КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 438845 томов
Объем библиотеки - 609 Гб.
Всего авторов - 207205
Пользователей - 97860

Впечатления

Михаил Самороков про Злотников: Путь домой (Боевая фантастика)

Гораздо хуже, чем первая. Ни о чём.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Башибузук: Господин поручик (Альтернативная история)

как-то не связано с первой книгой, в третьей что ли встретяться ГГ?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Захарова: Оборотная сторона жизни (Юмористическая фантастика)

а где продолжение?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
martin-games про Теоли: Сандэр. Царь пустыни. Том II (Фэнтези: прочее)

Ну и зачем это публиковать? Кусочек книги, которую автор только начал писать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Богородников: Властелин бумажек и промокашек (СИ) (Альтернативная история)

почитал бы продолжение

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
martin-games про Губарев: Повелитель Хаоса (Героическая фантастика)

Зачем огрызки незаконченных книг публиковать?????

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Tata1109 про Алюшина: Актриса на главную роль (Детективы)

Не осилила! Сломалась на середине книги.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Митральезы Белого генерала (fb2)

- Митральезы Белого генерала [СИ] (а.с. Стрелок-3) 0.98 Мб, 287с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Иван Валерьевич Оченков

Настройки текста:



Глава 1

Нет для русской деревни большей беды, нежели приезд начальства, будь то княжеский тиун, царев дьяк или чиновник императора. Так было всегда и пребудет вовеки, покуда стоит сей мир, ибо ничего хорошего от этого «крапивного семени» [1] исходить не может, окромя сплошной пакости. И даже когда Государь-Освободитель в неизбывной своей милости соизволил российское крестьянство от крепости освободить, то и тогда эти «чернильные души» ухитрились подлинный манифест от народа скрыть, а вместо него подложный подсунули [2]. Да такой, что настоящей воли теперь разве только внуки ныне живущих попробуют, и то навряд ли.

Так что когда будищевские мальчишки увидали, что по разбитой дороге к ним катит пара экипажей, причем впереди коляска станового, то столбенеть не стали и напрямки бросились домой. Упредить, значит. Потому как у пристава дрожки приметные, да и сам он мужчина видный — косая сажень в плечах, да кулаки разве что чуть меньшие, чем у старосты самовар. Начальство, понимать надо!

Люди-то как узнали, кто едет, поначалу всполошились, особенно бабы, и ну голосить! А чего кричать, разве этих супостатов криком умаслишь? Но у баб, известное дело, глаза на мокром месте и им от Бога так заповедано, выть не по делу. Мужики-то они, ежу понятно, разумом покрепче. Сразу смекнули, что за недоимки их сегодня пороть не будут, потому как, в таком разе одним приставом не обошлось бы. Было бы ещё хоть пяток стражников, ну или на худой конец солдат.

— Здорово, православные! — зычно крикнул становой, едва только коляска остановилась.

— Здравы будьте, Ваше Благородие, — хмуро пробубнили селяне, снимая шапки.

Следом за полицейским на землю спустился местный священник и какой-то сморчок в чиновничьем пальто и фуражке с наушниками. Впрочем, за могутными фигурами отца Питирима и пристава его поначалу и не приметили. А зря, от таких самое зло и бывает!

— Благословите, батюшка! — сунулся вперед староста Кузьма.

— Бог благословит! — прогудел в ответ поп и осенил толпу крестным знамением.

— Значит так, мужики! — сразу взял быка за рога становой. — Я вам, сукиным детям, уже не раз говаривал, что свято место пусто не бывает, а потому слушайте, что вам господин титулярный советник прочитает!

Тщедушный чиновник сначала вытащил из кармана пальто клетчатый платок и принялся долго и со вкусом высмаркиваться. Покончив с этим делом, он вытащил из видавшего виды портфеля какую-то бумагу, развернул её и принялся зачитывать. Но делал это таким гнусавым голосом, что, похоже, его даже стоящие рядом полицейский со священником не поняли. Но те хоть знали в чём там дело, а вот селяне нутром почуяли беду. И, как оказалось, предчувствие их не обмануло.

— В общем, так, — рыкнул для самых непонятливых пристав. — Вот новый владелец блудовского имения. Которому, вы, чертовы перечницы, стало быть, временнообязанные.

Внимание селян переключилось на второй экипаж, из которого ловко выскочил молодой человек, одетый по-господски, после чего помог выбраться своим спутницам — красивой молодой барыньке в большой шляпе с пером и молоденькой девушке, одетой по-городскому, но с платком на голове.

— Ну вот, Гедвига Генриховна, — немного шутовски поклонился он первой. — Это и есть наши владения!

Та немного растеряно озирала окрестности и толпящихся мужиков, но пока что не проронила ни слова и лишь осторожно переступала по земле, стараясь не испачкать изящных сапожек. Что же касается нового владельца поместья, то он, без тени улыбки посмотрев на сельчан, щелчком сбил на затылок котелок, и только после этого произнес:

— Здорово что ли, земляки.

— Митька! — растеряно выдохнул кто-то из мужиков. — Не отвела, значит, беду Царица Небесная!

— Цыть ты, анцыбал! [3] — ругнулся на него Кузьма и с поклоном подошел к бывшему односельчанину. — Здравы будьте, Дмитрий Николаевич. А мы уж вас заждались…

— Я вижу, — скривил губы в улыбке Будищев, но глаза его остались холодными.

Вообще-то у него не было ни одной причины хорошо относиться к бывшим односельчанам. Когда почти три года назад он оказался здесь, деревенские относились к нему с откровенной враждебностью и плохо скрытым презрением. Собственно, и за своего его признали лишь с одной целью — отдать в рекруты вместо вытянувшего жребий [4] полного тезки. В армию Дмитрию не хотелось, тем более что в своем времени он успел в ней отслужить и даже немного повоевать. Да, именно «в своем времени», поскольку до всех этих событий он жил в XXI веке и даже не предполагал, что ему придется пойти на очередную Русско-Турецкую войну «освобождать Балканы от османского ига».

В общем, Митька-дурачок, как окрестили его в селе, попытался сбежать, но мужики его поймали, избили и сдали на сборный пункт связанного. Но, как ни странно, молодой человек вписался в военный коллектив, проявил на войне храбрость и солдатскую смекалку, а также редкую удачливость, свидетельством чему стали четыре знака отличия военного ордена, или в просторечии «Георгиевских креста». После войны его комиссовали по ранению, и он уж было думал, что никогда более не увидит эти места, но выяснилось, что человек, за которого его все принимали, оказался незаконнорожденным сыном здешнего помещика Блудова, который упомянул его в завещании. И когда остальные наследники скончались, Дмитрий Будищев оказался единственным владельцем имения.

— Это хорошо, любезный Дмитрий Николаевич, — объяснил ему стряпчий в Рыбинске, — что Вы, сударь мой, находитесь в купеческом звании. Ныне, слава Богу, не прежние времена, когда владеть землёю дозволялось лишь дворянам. Нет, вы не подумайте, конечно же, правила эти обходили, но, сами понимаете… трудно-с!

— Трудно или дорого? — переспросил новоявленный помещик.

— Вот именно-с, — улыбнулся собеседник, и продолжил объяснения: — Теперь же никаких препятствий нет. Вы можете владеть, закладывать, перепродавать, в общем, распоряжаться по своему усмотрению. Вы, кстати, как собираетесь поступить?

— Пока не решил, — дипломатично ответил Будищев.

— Вот и правильно-с! — поддержал его стряпчий. — Надобно вам знать, что некоторые из здешних помещиков проявляли интерес к вашим землям. В частности, князь Ухтомский изволил интересоваться.

— Это здешний предводитель коман… то есть дворянства? — поинтересовался Дмитрий, с трудом удержавшись от шутки.

— А вы знакомы?

— Встречались, — неопределенно отозвался Будищев, не став пояснять, что князь был председателем комиссии, призванной решить, не является ли он сумасшедшим.

— Весьма полезное знакомство! Но знайте, никто из местных помещиков вам настоящей цены не даст.

— Почему?

— Да потому, что хозяйство вести они по большей части не умеют, да и не хотят, а земли предпочитают закладывать в банк и жить на проценты. Посему денег у них нет, и никогда не будет.

— А купцы?

— Купцы, другое дело. Они могут и дать, если прибыль почуют. Но, конечно же, попытаются вас надуть. Так что держите ухо востро.

— Благодарю за совет. Кстати, а много ли у меня земли? А то я толком и не понял, пока перечисляли.

— Ничего удивительного, так уж у нас документы составляют, что людям без привычки они кажутся китайской грамотой. Но на самом деле, все не так уж и сложно. Итак, до реформы ваш покойный родитель имел село Будищево на двадцать шесть дворов. Девять дворов в соседней деревеньке Мякиши и шесть в Климовке. Итого, сорок один двор или сто семьдесят ревизских душ мужеского пола, которые обрабатывали ни много ни мало, а три тысячи десятин земли. Из них две тысячи пахотной, шестьсот десятин леса, а остальное луга и неудобья, которые, впрочем, тоже использовались под пастбища.

После освобождения семьсот тридцать восемь десятин земли перешло в пользование крестьян, за которые из казны было выплачено «по справедливой оценке» двадцать тысяч рублей. От денег этих, скорее всего, ничего не осталось. Ваши сводные братья «постарались», а вот земля вся ваша. Прошу заметить, что пока имение было без присмотра, тамошние крестьяне пользовались в свое удовольствие и лугами и лесами. Так что вы, милостивый государь, коли будет такое желание, легко сможете их в эдакие штрафы загнать, что они, помяните моё слово, век не расплатятся.

— А кто управлял имением все эти годы?

— Некто Бастрыкин Николай Евгеньевич. Отставной поручик, кажется.

— И где же его найти?

— Да кто же его знает, — усмехнулся стряпчий. — Сбежал, сукин сын. Лес продал да и сбежал с деньгами. Так что от древостоя на ваших землях мало что осталось. Кстати, именно по этой причине вам будет трудно получить хорошую цену за имение. Лес, он всегда в цене, а новый когда ещё вырастет.

— Вот оно, значит, как…

— Уж как есть.

В общем, наследство при ближайшем рассмотрении оказалось не таким уж и большим, но, с другой стороны, нечего кочевряжиться, бери что дают!

Представив крестьянам нового помещика, становой с чиновником отправились прямиком к старосте, где для них накрыли стол, отобедать чем Бог послал. Священник, понятное дело, тоже не отказался перекусить с дороги, а вот Будищев приглашение Кузьмы проигнорировал.

— А где же усадьба? — недоуменно спросила Гедвига Генриховна и вопросительно посмотрела на Дмитрия.

— Тут близко, — ухмыльнулся тот.

Тут, пожалуй, надо представить спутников нашего героя. Гедвига Генриховна Берг ещё недавно была довольно популярной в Петербурге модисткой и имела собственную мастерскую по пошиву женского платья. Впрочем, несколько раньше в черте оседлости её знали как Гесю Барнес, мещанку города Бердичева, иудейского вероисповедания.

Чтобы добиться нынешнего положения, ей пришлось через многое пройти и многим пожертвовать. С Будищевым они познакомились на войне, куда она сбежала вслед за своим возлюбленным и поступила в военный госпиталь сестрой милосердия. Увы, предмет её обожания пал в боях за освобождение Балкан, а несчастная девушка осталась совсем одна. Слава Богу, нашлись добрые люди, помогшие выправить ей документы и снабдившие средствами на первое время.

Случайно встретившись после войны, они вскоре близко сошлись и вот уже почти месяц жили как муж и жена, правда, невенчанные. Отсутствие свидетельства о заключении таинства брака, конечно же, представляло известные неудобства [5], но Дмитрий не обращал на них никакого внимания, а Гесе приходилось терпеть.

Вторая девушка была в своем роде ничуть не менее примечательной особой. Звали её Степанидой Филипповой или попросту Стешей, и происходила она из мастеровых. Сословие это, ещё совсем недавно крайне немногочисленное, в последнее время растет как на дрожжах, принимая в свои ряды наиболее обездоленных крестьян, бросивших землю и подавшихся в города в поисках заработка. Многие вполне заслуженно полагают «мастеровщину» отбросами общества, склонными к пьянству, буйству и всяческим беспорядкам, однако отец Стеши был человеком степенным и принадлежал к так называемой «рабочей аристократии». Аким Степанович служил машинистом парового молота и получал весьма высокое по его положению жалованье, а также имел свой дом, в котором сдавал угол Дмитрию, когда тот только перебрался в Петербург.

И все было бы хорошо, если бы в один далеко не прекрасный вечер, любимая дочка не угодила под экипаж лихача. Её, слава Богу, спасли, но старик вздумал «искать правду» и вскоре на свою беду нашел. Кончилось это плохо. Избитый до полусмерти машинист через несколько дней умер, а Стеша едва не лишилась рассудка от горя. Тогда Будищев взял на себя заботу о сироте и с тех пор они не расставались. [6]

От роду Степаниде было всего шестнадцать лет, так что можно без преувеличения сказать, что девушка вступала в пору своего расцвета. Чуть ниже среднего роста, худощавая, но вместе с тем весьма недурно сложенная, она привлекала внимание своей природной грацией и той внутренней чистотой, которую теперь не часто встретишь в девицах её возраста. Впечатление немного портила короткая стрижка — память о злосчастном происшествии, когда спасавший её доктор безжалостно отрезал роскошную светло-русую косу. Именно поэтому на людях она куталась в платок, отчего незнакомые с их историей люди нередко принимали её за служанку. Сам же Дмитрий относился к ней скорее как к младшей сестренке и всячески опекал, а та платила ему в ответ искренней привязанностью, какой редко одаривают даже родственников.

На козлах рядом с кучером, сидел паренек тринадцати лет, можно сказать, ещё один член их странной компании или семьи. Звали его Сёмка, и он был учеником в гальванической мастерской Будищева. С детских лет он был влюблен в Стешу, отчего их даже дразнили женихом и невестой. Девушка иной раз подыгрывала ему, но она была старше, взрослее, и, возможно поэтому, мальчишеские чувства оставались безответными. Но все эти обстоятельства совершенно не мешали им ладить между собой.

Как выяснилось, Дмитрий не обманул Гесю и помещичья усадьба оказалась не так уж и далеко от деревни. Впрочем, «дворянским гнездом» эти строения назвать было трудно. Когда-то здесь действительно стоял барский дом с флигелем и многочисленными службами, в которых кипела жизнь. Отставной капитан-лейтенант Блудов слыл хлебосольным хозяином и даже, в некотором роде, театралом. Нет, своего крепостного театра у него не было, но кое-какие представления для увеселения соседей он устраивал. Кончилось это тем, что однажды поместье загорелось. Теперь трудно сказать было ли это следствием неосторожного обращения с огнем, или же крестьяне просто устали от причуд своего барина и пустили ему «красного петуха».

Как бы то ни было, от большинства строений осталась лишь куча обгорелых бревен. Лишившийся большей части имущества помещик перебрался в чудом уцелевший флигель, рядом с которым наскоро возвели каретный сарай и пару амбаров. Произведенное следствие не нашло никаких улик, но обозлившийся на весь мир дворянин упорно указывал на своих крепостных, и добился-таки, что несколько семей было сослано в Сибирь [7], вследствие чего и без того не слишком богатое имение пришло в окончательный упадок. Впрочем, старый барин давно умер, сыновья его, занятые службой, в этих краях появлялись редко, а назначенному ими управляющему и такого жилья было довольно.

На потемневшей от времени двери висел совершенно несуразного размера амбарный замок, покрытый многолетним слоем ржавчины. Так что, хотя Будищеву и вручили ключ от этого чуда механической мысли, открывать сразу он его не стал.

— Сёмка, ну-ка тащи сюда инструменты и масленку не забудь!

— Бегу! — отозвался мальчишка и, кубарем скатившись с козел, быстро доставил своему наставнику требуемое.

Ещё через пару минут замок был очищен и смазан, после чего увесистый ключ неожиданно легко провернулся и с легким щелчком открылся.

— Прошу! — пригласил своих спутников Дмитрий, отворив безбожно скрипящую дверь.

Внутри дома царил полумрак и затхлый запах сырости. Немногочисленная мебель была покрыта толстым слоем пыли, и вообще вид у усадьбы был нежилой и мрачный. Некоторое время новоявленные владельцы растерянно озирали привалившее им счастье, пока нанятый в Рыбинске кучер не разрушил очарование момента.

— Ну что, барин, прикажете сгружать? — хриплым голосом осведомился он.

— Вали кулем, потом разберем! — с коротким смешком махнул рукой Будищев.

— Попрошу аккуратнее! — тут же строго вмешалась Гедвига Генриховна и работа закипела.

Вещей, впрочем, было не слишком много. Саквояж главы семейства, узелок Сёмки, сундучок Стеши, а также два больших чемодана, кофр и три шляпных коробки госпожи Берг. Плюс большая корзина с продуктами на всех.

— Извольте расплатиться, — с поклоном попросил извозчик, покончив с грузами.

— Стеша, зайка, достань из внутреннего кармана бумажник, а то у меня руки грязные, — обратился к девушке Дмитрий, не заметив, как сверкнули глаза Геси. — И дай человеку красненькую. [8]

— Примите, пожалуйста, — протянула девушка кредитный билет, тут же исчезнувший в широкой ладони труженика кнута и копыт.

