не рекомендуется, ибо всякое бывало.

Хватит преамбул!

Помощник командира подводной лодки Б-101 капитан-лейтенант Талгат Тиморшин пришёл домой и основательно принял на грудь по причине чудесной погоды. Проснувшись утром, выглянул в окошко и своей лодки у пирса не обнаружил. Протёр глаза, навёл резкость – нету. Где пароход? Утоп у пирса? В море ушёл? Без меня?! А как же я?

Преодолевая тяготы постпохмельного синдрома (сокращенно: ППС), капитан-лейтенант, шатаясь, пересёк комнату по диагонали и изучил содержимое другого окна. Подводная лодка, съёжившись, уныло торчала посреди серой бухты. Моросящий мерзкий октябрьский дождь сулил дальнейшее ухудшение. Всё было ясно: дали «штормовую-раз», лодку выгнали в бухту подальше от берега и поставили там на якорь.

От сердца отлегло, но не совсем. Если лодка отходит от пирса, экипаж должен быть на борту, а уж помощник командира – обязательно. Что ж они, гады, не сказали, не разбудили, не прислали никого? А может, присылали, да достучаться не смогли – уж очень славно вчера принял... ППС вёл беспокойные мысли в специфическом направлении, подводя к выбору единственно правильного решения.

Корабль на рейде. Помощник командира должен быть на корабле. Точка. Решение есть, решение принято.

Влив в себя ещё полстакана, бравый капитан-лейтенант крякнул, судорожно оделся и гигантскими шагами бросился прямо на берег в район бербазовского свинодрома.

До лодки было меньше мили – для настоящего моряка не дистанция. Талгат разделся до трусов, аккуратно сложил форму на бережке (называется «укладка») и, войдя в акваторию, взял курс на родной корабль...


...Торчащий в окне штаба оперативный от нечего делать лениво обозревал окрестности. Его внимание привлёк странный неопознанный плавпредмет, медленно перемещающийся по рейду в сторону стоящей на якоре подводной лодки Б-101. Объект терялся в пенящихся гребнях волн; оперативный почесал затылок и взял морской бинокль. Ма-ма...

Обалдевший кап-три схватился за телефон:

– Тащ комбриг! Оперативный третьеранга Черенков! Человек плывёт! Какой-то!.. К «сто первой», на рейд... Никак нет... Не могу знать... Возможно, диверсант, тащ комбриг... Не понял вас?.. Есть! Так точно, мудаки! Есть катер к спуску!

Малый разъездной катер комбрига стоял в автопарке бербазы на тележке с вечно сдутыми колёсами. Никто не помнит, когда им пользовались в последний раз. Пока нашли того, кто умеет; пока тележку подкатили к воде; пока спихнули на воду; пока чудом завели закисший от времени движок... Да все просто взвыли от изумления, когда он затарахтел.

Прыгающий по волнам катер, пыхтя дымком, подлетел к пловцу и заложил крутой вираж – как раз в тот момент, когда тот уже собирался ухватиться руками за родные шпигаты. Весь экипаж вылез наверх, радостно приветствуя мужественного сослуживца.

– Не трожьте его! – кричал командир лодки на катер. – Он что, зря плыл?

– У нас приказ комбрига! – отвечали с катера. – Доставить!

Тем временем Талгат сделал последнее колоссальное усилие и коснулся лёгкого корпуса. Бухту огласил торжествующий вопль экипажа.

– П-п-п-приб-был!.. – доложил Талгат командиру лодки и лишился чувств.

После того, как отважного моржа натёрли шылом, одели во всё верблюжачье и ещё изрядно влили внутрь, он был спелёнат, посажен в катер и с почестями свезён на берег – пред светлые очи комбрига.

– Ценю служебное рвение! – набычась, сказал комбриг. – Маленький купальщик, ипиомать... а если бы утоп? А?!

– Н-н... ик!.. н-никак н-нет, тащ ад-дмирал!

– Это ж сколько шыла на тебя, плавунца, извели? Ихтиандр хренов! Командиру передашь: отныне даю добро пить только на борту. Понял?! На берегу – чтоб ни капли! Марш отсюда! Катером на корабль!

Ихтиандра немедленно отвезли на лодку и там положили спатеньки в родную люлю.

Всё мгновенно встало на свои места. Ветер продолжал гонять по бухте белые на сером барашки. Служба пошла дальше.


ЗОВ ЦИВИЛИЗАЦИИ 

Чтобы обитатели Бечевинки совсем не рехнулись, для них предусмотрели возможность смотреть телевизор – массово и индивидуально.

Если кто-то думает, что ничего в этом такого особенного нет, то широкомасштабно, подробно и развёрнуто сообщаю: отнюдь.

Дело в том, что телевизионные волны в Бечевинку не залетают. Как и радиоволны (и вообще, бытует мнение, что это в принципе одно и то же). Почему? А по причине географии места. Сопка мешает, притом не одна. Весь этот хребет мешает. Так что шиш вам, а не телевизор. Кстати, они, телевизоры, массово пошли по всей стране как раз примерно в то самое время, когда наш главный адмирал Горшков Бечевинку придумал и заселил.

Население-то заселилось, но без телевизора. В связи с чем примерно к семидесятым в гарнизонном социуме назрел гражданский протест.

Поэтому придумали ретранслятор. И воздвигли его на другой стороне бухты, на сопочке, на пупыре хребта. Такая железяка торчит и принимает всё, что в нашу сторону посредством эфира летит. В том числе, кстати, и каналы боевого управления. Принимает и тут же отражает сверху вниз на узел связи штаба бригады и на примитивнейшие самодельные антенны, торчащие из крыш и окошек. Через бухту по диагонали, там расстояние смешное просто.

А чтобы ретранслятор работал всегда и бесперебойно, под ним маленький домик построили и заселили в него двух матросов-связистов. Которые знают, как ретранслятор устроен, и которые способны его в любой момент времени починить, для чего укомплектованы соответствующими запчастями и инструментами.

Связисты – народ особенный. Им присущи все черты, которые отличали неандертальца от синантропа, причём как в ту, так и в другую сторону. Связисты приспособлены к жизни лучше всех прочих военно-морских национальностей. Они самодостаточны – в отличие, скажем, от вечно пахнущих резино-шыльной смесью торпедистов-«румын» (и я уж вообще не говорю о неженках-штурманятах). С ними, связёрами, могут сравниться разве что только механики, но вы можете себе представить, что показывали бы телевизоры в Бечевинке, если посадить на ретранслятор механиков? Впрочем, связисты так официально и называются: механик связи. Комментарии, как говорится, излишни. Связист, например, легко может выпить два литра свежего берёзового сока и свалиться пьяным. Не вру, лично видел, своими собственными глазами.

В общем, под ретранслятором домик, а в домике два связиста. У них есть бинокль, через который они могут тоскливо смотреть через бухту на цивилизацию, которой в их ситуации, несомненно, является Бечевинка. Разница между посёлком Бечевинского гарнизончика и домиком ретранслятора примерно такая же, как между центром Копенгагена и околицей деревни Малая Бухаловка Пердищенского района Начихайской области – в смысле уровня цивилизации и урбанизации. Воду матросики-связисты брали из текущего по сопочке ручья, а зимой растапливали снег. Электричество вынимали из круглосуточно дрынчащего дизель-генератора. Консервы им на месяц завозили-заносили, а хлеб они жарили сами. Для отражения атаки медведей и росомах – карабины СКС и полный цинк патронов, которые никто не считает. Ну, грибы-ягоды, само собой. Зимой же совсем тяжко. Из всех благ только телевизор и радиостанция «Маяк», которые уже во где сидят. И соседи – дивизион ракетчиков-ПВОшников, которые тоже всю дорогу примерно в таких же условиях, только разве что с жёнами.

В общем, если почему-либо не привезли пожрать, ретранслятор выключался: извините, идут ремонтно-восстановительные работы. И провиант немедленно привозили. Заодно стригли, мыли и брили одичавших связистов. Книжки привозили новые, а старые забирали. Понятно, всё это по возможности (военные моряки говорят «по способности»), а возможность-способность была далеко не всегда.

И, когда зов цивилизации пересиливал всё, один из связистов (тот, который прибыл на ретранслятор раньше) давал в дыню другому (который прибыл на ретранслятор позже), причём давал так, чтобы получился увесистый лиловый фингал. После чего «избитый» немедленно выходил на связь с оперативным бригады и, всхлипывая и размазывая сопли, жаловался, что у них тут на ретрансляторе внезапно произошли неуставные взаимоотношения.

Понятное дело, все эти фокусы всем оперативным (да и всей бригаде лодок, и всему гарнизону) были хорошо известны, однако попробуй не отреагируй – политотдел с кишками и носками сожрёт. На ретранслятор немедленно отправлялась группа восстановления уставного порядка в виде мичмана-связиста и замены «распоясавшемуся негодяю, роняющему лицо советского матроса». То есть такого же матросика, готового к одичанию.

Заросшего бородой косматого «нарушителя воинской дисциплины» везли в гарнизон, а тот в это время нетерпеливо потел, млея от предстоящей встречи с цивилизацией. В цивилизации его традиционно стригли, мыли и брили, после чего выписывали записку об аресте и сажали на гауптвахту, где из всех благ цивилизации не было только телевизора. Отсидев и освободившись, счастливый связёр балдел в родном подразделении бригады до тех пор, пока с ретранслятора не поступал очередной слёзный доклад об избиении одного матроса другим, и круг таким образом замыкался.

С ретранслятора, кстати, открывался шикарный вид на окрестности самой красивой бухты на свете. Далеко не всем, служившим на Камчатке, дано было вкусить прелесть сию. Только зенитчикам-ракетчикам и связистам когда-то грозной 182-й отдельной бригады подводных лодок. С той стороны бухты.


НЕМНОГО ПРО РАЦУХИ 

Ну, так о чём мы там?

А, вспомнил. О рацработе же.

То есть о рационализаторской, так её и разэтак.

В общем, и директивка была, и приказ Главкома был, и приказы командующих флотами-флотилиями. Каждый офицер и мичман в течение года должен был выдать на-гора минимум два рационализаторских предложения. Или одно изобретение.

Вне зависимости от должности. По-моему, только «рыцари языка и слова», сиречь политрабочие, были от сего тяжкого бремени освобождены. Хотя им тоже не возбранялось у себя в кабинете с портретами вождей что-нибудь изобрести или рационализировать. И, говорят, вроде бы даже случаи такие бывали. Ржач несусветный.

На флоте всегда есть что рационализировать. Усовершенствовать. Улучшить, упростить, сделать удобнее. Как сейчас принято говорить, «юзабельнее». Например, модифицировать подводную лодку. Силами личного состава, силами экипажа. Те, кто её строил, не додумались – значит, должны додуматься мы. Есть мнение, что атомоход К-429 у нас на Камчатке в 1983-м утонул как раз в результате внедрения такой вот «рацухи» в системе вентиляции и в пульте управления погружением-всплытием.

Уже не помню, как оценивалось изобретение. Не помню, потому что за всё время у нас никто ничего так и не изобрёл. Рацпредложения же оценивались на глазок. Эффект есть? Есть. Какой? У-у, козья дупа! Ещё какой! Экономический. Улучшилась, ангидрид её перекись марганца, эксплуатация сложной боевой техники, налицо выгода государству. Экономия народных средств плюс боевой, ёшкин клюз, эффект. Супостата громить будет сподручнее. И можно даже прикинуть в рублях, насколько сподручнее. Обычно десять рублей.

В штабах флотов и флотилий имелись целые отделы РИЗ. Туда посылались отчёты – не то раз в год, не то раз в полгода. Кто там чего изобрёл. Они всё это дело усердно обобщали и пачками слали выше. А обратно сверху приходили уже бюллетени-указивки: мол, где-то на Черноморском флоте сметливые ребята вон какое чего придумали, так что и вам следует немедленно внедрить. О внедрении доложить, и попробуй не внедри и не доложи в срок.

Можно ли рационализировать ракету? Ракету – нет. Нельзя. Понятно почему: ибо кто будет отвечать, если она в результате внедрённой «рацухи» полетит невидимо куда? Поэтому рационализировалось всё вокруг, кроме ракет, торпед, мин и пушек. Не подал за год ни одной «рацухи» – получи выговор, тащи служебную карточку обратной стороной вверх.

В ядрёнутых войсках военно-морского флота рационализировать можно было всё, кроме собственно изделий (как боевых, так и учебных) и того, к чему они непосредственно привинчиваются. Специнструмент, контрольно-стендовая аппаратура и прочие железяки – это пожалуйста, но внедрять идею разрешалось только после высочайшего утверждения, которое спускалось сверху в виде бюллетеня на доработку спецтехники. А что попроще, так внедрялось и без вопросов вообще. Раз-два-пять – внедрили, по червонцу в финчасти получили, личный план по рацухам выполнили. Ура. Спрыснули и служим дальше.

И садилась комиссия РИЗ части, и заседала. Три бедолаги – капитан-лейтенант, старлей и лейтенантик, приказом командира назначенные изображать рассмотрение всей этой чуши, а председателем комиссии был сам главный инженер. Который порою задирал взгляд к облакам (сквозь полутораметровые железобетонные потолки спецсооружения) и шептал: «О, хосссподи!..» Ибо вымученные рацпредложения вызывали желание биться головой о стену, такую же полутораметровую. Изнутри.

Но они же – рацпредложения – подчас доставляли и немало незабываемых минут. В том числе и командиру части, который потом утверждал протокол комиссии. А заседание комиссии обычно называлось «пойдём почешем наши абрикосы».

– ...Что там дальше?

– Рационализаторское предложение номер семь. Мичман Караганов, вторая группа сборки.

– Чё придумал?

– Кронштейн. «С целью улучшения условий эксплуатации специального вооружения личным составом сборочных бригад…» …бла-бла-бла… короче, вот тут такая вешалка снизу, чтоб стропы траверсы не болтались.

– Ну-ка, дай глянуть… А чё? Вещь. Смотри.

– Ага… хитро Володька придумал.

– Принимаем?

– Принимаем. Пиши: «десять рублей».

Дверь открывается, входит главный инженер. Все вскакивают.

– Сидите, продолжайте.

– Есть! Читай дальше.

И я читаю:

– «Универсальный полотёр с удлинённой ручкой».

– Чего-о?!

– «Универсальный поло…»

– Это чьё такое?

– Это старший мичман Распопин, группа сборки номер три.

– Дай глянуть. (Это главный.) Тьфу. В моём детстве это всегда шваброй называлось.

– Сан-Матвеич, если мы его не примем, мы в третьей группе как

раз одно предложение не дотягиваем.

– Н-да? – главный потёр подбородок. – Ну, хрен с ним, принимайте. Усовершенствования там хоть есть?

Радостно:

– Так точно, есть! Вот здесь, смотрите, специальное отверстие просверлено, для закрепления ветоши на специальной рабочей части, и ещё одно сверху, чтоб вешать…

– Ну, хорошо, хорошо.

– Пиши: «десять рублей».

Пишу.

А у нас там всё специальное было. Специальные фортификационные сооружения, специальная техника, специальный инструмент... и всё это для эксплуатации специальных изделий. Сокращённо – СИ. И спецручка со спецпером для заполнения спецформуляров спецтушью (тушь, кстати, была самая обыкновенная, которая жутко воняет, если протухла). В принципе, всё на свете специальное, так что презерватив – тоже специзделие... Но у нас для подчёркивания важности (заметим: обоснованной) эта банальность была расчехлена и возведена в квадрат, в куб. Любую рукоятку у нас называли спецрукояткой, а отвёртку – спецотвёрткой. При описании рацпредложения это очень помогало, придавая формулировкам дополнительный вес.

Главный задумчиво глядит в противоположную стену учебного класса, где висит электрифицированный стенд по технике безопасности (тоже, между прочим, «рацуха», коллективная, нашей группы, аж тридцать рублей); губы его неслышно и еле заметно шепчут что-то напоминающее «от, бля».

– Давай дальше.

Даю:

– «Старший лейтенант Завражный, группа сборки номер один. Унифицированное специальное приспособление для исключения потерь специальной рабочей жидкости при дозированной заливке в спецгорловину».

Главный, оживившись вместе со всеми:

– Как-как?

– Унифицированное спецприспособление для... дозированной…

– Дык, это ж воронка от «ишака».

«Ишак» – это гидростенд ТС32М, который входит в состав контрольно-стендовой аппаратуры. Накачиваем нашу «кормилицу» спирто-касторовой смесью и проверяем срабатывание датчиков давления воды, имитируя движение спецторпеды на спецтраектории. Качаем специальными съёмными рычагами, при этом спецнасосы стенда скрипят по-ишачиному, отсюда и название. Рабочая смесь заливается в горловину стенда через специально прилагаемую к «ишаку» дюралевую воронку с длинной пипкой, но горловина расположена так, что нормально воронку не воткнёшь, только наискось, и держать неудобно, можно пролить и т.п. Какой дятел её такую придумал?

– А смотрите, тащ, он её предлагает вот так вот изогнуть под сорок пять и ещё под сорок пять, получается колено. Действительно, удобнее наливать.

Я скромно молчу, пока обсуждается моя рацуха; главный смотрит на меня в упор, не мигая.

– Кому что, а этому лишь бы про шыло.

Улыбается, встаёт и выходит.

– Десять рублей. Дальше.

– «Универсальный рабочий комплект начальника специальной тактической группы»…

– Ага, портфель на ремне для начальника СТГ-1. Сильно удивлюсь, если это не Захар придумал.

– «Капитан-лейтенант Захаров Сергей Анатольевич».

Все ржут. Десять рублей.

Короче, послали мою усовершенствованную воронку в Шестой отдел Камчатской флотилии. Оттуда – в Шестое управление Тихоокеанского флота. Оттуда – в Шестое управление Военно-морского флота, в Москву. Оттуда – в главное управление Министерства обороны, в двенадцатое. Оттуда – на «почтовый ящик», на завод, проектировщику гидростенда, не знаю, где он там у них сидит. Обратно ей предстояло вернуться по тому же пути, но уже в виде бюллетеня на доработку штатной воронки. Если примут, конечно. Чтоб везде, на всех флотах и флотилиях ядрёные умельцы её взяли и согнули два раза под сорок пять.

Во всяком случае, так должно было быть. Но этого я уже не знаю: перевёлся с Бечевинки в другое место. Там, конечно, тоже были «ишаки», но не в нашей бригаде, а вскоре их вообще заменили на другую аппаратуру, более новую, с нормально расположенной горловиной и, кажись, вообще без воронки.

Количество календарных прослуженных лет офицера или мичмана в те времена равнялось количеству поданных им рацпредложений, делённому пополам.

.

HAPPY BIRTHDAY TO YOU! 

Знаете нашего Блондина? Ну, это старший... вернее, тогда ещё просто мичман Витя Гончарук, ему тогда двадцать семь, что ли, стукнуло, юный был совсем. Шучу, шучу. Так знаете или нет? Да-да, тот самый, который у себя в сарае с помощью спичек определял, что это там такое в погребе разлилось. Вспомнили? Вот и хорошо.

Так вот, у Блондина был день рождения. Дело было во субботушку, времени было мало, поэтому начали с вечера в пятницу. Мало кто уже вспомнит, как проходило само чествование, поскольку шыла в гарнизоне было – залейся. И чистый медицинский, и технический – ГОСТ 18300-72, и знаменитая бербазовская «торпедуха», которая убивает все нервные окончания в носу и вкусовые сосочки на языке своим непередаваемым резиновым ароматом.

Пробовали «торпедуху»? Ну-у... Прежде всего она попадает в рот – это как бы понятно. Потом сжигает глотку вместе с пищеводом, добирается до остатков головного мозга и меняет местами атрофирующиеся за ненадобностью полушария. Разводить водой её бесполезно. С таким же успехом можно пытаться развести для внутреннего употребления этилированный бензин. Или ацетон. И, кстати, примерно с таким же внешним и внутренним эффектом.

Пардон, я отвлёкся. Итак, народ приходил и уходил (вернее, уползал и уводили); место одних поздравляющих занимали другие; павших с почётом разносили по домам и поминали. Из бесчисленных резервов скромного гарнизона поднимались новые ряды бойцов. Спирт, как врагов, никто не считал – его пили.

Сложнее всего было имениннику. Когда он начинал подавать признаки жизни, его дружно поднимали, прислоняли, наливали и желали многая лета; он заглатывал, закрывал глаза, и его укладывали на место. Блондина, надо сказать, уважали не только у нас. Толковый был спец, и человек отзывчивый... Короче: рядовая гарнизонная пьянка, с участием (между прочим) даже особистов и политработников.

Всё закончилось часов в семь утра понедельника – за два часа до построения. Блондина принесли на службу не верные ноги, но руки надёжных друзей. Построение в понедельник – штука святая.

– Рррравня-айсь! Смирна-а!!! Равнение на!.. пррава!

– Здравствуйте, товарищи!

– Здра-жла-тарищ-тан-пер-ранга!!!

– Вольно! Проверить наличие личного состава и доложить!

Главное – быть в строю. Главное – ты пришёл. Пришёл, приехал, прилетел, приплыл, принесли... какая разница?! Ты есмь, вот и ладушки.

Блондин, скажем так, «стоял» во второй (она же последняя) шеренге своего архисекретного микро-подразделения. Перегаром от него не пахло. Витя источал стойкий и убедительный аромат пережёванной и полупереваренной черемши (Кристиан Диор до сих пор не в курсе?), бревном опираясь на соседей справа-слева-спереди. Изредка он тихо и застенчиво икал во сне.

– Товарищи! В субботу у нашего боевого друга, мичмана Гончарука, был день рождения. Позвольте мне от вашего имени сердечно поздравить Виктора Степановича с его праздником, пожелать успехов в службе, долгого семейного счастья, благополучия и вручить наш скромный подарок. Мичман Гончарук, выйти из строя!

Тут Блондин по идее должен был легонько шлёпнуть по плечу стоявшего перед ним. Кто-то сдуру сделал это за него. Далее сработал воспитанный строевым уставом рефлекс: стоявший в первой шеренге сделал положенный шаг вперёд, а потом вправо. Возможно, Витя даже слышал кое-что из речи командира, потому что его порыв удержать не смогли. Он сказал «Ы-ып...» (видимо, «Есть!»), и его отпустили, потому что приказ начальника – закон для подчинённого.

Блондин – ж-ж-ж-буммм! – ничком выпал из строя и так остался лежать, уткнувшись лбом в крашеную дощатую палубу. Двадцатисекундную тишину нарушало только задумчивое сопение спящего позавчерашнего именинника. Командир с начальником штаба озадаченно переглянулись, но проявили недюжинную выдержку.

– М-да, – сказал командир, почесав щёку. – Вручим позже. Мичман Гончарук, встать в строй.

Из строя протянулись четыре надёжные и заботливые руки. Примерно так же выполняется известный строевой приём, когда наклоняются и поднимают положенное на землю оружие. Блондина встали в строй. Стоящий спереди сделал шаг влево, шаг назад и оказался таким образом на своём месте.

Дальше служба пошла своим чередом, согласно распорядку дня. К вечеру Блондина, конечно, вылечили.


КОРРИДА 

В каком гарнизоне нет своего коровника? Да нету таких гарнизонов. Без молочка-то оно никак...

В Бечевинке деткам молоко выдавали бесплатно, но: только деткам. Взрослым не давали даже за деньги. Детки лопали самопальный творог и благодарили коровок. Коровки исправно доились, а в свободное время шлялись по посёлку и задумчиво уплетали вывешенное для просушки бельё. Хозяева белья носились за коровами с дубьём, но это ещё не коррида.

Где коровы – там должен быть бык. Согласно неумолимому закону природы. Такова суровая правда жизни: без быка телята рождаются значительно реже. Это известно всем.

Бык в Бечевинке тоже был, один-преединственный. Он чувствовал себя султаном в гареме и не думал, что на него кто-нибудь когда-нибудь покусится. Бык был уже в возрасте (скажем так), повидал на свете многое и потому на жизнь глядел философски. Белья чужого он не жрал и был, таким образом, уверен в своём прекрасном будущем. Как показал дальнейший ход событий – совершенно напрасно.

Дело в том, что командир бербазы капитан 2 ранга Б., на чьей шее висел коровник, договорился в каком-то совхозе Большой Земли насчёт нового молодого бычка – подобрал замену постаревшему главе стада из четырёх голов. Таким образом, судьба уездного предводителя была решена. Привести приговор в исполнение командир бербазы решил самолично, без свидетелей (свежая говядинка, как-никак).

Как это делается, разумеется, не знал никто. Начальник штаба что-то рассказывал про специальные ножи-стилеты и про четвёртый позвонок, куда якобы следует воткнуть лезвие. Командир бербазы перерыл все книги в гарнизонной библиотеке, включая «Жизнь животных» Брэма, но единственное, на что наткнулся, – это как на английских кораблях XVIII века быков валили при помощи кувалды, процесс нехитрый. Кувалда, конечно, нашлась, но на всякий пожарный командир прихватил также вертикалку двенадцатого калибра, загнав предварительно самодельные жаканы в оба ствола.

Зрители тоже были. Во-первых, это маленький луноликий матросик, непосредственно отвечающий за порядок в коровнике. Во-вторых, это его земеля более позднего призыва. В-третьих, это три коровки, которые ещё не подозревали о печальной участи своего любимого и единственного. В-четвёртых – мой сосед мичман Женя Степанов, который по случайному совпадению отлавливал в районе коровника своего малолетнего отпрыска, втихаря баловавшегося там сигаретами «Стюардесса». И, наконец, вся остальная Бечевинка, имевшая чуть позже возможность наблюдать заключительный эпизод эскапады.

Итак.

Расчехлив кувалду, командир бербазы закатил рукава, обнажив тонкие ручонки, тщательно примерился и прицелился. Бык молча стоял и в упор смотрел на него немигающими круглыми глазами. Могло показаться, что, в отличие от командира, он примерно знал, что будет дальше. Командир бербазы встал в стойку заправского молотобойца (по-японски – «кокуцу-дачи») и кровожадно ощерился, напрягая зачаточные бицепсы и трицепсы. Дальше...

А дальше он поплевал на руки, совершил широкий дуговой замах из-за ненакачанной спины и что было силёнок звезданул ничего не подозревающего быка по покатому лбу, больше похожему на башню тяжёлого танка ИС-2. Лоб отозвался густым звоном Царь-колокола, а кувалда упруго от него отскочила, едва не прибив молотобойца-неофита. Бык широко открыл глаза, возмущённо загудел и не спеша двинулся на обидчика. Командир выронил кувалду, которая больно упала на ногу, и дёрнулся было за прислонённым к дощатой стеночке ружьём. Бык успел уколоть его рогами в пятую точку опоры и слегка укусил за тонкое предплечье. Матросики-пикадоры не бросили своего единоначальника и пытались отвлечь внимание быка, кидая в него всё, что попадалось под руки – ведро, клочки сена пополам с навозом и даже запустили сгоряча командирскую фуражку. Эффект получился обратный: бык рассвирепел ещё больше. Коровки старательно болели за своего, надрывным рёвом выражая эмоции справедливого возмущения.

Командир, отчаянно матюкаясь, схватил-таки ружьё и судорожно щёлкнул предохранителем. Квадратный лоб осерчавшего быка неумолимо надвигался со скоростью чуть выше средней. Стволы почти упёрлись между взбешённых глаз навыкате...

Тут маленький экскурс в в науку под названием «теория внешней баллистики гладкоствольного оружия».

Если вам когда-нибудь приспичит валить быка с помощью двустволки, никогда не употребляйте пули типа «спутник». Они ж совсем круглые, а потому весело рикошетируют от всего, во что попадут. Пользуйтесь пулями других конструкций! «Турбинки» там, «бренекке», «блондо», пулю Полёва... Да лучше просто убегите - нехай зверюга живёт...

...От громового дуплета в лоб бык обиделся окончательно и, уже не сдерживая яростного порыва, кинулся на незадачливого тореро. Грохот выстрелов и визг рикошета добавили ситуации остроты, таким образом, максимально приблизив её к боевой.

Командир базы, не теряя присутствия духа, развернул ружьё наоборот, ухватил его за дымящиеся стволы и попытался уложить быка, используя приклад заместо кувалды, вернувшись, таким образом, к первоначальному способу получения свежей говядинки. С таким же успехом он мог бы попытаться просто хлопнуть животное по лбу ладошкой или дать щелбан. Коррида принимала жестокий оборот. Бык атаковал интенсивно, не жалея последних рогов. Жаркое дыхание наполнило поле боя, навоз во все стороны брызгал из-под копыт и хромовых ботинок на микропорке.

Разъярённый бык, совершенно не понимая, за что это вдруг его так, метался по тесному коровнику, постоянно натыкаясь рогами то на стены, то на большеглазых подруг, которые отчаянно мычали и неумело бодались в стойлах. В воздухе, как уже говорилось, броуновски летало сено и коровьи лепёшки вперемешку с возбуждёнными возгласами участников шоу. Наконец, внешняя стойка коровника была с треском проломлена, и коррида выкатилась на свежий воздух, на оперативный простор. Бечевинка в мгновенье ока превратилась в тот испанский город, где быки гоняются за любителями острых ощущений прямо по улицам. Было на что посмотреть, честное пионерское. Особую пикантность зрелищу придавало то, что в роли матадора выступал не кто попало, а лично командир береговой базы, собственной персоной, в кремовой рубашке с погонами капитана второго ранга. Не хватало только красной мулеты; впрочем, она была уже не нужна.

Восторженные зрители свистели и улюлюкали, а бык и тореро продолжали срывать бешеные аплодисменты, причём неизвестно, кто больше. Число болельщиков росло и сильно превысило планы командира бербазы. Первоначальный замысел операции был давно забыт...

Что дальше? А дальше неинтересно: на вопли прибежало дежурное подразделение с карабинами и завалило быка где-то за домом номер пять, вот и вся недолга.

Беда, коль пироги начнёт печи сапожник.


ПРИСВОИТЬ ДОСРОЧНО! 

Распределяли довольно интересно.

У кого «волосатая лапа», тот оставался на Чёрном море. Тепло, курорты... ну чего я вам рассказываю, сами знаете. Кто хорошо учился – того на Северный флот. «Северный флот не подведёт!» И не подводил. Правда, его подводили, но это пока вне наших рамок. Троечников – на Балтику. Вольнодумцев – на Тихий океан. Это, понятно, не правило, но общая тенденция. Для Города-Героя Севастополя с его двумя славными училищами.

Однако на Тихом океане тоже флотских офицеров пачками строгали. И у них было с точностью до наоборот: «волосатики» оставались во Владивостоке. По большей части. Ну, или в Москву…

А золотые медалисты вообще имели право выбора будущего места службы. Хоть Дунайская флотилия, хоть Рыбинское водохранилище, хоть Иссык-Куль. Поэтому многие попадали на Камчатку. Камчатка привлекала по известным причинам, большинство из которых кануло в лету (а жаль!).

Но, кроме золотых медалистов, на Камчатку попадали и вообще не медалисты. И без «лапы». Разные училища, разные критерии распределения… Поэтому Камчатка была переполнена самыми разными офицерами – от без пяти ломоносовых до откровенных тупиц, от дисциплинированных паинек до отъявленных балдобоев. А пьяницы водились во всех категориях, вне рангов и прочих различий. Но что характерно: абсолютное большинство из них честно служило Родине, служило на совесть. Это в те времена вообще было везде характерно, особенно для дальних гарнизонов, куда нет сухопутной дороги, куда морской транспорт приходит раз в месяц, а раз в квартал прилетает такая удивительная дюралюминиевая железяка под названием «вертолёт».

Короче: в очередной август-месяц на Бечевинку прибыла очередная пачка молодых лейтенантов. Очередная порция жаждущих флотской службы. Розовых, лоснящихся и нежёванных. Раскидали их кого куда – на лодки да в бербазу – и принялись они служить, удивляясь, что в училищах их пять лет учили, мягко скажем, не совсем тому.

Служить у всех получается по-разному. Но армия и флот – они так хитро устроены, чтоб усреднять. И это правильно. Однако некоторые усреднению не поддаются. Таких ждёт или вечное гуляние в младших офицерах, или наоборот – досрочный карьерный рост.

Вот и лейтенант Митя, тот самый. Из-за которого-то рассказ этот пишется.

Он был вроде средний, как все. Служил, как все. На допуски вместе со всеми сдал. Иногда пьянствовал в меру (насколько это позволяет первый лейтенантский год, самый трудный). Однако всё у него как-то вот так хорошо удавалось, всё вот так шло без сучка и задоринки, ну на зависть просто. И не медалист, и «лапы волосатой» ведь нет, и не выслуживается, задницы не лижет, а только единоначальники в Мите души не чаяли. Вот молодец парень, и всё тут. Таких надо поощрять.

Надо сказать, что в лейтенантах тогда по два года ходили. Даже подводники. Потом ещё три года – и ты уже капитан-лейтенант. Кроме подводников, подводникам каплеев давали через два. Кто-то соберётся сказать «фи!» – но мы его пригласим в прочный корпус дизелюхи 641-го проекта, да не просто пригласим, а отправим в этом «железо-бидоне» в океан. Месяца так на четыре. И «фи» растворится, не вылетев. «Варшавянки» тогда только начали приходить – первый корпус появился на Бечевинке в 1982-м. Да и на прочих лодках служить – не сахар.

Лейтенантов, кстати, по первому году было запрещено наказывать. Директива даже такая была: не наказывать. Воспитывать, учить, драть, матюкать… но взыскания в карточку не записывать. Чёрт его знает, мудро ли это, но так было. Однако рассказ не об этом.

А о том, как Митю решили поощрить. Да так поощрить, чтобы прочим лейтенантам – середнячкам да раздолбаям – стимул к службе заострить. Заострить и куда положено вогнать[4]. И придумали как: присвоить ему старшего лейтенанта досрочно. Он к тому времени полтора года отслужил.

Написали представление. Приложили характеристику. И послали фельдъегерской связью в Петропавловск, в штаб Камчатской флотилии. Фельдъегерской – потому что представления на присвоение офицерских званий носят гриф «секретно». Во всяком случае, тогда носили.

Фельдъегерская связь – штука долгая. Раз в неделю. Потом представление долго и придирчиво изучал флотильский штаб: что, неужто и впрямь такой – ах! – светоч и умничка? Что-то там в представлении им показалось не совсем убедительным. И вернули его обратно – а это ещё две недели. То есть с момента написания представления уже полтора месяца прошло. А лейтенанты служат себе…

В вернувшемся обратно представлении срочно заменили некоторые формулировки, что-то выкинули, что-то дописали. Как раз неделя прошла. И опять отправили из Бечевинки в Петропавловск. Оттуда (довольно быстро, всего-то через месяц с хвостиком в две недели) оно поехало на оленях во Владивосток, в штаб Тихоокеанского флота.