— Добавить бы, Ваше Благородие! — просительно просипел обрадованный такой щедростью кучер.

Этого Гедвига Генриховна стерпеть уже никак не могла и решительно вклинилась между ними.

— Кажется, вам и без того заплатили больше, чем было условлено! — не терпящим возражений голосом заявила она.

— Так овес нынче-то…, — начал было привычную волынку извозчик, но встретившись с глазами прекрасной дочери многострадального еврейского народа, мгновенно всё понял и поспешно вернулся на козлы.

— Благодарствую, Ваши Благородия! — прокричал он им на прощанье, щелкнув кнутом. — Счастливо оставаться. Будете в Рыбинске, только кликнете, меня там каждая собака знает!

— Дмитрий, нам нужно серьезно поговорить! — строго сдвинула брови Геся.

— Да пожалуйста, — весело отозвался тот, по природной легкомысленности не осознав ещё всей важности момента.

— Ты слишком легкомысленно относишься к нашим деньгам!

— О чём ты? — искренне удивился молодой человек.

— Я совершенно точно помню, что с кучером уговаривались на восемь рублей с полтиной!

— Ах вот ты про что, — отмахнулся было Будищев, но заметив выражение лица своей ненаглядной попробовал всё-таки пойти на попятный: — Да ладно тебе! Старался же человек, колесил вслед за становым по округе…

— Бог мой, разве я против! — всплеснула руками девушка. — Ну и дал бы ему двугривенный сверху, но не полтора же рубля! Эдак, мы все скоро все по миру пойдем…

— Ну, хорошо, — вынужден был согласиться Дмитрий. — Пожалуй, с чаевыми я переборщил.

— Может быть, лучше я буду распоряжаться средствами? — вопросительно прикусила губу всё ещё мадемуазель Берг. [9]

И тут её избранник совершил уже совершенно непростительную бестактность.

— Да я и так тебе почти всю мелочь отдал. У меня потому меньше и не было…

— Ты хочешь сказать, что это я во всем виновата?!

Пока «молодожены» выясняли отношения, Стеша с Семёном принялись за наведение порядка, стараясь, пока не миновала гроза, как можно меньше попадаться на глаза своим старшим товарищам.

— Сёмушка, я во дворе колодец видела, пойдем, посмотрим, можно ли воды набрать?

— Ага.

— И веток надо наломать, чтобы хоть худой голик сделать. [10]

— Я сейчас, — послушно отозвался мальчик, но не тронулся с места.

— Ну что же ты?

— Стеш, — неуверенно протянул парень, — а чего она?

— О ком ты?

— Ну, о Гедвиге…

— Не наше дело! — строго отозвалась та. — Милые бранятся, только тешатся. Теперь поругаются, потом помирятся, а ты не встревай, уши целее будут!

— Ага. Знаю я, как они мирятся! На весь дом охи да ахи…

— Ах ты, охальник! — возмутилась Стеша и замахнулась на него: — Вот я тебе задам, будешь знать, как подслушивать!

Оробевший от такого всплеска эмоций Сёмка не стал искушать судьбу, и бегом ринулся ломать ветки на голик. Ладошка у Степаниды была хоть и по-девичьи узкая, но крепкая. Да и на расправу «невеста» была скора, это «женишок» хорошо помнил ещё по прежним временам. Но девушка, и, не подумав гнаться за мальчишкой, плавной походкой направилась к колодцу. Как ни странно, вороток на срубе был цел, также как и веревка с привязанной к ней тяжелой деревянной бадьёй. Можно было набирать воду, но она не торопилась.

— Десять раз помирятся, а каково на одиннадцатый будет? — задумалась Стеша и вздохнула.

Оставшись круглой сиротой, она всем сердцем привязалась к Дмитрию и искренне желала ему всего самого лучшего. Но вот будут ли они с Гесей счастливы? На этот счет были определенные сомнения.

Впрочем, «молодожены» и впрямь не могли долго ссориться. Надувшись друг на друга, они не разошлись по разным углам, а вместе взялись за наведение порядка, причем, Гедвига Генриховна и сама трудилась не покладая рук, и другим спуску не давала. Первым делом отправились сушиться на улицу все матрасы, тюфяки и одеяла. Имевшееся в шкафах бельё следовало ещё и перестирать, чем тут же занялась Стеша. Вода, к сожалению, была только холодной, поскольку попытка развести огонь в печи с треском провалилась, и уборщикам пришлось бежать, спасаясь от наполнившего дом едкого дыма. Но, тем не менее, уже через несколько часов бывший флигель перестал напоминать склеп, хотя до настоящего барского дома ему по-прежнему было далеко.

— Всё, шабаш! — решил Будищев, и устало вытер пот с лица. — Давайте сообразим что-нибудь перекусить и на боковую.

— Ага, — обрадовано подхватил Сёмка, — я уже страсть какой голодный!

— Тебе бы только пожрать! — усмехнулся наставник.

— Ну уж нет, — возразила Геся. — Давайте хотя бы в спальнях закончим. Не знаю как вы, а я в подобном свинарнике ночевать не намерена!

Услышав это Семён застонал, а на бледную после болезни Стешу и смотреть было страшно, но бывшая модистка неумолимо стояла на своем.

— Давай хоть чаю попьем! — взмолился Дмитрий, поняв, что переспорить её не удастся.

— Ну хорошо, — смилостивилась та. — Немного отдохнуть можно. Недолго!

— Я сейчас чайник поставлю, — подхватилась Степанида и выбежала вон.

— А я огонь разведу, — метнулся за ней мальчишка, и новоявленные помещики остались одни.

— Ужасная грязь, — пожаловалась Геся, устало присаживаясь на лавку рядом с мужем. — Этот бывший управляющий, мало того, что вор, так ещё и редкостный мерзавец! Даже мебель чехлами не покрыл, когда уезжал. Если честно, не представляю, сколько времени ещё уйдет на наведение хоть какого-нибудь порядка.

— Глаза боятся, а руки делают, — философски отозвался Дмитрий, обнимая её. — Потом, ты же сама не захотела нанимать местных на помощь.

— Нет уж, уволь, — покачала та головой. — Боюсь, от этих… грязи было бы ещё больше. Ты видел, как они живут?

— Я-то видел, а ты откуда можешь знать?

— А что тут знать! Домишки покосившиеся, у половины из них нет труб, стало быть, топят по-черному. Бань не видно. Солома на крышах гнилая, сами ходят в грязных рубахах…

— Типа, в ваших местечках все в крахмальных манишках шляются! — перебил её Будищев, немного обидевшись на такую характеристику бывших односельчан.

— Нет, конечно, — пожала плечами Геся. — Свинства везде хватает, а потому я трижды подумаю, прежде чем пустить человека в свой дом. И не спорь, пожалуйста, это ведь теперь наш дом?

— Доброго вам вечера! — раздался чей-то певучий голос на дворе. — А где хозяева?

— Здесь мы, — отозвался Дмитрий, выходя наружу.

— Здравствуйте, барин, — немного карикатурно поклонилась крепко сбитая селянка в цветастом платке, после чего прыснула от смеха. — Али не признали?

— Машка! — ахнул Будищев.

— Ага. Я вам поснедать принесла, а то, поди, отощали с дороги.

— Что бы мы без тебя делали!

— А пропали бы! — задорно засмеялась та.

— Ну, тогда проходи. Знакомься, это Геся — жена моя. Те что во дворе Сёмка с Стешей, пытаются воды нагреть. Только боюсь, скоро мы их не дождемся.

Увидев нежданную гостью, Гедвига Генриховна подобралась, и быстрым движением скинула с себя изрядно испачканный передник. После чего приветливо улыбнулась и кивнула.

— А эту славную девушку, душа моя, зовут Машенькой. Кстати, она племянница здешнего старосты.

— Скажете тоже, девушка, — смутилась крестьянка. — Я уж какой год замужем

— Поужинаешь с нами?

— Не, я сытая.

— Тогда хоть чаю попей.

— Ну, только чтобы не обидеть…

Тем временем, Геся, настороженно посматривала на новую знакомую, затем оценив сарафан и рубаху из домотканого полотна, босые ноги и простодушное выражение лица, немного успокоилась, но тут же вспыхнула, вспомнив, что и сама для уборки переоделась в самую простую юбку и кофточку и выглядит ничуть не лучше! Однако привести себя в порядок пока возможности не было, так что пришлось делать вид, что всё и так хорошо, благожелательно при этом улыбаясь.

— А вы, я смотрю, за уборку принялись, — продолжала тараторить Машка. — Ну, с тобой, Митька, то есть, Митрий Николаевич, всё понятно, а вот барыня ваша, это даже удивительно!

— Не люблю грязь, — пояснила Геся, которой польстило, что её назвали барыней.

— Да кто же её любит, окаянную! Ой, давайте я вам помогу…

Несмотря на все усилия порядком уставших Сёмки и Стеши, большой медный чайник вскоре закипел и женщины принялись накрывать на стол. Угощение выдалось на славу. Закупленные в Рыбинске копчености, сыр и ситный хлеб перемежались с принесенными Машей картошкой, яйцами, зеленью и полной крынкой парного молока. Будищев тем временем лично заварил самого лучшего кяхтинского чая, отчего по всей округе пошел умопомрачительный аромат.

— Вот увидишь, Машка, — пообещал он, — ты ничего подобного не то что не пила, но даже не нюхала!

— Скажете тоже, — засмеялась молодуха, — где же мне было нюхать его? Я и в городе-то всего раза три бывала.

— Хватит прибедняться, лучше садись за стол.

— Ой, неудобно, — сконфузилась та. — Я уж как-нибудь в сторонке…

— Садитесь сюда, — мягко возразила Стеша и поставила на стол полный стакан чая в серебреном подстаканнике и подвинула миску с колотым сахаром и калач, щедро присыпанный маком.

Против такого искушения Маша не устояла и скромно присела на краешек скамьи, опасливо поглядывая на хозяев, как будто опасаясь подвоха. Те, проголодавшись с дороги, немедленно накинулись на разложенное вокруг богатство и некоторое время был слышен только звук жующих челюстей и чавканье Сёмки.

— Какое прекрасное молоко, — похвалила Геся, вытирая губы уголком салфетки. — Скажи э… Маша, а нельзя ли нам каждый день приносить такую же крынку? Мы заплатим.

— Чего же нельзя-то? Особенно если заплатите. Известное дело, где вам в городе хорошего молока взять.

— Вот и славно. Стеше, полагаю, тоже будет полезно.

— Конечно, полезно! Вон она у вас какая тощая, да бледная, краше в гроб кладут.

— Я просто немного устала, — вспыхнула девочка и на глазах её блеснули слёзы.

— Ничего-ничего, откормим, — добродушно усмехнулся Дмитрий. — Принарядим, все женихи наши будут!

За столом воцарилось неловкое молчание, разве что Семён продолжал работать челюстями как ни в чём ни бывало, время от времени запивая булку с колбасой чаем.

— Ой, я что-то не так сказала? — повинилась гостья. — Вы уж простите меня, дуру деревенскую!

— Ничего страшного, Маша. Лучше расскажи, как вы тут живете?

— А чего рассказывать? Слава Богу, не голодаем. Даже в кусочки [11] нынешний год почти никто не ходил.

— Это хорошо. А про меня что мужики говорят?

— Сомневаются. Говорят, какой с тебя барин? Ты уж не серчай, а только нет у тебя ни виду, ни обхождения. Давно ли сам коров пас?

— Было дело, — ухмыльнулся Будищев.

— Опять же, прежний управляющий — господин Бастрыкин, перед тем как бежать, почитай всю господскую землю мужикам в аренду отдал из половины урожая. Пустой был человечишка, прости меня Господи, а напоследок доброе дело сделал. Только вот, теперь хозяин новый. То есть ты. И чего теперь будет, непонятно. Вот мужики и сомневаются.

— Половина урожая — много! — покачала головой Геся. — А велики ли урожаи в ваших местах?

— Да где там, — согласилась крестьянка. — Сам два и то за счастье. Вот и боятся наши мужички, как бы «с таком» не остаться!

— Дмитрий не такой! — не выдержала Стеша. — Он простых людей не обижает.

— Эх, милая, кабы то наперед знать, — вздохнула Маша. — Вон у мужа моего, дядя в Климовке. Прежде был человек, как человек, а как богатеть начал, как будто подменили. Разговаривает через губу, сельчан сторонится, а уж коли ему в кабалу попадешь, так всю кровь выпьет, мироед! А богачетсва-то, если разобраться, с гулькин нос.

— Ладно, я тебя понял. Расскажи лучше, как сама живешь. Супруг не обижает?

— Гаврила-то? Ха, пусть только попробует! — задорно усмехнулась молодуха и отхлебнула из поданной ей чашки ароматный напиток. — Ой, и впрямь вкусно… да ещё с сахаром… не обманул, черт языкатый!

Когда проводили гостью, уже смеркалось и перед новыми владельцами во весь рост встал вопрос вечерней гигиены. Как ни странно, но бани в имении не было. Как обходился без неё управляющий, выяснить не удалось, но нынешним хозяевам пришлось греть воду всё на том же костре и мыться по очереди. Так что закончили с помывкой они уже глубокой ночью, после чего дружно завалились спать на успевших просохнуть простынях. Дети легли в большой комнате, названной гостиной, и скоро притихли, только посапывая во сне. А вот «молодожены» заняли единственную спальню и ещё долго переговаривались, делясь друг с другом впечатлениями.

— Что скажешь, госпожа помещица? — тихонько спросил Дмитрий.

— Говоря по совести, — честно призналась Геся, — я ожидала большего. Но для бедной сироты из местечка и это предел мечтаний.

— Я, в общем, тоже, — засмеялся Будищев. — Думал, буду выходить утром на балкон с чашкой кофею, и покрикивать на работников, шевелитесь, сукины дети!

— Тише ты, детей разбудишь! — зашикала на него Гедвига.

— Да они спят как сурки, — отмахнулся тот. — Загоняла ты их сегодня!

— Ничего с ними не случится!

— Может и так, только не могла бы ты быть помягче, хотя бы к девочке. Даже Машка заметила, насколько та болезненно выглядит.

— На фоне твоей Машки, — не без ехидства в голосе заметила бывшая модистка, — кто угодно выглядит задохликом!

— Ничего она не моя! — правильно понял намек Дмитрий. — Просто знакомая.

— Будищев, — сверкнула в темноте глазами Геся. — Не рассказывай мне сказки, я уже вышла из детского возраста!

— Ей Богу!

— Оставь Всевышнего в покое, пока он тебя не слышит. И не оправдывайся, пожалуйста, это выглядит нелепо.

— Ты что ревнуешь?

— Было бы к кому! — фыркнула та.

— Ты точно ревнуешь! — прошептал ей на ухо Дмитрий и легонько укусил за мочку уха.

— Прекрати, дети рядом! — прошипела Геся.

— Они спят!

— Будищев, или ты успокоишься, или я тебя столкну с кровати!

— Но почему?

— По кочану! И вообще, пока ты не сделаешь здесь нормальную баню или ванну, можешь в мою сторону даже не смотреть.

— Что, прямо сейчас начинать?

— Я смотрю, у кого-то слишком много сил? Ничего, завтра я найду этом человеку достаточно тяжелое занятие!

— Завтра, хоть на каторгу!

Глава 2

С приездом новых хозяев жизнь в Будищеве стала не то чтобы лучше, но веселее точно. Дмитрий Николаевич, которого уже никто не называл «Митька-дурачок», зла на бывших односельчан не держал, и утеснять паче меры не стал. Во всяком случае, после разговора со старостой, заключенный прежним управляющим договор остался в силе. За выпас общинного стада на барских угодьях, штрафовать тоже не стал, но плату, разумеется, положил. Не слишком большую, всего по алтыну с коровы, да каждый день свежего молока и сливок для обитателей барского дома. В общем, можно сказать, только для порядка. Это мужики оценили. Порядок он во всем должен быть. А вот за рубку леса новоявленный помещик пообещал сразу ноги повыдергать, и тут ему сельские обыватели сразу поверили. С него станется!

Хозяйка с чудным именем Гедвига Генриховна тоже оказалась женщиной не злой. Строгой, это да! У неё не забалуешь. Держалась она с достоинством, говорила с людьми вежливо, но финтить с ней не получалось. Дядька Макар, которого наняли переложить печь в господском доме, вздумал было цену заломить, так она его так отбрила, что тот зарекся с ней связываться.

— Рази таковые барыни бывают?! — плевался он после того как закончил работу и привычно пропивал заработок. — Настоящие господа за копейки николи не торгуются, это же не приказчики…

— Дык она из немцев, — пытался урезонить его Гаврила. — Немцы, известное дело, прижимистые.

— Да какое там! — скривился печник. — Жидовка самая настоящая!

— Ты говори, да не заговаривайся. Какая такая жидовка?

— Известно какая. Из тех, что Христа распяли!

— Тьфу на тебя!

— А ты не плюйся тут! — взъярился Макар. — Ты лучше за женой следи, а то расплевался…

— Что?! — взревел Гаврила, выпучивая на собутыльника глаза. — Ну-ка повтори…

— И повторю! Все знают, что твоя Машка бегала к Митьке, ещё до того как он на службу ушел…

Хрясь! — прилетел кулак в рыло сплетника.

— Ах ты паскуда! — изумился пострадавший и немедленно вскочил. — Лови!

В общем, пришлось драчунов разливать водой, а на утро их отвели к старосте, а тот, посоветовавшись с миром, велел всыпать обоим горячих, чтобы вдругорядь не баловали.

К двум младшим обитателям имения отношение было попроще. Сёмка быстро сошелся с деревенскими сверстниками и даже завел себе среди них приятелей. Бегал с ними на рыбалку, играл в бабки, иной раз и озоровали, но в меру. Что касается Степаниды, то её местные девки сторонились. А чего она такая худая и коса отрезана? Небось, порченная! Но девушка не слишком тяготилась одиночеством, а помогала Гесе по хозяйству, училась шить, и иногда читала книжки, до которых была большой охотницей.

Через две недели после заселения к новоявленным помещикам приехали гости. Молодой господин с крестом в петлице сюртука, опирающийся на палку, и молоденькая барышня в соломенной шляпке, очень похожая на него.

— Лёшка, Лиховцев, — обрадованно закричал Будищев, завидев гостей, — приехал-таки чертяка!

— Здравствуй, дружище! — отозвался тот и они крепко обнялись. — Вот, выбрался, наконец.

— Геся, Стеша, встречайте гостей!

— Позволь познакомить тебя со своей сестренкой. Ни в какую не соглашалась оставаться дома, когда узнала, что я собираюсь к тебе.

— Елена, — немного смущаясь, представилась барышня, протянув Дмитрию ладошку. — Брат много рассказывал мне про Вас.

— Могу себе представить, — фыркнул тот.

— Правда-правда! И про то, как вы его спасли, и про то, как вы воевали. Про все ваши подвиги…

— Понятно, значит самое интересное он опустил.

— Самое интересное? — широко распахнула глаза девушка.

— Конечно. Например, про то, как мы воровали брынзу в Румынии.

— Господи, зачем ты рассказываешь всякий вздор бедной девочке! — вмешалась вышедшая из дома Геся. — Здравствуйте, меня зовут Гедвига, и я имею несчастье быть женой этого несносного человека.

— Ой. А про Вас Алеша тоже очень много рассказывал. Вы не представляете, как жалела маменька, что не может приехать и просила вас обоих расцеловать. Ведь если бы не вы, Алеша непременно бы погиб в Болгарии. Так же как несчастный Николай Штерн.

Услышав это имя, Геся сумела сохранить невозмутимость, но барышня сама сообразила, что ляпнула лишнего и залилась краской. Неловкость, впрочем, продлилась недолго, поскольку гостье представили Степаниду.

— Стеша, — немного смущенно представилась девушка.

— Елена, — решительно протянула ей руку новая знакомая. — Я окончила выпускной класс гимназии.

— А я пока нигде не учусь, но Дмитрий обещал, что я смогу поступить на курсы.

— Ой, как я вам завидую! Я ужасно хочу стать курсисткой, но маменька против. Она говорит, что они «славятся» недостойным поведением, и благовоспитанной барышне не пристало знаться с ними, но я считаю, что это, право же, предрассудки!

— Моя сестрица чрезвычайно прогрессивная особа, — улыбнулся Лиховцев, — и к тому же очень общительная. Так что, если её не прервать, то она вас всех насмерть заговорит!

— Тогда вы пришли по адресу! — улыбнулась Геся. — Мы вроде бы и недавно в этой глуши, но успели соскучиться по нормальному общению.

— Это точно, скоро мхом покроемся, — со смешком подтвердил Дмитрий. — Ладно, вы пока пообщайтесь, а я покажу Лёшке наши владения.

— С удовольствием, — с готовностью согласился Алексей.

— Собственно, показывать особо нечего. Домик, как видишь не большой, но уютный, особенно после того, как в нем навели порядок. Сад немного одичал, но пока не до него.

— А что это за бочка?

— Летний душ. Воданагревается от солнца и по трубе идет в помывочную. Дёшево и сердито.

— Остроумно. Сам придумал?

— И сделал тоже. Так и не смог объяснить местным мастерам, что мне от них нужно.

— А я думал ты — помещик, — улыбнулся Лиховцев. — Собственный выезд ещё не завел?

— Зачем? — пожал плечами хозяин. — Я не собираюсь надолго задерживаться здесь.

— Не чувствуешь призвания к сельской жизни?

— Скорее, чувствую к ней полнейшее отвращение!

— Вот как?

— Даже хуже. Слушай, у меня в Питере хоть маленькая, но своя мастерская. У Геси тоже, так какого черта нам сидеть в этой дыре?

— Я думал, вы переехали сюда из-за девочки.

— Да. Из-за неё тоже. Всё-таки, деревня, свежий воздух, спокойствие, и всё такое прочее, но я скоро завою здесь от тоски! Мужики или работают до упаду, или пьют до того же состояния, а мне что делать?

— А Геся?

— Ну, ей сначала нравилось, что ей все кланяются и зовут барыней, но надолго ни её, ни меня, ни Стеши не хватит.

— Даже так?

— Представь себе! Думаешь, почему Степанида учиться хочет? Чтобы хоть немного отдохнуть от моей благоверной. Она у неё шуршит постоянно, как Золушка в поисках туфельки и принца.

— Ты всё перепутал, это принц искал Золушку с помощью туфельки, — засмеялся Лиховцев.

— Да без разницы! Лучше расскажи, как сам?

— По-прежнему. Вакансий нет, и не предвидится, а завести адвокатскую практику не так просто.

— У тебя и не получится!

— Почему ты так говоришь?

— Потому что для этой профессии необходимо полное отсутствие совести! Иначе как ты будешь уверять присяжных, в полной невиновности своего клиента?

— Но, послушай, есть же действительно невиновные…

— Конечно. Но у них, как правило, отсутствует не только вина, но и деньги на адвоката, а тебе надо заботиться о матери и сестре. Кстати, что с матушкой, приболела?

— Не то чтобы сильно, — замялся Алексей. — Иначе бы Леночка не решилась бы её оставить…

— Хреново!

— Грубо, но верно, — вынужден был признать приятель. — Ей богу, если бы не все эти обстоятельства, я все бросил бы и уехал куда-нибудь.

— Хорошо там, где нас нет!

— Нет, я не об этом. Просто, понимаешь, хочется какого-то живого дела. Да хоть войны!

— Мало повоевал? — иронически поинтересовался Будищев.

— Много! Но там, по крайней мере, всё честно! Там враг, тут свои и мы сражались за правое дело! Ах, как бы я хотел вернуться в те дни… а ты?

— Вот уж нет!

— Ей Богу, это странно. Ты всегда плохо относился к войне, даже такой справедливой и благородной, как та в которой нам довелось участвовать, но при этом сражался лучше нас всех! Кстати, ты слышал, что будет новая экспедиция в Ахалтекинский оазис? Говорят, её возглавит сам Скобелев!

— Значит, опять кровь рекой потечет.

— Понимаю. Ты сочувствуешь диким детям пустынь, их вольному духу и стремлению к свободе…

— Блин, Лёха! Что за чушь ты несешь?

— Прости, не понял…

— Какие на хрен «свободолюбивые дети пустынь»? Да эти басмачи, или как их там, текинцы, ничуть не лучше башибузуков, с которыми мы воевали на Балканах!

— Но, извини, тогда я решительно тебя не понимаю!

— Ну что тут непонятного? Кто пойдет в этот поход?

— Солдаты и офицеры…

— Вот именно, солдаты! Простые мужики в гимнастических рубахах и с ружьями. За каким чёртом им эта война?

— Но если так рассуждать, то войны вообще не имеют смысла.

— Ничего подобного! Если бы после того, как мы завоевали эту самую Среднюю Азию, местных бабуинов разогнали, а их землю раздали русским мужикам, в этом был бы офигительный смысл!

— А куда же девать местных?

— Я предпочитаю заботиться о своих.

— Какая ужасная софистика! Разумеется, я тоже переживаю за наших воинов, но… даже не знаю, как сказать. Есть же ещё и цивилизаторская миссия. Мы несем, так сказать, прогресс…

— Даром им не нужен этот прогресс!

— Ты невозможен!

— Нет. Просто я знаю, чем это закончится.

— Ты опять о «будущем»? Знаешь, а ведь я тебе почти поверил тогда на пароходе, когда мы возвращались в Россию.

— А теперь?

— Теперь не знаю. Не может это всё быть правдой.

— Ну и ладушки. Давай возвращаться, пока наши красавицы нас не потеряли.


Пока Алексей и Дмитрий прогуливались по живописным окрестностям, оставшиеся наедине представительницы прекрасной половины человечества тоже не теряли времени даром. Пока Гедвига Генриховна показывала новой знакомой дом, некоторые привезенные с собой наряды и совершеннейшую редкость в провинции — последние номера журналов «Модный свет» и «Модный магазин» издательства Германа Гоппе [12], Степанида вернулась на кухню. Оттуда уже давно доносились соблазнительные запахи свежей выпечки, и скоро она появилась в свежевыбеленной гостиной с большой миской восхитительно пахнувших оладушков.

— Угощайтесь, пожалуйста.

— Ой, какая прелесть! Вы это сами напекли? — восхищенно воскликнула Елена.

— Стеша у нас большая умница, — похвалила девушку Геся. — На все руки мастерица!

Живая и любознательная Леночка пришлась по душе хозяевам, а она в свою очередь просто влюбилась в новых знакомых. Ещё бы, у них была такая занимательная жизнь! Одна была модисткой и шила красивые платья, а какая барышня может остаться равнодушной к нарядам? Другая упорно занималась самообразованием, чтобы поступить на курсы, а между тем помогала Будищеву в мастерской и даже сама могла собрать электрический звонок! Это ли не достижения, тем более что они обе были из низов и всего добились сами.

А чего достигла к шестнадцати годам она, потомственная дворянка Елена Лиховцева? Окончила гимназию? И только?!! Но ничего, она всё сможет, вот увидите!

— Пейте чай.

— Что? — вернулась в реальность барышня.

— Я говорю, пейте чай, — улыбнулась Стеша. — Дмитрий очень хорошо его заваривает. Я каждый раз пью и не могу напиться.

— Да, спасибо. Действительно, очень вкусно!

— И сметаны, пожалуйста, попробуйте. Она у нас свежая, деревенская.

— Объедение! — даже зажмурилась от удовольствия барышня, а потом неожиданно призналась: — А я совершенно не умею ни печь, ни готовить.

— Хотите, я вас научу?

— Очень!

— Боюсь, не получится, — вмешался только что вошедший Алексей. — Мы завтра уедем, и вряд ли вам хватит времени на обучение.

— А зачем вам уезжать? — поинтересовался хозяин, усаживаясь за стол.

— Но я же говорил, — смешался Лиховцев. — Матушка не совсем здорова, да и дела у нас идут не слишком хорошо…

— Вот и переезжайте сюда.

— В каком смысле? — поперхнулся приятель, а Геся удивленно посмотрела на мужа.

— В прямом.

— Но ты же говорил, что собираешься вернуться в столицу?

— Да. И дом освободится.

— Прости, но я решительно не понимаю тебя!

— Ну, что тут непонятного. Нам с Гесей нужно вернуться в Питер. У нас там бизнес…

— Что?

— Бизнес. Дело.

— Ах вот что ты имеешь в виду. Прости, я перебил тебя.

— Ничего страшного. Так вот, здесь мы жить не можем, а быстро и при этом сколько-нибудь выгодно продать имение не получится. Отдавать за бесценок тоже не хочется, так что нам нужен управляющий.

— И ты хочешь предложить это место мне?

— А почему нет?

— Я даже не знаю…

— Соглашайся. Перевезешь маму сюда. Будете жить на свежем воздухе, на всем готовом и присматривать за моим хозяйством, благо присматривать особо не за чем.

— Но я ничего не понимаю в сельском хозяйстве!

— Ничего страшного. Посчитать урожай и продать половину сможешь? Большего пока и не нужно.

— Но у нас квартира…

— Своя?

— Нет, съемная.

— А на сэкономленные деньги сможете отправить сестренку на курсы.

Елена, до сих пор слушавшая разговор старшего брата и его приятеля, не скрывая скепсиса, неожиданно поняла, что во всем этом что-то есть! Стеша благоразумно помалкивала, а вот у Гедвиги Генриховны определенно было что сказать, но она пока что воздерживалась.

— Я пришел! — закричал появившийся на пороге Сёмка, но заметив гостей, смутился и, краснея, выдавил из себя: — Здрасте…

— Забор покрасьте! — хохотнул Дмитрий, с сочувствием глядя на незадачливого ученика.

Тот стоял с раскрытым ртом, взъерошенный, как воробей после драки, и с расцарапанными босыми ногами. И ко всему этому, как нетрудно догадаться, смертельно голодный. Нельзя, впрочем, сказать, что молодой человек пришел с пустыми руками, поскольку в одной из них была удочка, а во второй кукан, полный вполне порядочной рыбы.

— Молодой человек! — отреагировала, наконец, Геся. — Извольте немедленно пойти и привести себя в порядок!

— Сейчас, — обреченно вздохнул мальчик.

— Я помогу, — попыталась прийти к нему на помощь Стеша, но строгая хозяйка мгновенно пресекла это благое намеренье.

— Семён прекрасно справится сам, так что сядьте, юная барышня, и не надо прятать оладьи для этого бездельника. Он поест, но только когда умоется и сменит одежду!

Всё это было сказано таким безапелляционным тоном, что никому и в голову не пришло возразить столь строгой хозяйке, тем более что та была в своём праве.

Как и следовало ожидать, Лиховцевы немного задержались в имении Будищева. Алексею хотелось чуть больше узнать о месте, которое ему предложили, прежде чем дать окончательный ответ. Елена же просто наслаждалась жизнью на природе и общением с новыми людьми. Ей нравилось здесь абсолютно всё, поля, лес, речка, даже болота. Её смешили шутки Дмитрия и озорство Сёмки. Она восхищалась Гедвигой, и испытывала искреннюю симпатию к Стеше. А ещё ей очень нравилось, что любимый брат, общаясь со своим армейским другом, немного оттаял душой и не смотрел на жизнь так мрачно, как раньше. По крайней мере, он начал строить планы на будущее, что с ним не случалось уже очень давно.

— Как ты думаешь, стоит ли мне соглашаться? — спросил он её однажды вечером.

— Разве ты ещё не решил? — улыбнулась она.

— Почти. Я только не знаю согласится ли маменька на переезд. Всё-таки она провела всю жизнь в городе и не знает иной жизни. У нас даже дачи никогда не было.

— Значит надо её уговорить.

— Легко сказать.

— Алёшенька, милый, посмотри вокруг хорошенько, — голос сестры сразу стал вкрадчивым. — Здесь так хорошо и спокойно и, самое главное, ничего не будет стоить в отличие от нашей квартиры. Которая, откровенно говоря, редкая дрянь. Стоит совсем недешево, располагается неудобно, а сколько дров уходит за зиму, это же просто ужас какой-то!

— Я всё это прекрасно понимаю, но что сказать маменьке?

— Да так и скажи. Тебя она послушает.

— Что, очень хочешь на курсы? — понимающе усмехнулся он.

— Больше всего на свете! — прошептала она ему, и, не удержавшись, бросилась обнимать. — Пойми меня, братец, я не хочу похоронить себя заживо в нашем захолустном Рыбинске. Какая, скажи на милость, меня в нём ожидает судьба?

— Хорошо-хорошо! — засмеялся брат, — постараюсь уговорить маменьку.

— Спасибо! Ты самый лучший!!!


Как ни странно, но хозяева имения в этот момент тоже говорили о них. Точнее о месте, которое Будищев предложил своему товарищу. Не то чтобы Гедвига Генриховна была против, вовсе нет. Но вот то, что он сделал это, не посоветовавшись с ней, незамедлительно повлекло за собой последствия.

— Ты уверен, что мы сможем это себе позволить? — в очередной раз поинтересовалась она. — Всё-таки управляющему нужно платить, даже если это наш друг.

— Я уверен, что мы не сможем здесь остаться, — с выражением безграничного терпения на лице, в который раз, отвечал ей Дмитрий. — В Питере мы с тобой за лето заработаем втрое больше, чем этот поместье принесет за год.

— Ты уверен? — недоверчиво протянула Геся. — Всё же больше тысячи десятин пахотной земли.

— Это нечерноземье, солнце моё! Ты знаешь, какая урожайность на здешних землях?

— Нет, но уверена, что не меньше сотни пудов с каждой.

— Ах, если бы! Если рожь, то в лучшем случае половина, то есть пудов пятьдесят, и пшеница немногим лучше. Да-да, я узнавал. Машка, конечно, прибрехнула насчет «сам два», но не так уж и много.

— Но, неужели, нет способа повысить урожайность?