В Управлении кадров штаба ТОФ прочитали и ужаснулись: в представлении не было некоторых необходимых, с их точки зрения, фраз. Без которых командующий флотом порвёт их, кадровиков, на отдельные составные части и выкинет в залив Петра Великого без индивидуальных средств спасения. И представление поехало обратно в Петропавловск. Оленями, естественно.

Как раз в это время из Бечевинки отправились в дальний путь представления и характеристики на всех остальных лейтенантов-подводников, которые нормальные. Написанные как под копирку, с выверенными формулировочками. Не подкопаешься.

А представление на Митю вернулось в Бечевинку для переделки.

Переделали. Отправили на флотилию. Оттуда – на флот. Между каждым этапом срок выдержки от двух недель до месяца и больше. В кадрах же не боги сидят, хоть и горшки обжигают. Что-то ойкали, куда-то кому-то звонили, чего-то уточняли… Это ж не шутка – досрочное присвоение офицеру очередного воинского звания!

Надо сказать, что к этому времени все прочие лейтенанты уже старшими стали, начальству представились, как положено, звёздочки обмыли…

Митя не грустил, пил вместе со всеми. Он был добродушный оптимист, прямой и открытый парень. А кроме того, командир бригады лодок контр-адмирал Калайда лично попросил у него извинения за кретинизм вышестоящих штабов, достойный не одного непечатного выражения. Что и было высказано честным адмиралом честному лейтенанту.

Старлея он получил ровно через год после отправки представления, то есть через полгода после своих сверстников. В приказе командующего флотом фигурировало слово «досрочно».


HOMO SAPIENS 

– Хоменко! Ну-ка. Зайдите сюда. Почему у вас ЭО не проверено?

– Как это – не проверено?

– Потому что не проверено. Вы его проверяли?

– Я?

– Да.

– Ну, проверял.

– А почему оно не проверено?

– А почему оно – «не проверено»?

– Потому что не проверено! Или вы хотите сказать, что оно проверено?

– Ну... почему ж не проверено...

– Потому что в формуляре написано одно, в графике – другое, а

на бирке – третье! Вы его проверяли?

– Так точно.

– Что – «так точно»?

– Проверял.

– Так почему же оно не проверено?

– Как – «не проверено»?

– А что же, по-вашему, оно проверено?

– Так точно…

– Где же оно проверено, если в графике проверок отмечено, в

формуляре конь не валялся, а на бирке – прошлый год! Как вы его

проверяли?

– Как положено…

– А как положено?

– Ну...

– Что – «ну»? Где написано, как проверять, знаете?

– Ну... знаю.

– Проверяли?

– Так точно...

– А почему ж оно тогда не проверено?

– Как – «не проверено»?

– Лейтенант Хоменко!!!

– Я.

– Вы ЭО проверяли?

– Я?

– Вы, вы!

– Ну... Так точно…

– И что?

– Что?

– Вы три дня в «двойке» торчали...

– В «двойке»?

– Да, в «двойке»!.. что вы там делали?!

– Проверял ЭО... а что?

– А то, что оно не проверено!!!

– Как это – «не проверено»?

– А так это – не проверено! Почему меня комиссия носом... потом

раком?!

– Товарищ капитан-лейтенант...

– Не надо мне!!! Вы мне скажите, почему!

– Что – «почему»?

– Почему ЭО не проверено!

– Ну почему же вот так прямо – «не проверено». Я...

– Что – «я»?! «Я, я!»... Головка!.. от торпеды! Вы ЭО проверяли?

– ЭО?

– Ну а что же ещё?! Ёш твою двадцать! Проверяли?!!

– Так точно.

– Вы там три дня сидели!

– Так точно.

– В графике исправляли?

– В графике?

– Хоменко!!!

– В графике? Исправлял.

– Сам знаю! Запись в формуляре сделали?

– В формуляре?

– Вы что, вы меня...

– Ну, так точно... сделал.

– А где она, эта запись?! Где?! Нет записи – значит, ЭО не проверено! На бирке...

– А что – «на бирке»?

– На бирке, ёш твою медь! Прошлый год!! И комиссия!.. раком!.. меня!.. «не про-ве-ре-но»!

– Ну почему ж так сразу – «не проверено»...

– По кочану! Хоменко, вы что, издеваетесь?!

– (изумлённо) Я???

– (истерично) Вы!!!

– Над кем?

– Надо мной!

– Над вами? Никак нет…

– Тогда доложите мне, как вы проверяли ЭО.

– У меня всё ЭО проверено...

– Молчать!!! Я вас не спрашиваю, проверено или не проверено, я спрашиваю – вы его проверяли?!

– Кого?

– ЭО-О-О!!!

– Так точно…

– А бирка?!

– А что – «бирка»?

– А то!!! На бирке нет, в формуляре нет, пломба на ящике с прошлого года висит! Значит – что? – не проверяли!!!

– Никак нет.

– Что – «никак нет»?! Не проверяли?

– Никак нет. Так точно. Проверял.

– А почему ж оно не проверено?!!

– Кто?

– Не «кто», а «что»!

– Что?

– ЭО!!!

– А что – «ЭО»?

– ЭО – НЕ ПРОВЕРЕНО-О-О!!!

– Как – «не проверено»?

– А-а-а!!!

Пухлая папка с формулярами полетела в голову лейтенанта Хоменко. Мимо...

У него было прозвище «Хомус», что, по-видимому, означает «хомо сапиенс».

.

ШУТНИК ДЯДЯ КОЛЯ 

Наш старший мичман дядя Коля Медведев вообще любил пошутить. Перевёлся из Балаклавы на Камчатку – и давай шутить. Он, наверно, и там шутил. У них в Балаклаве прямо в здоровенной горе убежище для подводных лодок было, целая база внутри огромной скалы, которая по расчётам должна была выдержать тридцать восемь хиросимных бомб. Там и заправка топливом, и медсанчасть, и поесть-попить, и ремонтная база, и склад торпед. «Винета», которая у Платова в «Секретном фарватере», отдыхает. Ну, и ядрёный арсенал там тоже был. Вот оттуда Коля к нам и перевёлся. И тут же принялся шутить.

Дядя Коля был старшим мастером по подготовке специзделий к выдаче на подводные лодки. Мы, собственно, там все этим занимались – готовили, выдавали и принимали обратно, когда лодки возвращались из автономок. А ходили они тогда не на неделю, и не на месяц. Помню, Б-101 уплыла в океан и только через год вернулась. Ну да, экипаж меняли. Прямо в океане меняли, и ещё раз вроде бы в Камрани (если не путаю). Но всё равно, полгода внутри железной трубы проекта 641 – это ж кем надо быть, чтоб выдержать… Ребята выдерживали.

А мы что – мы-то береговые, нам веселее служилось. И дядя Коля Медведев у нас самый главный шутник был. Он параллельно ещё исполнял секретчика – сидел в секретной части на грифованных бумажках. Но головных частей торпед тоже покрутил предостаточно. И всё время шутил.

– Юрка, тебя главный инженер вызывает.

– Зачем?

– А я знаю?

Для сопливого лейтенанта главный инженер (капитан 2 ранга, заместитель командира части) – ого-го. Подтянул галстук и потопал на второй этаж полуподземелья.

– (тук-тук-тук в стальную дверь) Прошу добро?

Через минуту выясняется, что никто никого никуда не вызывал, а ответ на вопрос «Кто это вам сказал?» вызвал на физиономии главного ехидную ухмылочку.

– Медведев, ага. Ну как же.

Спускаюсь вниз.

– Дядь Коль, вот на фига так делать?

– А классно я тебя, да? – смеётся.

Дядя Коля обожал переворачивать вверх ногами «крабов» на шапках. Дядя Коля перевешивал шинели на вешалках, и мичмана, машинально зачехляясь при выходе на перекур, вдруг оказывались в погонах третьего ранга. И наоборот. Он менял местами фуражки на полочках, и это было весело.

Потом я маленько повзрослел, и меня подкалывать стало уже неинтересно. Потому что пришёл товарищ ещё моложе, лейтенант по прозвищу Хома. С севастопольского спецфакультета. Дядя Коля кровожадно потёр руки – и понеслась.

Дело в том, что военная служба – это ужасно скучное дело, недолго и отупеть, а посему нужна постоянная разминка мозгов. У большинства из наших какие-то мозги ещё оставались, и мы их периодически разминали по-всякому. Кто как. Дядя Коля – шуточками.

Вот, например, висят шинели, а над ними на полочке шапки в ряд. «Крабами» наружу. И если взять чью-то шапку, перецепить «краба» на заднюю часть и воткнуть шапку обратно «крабом» наружу, то получится – что? Ага, любой сразу почувствует, что надетая шапка на башке сидит как-то не так. Снимет, повертит в руках, заметит подмену и погрозит пальчиком дяде Коле: «Ай-яй-яй, дядя Коля! У-у, хулиган севастопольский!»

Да. Любой.

Кроме Хомы. Хома так и будет ходить в шапке задом наперёд, пока не заметит, что все вокруг валяются по сугробам, корчась в коликах.

А хлястик? Что можно сделать с хлястиком?

Хлястик – это такая хрень, которая у шинели сзади, держится на двух пуговицах.

Ну? Придумали? Нет? Э-э…

Хлястик отстёгивается и перевешивается на передние пуговицы шинели. Вертикально. Аккуратно. Слева. Там ну почти как раз получается. Шинель вешается на место. На перекуре все терпят, чтоб не сорвалось. Ибо все видят, все в курсе. Кроме Хомы и главного. Главный не курит вообще, сидит у себя в конуре, а Хома хлястик на груди не замечает традиционно. Он не курит, но выходит воздухом подышать.

– Володя, тебя главный чего-то вызывает, – это дядя Коля появляется на перекур последним.

– А где он?

– В «сарае», в кабинете.

Специальные фортификационные сооружения обвалованного типа мы любовно называли сараями. Сарай № 1, сарай № 2, сарай № 2А… Через некоторое время я также узнал, что «сарай» – это ещё и ракетный подводный крейсер стратегического назначения проекта 667бдр, но это было уже потом.

Хома срывается с места и на полусогнутых чешет к «первому сараю». Остальные не спеша идут туда же и посмеиваются. Обойдя «тройку» (это не «сарай», это наземное сооружение, такой специальный двухэтажный дом), наблюдаем, как тяжёлая железобетонная дверь «первого сарая» отъезжает в сторону, и из неё выходит главный инженер с Хомой под мышкой.

– Георгий Кириллыч! Нате вам вашего лейтенанта, научите его за формой одежды следить, – а сам едва не падает от смеха, но сдерживается.

Майор Карцаев тоже из Севастополя, тоже из подскального царства, но – полная противоположность дяде Коле. Шутки до него доходят, как радиоимпульс до космической галактики Конская Голова. Георгий Кириллыч рычит тигровой акулой и дерёт Хому, который, оказывается, до сих пор не вонзился, в чём, собственно говоря, дело.

– Хлястик, Хоменко! Хлястик!!!

Полгода Хому называли Хлястиком.

А площадку между «первым» и «тройкой» от снега чистил шнекоротор. Такая жуткая мясорубка на шести колёсах, дыр-дыр-дыр... Дядя Коля в тот день как раз поменял перед перекуром шапки – свою и Хомы. Разница в размере примерно двойная (ну, у дяди Коли голова ж была с избыточным количеством мозгов). Хома нахлобучил шапку дяди Коли, как всегда, не заметив подвоха, и вышел из «сарая». Синее небо, белый снег, солнышко, шнекоротор дрынчит. «Мясорубка» крутится, снег в сторону пушистой струёй вылетает, на солнце искрится. Мы стоим и балдеем, вдыхая свежий воздух, и помаленьку движемся в сторону КПП «зоны», потому что курить можно только там. Хома с нами, а позади дядя Коля из «сарая» вылез и возмущённо орёт:

– Ну шо такое?! (все оборачиваются) Какой гад мне шапку подменил? Чья шапка?

Он деланно пытается натянуть шапку Хомы на свой седой кумпол, но она, понятно, никак не лезет.

– Да чтоб вас всех, шутников притукнутых!..

И, видя, что Хома, обеспокоившись, снял с себя шапку и внимательно её рассматривает, он как бы кидает шапку Хомы в пасть шнекоротору. Но… но почему-то пальцы её не удерживают, и чёрный офицерский меховой головной убор с кожаным верхом улетает по направлению обозначенного «броска». Все замерли. Шапка исчезает в лязгающей пасти «мясорубки» и тут же вылетает вместе со снегом под сорок пять градусов вверх. Точнее, два куска шапки плюс металлический «краб».

Верите ли, нет ли – но Хома строго сказал дяде Коле, что «товарищ старший мичман поступил неправильно».

Через полчаса дядя Коля незнамо где нашёл новенькую шапку, как раз размером на Хому, прицепил к ней новенький же «краб», публично извинился и надолго перестал шутить. Пока новый лейтенант не пришёл.

А жили-служили мы там очень дружно. Хоть и непросто там было, на Бечевинке. Ох, непросто! Но это были прекрасные лейтенантские годы.


ЗОЛОТАЯ ЛИХОРАДКА 

Ветры нам поют ночью и днём –

Молча мы идём на север.

Там где самый чёрт не сумел пройти,

Мы с тобой пройдём...

(песенка из к/ф «Смок и Малыш»)


На север, почти точно на север. Выражаясь по-морскому – курсом норд. По лесной тропинке меж корявых камчатских берёз, по камням бегущего в бухту ручья, хлюпая болотными сапогами, и по Строительному распадку в сторону перевала. Тучи комаров вились над нами, и хвалёная «Дэта» мало помогала. На спинах рюкзаки, на шеях ружья, а в руках странные деревянные конструкции, квадраты реек с прибитой снизу тонкой металлической сеткой... Дойдём до места – можно будет всё это с себя сбросить и наконец-то умыть морду, встав на колени и окунув её в студёную хрустальную влагу. А пока...

Вообще-то для полного сходства нужны были согревающие бедро кольты. Но кольтов у нас не было: у меня одностволка шестнадцатого калибра, а у Вовки – штучный ижевский бокфлинт за пятьсот четырнадцать рублей ноль-ноль копеек. Впрочем, соперников мы не боялись. Мы твёрдо знали, что все прочие бечевинские золотоискатели пройдут этой тропой уже после нас. А мы были пионерами – то есть первыми.

Искать золото в трёх километрах от базы дизельных подводных лодок да в первой половине восьмидесятых годов прошлого века – дело для настоящих мужчин. Один из которых уже старший лейтенант, а второму месяц назад послали представление на четвёртую звёздочку.

Вовка с семьёй возвращался из Свердловска, где он отгулял заслуженный отпуск, но до Камчатки не долетел: по причине непогоды самолёт посадили в солнечном Магадане. Весь день супруга прокуковала в зале ожидания с сыном на руках, а Вова шастал по аэропорту в поисках приключений. Разумеется, он их нашёл. К нему подвалил некий молодой человек выразительной и не очень приятной наружности, который слёзно попросил купить чего-нибудь выпить. Денег у бича не было, но он вынул из кармана маленький замшевый мешочек, в котором оказалась чуть больше полгорсти шлиха (для Магадана дело обычное). Шлих явно содержал золото, ибо нечто жёлто-металлическое в нём присутствовало в избытке. Про то, что это мог быть, например, какой-нибудь банальный пирит, давайте не будем: базовые геологические познания у офицеров флота отсутствуют чуть более чем полностью. Вова тут же слетал в буфет и купил бичу бутылку коньяка-шмурдяка, а заветный мешочек перекочевал к Вове в карман. Озираясь и поминутно ожидая какого-нибудь подвоха, Вова вернулся к супруге и больше от неё не отходил до самого взлёта. Однако никаких пакостей судьба не преподнесла, а про шлих Вова решил пока умолчать.

Когда они добрались до Бечевинки, я был ихъ бин больной. На дворе стоял четверг – день, когда в Бечевинку приходит долгожданный морской транспорт, который привозит продукты и нагулявшихся отпускников. На следующий день транспорт уходит обратно в Петропавловск, увозя в отпуск очередных счастливцев. А приболел я уже не помню чем. Помню только, что болеть мне оставалось ещё сутки. Потом суббота и воскресенье, а в понедельник нам обоим на службу. Да, забыл сказать, что жили мы «с подселением»: двухкомнатная квартира на две семьи – то есть кухня, ванная, гальюн и разделяющий комнаты коридор общие. Я к тому времени уже вовсю наслаждался прелестями холостяцкой жизни.

Мы спрыснули на кухне возвращение семейства «в родные пеналы», потом вовина жена отправилась укладывать Алёшку, а мы ещё немножко посидели у меня в комнате. Вот тут-то Вова и показал мне мешочек с горсточкой, вмиг напомнившей всё читанное у Джека Лондона. По прошествии времени мне думается, что у меня тогда сделалась рожа, похожая на рожу курсанта полицейской академии Махоуни, когда он затевает очередной гадостный сюрприз для лейтенанта Хэрриса. Вова меня понял без слов – он лишь утвердительно кивнул, и мы тут же приступили. Требовалось-то всего ничего – несколько деревяшек или реек, которые мы тут же нашли в подвале дома, да тонкая металлическая сетка, которую выпросили у мичмана-торпедиста в соседнем подъезде за полбутылки шыла.

Чего вы ржёте? Ну сами подумайте, откуда нам тогда было знать, как на самом деле золото моют...

А в пятницу мы дождались, когда всевозможные военнослужащие попрутся по домам на обед, разложили заготовки и инструмент перед подъездом, после чего с самым серьёзным видом принялись мастерить.

– Оба-на! А чё эт вы тут делаете? – спросил наш сосед снизу, мичман Витька Абадонов.

– Ай, Доша... отвали. Не мешай.

– Чё, золото, что ли, мыть собрались? Гы-гы!..

Мы усердно стучали молотками и старательно отмалчивались.

– Шизанулись, – и Доша скрылся в подъезде, не преминув перед этим покрутить пальцами возле лба.

Самым умным оказался капитан третьего ранга Максимов, начальник второй группы (кличка – «Дятел»):

– Ни хера вы так не намоете. Золото лотками моют. Такой лоток специальный. Дятлы.

Хо-хо! Мы-то как раз знали, что намоем. Причём без копания-таскания, и в воду не надо лезть. Так что ещё вопрос, кто из нас дятел.

Вообще, для тех, кто не в теме: на Камчатке золота навалом. Чуть ли не в каждом ручье. Где больше, где меньше... Золотые знаки есть почти везде. Просто нужно уметь искать и уметь добывать. Только вот лучше с этим не связываться. Об этом мне рассказали за бутылкой знакомые вулканологи уже через двенадцать лет после описываемых событий. А пока что мы с Вовой закончили делать один «лоток» и принялись за второй.

Конструкция была – проще некуда: реечная рамка сорок на тридцать, а снизу прибита вот эта самая сетка. Получается сито: всё ненужное уходит, самородки остаются. Гениально и просто. Короче, к вечеру весь посёлок только и говорил про двух идиотов из части Козлова, которые с помощью какой-то самодельной фигни собрались золото мыть. Любая новость разносилась по Бечевинке максимум за полчаса... А идиоты положили в рюкзаки бутылку шыла, четыре банки тушёнки и рыбных консервов, буханку чёрного хлеба, после чего напялили штормовки и болотные сапоги, повесили на шеи ружья и тем же пятничным вечером (точнее – в 16.30) тайком направились в Строительный распадок. Тайком – это так, чтобы вся деревня видела, как мы крадёмся к джунглям и при этом воровато озираемся.

Ручей в Строительном распадке – он буквально создан для съёмок фильмов про Клондайк. Полный антураж. Вообще мать-природа не пожалела и одарила бухту Бечевинскую невообразимо щедро. Можно целую книжку написать и фотографии приложить. Короче, пройдя по ручью километра три, мы с Вовой свернули налево, там развели костерок, славненько выпили, закусили, постреляли по банкам, поржали и пошли домой.

Летом солнце даже на Камчатке заходит поздно, и когда мы возвращались, то все, совершавшие вечерний моцион, видели наши довольные морды. Однако никто ничего не спросил. Ну, тем лучше: не надо было ничего отвечать, а то могли бы не выдержать и расколоться.

Супруга, ясное дело, устроила Вове разнос. Он ей обещал какой-то шуруп куда-то закрутить и чего-то там на него такое повесить, а не повесил. К тому же припёрся более чем подшофе и без подстреленных куропаток. Однако она накормила нас ужином, хотя и не перестала ворчать («...у всех мужья как мужья, а тут бездельник, толку никакого, всё лишь бы шыло жрать...»), и вот тут-то Вова и предъявил ей мешочек со шлихом. Она как стояла, так и села.

– Только ни-ни! Слышь? Оля! Ни-ко-му!

– Да что ж я, ваще дура, что ли?! Да фиг кому!

Мы твёрдо знали, что самое позднее через полчаса она поделится новостью с Надькой Абадоновой. А дальше – по схеме: Надька расскажет Витьке, Витька – Серёге Десюпову, Десюп – Чабану, Чабан – Чуче, Чуча – Максу и Бойчуку с Бойчучкой, Макс – Потапчику и Захару... и пойдёт-полетит новость по всей Бечевинке, по обычной схеме. Причём плевать, какое золото и сколько: слухи имеют свойство непредсказуемо трансформироваться, и это всем прекрасно известно; главное – «а-а, золото нашли!!!», а распадок большой, ручей длинный, на всех хватит... Что, собственно, и требуется.


Люди золота жаждут, чтоб его тратили.

Вечно в мире суровом бродят старатели,

Кострами небо грея...


Всю субботу посёлок оглашался стуком молотков. Подводники, береговики, доктора, политрабочие и особисты втихаря (то есть на глазах друг у друга) сколачивали какие-то непонятные кустарные приспособления для добычи золота и, озираясь, как бы незаметно, исчезали в направлении Строительного распадка. Наиболее продвинутые использовали разнокалиберные тазики. Почти все уходившие были с ружбайками. Что там было на ручье в распадке и как – понятия не имею. Но точно знаю, что никто никого не застрелил, не зарезал. Видимо, потому что никто так ни хрена и не намыл. Мы с Вовой сидели дома, лакали спирт, пели песенки под гитару и хохотали во всё горло.

Золотая лихорадка продолжалась всю субботу и до вечера воскресенья, покуда мы не раскололись. Как нас не убили – до сих пор удивляюсь. Но высказали много интересного...


Старые следы замела метель.

Друг мой, не гляди обратно.

Не последним ты, и не первым ты

Должен так пройти.

Люди золота жаждут, чтоб его тратили.

Вечно в мире суровом бродят старатели,

Кострами небо грея...


Потом я перевёлся с Бечевинки, а Вовка Зубков и Валерка Потапов пошли зимой на охоту. Точнее, капканы проверить. Два каплея из одной части, два друга-приятеля. Через полчаса навалилась сильнейшая пурга. Их искали три месяца, а нашли только когда сошёл снег, увидели с вертолёта. Обоих, рядом.


Ты покинул дом, бросил уют,

Ветры лишь поют надежду.

Поиск и мечта – наше ремесло,

Старое, как смерть...


КОМБРИГ ВСЕГДА КОМБРИГ! 

Комбриг возвращался из отпуска.

Нет, не так. Комбриг с семьёй возвращался из отпуска. Уже интереснее.

А давайте так: комбриг с семьёй возвращался из отпуска на Бечевинку. Что, уже весело? То-то.

Кто не знает что такое «комбриг» применительно к Бечевинке, то это командир легендарной 182-й отдельной бригады подводных лодок, которая туда, на Бечевинку, базируется. Вернее, базировалась, потому что в 1994 году больших и большущих адмиралов неожиданно осенило прозрение, и они решили, что содержать Бечевинку флоту стало накладно. Гарнизон распустили и как можно скорее разграбили. Что не разграбили и не украли – так до сих пор там и валяется, торчит, ржавеет, гниёт. А бригаду лодок перевели, и прыгала она по кочкам-базам: сперва Завойко, потом Рыбачий, а теперь вроде как во Владивосток остатками. Череда мудрых стратегических решений.

Что такое Бечевинка – рассказ отдельный. Когда-нибудь книжку напишу, бестселлер будет.

А возвращался комбриг из самого славного города русских моряков – того самого, где на правом входном мысе высоченная стела торчит, в обиходе именуемая «Мечта импотента». Дело было летом. На то он и комбриг, чтобы в отпуск летом ездить.

Тут надо сказать, что вернуться в Петропавловск – это одно, это полдела, а вот вернуться в Бечевинку – совсем другое. Автобусы и прочий колёсный транспорт в Бечевинку не ходят – главным образом, по причине полного отсутствия хоть какой дороги. Гусеничный тоже. Остаются железная птица вертолёт (раз в месяц или два в исключительных случаях) и морем. Это либо буксиры «Авача» и «Олонка», переделанные в комфортабельные пассажирские лайнеры, либо жуткая грузовая лохань по имени «Тигиль» (морская болезнь навечно). Либо – оказия. Под оказией разумеется любое плавсредство, планирующее перемещение во времени и пространстве в сторону Шипунского полуострова с заходом в Бечевинскую бухту. Это может быть, например, катер-торпедолов, и тогда вы обречены на все прелести, какие он только может вам дать. Это может быть тральщик (немногим лучше торпедолова, но всё же). Это может быть всё, что угодно, растянутое во времени на шесть часов восьмиузловым ходом, – от плавбазы «Камчатский комсомолец» до непонятно зачем идущего в Бечеву ракетного катера проекта 205У. А есть ещё такое не самое редкое понятие – «попутная подводная лодка».

Ну, мало ли зачем она в Петропавловск из Бечевинки пришла. Всякие бывают поводы. Пришла, а теперь топает обратно. Попутный транспорт, однако.

Тем более – для комбрига.

Комбриг уютно расположился в полуразвалившейся гостинице МИС (знаменитый тараканий питомник) и первым делом прямо оттуда позвонил на родную бригаду. Опечаленный оперативный на том конце провода грустно констатировал про себя факт, что лафа кончилась, и сообщил комбригу, что от пирса номер восемь гарнизона Завойко завтра планируется выход лодки, которая пришла туда с Бечевинки неделю назад по причине такой-то и такой-то.

Утром комбриг с семьёй и чемоданами прибыл в Завойко. О! А вот и она, «варшавяночка». Чёрная красавица.

– Смирррна!!!

– Вольно.

– Вольна! Здра-жла, тащ комбриг!

– Здорово, здорово. Хе-хе, я ещё в отпуске, я сегодня пассажир, так что...

– Ну что вы, комбриг – всегда комбриг, – прогнулся командир лодки.

Впрочем, почему это – «прогнулся»? Всё ж правильно.

– Как вы тут без меня?

– Нормально, тащ комбриг, через полчаса съёмка со швартовов.

До Бечевинки чуть больше полусотни миль. Переход, конечно, в надводном положении. Чемоданы, баулы, саквояжи и прочий комбриговский скарб, включая объёмистую супругу в сарафане, кофте и импортных босоножках, оставили в ограждении рубки (в верхний рубочный люк всё это просто не пролезло бы). Супруга, прикрыв глаза, дышала залетающим с мостика свежим воздухом и с наслаждением впитывала угадывающийся снаружи хмельной морской простор. За кормой кричали бестолковые чайки. Погодка баловала. Слева по борту величаво проплыли Три Брата, лодка вышла в открытый океан и повернула налево.

Сынок вместе с папой юркнул в прохладные и в то же время тёплые недра лодки. Ему, как и папе, там всё было интересно. Но если сын интересовался лодкой вообще и с восторгом прыгал по всем отсекам, то папа первым делом окинул взглядом центральный и полез в ЖБП[5]. Оказалось, что лодка вот уже целый месяц полным ходом отрабатывает курсовую задачу номер три.

– Вот и прекрасно! – потёр руки. – Проверим пару элементов. Ну-ка, где тут у нас...

А что, комбриг – всегда комбриг.

Полистав ЖБП, комбриг решил, что хорош рыться в бумагах и пора скомандовать срочное погружение, после чего проверить отработку КБР[6].

– Дык, тащ комбриг, там же…

– Я вам что, идиот? Условно! Всё, только без фактического погружения.

– Есть, понял.

И понеслась.

Можно представить выражение лица комбриговой супруги, сидящей в ограждении рубки на чемоданах, когда всё зазвенело, заверещало, загромыхало и захлопало, когда все с мостика резво попрыгали внутрь, а потом прямо перед ней волосатые руки со стуком захлопнули верхний рубочный люк. ИЗНУТРИ!!! Лодка ощутимо дёрнулась, изнывая от желания нырнуть в глубину. Бедная женщина вдруг почувствовала себя невыразимо одинокой посреди широкого Авачинского залива. Бездна вод вдруг реально ощутилась сознанием. Она была готова принять комбригову жену с баулами. Впереди наметилась аудиенция у морского царя с катанием на морских коньках и собиранием жемчуга без акваланга.

Чего она там кричала и кричала ли – сейчас не скажет никто. Это знает только вечный и вольный ветер Тихого океана. Между тем снятие нормативов внутри прочного корпуса закончилось, и удовлетворённый уровнем боевой слаженности экипажа комбриг самолично откупорил верхний рубочный люк, чтобы вылезти «на улицу» к любимой супруге и родным чемоданам. И тут же получил импортным каблуком. Прямо в дыню. В румяную. И чуть не свалился мешком обратно в центральный.

Потому что у жены офицера воинское звание на ранг выше, чем у самого офицера. Помните об этом всегда.

Контр-адмиральша она то есть. Была на тот момент. Имела право впечатать каблучок. Ещё как имела. И реализовала.

А малолетний комбригов сын продолжал радостно ползать по недрам лодки и играть «в папу».


НА ЮБИЛЕЙ 25-Й ДИВИЗИИ ПОДВОДНЫХ ЛОДОК

На самом краешке России,

Трепещущий в семи ветрах,

Тебя встречает бело-синий

Святой и дерзкий, славный флаг.


Ты не желал пути иного,

Сам выбрал сей суровый быт.

Ты в прочный корпус упакован,

Бронёй резиновой покрыт;


Уйдя торжественно под воду,

Скользишь в безмолвной глубине...

Ты здесь – дежурный по народу.

Ты здесь – дневальный по стране.


Что пожелать тебе, дружище?

Хочу – и да поможет Бог –

Чтоб дно не пропороло днище,

Чтоб не понадобился ЛОХ,


Чтоб дома стол всегда накрытый,

Чтоб горе мимо пронесло,

И суммой погружений-всплытий

Пусть будет чётное число.


И помни тех, кто там, в морях,

Кому уже не возвращаться –

От тех, кто был на Л-16,

До экипажа Кобзаря...


И пусть твой путь, о сын России,

Будь адмирал ты иль матрос,

Благословит скрещенье синих

Святых Андреевских полос!

.

ЧУДО В ЧУДИЛЬНИКЕ 

Ох, как сложно изменять любимой жене в далёком гарнизоне! Где в одном доме чихнёшь, а в другом тебе «Будь здоров!» скажут. Где каждый потенциальный донжуан постоянно на прицеле. Где одни завистливо (ай, почему не меня?), другие – с надеждой (ой, может, меня?), третьи – с интересом (ух ты, а куда это Писюлькин пошёл?), четвёртые – без интереса (да фиг с ним, с Писюлькиным, наливай!). Есть и пятые, которым все эти нюансы необходимо знать по долгу службы: чтоб осудить, пресечь и сохранить мораль…

Вообще-то эти пятые, во-первых, палец о палец не ударили, чтобы потенциальным донжуанам было ещё чем заняться в гарнизоне, кроме как регулярно делать тайский массаж чужим жёнам, а во-вторых, они гораздо больше заинтересованы в том, чтобы разъярённый супруг не отстрелил обидчику из двух стволов выжатые накануне гонады. В остальном эти пятые полностью относятся к третьей и четвёртой категориям. И вдумчивый читатель, несомненно, догадался, что эти самые пятые сиречь наши славные, неутомимые и непримиримые политрабочие, труженики повседневного пламенного партийного слова. Особисты – тем вообще всё до лампочки, лишь бы при акте внутреннего обоюдопознания среди прочих утечек не произошло утечки военной и государственной тайны.

Как бы то ни было, зов пола в далёких и близких гарнизонах всегда сильнее заповеди, гласящей «Не прелюбы сотвори». Так что сложные формы перекрёстного опыления всегда были и будут присущи обитателям обшарпанных домов военных городков. Против биологии не попрёшь.

Страждущему сексуальному маньяку (для краткости – «холостяк», истинный или «соломенный») приходится преодолеть массу препон на пути к истекающей душистым соком дульсинее, отправившей дражайшего супруга, допустим, на суточное дежурство. Проявляя чудеса конспирации, крадётся он в полумраке через три подъезда, через четыре чердака, делая круги и петли, заходя для усыпления бдительности вездесущей публики поочередно к нескольким друзьям, подчинённым и начальникам... и лишь потом – с пиписькой наперевес – к чьей-то ненаглядной. Обратный путь после кохания столь же сложен, но тут некоторыми законами конспирации можно пренебречь, ибо дело уже сделано. Попробуй, докажи! К тому же надо ещё как-то не опоздать на неотвратимое утреннее построение и выглядеть на нём подобающе.

О, если бы рога были материальными, то какое же великое множество фуражек и пилоток... стоп, дальше не будем.

В общем, был у нас мичманок один. Не сказать, чтобы уж очень молодой и бестолковый, но малость слабоватый на передок. Говоря точнее, пытался засунуть во всё, что хоть чуть-чуть похоже на уютную мышиную норку или дупло. И вот совершил он как-то раз роковую ошибку, какую самцам его склада совершать ну никак не рекомендуется, а именно – женился. Вот так вот, живьём. Взял и женился. И ничего бы тут особо странного, но: не созрел он ещё пока в то время для семейного гнёздышка… а может, так и не созрел впоследствии – об этом, как говорится, история умалчивает. Для нашего же рассказа важно заметить одно: в одной секции чудильника с молодой счастливой семьёй поселилась неземной красоты холостячка (не нимфоманка какая, а просто «красывая дэвушька» – наш мичман был, сами понимаете, сын гор).