— Есть, конечно. Но нужно вложить деньги, которых у нас сейчас нет, плюс, необходим человек, который будет всем этим заниматься. Агротехника, удобрения, трехполье и ещё чёрт знает сколько всякой фигни, о которой мы с тобой не имеем никакого понятия! Так что, пусть пока всё идет, как идёт. Хуже всё равно не будет, а Лёшка парень честный, воровать не будет, лес, тот, что остался, тоже на сторону не продаст и вообще…

— Ну, не знаю. Тебе всё же следовало сначала посоветоваться со мной.

— В другой раз — обязательно!

— Ну хорошо. А теперь скажи, говорил ли ты с отцом Питиримом?

— Говорил, — помрачнел Дмитрий.

— Какие-нибудь проблемы?

— Да, блин, с этим попом вообще одни проблемы! Он требует, чтобы ты сначала выучила всё молитвы, затем в грехах покаялась, совершила таинство Святого Крещения, и только после всего этого он нас, может быть, и обвенчает…

— Но ведь лютеран и православных сочетают браком и без этого, — удивилась Геся, — зачем же мне креститься?

— Так то лютеран!

— На что ты намекаешь?

— Я?! И в мыслях не было, а вот батюшка ни грамма не верит в твоё протестантство.

— Как он узнал?

— Не знаю! Но Питирим вообще, дядька продуманный. Он и с большим начальством вась-вась, даром, что выглядит как дуболом в подряснике.

— Ты предлагал ему денег?

— Предлагал.

— И что?

— Взял. Но сразу же сказал, что христианина, даже такого конченого как я, с иудейкой венчать не станет! Блин, ну не смотри на меня так будто я накосячил. Я, если хочешь знать, пока мы здесь, ни одной воскресной службы не пропустил. Свечек, наверное, фунтов пять спалил перед иконами. Да я в армии реже причащался, хотя там за этим капец как следили!

— И что же делать?

— Ничего! Валить надо отсюда. В Питере найдем менее щепетильного батюшку, да и окрутимся.

— А может, мне действительно перейти в православие?

— Не вопрос. Только, как я сказал, отец Питирим тебя в купель пустит, лишь после того, как убедится, что ты «искренне Христа сердцем приняла» и все молитвы выучила, а он их столько знает… короче, не вариант, если мы тут не собираемся ещё на месяц, а то и на два застрять!

— Слушай, — задумчиво протянула Геся, — а может, ты просто не хочешь на мне жениться?

— Началось!

— А что, тебя ведь наверняка всё устраивает!

— Ми-ла-я!

— Что?!

— Не надо!

— Не затыкай мне рот!


Вечером Будищев вытащил из колодца загодя припрятанный туда штоф водки и позвал с собой Лиховцева.

— Давай помянем наших, — хмуро предложил он, — тех, кто не вернулся.

— Хорошо. Только куда ты собрался?

— В сад. Там не так душно. Ветерок, птички поют.

— Надо хоть закусить взять.

— Да всё готово давно. Пошли. Водка греется.

В саду их и впрямь ожидал небольшой раскладной столик, на котором теснились миски с нарезанным салом, пахнущей дымком колбасой, сыром, зеленью и другими закусками, от вида которых в желудке сам собой начинал выделяться сок.

— Да тут просто царский пир! — удивленно воскликнул Лиховцев. — А где же наши дамы?

— Без дам пока обойдемся, — хмуро отозвался Дмитрий, наполняя чарки содержимым бутылки. — Давай за тех, кто не вернулся!

— Царство небесное воинам, живота своего не пожалевшим, — с чувством отозвался Алексей и они не чокаясь выпили.

Холодное хлебное вино привычно обожгло горло, и повеселевший хозяин вкусно захрустел луком.

— Что-то случилось? — участливо поинтересовался приятель.

— Нет, всё нормально, — отозвался хозяин. — Просто иногда немного муторно на душе. Ещё по стопарику?

— Изволь.

Выпив ещё немного, они разговорились, стали вспоминать друзей, бои в которых принимали участие. Постепенно перешли с дел минувших, на настоящее. Раскрасневшийся от выпитого Лиховцев, начал делиться соображениями по управлению имением. Тут было и применение удобрений, и севооборот, и внедрение прогрессивных методов агротехники. В общем, всё, что ему когда-либо приходилось слышать о хлебопашестве. Дмитрий внимательно слушал его, наполнял чарки, иногда вставлял пару слов, но было видно, что его мысли далеко отсюда.

Водочный штоф был уже наполовину пуст, когда тема инноваций в сельское хозяйство оказалась исчерпанной, и не на шутку увлекшийся Алексей перешел к более важным проблемам. Вскользь коснувшись деревенской школы, для которой по его словам требовалось новое здание, он высказался о несомненном преимуществе классического образования перед реальным, и хотел было поподробнее остановиться на одном из них, но, наконец-то, заметил отстраненный взгляд приятеля.

— Тебе не интересно?

— Знаешь, — немного помолчав начал Будищев. — А ведь это болото совсем рядом. Вёрст пятнадцать отсюда, не более.

— Какое болото?!

— Через которое я сюда попал.

— Откуда?

— Из будущего.

— Ах, ты опять про это!

— Про него. Я когда после войны сюда ехал, всё думал, а не вернуться ли мне обратно?

— Каким образом?

— Так же как попал. Ходил тут, присматривался, прикидывал, где спрятать трофеи, которые у тебя хранились, так, чтобы никто кроме меня не нашел…

— Зачем?

— Ну как зачем? Думал, откопаю в своем времени и продам. Антиквариат он у нас в цене. Поднимусь по баблу. Куплю квартиру, машину, буду, как говорится, в шоколаде.

— И что же?

— А ничего!

— В каком смысле?

— Понимаешь, Лёшка. Я в своём времени, хоть с квартирой, хоть с машиной так и останусь тем же Димкой-детдомовцем. Просто буду по шабашкам не на маршрутках добираться, а на своей тачке. Никто меня в серьезный бизнес не пустит. Это только с виду у нас там демократия, а на самом деле ещё хуже, чем до революции… только вместо графов, барыги рулят и чинуши.

— А тут?

— А тут я всё могу! Нет, серьезно. Понимаешь, я сейчас один знаю больше, чем все ваши академики или профессора. Я один умею то, до чего люди ещё не скоро додумаются. Взять хоть Барановского, ведь он гений, а простых вещей не понимает! Я его пацану фонарик сделал, так он на меня смотрел как на … блин, как этого древнего грека звали, что огонь принес?

— Прометей?

— Во-во, как на Прометея!

— И что ты будешь делать, звонки ставить?

— Звонки фигня! Хотя я на них нехилые бабки поднял для простого мастерового. Нет, брат, теперь я купец и у меня своя мастерская! Да я в ней всё что угодно сделаю, о чём другие ещё даже не догадываются. Освещение, сигнализация, электродвигатели,… а ещё пулеметы, автомобили, самолеты, ты хотя бы представить можешь, как они выглядят? А я их видел! Да что там самолеты, я, когда сюда ехал, хотел примус купить…

— Какой ещё примус?

— Во-от! Не изобрели ещё примус! [13]

— А зачем он?

— А ни зачем. Деньги я на нем заработаю!

— И большие?

— Может и не очень. Только я таких вещей столько знаю, что внедрить их все, наверное, и жизни не хватит. На чем-нибудь, да поднимусь.

— Кажется, тебе уже хватит, — покачал головой Лиховцев.

— Что?! — вскинулся Будищев, но потом, оглядев окружающую обстановку, как будто очнулся и кивнул. — Да, ты прав, дружище. Поздно уже. Давай ещё по одной, и пойдем в дом.


Тем временем Геся, Стеша и Елена сидели в гостиной при свечах и, поджидая своих мужчин, коротали время за рукоделием. Точнее, Степанида штопала Сёмкину рубаху, Леночка разглядывала дамские журналы, а Гедвига Генриховна давала ей пояснения, нервно поглядывая в сторону двери.

— Как необычно, — изумилась девушка, с очередной картинки. — Неужели такое носят?

— О, да! — усмехнулась модистка. — Но это ещё что! Есть кое-какие идеи… Ручаюсь, они произведут настоящий фурор!

— Как я вам завидую…

— Не стоит, — нервно отозвалась та, борясь с желанием выйти на улицу. — Хлеб швеи горек.

— Но ведь вы же не просто швея?

— Теперь, да. Но начинала я простой белошвейкой… Господи, да где же они ходят?!

— Ой, не знаю. На Алёшу это совсем не похоже!

— Не беспокойтесь, я прекрасно понимаю, кто выступил зачинщиком. Но ничего…

— Не надо его трогать, — тихо возразила Стеша и, откусив нитку, отложила свою работу в сторону. — Скоро он вернется и всё будет хорошо.

— Да кто же его трогает! — всплеснула руками пылкая дочь еврейского народа, но не стала развивать тему и пересела на оттоманку.

— С ним так бывает? — робко поинтересовалась Леночка.

— Иногда, — вздохнула девушка. — Когда не ладится что-то, или неприятности. Или войну вспомнит.

— С Алексеем тоже так было поначалу. Но недолго.

— Трудно потерять ногу в его возрасте, — со вздохом отозвалась из своего угла Геся. — Я помню, как он переживал в госпитале.

— Нет, дело не в этом, — покачала головой Елена и прикусила губу.

— А в чем же? — удивилась хозяйка.

— Мне, право, неловко…

— Тогда может не стоит? — попыталась остановить её Стеша.

— Нет, продолжайте, раз уж начали, — заинтересовалась Гедвига.

— Дело в том, что у Лёши была невеста. Она обещалась ждать его с войны, но…

— Погодите, кажется, я припоминаю. Да-да, он много рассказывал о ней… как же её звали?

— Софья Батовская.

— Да, точно. А что же с ней случилось?

— Пока Алексей воевал, она встретила другого человека и полюбила его. Мой брат освободил её от данного ему обещания и даже был шафером у них на свадьбе… но, он очень сильно переживал этот разрыв.

— Да, я слышала эту историю, — печально вздохнула Геся.

— Дрянь! — негромко, но очень отчетливо сказала Стеша.

— Что?

— Я говорю, что эта ваша Софья — дрянь! — жестко повторила девушка. — Алексей Петрович очень хороший и добрый человек. И если она не сумела оценить это, то просто его недостойна.

— Я тоже так думаю, — вздохнула Лиховцева. — Но Лёша запретил мне так говорить.

Погрустневшая Гедвига хотела ещё что-то сказать по этому поводу, но тут за порогом раздались шаги, потом отворилась дверь и в проёме появились пропавшие мужчины. Причем Лиховцев выглядел немного смущенно, а вот Будищев, не смотря на выпитое, был собран и подтянут.

— Не скучали тут без нас? — весело поинтересовался он.

— Всё глазоньки проплакали, — в тон ему отозвалась Стеша, и лицо её озарилось улыбкой.

— Это вы зря! — усмехнулся Дмитрий и, обернувшись к жене, спросил: — ты тоже рыдала?

— Я, вообще-то, думала, что ты в соседней комнате, — с деланым спокойствием ответила та, подарив мужу один из самых выразительных своих взглядов.

— О как! А у нас хорошие новости. Наш друг любезно согласился стать здешним управляющим. Завтра мы отправимся в Рыбинск, где оформим все необходимые бумаги, после чего можно спокойно возвращаться в Петербург!

— Ура! — подпрыгнула Леночка и бросилась обнимать брата.

Глава 3

Николай Иванович Путилов был уже далеко не молод, и многое пережил в своей жизни. Он успел побывать моряком, чиновником, изобретателем, инженером и одним из самых известных в России предпринимателей. Именно ему удалось совершить невозможное — организовать во время несчастной Восточной войны [14] постройку нескольких десятков мелкосидящих канонерских лодок. И тем самым спасти Петербург от нападения Англо-Французской эскадры. И всё это за одну зиму. В общем, его недаром почитали за гения, причем, как в промышленных, так и в правительственных кругах.

Он привык быть в центре внимания, подавать идеи, инициировать проекты и принимать после их воплощения вполне заслуженные восторги, но сегодня и сам был впервые за много лет изумлен. Сидящие перед ним два молодых человека рисовали такие перспективы, от которых захватывало дух. К тому же весь его опыт говорил о том, что это не пустые прожекты, коих он повидал во множестве. Нет, воплотить в жизнь их замыслы было вполне возможно, он это знал, чувствовал!

Одного из них он хорошо знал. Владимир Степанович Барановский был известным изобретателем и фабрикантом, а вот второй… Выше среднего роста, худощавый, с небольшими усами, придававшими ему немного фатоватый вид, усиливающийся хорошо сшитым костюмом, кричащими лаковыми туфлями с штиблетами и развязными манерами. Однако крепкие руки и широкие плечи прямо указывающие на недюжинную физическую силу и умение работать свидетельствовали, скорее в его пользу. И взгляд… взгляд человека, многое повидавшего и при этом знающего себе цену.

— Как вы сказали, вас зовут?

— Дмитрий Будищев, — ещё раз представился тот, отчего-то снова пропустив отчество.

— А по батюшке?

— Дмитрий Николаевич, — поспешил поправить товарища Барановский.

— Ах да, как же. Это ведь трелями от ваших звонков переполнен весь Петербург?

— Совершенно верно.

— Любопытно…

— Что именно?

— Видите ли, молодой человек. Я справлялся у специалистов по поводу вашей продукции и, надо признаться, получил весьма лестный отзыв. Вы, походя, внедрили несколько довольно оригинальных новинок, которые, будучи примененными в ином месте, могли бы принести немалые дивиденды.

— Да, я такой, — пожал плечами Дмитрий. — А в чем дело?

— Вы хоть и начинающий, но очень перспективный гальваник. Уверен, что Сименс предлагал вам прекрасные условия, за переход к нему. Но вы отказались. Нет-нет, я не осуждаю, это делает вам честь!

— Тогда что?

— Почему пушки?

— Не только.

— Ах, да. Эти ваши митральезы. Но это все равно. Итак, почему?

— Всё просто. Чтобы не придумали ученые и изобретатели, это всё равно станет оружием. Так уж люди устроены. Вот без чего мы не можем обойтись? Правильно, без хлеба. Но чем пашут землю наши крестьяне? Сохой, как при царе Горохе! Даже плуги редкость, что уж тут о паровых молотилках толковать или ещё каких машинах. А вот оружие, это да. Когда придумали первую соху, воевали ещё дубинами, а сейчас посмотрите: пушки, броненосцы, мины, винтовки, митральезы и они с каждым годом все мощнее и скорострельнее, а в деревне всё по-прежнему!

— Да уж, — усмехнулся Путилов, — в этом вы правы!

— А если пушки скорострельнее и мощнее, стало быть, снарядов к ним нужно будет всё больше и стоить они будут дороже.

— Но пушка конструкции Владимира Степановича, насколько мне известно, не снискала симпатий у военного ведомства?

— Всё так, — нервно кивнул Барановский. — Но, видите ли…

— Во-первых, она немного опоздала, — грубовато перебил своего компаньона Будищев. — Во-вторых, она слабовата!

— И что же вы предлагаете?

— Линейку орудий, основанных на единой конструкции, на любой вкус. Пушки калибром вместо имеющихся двух с половиной дюймов, в семьдесят шесть, восемьдесят пять, сто пять и так до ста двадцати двух или даже ста пятидесяти двух миллиметров. Вдобавок к ним легкие и не очень гаубицы, на таких же станках.

— Это позволит сэкономить, — сразу же ухватил суть Путилов.

— Вот-вот, генералы это любят!

— А вы воевали?

— Немножко.

— И в каких же чинах обретаетесь?

— О, тут всё круто. Цельный унтер сто тридцать восьмого Болховского полка в отставке с правом ношения мундира, но без пенсии!

— Дмитрий Николаевич, — поспешил вмешаться Барановский, — кавалер четырех знаков отличия военного ордена!

— Бантист, значит, — протянул Николай Иванович. — А не тот ли вы солдат, что вместе с Ниловым на «Шутке» турецкий пароход взорвали?

— Было дело.

— Однако! А что же вам, остаться на службе не предлагали?

— Предлагали.

— Отказались?

— Отказался.

— Занятно. А теперь, значит, митральезу собственной конструкции изобрели?

— Да.

— И с ней, как и с пушкой Владимира Степановича пришли ко мне. Кстати, а почему, ко мне?

— Ваше Превосходительство [15], — начал, было, Барановский, — в надежде на благосклонное внимание…

— Погодите, любезный, — прервал его Путилов. — Мне интересно, как это сформулирует ваш компаньон.

— Ну, а к кому ещё? — простодушно усмехнулся Будищев. — Вы и к Великому князю вхожи, и Государь вас ценит. Пока мы будем в передней ожидать, вы в любой кабинет ногой дверь откроете!

— Ха-ха-ха, — искренне рассмеялся предприниматель. — А вы прямолинейны, хотя при этом не лишены логики и известного шарма! Но ведь и в деньгах потеряете. Не боитесь?

— Треть от миллиона, — не задумываясь, отвечал Дмитрий, — это триста тридцать три тысячи, а сто процентов от нихрена — это нихрена!

— Согласен. И всё же, боюсь, без удачного военного опыта вашу митральезу будет трудно протолкнуть на вооружение.