Для несведущих поясняю, что такое чудильник. Чудильник – это дом, состоящий из коммунальных квартирок. Каждой семейке – по комнатке или по две (если детей, допустим, двое или трое, а с отдельными квартирами напряжёнка). Холостяку – тоже своя конура в секции, а всего таких конур в секции шесть-семь. Душ, гальюн, камбуз и коридор – общие. Приборка – по очереди. Пьянки – все вместе и по отдельности. Если напрячь серое вещество, то вполне можно понять, откуда у чудильника такое название. В каждом гарнизоне такие были. Город-герой Приморский (ныне Вилючинск) не исключение.

Так вот. Какое-то время гордый джигит пытался красавицу не замечать и противостоять зову... чуть было не написал «сердца»... но через пару месяцев гены взяли своё, и горячая кровь взыграла. Ну какой, скажите на милость, джигит сможет полгода ходить мимо «красывой дэвушьки», не совершая телодвижений? Да никакой. Тем более, что пресловутая мамзель давно уже была вовсе и не «дэвушька», о чём совершенно точно знали многие гарнизонные ловеласы. И даже более того: натуральная военнобязанная гейша из несекретных телефонисток с «Развилки»[3].

Одним прекрасным вечером, когда молодая жёнушка умотала посплетничать к лучшей подруге, коварный змей-искусатель напрямую предложил разнополым соседям своё наливное яблочко. И в нашем чудильнике пылко осуществилась неотвратимая мимолётная любовь, начавшая было переходить в головокружительный роман, о бурном окончании которого и хочется поведать.

Как-то раз после сытного обеда и святого послеобеденного сна наш симпатичный мичманок побрился, напялил китель с белоснежным подворотничком, нацепил снаряжение под пистолет, взял в руку портфель со всем необходимым для несения дежурства, нежно и сладко поцеловал жёнушку в жаркие губы и отправился заступать. А, пардон, я совсем забыл сказать, что секция была на первом этаже.

Ежу понятно, что ни на какое дежурство наш жгучеглазый не собирался. Просидев до полуночи у приятеля и попив с ним живительного шыльца, он, крадучись, подобрался под карниз окна, за которым уже ждала гнусная совратительница, дымясь от испепеляющего либидо. После условного сигнала окошко мгновенно открылось, и через пять минут темпераментный кавказский штекер уже воткнулся куда надо (вернее, куда не надо бы).

Часа в четыре ночи резервуар был полностью опустошён, а грозный брандспойт превратился в очаровательную пипетку. Умный соблазнитель, наверное, смылся бы тем же способом, что и пришёл, но наш умным не был. Наш половой гаргантюа банально завалился спать возле тёплой удовлетворенной дульсинеи: ведь общеизвестно, что чем больше внизу, тем меньше вверху – закон сохранения, восьмой класс. Да и шыльцо давало о себе знать...

А ещё ближе к утру в паху у джигита, как положено, зазвонил будильничек Кашпировского, настойчиво призывая его к опустошению иного, более полного резервуара. Сын гор, не просыпаясь, встал с кровати и – как был – потопал в гальюн, не забыв надеть свои цветастые трусы.

Надо ли пояснять, что, опорожнившись, участник кавказской легенды вернулся не обратно к утомлённой дульсинее, а туда, куда на полусонном автопилоте возвращался после гальюна тысячу раз – в родную свою комнату, где молодой жене в одиночестве как раз и снилось прекрасное будущее. Что поделать – рефлексы…

Молодая жена спросонья была приятно удивлена таким ранним приходом любимого мужа с дежурства, да ещё в таком виде. Потом до неё дошло, и в ней проснулся мазандаранский тигр. В порыве небывалой страсти она неоднократно прошлась по повергнутому подсечкой джигиту своими изящными ступнями в военторговских шлёпанцах, размазывая в безнадёжную яичницу такие родные любимые штучки, предмет личной гордости и зависти подруг. Потом в ход пошли обувь, посуда и другое оружие массового поражения.

Комендатура находилась через бетонную дорогу напротив, то есть через бродвей. Бдительный дежурный по гарнизону, подскочив среди ночи от грохота, звона и воя, в мгновенье ока определил, откуда всё это проистекает, и (не подумав) послал на корриду ни в чём не повинный патруль. Которому и досталось больше всего в той беспощадной битве, получившей название «Чуда в чудильнике», потому что муж и жена – одна сатана, и они, ясен пень, объединились втроём вместе с «дэвушькой» против ненавистных и непрошеных третейских судей с повязками, пистолетиком и штык-ножами… А когда патруль с позором ретировался с поля боя, троица ещё аж до полудня продолжала громкое и захватывающее выяснение отношений, и атмосфера вокруг была очень наполнена...

Что-что? В чём тут мораль? Ой, я вас умоляю от этих вопросов. Отстаньте и лучше плесните мне на два пальца вот в эту стопочку. Похоже, не жили вы в далёких гарнизонах.


ДАНИЛЫЧ-КУРБАШИ 

Нет, конечно, если напрячься, если ток подмагничивания увеличить, то можно точно вспомнить и год, и дату. Во всяком уж случае – это ещё до того, как Данилыч комендантом Приморского стал, и, понятно, совсем-совсем до того, как Максутыч старшего мичмана получил.

«Эртэбэшники» (от слова РТБ, кто в теме, тот въехал) – они ж какие? Они балагуры. Их щукой в томате не корми, а дай побалагурить. Вот они и балагурят.

Как правило, любую весёлую словесную перепалку начинают люди с одним уровнем интеллекта, а заканчивают люди с другим. Ну, так вот устроено почему-то. Иначе неинтересно.

А Данилыч в те времена и впрямь ещё не был всеобщим военным комендантом. Он был ПНШ по режиму в нашем термоядерном совхозе, а до великого комендантства ещё чутка не дорос. Комендант гарнизона – это ведь непременно седой майор, который уже лет пятнадцать проходил в седых капитанах. Даже выражение такое есть – «пятнадцатилетний капитан». И наш Данилыч пока что был капитаном.

Впрочем, справедливости ради: Виктор Данилыч был не капитан, а капитан-лейтенант. Разумеется, седой, как лунь, и, естественно, пятнадцатилетний. То есть со вполне определёнными перспективами дальнейшего карьерного роста – помощник начальника штаба по режиму и охране, которому стать начальником штаба ядрёного арсенала уже не светит, да оно ему и на фиг не нужно. Размах не тот.

А Марата Максутыча в те времена ещё только изредка начали Максутычем называть. Он мичман был, как уже сказано, притом ещё пока молодой. Но которому пальчик в рот уже не клади.

В общем, по телевизору кино показали накануне. Что-то такое про басмачей. Тыгы-дык, тыгы-дык, бабах-бах, вжик-вжик... Кажется, «Седьмую пулю» – ну, в общем, какой-то лихой вестерн про чекистов и Среднюю Азию. Ту самую, откуда Максутыч родом (а он казахстанский, как и я, только меня по экстерьеру шиш распознаешь, а Максутыч – ну натурально Джамбул и Абай).

И вот едем мы в автобусе со службы. Битком. Каждый в своих размышлениях. Кроме Данилыча, понятно. Откуда у ПНШ по режиму в голове размышления? Неоткуда им там взяться. Но Данилыч вальяжно сидит на кресле, которое в невоенных автобусах «для пассажиров с детьми и инвалидов», и оценивающе смотрит снизу вверх на стоящего рядом Максутыча. Которого непременно нужно подколоть. И немедленно, вот прям сию минуту. Не особо утруждая себя размышлениями (как уже было сказано), Данилыч быстренько находит блестящий (с его точки зрения) способ:

– Слышь, Максутыч, а вот вчера кино показывали. Смотрел? Там у них курбаши был. Какой-то Махмуд-курбаши. Или Ахмед-курбаши... не помню. Вот ты объясни мне, кто такой курбаши?

Максутыч на топорно вырубленный юмор «пятнадцатилетнего капитана» не реагирует. А это невежливо, чтоб вы знали. Особенно если вопрошающий имеет чуть более высокое воинское знание, и если его несёт, как салагу-подводника при первом срочном погружении:

– Максутыч! Ты чё, не слышишь, что ли? Кто такой курбаши? А то кино показали, а народу и неясно ни фига… (Под словом «народ» Данилыч, понятно, разумеет самого себя.) А? Максутыч! Ты ж оттуда, должен знать. Поясни народу! Или сам не знаешь? А? Эй, Максутыч, аллё! Я тебя спрашиваю! Кто такой курбаши?

Короче, раз этак примерно на восьмой или десятый Марат Максутыч через щёлочки глаз внимательно смотрит на Данилыча сверху вниз и еле заметно усмехается самым уголком рта:

– Курбаши, товарищ капитан-лейтенант, это у них что-то навроде ПНШ по режиму и охране.

И автобус чуть не развалился от хохота.

Заметим, Виктор Данилыч впоследствии таки стал капитаном третьего ранга и комендантом Приморского, то есть самым главным курбаши в гарнизоне.


ВОСПИТАТЕЛЬНАЯ РАБОТА

(не для дам)

Это про нашего замполита, Ивана-дурака III. Третьего – потому что до него был просто Иван-дурак (фамилии не буду называть), потом Иван-дурак II и, наконец, он самый. На каждом погоне по две больших звезды.


Эпизод № 1.

– Что, что ты мне глазки пучишь, урод? Две с-сраных звёздочки нацепили и думают, что они всех умней. Я те дам «всех умней»! Да я тебя, мудака, на полметра сквозь бетон вижу!!! А ну давай, говори, как было! Пьянь недоношенная!.. Как звездану щас!!! (Хватает со стола тяжёлое допотопное пресс-папье.) Ты кого насосать хочешь? Ты меня насосать хочешь? На!!! (Неприличный жест.) Насоси!!! Замполита не насосёшь! Я замполитом был, когда ты, пупсик, ещё капелькой белой висел! Ты мне в окно не лыбься. Ты давай, колись, как оно всё было! Давай, Андрюша, давай, не огорчай меня, сынок... А то как уэбу щас!!! (Снова хвать пресс-папье.) Не хочешь колоться? Зря, зря-а-а. Я ж тебя, стручок зелёный, на метр в бетон вижу, с-сучья морда! «Мы!.. литинанты!.. кортики!..» Я те этот кортик прямо вон туда вот засажу и проверну! Скажешь, не проверну? У-у, к-козья жопа! И где вас таких делают? Пить не умеете – так хоть блевать научитесь! Давай, давай, колись, я сказал. Где, когда, кто ещё был, куда пошли? Молчишь, стервь... Ну молчи, молчи. Ща как уэбу!!! (Опять грохот пресс-папье об стол.) Замполита он обмишурить хотел, я т-те обмишурю! Кого ты обмишурить хочешь, дитё? Я ж тебя на полтора метра сквозь бетон!.. Шо за литинант пошёл… Ладно, уродец, так и быть. Я сам всё за тебя скажу, чучело златопогонное. Смотри сюда! (Карандаш, лист бумаги.) Сюда смотри!!! Как уепу щас!.. Видишь? (Рисует кривой кружочек.) Это ты, курвец. А вот (ещё кружочек) это – она! В джинсиках мериканьских! Плять кукурузная! А вот это – что? – бутылка!!! (Рисует.) Сюда смотри, чмо! Ща как... Я ж всех вас, говнюков, на три метра в бетон вижу! (Рисует корявую извилистую линию.) Вот это ты. Пошёл, пошёл... А вот она... (Ещё линия.) А вот ты... А вот она... пошли… А вот – гляди сюда, засранец! – бутылка! Тоже пошла, пошла, пошла... А вот ты... А вот она... Ой! ПЕРЕСЕКНУЛИСЬ!!! ВСЕ ТРИ!!! Ты понял меня?! В одной точке пересекнулись! Вот так оно и было! Да я тебя, пыздюк, на шесть метров вижу сквозь бетон!!! Понял?! Как уэбу щас!.. (Опять хватает пресс-папье и замахивается.)


Эпизод № 2.

– Стыд и позор, товарищи офицерики, ё-маё! Это же ж надо, ну! Во что вы превратили своё офицерское общежитие, лейтенанты? Что вы там пишете у себя на обоях? Кто к вам туда ходит? Нормальная баба же не сможет войти в ваш гальюн, не! смо! жет!!! А если и войдёт, то потеряет на хер всё свое сознание и провалится в ваш ни разу не мытый горшок! Правильно называют вашу общагу – мартыфанник! Я сто раз говорил, и в сто первый скажу. Пьянство – это зло, понятно? Враг боевой готовности. Непонятно? Повторяю: пьянство – зло. Если не умеешь пить. А уметь пить – это значит «уметь пить», понятно? А вы умеете? Что вы вчера жрали? Снова ваш этот ваш... шмур-дяк? Бросьте, литинанты, не надо мне! «Рислинг, благородное вино, жемчужина Крыма»... Портвейн «Кавказ» вы лакали всем скопом! Причём розовый! Что, нет?! Портешок-портянку! А потом: у-уй! о-ой! а-ай! головка болит!.. в смысле – голова. А сказать, почему болит? Хы. Ещё бы не болела. Потому что надо знать! Знать, понятно? – кто и как это ваше благородное винище делает! Знаете, нет? Конечно, не знаете... Сказать? Нет, я вас спрашиваю: сказать? Я скажу! Объясняю вам, товарищи, растудыть, офицерики. Объясняю: вот черноморское побережье Молдавии, то есть Кубань и эта ваша Массандра... лето… жара… солнце жарит из зениту... Здорове-е-енные такие чаны стоят. А в них как раз ваш любимый виноградик. Кучей. Нава-а-ален туда. И бабы – то-олстые, жи-ирные – босыми ногами этот ваш виноград давят, ножищами своими бабскими топчут и давят, топчут и да-авят... немытыми… (Показывает.) А солнце всё жарит и жа-арит... А они даавят!.. А пот течё-ёт!.. По мордам течет, по подмышкам ихним, по сиськам, по ляжкам, по местам этим вашим любимым волосатым – тьфу! (Показывает.) Мутный такой, ли-ипкий... (Показывает.) Бле-е-е-е!.. Не противно ещё? По ножищам по бабьим стекает, стекает, и всё туда, туда... В ча-ан! А вы ещё спрашиваете, почему у вас с утра голова болит... Потому и болит, ё-моё. Как дети малые, ей-богу... Тьфу! Всем троим по выговору. Что молчите, поросята? Отвечать: есть выговор! Вот так... марш отсюдова.


Эпизод № 3.

– Так, лапушки мои, матросики вы мои ненаглядные, давайте-ка всё честно и по порядку. Где взяли, что пили, кто ещё был. Ну?

– Тащ, ну правда! Мы шли, вдвоём вот с ним, а там за углом КПП она и стояла.

– За углом КПП?

– Так точно, тащ...

– Одна?

– Одна...

– Вот так вот и стояла?

– Так точно... там было-то полбутылки всего. И мы это...

– Ну не удержались, тащ... и отпили...

– А-а, не удержались? Бывает, бывает. По глоточку, да?

– Так точно, тащ! По глоточку...

– Угу. Понятно. Ох, автовзвод, автовозвод... соколики вы мои. Ну не хотите вы старшинами быть – ни ты, Лаптухов, ни ты, Хрущёв. А жаль... За какой-то маленький глоточек розовой бяки, а! Бе-е-е-е...

– Тащ!.. мы больше не будем! Тащ!

– Ни хера-с, орёлики. Дулечку вам. Фигу! Хрен! Я на десять минут к командиру выйду, а вы тут подумайте. Крепко подумайте! Ясно?

Встаёт, выходит.

– Блин... что делать будем? Всё равно ж расколет!

– Да хер он чё расколет. Короче, говорим, как говорили – полбутылки португана за КПП. И всё! А то если про водку и про... (Далее в своём диалоге матросики упоминают целую кучу преступных эпизодов и их фигурантов.) Всё, добазарились! Ничего этого не было, молчим.

– Ага...

Тут дверь открывается, входит Иван-дурак III:

– Ну, что? Осознали, соколики? Будете правду говорить, нет?

– Тащ! Мы всё сказали уже!

– Всё, как было! Честное слово!

– Ага, полбутылочки красненького за дверью КПП, да? По глоточку, значит, отхлебнули, да?

– Так точно, тащ!..

– Угу... мои заиньки... по глоточку... и в санчасти вас потом до утра мыли-промывали. Хм... добро. Поверю я вам. Честность я уважаю. И честных матросов. А теперь давайте-ка, братцы, послушаем, как оно всё на самом деле было. (Выдвигает ящик стола, выключает запись, отматывает плёнку назад, включает воспроизведение, слушает вместе с матросиками.) Ну-у-у-у... уй, как интересно!.. Ого!.. Во дают орлы!.. да что вы говорите?.. И на котельной? Ой-ё-ёй... надо же... ух, они, безобразники такие... (И так далее, и грозит пальчиком, и сокрушённо мотает головой...).


ВЕРШКИ, КОРЕШКИ И ТОРЖЕСТВО БИОМАССЫ 

Свинская это должность – старшина гауптвахты. Ни дня отдыха. Сплошная нервотрёпка. Постоянно на переднем крае – в смысле, на передовой. Трудная должность. Почётная. Уважаемая. Туда кого попало не берут, это всем известно.

Уважение к старшине гауптвахты проявляется по-разному. То битые стекла в квартире, то весёлые какашки под дверью, то ещё что-нибудь… Фантазии у воинов хватает всегда. Особенно, если учесть тот главный факт, что старшина гауптвахты самолично провоцирует озорных матросиков и солдатиков на проявление этого самого уважения.

Была у старшего мичмана Хрипко черта, всем зажравшимся начальникам присущая: уж очень он любил посаженных на кичу использовать в качестве универсальной и бесплатной рабочей силы. Брал с десяточек арестантов – и к себе на огород. Под ружьём, конечно. Да только любой конвойный твёрдо знал: сегодня ты стережёшь, а завтра тебя стеречь будут – а потому всегда действовал с кичмарями заодно.

И вот привёз как-то в воскресенье наш старшина гауптвахты (всё туда же, на огород) очередную партию рабов, высыпал перед ними шесть мешков картошки и велел посадить. Объяснил профессиональные тонкости процесса, убедился, что его правильно поняли, а потом поступил не по методике: сел на мотоцикл и, счастливый, упылил домой. Ну, они ему и посадили – не особо утруждаясь. Мальчонки-кичмари. Вырыли здоровенную яму посреди огорода, высыпали туда всю картошку, сверху как следует заровняли и грядочки аккуратненько обкопали. Полили как следует. И даже выводной активнейшее участие принял, вот прямо так, не снимая карабин и не откидывая штык. Хрипко после обеда вернулся и умилился: уй, как ровненько-то! И даже благодарность кичмэнам объявил – скостил каждому сутки-другие ареста... Через два месяца кой-какие подозрения у него зашевелились, ага – ну, когда у всех картошка равномерно по всему огороду полезла, а у него грядки пустые, и только посерёдке выпер неимоверный куст непонятной конфигурации... И дальше, уже осенью дождливой, когда пришла пора урожайчики собирать, искал он в остервенении старые списки арестованных, дабы вычислить участников той посевной – без толку, конечно. И ведь жаловаться не пойдёшь, вот досада: рабство-то официально отменили, по головке не погладят.

Как говорится, нельзя дважды войти в одну и ту же реку, но зато можно дважды наступить на одни и те же грабли. На следующий год старшина организовал посев точно таким же макаром, только теперь домой не уезжал, а лично осуществлял контроль процесса. Правда не непосредственно, а с соседней дачи, где параллельно лакомился шашлычком под разведённое шильцо-с. Снова тактическая ошибка!

На этот раз коварные арестантики, опять же под прикрытием бдительного выводного с карабином, умудрились собрать огромное количество старых консервных банок – по числу сажаемых картофелин. Есть подозрение, что акция была подготовлена заранее, ибо банки были тщательно спрятаны непосредственно возле огорода, в кустах. Каждая картошечка была аккуратно уложена в баночку, засыпана землёй и посажена в ровненькие грядочки. Донышком вниз, конечно. В итоге вершки были – мечта Тимирязева, сладкий сон Мичурина. Другое дело, что осенью с корешками малость не подфартило...

Но верхом шалости всё же явилось одно боевое мероприятие, проведённое неизвестными злоумышленниками непосредственно на территории гарнизонной гауптвахты в одна тысяча восемьдесят пятом году. Тут срочнослужащие превзошли самих себя. Фокус старый и проверенный, а результат гарантирован.

Дело в том, что заведение это, обнесённое серым бетонным забором с колючей проволокой, имело (ибо ныне разрушено, как и вся армия) свой собственный гальюн типа «сортир» на шесть унылых дырок с общей выгребной ямой, выполненной в лучших военных традициях в виде бетонного же мешка. Сверху и сбоку – опять бетон. Не гальюн, а фюрер-бункер. Так вот, именно туда, где сплошной однородной массой лежало оно, вековое и нетленное... именно туда, в одну из шести дырок, как-то раз прекрасной тёплой летней ночью некий неизвестный солдат-матрос Пупкин и сыпанул необходимо-достаточную дозу фирменных военно-морских дрожжей, которые не чета обычным кухонным.

И дремлющий дракон был разбужен. Через несколько дней после инициации жуткое тесто неопределённого цвета, булькая и пузырясь, рвануло на свободу, сопровождаемое оглушительным амбрэ. Страшной неуправляемой биомассой содержимое ямы неудержимо пёрло на солнечный свет, и не было на свете силы, способной остановить этот порыв... Оно было бесконечным и бессмертным, как Коннор Маклауд.

Неравная битва с дерьмом длилась примерно неделю, с применением технических средств, и с трудом победивший в ней старшина гауптвахты на победителя не походил. Больше месяца после этого на кичу никого вообще не сажали, потому что дышать там было решительно нечем. В отличие, конечно, от старшины, для которого гауптвахта – родной боевой пост. Гарнизон ликовал.

Ибо любят военнослужащие старшину гарнизонной гауптвахты. Не могут они сдержать своего уважения. Есть, есть в нём, в старшине гауптвахты, что-то такое, что с необычайной силой притягивает внимание наиболее изобретательных членов наших воинских коллективов.

Жаль только, что нонче гауптвахты отменили. Негде развернуться.


НАШ МАЙОР

– Иди сюда, лейтенант. Банку вот эту держи. Ага, так… только ниже.

И майор вставляет один конец шланга в двухсотлитровую железную бочку. Другой конец засовывает себе в рот. Сосёт… Оп!!! ГЛОТОК!!! Резко выдёргивает шланг из пасти и пихает в трёхлитровую банку. Из шланга ровно течёт хрустально прозрачная струя.

– Бле-е-е-е!.. – майор протягивает руку к сейфу.

На сейфе кружка с водой. Он запивает мерзкую жидкость, на глазах слёзы.

– Уффф!.. Фу-у… представляешь, лейтенант? И вот так по пять раз в день… Ну как тут не спиться?

Вообще-то я уже не лейтенант. Я уже старшой. Но к майору попал два дня назад. Майор теперь мой начальник группы, а по-нашему группёр, или группенфюрер (у нас в ядрёнутых войсках своя особенная система – расчёты, группы, бригады; поэтому есть также бригадефюреры и расчётенфюреры). Кроме всего прочего (не скажу чего), надёжно спрятанного в нашем особом здоровенном хранилище с полутораметровой толщины стенами и стодвадцатитонной дверью, в заведовании ещё и бочка со спиртом, и пять раз в день (а то и чаще) майор вынужден проводить одну и ту же процедуру: шланг – бочка – пасть – банка (канистра, бутылка…) – кружка. Конечно, существует специально изобретённое резиновое приспособление: качаешь, и шыло само льётся, но наш майор ему упорно не доверяет и продолжает мучиться. Мазохист – это тот, кому мучение доставляет удовольствие. А покажите мне майора, который откажется от тяжкой доли пять раз в день глотать чистый спирт-ректификат, ГОСТ 18300-72.

– Слушай стишок, лейтенант.

Я нисколько не обижаюсь на «лейтенанта», потому что на нашего майора обижаться – грех. Его у нас уважают все поголовно.

Я весь внимание. Ибо наш майор – поэт.

– Это я сам написал. Когда лейтенантом был, – майор садится на стул и обтекает его; у него центнер с добрым гаком живого весу и четыре подбородка под грушевидным красным лицом с маленькими глазёнками и добродушной улыбкой конченого пенсионера. – Слушай-ка.


Не хватает кислороду,

Сплю на жёстком рундуке.

Ночью мне приснились бняди,

А проснулся – х-хюй в руке.


– Ну, как?

– Классно, Валентин Анатольич! А ещё можно?

– Можно, – майор закатывает глаза и упоённо декламирует:


Ну всё, друзья, я умираю,

Упёршись х-хюем в потолок,

А сам дрожащею рукою

Держу пязззду за хохолок…


Вот какой у нас майор! Он даже наказывает – прелесть просто: «Мичману Горбенко за нетактичное поведение объявляю двадцать три строгих выговора!» И ещё через пять секунд: «Без занесения». Это играли в «козла», и он майору «сопливого» повесил – закончил на «пусто-пусто», а у нас принято в таких случаях проигравшему «смирно» орать, ну он ему и крикнул.

– Валентин Анатольич! – это уже Лёха голос подаёт.

Лёха Зайцев – самый настоящий лейтенант, только что с училища, «непочатый», ещё погоны не обмялись. Он глядит на майора с безраздельным восхищением. Майор расплылся на стуле, с трудом скрестив руки в замок на необъятном пузе.

– Чаво?

– А вот у вас… ну, эта... любовь – была?

– Любо-овь? – майор прикрывает глаза, задрав их к потолку. Минутная пауза. Блаженно улыбается: – Была, ребятки, ещё как была…

– А расскажите, Валентин Анатольич! – мы садимся напротив зубра-монстра-аксакала.

– Эх-х, ребятки!.. И-и!.. Была!.. И любила меня, у-у-у... А как я её любил, а! М-м!.. Какие стихи писал! (Тут я себе представил.) Мы когда в первый раз поцеловались...

– Красивая? – это Лёха взволнованно перебивает.

– Да-а-а… краси-ивая… – майор расцепляет руки и показывает: –

Во-от такая жопа!!!

 У Лёхи пробивает слезу, у меня тоже. Так всегда – когда хочется ржать лошадью, а нельзя, и держишь в себе, и давишься, давишься, а оно прёт и прёт.

Звенит телефон. Майор берёт трубку.

– Да… ага… хорошо… ну давай, Виталь Палыч, приходи. Сколько, три? Добро… Уф… подъём, ребятки, марш за мной. Щяс Мурашкин подойдёт; Рустам, сходи открой ему калитку.

Видели бы вы ту «калитку»...

Мы следом за майором идём в «шыльную».

Я:

– Валентин Анатольич, так вы ж, вроде, всё выдали на сегодня...

– Хе. Всё, да не всё. У нас и заначечка имеется… Смотри, видишь линейку?

Вижу, деревянная линейка в полтора метра. Майор суёт её в бочку и вынимает. Она наполовину мокрая и пахнет спиртом.

– Вот с этой стороны деления – это килограммы. А с этой – литры. Получаем в килограммах, выдаём в литрах. Так заведено. Коэффициент известен. Умножай и дели… между боевой техникой и друзьями… Понял?

Конечно, понял. Шыло – в первую очередь вожделенный напиток, а уже потом гнусная ядовитая техническая жидкость для протирки совершенно секретных железок особой важности.

– Вот так… давай, соси. Я уже сегодня не могу. Да и годы не те уже. Тренируйся, лейтенант, пригодится в жизни… водичка вон там, на сейфе.

Пригодилось, а как же. Ещё как пригодилось.

А Лёха теперь уже капитан второго ранга, скоро будет первого. И – надо же! – ну просто копия нашего майора. Только вот стихи не пишет. А жаль.


НАЦМЕНЫ

Выхожу как-то раз в курилку, а там стоят три капитана третьего ранга. Один поодаль – он вообще-то татарин, зовут Нэм, а фамилия Хайбулин – курит и думает о чём-то своём, тщательно наморщив предпенсионный лоб... Между двумя другими происходит примерно такой диалог:

– ...Да ладно ты! Пойдём и всё. Возьмём пузырь... или два…

– А чего там будет?

– У Ленки день рождения, я ж тебе говорю.

– Ну-у-у... не-а, тем более не пойду.

– Почему?

– Да я ж там никого не знаю.

– Ой, да ну фигня какая! Два стакана – и все друзья. Пошли!

– Да ну, не. Не могу я так. Что я, этот, что ли?.. как его... Меня туда не приглашали, я и не пойду.

– Чего ты, как девочка? Ты девочка, или ты майор флота Российского? Ну? Девочка, да?

– Валя, не агитируй, не пойду.

– Да почему?!

– Почему, почему... Что, не знаешь, что ли? Незваный гость хуже татарина.

На последней фразе стоявший поодаль Нэм встрепенулся:

– Как ты сказал?!

Приятели забеспокоились.

– Нэм, Нэм, ты не так понял...

– Нэм, извини, он не это имел в виду...

– Нэм, я хотел сказать...

– Что ты хотел сказать?!

– Я хотел сказать, что это... незваный гость лучше татарина!

И вот тут окурок воткнулся точно в лоб.

.

ИКРА РУССКАЯ КРАСНАЯ

Старший мичман по имени Гена (а точнее – Геннадь Николаич) собрался в очередной заслуженный отпуск. «Дело было летом, летом...», а лететь предстояло далеко. Как обычно, отпуск Гены некоторым образом не совпал (вернее, совсем не совпал) с отпуском жены, и раз уж лететь предстояло одному, Гена готовил всё необходимое особенно тщательно, чтоб впопыхах чего-то не забыть. Остающаяся на хозяйстве жена старательно помогала.

После непродолжительных двухдневных сборов и стремительного прощания, уже в аэропорту, полурасплавленный щедрым камчатским солнцем взгляд нагруженного двумя чемоданами Гены случайно упал на авоську некоей дамы на каблучках. Дама дефилировала от камеры хранения. Из авоськи аппетитно торчали два солидных хвоста копчёного кижуча, сиречь лососятины.

Гена похолодел и уронил чемоданы на асфальт. Он вспомнил, что забыл дома все три банки красной икры, которую приготовил для ближних и дальних родственников. Вот так вот получилось – остались возле дивана. Без икры смысл поездки радикально менялся: во-первых, Гена не был у родичей уже два года, в письмах постоянно описывал прелести Камчатки и, в частности, красную икру, всякий раз обещая привезти много-много. Тут необходимо учесть, что на дворе стоял восемьдесят четвёртый год, и время московского изобилия, прямо вытекающего из дальневосточного обнищания, ещё не наступило. А во-вторых, одна из баночек должна была стать тем самым двигателем прогресса, тем поршнем, который уверенно протолкнёт Гену в очереди на долгожданную квартиру в тёплом краю... Словом, было от чего похолодеть и остолбенеть. Возвращаться же домой за банками означало неизбежно опоздать на самолёт. Гена стоял, напоминая изваяние буриданового витязя на распутье – с двумя чемоданами и без рокового камня.

В эту самую минуту растерянного Гену, что называется, вычислили.

– Икорка нужна?

От заговорщического шёпота над самым ухом Гена вздрогнул, как от выстрела, но быстро сообразил, что предлагают не кокаин, и обернулся. Между прочим, кокаин не кокаин, а с левой перепродажей рыбьих яиц красного цвета в те времена было весьма строго.

Возле Гены стоял обычный аэропортовский бич. БИЧ – это Бывший Интеллигентный Человек, в силу обстоятельств сменивший имидж настолько, что Гекльберри Финн по сравнению с ним – лондонский денди. В те славные и весёлые времена Петропавловск и окрестности кишели подобной публикой, и встретить их можно было где угодно – на автостанции, морвокзале, в ЦУМе – одетых в дежурную форму одежды «пальто-сандалии». Потом, во второй половине восьмидесятых, город от них потихоньку вычистили... Так вот: именно такой субъект сейчас стоял по-над Геной и сипло дышал ему в лицо кислым борщом.

– Икорка?..

– Тридцатник – банка. Ну?

Гена недоверчиво оглядел миссионера. Что-то такое было в его внешности, что внушило Гене безудержное доверие. Озираясь, как заправские шпионы, они отправились за ларёк «Союзпечать», где сделка века состоялась.

– А чего жёлтая? – спросил Гена на всякий случай.

– Горбуша это. У горбуши всегда такая, – отвечал коммивояжёр презрительно. – Т-тундра.

Гена и в самом деле не шибко разбирался в икре – ни в красной, ни в чёрной (которую вообще никогда не видел). Взял две литровых банки.

Родственники встречали Гену всей толпой: «Икру привёз?» – «А как же!»

– Красная?

– Красная, красная! Разливайте стопочки!

И Гена выставил на стол заветную банку. Вторая оставалась в

чемодане (квартира в Краснодарском крае).

– Где ж она красная, когда она жёлтая?

Какой-то въедливый родственник недоверчиво глянул банку на свет.

– Самая что ни на есть красная. Это горбуша, король-рыба, – уверенно сказал Гена и зачем-то ляпнул: – Сам ловил!

И начал открывать.

А дальше... Дальше высыпавшаяся из банки «икра короля-рыбы» звонко ударила по дну салатницы мелодичным переливчатым звоном, весело разлетевшись по комнате: это был обыкновенный силикагель-влагопоглотитель, такие шарики полупрозрачные. А для цвету, блеску и пущего убеждения – залитые подсолнечным маслом низкого качества. В другой банке, разумеется, то же самое... Дальше рассказывать про восторг родственников или не надо?

Не иначе, как в тёплых краях все квартирные ведомства уже успели отведать «горбушечьей» икры. А как иначе объяснить тот факт, что ни мичмана, ни офицеры квартиру на материке никак получить не могут?!


КРАСКИ-РАСКРАСКИ

– Да, и ещё, – наставительно сообщил проверяющий дяденька в погонах капитана второго ранга. – Аварийное освещение должно включаться автоматически.

В самом деле? Как интересно…

– То есть при пропадании основного тут же должно сработать включение аварийного. Вам понятно?

Это он сказал уже после того, как акт проверки технической территории был подписан. Поэтому мы сказали «Есть! Так точно! Понятно!» и тотчас об этом забыли. Зачем помнить про замечания, которых нет в акте?

А он не забыл. И через две недели позвонил главному инженеру: мол, завтра приеду проверять устранение прошлых замечаний в соответствии с актом, плюс автоматическое аварийное освещение на «семёрке». Главный спросил нас: сделали? Мы преданно посмотрели ему в глаза и доложили: сделали. И тут же побежали делать.

Но нам не дали. Сверху упала какая-то вводная, потом ещё одна, потом ещё что-то случилось… В общем, не дали сделать. А там и завтра наступило. И этот… кгм… приехал. И сразу на «семёрку», конечно.