— А я предлагал Владимиру Степановичу подарить Скобелеву пару наших пулеметов.

— Подарить?!

— Конечно! Он бы их все равно с собой в Среднюю Азию потащил. Ему помощь — нам реклама!

— А вы весьма оригинально мыслите, — похвалил Путилов и обернулся к Барановскому: — И что же вы отказались?

— Не всё так просто, Ваше Превосходительство, — смутился тот. — Эпопея с моими пушками со всей ясностью показала, что для успешных войсковых испытаний необходимы хорошо обученные расчеты, в совершенстве знающие вверенную им технику и, вместе с тем, хорошо представляющие себе, в чем новизна тактики применения оружия. Без этого, по меткому выражению, Дмитрия Николаевича, они будут «как обезьяна с гранатой»!

— Как вы сказали? — расхохотался Николай Иванович. — Нет, ей Богу, вы мне положительно нравитесь! Но зачем же дело стало?

— Так ведь единственный человек, досконально знающий и то и другое, это сам господин Будищев. А его в армию калачом не заманишь!

— «Калачом» такого молодца не заманить, — согласился Путилов. — А если чином?

— Ну и на кой это мне? — насторожился Дмитрий.

— Эх, молодой человек, — вздохнул умудренный опытом действительный статский советник. — Поверьте мне, в нашем с вами богоспасаемом отечестве, ещё очень долго судить о человеке будут не по его достоинствам, а по имеющемуся у него чину!

— Курица не птица — прапорщик не офицер!

— Верно, — не стал спорить Путилов, — только кто тогда унтер?

— Вообще никто, — скрипнул зубами Будищев.

— Вот именно! Так что, подумаете?

— А можно деньгами?

— Ха-ха-ха, — снова зашелся Николай Иванович. — Можно! Если докажете перспективность вашего, как вы сказали?

— Пулемета.

— Хорошее название! Русское и потому понятное. Так вот, если вы докажете перспективность вашего пулемета, это самым благоприятным способом скажется на вашем состоянии. Финансовом, разумеется.

— И вы сможете добиться принятия Дмитрия Николаевича на службу в офицерском чине? — недоверчиво спросил Барановский.

— У меня есть кое-какие возможности, — туманно ответил патриарх русской промышленности и загадочно улыбнулся.

Вернувшись в Петербург, Дмитрий буквально «атаковал» компаньона своим предложениями. Причем, они касались всех сторон их совместной деятельности, от гальванической мастерской, до пушек.

— Ну, сам посуди, Владимир Степанович, ты пушку военному ведомству продал?

— Да и все права у них.

— А какую пушку, напомни?

— Полевую скорострельную двух с половиной дюймовую, — начал тот, но Будищев сразу же его перебил:

— А ты им сделай точно такую же, но трехдюймовку!

— Но это же не честно!

— А начёт на тебя делать за снаряды, которые сами же и испохабили, честно?

— Это совсем другое…

— И я тебе совсем другое предлагаю. Вот помяни мое слово, будущее за семидесяти шести миллиметровыми пушками. И снарядов к ним нужно будет немерено! И с каждым разом они будут стоить все больше и больше.

— Положим, ты прав. Но казна уже выкупила у меня привилегию.

— Внеси изменения! Ствол чуть длиннее, затвор пусть в другую сторону открывается, станины раздвижные. Да мало ли, ты у нас инженер или где?

— Никак не привыкну к твоей манере общения! — обреченно вздохнул Барановский. — Но это лирика. Допустим, я сделаю так, как ты говоришь. Но приемка орудия на вооружение не такое простое дело. Нужно…

— Иметь лохматую лапу! — закончил за него компаньон.

— И где же мы такую найдем?

— Идем к Путилову!

— Ты серьезно?

— Как никогда! Круче него в этом бизнесе сейчас никого нет. И с великим князем они вась-вась! Если кто и протолкнет, твои пушки и наш пулемет на вооружение, так только он!

— Погоди, а ты понимаешь последствия? Ведь тогда надо брать Путилова в долю.

— Да и фиг с ним. Армия у нас большая и если с каждого проданного пулемета, он нам по десятке отстегнет, мы лет за десять в миллионщики выйдем. Причем продвижение и принятие на вооружение будет его геморроем, а не нашим. И это не считая экспорта!

— А мы чем будем заниматься?

— Счастливое будущее строить!

— В каком смысле?

— В прямом! Знаешь, что необходимо для счастливой жизни?

— Не уверен, — осторожно отвечал Барановский, обоснованно ожидая подвох.

— Электрификация и телефонизация всей страны! — внушительно ответил Будищев, скромно опустив советскую власть.

— Ты уверен?

— Зуб даю!

— Нет, это невыносимо. Ну как тебе не стыдно за этот ужасный жаргон?

— Эх, дорогой мой, — улыбнулся Дмитрий. — Невыносим только мой мозг, поскольку даже дражайшей Гедвиге Генриховне не получается его вынести!

— Кстати, как она?

— А что ей сделается? — отмахнулся компаньон. — Расширяет производство. Я для её мастерской ещё три зингеровские машинки выписал из Америки.

— Кланяйся ей, от нас с Паулиной Андреевной.

— Всенепременно! — шутовски поклонился Дмитрий, но тут же посерьезнел и испытующе взглянул на инженера. — Так что мы решили?

— Ладно, — сдался тот. — Попытка не пытка. Не верю я, что из этого выйдет что-то путное, но почему бы не попробовать.

Договорившись с Путиловым, Будищев распрощался с компаньоном и отправился домой. Вернувшись в Петербург, они с Гесей сняли небольшую но очень уютную квартирку в доходном доме в Мошковом переулке. Единственным ей неудобством был выход во двор, а не через парадное, что, впрочем, в глазах Будищева вполне компенсировалось более чем скромной по питерским меркам оплатой.

Гедвига Генриховна, как и следовало ожидать, имела на этот счет своё мнение, справедливо указывая, что почтенные господа не ходят в свое жилище через двор. Однако если подумать, это не имело никакого значения, поскольку клиентов она теперь принимала не на дому, а в собственной мастерской, весьма удачно расположенной между модным магазином и кондитерской.

Дела у неё в последнее время шли просто прекрасно. Если раньше услугами мадемуазель Берг пользовались в основном купчихи и жены средней руки чиновников, то теперь среди них все чаще встречались светские дамы самых лучших фамилий. Особенно хорошо шли некоторые предметы женского гардероба, скажем так, не предназначенные для всеобщего обозрения. Или попросту говоря, нижнее белье. Трудно сказать, откуда она брала свои идеи, но бюстгальтеры и укороченные дамские панталоны, вкупе с длинными чулками и комбинациями, пользовались немалым успехом. Злые языки даже говорили, что основными клиентками популярной модистки были звезды полусвета, сиречь, высокооплачиваемые куртизанки. Так это или нет, никто доподлинно не знал, а сама она вела дела с большим тактом и даже, я бы сказал, деликатностью.

— Господи, да я же со стыда сгорю! — округлила глаза очередная клиентка, глядя на манекен, во всей красе демонстрирующий новые веяния моды в женском неглиже. — Нет, я решительно не смогу это никому показать.

— Зачем же это кому-то показывать? — улыбнулась Геся. — Разве нельзя одеть это для себя, чтобы просто побаловать?

— Для себя?!

— Конечно! Что за, право же, предрассудок, будто женщины должны наряжаться исключительно для мужчин? Нет, надо радовать прежде всего себя!

— Вы думаете?

— Я знаю! Вы не поверите, как преображается женщина, когда надевает на себя подобный наряд! Да, его никто не видит, но она-то знает, что на ней! Ну, а если найдется достойный мужчина, то отчего же и не показать?

Вы ведь сейчас говорите о муже? — почти простонала дама.

— Исключительно! — с самым честным видом отвечала модистка.

— Феерично, — выдохнула клиентка, подумав про себя: — «Вот уж кто не дождется!»

— Ну, так что, будете брать?

— Что?! Ах, да, конечно, непременно…

— Куда прикажете доставить?

— Нет, что вы, что вы, а вдруг прислуга развернет или… нет-нет, заверните, пожалуйста, я заберу сама.

— Как вам будет угодно!

В это время в мастерскую через черный ход вошел Дмитрий. Обычно эта дверь была закрыта, но у него был свой ключ.

— Здравствуйте, красавицы! — весело поприветствовал он швей, ставя на столик сверток с конфетами.

— Здравствуйте, господин Будищев, — улыбаясь, прощебетали те, не отрываясь от работы.

— Не заездила вас, наша эксплуататорша?

— Грех вам такое говорить! Мы за Гедвигу Генриховну день и ночь Бога молим.

— А за меня?

— И за вас!

— Вот и умницы. А это гостинец вам к чаю!

— Благодарствуйте, Дмитрий Николаевич. Балуете вы нас!

— Что есть, то есть, — со смехом согласился тот и направился в комнату для приема клиентов.

— Какой мужчина, — восхищенно прошептала одна из швей, пышная брюнетка с милыми ямочками на щечках, и мечтательно закатила глазки.

— На чужой пирожок не разевай роток, — поспешила опустить её на землю товарка, — а то враз вылетишь!

— Нешто и помечтать нельзя! — обижено отозвалась та, и с раздражением на лице принялась за работу.

— Привет, милая, — обнял за плечи Гесю Будищев и нежно коснулся губами шеи.

— Господи, как ты меня напугал! — вздрогнула та, но тут же улыбнулась, и подставила ему губы для поцелуя.

Некоторое время они были заняты друг другом, но затем девушка решительно отстранилась, давая понять, что сейчас не время для нежностей. Дмитрий, впрочем, не стал настаивать, а развалился на предназначенном для клиентов диванчике и широко зевнул.

— Что-то я устал!

— Много дел? — сочувственно поинтересовалась модистка.

— Не то слово! Целый день как савраска, туда-сюда…

— Надеюсь, не безрезультатно?

— Ну что ты! Всё очень хорошо.

— Прекрасно. Однако у меня скоро будет посетительница, а посему тебе придется уйти.

— Что опять какая-нибудь титулованная проститутка?

— С какой целью интересуешься?

— Нет! Меня интересуешь только ты, и смотрю я исключительно на тебя.

— Врешь! Но звучит приятно. Однако вынуждена тебя разочаровать, ко мне придет юная барышня заказывать подвенечное платье, а потому тебе нужно уйти, причем, как можно скорее. И через черный ход!

— Фигасе наезды! Я, между прочим, совладелец этой богадельни…

— Это ты путаешь мастерскую с богоугодным заведением, когда приносишь работницам сладости. И не делай вид, что ты тут не при чем!

— Да ладно тебе! Подумаешь, кулек леденцов девчонкам подогнал. Пусть сосать тренируются, в жизни пригодится!

— Опять этот ужасный жаргон! Интересно, а со знатными господами ты тоже так разговариваешь?

— Не-а! На этот случай у меня Барановский есть.

— Вот именно поэтому, я и не хочу, чтобы ты попадался на глаза моим клиенткам. Бог знает, какого вздора ты им можешь наболтать!

— Ладно, бегу. Твоя барышня все равно придет с мамашей или даже кучей родни, чтобы ты ей ненароком какой-нибудь эдакой вещицы для брачной ночи не продала. Так что ничего интересного всё равно не будет.

— Болтун!

— Я тоже тебя люблю!

Громкое название «Гальванические и осветительные приборы» (ГОП) носила небольшая мастерская, совершенно затерявшаяся среди множества заводов и фабрик на Выборгской стороне Санкт-Петербурга. Два десятка постоянных работников, большинство из которых подростки, также совершенно не поражали воображение.

Тем не менее, это крохотное предприятие находилось у всех на слуху, и считалось одним из лидеров в этом новом для России направлении. Стремительно ворвавшись на рынок с новомодными электрическими звонками, Будищев стал предлагать установку электрического освещения в частных домах и присутственных местах и неожиданно преуспел в этом.

Другой новинкой стали системы сигнализации. Суть у них была та же, что и у звонков, только располагались они несколько иначе. Нажав неприметную кнопку, можно было вызвать прислугу, а если понадобится — и охрану. Купец первой гильдии Вахромей Бузыкин, одним из первых установивший подобную диковину в своем особняке, очень скоро имел случай убедиться в её работоспособности и несомненной пользе. Услышав ночью, что в соседней комнате с его спальней кто-то копошится, он не стал проверять сам, а поднял тревогу, после чего прибежавшие на вызов швейцар и дворник скрутили воришку и, хорошенько намяв бока, сдали в полицию. Говорят, у злоумышленника был при себе нож, и кто знает, чем всё могло кончиться, если бы не подоспевшая помощь.

История эта совершенно неожиданно (для всех, кроме Будищева) попала в газеты. Началось все с большой статьи в «Петербургском вестнике», в которой раз десять упоминался сам автор изобретения и его предприятие. Подробно расписывались перспективы электрификации России и всего мира, а поимка незадачливого форточника превратилась в захватывающую погоню с перестрелками и прочими леденящими кровь подробностями.

Затем эту очевидную утку подхватили другие бульварные газетенки, а за ними потянулись и более солидные издания вроде «Ведомостей». В них, разумеется, обошлось без крайностей, но общий тон был положительным. Отмечалось перспективность данного направления, а так же выражалось удовлетворение, что новаторами в нем выступили русские промышленники. Таким образом, PR-компания, как её назвал заказчик, вполне удалась и принесла новую волну интереса к их предприятию, а с ней и клиентов.

В общем, дела шли на лад, но при этом требовали постоянного внимания и контроля, а потому от Геси Дмитрий прямиком направился в мастерскую. Прежде, когда он входил, юные работники дружно бросали все дела и, стянув с головы картузы и шапки, кланялись своему «благодетелю». Будищев поначалу удивлялся, затем попросил больше так не делать, а когда не помогло, взбеленился и пообещал открутить пацанам уши.

Так что теперь, все остались на местах, усиленно выполняя свои обязанности, лишь изредка бросая на хозяина опасливые взгляды. Тот молча прошелся по рядам, внимательно посмотрел на работу, но, не заметив ошибок, вмешиваться не стал, а прошел в конторку, где взмокшая от усердия Стеша старательно что-то выводила в тетрадке, время от времени поглядывая в книжку.

Если бы недавние подружки встретили теперь Степаниду Филиппову, то они вряд ли бы признали в этой разодетой барышне свою бывшую товарку. Прекрасно сшитый из тонкого сукна жакет, длинная до щиколоток юбка в клетку, из-под которой выглядывали ладные ботиночки на невысоком каблуке. Всё ещё слишком короткие для девицы волосы были перевязаны черной лентой и красиво уложены, а румяные щечки и ярко-алые губы не нуждались в косметике. Поездка в деревню, не смотря на её непродолжительность, оказала на здоровье Стеши самое благотворное влияние, так что теперь она просто сияла первозданной красотой. И лишь лёгкая грустинка в уголках глаз указывала на недавние невзгоды.

— Привет, красавица! — поздоровался Будищев, склоняясь над её работой, оказавшейся пособием для гальванеров.

— Здравствуйте, Дмитрий Николаевич, — не отрываясь от работы, отозвалась она.

— Раньше ты меня Митей звала.

— То было раньше.

— А теперь что же?

Этот вопрос Стеша проигнорировала, будучи погруженной в своё занятие. В последнее время она так усилено занималась самообразованием, что Дмитрий даже предложил ей поступить в городскую школу, но она отказалась.

— Куда мне за парту вместе с дитями?

К тому же у Степаниды было немало и иных забот. Пока Будищев был занят своими «наполеоновскими планами», она готовила на всех работников обед, принимала клиентов, вела кассу и делала множество других незаметных на первый взгляд, но, тем не менее, важных дел.

— Где Семён?

— Ушел звонок ставить.

— Много работы?

— Хватает, — кивнула девушка, и, устало отодвинула от себя тетрадь с учебником.

— Разобралась? — усмехнулся наставник.

— Вроде бы.

— Может тебе все же лучше с Гесей работать?

— Нет, — замотала головой та. — Мне здесь нравится.

— Ну как знаешь. Материалы для мастерской ещё есть?

— Пока да. Провода только маловато. Если закажут освещение в большой дом, то может и не хватить.

— Когда закажут, тогда и будем думать, — отмахнулся Дмитрий. — Там помимо проводки столько всего понадобится, десять раз успеем заказать.

— Ага, — фыркнула девушка.

— Что смешного?

— Да названия смешные, то кобели, то про водку.

— Обхохочешься.

— Ой, — спохватилась девушка, взглянув на старые ходики, висящие на стене. — Пора чайник ставить.

По заведенному Будищевым порядку, его работники столовались прямо в мастерской. Утром им полагался чай с хлебом, в обед и вечером щи или каша, приготовленные Стешей. Бывший детдомовец сам когда-то хлебнул шилом патоки, и, наверное, поэтому проявлял настоящую заботу о своих подопечных. Кормил, заставлял учиться, при надобности покупал одежду и обувь. Это не было благотворительностью. При случае Дмитрий строго спрашивал за промахи, мог и наказать, но заставлять детей работать по двенадцать-четырнадцать часов за сущие копейки, как другие фабриканты он не мог. Во всяком случае, пока.