«Семёрка» – это специальное фортификационное сооружение номер семь, обвалованное хранилище первого класса защиты, с толстенными бетонными стенами, а хранится в нём не скажу что, и притом в изобилии.

А на фига нам автоматическое аварийное освещение, когда у нас есть мичман Ищук?

Позвали Ищука и сказали: как только в «сарае» погаснет свет, дёрнешь рубильник аварийного освещения. Понял?

Мичман Ищук был дисциплинированный и дурацких вопросов не задавал. Надо дёрнуть – дёрнет. А ещё он был Гай Юлий Цезарь, то есть умел делать несколько работ сразу.

Ну и – приходит этот второго ранга на зону номер два, заходит в «семёрку» и говорит: пропало основное освещение, то есть вырубайте его на фиг. Кто-то сказал «есть» и пошёл к щиту вырубать. А Ищук возле рубильника аварийного освещения за углом наготове стоит, а чтобы зря время не терять, в трёхлитровой банке белую краску палочкой размешивает – где-то что-то подкрасить в «сарае» собирался. Банка в левой руке, к пузу прижата, а палочка, соответственно, в правой.

Тут гаснет свет, и в «сарае» становится темно, как в ж… э-э… в животе у Патриса Лумумбы. Ищук тянется к рубильнику, шагая к нему, но обо что-то спотыкается и…

В общем, аварийное освещение включилось чётко, но с трёхсекундной задержкой, во время которой произошёл грохот, звон и характерный шум, каким в кино сопровождается падение отрицательного героя с пятого этажа на обляпанный мокрой глиной танк с бубенцами. Всё это вот тут, рядом, за углом, поэтому все пошли смотреть – интересно же. И этот второго ранга тоже пошёл смотреть. Заходим за угол, а там в тусклом свете аварийных лампочек стоит… м-м… даже не знаю, как назвать. И сам весь белый, потёками, и вокруг него по палубе белая краска ПФ блестящим трёхметровым пятном. Такая шикарная античная статýя белого мрамора, свежая, прямо из рук Поликлета, только ростом метр шестьдесят. И в белой этой голове разлепляется ротовое отверстие:

– Тащ танвторанга, старший мастер мичман Ищук.

А этот в ответ, всем нам, и опять наставительно:

– Три секунды задержки – это много. Надо, чтоб аварийное освещение включалось быстрее. Сами видите. Перерегулируйте так, чтобы две секунды было. А лучше одна.

И пошёл на выход. Мы строго посмотрели на Ищука: мол, всё ясно? Перерегулируй на две секунды! А лучше на одну! И он сказал: «Есть!»

А потом заходит майор Шерешнин, весь такой старший инженер по технике безопасности (сокращённо – СИТБ), во второй сборочный зал, а там к переборке раскладная лестница прислонютая, составленная из двух; никто её внизу, конечно, не придерживает, а на самом её верху – военно-морской прапорщик Саня Горшков, тот ещё шалопай, с ведром краски и кисточкой. Красит типа.

– А ну, слазь!!!

Слез.

– Почему без страховки?! Кто так красит?! Мазня! Кисточку надо во как держать! И вот так, вот так... Понял? А ну, дай сюда ведро. Держи трап и смотри, как надо.

Где-нибудь в других войсках матросика бы послали красить, но в морских ядрёнутых в сборочный зал ещё далеко не всякого офицера пустят, так что нету у нас тут матросиков, всё сами, ага, всё сами...

Саня ботинком в одну ножку лестницы упёрся, голову задрал и смотрит, как матёрый военно-морской майор там наверху кисточкой мажет. Красиво, заметим, мажет. Профессионально.

И тут у него, у Сани, вдруг за спиной – звук открываемой двери и бодрый голос дежурного по залу:

– Тащ капитан второго ранга! Дежурный по залу номер два мичман Соловьёв!

Вот такие вот неожиданные заходы – и не кто-нибудь, а несвоевременный проверяющий из управления флота, с Владивостока. Недавно назначенный притом.

Саня инстинктивно поворачивается лицом к начальству и старательно вытягивается в струнку. Оставшаяся без упора лестница, разумеется, едет назад и вниз, с положенным грохотом падает, а за ней сверху и майор с ведром и кисточкой. Там падать есть откуда, метров восемь примерно. В итоге снова мы имеем античную статýю, только теперь уже цвета «слоновая кость». Не выпустившую из рук ведра и кисточки. Челюсть проверяющего отваливается в удивлении – всё ж не каждый день такое табло увидишь – потом с рёвом возвращается на место:

– А позвать сюда СИТБ!!!

На что матёрый майор ему встаёт и сообщает:

– Я уже здесь, – и, поставив ведро на пол, представляется: – Старший инженер по технике безопасности майор Шерешнин.

Вы бы видели глаза этого проверяющего. Непередаваемое выражение глаз, да.

Вообще лакокрасочная тема ну неисчерпаема просто. Как и гальюнная, кстати.

В Бечевинке как-то раз (ну, давно, я ещё розовощёким лейтенантом был) приказали нам на «зоне» покрасить сооружение номер три. Хо! Покрасить? Да нам только дай чем. Мы вам покрасим.

Замшелый старший прапор дядя Миша Смоленцев выкатил два барабана краски и уехал в штаб. Открыли – оттуда вонь несусветная. Эту жуткую серо-зелёную мазь, наверно, кто-то ещё с Русско-японской войны заныкал, сэкономил и к нам в Бечевинку подкинул, чтобы мы ею нашу «тройку» выкрасили. А «тройка» – это, по сути, обычный двухэтажный дом такой небольшой, наземное сооружение с перегрузочным залом и ещё кое-какой фигнёй внутри.

Вымазали за полдня. Ударно поработали. А сохло оно – ни много ни мало – ровно полгода. Потому что краска, видите ли, оказалась эпоксидная – к ней, знаете ли, отвердитель нужно было подмешать. И кто только потом ни пачкался об стенки «тройки»… какие только слова сограждане ни говорили. Включая старшего прапора дядю Мишу, который самым первым и вляпался. Тужурку выкинуть пришлось. А спустя полгода она вдруг сама вся взяла и высохла. Разом. Бямс! – и высохла. И отвалилась большими плоскими кусками. «Тройка» обратно стала некрасивая, и нам велели снова её покрасить, но уже в камуфляжную расцветку, пятнами.

Это, кстати, в то время мода такая была на противодействие иностранным техническим разведкам. Мы на бетонке между «тройкой» и «первым сараем» даже траву с цветочками рисовали – перевыполняли указания отдела маскировки флотилии. Высунув языки от старания. Совмещали тщательность с творческим подходом.

В этот раз дядя Миша выкатил уже три барабана: два с разноцветной краской и один с отвердителем. Главный инженер проследил, чтобы всё это разлили в наполовину обрезанные бочки и тщательно смешали в соответствии с методикой, потом понюхал, сказал «бе-е-е», сел в «уазик» и упылил с «зоны» в штаб. И мы совсем уже собрались было мазать «тройку», как вдруг кто-то достал из-за неё мячик. Ну почему бы и не поиграться, не пофутболиться, минуток эдак пятнадцать? Главный – в штабе, приедет только к вечеру… Кисти и валики были немедленно засунуты в эти полубочки с размешанной краской – и понеслась.

Где пятнадцать минут, там и двадцать, где двадцать – там и полчаса… В общем, спохватились, когда увидели, что по дороге к «зоне» едет «уазик». Кинулись к обрезам – кисти и валики доставать – а вот дулюшки. Краска уже схватилась, почти бетон. Гранит. Базальт. Даже выломать не получится. И хотя коллективные наказания Уставом запрещены, выдрали нас всех до одного, скопом. Нещадно. И соответственно обозвали – козлами, ишаками, туканами и разными другими смешными зверюшками. Между прочим, за дело. Мы туканы те ещё.

«Тройку» мы всё же выкрасили. Ну, не в тот день, а немножко потом. В исключительно камуфляжные пятна. Камуфляжнейшие. Красиво получилось. Потому что мы можем, когда очень захотим. Мы такие, а вы думали.


А МЫ ЛЮБИМ ПОСТРЕЛЯТЬ

И нам всё мало. К тому же не на стрельбище, там не так интересно. Обстановка там скучная: огневой рубеж, мишени, всё только по команде…

То ли дело в рубке дежурного. Там всё спонтанно, всё неожиданно. Как в реальном бою. Идёт смена – один сдаёт дежурство, другой принимает… рутина… и тут – бабах!!! И все сразу взбодрились.

Оно ж как? Вот вынул ты пистолет, вынул из кобуры запасную обойму, а дальше рефлекс: раз пистолет в одной руке, а обойма в другой, то, значит, в пистолете её нет. Передёрнул затвор и сделал контрольный спуск. Куда-нибудь. Бах!!!

Коля Лисин, который меня в тот раз менял, до этого служил в таких местах, где ясновидение оттачивается до остроты самурайской катаны. Не скажу где. Ну ладно, скажу: в хабаровском или каком-то там ещё дисбате. Поэтому он вовремя сместился в сторону, инстинктивно, и я бабахнул не в него, а в окно. Всё вдребезги, пуля улетела в казарму к соседям и кого-то там ещё страшно напугала. Разумеется, мне тут же впаяли НСС[7]. А моему начальнику Витьке Красникову – строгача. Чтоб не расслаблялся и работал с подчинёнными.

После этого случая в рубке дежурного повесили деревянный настенный пулеулавливатель с наполнителем из сырой резины, чтобы в него направлять при заряжании и разряжании. Делать его, конечно же, заставили именно меня. За три последующих года в нём появилось четыре дырки.

А пока его не было, ствол направляли кто куда. Валерка Шепеляев (старший инженер по технике безопасности, между прочим) бабахнул в верхний угол – и пошёл-пошёл гулять рикошет по стенкам. В рубке четыре человека, все зачем-то пригнулись. Тут дверь открывается, и входит пятый – капитан первого ранга дядя Миша Шандов, в руке прикуренная сигарета: «Ну-ну, Валерий Владимирович, браво-браво. Давай ещё раз, на бис». Обалдевший Валерка сказал «Есть, тащ командир!» и тут же бабахнул на бис – туда же, в угол. Потому что в военном человеке заложен инстинкт беспрекословно выполнять все приказания командиров и начальников – быстро, точно и в срок. И опять – бабах-вжжжжжжжж-тяу-взить! – рикошет. Командир пробормотал: «Идиоты», плюнул и вышел из рубки. Через пять минут начальник штаба уже писал приказ о немедленном уестествлении старшего инженера по технике безопасности.

А Витя Лукошкин, капитан-лейтенант, себе пуговицу отстрелил. На кителе. Среди ночи. Скучно было; вытащил пистолет и ласкал его своими пальчиками-заготовочками. Оно и бабахнуло. Отстрелило пуговицу на левом рукаве. А там за синей фанерной переборочкой связистка-телефонистка сидела с позывным «Обрывок», дремала – ночью ж звонков почти нет. И тут ночная тишина лопается выстрелом, пуля пробивает фанерку и рикошетит от бетонной стенки… она своим бюстом разломала эту фанерную переборочку к чёртовой маме, затем вынесла дверь рубки дежурного и с ослиным рёвом умчалась наружу.

Витю, понятно, утром растерзали, сняли с дежурства и ещё раз растерзали. И ещё раз поставили, вне очереди. Потому что не фиг по ночам пистолетик мацать. «Войну и мир» почитай, раз уж дежурство спокойное выдалось. А ещё лучше – наставление по стрелковому делу по пистолету Макарова и приказ командующего флотом номер триста семьдесят пять про безопасное обращение с оружием.

То ли дело – Владимир Иваныч Гончаров, который тогда ещё третьего ранга был, и который по прозвищу «Атаамать»: тот культурно и аккуратно стрельнул в палубу. Всё грамотно, всё по методике. Никаких эксцессов. Поэтому всего лишь выговор. Легко и приятно. Хоть и неинтересно.

А когда Витя Красников тоже стрельнул в палубу, то прострелил себе ботинок. Точно между пальцами ноги – большим и указательным (если, конечно, можно второй палец ноги указательным назвать). Считай, почти без травм обошлось, содранная и обожжённая кожа не считается. Я на него смотрю ошалело, а он говорит: «Ну вот, отработал свой строгач за твою прошлую стрельбу». Ну, ту самую, за которую мне НСС втараканили.

А потом кто-то додумался дежурные пистолеты с патронами в самое нижнее отделение сейфа определить. Теперь, чтобы их пересчитать, приходилось на карачки становиться. И вот стоим мы с Вовой Кузиным на карачках (я меняюсь, он заступает), и считаем пистолетики, номера сверяем. Точнее, это Вова считает, потому что принимает, а я тем временем свой достаю, чтоб на место положить – ну, а дальше по схеме: пистолет, запасная обойма, передёрнул, контрольный спуск… Под конец суточного дежурства, ко времени сдачи и смены голова уже кругом идёт и ни черта не соображает. Поэтому возрадуемся хотя бы тому, что хватило ума стрельнуть в потолок, а не куда-нибудь ещё. Между нашими головами-бестолковками было сантиметров двадцать или тридцать, туда же уместилась и моя рука с «макаркой». Бабах; пуля рикошетит от потолка, пролетает обратно между наших голов-чайников и впивается в серый линолеум палубы.

А кто это там сказал, что второй НСС? Ничуть не бывало. Во-первых, я уже кап-три, а потому все прежние взыскания давно сняты и забыты, словно их и не было. А во-вторых, я уже кап-три, а потому я опытный и грамотный. Спокойно подбираю гильзу, протиркой быстро выковыриваю из палубы пулю, которая деформировалась непонятно во что, а дальше в течение минуты мгновенно чищу ствол. Кто стрелял? А что, кто-то стрелял? Никто никуда не стрелял… Все живые и здоровые. Так и сказали начальнику штаба, который на звук выстрела припёрся. Медленно ходите, тащ кавторанга. Если бы поспешили, то как раз застали бы меня за процессом чистки пистолетика.

Тут мне пальчиком погрозят и хитро прищурятся: а как же патрон? Одного ж патрона не хватает!

Тогда я тоже хитро прищурюсь в ответ. Ибо всё предусмотрено ещё в самом начале дежурства. Заступаешь и сразу убираешь один патрон из обоймы – они ж, все шестнадцать, одной серии. А вместо него – свой личный патрончик, они у каждого нормального офицера есть, и совершенно неважно, откуда они берутся. Так что всё тип-топ.

А та пуля у меня на полке в серванте хранится. Вместе с прочими сувенирами. Сморщенная и потемневшая, с вылезшим из оболочки стальным сердечником. Память-с. О том, как однажды чуть не пристрелил Вову Кузина. И (или?) самого себя.


НАСЧЁТ ВОВНУТРЬ

Раскинув в обе стороны торчащие из ограждения рубки горизонтальные рули, хищной могучей чёрной рыбиной лодка угрюмо вытянулась у Дальнего пирса. Распласталась. Между ней и пирсом – большой мощный плавкран, на гаке которого унылым серым фаллосом висит баллистическая ракета 3М40Л. Сходство усиливает красный колпак, надетый на астрокупол – самый кончик чёрного приборного отсека. Снизу к ней устремлены десятки внимательных глаз, поскольку это не действующий грузомакет, а боевая ракета. Ракету надо засунуть в шахту. На флагштоке лодки болтается «наш-мыслете» – мол, меньше ход возле меня, боезапас гружу. Да к ней и так никто не подойдёт, кому оно надо? Жизнь дороже.

Широко и просторно на ракетной палубе стратега. В футбол можно гонять. Только мячик сразу за борт улетит, да и игрокам следом за ним сверзиться запросто, ибо нет на ракетной палубе никаких поручней или лееров. Высота трёхэтажного дома, а внизу плавают льдины, и студёная камчатская вода лениво плещет по их неровным серобелым краям. Льдины неспешно дрейфуют в сторону кормы, а на одной из них, примерно в полукабельтове, вальяжно развалилась отъевшаяся нерпа. Она наблюдает процесс погрузки ракеты, хоть и не допущенная к секретному зрелищу, и ни один особист ей не помеха.

Как же ракета помещается в лодке, такая длинная? Непонятно. Кому непонятно? Нам непонятно. А нерпе понятно. Она сегодня за рыбёшкой уже ныряла и видела, что под водой лодка ещё больше, чем снаружи. Огромный чёрный кит с простирающимся за рубкой горбом ракетной палубы. На боках кита многочисленные коричневые раны: лодочная резина, чёрная упругая кожа кита, отвалилась там и тут, обнажив местами ржавый лёгкий корпус. Без неё лодка становится видимой и слышимой (хотя и с ней громыхает на весь океан), и пусть все знают – советский ядерный забор гордо плывёт, дракон о ста двенадцати головах.

Стоп! Пока не плывёт. Ещё не все ракеты в шахты засунуты. Одна осталась, последняя, над ракетной палубой висит, еле покачиваясь на прочных стальных стропах, над единственной открытой шахтой номер четыре. Крышка шахты откинута в сторону, и туда запросто можно заглянуть. Ау-у!.. А оттуда – уа-а!.. Там флагманский ракетчик ковыряется: чёрт те что, ракета уже над шахтой, а там чего-то не достыковано и не туда воткнуто. На ракетной палубе массовка: командир лодки, старпом, командир БЧ-2 со своими подмастерьями, куча матросов в засаленных канадках, холёный старший помощник начальника штаба по ядрёному оружью, офицеры ракетно-технической базы, а также Гарик Стоцкий (по прозвищу Стопкин) в валенках с резиновыми подошвами и в когда-то белой дохе на меху. То бишь в тулупе, сшитом из нескольких бедных овечек, отдавших свои жизни великому делу нашего махания ядерной дубиной над головами скрежещущих зубами вероятных противников. Не май-месяц, прохладненько. И портфель через плечо.

А кто это там сказал, что не знает Стопкина? Бросьте. Прекратите ваньку валять. Все его знают. По крайней мере, наслышаны. За Гариком числится много всего. Это уникум. Он умудряется всякое. Например, коридор в женской общаге обоссать, а потом там уснуть, укрывшись велосипедом. Зато усы у него – Чапай отдыхает. А под усами – дырка внутрь организма, называется «рот», и через него организм изнутри наружу пахнет. Чем пахнет? Вчерашними орхидеями, чем же ещё. Гарику тяжко.

– Щас бы здоровье поправить…

Чтоб на лодке не было напитка? Да ну на фиг. Другое дело, что никто Гарику не нальёт. Во-первых, все заняты ракетой: «флажок» уже из шахты вылез и злобно шипит на командира БЧ-2, а тот руками разводит, и старпом рядом слушает, кивает. А командир озадаченно потопал на пирс: адмирал вызвал в «курятник», к оперативному, и командира сейчас за что-то уестествлять будут – он, адмирал, начальник погрузки, дядька лютый, замкомдив, даром, что росточком мелковат. Зато как вставит пистон... Работам стоп, ждут, когда командир вернётся, оплодотворённый. Что-то, видать, адмиралу не понравилось. Наверно, ракета как-то не так над шахтой висит. Не тем концом и не туда.

– Попить бы…

– Вчера попил, глянь на себя. Хватит, а? Не дыши на меня борщом.

– У-у, жадины...

Пока пауза – к командиру БЧ-2.

– Дядь Володь…

– Чего тебе?

– Попить бы чего…

 – Какой – «попить»? Ракета висит! Чё, не видишь? Я вниз не могу.

Подошёл старпом: морда красная, здоровенная, ручищи – два экскаватора. Кличка – «Пиратка». Экипаж – инициатор соцсоревнования; командир – интеллигент; старпом – флибустьер; зам – идиот с побочными ассоциациями; старпом по БУ – очарованный принц; командир БЧ-2 – рыже-лысый дядя Володя с торчащими, как у Пьера Ришара, патлами. Все друг друга отлично дополняют, всё вместе называется «четыреста тридцать третья», К-433, первый экипаж. Как-то раз потеряли совсем секретную инструкцию по окончательной подготовке ракеты с ядрёными бошками к боевому применению. Их выгнали на середину бухты, и они там внутри себя три дня рылись. А оказалось, что книжицу тоненькую в серо-голубом переплётике секретчик нечаянно в дипломате домой уволок и в запой уехал. Хахаха.

У Гарика через плечо ремешок, а на ремешке – портфельчик. В портфельчике формуляр несекретный лежит на головы ядрёные, которые внутри ракеты привинчены. Гарик – сопровождающий, он же сдатчик. Засунут ракету, проверку проведут, командир в формулярчике и распишется, корешок талончика Гарику отдаст, и с той секунды за ракету и за головы отвечать будет он, а не Гарик.

Старпом:

– Ну, чё, родной?

– Да эта... попить бы...

– Щас, все всё бросили и пошли тебя поить. Терпи. Ишь! Я терплю, и ты терпи.

Старпом – кап-раз, а Гарик – старший лейтенант. Есть разница. Но трубы горят… Гарик думает – а может, замечание написать? Вон верхний вахтенный у трапа, у него же, как пить дать, в автомате магазин пустой. Им скучно; они то затвором туда-сюда клацают и потом сдуру стреляют куда-нибудь, то защёлкой магазина балуются – вон уже сколько патронов утопили. Поэтому им и не выдают. А это нарушение приказа командующего флотом. Написать замечание, а потом сказать старпому: мол, сор из избы выносить не будем... что он, не человек, что ли? Нальёт…

Тут командир на ракетной палубе нарисовался, и адмирал через плавкран лезет. Дзинь! Вжжжжж! – это кран.

– Внимание! Опускаю изделие гаком!

Пошла-пошла в шахту. Выглядит весьма сексуально – фаллос в дырочку. Мягко идёт. Все ракету обступили, руками направляют, матросы резиновые амортизаторы между ракетой и стенками шахты вкладывают. Ключи-трещотки у них к рукам привязаны, чтоб вниз не упали. Но разве так бывает, чтоб у всех привязаны? Всегда найдётся архаровец, у которого не привязан. Гоблин. Гандель. Бабуин. Ключ-трещотка летит в шахту, и все в ужасе замирают. Стенки ракеты тоненькие, а внутрь налито топливо и окислитель. Премерзкие жидкости сами по себе, а при соединении так полыхнёт и рванёт – мама, не горюй. Уже было лет дцать назад... Сегодня вечером этого матросика размажут. И его начальников. И начальников начальников. Всех. А пока ракета обратно вверх пошла. Так и будем туда-сюда, называется «закат солнца вручную». Это уже не сексуально, это бастурмация. Теперь ключ из шахты доставать надо.

А Гарик сейчас уже умрёт. Если не хлебанёт шыла, на худой конец – «токайского». Можно бы и вниз спуститься, помощника найти, приложиться к горлышку на пять сек, к подводницкому пайку... Но ракета снова висит над шахтой, полезли за ключом, адмирал и флажок-ракетчик открыто кромсают командира лодки и командира БЧ-2 прямо тут, не стесняясь матросов. Ракетная палуба окончательно превращается в колизей. И когда всё это закончится, Гарик уже умрёт. Скончается. И виноваты будут все, кто немедленно не налил стопу помирающему Стопкину...

...Ракета снова в шахте, уже всё, снимают красный колпак, обнажив хрустальное стекло астрокупола. Все столпились и лыбятся, у каждого своя доля ответственности за ход процесса. А Гарику совсем невмоготу.

Вы не люди. Вы сволочи. Садисты. И гады.

Пошли вы все. Есть один способ. Последний. Крайняя мера. И тогда точно нальют.

И Стопкин прыгает за борт. С ракетной палубы в серую воду со льдинами и нерпой. В дохе на меху и валенках, не снимая портфеля. Типа, поскользнулся. На ракетной палубе это запросто. Гарик, ыкнув, скатывается по покатому чёрному борту с щелями шпигатов и плюхается, сразу погрузившись. На это громкое плюханье все поворачивают головы и видят: вот стоял только что старлей в тулупе, и больше не стоит. Бросились к краю – твою же ж мать…

– Человек за бортом!!!

Человек? Ну-у...

Гарик уже вынырнул и плавает на спине – лежит, раскинув руки в огромных меховых варежках. Молча. Глядя в небеса из-под натянутой на уши шапки с шитым «крабом». Доха потихоньку намокает и уже тянет на дно.

– ...по правому борту!!!...

И спасательные круги на ракетной палубе не развешаны, это ж вам не надводный корабль. Ну кто вот знал, что найдётся такой идиот? Со всех ног вниз кинулись; да хер с ней, с ракетой, пара офицеров возле неё осталась. А Гарик уже тонет натурально. Между льдин. И не двигается. Принесли бросательный, кинули и чуть не убили утопающего, попав лёгостью прямо в башку.

– Эй, цепляйся там!!! Обвяжись, мудило!..

Вы не пробовали обвязаться линьком в дохе на меху, не снимая, да ещё в ледяной воде?

– ...ишак чёртов, головастик он этот ваш! Ну какого хера, а?! Бляха-муха! Эй! Цепляйся давай!!!

– А-а-а-а!..

Вытянули на корму и обратно на ракетную палубу, с Гарика течёт потоками. Адмирал причитает по-бабьи, командир лодки взглядом испепеляет, старпом кулаком-кувалдой замахнулся.

– Чёрт те что!!! Понаприсылают хер знает кого!

Гарик хлопает глазами навыкат, зубы стучат болеро Равеля, морда синяя, усы тут же индевеют и леденеют. Сосульки.

– Вниз этого урода, быстро!!!

Легко сказать – вниз. А как? Он же неподъёмный, тонна мокрой овчины с засунутым в неё хитрожопым похмельным старлеем. Потащили к трапу левого борта, всемером, кое-как спустили, чуть снова не уронили между лодкой и плавкраном, все орут и суетятся, мать-перемать, адмирал молнии мечет, старпом орёт, командир стоит насупленный, ракета астрокуполом из шахты торчит, крановщик из кабинки по пояс высунулся. Павильон киностудии «Таджикфильм имени Довженко», а не погрузка РБЗ.

Словно пробку в бутылку портвейна, протолкнули в верхний рубочный люк:

– Алё! Внизу там! Ловите! «Маленький купальщик», твою мать… Доктора ищите!

Скинули и сами следом полезли.

И адмирал сказал обалдевшему доктору:

– Растереть его спиртом как следует, чтоб горело! Чтоб весь горел! Чтоб унюхался!!! А насчёт вовнутрь… а вот хер ему!!! На постном масле!!!

Сложил кукиш и сунул Гарику под нос. Показалось мало, и адмирал сложил второй, из старпомовской лапищи.

– Нюхай!!!

Гарик понюхал. Густо пахло вожделенным шылом.

– А вовнутрь – хер, я сказал!!! Хер ему вовнутрь! Старпом, проследите.

И тогда Гарик тихо-тихо всхлипнул.


АНАЛИЗЫ

…Одна трёхлитровая банка пива была уже употреблена по назначению, вторая только на треть, и обе были задвинуты под койку. В атмосфере палаты густо висели термины, понятные только записному любителю преферанса, когда дверь открылась, и из-за неё материализовалась прелестная блондинка в коротком белом халатике и накрахмаленном колпаке с красным крестом.

– Такой-то, такой-то и такой-то! Анализы почему не сдали? – строго вопросила блондинка, тщательно нахмурив огромные серые глаза.

– А? Что? Анализы? – обитатели палаты игриво переглянулись. – А-а, анализы! Почему – «не сдали»? Сдали.

– Как – сдали? В лаборатории их нету.

– Нету? Да не может быть! Ребята, ну-ка, ну-ка... давайте смотреть... Мы же сдавали. Толик, ты чё, не отнёс? Как же ты мог, Толик? Ну-у... Толик!.. А ну, немедленно прекрати не отдавать девушке наши анализы!

Пока медсестрёнка непонимающе хлопала ресницами, пузатый кап-три Толик, старательно кряхтя, полез под койку и вытянул оттуда трёхлитровую банку с тёмно-жёлтой жидкостью. Жидкость игриво пенилась.

– Виноват, мужики! Забыл совсем! Игорь, на.

Игорь поставил банку на стол:

– Извините нас, пожалуйста. Вот.

– Как?.. А... вы... это... что ли все в одну банку? – хлоп-хлоп глазищами.

– Действительно, чё-т мы, мужики, переборщили... Ну как она такую тяжёлую банку понесёт?

– Давай сюда.

Игорь одним мощным глотком отпил добрых пол-литра и удовлетворённо крякнул.

Левой рукой блондинка схватилась за животик, а правой плотно прикрыла ровно очерченный помадой восхитительный рот. Где-то внутри неё что-то чвякнуло, булькнуло, побледневшие щёки очень сильно раздулись, и бедная девушка, словно Джек-Чёрная-Пуля, вылетела в коридор. Каблучки тревожно простучали, удаляясь.

В палате воцарилась тишина, которую вскоре нарушила фраза:

– М-да. Ладно. Чё там у нас, семь вторых? Я – пас...

– Вист. Кладёмся... У-у! И чё делать?

– Четыре козыря – три взятки, плюс марьяж, два туза и малка...

– А пошли-ка мы с тобой в бубу...

Через пять минут дверь палаты пинком открыл главврач с полковничьими погонами под халатом. Он был хмур и беспощаден.

– Та-ак... Вот что, геморройщики, гонорейщики и просто шланги.

Здесь вам не «Гамбринус», а я вам не цаца с медучилища. Ещё раз такая фигня повторится – сначала клизму со скипидаром, а потом вылетите у меня отсюда синими торпедами, поняли? Вместе с одеялами! И вместе с вашими анализами... Кстати, где они? Гм… это... А ну-ка, дайте пару глотков, а то жара, блин, просто сил нет лечить вас от всякой херни...


ЛАЙ КАРАУЛЬНОЙ СОБАКИ

У капитана третьего ранга Герасюто была кличка Гуинплен. Нет, рот был нормальный, и даже не кривой, не зашитый. Гуинплен – потому что часто и оригинально смеялся. Как правило, не вовремя. Мог заржать где угодно и с чего угодно: в автобусе, на совещании, на стрельбище и прямо возле ракеты, пугая стыковочный расчёт и инициируя боеголовки. Потому-то и приклеилось – сначала «Человек, который смеётся», а потом и просто «Гуинплен».

И не смех даже, а скорее этакий жуткий утробный звук, рождавшийся где-то в районе толстого кишечника, пронзительный, с клёкотом и переливами. Своим смехом он, наверно, как Соловей-разбойник, мог бы сшибать птиц на лету, но проверить это никак не удавалось: вороны всегда держались от Гуинплена на безопасной дистанции. В отличие от ворон, нам деваться было некуда, и приходилось всё время быть начеку, чтобы от внезапного хохота не получить эпилепсию. Во всяком случае, не один из нас бился головой обо всё, что угодно, шарахнувшись от неожиданных звуков над ухом – как будто саксофонист-любитель спьяну дует в старомодный сливной бачок «Эврика».

При всём при том – два высших образования, на редкость грамотный спец и надёжный офицер (нынче таких поискать). А вот поди ж ты… Супруга его испокон веков работала начальником санэпидстанции, гроза всего Вилючинска.

А тут ему надо было проверить караул. Приехал к охраняемому объекту и, в нарушение Устава, полез потихоньку в сторону постовой вышки – бдительность решил проверить, причём каким-нибудь неординарным способом, дабы загадать часовому задачку посложнее. А надо сказать, у нас в те времена на базе по старинке вокруг колючей проволоки на ночь ставили худющих караульных псов. Никто никогда не слышал их лая – мы были уверены, что любой диверсант сможет элементарно пройти мимо них на секретный объект с помощью куска заплесневелой колбасы. А тут вдруг – нате вам! – где-то в кустах, да притом совсем не там, где сидит наше голодное и тощее животное «собака», раздаётся разливистый и булькающий лай, потом злобное рычание, снова лай, а потом – душераздирающий вой, как по покойнику. Потом минутная пауза, и опять... и снова...

Часовой минут десять прислушивался, ухмыляясь, а затем, во время очередной паузы, громко эдак и говорит сам себе – но так, чтоб собака слышала:

– Лает, падла... Кажись, не наша лает. Наша на блокпосту сидит, шмат левее... Пристрелить с-суку, что ли?

Отстегнул потихоньку магазин и громко клацнул пустым затвором.

Примерно минуту собака не лаяла. Видимо, переваривала фразу часового. Потом снова тявкнула пару раз, но уже не так уверенно.

– Боишься, стерва? То-то. Вот токо гавкни у меня ещё разок – сразу очередь в жопу всажу.

Собака переместилась за бугорок, где её не смогли бы достать пули часового, и яростно залаяла опять.

– Да ладно, хрен с тобой... – часовой нажал кнопку на матюгальнике: – Караульное помещение! Докладывает часовой второго поста матрос Алтухов. Слышу лай дежурного по части капитана третьего ранга Герасюто...


ВАСЯТКИНА ГУБА

Перестаньте тыкать пальчиком в Атлас Мира и вообще закройте его, уберите на полку. Среди прочих разнообразных губ, коими изрезаны длинные российские берега (особенно северные и восточные), Васяткиной вы не найдёте. Ибо Васяткина губа расположена не на карте, а на самом Васятке, на его радостно-безумной физиономии молодого обормота, к которому совсем недавно пристегнули лейтенантские погоны. В рассматриваемый период времени те погоны были картонно-твёрдыми: на тот момент жизнь ещё не успела как следует обмять и обломать – ни их, ни самого Васятку, а вот где наш Васятка находится нынче, я не знаю. Раскидало нас. Точнее, раскидало Васятку куда-то, поскольку я-то на Камчатке остался, вот он я тут.

А тогда его, офигевшего от счастья служить на Камчатке, назначили прямиком ко мне в группу. В группе вместе с Васяткой и мной было четыре офицера и четыре мичмана, а в наши служебные обязанности входило не скажу что. Кто слышал о такой аббревиатуре – ВОИ13, тот поймёт сразу, а уж остальным придётся только догадываться, что сбоку нас почему-то называли «головастиками».

Васятка оказался распиз... ой... мелким нарушителем воинской дисциплины и скромным забульбенщиком, но мы сейчас не об этом, а о васяткиной губе (с маленькой буквы).

Кстати, если кто подумал, что в данном контексте «губа» – это гауптвахта, то тоже мимо, хотя для старшины гауптвахты Хайруллы Каримова (по-русски Миша) наш Васятка был как гроздь бананов для голодного бабуина. Скажу сразу, что Васятку на растерзание комендантской службе мы ни разу не отдали, хотя и было за что.