Сейчас как раз было время вечерней трапезы. Оставив на время работу, мальчишки по очереди мыли руки, дурачась при этом, и плеская друг на друга водой. Затем занимали место за общим столом и терпеливо ожидали свою порцию. Каждому полагалось по миске каши, жестяной кружке круто заваренного чая, да по четверти фунта хлеба. Раздавала всё это, разумеется, Стеша, накинувшая поверх своего щегольского наряда холщовый фартук. Первыми как обычно получили единственные взрослые работники мастерской гальванер Ефим и медник Архип. Заняв место во главе стола, они степенно работали ложками, снисходительно поглядывая на учеников. Те, напротив, мгновенно сметали всё съестное и озирались вокруг чего бы ещё урвать. Сегодня, впрочем, даже они вели себя относительно пристойно. Всё-таки присутствовал хозяин.

— Будете есть, Дмитрий Николаевич? — спросила Стеша.

— Нет, я не голоден, — отказался тот. — Но от чаю не откажусь.

Получив такую же кружку, как и все, он присел за общий стол, и выложил на него ещё один кулек с конфетами со словами:

— Налетай. Подсластите свою горькую жизнь!

Мальчишки, проявив не свойственную им деликатность, поделили угощение на всех, не забыв старших товарищей и Степаниду. После чего бросились дуть чай с карамельками.

— Балуете вы нас, — хмуро заметил Архип, закончив с едой.

— Тебе что, плохо? — шикнул на него недавно женившийся гальванер, пряча конфету в карман.

— Мое дело сторона, — пожал плечами медник. — А вот мальцам, как подрастут, туго придется. В прочих местах с ними нянчиться не станут.

— Хорошие мастера везде нужны, — усмехнулся Дмитрий, шумно прихлебывая чай.

— Всё одно, баловства терпеть не станут!

— Ну, я же тебя терплю?

Будищеву и впрямь иногда приходилось «терпеть» Архипа. Мастер от бога, он обладал желчным и неуживчивым характером, а также злым языком, отчего не раз терял работу. Однако имея весьма востребованную профессию, тот и не думал исправляться, продолжая резать всем вокруг правду матку, или точнее, то, что понимал таковой. Дмитрий тоже ценил его, особенно за умение понять с полуслова, что от него надо и тут же изготовить требуемое, не задавая лишних вопросов.

— Дозвольте закурить? — подобострастно спросил Ефим, доставая кисет.

— В специально отведенных для этого местах! — отрезал хозяин.

Поскучневший гальванер неохотно поднялся со своего места и оправился в «курилку» — огороженное место во дворе, вокруг которого стояли ящики с песком для окурков. Вообще, с пожарной безопасностью вокруг царил полный мрак. Поначалу казалось, что ей вообще никто не заморачивался. Рабочие дымили, где хотели, тут же бросали окурки, иной раз не озаботившись затоптать. Угли при чистке печей тоже вываливались, где попало. Опасность, разумеется, осознавалась и даже существовали известные правила по складированию горючих материалов и допуску к ним, но на практике никто на это не обращал внимания, отчего пожары случались с удручающей регулярностью, но воспринимались большинством народа, как кара Божья.

Дмитрий в своей мастерской первым делом завел строгие порядки на этот счет и требовал их неукоснительного соблюдения. Как ни странно, желчный Архип воспринял их как само собой разумеющееся, а вот Ефим, похоже, считал господской блажью.

Семён появился вскоре после ужина, уставший, голодный, но при этом ужасно довольный. Похоже, клиенты не обидели парня с чаевыми, и теперь он чувствует себя добытчиком.

— Где же ты столько времени пропадал, горе моё? — напустилась на него Стеша.

— Работал, — солидно пожал плечами тот и тут же жалобно спросил: — поесть-то, оставили?

— А как же, — начала хлопотать девушка, — только остыло уже всё!

— Ничего! — повеселел юный монтажник. — Хоть не обожгусь.

— Жуй, давай, да домой пойдем, — улыбнулась она и показала на часы: — Смотри который час!

— Кстати, о часах, — спохватился Дмитрий и достал из-за пазухи небольшой сверток.

— Что это?

Будищев, загадочно улыбаясь, развернул его, и там оказалось настоящее чудо — маленькие часы, сделанные заодно с серебряным браслетом. Щелчок и замочек защелкнулся вокруг Стешиного запястья.

— Какая красота! — ахнула девушка. — Где ты их взял?

— Где взял, там нет! — усмехнулся тот. — Нравится?

— Ещё бы!

На самом деле, эти часики ещё совсем недавно были женским кулоном и его в числе прочего, предложили Дмитрию, когда они с Гесей выбирали ей подарок. Гедвиге Генриховне они не приглянулись, и она остановила свой выбор на другой модели, более дорогой и презентабельно выглядевшей. А вот Будищев сумел оценить украшение и купил его позже. Затем был визит к ювелиру, а тот, в свою очередь, изготовил к нему изящный браслет. Подарок получился на загляденье.

— Я не могу его принять, — замотала головой Стеша.

— Что так?

— Они очень дорогие и вообще…

— Прекрати, — отмел возражения наставник. — Ты принимаешь клиентов и должна выглядеть на все сто! Такие вещи сейчас не делают, я узнавал. Дамы носят часы как кулоны, да к тому же, частенько, их даже не заводят. Так что у тебя будет вид модный и деловой.

— Ты с ним такая красивая, — подключился к уговорам Сёмка. — Даже лучше, чем Гедвига!

— Только при ней это не ляпни! — ухмыльнулся Будищев.

Степанида, ещё некоторое время посомневалась, но браслет так хорошо сидел на руке, что отказаться от подарка казалось выше её сил.

— Нет, не возьму! С чего такие подарки, чай не праздник…

— Вот что, Степанида! — разом прервал все более слабые возражения начальник. — Это тебе не безделушка какая-нибудь, а рабочий инструмент. И нужен он не для того, чтобы перед кавалерами форс держать, а производить благоприятное впечатление на потенциальных клиентов. А если непременно нужен праздник, то, пожалуйста. Сегодня какой день?

— Какой?

— Ну, здравствуйте! Поминовение Стефании Дамасской. [16] Именины у тебя, солнышко!

— Ой, и правда. А я и забыла, столько всего случилось в последнее время…

— Это верно, — вздохнул Дмитрий и с нежностью провел рукой по волосам девушки. — Тяжелый выдался год у нас. Я бы сказал насыщенный. Надеюсь, следующий будет легче.

Стеша в ответ благодарно обняла его, но сама подумала, что следующий 1880 — год високосный и от него, как известно, добра не жди. [17] Но она была девушкой умной, а потому говорить ничего не стала.

Глава 4

Паровоз был похож на огромное чудовище из сказок. Он пыхтел, отдувался, иногда оглушительно гудел, отчего сердце Фёдора всякий раз замирало. Да и как тут не испугаться? Оно, конечно, приходилось ему и прежде добираться до места на поездах, да и на войне он всякого навидался, а только разве к такому привыкнешь? К тому же, приехал он не куда-то, а в саму столицу! Санкт-Петербург, понимать надо!

Народу вокруг было — пропасть! И все куда-то шли, спешили, непонятно как умудряясь не сталкиваться между собой. Чисто муравейник. Однако, деваться некуда, и ему тоже нужно идти. У кого бы спросить только, как добраться до этого самого переулка? Адрес у Феди был записан на листочке бумаги, который он, чтобы не потерять, завернул в чистую тряпицу и положил за пазуху.

— Куда прикажете, ваше степенство? — улыбаясь во весь рот, крикнул с облучка краснощекий извозчик в лаковом цилиндре и добротной шубе. — Только скажите, мигом домчим!

— А до Мошкова переулка, к примеру, сколько будет? — осторожно поинтересовался парень, по простоте принявший это предложение на свой счет.

— Сущие пустяки, господин хороший. За пятерку домчим со всем нашим удовольствием!

— Сколько? — задохнулся Фёдор от несуразности запрошенной суммы.

— А ну посторонись, деревенщина! — басом рыкнул господин в богатой шубе и бобровой шапке.

Отскочивший в сторону от испуга Федя, едва не растянулся под всеобщий смех, а напугавший его купчина плюхнулся в возок и велел кучеру: — Трогай!

— Куда же ты, сиволапый, со свиным рылом в калашный ряд лезешь? — почти сочувственно поинтересовался непонятно откуда взявшийся городовой.

— Так я это, — только и смог ответить парень, разводя руками.

— А пачпорт у тебя имеется?

— Конечно, — засуетился тот и полез за пазуху, отчего пола нагольного полушубка распахнулась, открыв внимательному взгляду полицейского георгиевский крест и медаль на потрепанном мундире.

— Воевал?

— Так точно! Сто тридцать восьмого Болховского полка ефрейтор Шматов.

— Демобилизован?

— Вчистую.

— А в Мошков переулок тебе за какой надобностью?

— Друг у меня там проживает. Звал к себе, обещался с местом помочь.

— Друг, говоришь, — насторожился страж порядка.

— Ага. Воевали вместе.

— Тоже кавалер?

— Бери выше, бантист!

— Ишь ты. Тогда понятно, как он в таком месте поселился. Швейцаром должно или ещё кем…

— Не знаю, господин городовой.

— И города тоже не знаешь?

— Как есть, не знаю!

— Тогда слушай. Ступай во-о-он туда. Там извозчики попроще стоят. К лихачам не суйся, у тебя на них всё одно не хватит. Сторгуй кого-нибудь вашего крестьянского звания. И смотри, больше двугривенного не давай!

— Благодарствую, — поклонился парень, и, подхватив свой мешок, бросился куда было указано.

— Вот тюха, — с усмешкой подкрутил ус полицейский. — А ещё кавалер!

Последовав совету, Шматов вскоре добрался до нужного ему адреса и с опаской вошел во двор. То, что простым людям в парадное лучше не соваться, потому как не про них этот вход, он уже знал. Чай, не совсем дурак. И тут же наткнулся на коренастого круглолицего татарина, чистившего снег деревянной лопатой.

— Тебе чего? — поинтересовался тот и расплывшись в улыбке, отчего и без того узкие глаза превратились в щелочки.

— Мне бы товарища повидать, — робко спросил Федя. — Живет он здесь…

— Какого товарища?

— Графа…

— Что-то ты напутал, парень. Я в этом доме всех знаю, не живет тут графов. Подполковник есть. Колежский советник тоже есть. Купцы первой и второй гильдий. Опять же. Был, правда, барон, но помер года три назад, а вот графов с князьями нету.

— Ой, — чертыхнулся про себя Шматов. — Граф, это прозвище, а фамилие его, Будищев.

— Дмитрий Николаевич? — изумился татарин.

— Ага. Митька… в смысле, Дмитрий.

— Эх ты, валенки! — покачал головой дворник и, отставив в сторону лопату, велел: — Ступай за мной, провожу.

Поднявшись на второй этаж, провожатый скинул варежку и ткнул заросший рыжими волосами палец в какую-то диковинную кнопку на стене. Раздалась резкая трель, отчего Федька вздрогнул и едва удержался от желания перекреститься. Обитая коричневой кожей дверь бесшумно отворилась и на пороге появилась какая-то очень красивая барышня.

— Что случилось, Ахмет?

— Да вот, Степанида Филипповна, человек господина Будищева спрашивает.

— Доброго здоровичка, — поклонился Федор, стянув с головы треух.

— Здравствуйте. Только Дмитрия Николаевича теперь нет.

— Вот незадача, — огорчился Шматов. — А скоро ли будет?

— Не знаю. А вы по какому делу?

— Да повидаться хотел…

— Вы знакомы?

— Стеша, кто там? — спросила барышню подошедшая из глубины квартиры дама, и, выглянув наружу, удивленно воскликнула: — Федя?

— Госпожа Берг, — расплылся в счастливой улыбке парень. — Так точно, я это.

— Вы его знаете? — уточнил всё ещё сомневающийся дворник.

— Ну, конечно! Это же Федя Шматов. Они вместе с Дмитрием Николаевичем служили в Болховском полку. Феденька, заходи! Только валенки свои отряхни веником, пожалуйста.

Заявившийся примерно через час Будищев, казалось, совсем не удивился появлению армейского приятеля.

— Здорово, дружище! — весело воскликнул он, крепко обнимая Федьку. — Ну что, не замордовали тебя на службе?

— Не-а, — улыбнулся во весь рот Шматов. — В Болгарии хорошо было, а как нас в Рассею вернули, так и срок мой вышел. Демобилизовали.

— Добро, коли так, — усмехнулся Дмитрий и обернувшись к своим женщинам спросил: — Красавицы, вы нас кормить сегодня будете? А то я устал как чёрт, да и замерз к тому же.

Напоминание, впрочем, оказалось излишним, поскольку Геся и Стеша уже суетились, накрывая круглый стол посреди гостиной. Завидев супницу, из которой доносился аромат щей, фаянсовые миски и мельхиоровые столовые приборы, Федька оробел и не знал, куда себя девать. Но гостеприимный хозяин, не обращая внимания на его стеснение, усадил однополчанина рядом с собой и тут же наполнил хрустальные рюмки водкой из запотевшего графинчика.

— Давайте, за встречу!

Все кроме Степаниды и Семёна, которым выпивка не полагалась по малолетству, дружно выпили.

— Хороша! — крякнул Будищев, и, заметив выразительный взгляд Геси, с хитрой улыбкой добавил, — особенно с мороза.

— Это верно, — поддакнул порозовевший Шматов.

— Кушайте, пожалуйста, — налила ему полную тарелку Стеша и, вернув половник в супницу, присела рядом с усилено работающим ложкой мальчишкой.

— Благодарствуйте, хозяюшка, — отозвался парень и принялся за еду.

Поскольку в доме Будищева все работали, приготовление пищи лежало на прислуге — улыбчивой вдове лет сорока пяти по имени Авдотья. Официально она числилась кухаркой, но вдобавок к заботам на кухне, закупала продукты, убиралась в доме и вообще вела хозяйство. Иногда ей помогала Степанида, да и Гедвига Генриховна, бывало, баловала своих домашних тельной закуской из сельди или запеканкой [18], но в основном та прекрасно справлялась сама, тем более что её хозяева были людьми непривередливыми.

— Знаменитые щи! Наваристые, — похвалил Федька с блаженной улыбкой.

— Это ты ещё солянки в исполнении нашей поварихи не пробовал, — заметил Дмитрий и пододвинул к приятелю рюмку, — давай, вздрогнем, и расскажешь, как там наши?

— Слава Богу, все живы, — начал обстоятельный рассказ Шматов. — Северьян Галеев на сверхсрочную остался, сказывали, уже в фельдфебели метит. Как чувствовал, что мы встретимся, велел кланяться. Степка Егоров, что артельщиком был, как и я демобилизовался. Говорил, трактир откроет.

— Этот сможет. А офицеры?

— По-разному. Их благородие господина Гаупта перевели в штаб, Михау тоже куда-то черт унёс. А вот Всеволод Михайлович служат ещё.

— Это ты про Гаршина, что ли? [19]

— Ага. Хороший офицер, с понятием. А вот господин Малышев в отставку подали.

— Понятно. А теперь расскажи, где ты шарахался до сих пор?

— Так домой в деревню отправился.

— И что там?

— Худо, — не стал скрывать Фёдор. — Мамка ещё прошлой зимой померла. Один я остался. Избенка без пригляду совсем худая стала, скотину мир разобрал, так что хозяйства почитай, что и нету. Я сперва на заработки подался в Рыбинск. А уж там барчука нашего встретил.

— Лиховцева?

— Его.

— Ну и как он?

— Бедует.

— Прямо-таки бедует?

— Известное дело. Хоть и благородный, а без ноги трудно!

— Тоже верно.

— Так вот он мне твой, то есть ваш, адрес и дал!

— Я так и понял, — покивал Будищев, потом с сомнением оглядев наряд однополчанина, обратился к Гесе.

— Гедвига Генриховна, счастье моё, ты видишь, как одет наш друг?

— Как крестьянин, — отозвалась та, сделав вид, что не поняла намека.

— А разве это хорошо?

— Смотря для чего.

— Для жизни в большом городе!

— Дмитрий, что ты от меня хочешь?

— Блин, я тебе конкретно намекаю, что надо бы его приодеть!

— Ты думаешь, ему подойдет отделанная кружевами кофточка из розового муслина?

— Из какого нафиг муслина, и почему кофточка?

— Господи, Будищев, а ничего, что у меня мастерская по пошиву дамского платья?

Услышав это, Стеша с Семёном, чуть не поперхнулись от смеха, а раскрасневшийся от выпитого Фёдор только растеряно хлопал глазами, не понимая толком, о чём идет речь.

— Молчать, женщина, — шутливо пригрозил пальцем своей половине хозяин дома. — Твой день — восьмое марта!

— Я серьезно, Дима. У нас и ткани и фурнитура рассчитана для дам, причем весьма небедных. Разумеется, мне и моим работницам достанет квалификации пошить мужской костюм, но, сам подумай…

— Не надо, — попробовал робко возразить Шматов, но бывший унтер на корню пресек дискуссию.

— Федя, извини, конечно, но ты выглядишь, как последнее чмо! А в Питере, брат, везде встречают по одежке. Стало быть…

— И эта одежка не должна сидеть как на корове седло, — мягко прервала сожителя Геся. — Я вполне согласна, что нашему другу нужно обновить гардероб, но это не значит, что ему немедля следует пошить фрак!

— И что ты предлагаешь?

— Вообще-то существуют лавки готового платья. Но если это не подходит, то своди его завтра к Анне и дело с концом.

— Ты про Виртанен?

— Именно. Она хорошая портниха и работает быстро.

— Ладно, уговорили, — нахмурился Будищев, — завтра сходим к Аннушке.

— А кто это? — осторожно поинтересовался Федя.

— Завтра узнаешь. Хотя, нет. Завтра не получится, нам с Барановским нужно в Кронштадт.

— Зачем? — насторожилась Геся.

— По делам.

— Это понятно, но какие у тебя дела с флотом?

— Самые разные, солнце моё. В основном по пулеметам, ну и у минеров тамошних какие-то неполадки. Просят помочь.

— Минеров?!

— Не пугайся так. Просто у нас на флоте именно они и заведуют всей электрикой.

— Я могу отвести Фёдора к Анне, — неожиданно вызвалась Стеша. — Нам с Семёном все равно надо на Выборгскую сторону. Вот и проводим.

— А ведь верно, — обрадовался Дмитрий. — Сходите, а заодно и Аннушку проведаете. Передавайте привет. Сто лет её не видел.

— Хорошо.

— Вольно же тебе каждый день проделывать такой путь, — покачала головой Геся, не одобрявшая работу девушки в гальванической мастерской. — Да ещё в такой холод…

— Ничего страшного, — не согласился Будищев, — возьмут извозчика и мигом будут на месте.

— Как знаете, — не стала спорить та и повернулась к гостю: — Федя, хочешь чаю?

— Вот только чаю нам и не хватало! — заржал Дмитрий и снова взялся за графинчик.

— В таком случае, можете продолжать, — пожала плечами Гедвига Генриховна. — А мне рано вставать, так что я вас оставлю. Это и вас касается, молодые люди!

Услышав нетерпящий возражений голос, Сёмка со Стешей послушно поднялись и отправились к себе в комнату. Точнее, это была комнатка Степаниды, а мальчик обычно ночевал на диване в гостиной, но сегодня это место отвели гостю, так что девушке пришлось потесниться, а чтобы она не смущалась, туда перенесли из спальни большую ширму.

Оставшись одни, приятели с удовольствием выпили, после чего продолжили разговор.

— Слушай, Граф, — замялся Фёдор. — Выходит ты и впрямь в благородные вышел?

— Пока нет, — усмехнулся Будищев.

— А барчук, правда, у тебя управляющим?

— Да.

— Чудны дела твои, Господи! А с сестрой Берг вы как встретились?

— В лесу случайно. Грибы собирали.

— Какие грибы?

— Подосиновики.

— Смеешься?

— Ты ещё обидься!

— Чего мне обижаться, чай, не барин. А Стеша с Сёмкой, они тебе кто?

— Считай, что дети.

— Эвона как…

— Вот что, Федя, расскажи-ка мне лучше, как ты дошел до жизни такой?

— Ты про что?

— Помнишь, перед тем как в Россию вернуться, я всем вам раздал причитающееся за добычу?

— Помню.

— Ну и отчего ты, друг ситный, снова голой жопой на голой земле оказался? Там ведь некислая сумма для простого крестьянина выходила. Вон Егорову, ты говорил, даже на трактир хватило, а с тобой что не так?

— Дык, это, — замялся парень.

— Пропил-прогулял?

— Нет, что ты! — испугался тот. — Просто, понимаешь…

— Бабы?

— Сестренки, — вздохнул Шматов. — Одна младшая, ей приданое справил. А у той, что старше, дети мал-мала-меньше, а тут корова как на грех пала. В доме шаром покати и племянники голодными глазами смотрят, а сами ровно шкилеты! Вот я и того… не перезимовали бы они…

— Понятно. Пожалел, стало быть.

— Ага!

— Ну и ладно. Детей хоть выходили?

— Слава Богу! — обрадовано закивал приятель, поняв, что Будищев не сердится. — Меньшой, правда, все одно помер. Слабый был, а остальные, ничего так…

— Тьфу! — сплюнул Дмитрий от досады, но потом вспомнил, как крестьяне относятся к жизни и смерти и успокоился.

— Не ругайся, Граф.

— И не думал. Скажи лучше, чем думаешь заняться?

— Мне бы на завод какой поступить, — вздохнул парень и с надеждой посмотрел на приятеля.

— Дело хорошее! А специальность у тебя есть?

— Нет пока. Но я выучусь. Вот тебе крест! Ты же знаешь, я страсть, какой сметливый…

— Угу, — хмыкнул бывший унтер, прекрасно помнивший, что со сметкой на службе у того было не очень. — Ладно. Потом потолкуем. Сейчас спать пора.

С тех пор и началась у Шматова новая жизнь. Дмитрий усвистал из дома ни свет ни заря, успев только побриться и велев товарищу сделать тоже самое. Даже завтракать не стал, сказав, что перехватит чего-либо в вокзальном буфете. Зато Федора снова усадили за стол, налили большую чашку крепко заваренного чаю и поставили цельную миску ещё горячих булок, а к ним масла, ветчины и ещё разных вкусностей, каких парень раньше не то что не пробовал, а и не видывал.

Гедвига Генриховна, которую он про себя все ещё называл сестрой Берг, и Стеша ели понемножку, ровно птички клевали, а вот Сёмка разрезал пополам булку, щедро намазал одну её часть маслом, сверху водрузил ломоть ветчины, затем сыра и, накрыв сверху второй половиной, смачно откусил получившуюся конструкцию.

— Кушай, Федя, не стесняйся, — улыбнулась Геся. — Бери пример с Семёна.

— Так ведь пост ныне…

— А вчера что было? — высоко подняла брови хозяйка.

— Вчера я с дороги был, — робко возразил парень, чувствуя себя при этом крайне неловко. — Путникам дозволяется послабление…

— Ну, как хочешь, — одними губами улыбнулась модистка.

Чертыхаясь про себя, что полез со своим уставом в чужой монастырь, Федя хлебал пустой чай. Стеша и без того не оскоромилась за завтраком, а что касается смутившегося поначалу мальчишки, то он здраво рассудил, что этот грех не велик, и отмолить его не составит большого труда, продолжил расправляться со своим бутербродом и вскоре вышел из этой неравной борьбы победителем.

Потом они оделись и вышли на улицу. Гедвиге до её мастерской было недалеко, а Шматов и дети направились к конке. К счастью, долго ждать им не пришлось, и скоро они сидели в вагоне, увлекаемом вперед парой крепких лошадок. Двигались они, надо сказать, не слишком быстро, к тому же внутри было холодно, но все же ехали, а не шли.

— Скоро все конки переделают в трамваи! — авторитетно заявил Сёмка.

— Это как? — удивился Федя.

— Это такой же вагон, — начал объяснять мальчишка, — только на гальванической тяге. Без лошадей.

— Враки! — хмыкнул благообразный мещанин, ставший невольным свидетелем их разговора. — Где это видано, что бы конка без лошадей двигалась?

Шматову это тоже показалось невероятным, но в последнее время он видел много разных диковин, каких раньше не смог бы и вообразить. Что же касается юного прожектера, то он, смерив незваного собеседника презрительным взглядом, продолжил рассказывать Фёдору про чудеса техники.

— И откуда ты это только знаешь? — удивлялся тот.

— Так я же гальванер! — с апломбом заявил мальчишка.

— Ты?

— Я! Да меня, если хочешь знать, сам Дмитрий Николаевич всему обучил. Я у него самый первый ученик. Мы с ним у самого герцога Лейхтенбергского звонки ставили…

— Ха-ха-ха, — каркающим смехом отозвался продолжавший греть уши мещанин. — Да кто тебя к такому важному человеку на порог пустит. Экий ты враль, парень…

— Нам пора выходить, — прервала не начавшуюся ссору Стеша, и они вышли.

Пока шли, Федор усиленно крутил головой, пытаясь хоть немного запомнить дорогу, но у него ничего не получалось, а пояснения, которые давал словоохотливый Семен, лишь ещё больше запутывали недавнего крестьянина. Наконец они прошли по большому мосту через Неву, и оказались на Выборгской стороне. Дома тут были попроще, народ на улицах тоже и скоро они оказались у дома, где раньше жил Будищев, о чем сразу же сообщил неугомонный мальчишка.

Анна Виртанен, миловидная женщина средних лет с приятными чертами лица, тоже жила здесь и зарабатывала себе на жизнь шитьем. Поговаривали, что прежде у неё была своя лавка, которую отняли после смерти мужа алчные родственники. Но теперь она была простой портнихой, хотя дела у неё шли не так уж и плохо.

— Здравствуйте, мои хорошие, — радушно поприветствовала она детей. — Что-то вы давно не появлялись, совсем про меня забыли!

— Неправда ваша, тетя Аня, — возразил Сёмка. — Давеча я к вам забегал…

— Ой-ой-ой, то-то что забегал. Ладно, заходите, погрейтесь, а то мороз нынче злой. А это кто с вами?

— Это сослуживец Дмитрия Николаевича, — пояснила Стеша.

— Они вместе турок били! — быстро добавил мальчишка, будто опасаясь, что девушка всё расскажет без него.

— Что же, приятно познакомиться, — улыбнулась Анна, пожиравшему её глазами Шматову.

Фёдору его новая знакомая приглянулась с первого взгляда. Приятное и доброе лицо. Чистенькое, хорошо сшитое платье с передником. Говорит вежливо, но при этом видно, что не барыня. Ему страшно захотелось произвести на неё благоприятное впечатление и молодцевато гаркнуть, что он, де, ефрейтор героического Болховского полка, и крест ему не кто-то, а сам наследник-цесаревич на грудь повесил. Но вместо этого, он смущенно стащил с головы треух парень и представился: — Шматов я, Федя. Из деревни Никульской, что под Рыбинском. Не слыхали?

— Конечно, слыхали, — обрадовано вставил ехидный Сёмка. — Кто же в Питере не знает про вашу деревню!

— Правда?

— Простите, но нет, — мягко улыбнулась женщина и укоризненно посмотрела на мальчишку.

— А что я сказал? — сделал невинное лицо тот, но Стеша одернула его.

— Тётя Аня, — пояснила она. — Фёдор только вчера приехал, и ему нужно прилично одеться. Ну, вы понимаете…

— Конечно. Молодой человек, снимайте свой полушубок, и я возьму с вас мерку. Кстати, что именно вам нужно?

— Не знаю, — промямлил тот. — Пиджак, наверное…

— Костюм, жилетку, пару рубашек, — начала перечислять девушка, очевидно, получившая от Будищева исчерпывающие инструкции. Всё хорошего качества, но не броское. Дмитрий Николаевич сказал, что всё оплатит, а вот это аванс.

— Костюм мастерового или приказчика?

— Мастерового, — улыбнулась Стеша.

— Хорошо. Цвет?

— На ваше усмотрение.

Разоблачившийся, наконец, Фёдор стоял перед портнихой, послушно поворачиваясь или поднимая руки, когда та велела. Анна быстро обмерила его, попутно черкая в записную книжку получившиеся цифры.

— Готово. Может быть, чаю?

— Спасибо, но в другой раз, — отказалась девушка. — Нам уже пора.

— Ты все также работаешь в мастерской?

— Да.

— Не слишком подходящее место для барышни.

— Да, какая же я барышня! — засмеялась Степанида. — Скажете тоже.

— Как сказать, — покачала головой портниха. — Выглядишь ты сейчас прекрасно, одета со вкусом, держишься с достоинством. Наверняка у тебя нет отбоя от кавалеров.

— Пусть только сунутся, — насупился Сёмка. — Я их враз отважу!

— Значит, мы можем быть спокойны, — улыбнулась Анна.

— Ну, нам пора. Дядя Федя, вы дорогу назад найдете, или…

— Нет! — испугался Шматов. — Я лучше с вами пойду.

Торопливо накинув полушубок, и едва не запутавшись в нём, он во все глаза смотрел на швею с немного странной фамилией Виртанен. Та, продолжая улыбаться, подошла к парню и, поправив одежду, застегнула ему крючки с почти материнской заботой.

— На первую примерку приходите через три дня.

— Хорошо. Приду.

— Я буду ждать.

Летом в Кронштадт лучше всего добираться пароходом, регулярно снующим между крепостью и столицей. Но зимой, когда воды Финского залива скованны ледяным панцирем, приходится нанимать сани. Дорога эта не самая простая, поскольку даже в самом надежном льду могут случиться полыньи, а потому извозчик стоит недешево. Однако Барановского с Будищевым это не смущало. В санях пахло сеном и лошадиным потом, а ещё свежим морозным воздухом, какой бывает только над морем. Крепкий гнедой конь, глухо цокая по льду копытами, быстро тащил сани. Ровная на первый взгляд поверхность на самом деле имела перепады, как будто морские волны замерзли в одночасье, и укрытых меховой полстью пассажиров едва не укачало дорогой.

Впрочем, в остальном путешествие было даже приятным, а когда их экипаж достиг места назначения и стал петлять между вмерзших в лёд кораблей, даже интересной. Владимир Степанович, как оказалось, хорошо разбирался в последних, и охотно давал своему спутнику необходимые пояснения.

— Смотрите Дмитрий, это трехбашенный красавец назван в честь адмирала Лазарева. До появления «Петра Великого» он и его систершипы были самыми мощными кораблями нашего флота. А вот это «Герцог Эдинбургский» — новейший броненосный фрегат, или, если угодно, крейсер.

— С чего такое название? Мы вроде с англичанами не дружим.

— Вы правы. При закладке он имел имя «Александр Невский», но во время строительства к нам с визитом прибыл зять государя герцог Альфред и корабль переименовали в его честь.

— Понятно.

— А вон та громадина, и есть броненосец «Пётр Великий».

— Что-то он не очень громадный, — скептически отозвался Будищев.

И действительно, изо льда выглядывал лишь невысокий борт, две башни, между которыми стояла грибообразная рубка, за ней толстая дымовая труба и большая мачта. Ещё две мачты поменьше, стояли в оконечностях, перекрывая артиллерии возможность стрелять в нос и корму.

— Особенность конструкции, — улыбнулся Барановский. — Это же монитор, просто очень большой. Но, как бы то ни было, это самый мощный корабль не только нашего флота, но и мира.

— Ничего себе!

— Говоря по правде, — доверительно наклонился к компаньону фабрикант, — у этого броненосца большие проблемы с машинами и котлами. Ходят слухи, что летом его направят на ремонт в Англию, где их полностью заменят.

— Что, наши схалтурили?

— Увы, мой друг, но да! Завод Берда, где их изготовили, сейчас практически обанкротился. Можно даже сказать, что эти машины и погубили предприятие.

— Это ещё почему?

— Так ведь за них не заплатили.

— Если машины негодные, то оно и правильно!

— Не буду спорить.

— А это что за страшилище? — спросил Дмитрий, показывая на угловатый корабль с одной трубой и тремя мачтами, а высоком борту которого четко выделялись порты для пушек.

— «Не тронь меня»!

— Что?!

— Ха-ха-ха, — весело рассмеялся Владимир Степанович. — Это плавучая броненосная батарея называется «Не тронь меня»!

— Хорошее название. Красноречивое.

— Это верно.

Идея поездки в Кронштадт у компаньонов появилась, можно сказать, спонтанно. Первые два пулемета, изготовленные ещё летом, были отправлены на флот для натурных испытаний и, как водится, пылились в арсенале без всякого дела. Путилов, получив эту информацию, поделился с Барановским, тот с Будищевым, а Дмитрий в свою очередь предложил устроить для моряков демонстрацию технических новинок. Идея неожиданно пришлась по вкусу и после недолгой подготовки они отправились в путь.

Первым номером программы, разумеется, была демонстрация «Митральез Барановского-Будищева». На диковинное представление собралось множество офицеров, большинство из которых были молодыми мичманами и лейтенантами. Встречались, впрочем, и более высокие чины, вроде капитана первого ранга Владимира Павловича Верховского и контр-адмирала Константина Павловича Пилкина. Присутствовал также герой недавней войны, начальник отряда миноносок капитан второго ранга Степан Осипович Макаров.

Руководить демонстрацией должен был один из артиллерийских офицеров броненосца «Не тронь меня», лейтенант Шеман, считавшийся специалистом по скорострельным орудиям.

— Что вы так долго? — немного раздраженно спросил лейтенант у всё ещё возящегося с механизмом пулемета Будищева.

— Смазку меняем, — коротко отвечал тот.

— Опасаетесь низкой температуры? — сообразил офицер. — Однако день сегодня солнечный.

— Береженого Бог бережет, — пробурчал изобретатель, после чего иронически взглянув на моряка, добавил: — а не береженного конвой стережет!