Губа – самая что ни на есть Васяткина, расположена где-то между носом и подбородком. Их (этих губ) две; между ними Васятка вставлял сигарету, ими оправдывался при очередном опоздании на службу, в них он ел борщ и вливал разведённое шыло, потому что, как уже было сказано, Васятка был мелким распи... ой... ну, короче, меня как каплея и единоначальника регулярно пороли за всяческие разнообразные васяткины выбрыкосы, случавшиеся с завидным постоянством.

Васятка, несмотря на своё распи... ой... льдяйство, в срок получил допуск к несению дежурно-вахтенной службы и к работе с боевыми изделиями. А было это всё, надо сказать, ещё тогда, когда наше это (не скажу что) ещё привинчивалось к крылатым ракетам подводных лодок и надводных кораблей. Чуть позже случился какой-то там договор об ограничении всяких некоторых вооружений, и на боевом дежурстве у нас остались только баллистические, а в те времена мы пахали, как лошади месопотамские, обеспечивая этим не скажу чем всю нашу разнородную флотилию плюс подводников и лётчиков – выдавали и принимали обратно по восемь дней в неделю без выходных.

И был такой железный с виду и чугунный внутри ракетный крейсер проекта 58 «Адмирал Фокин», и ракета называлась «Базальт», а дело было зимней зимой. Зима – это когда холодно, а иногда и очень холодно. Что, уже что-то становится понятным? Нет? Поехали дальше.

Выдавали мы это дело не где-нибудь, а в чудненьком гарнизоне Завойко (это отдельная песня на мотив гоп со смыком). До вечера ждали готовности корабля, потом всю ночь ждали, когда привезут ракеты, а дороги не посыпаны, и бедный ракетопоезд не может ни въехать на крутой подъём, ни спуститься под горку; потом полдня длился высоконачальственный инструктаж с избиениями и так избитой и порванной во всех местах БЧ-2... Потом выяснилось, что ракета в контейнер не пойдёт из-за отсутствия лома, а лом (по-флотски «карандаш») в перечне инструментов не числится, а она без него ну просто не идёт, там надо вот так вот ломом придерживать, а то смазка застывает, и ракету клинит на направляющих, она прёт наперекосяк и застревает – это выяснилось на предшествующей погрузке учебных ракет с учебным не скажу чем, а до этого и при погрузке обычных боевых, фугасно-кумулятивных. И все побежали в разные стороны искать этот несчастный лом, который кто-то куда-то уже уволок, потом нашли, а он кривой в другую сторону, кинулись искать другой...

Короче, задолбались мы с ними, и единственной прелестью было то, что в перерывах между отдельными частями этой зимней симфонии нас от пуза кормили прямо на крейсере (а торчали мы на этом проклятом пирсе тогда почти трое суток, пупея от мороза и от уровня боевой и повседневной организации 170-й бригады ракетных кораблей), не к ужину будь помянута. У Васятки же это было боевым крещением – это была его первая выдача боевой не скажу чего.

Но случилось чудо! – всё как-то утряслось, и процесс наконец-таки дополз до нас. Шли уже вторые сутки спектакля – точнее, вторая ночь, и больше всего нам хотелось как можно скорее привинтить, засунуть, проверить, опломбировать тумблеры в стартовой батарее, отдать формуляры и умчаться в тёплое домой.

Подкатили ракету, отвинтили и сняли крышку боевого отсека... Мороз, понятно, не оймяконский, но и при минус пятнадцати работать с железом голыми руками – не высший кайф. Васятка, стоя на приставном трапике и наклонившись к ракете, в завязанной под подбородок шапке и флотской шинелке на рыбьем меху, подняв воротник и поминутно дыша на руки, скрюченными пальцами завинчивал гайки и стыковал разъёмы, всё больше и больше проникаясь важностью момента.

Всё бы ничего, но когда наше это не скажу что было, наконец, засунуто, прикручено, подстыковано, законтрено и опломбировано (осталось только крышку отсека Ф-2 сверху привинтить и опечатать) кто-то возьми да ляпни:

– Это ж твоя самая первая, Васятка! Как первая женщина, ещё и кормилица, ты хоть поцелуй её, что ли...

Васятка, который последние десять минут действовал на морозе исключительно с помощью рефлексов, полученных при работе с учебным не скажу чем, и мало что соображал, автоматически наклонился к отсеку Ф-2 и смачно чмокнул заиндевевшую серо-голубую поверхность не скажу чего. Да так и остался.

И всё офигели. А что ещё тут можно сделать, кроме как офигеть? Спичкой отогревать? Кипятком отливать? Спиртом? Паяльной лампой? Нарушение методики работ и предпосылка к локальному чернобылю? Вдуют так, что мало не покажется.

А не офигел только один, и этот «один» был седой мамонт Виталий Палыч Мурашкин, капитан второго ранга и ответственный руководитель всей этой сексопатологии с нашей стороны.

Виталь-Палыч произнёс в морозный воздух продолговатую цитату из морской практики и татаро-монгольского ига, взобрался на шатающийся трапик, встав таким образом позади бедного Васятки, снял меховую перчатку, просунул указательный палец-сардельку под васяткин нос, а среднюю сардельку – за подбородок, и не сильно, но резко рванул на себя. Вой раненого в жопу (то есть в губу, конечно) гамадрила Васятки и вторая, уже краткая, цитата Виталь-Палыча огласили пирс, выведя присутствующих из естественного ступора. Закатившего глаза Васятку ухватили наши мичмана – признанные спецылисты по черепно-лицевой хирургии – и отволокли в кунг для оказания первой медицинской помощи (вы правильно догадались – чай с шылениумом). На поверхности не скажу чего остался кровавый отпечаток, который Виталь-Палыч небрежно вытер кирзой своей лопатообразной ладони.

Странно, но дальше всё пошло ну совсем как по маслу. Быстренько закрыли-опечатали отсек, застропили, подняли и легко засунули в контейнер... и лом сработал прекрасно; и со второй ракетой управились махом, и командир крейсера, расписавшись в отрывных талонах, смочил формуляры чем положено, и нам с Виталь-Палычем да Виктор-Лаврентичем досталось по солидной заслуженной капелюшке... в том числе и за васяткино здравие.

А васяткина губа уже назавтра зажила, и через полтора года он в состоянии лёгкого алкогольного отравления (жара, июль) выпал прямо на башку главному инженеру, который сдуру решил поинтересоваться, какого это хера оборзевший старлей дрыхнет в кабине «Урала», и дёрнул ручку дверцы... Но всё это (и ещё многое) было уже потом.

Резюме: целоваться на морозе вредно. Даже если это твоё первое не скажу что.


СКАЗАНИЕ О ГВОЗДЕ

...Потому что в кузнице не было гвоздя.

(из стишка шекспировских времён в переводе С. Маршака)


К нам на Камчатку приехал дядя Гена.

Где-то там более известный как контр-адмирал Золотухин Геннадий Евпатьевич, начальник Шестой Управы ВМФ, которая опять же где-то там, на самом краю света в Москве.

Приехал проверять уж не помню чего, но проверяльщик дядя Гена был жуть какой жёсткий. С ним пара помощников в чине кап-два, блокнотики-авторучки.

Дядя Гена здоровенный, с сизым лицом прожжённого флибустьера. Существует мнение, что Стивенсон списал своего капитана Флинта с Эдуарда Тича, который Чёрная Борода. Мы этому мнению, конечно, поверим, но не забудем отметить, что в те времена Стивенсон просто никак не мог знать про дядю Гену. И послужной список у дяди Гены – у-у-у, да в таких местах, что Тич печально поджигает фитильки в своей знаменитой бороде. Тичу эти места и во сне не снились. А рык у дяди Гены такой, что всем рыкам рык, особенно когда перед ним на анатомическом столе распластан очередной командир части в звании капитана первого ранга, а вместе с ним его главный инженер, начальник штаба и вся прочая иерархия по нисходящей. Кроме замполита, разумеется. Замполитов дядя Гена не трогал – они для него были чем-то вроде аскарид: жрёшь – ну и жри себе там, не шебуршись, только и кишки изнутри не ковыряй; время придёт – выведем.

Ибо дядя Гена прошёл всю школу ядерно-технического обеспечения сил флота от самого её зарождения и по пути становления. А это вам не хухры-мухры. И был первым начальником Шестого отдела Камчатской флотилии, это ещё в 1960 году.

И вот он сидит, и сидя, значит, препарирует нашего командира части, который с помощью «Макета доклада начальника РТБ» рассказывает о достигнутых показателях боевой деятельности. Тут, кстати, неплохо упомянуть, что РТБ занимаются (во всяком случае, в описываемые времена занимались) боевой деятельностью двадцать шесть часов в сутки плюс сверхурочно.

Командир у нас, заметим, тоже был не промах, мало чего и кого боялся. И вот он стоит у развешенной на стенке сов.секретной простыни «Макета», и режет правду-матку начальнику Управы. Зло так режет, по живому. А и впрямь: все боевые задачи выполняются не ниже, чем на пять баллов, безаварийно, без единого срыва, но... Но: деятельность вроде как боевая, интенсивность обеспечения сил флота неуклонно растёт, а автотехники новой нет, водителей и вообще людей не хватает, с топливом и запчастями проблемы, то-сё, сама жизнь требует крутой реорганизации, а на предложения по внесению изменений в штат всем наверху плевать, а ты крутись тут как хочешь, и чтоб всё в сроки было, чтоб графики эксплуатации кораблей со спецоружием – тыся в тысю, и чтоб аварийных ситуаций не было, и много ещё чего. Страна помаленьку вступала в новый восхитительный период своего исторического развития, а вместе с ней и армия, и флот со всем своим ливером, то есть с нами в том числе.

Дядя Гена слушал, слушал, а потом и говорит:

– Евгень-Егорыч, ты вот мне про всё про это не заливай. Я обстановку прекрасно вижу и знаю. Всем тяжело, всем непросто. Все ваши заявки и предложения стараемся удовлетворять и, надеюсь, когда-нибудь удовлетворим. А ты мне вот сейчас скажи конкретно: чего тебе больше всего не хватает? Про что ты в заявках не пишешь, потому что оно тебе не положено, а тебе ну вот прям сейчас, ну вот во как надо. И чего тебе никто, кроме меня, ни за что не даст. А? Говори, всё будет.

Тут неплохо сказать, что было такое негласное соревнование между командирами родственных частей – кто чего больше у себя построит. Строили, понятно, хозспособом. Называлось: «хап-способ» – там достать шлакоблоки, тут выменять на шыло цемент, у этих выпросить доски… Строили кто на что горазд – свинодромы, теплицы, караульные городки, складские и технические помещения, словом, всё нужное и не очень нужное. И ездили друг другу в гости – перенимать передовой опыт и, разумеется, хвастаться. Наш кэп, кроме теплицы, свинюрни, клуба-столовой, матросской бани и КТП в автопарке построил ещё и пункт санитарной обработки личного состава (в мирное время – офицерская сауна с гостиницей и бильярдом). Стройматериалов не хватало катастрофически, и поэтому он со злой усталостью посмотрел в глаза дяди Гены и коротко отрезал:

– Гвоздей.

Понятно, что это было сказано от безысходности.

– А? Что? – не понял дядя Гена. – Гвоздей? Каких гвоздей?

– А любых. Железных. Нету гвоздей, тащ адмирал. Вообще никаких. Нам по штату гвозди не положены. И не дают. А надо.

Тут он, кстати, не врал. Гвоздей не положено, да.

– Хм… гвозди. Гвозди… м-да... – дядя Гена пожевал губами и легонько хлопнул двухфунтовой ладошкой по столу: – Добро, Евгень-Егорыч, будут тебе гвозди. Напишешь, сколько и каких.

Ясное дело, гвозди на Камчатке – страшный дефицит. Особенно в РТБ. Кто ж не знает? И поехали они дальше проверять – «на базу», то есть на техническую территорию.

А там – суета сует, все всё вычистили и вылизали, всё покрашено-побелено, смазано и подметено, все по шхерам попрятались, чтоб дяде Гене и его нукерам на глаза не попадаться.

И вот идут они от сооружения номер 2М к «первому сараю». «Сарай» – это хранилище. Там ОНИ, родёмые, ровненькими рядами в полумраке стоят. Кормилицы. Серые, зелёные… ну, в контейнерах, конечно. Стенки у сооружения не очень толстые, два метра всего, железобетон. И ворота откатные – тоже железобетон, сто двадцать тонн. А между «2М» и «первым» – площадка бетонная. Чуть было не брякнул, что мы там в футбол иногда играем. Сбоку площадки – «двойка», тоже сооружение, но поменьше, и тоже обвалованное, то есть холм с деревьями, кустами и здоровенными железными дверями. В шествии принимают участие сам дядя Гена, два его нукера, командир части, главный инженер, его зам и два начальника сборочной бригады: за одной «первый сарай» закреплён, за другой – площадка. По-нашему – два бригадефюрера. А группенфюрер Коля Шкалов, кап-три, ответственный за «первый сарай», уже ждёт у дверей по стойке «смирно» и готовится представляться дяде Гене. И сарай свой к смотру представить. Сверху светит щедрое камчатское солнышко. Летняя теплынь.

Вдруг дядя Гена резко останавливается, словно споткнувшись, и неторопливо выполняет обусловленное возрастом и воинским званием сложное движение под названием «присесть-нагнуться». Вся процессия тут же тормозится: чего это там? Дядя Гена что-то подбирает с бетонки, подносит к глазам а затем поворачивается назад к идущему следом командиру части, да с таким лицом, что капитан Флинт от зависти переворачивается в гробу в своей Саванне.

– Гвоздей, говоришь, не хватает? Держи, Евгень-Егорыч, вот тебе один, это для начала.

И вручает ему – что? – правильно, гвоздь. «Двухсотку». Блестящий, ни следа ржавчины. Прямой и новенький. Откуда он тут взялся – загадка века. Всю площадку вымели-вычистили-вылизали полчаса назад, и вдруг – гвоздь. Тьфу, блин... вот досада.

При этом дядя Гена внимательно смотрит прямо в глаза командиру части. Тот аж лиловым стал. Но себя держит. Взял гвоздь, повернулся назад к главному инженеру:

– Возьмите, Игорь Георгиевич.

А в глазах у него – дыба, плаха, гильотина. И главный инженер на них на всех сразу.

Главный берёт гвоздь, слегка зависает, удивлённо так рассматривает и оборачивается к ответственному бригадефюреру:

– На, Ляксандр Василич.

И больше ни слова. Дядя Гена возобновляет движение по направлению к воротам «первого сарая», где в ожидании сладострастного момента представления адмиралу вибрирует группенфюрер Коля. А бригадефюрер Александр Васильевич в течение пяти секунд злобно глядит на гвоздь и зеленеет. Потом широко размахивается и мощным броском зашвыривает его далеко-далеко влево, аж за «двойку». В сердцах.

В общем, экскурсия в лице дяди Гены и нукеров осмотрела «первый сарай», выдрала там всех ответственных, а наружу решила выйти другим путём, через потерну. Потерна – это такой узкий и угрюмый подземный коридор для эвакуации из «сарая». Дополнительный вход-выход. В нём всегда прохладно и влажно, краска больше недели не держится, лохмотьями сползает. И унылые тусклые лампочки.

Выходят на свет божий. Солнышко, тепло. Тропинка налево. Вдоль «сарая» да мимо трансформаторной подстанции-«тэпушки», да вокруг обратной стороны «двойки»…

И тут дядя Гена снова выполняет движение «наклониться-присесть».

– Держи, Евгень-Егорыч. Ещё один. Два гвоздя – не один гвоздь.

И подаёт командиру блестящий гвоздь-«двухсотку». Ясное дело, это тот самый, который ответственный бригадефюрер двадцать минут назад с площадки швырнул, через всю «двойку» перекинул, вот прямо сюда забросил. И снова дядя Гена смотрит в глаза командиру части – так внимательно-внимательно.

А командир-то совсем недавно из лилового нормальным стал…

Теперь он обратно весь лицом deep purple, и поворачивается к главному, с трудом сдерживая желание разорвать зубами на месте, и тихо так, до жути спокойно:

– Возьмите, Игорь Георгиевич…

Главный взял, но, подумав немного, бригадефюреру решил не давать. Мало ли куда он его сейчас зашвырнёт, а вдруг дяде Гене как раз туда пойти захочется? Три гвоздя – это будет уже перебор. Поэтому отдал своему заму, а тот его (то есть гвоздь) в карман тужурки положил. И потом в курилке всем показывал с пояснениями.

Гы-гы-гы, ха-ха-ха. Так в сценариях шоу Бенни Хилла, говорят, писали. В нужных местах. Гы-гы, ха-ха.

Своё обещание дядя Гена, между прочим, выполнил. Гвоздей нам привезли – колоти не хочу. Всяких разных. В том числе и «двухсоток».

Знаю, зреет вопрос: кого наказали? А какая разница? Кого надо, того и наказали. Нас драть – только дральный аппарат тупить. Мы привычные.


ПРО ВОВУ-МОНГОЛЬФЬЕ И НЕ ТОЛЬКО 

В ядрёнутых войсках, особенно флотских, всё время кто-то что-то проверяет. Притом всё больше снаружи и отовсюду. Комиссии – одна за другой. В ядрёнутых войсках есть что проверять, а порядку всегда больше, чем в других, то есть проверять приятно, вот они и лезут, и лезут. Едва только одна комиссия отъехала, нагружённая копчёной лососятиной и икрой, пышащая из форточек УАЗика-«буханки» шыльным перегаром, как уже дрынчат телефоны, разрываясь вышестоящими звонками: очередная банда проверяющих на подлёте. Так что подготовка ко встрече очередной комиссии всегда является одновременным устранением недостатков, выявленных предыдущей. Естественно, всё больше летом и ранней осенью, когда кижуч и нерка на нерест прут. Зимой страсть проверять всё подряд у верхних начальников обычно скисает, примерно на полгодика. Но всё равно – комиссия за комиссией. Ядрёнутые ж.

В общем, оказался как-то раз в акте отмеченных недостатков пунктик про молниеотводы. Что, мол, все двенадцать молниеотводов ржавые и не покрашенные. Ну, то есть снизу-то покрашенные, насколько дотянуться смогли, метра на три, а дальше сплошное феррум-два-о-три и феррум-три-о-четыре.

А тут неплохо бы уточнить, что на Камчатке с самого сотворения мира никогда не было гроз. Ни грома, ни молнии. Про это любой старожил скажет, да и в книжках умных написано. Краеведы все в курсе. Однако грозы, громы и молнии потом всё же появились. Как это было? Рассказываю как старожил и как краевед.

Согласно требованиям руководящих документов, техническая территория ядрёнутого арсенала должна иметь молниеотводы. Справедливости ради заметим, что не только ядрёнутого, а вообще любого – торпедного, минного, ракетного, артиллерийского... И неважно, бывают в данной местности грозы или их никогда не было. Молниеотводы должны быть, и точка. Указаны их параметры, максимальное сопротивление соединяющего их контура (толстющие такие железяки под землёй), как они должны быть расставлены (ну, это ещё в процессе строительства, по проекту) и как часто они должны проверяться. Методика проверки, разумеется, тоже в наличии, и ответственные везде определены. Но там нигде (если мне не изменяет память, конечно) не написано, что они должны быть покрашены, и уж тем более до самого верха. А высота у них метров тридцать примерно. Торчат железные вертикальные палки-штыри, похожие на телескопическую антенну транзисторного приёмника, только без нашлёпки на конце. Ржавые, естественно.

И вот как только понастроили в начале 1960-х всяких арсеналов, включая ядрёнутые, как понатыкали везде там молниеотводов, так и грозы на Камчатке появились. Небесам примерно лет двадцать пять понадобилось, чтобы сообразить: отныне есть смысл греметь громом и сверкать молниями, ибо теперь есть во что. Гражданским это, наверно, удивительно, а нам, воякам, ни разу не в диковинку.

И вот зачитывает главный инженер офицерскому составу этот самый акт (сов.секретный, кстати), а у самого внутри аж кипит всё. Потому что всего неделя на устранение замечаний, а молниеотводов – двенадцать, и это при том, что вертолёта арсеналу по штату не положено. И соседям не положено. И соседям соседей. Нет, в Елизово, конечно, вертолётчики имеются, и даже в ассортименте, но никакого шыла не хватит, чтоб компенсировать. А попробуй не покрась, когда отдельным пунктом в акте прописано. Хорошо хоть, что зелёной краской требуют мазать, которой навалом.

Никакой автокран до верха не дотянется. Поднимать туда наверх бойца с кисточкой и ведёрком – да ни один командир не рискнёт. Потому что методик по технике безопасности на это дело не предусмотрено. Шлёпнется он оттуда – и дальше что? В общем, было над чем голову сломать.

Послали прожжёного и матёрого мичмана в электросети – узнать, каким макаром они там по верхотурам лазят. Мичман вернулся и сказал, что консультация стоит три литра шыла. Налили ему; он увёз две трёхлитровые банки, а вернулся с двумя полными комплектами всякого жуткого барахла – какие-то малопонятные цепи, ремни, пристёжки, страховочные сбруи... И даже стальные «кошки», с какими по деревянным столбам электрики лазят. Эти «кошки» главный инженер пообещал опробовать на тех, кто не придумает, как покрасить железные молниеотводы.

И закипела военная мысль. С идеями шли напрямую в помещение № 26 сооружения № 2М, то есть в кабинет главного инженера. Оттуда вылетали пулей, а вослед нёсся то громогласный рык, то дикий хохот.

Однако время текло неумолимой струёй, и пришлось за неимением лучшей идеи остановиться на одном из проектов, предложенном неким гениальным старшим лейтенантом по имени Вова. Он (то есть проект, а не Вова) поступил на стол главного инженера уже оформленный в виде рационализаторского предложения, а возможно, и изобретения. Там была примерно такая фраза: «В основу действия устройства положен принцип использования земной гравитации, поскольку масса масляной краски тяжелее массы воздуха».

Вова предложил сделать аэростатик с четырьмя оттяжками, за которые им можно было бы управлять с земли. Под аэростатик следовало подвесить ведро с зелёной краской, а также несложную систему блоков, через которые можно было бы перевернуть ведро вверх дном посредством пятого линька. Перевернуть в тот самый момент, когда ведро управляемого аэростата окажется точно над штырём молниеотвода, а в идеале оно должно быть прямо на этот самый штырь надето. Дальше полным ходом начинает работать гравитация, сиречь сила земного притяжения, под воздействием которой краска течёт вниз сама, и не надо никаких кисточек, никаких матросов. Гениальное – просто.

Однако Вова упустил из виду неукоснительное флотско-армейское правило: «Ты предложишь что-то улучшить – тебя же и заставят внедрять, тебя же потом и выдерут за то, что не внедрено или внедрено через девятую букву старославянского алфавита».

Пока группа, в которой числился Вова, искала по округе подходящий дилижабрь-статосрат или хотя бы то, из чего его можно сварганить, а также такую невиданную штуку, как гелий; пока они кипятили оставшиеся мозги над выкройками монгольфьера в натуральную величину, командование решило таки попробовать покрасить один молниеотвод с использованием матроса Пупкина, который до службы увлекался альпинизмом-скалолазанием в своём сыктывкарском ДОСААФе и даже был перворазрядником. Попытка была первая и последняя, потому что матрос Пупкин, руководствуясь какими-то своими личными причинами, недолго думая и тщательно всё рассчитав, аккуратно (но с грохотом и воплями) свалился с молниеотвода – и хорошо, что высота к моменту падения была всего метра четыре. Было решено далее не рисковать, и решение было мудрым.

Короче, сратостат не сделали, молниеотводы так и не покрасили. Комиссию, приехавшую проверять устранение замечаний, в первый же вечер напоили так, что наутро они с трудом перемещались по базе на гнущихся ногах, с трудом отличая окна от дверей, и отвлечь их внимание от злополучного пункта в акте было плёвым делом.

Так что стоят они и по сей день некрашеные. Молниеотводы то есть.

А старлею Вове за недостаточную флотскую находчивость, проявленную при внедрении так и не внедрённого рационализаторского предложения, влепили выговор. За так и не сделанный лакокрасочный аэростат. Правда, без занесения в служебную карточку. Потому что наш главный инженер закончил не только высшую военно-морскую бурсу имени П. С. Нахимова, но ещё и акамедию имени адмирала Кузнецова: он сумел посчитать вес ведра с краской, выведя из него необходимые параметры аэростата и сопоставив с возможностями войсковой части, после чего плюнул на идею.

Комиссия уезжала, как и все прочие, с перегаром, копчёной лососятиной и красной икрой. А служба продолжалась. Мы, между прочим, там не в игрушечки игрались, как кому-то по наивности может показаться. Это были те ещё времена. Война шла холодная, священная война. С широкомасштабным неприменением грозного ядрёного оружья по всем фронтам.


АМОРЕ МИО ШЫЛО

Кучкой сидят лейтенанты. И старшие. Занятие по специальности типа. На столе разложены принципиальные и функциональные схемы не скажу чего. Здоровенные грифованные простыни-светокопии, протёртые на сгибах.

А они кучкой сидят. Негромко между собой общаются. Спорят. Дискутируют. Изучают, да? А вот подойдём-ка поближе.

Бутылка у них на столе, бутылка! Пустая. С пробкой. Они вокруг неё сгрудились и это... дискутируют.

Ликёр «Амаретто» все пробовали? Все пробовали. Вкусный ликёр. Ох, вкусный! Он разный бывает – «Amaretto Verona», «Amaretto Paganini», «Amaretto Loretto»… Такие плоские бутылки, обычно тёмного стекла. Говорят, на Камчатку вот прямиком из самой Италии, да.

Это просто вчера сказали, что сегодня шыло всем дадут. По чуть-чуть и побольше, кто как заслужил. Ну, пол-литра – это уж по-любому. Вот сегодня все тару и принесли. Кто фляжку, кто две маленьких, кто простую бутылку-«чебурашку». А Васятка принёс вот эту, из-под какого-то нестандартного, непривычного и удивительного «Амаретто»: стекло белое (то есть прозрачное), и бутылка по форме почти обычная водочная. На этикетке – ярко-красные женские губы в виде смачного помадного отпечатка и заголовок: «Amaretto di minetto».

И вот сидит лейтенантский консилиум, обложенный совершенно секретными простынями-«синьками» и техническими описаниями не скажу чего, смотрит на эту бутылку и гадает:

– «Амаретто ди минетто» – это «Амаретто» до минета!

– Ни фига-с! Это «Амаретто» после минета!

– «Амаретто» во время минета!

Все ж крупные знатоки итальянского, а кого пальцем ни ткни. И знатоки «Амаретто». И этого самого… ну… короче, ясно. Специалисты-теоретики, они же специалисты-практики. Все холостяки, конечно. Кроме одного женатика, который уже сподобился и всё больше грустно молчит, умудрённый.

– Он хоть вкусный был, не?

– Хто? Ликёр или … ?

– Гааа-аа, га-га-га!

– Как помада, отвечаю! Натурально. Как французская.

– Почему французская? Итальянская! Аморе мио!

– А расскажи…

– Да пошли вы все!..

– Бгыыы, гы-гыыы!

– Не-не, мужики! Я знаю! «Амаретто» для минета! Для!

– Дляяяя! Тляяяяя!

И ржут, уже весьма неприлично и громко. Как бабуины. Лейтенанты ж...

Сидящему чуть поодаль группенфюреру, капитану второго ранга Гончарову по прозвищу Атаамать, это надоело. Он график технического обслуживания не скажу чего корректирует; там малейшая ошибка или описка чревата пистоном на уровне командующего флотом (а то и выше), а попробуй не ошибись, когда тут рядом национальный парк Серенгети вместо занятия по специальности.

Атаамать стукнул кулаком по столу, встал, подошёл и мгновенным движением шаолиньского монаха сграбастал бутылку со стола.

– Чья, атаамать?

– Моя, – растерянно проблеял Васятка.

– «Амаретто» вместо минета, – раздельно отчеканил Атаамать.

Ржание бабуинов мгновенно завяло. Атаамать открыл свой сейф, поставил туда бутылку и брякнул ключом, закрывая.

И все тут же утихли и принялись усердно изучать специальность, то есть наше это не скажу что. По простыням. А потом пришли остальные группенфюреры и всем разливали шыло. Всем, окромя Васятки. Извини, приятель, не в этот раз. Эншульдиген зи, то есть пардон. Не судьба-с. Арриведёрчи Рома.


МУРАШКИ, МУРАШКИ...

– Помощник оперативного такой-то, слушаю!

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.


94

– Это капитан второго ранга Мурашкин. Прошу пригласить к телефону капитана второго ранга Мурашкина.

В трубке молчание, сопение.

– Алё!

– Да, я слушаю вас.

– Это капитан второго ранга Мурашкин.

– Да.

– Прошу к телефону капитана второго ранга Мурашкина.

В трубке молчание, сопение.

– Алё!

В трубке молчание, сопение. Потом приглушённый голос: «Тащ, там фигня какая-то».

Разрыв связи. Виталь Палыч снова тычет пальцем-сарделькой в чёрную кнопочку. В трубке женский голос:

– «Обрывок»!

– Дайте «Альпинист», пожалуйста.

– Соединяю… (другой женский голос) «Альпинист»!

– «Бульдозер» прошу.

– Соединяю… (третий женский голос) «Бульдозер»! (ну и так далее) Оперативный третьего ранга такой-то!

– Это капитан второго ранга Мурашкин. Прошу пригласить к телефону капитана второго ранга Мурашкина.

В трубке молчание, сопение. Потом:

– А кто это говорит?

– Это капитан второго ранга Мурашкин!

– Ну?

– Прошу пригласить к телефону капитана второго ранга Мурашкина!

В трубке молчание, сопение. Еле слышно проскакивает какая-то фраза, можно разобрать только слово «балуется».

– Говорим? (это женский голос)

– Да-да, говорим, говорим! Алё! Алё!

– Оперативный; слушаю.

– Это капитан второго ранга Мурашкин!

– Я помню. Слушаю вас!

– Прошу пригласить к телефону!

– Кого?

– Мурашкина!

– Капитана второго ранга?

– Да-да! Мурашкина! Второго ранга!

– А вы Мурашкин?

– Да.

– И вам Мурашкина?

– Да.

Молчание, сопение. Разрыв связи. Опять пальцем-сарделькой в кнопку.

– «Обрывок»! «Альпинист» дайте, пожалуйста… (И опять по цепочке коммутатора.)

– Оперативный; слушаю!

– Это капитан второго ранга Мурашкин!!!

– Йё-ё-ё…

– Прошу пригласить к телефону капитана второго ранга Мурашкина!

– М-м… ы-ы-ы…

Рассказывать можно долго. Тем более что разговор (точнее, попытка капитана второго ранга Мурашкина поговорить через «Альпинист» с капитаном второго ранга Мурашкиным) длилась ещё дольше. Это было при мне в рубке дежурного по части, я там чуть на позитроны не распался.

Что потом? А потом тамошний оперативный, выйдя, наконец, из себя, пошёл и наябедничал своему начальству, что ихний капитан второго ранга Мурашкин, по всей видимости, допился до такого состояния, что ищет по телефону сам себя. Капитана второго ранга Мурашкина (тамошнего) тут же принялись отлавливать, чтоб выдрать. Это у них там, на той стороне, где «Бульдозер». А в это время наш Виталь Палыч Мурашкин опять – в который уже раз! – напрягал длинную цепочку узлов оперативной связи.

Искомый капитан второго ранга Мурашкин довольно быстро нашёлся (там) и радостно прояснил ситуацию своему начальству, которое уже было собралось его немедленно выдрать.

– Н-да? – сказало начальство, почесав затылок, и тут же прекратило попытку немедленно выдрать своего капитана второго ранга Мурашкина.

Как раз в это время у их оперативного опять задрынчал телефон, и наш капитан второго ранга Мурашкин наконец-то дозвонился на другую сторону бухты – до тамошнего Мурашкина, родного своего брата и тоже капитана второго ранга. Он у них там в минно-торпедной части служил.

После чего у них пошёл нормальный служебный разговор на семейные темы. Ибо суббота на носу.


КОМАНДИР КРЕЙСЕРА

Я как в каюту его вошёл, так сразу и обалдел. Вот это встреча! Аж спина зачесалась, по которой он мне своей плёткой-кошкой когда-то врезал. Дело было после третьего курса, на практике. БПК «Керчь», да. Мы тогда посреди ночи покурить вылезли, а лень было на бак топать, ну и закурили втихаря возле торпедных аппаратов левого борта. А он помощником командира был и проверял ночной порядок. А тут мы с бычками нагло дымим… И плёткой по спиняке – хлллесссь!!!

– Вы что, салаги, не знаете, как корабли горят, а потом на воздух взлетают?!

М-да.

И вот я вхожу в каюту командира недавно пришедшего на Камчатку ракетного крейсера «Севастополь», а там он. Сергей Иваныч Писанко. Только уже не капитан-лейтенант, а капитан второго ранга. Всё тот же пронзительный взгляд и хищная улыбочка.

Мы с Витькой Красниковым приехали устаканивать вопросы подготовки корабля к приёму крылатых ракет со спецбоеприпасами. Витька уже кап-три, я – старый старший лейтенант. Витька-то, конечно, не поленился предварительно поинтересоваться фамилией командира, однако даже не подумал, что я откуда-то могу быть с ним знаком. А вот я поленился. Но это даже к лучшему – ведь получился сюрприз.

Можно верить, можно нет, но Сергей Иваныч тоже меня вспомнил. Сразу же, едва я вслед за Витькой в каюту просочился.

– Прошу добро, товарищ командир?

Вообще-то он нам не командир. И правильнее было бы к нему обратиться «товарищ капитан второго ранга». Но он – командир корабля. К тому же крейсера. Поэтому подчёркнуто-уважительно: «товарищ командир». Он на этом грозном плавучем городе ответственный за всё. На нём такой груз лежит, что…

В общем, «товарищ командир».

– Шрамы-то на спине сошли, нет?

И улыбается игриво.

Вообще нашего брата-головастика на флоте уважают и даже побаиваются. Эксплуатация спецоружия – вопрос нешуточный. У нас высокие и жёсткие требования, у нас полномочия. С нами шутить не принято. Вон, 89-я бригада ракетных катеров разок пошутила – и всё, больше не шутят, теперь серьёзно относятся. После всепроникающего пистона в приказе командующего флотом. Потому что задним умом оказались горазды, вот и получили по слону на рыло.

Но я смотрю в умные, чуть насмешливые глаза командира корабля и понимаю: с «Севастополем» у нас всё получится как надо.

Так оно и вышло. Крейсер получил допуск к спецоружию точно в установленный срок, день в день и без проблем.

Тихоокеанский корабль с правильным черноморским порядком на борту.

Потом мы засунули им две «наших» ракеты (а всего четыре), и я дважды в месяц приезжал проверять, как они себя там чувствуют. И, конечно же, терпкий флотский чай в тонкостенных стаканах с традиционными военно-морскими подстаканниками в каюте у командира крейсера.

Отличный корабль, отличный командир… прекрасный и остроумный собеседник, умеющий мгновенно превращаться в жёсткого и требовательного офицера. Потом я пытался сравнить с «Адмиралом Фокиным» и «Червоной Украиной», но сравнение всегда почему-то было в пользу «Севастополя». Из-за имени корабля и из-за того факта, что им командовал Сергей Иваныч. Всякий раз, когда я всходил с пирса на палубу крейсера и отдавал честь Флагу, у меня автоматически чесалась спина, и я улыбался.

А в 1989-м его вывели из линии. Старый корабль, чего там говорить. В стране царили удивительные времена, хотя тогда мы не знали, что впереди будут ещё более удивительные. Капитальный ремонт на Камчатке, увы, не проведёшь, и «Севастополь» потихоньку готовили к списанию. Но над крейсером реял Военно-морской флаг, и он продолжал оставаться крейсером. А командир – командиром. И так получилось, что после выгрузки спецоружия мы ни разу не виделись, хотя «Севастополь» уже поставили в наш вилючинский завод, в бухте Сельдевой.

И наступило лето 90-го. Было воскресенье. Я зачем-то вышел на улицу, на наш «бродвей», и тут же увидел его. Одетого с иголочки командира корабля в безупречно отглаженной и ладно сидящей форме, в его знаменитой огромной белой фуражке, но… но как-то сгорбленного, что ли… и почему-то руки в карманах… Я даже поначалу решил, что обознался.

– Здра-жлаю, тащ командир!

Его глаза сузились:

– Привет… Хм, «командир»… Командир – чего?

– Как – чего? – весело удивился я. – Крейсера!

– Нету у меня больше крейсера, – ответил он, криво улыбнувшись, и в этой улыбке я вдруг почувствовал страшную жгучую боль. – Спалил я свой крейсер...

Я чуть не сел прямо на асфальт.

– Как?!

– А вот так. Извини, Юр, я спешу…

И медленно пошёл дальше – правда, уже вынув руки из карманов.

Потом я узнал, что чуть больше недели назад на крейсере спустили Военно-морской флаг и вывели его из состава флота. А через несколько дней случился пожар, погиб один мичман. Пожар вроде как по вине рабочих завода, а не экипажа, но…

Но.

 Командир крейсера. Командир корабля. Всегда. Даже когда флаг уже спущен. Его корабль – его ответственность, его судьба.

В 2010-м флаг крейсера на Камчатке подняли вновь – отмечали сорок первую годовщину рождения ракетного крейсера «Севастополь». Командовал подъёмом флага капитан первого ранга Писанко Сергей Иванович.


БРАТ ПО РАЗУМУ

И нет бы раскошелиться

И накормить пришельца…

(из Владимира Семёновича)


…Альфа Волопаса увеличивалась в размерах. Она притягивала. Она манила. Она переливалась лучистым бело-голубым цветом. «Кто ты, брат?» – спрашивала она, протягивая добрые умные ладони. «Кто ты, брат? Ответь пред ликом Великого Космоса!» – «Я человек планеты Земля… планеты Земля… планеты… Земля… мля… мляяяяя…»

…мляяяяя!… Я с трудом разлепил глаза. Я находился в собственной спальне и в пустыне Калахари одновременно. Я сгорал от жары снаружи и внутри. Всё пылало – и вдыхаемый воздух, и выдыхаемый; внутренности кололо нестерпимым огнём, головной мозг отсутствовал как таковой, а вместо него был сухой жаркий песок с редкими жуками-чернотелками и унылыми раскоряками саксаула. Запёкшиеся губы были склеены намертво, окружающая действительность была четырёх- и пятимерна. Всё плавало вокруг, то приближаясь, то удаляясь.

Но я попытался привстать.

Это мне удалось.

Почти с первой попытки.

Передо мной был трельяж. А в трельяже был кто-то некто. Этот кто-то некто, предположительно, был офицером военно-морского флота: наглухо застёгнутый китель с планками двух медалек, белым «поплавком» училища и значками – «За дальний поход» и «Мастер военного дела»; тёплые кальсоны; распухшее лицо без глаз. Он был капитан-лейтенантом – если судить по погонам. Между прочим, с чисто выбритой физиономией (или что там у него на голове спереди).

Я спросил:

– Т-т-ты хто?

Он не ответил.

Я снова обвёл глазами окружающее. Окружающее теряло очертания и обретало вновь.

«Я – это ты».

 Спасибо… теперь уже и сам допёр… увы, это я. Ну и харя! А почему в кальсонах? Ещё и в тёплых? На дворе июль… или июнь? Но – лето, это точно. Уй, духота… А где часы? Йё-ё-ё-ё… я ж на службе должен быть… начало одиннадцатого!.. ох, ни фига ж себе… справили… а что справляли-то? Наплевать… кто был? Ляшик был... с гитарой, это уж как всегда, и Ленка Трушина, тоже со второго этажа… ещё кто-то. О-о-о-о-о-о-о-ох… Пели, да. Ещё как пели... Про Севастополь пели... и за Одессу-маму... Потом расползлись... во сколько? А я остался висеть на открытом окне… курил, хотел воздухом свежим продышаться… звёзды мне ещё светили… и зажигалку уронил вниз, это я помню…

Какая, к чертям, зажигалка?! Я ж полмесяца как ВрИО зам главного инженера! Мне ж на базе надо быть… бумаг ведь груда… послезавтра почта… главный убьёт… акты… заявки… форма 8ГДОМ… из управы и из отдела звонить будут и пороть, пороть… надо ж так нажраться... Надо обуваться и бегом… воды!!! О-о-о-о-о-о-о-о, твою ж налево… ы-ы-ы-ы-ы...

Автобус, минут десять невозможно трясучей езды на истерзанном сиденье… фуражка сдавливает башку, как бочку обод. Кочки – как воздушные ямы на Ту-104. Мамаша, не надо на меня ТАК лыбиться… окошко лучше открой… или сверху там… тяжко мне, не видишь, тит твою в клюз… какие ж вы все, люди…

…а от конечной автобуса до базы ещё пятнадцать минут пилить, ногами, по бетонке среди леса. Жарища… лёгкие – как горн кузнечный. Зам главного инженера… ВрИО... твою мать… каста… главный убьёт… 8ГДОМ, сов. секретно, в 5 (пяти) экз. «Исп. Завражный, отп. Новикова»… Она всё время на автомате печатает «Новиоква»... А надо ж ещё и данные для сводной заявки собрать... Комары-то, комары – даже близко не подлетают… боятся, ага... а висел на окне... эта Альфа Волопаса, или Сириус… его знает… светили… Призывно так, а Космос – он такой бездонный, оказывается. Не чёрный, а тёмно-тёмно-синий. И бездонный. И зовущий… а тут, как дурак… по жарище, топ-топ-топ, подошвами шварк-шварк-шварк… а зачем брюки прямо на тёплые кальсоны напялил? Вот кто скажет? Лето… жара… Сириус… Плеяды… ох…

Сунул пропуск в окошечко на КПП; у девчат глаза, как у мадагаскарских лемуров. На часах – без пятнадцати одиннадцать. Вход в сооружение 720/2М... Мимо дежурного по базе…

– Юрчик, тебя главный сто раз уже спрашивал!

Да иди ты!.. ясно, спрашивал… щас вставит. Щас шашку расчехлит и – вжить! И вася.

Дверь помещения номер 26. Отдышаться… Тук-тук-тук… «Прошу «добро?»

– Прибыли? – наш главный принципиально был со всеми на «вы».

– М-м-м-м… – выдавил вместо «Так точно».

– Ну, и?..

Что – «ну и»? Видно ж невооружённым глазом, что нажрался каплей, нажрался ну просто до чертиков. Вчера. Всю ночь сливу квасил, песняка давил. И на службу проспал, скотина. Шашка у главного острая… щас вынет…

– Ну, что стряслось, Ю-Ю?

Надо что-то говорить. Срочно. Что сказать?

Почему шашку не достаёт? Надо правду… «и ничего, кроме правды»… «товарищ капитан второго ранга, виноват, не совладал, напился, как свинья, накажите, имею право быть наказанным, прошу разрешения приступить к исполнению…»

А вместо этого:

– Меня… м-меня… и... инопланетяне украли…

– Кто?! – главный оторвался от бумаг и снял очки.

– И… инопланетяне.

Боже, что я несу??????? Я напился, на окне висел, очухивался, Сириус, ну, зажигалка упала, потом вырубился, проспал. Влепите мне строгий выговор! Даже два! НСС влепите! Я ПРОСТО НАЖРАЛСЯ! И до сих пор…

А подлый язык, еле ворочаясь во рту, через ссохшиеся губы:

– …я окно открыл… ночью… свежий воздух… подышать… и з-закурил… а зажигалка выпала… а я за ней… непроизвольно… четвёртый этаж…

Главный слушает, глядит, не мигая, рожа серьёзная, улыбаются только глаза. Сейчас вызовет машину и в дурдом отправит… Заткнись, заткнись немедля!!! ЧТО ТЫ НЕСЁШЬ? Говори: напился… ну?!

– …а до земли не долетел… такой корабль космический… подхватили…

– Корабль белый был?

– Так точно…

А он-то, он откуда знает?

– А в корабле?

ВЫРВИТЕ МНЕ ЯЗЫК!!!!!!!!! Я НЕ ЭТО ХОЧУ СКАЗАТЬ!!!!!!! Я ХОЧУ СКАЗАТЬ, ЧТО…

– …двое, мужчина и женщина… красивая, с длинными волосами… в серебристых таких скафандрах… с антеннами... они сказали: не бойся… я… это… мы только информацию считаем, и всё… положили на… на стеллаж такой. И датчики приклеили… за ушами…

Я сдался. Язык работал отдельно от мозгов. Хотя – каких же, на фиг, мозгов?

– Информацию – какую, секретную? Или не помните?

– …нет… помню… н-не, не служебную… это… об человечестве. Всё, что знаю… я не знаю, что они считали…

– А потом? – главный слушал с живейшим интересом.

Ещё бы! Живой идиот перед глазами. Да по мне ж любой психиатр докторскую враз напишет!

– …и вернули в квартиру… сказали, что наутро я себя буду чувствовать велико... леп-пно… – и тут я осёкся.

Неожиданно я ОЩУТИЛ, что язык вновь повинуется мне и только мне. Но после всего сказанного я уже ничего говорить не мог.

– И как вы себя чувствуете?

Я молчал. Больше ничего не оставалось. Зам главного инженера. ВрИО. «Каста».

Главный потянулся к селектору и нажал кнопку. Ну да… сейчас придут два здоровенных лейтенанта, Олег Гавриленко и Серёга Клютов. Свяжут.

– Автопарк!

Во… уж и машину вызывает… Пиз-дец.

Я НЕ ХОТЕЛ ЭТОГО ГОВОРИТЬ!!!!! Я ПРОСТО НАЖРАЛСЯ ВЧЕРА!

Я молчал. Обречённо.

– Автопарк! Полста девятый уазик – на КПП базы, – и, отпустив руку с кнопки: – Вот что, Ю-Ю. Деньги у вас есть?

Деньги?! В смысле? О чём это он?

– Т-так точно…

– Значит, так: сейчас машина будет, едете домой, по пути покупаете маленькую – слышите? маленькую! – водки и три литра пива. И больше – ни капли. Сперва пиво и доклад в Академию Наук, в Главное Управление Уфологии. Телефон знаете?

– Н-никак нет… – я стоял, набычившись.

– Ноль-девять, они там скажут. Потом водочки. Прийти в себя и не выходить. А завтра – в наглаженной рубашке, с начищенными туфлями – и без опозданий. 8ГДОМ должны уйти с ближайшей почтой.

Вам всё ясно?

Мне? Мне ничего не ясно. Должна быть шашка. Должен быть расстрел. Он должен сейчас ржать и хлопать себя по ляжкам, собирать офицерский состав, показывать пальцем и изничтожать меня прилюдно! Меня ж раздавить надо! Я для общества опасен! Какое пиво?!

– Вам всё ясно?

– Так точно… Игорь Георгич, я… разрешите доло…

– Всё, вперёд, на КПП. Марш. Ю-Ю, вы слышали?

Я изобразил поворот кругом без щёлканья каблуками (оно всё равно бы не получилось). Мне было очень плохо, я чувствовал себя червяком в куче навоза…

...

…Все заявки ушли вовремя. Но я не о том хотел сказать.

Я – о том, что капитан второго ранга Игорь Георгиевич Зяблицев так никому и никогда не рассказал об этом казусе новоиспечённого ВрИО заместителя главного инженера. Ни разу даже не намекнул. И служили мы с ним дальше… потом он ушёл на пенсию по возрасту, а после него я других настоящих главных инженеров и не видел. И через три года ушёл тоже, только не по возрасту, а по другим причинам (потом расскажу).

И даже сейчас он говорит: «Да ну… что-то не припомню я такого». И улыбается. Глазами.

Ну и пусть. Главное, что я помню.

А ещё… А ещё я вот сейчас достучу этот файл и пойду перекурю у форточки. И посмотрю на тёмно-синее ночное небо.

Там Альфа Волопаса. И ещё Сириус.


Р-РАЗ, И-И-И-И РАЗ!!!

Это ещё когда Миша Гурин у нас начальником штаба был.

У нас тогда как раз усиленные тренировки к параду происходили, ко Дню Флота. 92-й год, кажись... или 94-й? Короче, на общем празднике там, в Петропавловске, планировалась торжественная замена всех Военно-морских флагов на Андреевские. Тренировки эти всех задолбали, ещё и жара всякий раз, как назло.

И вот мы ходим туда-сюда по кругу, как марсиане в чёрном, по плацу возле нашей столовой; два барабана эти – тым-дыдыдым и бум-бум – хотелось барабанщиков этих уже в мясорубку засунуть, перцем посыпать и крутить, крутить, крутить... По часовой стрелке и против, чтоб тоже туда-сюда. И начальника штаба аналогично. До состояния хорошо прожёванного фарша.

Две коробки десять на десять, в одной офицеры-мичмана, в другой матросики-срочники. И по кругу, по кругу: «Ррраз, иииииии – РРРРАЗ!!!»

От нашего топота атмосфера планеты ходуном ходит, а от воплей вороны с деревьев кверху пузом подлетают.

А кап-два Миша Гурин (царствие небесное) живчиком снуёт между коробками и беспрестанно вопит, тыча пальчиком:

– Чётче шаг!!! Интервал, интервал!.. Четвёртая шеренга, равнение! Выше ногу, выше!!! Шаг печатать!!! Рррраз! Ррраз! Печатать!!! Выше ногу! Первая шеренга, подбородочки! Дистанцию держать!!! Завалили, шестая шеренга, завалили!..

– Ррррраз, иииииии – РРРАЗ!!!...

– Дистанцию, дистанцию между шеренгами!!! Между первой и второй...

И все двести рыл, не сговариваясь и не сбиваясь с ритма, хором, во всю мощь лужёных глоток:

– ПРОМЕ! ЖУТОК! НЕБОЛЬ! ШОЙ!!!


ПОД КРЫЛОМ САМОЛЕТА

В чём отличие военно-транспортной авиации?

Сейчас начнётся: а-а, опять про гальюнную тему…

Ну да. А что?

Кстати, не только про неё.

Главное отличие военно-транспортной авиации в том, что можно перемещаться посредством крыльев, ни фига за это не платя.

Хочешь отдохнуть в Паратунке? Не вопрос. Сел на военный борт и лети на Камчатку. Будет тебе Паратунка. Правда, для этого надо быть офицером штаба флота. И не самым маленьким. Кто нужного уровня достиг, тот регулярно пользуется. Ещё и всей семьёй. Тягу к халяве в нас не убить ничем.

Короче.

Это было самое начало октября 1994 года. Не люблю осень. Осень на Камчатке очень красивая, а я всё равно её ни разу не люблю, особенно позднюю. Тоскливое время года. Во всяком случае, в моём персональном восприятии.

И повезли мы наше не скажу что на военный аэродром Елизово в количестве двух штук. Их надо было срочно отправить на родственный объект в Приморье. Для этого прилетел Ан-26. Отправка наших грузов – дело весьма хлопотное, не шутка же. Оно огромадных денежек народных стоит, да и внутри там не вата, не опилки. Поэтому меры предосторожности, меры безопасности, персональная ответственность на каждом этапе эксплуатации. Транспортировка – это тоже эксплуатация. И всё очень строго, постоянно жёсткий контроль с росписями за каждое действие.

В общем, привезли.

Некоторые думают, что военный аэродром – это часть елизовского аэропорта. Ошибочка-с. Наоборот: елизовский аэропорт – это небольшая часть военного аэродрома. Тут и вертолёты, и перехватчики, и просто истребители, и стратегические бомберы, и гидросамолёты-амфибии… Правда, ко времени описываемых событий уже начало хиреть. Но ещё было чем пугать супостата.

Наша погрузочная площадка – справа от здания аэровокзала и совсем не рядышком с ним. Ну, в той стороне и подальше, скажем так. Проезжаем через зибзический КПП со шлагбаумом, а вот и бетонка, вот и наш летательный аппарат, который повезёт. Знакомимся с экипажем, определяем последовательность действий, начинаем выгружаться. Всё нормально, всё штатно. Я – контролирующее лицо. Моя задача – контроль. Что-то не так – сразу стоп. Однако всё идёт так, как надо. Наши ребята – спецы высокого класса.

Лёгким осенним ветерком на бетонку коричневые опавшие листья заносит. Синее небо с белыми облачками, громады уже поседевших от снега вулканов… Прохладно уже. «Осень, осень, ну давай у листьев спросим…»

Выгрузили на бетон, а потом засунули оба серых контейнера в самолёт, закрепили там, проверили. Командир экипажа с бортмехаником тоже проверили, приняли. Наш лейтенант Веня-Носорог с ними полетит. С этого момента он за контейнеры отвечает, и это подписями подтверждено. Застрелит любого, кто к контейнеру сунется. Через неделю он таким же бортом вернётся обратно, а если поставят задачу, то и привезёт нам какое-нибудь другое не скажу чего.

В военно-транспортном борту нет салона как такового. Нет рядов мягких откидывающихся кресел с белыми подголовниками и складными столиками, нет ковровых дорожек, нет стюардесс. Это вообще не салон, это грузовой отсек. Пайолы металлической палубы, жёсткие откидные сиденья по бортам и три двери: одна наружу по левому борту, одна в кабину экипажа, а третья вовсе и не дверь, а такая большая двойная кормовая створка-люк с вываливающейся аппарелью – через неё-то мы контейнеры и затаскивали.

С летунами всегда приятно и интересно общаться. Они все много чего повидали, через многое прошли, это всегда весёлые и общительные ребята. Однако они очень хорошо умеют быть серьёзными. Когда надо. А ещё это профессионалы высокого класса. Особенно те, кто допущен к перевозке нашего не скажу чего.

Ну что, братцы? Счастливого полёта?

Нет. Пока нет.

Ибо одна за другой подъезжают к самолёту машины. Чёрные «волги», «уазики» обоих типов, «газоны-шишиги» и прочие гражданские «жигули-тойоты» разноцветные. Из них вылезают офицеры в чёрном. Адмиралы, капитаны всех трёх рангов и каплеи. Не ниже. Это члены всевозможных комиссий, которые прилетели на Камчатку проверять всё, что только можно – от боевой готовности до солдатских и матросских носок-«карасей». А теперь летят обратно во Владивосток. Летят не порожняком, нет. У каждого здоровенный баул, в коем, кроме личных вещей и зубных щёток, груда копчёной лососятины. У некоторых она просто торчит из разноцветных полиэтиленовых пакетов с нарисованными полуголыми девицами вероятного противника. Август-октябрь – самое время работы комиссий: рыбка прёт на нерест, её срочно ловят, солят и коптят. Для вот этих самых комиссий. Ты ещё попробуй попади в состав какой-нибудь комиссии, не всех попало берут.

И не только хвосты лососятины. Ещё и банки с икрой. Пластиковые, стеклянные, жестяные. Всякие. Много банок. И спирт. Прямо вот так, в канистрах. Стоит капитан первого ранга, а у него в одной руке сумка тяжеленная, из которой хвосты торчат, в подпергамент завёрнутые, а в другой серая алюминиевая канистра с шылом. Или вы думаете, он в ней что-то другое везёт? Хорошо, не спирт. Тогда сами придумайте что.

И вот этих адмиралов и капитанов всяких рангов – чуть ли не рота. Многие с жёнами. А что? Пока супруг проверяет перевод флотилии в боевую готовность «Повышенную» и прочее, супруга нежится в военном санатории, всякие там массажи и лечения-профилактики, а вечером они вместе купаются в горячей минералке и пьянствуют окончание долгого трудового дня. Право возить супругу с собой в служебную командировку ещё заработать надо, это не всякому можно. Адмиралу и капразу – можно.

Адмиральши, понятно, в дорогих пальто, мехах и итальянских сапогах. Смотрят надменно. Адмиралиссимо.

А командир борта смотрит на них на всех. И я смотрю. Куда они все собрались? Вот в этот вот самолёт? Не влезут ведь!

Командир экипажа, статный капитан с боксёрским подбородком и шрамом от ожога на пол-физиономии, достаёт полётный лист. Там примерно двадцать фамилий. Возле самолёта народу втрое больше. Капитан, стоя вместе со мной на трапике левого борта, зачитывает воинские звания и фамилии. Адмиралы и капразы начинают послушно отвечать: «Я!», но ситуация вдруг комкается не без их же помощи.

Оказывается, второй сегодняшний борт ещё не прилетел, а вчерашний так не прилетал вовсе, и народу на посадку в этот аэроплан – как во все три, и всем надо во Владивосток, причём срочно, командировки заканчиваются или уже закончились, «...и я чихал на ваш полётный лист, потому что я адмирал, а со мной ещё вот пять офицеров управления и две женщины... э-э... сопровождающие; немедленно перепишите там в полётном листе, вот этих вот вычёркивайте на хрен…»

И я наблюдаю с трапика, как начинается обыкновенная потасовка. Адмиралы и капитаны всех трёх рангов начинают повышать друг на друга голос, толкаться, протискиваться к трапику, не выпуская из рук баулов и канистр, толкая впереди себя жён, и общей фразой является паниковско-балагановская «А ты кто такой?»

Противное зрелище. Вот сейчас они просто опрокинут трап, мы с капитаном упадём на бетонку, и они штурмом возьмут самолёт. А в самолёте сидит Веня-Носорог с пистолетом. Он ещё и портфельчик секретный везёт в 6-е Управление Тихоокеанского флота. А возле Вени – два здоровенных серых контейнера с чёрной и красной маркировкой. Непосвящённому та маркировка ничего не говорит. А посвящённый сразу поймёт, что содержимое контейнеров привинчивалось к баллистическим ракетам, которые возили в себе по Тихому океану чёрные подводные лодки проекта 667Б – К-530, К-171 и К-366.

Эти два контейнера чуть ли не две трети отсека занимают. Интересно, как и где адмиралы думают своё барахло драгоценное размещать? Вон сколько сумок, баулов, пакетов и канистр… И куда они думают все влезть.

Капитан в потёртой кожаной лётной куртке поднимает вверх правую руку. При этом всем хорошо видна его кобура. В кобуре весьма угадывается пистолет. Адмиралы и «ранги» приумолкают.

– Товарищи офицеры, допуск на борт – исключительно в строгом соответствии с полётным листом.

– Если вы не пустите меня в самолёт, вы будете сняты с должности, – заявляет ему ближайший контр-адмирал с канистрой; слева к нему жмётся супруга в белом манто, а справа холёный капитан-лейтенант, штабной офицер «на побегушках». Сзади напирает остальная толпа. Да-да, именно толпа. Толпа адмиралов.

– Вы имеете право думать так, – пожал плечами командир экипажа и, подумав, добавил: – Товарищ генерал-майор.

Я чуть с трапа не упал. А до того «контрика» так и не дошло.

Посадка в самолёт длилась уже примерно полчаса. Раньше я никогда не думал, что толпа адмиралов и всяких рангов может быть столь неорганизованной. Было стыдно. Штабисты, мозг флота… бабы эти в мехах напомаженные… Когда на плечах погоны с «мухами», им плевать на какого-то капитанишку и на его разнесчастный полётный лист. Шишки, одно слово...

И тогда я не выдержал:

– А давай им скажем?

– Хм… Ну, тебе лучше знать, гы-гы. И скажи.

Поднимаю руку вверх:

– Товарищи офицеры и адмиралы, прошу внимания. В самолёт загружено два термоядерных боеприпаса, полётный лист согласован с органами госбезопа…

Я ещё не договорил, а половина толпы уже дёрнулась к своим машинам вместе с сумками и канистрами. Ибо по пистолетам, роже и голосу им ясно: этот кап-три не врёт.

В самолёте пассажиры-счастливчики оккупировали сиденья в соответствии с иерархией и принялись старательно наваливать на контейнеры своё барахло. При этом ещё и возмущаясь наличием в отсеке непонятных лишних грузов. Какой-то адмирал, усаживаясь на выбранное удобное место (прямо возле контейнера), подмигнул и сказал:

– А лихо ты это придумал – про боеприпасы. Молодец! Иначе мы ещё год бы там под крылом стояли.

Мне стало весело:

– Почему – «придумал»? Тащ адмирал, ничего не придумал, – это так, чтоб все слышали: – Тут действительно термоядерные боеголовки, две штуки, – и тыкаю в маркировку: – «РА113». А вот сопровождающий, вооружённый офицер номенклатуры Шестой управы ВМФ.

Веня-Носорог, не вставая с места, чуть кивает. Нахал. Хороший офицер из Вени получится.

И тогда у них немедленно началась очередная возня-потасовка – на этот раз за места подальше от контейнеров. Смотришь на них – ну смех и грех.

В общем, улетели.

А через неделю Веня-Носорог вернулся, пистолет сдал и рассказывает:

– Главный-то прикол в чём? Главный-то прикол в том, что у них же гальюна на самолёте нету. В корме – ведро. Оно там так хитро стоит, что можно поссать, и тебя в принципе почти что никто не видит – контейнера мешают. Ну… почти никто. Я так аж два раза ходил. И остальные тоже. И летуны. Это ж жизнь, ну! А эти бабы-адмиральши… ё… это надо было видеть. Ей же в падлу. Она ж в манте меховой! И шоб вот тут, в ведро?! Да при всех?.. Короче, сидела-сидела, хмурилась-куксилась, поначалу ёрзала, мимика такая страдальческая, во взгляде – ненависть… мычит уже… А муж-адмирал ейный рядом дрыхнет, руки на пузе. Ему что – сходил в корму, поссал, стопу накатил и дрыхнет. Я на неё гляжу – ну, мадам, и где ж наша прежняя надменность? А надменность-то наша – всё, тю-тю, вот она: вон изпод неё уже и кап-кап на пайолы. Полилось. Лужица. Вытекла надменность! И сразу же стала тётка как тётка. Вполне себе нормальная. Мужу голову на плечо положила, вздохнула печально – и баиньки, аж до самых Кневичей. И остальные адмиральши точно так же. А мужики сидят и бухают, кто не спит. И всю дорогу на контейнеры косились и на меня. Наверно, радиации боялись. Вообще, тащ, весело это – летать сопровождающим. Прикольно. Пошлёте меня в следующий раз снова, добро?

Добро, Веня. Добро!

Что мне, жалко? Пошлём, конечно. Но вот шыла не дадим. Нет, Веня, не-ет… Нехай тебе адмиралы там в «салоне» наливают. И пусть не бздят, так им и скажи. Оно не взорвётся. Мы перед транспортировкой там специально одну хитрую «контрагайку» отвинчиваем.


СТРАШНЫЙ СОН

Часто снится один и тот же кошмар.

Что будто сменяюсь я с дежурства по части и понимаю, что за прошедшие сутки ни разу не проверил караул. А надо дважды – днём и ночью. С соответствующей записью в постовой ведомости и в журнале дежурного по части. Но – вот не проверил, и всё. И не могу понять почему не проверил. Почему-то. А уже всё, мы со сменщиком уже стоим перед командиром и докладываем о приёме-сдаче дежурства, и тут капитан 1 ранга Волобуев спрашивает: «Юрий Юрьевич, а вы караул проверяли?» И ужас пронизывает от темечка до пяток. И я честно отвечаю: «Никак нет, тащ командир». И просыпаюсь в холодном поту.

Этот сон пострашнее, чем те, в которых вулканы взрываются, закидывая нас раскалёнными камнями и заливая лавой. И те, в которых землетрясения адские, при которых я то у себя дома нахожусь на четвёртом этаже, то где-то на улице и вижу, что вокруг происходит. И когда Луна на нашу центральную площадь падает, перед этим становясь всё больше и больше...

Этот сон уж куда пострашнее, чем тот, который перестал сниться уже где-то ближе к первой большой звезде – в нём я курсант и офицер одновременно, убегаю от севастопольского патруля, а ноги еле движутся, всё ватное и каменное, а они кровожадно рычат сзади и вот-вот догонят...

И страшнее того, в котором мы роняем при погрузке крылатую ракету с ядрёной башкой – причём каждый раз другая лодка: то «раскладушка», то 670-ка, то вообще почему-то БДР, и даже «акула» была, которую я вообще только по телевизору и на фото видел...

И даже страшнее сна, в котором я регулярно теряю пистолет.

Самый страшный сон – это в котором я не проверил караул. И это, наверно, уже на всю жизнь.


Часть III. УЖИН

ПРО КОЛЮ

– Да погодите, мужики, у меня вон акты!..

Хм… У всех акты. Лодка в заводе, один сплошной акт. Если сбоку посмотреть – ржавая банальщина. Если изнутри – дас ист фантастишь.

– Коля, хлобыстни стопу и беги дальше, – это старпом.

– Андрей Вениаминыч, стопа никуда не убежит, а там замена кабелей в пятом отсеке…

– Ну... как знаешь.

Хлоп! Хорошо пошла. А она всегда хорошо идёт. Даже на небоеготовой подводной лодке. Народ её создал, народ её построил, народ (флот-то у нас рабоче-крестьянский) заэксплуатировал донельзя, народ теперь её и восстанавливает. Следит за восстановлением тоже народ – рабочие и крестьяне в погонах разных рангов. Всё один и тот же народ. Лодка выйдет из ремонта (а кто сказал, что чудес на свете не бывает?), и супостат получит по полной.

– Наш Коля совсем забегался, – командир БЧ-2 вытер седые усы.

– И правильно делает, – заметил командир «стратега». – Я вот на вас посмотрю-посмотрю, да и расчехлю однажды свою кюретку.

– Товарищ командир, в БЧ-2 всё по плану.

– Ну, раз по плану, то наливай предфинишную, и по домам.

Замшелый ракетчик плеснул в каждый стакан на два пальца. У него и в самом деле практически не было проблем – в отличие от командира БЧ-5, у которого проблемы не кончаются, а напротив, колосятся похлеще казахстанской яровой.

Бывают тупые замполиты (кто ж не знает?). Бывают тупые старпомы – но это только так кажется: ты вот стань старпомом стратегического атомохода, а я посмотрю. Тупых командиров не бывает по определению – всё же шестнадцать ракет, в каждой по семь буйных голов, кто ж тупому доверит? Опять же: стань командиром, и я посмотрю. А вот с тупым командиром БЧ-5 лодка просто обречена. Она либо никогда не отвалит от пирса, либо отвалит, но вскоре все будут рыдать, поминать и читать убийственные совсекретные директивы Главного штаба. Тьфу, тьфу, тьфу.

Предфинишная упала «на зачёт», а через десять минут и финишная. В коридоре послышался громовой диалог, в котором некто голосом «деда», то бишь командира БЧ-5, любезно предложил кому-то поцеловать и оседлать чей-то распаренный лингам. После этого дверь шваркнула, и в кают-компанию ввалился хозяин раскатистого баса, зажавший под мышкой неимоверную пачку актов, ведомостей и накладных.

– Прошу добро, Сан-Петрович… всё состоялось, и больше никаких проблем с заглушками. Я обещаю.


3

– Добро, Николай Аркадьич. Вот все бы так…

– Имею право? – механик вопросительно глянул на командира лодки, а затем на стоявший около него стакан без подстаканника. В стакане было налито нечто прозрачное как раз на два пальца.

– А то ж. Конечно, имеешь, – милостиво разрешил командир.

И еле заметно пожал плечами, поскольку в стакане была обыкновенная вода, которой командир только что запивал ядрёное шыло. Механик схватил вожделенный стакан и залпом опрокинул в рот, но глотать пока не стал – понятно почему. И наступила минута, которую принято именовать «момент истины».

Выплюнуть несусветную гадость не позволял этикет. Проглотить же мешала обычная брезгливость, обида и досада на несправедливость окружающего мира. Человека (а тем более – флотского офицера), настроившегося глотать спирт, не обрадует ни коньяк, ни бренди, ни ром, ни самогонка. Чего уж там говорить про банальную и даже пошлую пресную воду из-под краника.

Поскольку момент истины затянулся, командир неспешно подвёл итоги:

– Что ж, братцы-кролики, план на день выполнен практически на все сто, и это вселяет надежды. Ура, поскольку могло быть хуже. Соответственно: время – двадцать полста; так что все, кому положено – по домам. Завтра трудный день, я бы даже сказал – ужасный. Завтра ответственные работяги придут чинить наш чахоточный торпедный аппарат. Поэтому не усугубляйте, товарищи. Николай Аркадьич, вы всё?

Глаза механика выражали остекленелость, обычно присущую взгляду голубой акулы. Он судорожно кивнул; вода всё ещё продолжала оставаться во рту.

– Товарищи офицеры, прошу не добивать раненого матадора, – сказал командир, улыбнулся и встал из-за стола.

И только когда все вышли, Коля сплюнул обратно в стакан застоявшуюся во рту мерзость под названием «аш-два-о».

Это не экипаж, это сволочи, растаманы и готтентоты. Ну разве не так?

Не так. Потому что не сволочи, а конченые сволочи. Ведь и двух дней не прошло, как…

Короче, Коля опять носился по отсекам с пачкой актов. Следом за ним на цыпочках трусили свежеоплодотворённые командиры дивизионов БЧ-5. До выхода из дока оставалась неделя, а на подводной лодке, как ни крути, всё железо замыкается на электромеханическую боевую часть. Работы – груда, и даже больше. Именно поэтому Коля, законченный хохол и потому страстный любитель сала, пропустил раскладку этого самого сала всё в той же кают-компании.

На этот раз происходило вечернее проставление доктора, которому не то ЗАГС, не то суд наконец-то дал развод, причём дал без проволочек. Распоряжался за столом, как и положено, старпом, который в деле собственных разводов и последующих свадеб заслуженно считался непревзойдённым докой. Кроме положенного докторского шыла, на стол лёг солидный шмат настоящего украинского сала – прощальный привет от бывшего тестя-шахтёра.

– Где механик? – спросил командир лодки, хотя ответ знал заранее.

– На Пульте, тащ командир, – ответил всезнающий ракетчик.

– Будем ждать? Семеро одного…

– Сан-Петрович, я ему уже трижды сказал. А он – «щас» да «щас».

– В ином случае я бы говорил о неуважении к сослуживцам, – сказал командир и сглотнул слюну. – Но не в этом. Ладно... Старпом, поехали. Видит Бог, мы приложили все силы, чтобы соблюсти протокол. Ну что ж, док… с освобождением тебя. От пут, так сказать…

– За свободу!

– За свежий воздух!

– Док, будь здоров.

Короче, через четверть часа сало безвозвратно кончилось. В прозрачной же ёмкости ещё было.

– Дед убьёт, когда узнает, что без него сало сожрали, – сокрушённо сказал штурман.

– Кого? – спросил минёр.

– Всех, – ответил штурман с печалью. – Кроме командира и старшего помощника.

– А ты не ссы, Виталь-Лексеич, – ракетчик вдруг блеснул глазами. – Всё будет в ажуре. Прошу добро, товарищ командир?

– Валяй, – пожал плечами тот, хотя и не знал коварный замысел командира БЧ-2.

Он был уверен в своих офицерах, как в самом себе – хороший командир хорошего экипажа.

Через пять минут повелитель шестнадцати семиголовых драконов приволок пластинку белого фторопласта размером десять на пятнадцать и толщиной миллиметров пять.

– У-у-у, й-йоп же ж твою мать, с кем приходится плавать, – обалдело покачал головой командир лодки.

– А не фиг опаздывать, тащ командир, – сказал старпом. – Правильно? Ремонт ремонтом, но кто не успел, тому не тапки.

– Ну-ну, – только и успел сказать кэп, как в кают-компанию втёк механик Коля – с кипой бумажек, которые, казалось, приклеились к его подмышке навсегда.

– Прошу добро, товарищ командир? Всё в ажуре, и пока они не устранили, хер я им чё подписал. Имею право?

– А как же, Николай Аркадьич. Конечно, имеешь. Вон твоя стоит.

Механик, наученный недавним горьким опытом, поднёс стакан ко рту и незаметно (хы!) понюхал. Пахло спиртом. Он опрокинул стакан и только потом оглядел поле боя. Посреди поля одиноко торчал нетронутый бутерброд с салом – хлеб сверху и хлеб снизу.

– Мой?

– Твой, чей же ещё.

Механик ухватил «бутерброд», прищурился, прицелился… и махом откусил половину. Вернее, попытался откусить. «Сало» не поддалось. Он плотнее сжал челюсти – результат тот же. Тогда он начал пилить «сало» зубами; в этот момент штурман понемногу начал сползать под стол. Коля же впился оскаленными резцами в упрямый фторопласт и начал тянуть бутерброд от себя. Затем попытался его раскачивать, не вытаскивая зубы из «сала». Вслед за штурманом с кресла поехал старпом. Невозмутимость сохраняли лишь командир с ракетчиком, хотя это стоило им невиданного напряжения внутренних и внешних сил. Судя по всему, зубная формула у механика была завидной. Когда Коля вновь обнажил вонзившиеся в кусок «сала» клыки и принялся остервенело мотать головой в обе стороны, не выдержал и повелитель драконов. Кажется, из-под него даже что-то такое потекло.

– Ножик возьми, – заботливо посоветовал командир. – И плесника себе ещё, оно лучше пойдёт.

…Лишь после воздействия ножиком перед Колей обнажилась вся глубина окружившего его коварства… и ведь надо же – ведь все ж вокруг свои, а…

Короче: не прошло и суток после выхода лодки из проклятого дока, как Коля сумел-таки отомстить негодяю-ракетчику. Хо! И не просто отомстить, а ещё как отомстить…

Но это уже другая история.

Мораль (на всякий случай): не всегда то, что торчит над водой, бывает лебедем.

То есть – лучше сначала убедиться, и лишь потом вкушать.

Вот.


КТО СКАЗАЛ МЯУ?

Это мне Саша Беляев рассказал, мы когда-то в Бечевинке вместе служили.

– ...Сижу в центральном и обучаю молодого мичманишку, изрядного болвана, талдычу ему и объясняю, как пульт устроен. Я тогда командиром электронно-вычислительной группы на «варшавянке» был, третий корпус. Ну, в общем, вдалбливаю. Вполголоса вдалбливаю, потому что рядом в кресле командир лодки дрыхнет. Закончил, пошёл к себе, а через час старпом вызывает.

Ну, прихожу, лапу к уху... Он:

– Ты чем там в центральном занимался?

Я отвечаю:

– Мичмана Сюськина пульту учил.

Старпом:

– Понятно... матом выражался?

Я:

– Конечно. А что?

Старпом:

– А то. Командир велел тебя наказать. Ты вчера на партсобрании был?

– Нет, – отвечаю, – с дежурства сменился и домой...

– Вот то-то и оно-то, – старпом говорит. – Начпо на собрании был, разорялся, что мы тут все в матах погрязли. Ну, наш папаня взвился и объявил на лодке борьбу с латынью. С сегодняшнего утра чтоб ни одного матюга...

У меня глаза на лоб... что, совсем обалдели?! Даже «каштан» матюгальником называется – просто так, что ли? Старпом:

– Во-во... ладно, давай думать, что теперь с тобой-то делать? Приказал наказать – значит, тащи служебную карточку. Давай, шнуром...

Я потопал к начальнику РТС, объяснил ему всё это дело, тот заржал и карточку дал. Прихожу обратно к старпому, он берёт карточку, переворачивает обратной стороной, где взыскания, и пишет там: дата, строгий выговор, от кого – «от старпома», за что – и тут запнулся.

Как написать? Посидел, поморщил попу, ухмыльнулся, а потом и говорит:

– А вот прям так и запишем. Зато ни у кого такого не будет, гы-гы!

И накозябал в графе «за что»: «за мат на подводной лодке». Всё, мол, давай, свободен, иди, продолжай службу... Я сказал «есть» и вышел, ошалевший, а позади, то бишь в каюте старпома, слышу такой сдавленный хохот – приглушённый, но истерический... почти плач... того и гляди, старпом уписается...

Ты думаешь, это всё? Ага, размечтался.

Назавтра решили нас выгнать в море. Отработка КБР: учебная торпедная стрельба по фактической цели, но без выстрела. Все по отсекам; на мостике – командир, старпом, вахтенный офицер и сигнальщик. Собрались отчаливать. Всё идёт, как обычно, никакой дурацкой суеты... команды, доклады... вдруг командир поворачивается к старпому и грозно-беспокойно так:

– Кто сказал «х...й»?

Старпом офонарел, челюсть отвисла:

– Я не говорил, тащ командир!

Тот – к вахтенному офицеру, и ещё грознее:

– Я спрашиваю: кто сказал «х...й»?!

Свежезаступающий вахтенный офицер, лейтенантик сопливый, честь отдал, вытянулся, в бинокль вкогтился...

– Я не говорил!

Кэп – на сигнальщика, и по разделениям, глаза навыкате:

– Кто? Сказал? «Х...й»?!

Сигнальщик чуть ли не в обмороке: «Не я...»

Тогда папаня прожёг всех ненавистным взглядом и кнопку связи с центральным – жмяк!

– Центральный! Кто сказал «х...й»?!

Внутрях все замерли и обалдели. Дежурный по лодке первым из ступора вышел и даёт по циркуляру:

– Внимание в отсеках! Кто сказал слово «х...й»?

И всё тут же встало, всё приготовление, потому как вся лодка в полной прострации... А установлена ж очередность докладов по отсекам: сперва первый, потом четвёртый, потом пятый, шестой, второй... ну, чтоб не тараторили и друг друга не перебивали, чтоб чётко все...

Ха! И пошло:

– Центральный! В первом слово «х...й» не говорили!

– Центральный, в четвёртом слово «х...й» не говорили!

– Центральный, в пятом…

Дежурный спокойно принял все доклады, кивнул сам себе... улыбнулся... а все на него вылупились – чего он делать-то будет? А он нажимает на кнопочку, глаза закрывает и твёрдым голосом выдаёт наверх:

– Мостик, центральному! Товарищ командир! В подводной лодке слово «х...й» не говорили!

Представляешь? И тогда командир в пространство такое сказал... у-у-у!.. он такое сказал... такое, что... ну, в общем, хорошо, что начпо не слышал – а то с ходу бы из КПСС выперли.


ПАМАГИТЕ!!! акууууула!..

Помните? Был такой анекдот. Когда плывёт внутри океана мирный аквалангист, и вдруг прямо перед ним зубастая акулья пасть. Он выныривает и орёт басом: «ПАМАГИИИИТЕ!!!», а потом тонюсеньким фальцетом: «Аку-у-у-ула!»

Ну так вот. Неподалеку от Сангарского пролива куковал как-то раз наш большой полувоенный (потому что экипаж на тот момент уже был наполовину гражданский) пароход «Маршал Крылов». Куковал, щупая огромное синее небо десятками пришпиленных к нему антенн, старательно выполняя поставленные боевые задачи. Самой большой и замечательной антенны на нём, кстати, нет: у государства рабочих и крестьян хватило денег только на уникальный белоснежный шар-купол под эту антенну. А сама антенна – пшепрашем, панове. Так что в шаре том изначально хранятся краски, матрасы, швабры и прочий спортинвентарь. Но это так, к слову.

Плавать по тёплым морям и не поймать акулу – моветон. Акул в океане видимо-невидимо, с этим проблем пока нет. Рыбалка – азарт. И поймали вечерком пелагическую рыбку, и сфотографировали, и выпотрошили. Тут разочарование: человеческих ног и голов в желудке не нашли, но зато из распоротого акульего пуза выудили целый выводок практически готовых к урождению рахитичных акулят. Ух ты! Подумали немножко, да и запустили в бассейн – утро вечера мудренее.

Да, да, да, на «Крылове» есть бассейн. Его вооружают на вертолётной палубе в южных широтах, дабы жестокое солнце не испепелило и не выпарило из военных голов остатки серого мозгового вещества. Гражданским в этом плане проще, у них есть запас. Так что, перегрелся – окунись. И марш на боевой пост. Это ж элементарно.

И как приятно ранним утром совершить лёгкую пробежку трусцой из кормы в нос по левому борту, и обратно по правому, самую капельку вспотеть и занырнуть в тёплую, не остывающую воду! И плескаться, и брызгаться, и фыркать счастливо, и встречать новый день…

Вот так вот на следующее утро заспанный комбриг 170-й бррк (он ходил старшим похода) вылез из каюты на верхнюю палубу для дежурной пробежки, а когда плюхнулся в бассейн и прикрыл глаза в неземном блаженстве, вдруг осознал, что кто-то его немножко как бы кушает за разные места.

Зубы у акулят – даже и не зубы ещё, кусаться пока не умеют, но инстинкты сильны, и жрать вообще хочется... Но когда их до фига и больше, и все тебя помаленьку едят, аккуратно причмокивая и дёргаясь от нетерпения, и щекочут бока своим ещё не наждачным прикосновением… Вот ты нырнул, расслабился, плывёшь себе неспешно, как Ихтиандр, а глаза открыл – мама! Полный бассейн акул… Акула, между прочим, взрослой или маленькой не бывает, она бывает просто акула. Опять же, под водой всё втрое больше кажется.

Короче, с рёвом постпубертатного морского слона вылетел обалдевший комбриг из бассейна, выпрыгнув из собственных трусов, и буря эмоций сотрясла корабль, огласив окрестные нейтральные воды и долетев даже до самой святой местной горы, из-за которой встаёт божественная Аматэрасу.

А буквально через полчаса на вертолётке уже скучал уныло-бдительный лейтенант с повязкой «рцы» – дежурный по бассейну. И в инструкции ему было написано зорко следить за тем, чтобы гадкие и непредсказуемые шутники из среды младших офицеров не напустили в бассейн гигантских кальмаров, кашалотов, пираний и чудовищ озера Лох-Несс…


ЭКЗАМЕН

Человека может убить током. Человека может облить кислотой. Внутрь человека может попасть ядовитая техническая жидкость. Человека может придавить сорвавшимся грузом. Может быть вообще всё, что угодно. По очереди и сразу. Патроны и гранаты взрываются, стропы рвутся, кабеля искрят, а в бутылке вместо шыла обязательно оказывается какая-то дрянь. Страшно? Страшно.

Поэтому: ТБ. Техника безопасности. Её надо знать.

А ещё бывает такой ВВД – воздух высокого давления. Чаще всего он засунут в чёрные баллоны, а трубопроводы ВВД – это вообще высший пилотаж, жуть египетская...

Юный лейтенант Саша Нелюбов сдавал экзамен по ТБ. В строгой и неподкупной комиссии самым младшим по званию был аж целый капитан третьего ранга. Саша сильно робел, поскольку был лейтенантом на скорую руку – со среднетехническим образованием. Его нагрудный знак имел буквы ВУ («велосипедное училище», «вроде учился», «выпить умеем»…).

– Берите билет, – ласково предложила комиссия.

Саша взял. Содержимое билета гласило: «Меры безопасности при эксплуатации сосудов, работающих под давлением». Саша загрустил.

– Тема обширная, – понимающе сказала комиссия, – а потому осветите-ка нам, пожалуйста... м-м... ну, скажем, меры безопасности при эксплуатации конкретно баллонов со сжатым воздухом. Вопрос ясен?

Вопрос более чем ясен. В течение последующих пятнадцати минут Саша мучительно выдоил из себя абсолютно всё, что помнил про баллоны. Он даже вспомнил, что в природе есть приказ номер сто двадцать пять, в котором про эти баллоны написано. Саша заунывно канючил, а комиссия всё так же понимающе кивала, вникая в Сашину белиберду. Потом комиссии это надоело.

– Ну, хорошо, достаточно, – вздохнула комиссия.

«Достаточно» – это означает, что комиссии всё ясно. Ибо они порой тоже немного люди и тоже не в состоянии долго выслушивать абсолютный бред.

– Будем считать, что требования приказа вы нам как бы изложили... А вот не могли бы вы привести какой-нибудь реальный пример нарушения техники безопасности при эксплуатации баллонов? Из жизни флота? Ибо теория теорией, а...

Хо! Из года в год, из уст в уста фольклор передаёт один и тот же печальный случай, произошедший где-то на Аральской военной флотилии, то есть на Северном Балтийско-Тихоокеанском флоте (а он и в самом деле имел место там быть, и не однажды). Другого примера Саша не знал и, немножко собравшись с духом, несколько сбивчиво, но убедительно его изложил. Вкратце. Комиссия слушала с неподдельным интересом.

Что, мол, как-то раз напились бражки два обормота-матросика, а потом один из них для прикола и вставил другому в задницу (там дырочка такая есть) штуцер трубопровода от баллона – пипку такую на сто писят атмосфер – и открыл, сволочь, вентиль...

– Ну и?.. – комиссия хотела, чтобы Саша подвёл итог.

И Саша подвёл:

– Ну и... эта... баротравма лёгких...


ВОЛЬНОЕ НА ФЕКАЛЬНУЮ ТЕМУ

Когда я был маленьким и смотрел кино про войну, я всё время задавал маме вопрос: а что делают на войне солдаты, когда хотят это... покакать? Видимо, уже тогда я чувствовал, что стану офицером. Мама, пожимая плечами, объясняла мне, что если воину захочется – ну отошёл рядом в кустики и сделал свои дела. A la guerre comme a la guerre. И всё. И ничего тут такого нет.

Я же, с детства привыкший к горшку, а потом и к универсальному тазу, долго не мог понять – как же так? А если бой? А если атака? А в танке? Опять же, представить себе отошедшего во время затишья в кустики солдата я, напрягшись, ещё мог. Сложнее было с писающим генералом. Они ведь, вроде, тоже иной раз писают, хоть и в окопах не сидят. Или с какающим адмиралом... Второго я до сих пор не могу себе представить, хотя дослужился до капитана третьего ранга и видел за свою службу очень многое, в том числе и отчаянно писающего полковника.

Я тогда был на первом курсе и зашёл в гальюн (ну, надо было) – а гроза училища полковник Коротков там стоял у писсуара. В одной руке он держал чемодан с секретными учебниками, а в другой – это самое. Я с перепугу ему честь отдал, а у него руки-то заняты; он был без головного убора и честь мне тоже отдал – чётким поворотом головы в мою сторону. Не прекращая основной процесс. Полковник Коротков у нас был начальником кафедры уставов и тактики морской пехоты. Дисциплину соблюдал даже при отправлении естественных надобностей, являя собой положительный пример для будущих офицеров.

Тут я ещё вспоминаю, как зарулил я, будучи начальником патруля, в самый что ни на есть общественный туалет возле севастопольского Аквариума, а там сидел молодой матросик в огромной бескозырке – так вот, он испуганно вскочил и старательно приветствовал меня отданием воинской чести, не натягивая штанов... Я его, понятно, тоже. Что мне, жалко?

Между прочим, американские вояки не пойдут в бой, если им не выдали туалетную бумагу и не поставили возле окопов химический гальюн. Ха-ха-ха. В этом смысле наши просто непобедимы – Штаты могут даже не пыжиться. Нашему военному можно выкладывать своё где захочется – возможно, я неправильно понял, что мама имела в виду, но опыт службы показывает, что наши люди в погонах в этом смысле как бы всё время на войне. От слова «всегда».

До сих пор помню пожелтевшие ёлочки, мимо которых мы, курсантики, пробегали во время физзарядки. Старшина командовал: «Рота, стой!», и под колючие деревца обильно текло. Пять дней в неделю по утрам – полторы тысячи звенящих струй, и чихать на то, что с улицы Ефремова мы как на ладошке со своим отправлением. Ёлочки, кстати, ничего, говорят, до сих пор растут, и даже с шишками, хоть и хвоя ржаво-рыжего цвета.

Помню также стажировку в 10-й оперативной эскадре, в незабвенном Тихасе. Неподалёку от нашего БПК «Ташкент» у соседнего пирса стояли ракетные катерочки 205М, на которых гальюнов не предусмотрено вообще. Вот не предусмотрено по проекту, и всё тут. То ли конструкторы посчитали, что походы на катерах не длительные, и вполне можно потерпеть пару суток; то ли они не знали, что полагается моряку, так же, как и любому человеку, после сытного обеда по закону Архимеда; то ли... В общем, с утра пораньше, сразу после подъёма заспанные катерники по одному выходили на нос своего кораблика и, держась за заиндевелый гюйсшток, отчаянно ёжась, выстраивали на льду около форштевня замысловатые архитектурные модели с бумажками вокруг. Катеров было то ли три, то ли четыре, и возле всех было строго одинаково (по-военному – «однообразно») насрано; и никто, кроме самого главного адмирала эскадры, не возмущался (да и тот не особо-то орал). После возмущений командующего на носу каждого катера моментально появлялся кургузый матросик с пешнёй, который аккуратно обкалывал (не иначе от слова «кал») льдины, переворачивал их и восстанавливал, таким образом, status quo. На следующее утро цикл неумолимо повторялся. Может, для адмирала это и безобразие, но для катерников это – норма. У них другого способа нет.

Ну а уж гальюны крейсеров проекта 68-бис и (особенно) подводных лодок... на три тома с иллюстрациями. Вот кто бы уже написал? Премия в области литературы обеспечена.

А теперь – конкретный случай, из-за которого, собственно, и начата эта незабвенно-фекальная тема. Если думаете, что будет смешно и весело – ошибаетесь...

Всё, в общем-то, просто (без живописаний и уточнений). В карауле у нас один матросик говорит другому: «А не пойти ли нам отложить личинку?». Ну, то есть повидло выдавить. Ибо прижало. Ага, пошли. На часах – без двадцати пяти полночь. Возле караулки – дощатый двухдучечный гальюн типа «сортир» цвета облупленной хаки с демаскировочными пятнами. Сама конструкция – малость подустаревшая, времён первой обороны Севастополя.

А форма у матроса устроена так, что перед снятием штанов ну совсем не мешает снять широкий флотский ремень с бляхой. Первый снял без происшествий, а второй нечаянно упустил ремень вниз... Чвякс! А на ремне – штык-нож и потёртый брезентовый подсумок с магазинами к автомату, много-много патронов, и все (что характерно) боевые. Вот всё это, как уже сказано, чвякс.

– Ох, пипец!..

И тем не менее, что бы там ни говорили, наш матрос славится ответственностью. Нормальный человек в эту яму, да ещё в темноте, ни за что не полезет. Американский матрос – и подавно. Наш полез. Наш матрос везде пройдёт, везде пролезет, но задачу выполнит. Тем более что за утопленные в дерьме патроны и штык-нож благодарность в приказе не объявят. Всё равно ведь придётся доставать, так лучше уж сразу и без лишних свидетелей. Там сбоку такой как бы люк для периодического опустошения ямы, которая так и называется – «выгребная». В яме – тёмная вонь многочисленных порхающих миазмов. Чертыхаясь, матросик начал искать, шарить, погружать рученьки.

– Вась! Спичку чиркни!

Ну, чирк. Толку-то!

– Ты это... сгоняй в караулку за фонариком! Ф-фу ты, блин, едри его мать...

Мать-то здесь при чём? Смотреть надо, куда штаны снимаешь. Приятель ушёл за фонарём.

В это время начальник караула – юный и правильный лейтенант – отправил на посты очередную смену. Смена, топая, ушла, а лейтенант вдруг ощутил определённые благородные позывы.

Стоило бедняге развернуться, снять ремень с пистолетом и надеть его на шею (ну, обычно так делается), спустить штаны и уподобиться было тяжёлому бомбардировщику «Энола Гей», как вдруг откуда-то снизу, из слоящихся меркаптанов, где ну просто принципиально никого и никак быть не может, протянулась невидимая рука, что-то жадно нащупывавшая в темноте, и, верно угадав направление, ухватила ни в чём не виноватого начкара за могучий яйцеклад:

– Принёс? Давай!

Что дальше? А дальше – неописуемое буйство духов и танец на барабане.

Ладно, хватит. Лучше уж про что-нибудь сладенькое...


НЕ РАСЕФАЙ!

Это мне мой папа рассказывал. Он, в отличие от меня, дослужился до капитана аж первого ранга и кавалера ордена «За службу Родине». Сыну повезло меньше: сын присягал Родине, а в 1994 году вместо Родины появилось Отечество...

В те времена, когда папа командовал кораблём, слова «офицерская честь» ещё не вызывали повального недоумения; ордена давали не только штабным, и вообще флаг был другой. Да нет, лично я ничего против Андреевского флага, в принципе, не имею. Просто я ему не присягал… Но к рассказу это никакого отношения не имеет. Я всего лишь хочу сказать, что это было достаточно давно, когда ещё были живыми старые артиллерийские крейсера проекта 68-бис, в чьих душных кубриках потерял свою военно-морскую невинность не один нынешний адмирал.

Попал как-то раз мой папа да во состав одной флотской комиссии, которая ездила по кораблям и проверяла всё подряд, в том числе и антитравматизм личного состава. Как раз примерно в те времена родился этот мозгодробительный термин – «электропожаровзрывобе-

зопасность». Ездили они, значит, ездили, да и оказались в небезызвестном Тихасе, где флагманом 10-й оперативной эскадры тогда был славный крейсер «Адмирал Сенявин». Тот самый, который уже практически не плавал и торчал, привязанный верёвками к стенке, потому что на нём во время помпезных стрельб произошёл взрыв в одной из носовых башен главного калибра, унеся тридцать семь жизней... 1978 год, многие помнят. А комиссия та была примерно годом раньше того взрыва, где-то так.

Заходят они – то есть комиссия – в одну из этих самых башен, а там такой вот кукольный театр: полумрак, свет вырублен, и какой-то ниже среднего роста краснофлотец из родственников Улугбека (а может, Дерсу Узала) старательно встав на цыпочки, на ощупь копается отвёрткой в висящем над ним жёлтом распределительном щите с пугающе красным трафаретом «~380 в». Конечно же, никакого резинового коврика, никаких перчаток, галош диэлектрических... И мурлычет под нос какое-то своё «в краю монголий плещет море» по типу «что вижу, то пою», хотя ни хрена он там в полумраке, конечно, не видит.

Допеть ему не дали, кинулись втроём, отшвырнули от щита, пока не убило к чертям собачьим. Отдышались и спрашивают:

– Ты, чудо природы! Тебя что, трах-тибидох, не учили ничему?!

– Усили...

– Кто тебя учил, кто?

– Сталсына пелвой статьи усил...

– Чему? Чему он тебя учил, дитя луноликое? Это ж тебе не олень и не северное сияние, это ж триста восемьдесят вольт, тит твою в клюз, так звезданёт – одни подошвы останутся!.. Старшину сюда!

Через три минуты прибывает старшина-артиллерист, румяный белобрысый верзила с типично рязанской физиономией.

– Учил этого балбеса?

– Так точно, учил.

– Зачёты сданы?

– Так точно.

– А какого ж хера тогда он тут это?!

Парень угрюмо играет желваками и, похоже, продумывает варианты гарроты-маззолаты для непутёвого подчинённого.

– Ну? Что умолкли, пионеры-партизаны? Давай, курбаши, докладывай в присутствии старшины! Что за щит, зачем нужен и чего у него внутри... Как он тебя там учил?

Молчание. Напряжённое сопение и тоскливое переминание с ноги на ногу.

– Ну? Что он тебе, твой старшина, про этот жёлтый ящик говорил? А?!

Снова сопение. Мучительно вспоминает...

– Он говолил... Он говолил... – и вдруг налицо просветление, в щёлочках глаз что-то вспыхивает. – Он говолил: «не расефай эпало»!

И тут длинное-предлинное многоточие.

Потому что всё правильно. Флот – не тундра, крейсер – не чум и не юрта. Долбануло тебя током, ещё чем-нибудь куда-нибудь убило – сам виноват. Твоё эпало – единственное и неповторимое. Так что: НЕ РАСЕФАЙ.


БДИТЕЛЬНЫЙ ТЫ МОЙ!..

Вальяжной походкой, гордо неся впереди себя упругое пузо, капитан первого ранга (без пяти контр-адмирал) не спеша двигался ко входу в бункер. Кругом зеленели берёзки, весело звенели комарики, сверху припекало неожиданное камчатское солнышко. «Без пяти» только что вылез из бассейна с горячей паратунской водицей, и глазки его были полуприкрыты от почти неземного блаженства. В левой руке наотлёт, как скипетр, фуражка-энтерпрайз, правая покоится на торчащем из расстёгнутой тужурки животе. Ну Бонапарт. Здесь он действительно хозяин, поскольку речь идёт об особой территории под кодовым названием «Развилка». Защищённый командный пункт одной очень северо-восточной и весьма военной флотилии.

Место для ЗКП выбрано неспроста и с умом. Во-первых, подальше от Петропавловска, где непосредственно штаб флотилии и все штабные семьи. Во-вторых, окрестности Паратунки. Знаменитая курортная зона, известная даже за пределами. В-третьих, сама река Паратунка каждое лето кипит от кижуча и нерки. Лососятинка. С учётом вышеизложенного, каждый очередной выезд штаба на учения неизменно сопровождается не скажу чем. В перерывах между весёлым отдыхом и безнаказанной рыбалкой под прикрытием проволочного ограждения штаб флотилии изредка воюет на картах (и не только в преферанс), пытаясь затмить Нельсона, Гальдера и Жукова. В остальное же время штаб отрывается: пьёт горькую, ловит рыбу в несусветных количествах и пользует телефонисток. И не только телефонисток. Вообще, лично я более бардачного военного учреждения в жизни не видел. Воистину – рыба гниёт с головы.

Итак. Тяжёлые ворота бункера прикрывала слегка подранная маскировочная сеть, призванная давать тень на уютную курилку. Иных функций от неё ожидать глупо, поскольку супостат из своего космоса прекрасно видит весь процесс её натяжения и снятия. Да и цветом своим она не ахти как походит на окружающую растительность. Опять же: ведь не может бетонная дорожка с побелёнными бордюрами идти в никуда, в синтетические кустики? А кустики так и цветут буйной зеленью до самой зимы и лишь в начале ноября вдруг исчезают бесследно, обнажая таинственные толстые двери (спутники ж зимой не летают, ага), а в июне так же неожиданно прорастают за одну ночь, и сразу зелёные... Но – не будем спорить. В отделе маскировки лучше знают, может бетонная дорожка вести в никуда, упираясь в холмик, или нет.

Без пяти контр-адмирал остановился перед огромной, крашеной пятнами железной дверью. Дверь эта должна быть всегда закрыта, потому что кругом шастают ЦРУ и Моссад. Но это в теории. Как только увидели на горизонте широкую чёрную фигуру без фуражки, дверь спешно завинтили изнутри. Капитан первого ранга нажал чёрную кнопочку, и внутри зажурчал нежный звоночек, своим грохотом способный поднять из могилы всех покойников планеты со времен Аменхотепа IV.

Круглая ручка на двери с лязгом покрутилась, створка грузно отъехала в сторону, освобождая широкий проход, и перед капитаном первого ранга возник тщедушный матросик, материализовавшись из мрачного чрева специального фортификационного сооружения. Внешний вид матросика с головой выдавал его происхождение: потомок Чингисхана. На левом рукаве чудом держалась повязка дежурного по проходу через эти самые ворота. Матросик по всем правилам отдал честь, старательно вытянув шею, и грозным фальцетом потребовал:

– Плопуск! – далее должно было последовать слово «однако», но матросик непостижимым образом сдержался.

– Пропуск? Хе-хе, молодец! Ну-ну, – сказал довольный капитан первого ранга, шаря рукой за пазухой, – всё правильно, бдительность – наше оружие. На, сынок, смотри.

И показал стражу ворот красный коленкоровый разворот с двуглавым орлом. Сын степей (а может, тундры) ещё сильнее вытянул тоненькую шейку, силясь рассмотреть содержимое пропуска, и прохода пока что не уступал. Комары зудели, солнце светило. Капитан первого ранга нахмурился.

– Что, бдительный ты мой, плохо видно? – и сунул пропуск матросику прямо под нос.

Тот упёрся в красный прямоугольник, медленно шевеля губами, потом прищурил глаз и задумался надолго.

Капитан первого ранга, без пяти адмирал, начал терять терпение.

– Ты что, военный, в лицо меня не знаешь?

– Никак нет, – признался матросик.

Судя по всему, он не врал.

– Ну-у, тудыть-растудыть... – капитан первого ранга неодобрительно покачал головой, крепко посаженной на кряжистую красную шею; он явно расстроился и поднёс пропуск почти к самым глазам бдительного: – Смотри вот сюда, родной. Видишь? Здесь самолётик, чайка и рыбка. Чайка – это такая птичка…

– Так точно...

– Ну вот. А это значит, что я тут самый главный, и мне везде можно. И туда, – он показал рукой, – и во-он туда, и сюда. Понял?

Кажется, до матросика что-то дошло, потому что он мгновенно обернулся к зелёной стене, где за серой бязевой занавесочкой висел в рамке образец пропуска. Он спешно отодвинул занавесочку, зорко глянул туда и тут же задёрнул обратно. Лицо его сделалось печальным.

– Нет... Не могу, – он сокрушённо помотал головой. – У вас плопуск лазный. У вас лыбка, птиська и самолотик...

– Ну?!

– А у меня здесь облазец. Там только лыбка есть, – матросик развёл руками. – А самолотик нет. И птиська нет. Не могу пустить.

Обалдевший капитан первого ранга чуть не уронил свой расшитый золотом кивер. Рот открылся, судорожно хватая воздух.

– Да почему же, епона твоя мама?!

Лицо матросика сделалось совсем печальным и отразило нешуточную внутреннюю борьбу. Наконец, чувство воинского долга победило, и он уже совсем решительно покачал головой. Вдохнул горестно, насколько мог широко раскрыл глаза и, как бы извиняясь, потянулся на цыпочках к голове «без пяти», где тихо и искренне прошептал в самое капразово ухо:

– Ну не могу я! Мичман пы$dы даст!..


БЕЗ НАЗВАНИЯ...

– А я вас туда посылал, что ли?

– Нет, не посылали.

– Ну – и?

– Не вы посылали. Родина меня посылала…

– Знаете что? Я вам не Родина. Я работник военкомата.

– Понятно.

И он уходил. С кем говорить? Не с кем. Родина – это все и никто. Никто конкретно.

Майор, находящийся на ежемесячном денежном «удовольствии» – это РАБОТНИК военкомата. Не военнослужащий, а именно работник… Типа пахарь. Что живот, что жопа – во!

А в Кандагаре было ну ни фига не холодно. Жарко было в Кандагаре. Даже в горах, где зимой по идее и по природе должно было быть очень холодно. Горело всё. Горели «бээмпухи», горели «бээмдэшки», горели гимнастёрки, тельники и прочее хэбэ. И горели души. И уж конечно, горели тела. Натурально горели. Пахло мясом. Жутко пахло горелым мясом. И совсем не говядиной.

…Зажигательная пуля влепила в спину. Было очень больно, но не поднимешься. Мали ли что всякого говорят про «духов», но уж пулять их научили. В ушах – сплошной рикошет от камней: визг, щёлканье и снова визг. Башку не поднимешь. А спина горит. Нет, это не то ощущение – «спина горит». Типа финалгоном намазали. Нет. Просто горит и всё. Натурально. Пламенем. Дым, вонь. И страшная боль. Пуля, мать её разэтак, зажигательная. Точно в рюкзак, который тут же запалился. Вонь собственного горящего мяса – это не тот кайф, о котором можно размышлять и вспоминать…

Он и не вспоминал.

...Ему устроили встречу «с воинами отличной части». Матросов-срочников собрали в столовой, она же клуб. Пришли мичмана, пришли и офицеры – практически все, хотя уже можно было «море на замок». Пришли, потому что замполит приволок реального «афганца». Воина. С Красной Звёздочкой и Отвагой на сером пиджаке и с совершенно седыми курчавыми волосами. Ему тогда было двадцать три.

Мы тогда ещё не втыкались, что это такое – «съездить за речку». По большому счёту, не втыкаемся и сейчас. Да-да – за исключением тех, кто за той самой «речкой» действительно был.

Ему задавали вопросы. Дурацкие, насколько я сейчас понимаю. Он отмазывался дежурными ответами. На вопрос, за что орден Красной Звезды, сказал, что сходил в горы на задание. Задание было выполнено. И всё.

А потом его взяли в нашу часть мичманом. Он служил, как все. Его расписали на «двести четвёртое» – катай себе туда-сюда телеги с контейнерами и не заморачивайся особо. А в контейнерах было всякое ядерное и термоядерное. Он и катал. Ещё ходил на дежурства – по автопарку, по камбузу, начальником патруля… Как-то раз в гарнизонном патруле скрутил какого-то гражданского засранца, который, по его мнению, нехорошо обращался с дамой. Чуть не убил. Замяли…

...Всё дело в чём? В том, что к кишлаку было никак не подойти. А было надо. Приказ такой был. Надо! А никак. Головы не поднимешь – такой огонь из всего, что есть. Лейтенант вызвал «вертушки». Десантура залегла и ждала поддержки с воздуха. И дальше так случилось, что сдохла всякая связь – для тогдашних Вооружённых Сил СССР дело привычное.

Они лежали в камнях, а «вертушки» откровенно мочили по ним же. «Духи», наверно, усирались от счастья. Потом стали добавлять и от себя. Вертолёты улетели, а от взвода осталось отделение без малого. И головы не поднять. И зажигательная пуля попала в РД.

РД – это рюкзак десантника. Там есть чему гореть. И горело. И воняло. Жутко и больно. Воняло горелым человеческим мясом. А осатаневший АКМ не имел права умолкнуть, посылая очередь за очередью и прикрывая братух, которые волокли вниз убитых и раненых, и то, что осталось от лейтенанта – такого же пацана...

...Конечно, мы вместе выпивали – уже потом, когда он был у нас мичманом, и когда, как я думал, что-то в его восприятии уже подтёрлось. Порой он рассказывал кое-что из того, о чём не упомянул перед собравшимися в клубе будущими сослуживцами. Не стёрлось оно ни фига. Не стирается такое.

...Просто у разведроты есть задача, и она должна быть выполнена любой ценой. Иначе разведроте грош цена. Идя в горы, приходилось стрелять в каждого афганца, встреченного на пути. В дитятю, в тётку, в старика. Иначе подчас мангруппа просто не возвращалась обратно. Ушла – и нету. Была – и тю-тю. Иногда находили останки. Обычно не находили. Стрелял по старикам и детям? Да. Часто. Порой просто подряд. У стариков была ненависть в глазах. И они через раз лупили в спину из всего, что было. И тут же оповещали «духов». Так что, хочешь жить – стреляй. Это война. Простая и страшная истина. Каждое задание – это дымящаяся кровища и запах стреляных гильз. Иначе – никак.

Ибо так было угодно пославшей их Родине.

...Через три года он ушёл. В смысле – ушёл из Вооружённых Сил. Не знаю почему. Стал пожарным у нас же, в Вилючинске. Может, потому что огонь – это почти как на передовой. На пожаре, бывает, пахнет горелым мясом. Хоть что-то похожее на настоящую жизнь. Не на запах сгоревшего пороха и взорванного тротила, нет... но хоть что-то… не жить, а гореть…

Кого-то он, говорят, из огня вынес. И не раз. Девочку, старушку… кого и когда – попробуй теперь узнай. Возможно, старался сравнять тот счёт, который у американских «зелёных беретов» во Вьетнаме назывался «body count»…

Его звали Юра Кругликов.

Печень и сердце – штука ненадёжная, чтоб вы все знали. Они работают на износ до того самого дня, когда вдруг скажут: «Не могу больше». Вот ты ещё хотел бы пожить, а они – «не могу».

Юра! Я только сегодня узнал, к своему стыду, что тебя вот уже четыре года как нет. Прости меня, ладно?

Прости за то, что я ничего не сделал, чтобы наши пути пересеклись, когда тебе было трудно и тяжело. Может, я бы тебе помог… может… Жалким оправданием мне может служить то, что я просто не знал…

Прости, тёзка.

Прости...


ЛЕГЕНДА О ШВАРТОВКЕ, ИЛИ ПРИВЯЗКА К МЕСТНОСТИ

И сказывали мне много легенд – когда я ещё курсантиком прогары стачивал об необъятный плац родного Краснозвёздного имени Пал-Степаныча и стукал учебный катер «ярославец» об пирс, познавая волшебные нюансы увлекательного процесса швартовки, ракетами да торпедами на тренажёре пулял, в КТЭМе от больших приборок прятался и уже мысленно кортик к левому полужопию примерял.

Например, такое вот сказывали. Как раз про её, про швартовку. Что будто бы плавал такой БПК на Чёрном флоте – «Скорый», и был он 61-го проекта, «поющий фрегат», и командовал им офигительно неординарный мужчина по имени кап третьего ранга Ковшарь, и что сделали его вроде в нашем же высшем военно-морском спецприёмнике.

И что немного было командиров, о швартовках которых легенды ходили – типа наш начфак Пал-Петрович Головаш, который в Ахтиарскую бухту на среднем входил, снося волнами загорающих тёток на Хрусталке, и всё ему с рук сходило, потому как мастер швартовки был, каких мало (и не только швартовки), да ещё, может, пара человек, но то было когда-то и очень давно, и плавали они все на стремительных эсминцах проекта 57...

И что будто возвращался как-то раз «Скорый» с полигона, а с Херсонесского поста СНиС ему и передали, что на 12-м причале его всё командование флота ждёт вместе со всем старшим офицерским составом 30-й дивизии и 150-й бригады – мол, показательная швартовка, все учиться будут, как надо.

И что вспомнил командир удаль Пал-Петровича, и вошёл в Севастопольскую бухту на среднем, и все загорающие на Хрусталке разом в лазурной акватории оказались, и мчал он так аж до траверза 12-го причала, где лихо тормознул и развернулся, чтобы попкой точно к стенке угодить.

И что задумка его была дерзкой и лихой – переть на стенку средним задним, вовремя якоря отдать, да так подрассчитать, чтоб как раз у стенки якорь-цепи надраились; и дать полный вперёд кратковременно, да остановиться, как вкопанный, и буруном стенку помыть, чтоб приборку на ней потом не делать.

И что знал он свой славный корапь так хорошо, что и сомневаться-то в осуществимости задумки глупо.

И всё-то он правильно рассчитал, кроме одной всего мелочи – что по телевизору футбол шёл, какой-то там финал-полуфинал кого-то с кем-то, и в такой ответственный момент все из ПЭЖа в мичманскую кают-компанию слиняли «ящик» смотреть, оставив заместо себя юного салагу-мичманёнка, парня старательного и ответственного, но малость неопытного. Командир-то ведь ПЭЖ[8] не предупредил, что сейчас, мол, «Скорым» стучать по стенке будем, а на обычной швартовке там и впрямь одного мичмана вполне бы хватило... И малость растерялся парень, когда понял, что всё идёт не так, а помочь и некому...

И что будто командир БЧ-2 – он же командир кормовой швартовой группы – докладал на мостик с юта: «До стенки сорок метров... До стенки двадцать метров... До стенки один метр... МОРЕ КОНЧИЛОСЬ!!!»

И что будто бы вылез «Скорый» с грохотом своей задницей на свежепомытую стенку (а там все мокрые стоят адмиралы да капы разных рангов, потому как полный вперёд всё ж таки успели дать, хоть и с запозданием) и корму себе своротил, и герб СССРа с транца отвалился и на стенку бухнулся.

И типа промчался командир по правому борту от шкафута до юта, аки разъярённый бизон, но перед этим всё ж успел командиру БЧ-5 по «каштану» громко шепнуть, чтобы все запасы циатима-солидола для своих подчинённых и для себя готовил, и штаны чтоб переодевали ширинками назад; и выскочил на ют, и спрыгнул на стенку, и схватил обеими руками герб, и произнёс радостно: «Советская власть спасена!»

И бодрым голосом доложил командующему, что вот, мол, прибыл корабль с полигона, успешно выполнив все поставленные задачи боевой подготовки. А ком только руками развёл, потому что у него при виде такой показательной швартовки русский язык напрочь отнялся, и повернулся он в сердцах, и пошёл обалдело к себе в «уазик», а остальные зрители цокали языками, сочувственно причитали и наличие погон на плечах проверяли.

И всю ночь вроде бы работала сварка, потому что заплатку на транец ставили, и типа поставили, и даже шхера-выгородка для боцмана из той вмятины получилась – всякие краски и швабры складывать.

А уж только потом весь Севастополь увидел, как личный состав БЧ-5 «Скорого», с циатимом и солидолом тщательно оплодотворённый, на штаг-карнаке развешанный висит и сушится.

А уж совсем потом, дня через три-четыре, что ли, «Звезда шерифа»[9] командиру из Москвы пришла, потому как представление было давным-давно отправлено, и указ подписан – кто ж его отменит-то?

И что было это всё якобы взаправду летом 1981 года...

А сколько ещё всякого лихого про кап третьего ранга Ковшаря сказывали... у-у!

Потому как – человек-легенда. Глыба-глыбища.


МИКРОБ-АНАЭРОБ

– Так что там, ты говоришь? – спросил командир, размешивая рафинад в стакане и искоса глянув на замполита.

– А? – переспросил зам, не понимая.

Все замерли в ожидании, но продолжали пить душистый флотский чай с пряниками.

– Ну, ты мне сегодня после обеда говорил, – напомнил командир.

– Типа «зима, мороз, холод»… и?

– А! – вспомнил замполит, вальяжно улыбнувшись.

– Ну? – вновь спросил командир. – Что там ещё? К морозу и к холоду.

– Микроб-анеероп.

Три фонтана брызнули в разных концах стола кают-компании. Штурманёнок, командир стартовой группы и медик. Старшие лейтенанты, чего там. Несдержанные. Они как раз полный рот чаю набрали и как раз глотали.

– Ы? – переспросил командир.

– Микроб, – повторил зам. – Анеероп. От него и простуда.

– Всем достать записные книжки и записать, – сказал командир серьёзно. – На конце что там?

– «Пэ», – уверенно сообщил замполит.

– Откуда сведения?

– Начпо на совещании сказал. И чтоб мы все на корабле приняли меры.

– Кому не ясно? – строго спросил командир, обведя взглядом давящихся офицеров. – Всем принять меры. Записать и немедленно принять.

И все записали: «микроб-анеероп». И, попив чаю, пошли по каютам немедленно принимать меры.


СГУЩЁНКА

У нас один кап-три есть, Игорьком звать, страсть как сгущёнку любит. В принципе, кто её не любит, но Игорек любит её:

а) самозабвенно;

б) больше всего на свете;

в) больше жены;

г) (подозреваю) больше Отчизны.

За сгущёнку он, наверно, мог бы убить (не пробовали, но вообще-то лось здоровенный). Если бы завтра встал выбор – погоны адмирала с пенсией или шесть бело-голубых банок, то предложивший адмирала просто получил бы в дюндель за кощунство. За святотатство. Сгущёнка для Игорька – это кумир, фетиш, телец и тотемный идол. И молится он ему трижды в день.

Происходит это так: банка извлекается на свет божий и внимательно рассматривается. С таким благоговением археолог лыбится на свежевыкопанный череп Нефертити. Потом Игорёк убеждается, наконец, в подлинности и торжественно ставит на стол. Левая рука лихорадочно шарит в поисках острого – ножа, ножниц, стамески... Он не в силах сдержать дрожь в теле, хоть внешне и хранит спокойствие. Волнение выдают только раздувающиеся ноздри, выпученные глаза, астматические вздохи и бурная шепелявость от потоками льющейся слюны. Возле него сейчас хоть атомную бомбу взрывай. Предложи ему двуспальную кровать с Орнеллой Мути – всё равно выберет сгущёнку. Не целясь, отработанным до автоматизма движением в банке мгновенно прокалываются две дырки, рука с банкой вскидывается к небесам. Глаза блаженно закрываются; сократившиеся до минимума лёгкие создают внутри вакуум, достаточный для того, чтобы заполнить организм волшебной массой... В этот момент его трогать нельзя – резкое возвращение из нирваны грозит патологией. Причём вашей. Все это знают и понимающе молчат, хотя совершенно непонятно, как можно засосать шесть банок подряд (было такое на спор). За один глоток в Игорька вливается ровно полбанки. Всссь-хлюп! – и всё... А ещё он может вылить банку сгущёнки в борщ, размешать, и всё это прилюдно сожрать. И облизать ложку. Может полить сгущёнкой котлету. Или жареную картошку.

А тут он как-то раз исполнил свой обычный языческий ритуал, победно на всех глядя, и поставил банку на стол. В ней оставалась ровно половина. Захотел удовольствие растянуть, ага.

– После обеда приду и добью, – и свалил в свой пост, облизнувшись напоследок.

В назначенное время появляется; экстатически улыбнувшись, хватает недобитую банку и делает обычный мощный всос, как вдруг процесс прерывается, и Игорёк что-то там жуёт передними зубами.

Комок... ну, бывает, глотаем, не смертельно же. Ещё комок... Ещё... И ещё...

– Да чё за фигня?! – нехотя отняв банку от липких губ, заглядывает в дырочку.

А из дырочки с таким же любопытством – две длинных рыжих антенны. И ещё две. И ещё четыре.

И он фонтанирует гейзером, демонстрируя немногочисленной публике своё утреннее и обеденное меню. Из чрева весёлыми акробатиками выпрыгивают вермишельки и капустка, чай и сосиски, бывший суп с фрикадельками омлетик и что-то аппетитное ещё. Это «что-то» такое водянистое светло-жёлтого цвета и разлетается брызгами на всех присутствующих, потому что Игорёк остервенело мотает головой, словно ослик, которому в ухо залез жук-олень и бодается там. Он хрипит и булькает, икает, сморкается и всхлипывает, всё выкладывая и выкладывая на палубу очередные аргументы. А потом отдаёт якорь и бессильно падает на креслице, испустив дух.

Через пару часов Игорёк приходит в себя, разлепляет покрасневшие глаза, воздевает к небесам дрожащие ладони и иссякшим голосом возглашает:

– Нет! Всё! Отныне... и навсегда!.. только... полностью!.. только полностью открытую банку!.. И никаких «потом»! Всю банку сразу! Ф-фауна долбаная, ипиомать…


ЗАМОВА ПОГОВОРКА

Зам вышел на построение по большому сбору с незастёгнутой ширинкой.

Почему? А чёрт его знает... ну, забыл, наверно. История умалчивает. Да и какая разница? Вышел, и всё.

В общем, идёт он вслед за командиром по вертолётной палубе, а ширинка предательски сверкает двумя пуговицами. «Молниями» в те годы офицерские штаны ещё не оснащались.

И там даже что-то такое голубенькое исподнее периодически мелькало в такт шагам.

Кто заметил, начали потихоньку хихикать. А зам шёл, задрав подбородок, как и подобает, и фуражка его была в полтора раза больше диаметром, чем командирская.

Причина большого сбора была уже известна всему экипажу: штурманский электрик большого противолодочного корабля «Азов» матрос Пупкин, находящийся на излечении в севастопольском военно-морском госпитале, нанюхался береговых запахов цветущей акации пополам с миндалём, почувствовал себя излечённым и совершил побег на волю, где его курс немедленно пересёкся с курсом некоей особы не очень тяжёлого поведения, в компании с которой Пупкин употребил внутрь себя что-то жидкое. К тому времени его уже начали искать и таки нашли безмятежно спящим на девственно зелёненьком газоне у Кладбища Коммунаров. Проснулся он уже в КПЗ комендатуры, да и то не сразу, и не сам.

И вот теперь экипаж «Азова» стоял по большому сбору в честь Пупкина и посмеивался, глядя на замову ширинку.

А зам, надо сказать, практически все свои выступления перед экипажем традиционно начинал с одной и той же неизменной вступительной фразы. Поэтому население корабля замерло в трепетном ожидании.

Зам вышел вперёд, вперил приподнятый и одухотворённый взгляд в торчащую впереди и сверху серую «сиську» антенны комплекса «Форт», отвёл руку, словно совершая широкий дуговой замах для будущей проникновенной речи, обличающей возмутительное поведение матроса Пупкина, и пламенно вступил:

– Увы, товарищи матросы! Увы, товарищи мичманы, и вы увы, товарищи офицеры! Я ничего вам нового не скажу, ибо ничто не меняется под луною, и в любой деревне всегда есть свой дурачок Егорка, который вечно ходит с расстёгнутой мотнёй!..


ШПИОНСКИЕ СТРАСТИ

Там работают наши разведчики, тут – их шпионы. Повсеместно и в ассортименте. Сейчас – не знаю, а вот раньше…

Лодка грузится у пирса ракетами, а в ракетах привинчено сам не знаю что. Потом-то, конечно, узнал, а тогда и представить себе не мог. Даже до школьного курса ядерной физики ещё далеко было. А мы на сопочке, в густых зарослях. Трое нас, завтрашних пятиклассников. И что мы видим? А видим мы (кроме пирса, плавкрана, чёрной подводной лодки и ракеты над ней) кряжистого дядю-грибника с лукошком плетёным, а в лукошке даже пара здоровенных белых лежит, и пара нехилых таких подосиновиков. Как этот дядя нас не заметил – до сих пор непонятно. Мы в густую пучку и крапиву так заховались, так в землю вжались, не дыша, что и сами друг друга не видели. А дядю видели. Дяде тому грибы на фиг не нужны были. Дядя поозирался, во все стороны взглядом вот так позыркал, грибы из лукошка вытащил, а следом за ними – чехол какой-то серый, а из чехла фотоаппарат со здоровенной пушкой-объективом. И давай подводный крейсер сверху обстреливать-общёлкивать. Потом зачехлился, грибы обратно в лукошко, снова поозирался и свалил, да так, что мы и не заметили куда…

Кто-то спросит, а чего мы там делали. Да то же самое, что и дядя. Только вместо фотопушки-«пентакса» у нас «Смена-8» была, ещё даже и не «Смена-8М». Нам же, пацанам, тоже интересно подводную лодочку с ракетами пофотографировать. Но в тот день ничего мы не сняли, ни одного кадрика. Сидели вечером у меня дома в маленькой комнате, озирались, как тот дядя, и возбуждённо шептались, что делать дальше.

А что делать? Сфотать-то хочется... Погрузка ракетного боезапаса – дело не одного дня, и даже не трёх. Назавтра пошли туда же, благо летние каникулы; только чуть другим путём пошли. Сначала на великах, докуда можно, потом в обход часовых. Погодка – прелесть: солнышко, небо синее, комарья тучи… Залезли на сопочку, отсняли кадров десять, и – оп-па! Опять этот «дядя-грибник». Опять озирается, но уже не прямо возле нас. Метров тридцать до него.

Времена тогда были такие: фотографируемся, к примеру, с приятелем на берегу бухты; подходят зелёные пограничники с автоматами и нежно так, с улыбочкой изымают фотоаппаратик, открывают крышечку, вынимают кассеточку; плёночку – взззить! – засвечивают и всё это дело с улыбочкой обратно вручают. Молча. И дальше по бережку идут. А милиция у нас тогда только начала появляться, и функции у неё примерно те же были…

В общем, не сговариваясь, прошуршали мы вниз по шеломайнику, меж корявых камчатских берёз, и на велики – прыг! Да как рванули… Куда? В комендатуру, конечно. Она ж рядом. Двое рванули, а я остался в лесочке чуть ниже по склону, потому как фотоаппаратик-то мой, мама на одиннадцатилетие свой старый подарила, поскольку себе родители купили какой-то «ФЭД». Фотик под берёзой закопал и жду. Час жду, полтора жду… надоело, и этих обормотов всё нет и нет… Вылезаю из зарослей и вижу: о, ведут нашего «дядю-грибника» пятеро матросов в синих робах, с карабинами СКС ведут, и штыки примкнуты. Фотоаппарат с объективом-пушкой у «дяди» на шее висит, лукошко в руках, рожа грустная, глаза вниз. И три насупленных офицера рядом. И меня – цап-царап! «Ты такой-то?» Я чуть в штаны не напустил… В общем, приходим в комендатуру, а там мои сидят, смирненькие такие, и ещё несколько грозных офицеров с пистолетами; и говорят они нам: никому ни гу-гу, марш домой. Перед этим опросили, конечно, всё записали. И вечером домой к каждому пришли, и с родителями о чём-то недолго на кухне говорили. Типа – спасибо мальчишкам: пошли, мол, сорванцы, за грибочками (правда, в запретную зону), а бдительность проявили, но об этом никто не узнает, вот так. Ремня, конечно, получили все трое. А вот орден или медаль – шиш. И больше про то ничего не знаю я. И вообще нас там не было.

Что? Статья в «Пионерской правде»? Да ладно вам, хватит ржать.

А вообще страстей всяких разных было – у-у-у. Достаточно. То на краю Ближнего озера видали троих аквалангистов в чёрном, в воду они залазили. Залезли и не вылезли. Кто видел? Ну, пацаны, конечно. Увидели и немедленно побежали-рассказали куда следует. Я уже старшим лейтенантом был. На другом-то берегу озера – часть воинская, хранилища, а в хранилищах лежат не скажу что, притом до фига. Ну просто дофигища. Чуть дальше – вторая часть, там ракеты. Баллистические, крылатые, зенитные… на любой вкус. И это всем известно. Я тут же к Паше-особисту: «Паш, ну расскажи»! А он: «Да я сам ни черта не знаю». И улыбается, жук. Кстати, примерно тогда же ещё одного «грибника-фотолюбителя» отловили, тоже погрузку ракет снимал. И не только с сопки. И дальше всё то же: тс-с-с!

А потом где-то на Северном флоте нашли такую интересную штуку – с виду сухой сук, каких в лесу навалом. Вроде ничего особенного. От сука две ветки торчат. Сук – ну совсем как настоящий. Не отличишь, пока в руки не возьмёшь. Но вот внутри него... А ветки – это антенны. Кто-то его положил неподалёку от дороги, по которой возят не скажу что, основание сука рукой сжал, там такая ампулка с электролитом раздавилась, и начал тот сук считать единицы автомобильной техники, которая ездит туда-сюда, да ещё и различать, гружёный «урал» едет или пустой. И если гружёный, то чем. И периодически через антенны – тю-лю-лю! – в режиме СБД[10] на спутник, которые стаями над военно-морскими базами нашими летают, либо на «Орион», который четырьмя своими моторами гудит на самой границе наших тервод.

Так что ходили мы потом широкой тройной цепью и внимательно рассматривали все ветки, камни и пни… Регулярно ходили. Называется «ПД ИТР» – противодействие иностранным техническим разведкам. Не помню, чтобы мы хоть раз чего-то такое нашли, но мероприятие сие каждый раз отрабатывали на совесть.

Это уже потом, в 90-х, американские развед… ой, шпионы! – приезжали прямо на наши подводные лодки, в соответствии с очередным договором по ограничению: «Смотрим вашу лодку… ну, скажем, вон ту, шахта номер семь». Открывают, снимают боевой отсек и смотрят – ага-а-а! Сколько голов? Три – можно, больше трёх – нельзя. Договор-с. И не только подводные лодки проверяли, но и… стоп, хе-хе, не будем. А наши шпи… ой, разведчики! – примерно то же самое проделывали в американских базах. Вроде бы как. Договор же обоюдный. Но это было уже очень даже потом.

Кстати, про то, как я (и никто другой) в 83-м году пропустил на Камчатку шпионский «боинг», который потом сбили, я уже как-то рассказывал… Ну везёт мне в жизни на шпионов, угу.

Ладно, теперь собственно история. Про шпионские-то страсти. Тоже из детства.

Собачка у нас была. И мама вечером пошла её выгулять перед домом. А дом окнами на бухту выходит. Перед ним ещё два дома, но вот как раз между ними двумя – такое пространство, и как раз на бухту Крашенинникова, которая сразу за лесочком, меньше полкилометра. Стемнело уж. Собачка делает свои дела (вот не помню, как собачку звали, да и какая разница), а мама видит, как из одного окошка среднего подъезда, третий этаж, кто-то фонариком моргает. Точки и тире. Тире и точки. Мама работала инженером-программистом на режимном гидроакустическом полигоне (он, кстати, и сейчас номинально существует), так что двоичную, восьмеричную и шестнадцатиричную систему знала назубок, а посему сразу определила, что это какой-то секретный код. Сигнал! А куда? В сторону бухты… Прямиком! Оппаньки!

Комендант гарнизона традиционно жил в соседнем доме – улица Мира, дом 6, квартира 22 (коменданты менялись, а адрес оставался одним и тем же вплоть до всё тех же злосчастных 90-х). Выслушав маму, одетый в пижаму очередной комендант схватился сначала за голову, потом за телефон и завертел ручку. Усиленное дежурное подразделение с карабинами прибыло на двух бортовых «зилах» буквально через двадцать минут.

– Какое окно?

– Вон то!..

Дверь, конечно, изнутри упорно не открывали, пришлось выбивать… А там…

5-я Тихоокеанская океанографическая экспедиция, то бишь 5-я ТОГЭ, или просто «Звёздная экспедиция», а ещё проще – «шарики», в те времена не вылезала из морей. Её корабли обеспечивали телеметрию при учебных пусках баллистических ракет и связь с космонавтами, а также занимались радиоразведкой. Месяц-полтора дома – три-четыре в Тихом океане, от Камчатки до Самоа и Фиджи. Куковали среди бурных вод, что называется, «не вынимая». Поэтому некоторым жёнам было скучно. А в доме напротив жили бравые ребята – лейтенанты и капитаны строительного батальона, который строил наш посёлок. Ну, вот они и договорились, что, как стемнеет, тётки фонариком аккуратненько просемафорят: мол, всё тип-топ, можно приходить. Гарнизон-то маленький, все глазастые, каждый второй – профессиональный сплетник, открыто ж не пойдёшь… И сидели ребятки у окна, ждали вожделенное «добро». Ну и дождались. Когда дверь выломали, там как раз закончилась сверхбыстрая шыльно-котлетная прелюдия, и уже было приступили к собственно апофеозу, то есть к Кама-Сутре.

Гарнизон ржал в голос, тёткам со стыда было некуда деваться, стройбатовских мачо срочно перевели куда подальше (чтоб вернувшиеся мужья из двустволок не поубивали), а маме объявили благодарность за бдительность. Неофициально, конечно.

Ибо бдительность – наше оружие. На которое наплевали всего лишь пятнадцать лет назад.


МЫС ДОБРОЙ НАДЕЖДЫ

Вот что, ребята. А расскажу-ка я вам одну... короче, просто расскажу.

В общем, в одном танко-десантном артиллерийско-сапёрном береговом ракетном полку морской пехоты Черноморского флота нашли гранату. Обыкновенную. РГД-5. Неучтённую. С невкрученным запалом. Лежит граната, а рядом лежит запал. Ну, бывает так. У нас в вооружённых силах ещё и не так бывает.

Граната налицо, запал УЗРГМ налицо, а по бумажкам их нет. Откуда взялось – никто не знает. Может, подбросили. Может, в своё время не списали. Перехранили. Недовзорвали. Какой-то непонятный излишек. Вообще-то, такое чаще происходит с дефицитными консервами. Например, со щукой в томате: её то больше, чем надо, то меньше. В зависимости от разных факторов и смотря для кого. Сом в томате – такая же аналогия, как под копирку.

Однако граната – не щука и не сом. В споре человека и гранаты победителем чаще всего выходит граната.

– И что будем делать? – грозно спросил начальник штаба (две больших звезды).

Начальник службы РАВ (а РАВ – это всё, что взрывается, стреляет и пуляет), толстый капитан с багровыми щеками, которые и со спины видать, стал похож на варёного рака.

В самом деле, что делать? Вариантов – море разливанное.

Самое простое – положить на склад и пусть лежит. Но это до первой проверки сверху. Будет аутодафе. Неучтённая ж.

Можно учесть. И типа – всё сходится. Но: накладной нету. А граната не может появиться из воздуха без накладной. И будет убойный приказ командующего флотом, будет пистон. Пистонище.

Можно просто выкинуть её к чёртовой матери. Была граната, теперь нет гранаты. Вот учёт, вот наличие. Сличайте.

– Нельзя, – сказал потный начальник службы РАВ.

Понятно, что нельзя. Выкинешь, а потом кто-нибудь подорвётся. Детишки, например, которые везде лазят. И взрывать нельзя, все ж услышат, вопросы будут задавать...

НШ посмотрел на капитана зло и устало. За свою долгую безупречную службу он давным-давно отвык рассматривать больше одного варианта, и сейчас его голова дымилась, как мексиканский вулкан Попокатепетль. Да, забыл сказать: дело было в Крыму (ну, раз флот Черноморский) и летом.

– Я эту гранату в тебя засуну, понял? И чеку выдерну. Живо придумаешь, что делать.

НШ ткнул пальцем в одинокую засаленную орденскую планку начальника службы РАВ – десять лет безупречной службы.

– Я спрашиваю: понял?

Начальник службы РАВ прекрасно знал, что если НШ сказал «засуну» – значит, засунет. Поэтому он пошёл к себе и открыл сейф, где кроме залапанных книг учёта была заветная плоская фляжка.

Решение пришло после второго глотка. Капитан поднял к потолку просветлённый взгляд, улыбнулся и вызвал прапорщика, начальника склада боепитания, который мирно дремал, ожидая досрочного увольнения в запас.

– Петрович, тудым-сюдым! Иди куда хошь, но верёвку найди. Метров полста, не меньше. Из нескольких свяжи, и чтоб через десять минут было! Чеши давай. А я – к НШ...

Прапор сказал «Есть» и вышел, а капитан, погрозив гранате и запалу кулаком, запер их в сейф, ещё разок приложился к фляжке, крякнул и вприпрыжку помчался искать начальника штаба. «Выхлоп» изо рта – ерунда. Граната в трусах страшнее, чем НСС за пьянство на службе.

– Ну что, придумал? – злобно сверкнул очами НШ.

– Придумал! – радостно кивнул капитан и перешёл на шёпот: – Таки взорвать.

– Сбрендил?! Где взорвать? В жопе у тебя взорвать?

– Не-е, – помотал головой капитан. – Не в жопе... – и снова шёпотом: – На Мысе Доброй Надежды.

– А? – переспросил начальник штаба.

– Верёвку – и туда, – сказал начальник службы РАВ.

– Пошли, – сообразил НШ и швырнул секреты в сейф.

Мысом Доброй Надежды в полку называли стоящее на отшибе МОП (место общественного пользования), традиционный деревянный туалет типа «сортир» на две дырки с общей выгребной ямой. Тонкая фанерная переборка разделяла строение на два равноправных отсека – «мэ» и «жо», поскольку в полку, как и везде, была масса военизированных тёток. Трудно понять логику заговорщиков, но все три гения военной мысли, не сговариваясь, первым делом заглянули в дырку за литерой «Ж». Вокруг не было ни души, если не считать полусонного часового, кунявшего под постовым грибком в сотне метров от места проведения подрывных работ. «Мыс» в табель постам не входил, и часовому было начихать на двух офицеров и прапорщика, которые, воровато озираясь, одновременно зашли в отделение с буквой «Ж».

– Мало, – покачал головой НШ после внимательного изучения дучки органолептическим методом с применением органов зрения и обоняния. – Пошли в другую.

В другой дырке, понятно, оказалось столько же. НШ задумчиво почесал нос. Прапорщика же осенило первым.

– Яма ж общая, – радостно сообщил он, но осёкся, встретившись глазами с НШ (никогда нельзя показывать, что ты умнее начальства).

Капитан извлёк из кармана гранату и запал, ввинтил одно в другое. Между прочим, до сих пор непонятно, как они там втроём в сортирной кабинке поместились.

– Привязывай, – приказал он прапору.

Прапорщик ловко привязал к кольцу предохранительной чеки конец верёвки, составленной из двух длинных кусков разной толщины. Начальник штаба проверил правильность сборки схемы подрыва.

– Дай слабину, – требовательно сказал он и, взяв гранату в кулак, уверенным движением разогнул усики.

Граната с премерзким звуком чвякнула в разопревшее от жаркого лета душистое содержимое ямы. Аккуратно отматывая на ходу верёвку, подрывники вышли из заведения и, не оглядываясь, пошли к бугорку, что торчал из травы метрах в сорока. Конечно, имело смысл оглянуться, но...

– Ложись, – приказал начальник штаба.

– Оцепление бы выставить, – неуверенно пошутил прапорщик, но, раздавленный взглядом НШ, тут же превратился в амёбу.

Смутное предчувствие кольнуло изнутри капитана. Это было то самое пресловутое «чувство жопы», которое неизменно вырабатывается у любого нормального военнослужащего после пяти-шести лет ношения формы одежды. Этому чувству надо всегда доверять, иначе оно начинает постепенно атрофироваться. У НШ его, безусловно, уже не было.

– Я сам, – начальник штаба взял у прапорщика верёвку, выбрал слабину, хищно посмотрел на Мыс Доброй Надежды и закусил нижнюю губу. Сильной и уверенной рукой, не знающей дрожи, он резко дёрнул и невольно зажмурился. Через положенные секунды под Мысом глухо, но мощно ухнуло.

– Аминь, – сказал капитан.

– Пи$dец, – подтвердил начальник штаба.

И был совершенно прав.

Истошный бабий вопль – пронзительный, как сирена воздушной тревоги, полный безысходного ужаса и отчаянного изумления перед странностями этого непредсказуемого и коварного мира – извергся из недр гальюна и взвился в бездонное небо над крымской землёй. Со времён сотворения мира не слышала планета более горестных и страшных децибел. Мастера военного дела застыли на бугорке в упоре лёжа, напоминая греющихся на солнышке ящериц пустыни КызылКум. Часовой проснулся под своим грибком и на всякий случай приготовился досылать патрон в патронник. Звук тем временем достиг силы иерихонской трубы и оставил её далеко позади.

Раскалённым пушечным ядром, выбив изнутри ветхую дверь с буквой «Ж», из вибрирующего сортира вылетел источник звука. Точнее, вылетела: старший сержант узла связи, солидных габаритов военная тётенька – форменная юбка на голове, нижнее исподнее на щиколотках. Вся обляпанная когда-то вкусной и здоровой армейско-флотской пищей, которая годами укладывалась внутрь Мыса стараниями всего личного состава полка. Экс-пищей, уже искренне перебродившей, ждавшей и дождавшейся своего часа. Это были уже не простые обычные какашки, а самое что ни на есть знатное полково