Николай Николаевич Шеман происходил из дворян Великого княжества Финляндского и к русским относился не то что бы с презрением, вовсе нет, скорее с некоторым предубеждением, хотя и отдавал должное их силе и упорству. К тому же он знал, что этот выбившийся из мастеровых купец ещё совсем недавно был нижним чином. Так что его острословие было, по меньшей мере, неуместным… Но по какой-то причине, непонятной даже ему самому, лейтенант не стал делать замечание развязному купчику. Чувствовался в том, какой-то внутренний стержень, не часто встречающийся у представителей низших сословий.

— Готово, Ваше Благородие, — доложил, наконец, Будищев. — Теперь не подведет.

— Прекрасно, — кивнул лейтенант и, не удержавшись, спросил, — и часто надо смазывать механизм?

— Пулемет, как женщина, любит ласку, чистоту и смазку, — не задумываясь, отвечал Дмитрий. — Причем, чем тяжелее условия, тем тщательнее надо за ним следить.

— И какие же условия вы полагаете «тяжелыми»?

— Пустыню, наверное, — пожал плечами изобретатель и пояснил: — Жара, пыль, песок.

— Понятно.

Пока Будищев готовил «адские машины» к демонстрации, нанятые им матросы успели налепить рядом с вмерзшим в лёд броненосцем снежных баб. Что интересно, одни делали просто снеговиков, стоящих в ряд подобно солдатам, другие проявили творческий подход и вылепили настоящие скульптурные группки, изображавшие семьи с детьми, причем у фигур, изображавших женщин, рельефно выделялась грудь.

— Вот сукины дети! — добродушно усмехнулся Пилкин. — Хорошо, что я Марию Павловну с собой на это представление не взял.

— Может быть …? — со значением в голосе поинтересовался состоявший у него флаг-капитаном Верховский.

— Оставьте, — отмахнулся адмирал. — У нижних чинов не так много радостей в жизни. Пусть развлекаются.

— Как прикажете.

Установив пулемет на мостике, Дмитрий обернулся к начальству. Погода для зимнего времени и впрямь была великолепной. На небе ни облачка и лучи не по-зимнему ясного солнышка нестерпимо блестели отражались от снега, льда. Но это было даже хорошо, а вот отсутствие ветра могло сыграть злую шутку с испытателями. Дождавшись барственного кивка, Будищев нажал гашетку. Мерный рокот тут же заглушил все звуки, а у стоящих строем снеговиков начали рассыпаться головы. Молодые офицеры, увидев это, принялись с улыбками переглядываться, отзываясь о новом оружии явно одобрительно, а державшиеся в стороне матросы разразились радостными криками. Казалось ещё минуту, и они начнут подкидывать вверх бескозырки, но унтера удержали их.

Поменяв магазин, Будищев сделал ещё одну очередь, скосив на этот раз туловища у снежных фигур, после чего прекратил стрельбу, ожидая, когда рассеется дым.

— Ловко! — не то, хваля, не то, осуждая, отозвался Верховский. — А почему это ты, любезный, вон тех не тронул?

С этими словами офицер указал на «семейную группу» и обернулся к адмиралу, как бы прося присоединиться к вопросу. Пилкина, судя по всему, это обстоятельство тоже заинтриговало, и он с интересом уставился на пулеметчика.

— Солдат ребенка не обидит, Ваше Высокоблагородие, — с деланным простодушием развел руками тот, вызвав всеобщий смех.

— Циркач! — хмыкнул капитан первого ранга и, подумав, добавил, — а всё-таки, дым мешает наводить эти митральезы!

— Не более чем любые другие скорострельные орудия, — благодушно возразил Константин Павлович и, взглянув на часы, спросил у стоящего рядом Барановского: — Но вы, кажется, не только этим удивить хотели?

— Именно так, Ваше Превосходительство, — почтительно отвечал тот. — Но для показа прочих приборов необходима некоторая подготовка.

Глава 5

Бурное развитие минного вооружения заставило руководство Русского Императорского флота создать для подготовки необходимых ему специалистов Минную школу, а затем и офицерский класс при ней. С момента основания руководил этим «богоугодным заведением» ни кто иной, как адмирал Пилкин, слывший большим энтузиастом своего дела, сразу же поставивший обучение на высочайший уровень. А когда Константин Павлович стал заведующим минной частью всего российского флота, его сменил славящийся своей требовательностью Верховский.

Результаты этих усилий не замедлили сказаться. Несмотря на тотальное превосходство турецкого флота в минувшей войне, русским морякам удалось практически невозможное. Не имея на Черном море ничего, кроме вооруженных пароходов и утлых катеров, они заставили османские броненосцы прятаться в базах, боясь высунуть из них свой нос.

Располагалась школа в так называемом «Абрамовом доме», когда-то принадлежавшему знаменитому «арапу Петра Великого» Ибрагиму Ганнибалу. Для предстоящего показа была выбрана самая большая аудитория, в которой сейчас «колдовал» над своими приборами Будищев. Барановский тем временем развлекал господ-офицеров рассказами о своей пушке, снарядах, дистанционных трубках и прочих вещах, милых сердцу всякого военного моряка, будь он хоть трижды минером. К слову сказать, артиллерийский офицерский класс располагался в этом же здании, и большинство его учеников были сейчас среди благодарных слушателей.

— Ну что же, господа, кажется, всё готово! — объявил Верховский, приглашая собравшихся войти.

Те организовано вошли в класс, осторожно переступая через проложенные кругом провода, и расселись за партами. Пилкин с штаб-офицерами заняли места за кафедрой, а Барановский с Будищевым остались стоять.

— Господа-офицеры, — начал свою речь Владимир Степанович. — Давайте представим, что мы сейчас не в аудитории, а на боевом корабле. Фрегате, или может быть, даже броненосце.

— Любопытное предположение, — хмыкнул Верховский. — И где же мы, по-вашему, в кают-компании?

Ответом на шутку капитана первого ранга были сдержанные смешки, но инженер, нимало не смутившись, продолжал.

— Таким образом, кафедра, где находится его Превосходительство, будет боевой рубкой, а парты господ-офицеров плутонгами [20].

— А это что? — нетерпеливо спросил недавно поступивший в офицерские классы мичман Володя Лилье, показывая на стоящий на парте прибор с циферблатом.

— Что нужно сделать, чтобы открыть огонь по неприятелю? — продолжал Барановский. — Полагаю, ответ очевиден. Необходимо узнать дистанцию и сообщить её артиллерийским офицерам в плутонгах.

— Верно, — ответил Верховский. — Но что из этого следует?

— Соблаговолите объявить, каково будет расстояние до вражеского корабля.

— Да мне же откуда знать? Ну пусть будет пять кабельтовых!

Услышав это, Будищев повернул рукоять на стоящем перед ним механизме, отчего одновременно пришли в движение стрелки на приборах и остановились на цифре «5».

— А если восемь? — спросил, начавший понимать в чем дело, Пилкин, и по мановению руки изобретателя стрелки тут же показали на восьмерку.

— Да это же просто телеграф! — воскликнул все тот же мичман.

— Вы правы, — изобразил легкий поклон в его сторону Барановский. — Но хочу отметить, что данные приборы могут использоваться не только для передачи расстояний. Если поставить их несколько, то можно также указывать направление стрельбы, род снарядов, а так же команды об открытии или прекращении огня и тому подобное. Таким образом, старший артиллерист из боевой рубки получит возможность дирижировать всей артиллерией корабля, как оркестром. К сожалению, недостаток времени не позволил нам приготовить большее число циферблатов, с тем, чтобы более наглядно продемонстрировать возможности системы, но, как мне кажется, общий принцип вам понятен.

— А от чего питаются ваши приборы? — поинтересовался, внимательно следивший за опытами Макаров.

— От гальванических батарей, — пояснил молчавший до сих пор Будищев. — А на корабле запитаем от судового генератора.

— От чего?

— От динамо-машины, — поспешил вмешаться Барановский.

— Это невозможно! — снова подал голос Лилье. — Динамо-машины дают сто пять вольт, чего изоляция ваших приборов не выдержит.

— Невозможно спать на потолке, — немного грубовато ответил вспыхнувшему молодому человеку изобретатель. — А для цепи поставим реостат, или понижающий трансфоматор, всего-то и делов.

— А мне нравится, — задумчиво заметил Пилкин. — Не надобно будет гонять вестовых с командами. А ежели совместить эти приборы с системой Давыдова [21], то может получиться очень недурственно.

Идея о подобной передаче команд давно витала в воздухе. Барановский даже работал над чем-то подобным, но по привычке собирался использовать для неё пневматику. Дмитрий, достаточно случайно узнав об этом, сразу же предложил сделать использовать электричество и довольно быстро изготовил действующий образец, а тут подвернулась поездка в Кронштадт…

— Но это ещё не всё, господа! — снова привлек к себе внимание Барановский. — Есть ещё один прибор, который, как я надеюсь, будет иметь не меньшее значение для Российского флота.

— Да вы нас балуете, — барственно улыбнулся Пилкин. — Ну, показывайте.

— Извольте, Ваше Превосходительство, — кивнул инженер и обернулся к своему компаньону.

— У меня все готово, — ответил тот и жестом фокусника снял с соседнего стола покрывало.

Под ним скрывались какой-то громоздкий прибор, сплошь опутанный проводами, а также большой телеграфный ключ.

— Предлагаю вашему благосклонному вниманию, господа, беспроволочный телеграф!

— Как это? — удивился Верховский, оказавшийся ближе других к загадочному устройству.

— Он состоит и искрового передатчика и детекторного приемника, — продолжал пояснять Владимир Степанович. Имея два таких комплекта, можно обеспечить устойчивую связь между кораблем и берегом, или несколькими кораблями в море, или же отдаленными пунктами на суше, между которыми по каким-то причинам затруднительно провести телеграфные провода.

— И что же, это работает? — не скрывая скепсиса, спросил адмирал.

— С помощью передатчика можно послать искровой сигнал, который и примет приемник. И если на то будет ваше позволение, то мы это немедля продемонстрируем.

— Вы?

— Ну, не совсем мы. Для работы с ключом приглашены два опытных телеграфиста с Кронштадтской станции. Прошу любить и жаловать, господа.

«Опытные телеграфисты» оказались усатым коренастым техником средних лет и совсем юным колежским регистратором в новеньком вицмундире. И тот и другой чувствовали себя в блестящем обществе офицеров флота немного скованно, но старались не подавать вида.

— Ну, хорошо, приступайте.

— Соблаговолите написать сообщение, которое будет передано. Что-нибудь морское.

Услышав это предложение, Пилкин пожал плечами и написал на листке несколько слов, которое у него с поклоном принял чиновник, занявший место у ключа. На долю его товарища достались наушники и через минуту они были готовы к работе.

Для начала регистратор передал несколько цифр на пробу, после чего, убедившись в работоспособности системы, начал передачу. Телеграфист уверено записывал полученные сигналы на листок, а затем принялся за их расшифровку.

Надо сказать, что особого впечатления это действо на собравшихся вокруг господ офицеров не произвело. Стучал молодой человек довольно громко, и все решили, что техник вполне мог воспринять этот стрекот на слух и потому записал без ошибок. Но стоявшие с непроницаемыми лицами Барановский с Будищевым стоически выдержали и недоуменные взгляды, и шепотки с смешками, пока во входную дверь громко не постучали, после чего на пороге появился новый гость, в котором большинство присутствующих тут же признали лейтенанта Константина Нилова, командовавшего миноноской «Палица», в отряде Макарова. Ни мало не смущаясь, он прошел к кафедре и, отдав честь начальству, бодро отрапортовал:

— Разрешите доложить, Ваше Превосходительство. По беспроволочному телеграфу получено сообщение, которое я имею честь вам представить!

С этими словами он протянул удивленному Пилкину конверт. Адмирал немедленно открыл его и, прочитав сообщение, гулко захохотал:

— Каково, господа!

— Что это значит? — подозрительно поинтересовался Верховский и, схватив бумагу, громко прочел «Команда имеет время обедать». Затем резко обернувшись к Нилову, капитан первого ранга прошипел голосом не предвещавшим ничего доброго:

— Господин лейтенант, где вы взяли эту бумагу?

— В соседнем доме, — ответил тот.

— Но… каким образом?!

— Там стоит такой же аппарат, который и принял эту телеграмму. Техник её записал, а я доставил вам.

— Радиограмму, — поправил его Будищев. — Это радио.

— Да-да, вы говорили, — кивнул Нилов.

— А давно вы знакомы с этими господами?

— А Владимиром Степановичем ещё до войны имел удовольствие свести знакомство. Что же касается отставного унтер-офицера Будищева…

— Как вы сказали?

— Так и сказал, унтер-офицер Будищев. В минувшую войну он служил под командованием подпоручика Линдфорса, с которым мы дружны ещё со времен детства. Я тогда только что принял минный катер «Шутка», поврежденный после атаки, предпринятой накануне лейтенантом Скрыдловым. И этот унтер-офицер, впрочем, в ту пору ещё рядовой, ухитрился починить нам гальваническое оборудование, а позже участвовал в атаке турецкого парохода, а после неё в перестрелке с башибузуками, за что я представил его к знаку отличия военного ордена.

— Это правда? — обратился к Дмитрию Пилкин.

— Так точно, Ваше Превосходительство! — по-солдатски гаркнул тот в ответ.

— Так ты, братец, георгиевский кавалер?

— Бантист!

— Даже так. Что же не носишь награды?

— Стесняюсь, Ваше Превосходительство, — с покаянным видом ответил Будищев. — Только в церковь по воскресеньям и на день тезоименитства Его Императорского Величества и надеваю.

— А ты дерзок, — усмехнулся адмирал, ничуть не обманутый нарочитой скромностью своего собеседника. — И хитер!

— Осмелюсь заметить, Ваше Превосходительство, — поспешил вмешаться Барановский, — что господин Будищев не только герой, но и весьма известный изобретатель. И митральеза, кою мы сегодня представили вашему благосклонному вниманию, и беспроволочный телеграф появились исключительно благодаря его таланту.

— Да что там говорить, — усмехнулся Нилов. — Гальванические звонки Будищева и те — его работа! А что же касается телеграфа, то первый образец он представил ещё во время войны, чему я сам был свидетелем вместе с уважаемым господином инженером.

— Наш пострел везде поспел! — заметил Пилкин, вызвав смешки присутствующих. — А не желаешь ли братец, на флоте послужить?

— А что, — подхватил Верховский, — если прямо сейчас напишешь прошение, то в самом скором времени выйдешь в кондуктора! [22]

— Ваше Превосходительство, — наивно хлопая глазами, поинтересовался Дмитрий, — а этот самый «кондуктор» старше генерала, или нет?

Ответом ему был гомерический хохот собравшихся вокруг офицеров. Даже обычно невозмутимый адмирал не выдержал и тихонько хихикал, прикрыв рот рукой. Наконец, замолчав, он вытер уголки глаз от слез и почти ласково посулил Будищеву тонким голосом:

— Я тебе, сукин сын, покажу генерала!

— Рад стараться! — снова вытянулся бывший унтер, предано поедая глазами начальство.

— Ох, уморил, подлец!

Тем временем смеявшийся вместе со всеми Нилов подошел к Верховскому и тихо тому что-то прошептал. Владимир Павлович широко распахнул глаза в ответ и, в свою очередь, шепнул пару слов своему начальнику. Пилкин перестал хихикать и удивленно переспросил:

— Графа Блудова?

Наконец смех понемногу стих. Одни офицеры заинтересовано осматривали приборы, другие прикидывали перспективы, открываемые ими, а третьи, с азартом обсуждали происхождение странного изобретателя и личную жизнь его предполагаемого родителя.

— А на какое расстояние действует ваш телеграф? — спросил у Барановского молчавший до сих пор капитан второго ранга.

— Пока только до соседнего дома, — признал тот.

— Маловато. Но перспектива есть?

— Я уверен в этом, Степан Осипович.

— Мы знакомы?

— Лично нет, но почту за честь.

— Вы, верно, видели мои фотографии в журналах?

— Точно так-с.

— А ваш компаньон весьма оригинальный человек.

— Дмитрий Николаевич? Не обращайте внимания, обычный гений. Образование весьма среднее, можно даже сказать, фрагментарное, манеры тоже оставляют желать лучшего, но при всем при этом потрясающая интуиция в технике. Иной раз, голову сломаешь, думая над какой-нибудь проблемой, а он подойдет эдак с усмешкой, покривится, да и сделает. Причем так, будто всю жизнь только этим и занимался.

— И ко всему этому ещё и герой войны?

— Это да.

— Храбрец, значит?

— Я бы сказал, что он человек редкого хладнокровия. Да к тому же, стреляет как бог!

— Я заметил.

— Дмитрий Николаевич, — подозвал компаньона Барановский, — позволь представить тебе капитана второго ранга Макарова.

— Степан Осипович, — мягко, но решительно поправил его новый знакомый.

— Здравия желаю Вашему Высокоблагородию, — строго по уставу поприветствовал будущего флотоводца Дмитрий, беззастенчиво разглядывая при этом.

История никогда не была для Будищева любимым предметом. Но, как ни странно, кто такой Макаров он помнил. Правда, портрет бородатого адмирала, висевший в музее училища, весьма мало напоминал стоящего перед ним коренастого кавторанга, но высокий лоб и живые внимательные глаза узнать было можно. В памяти быстро пронеслись основные вехи биографии Макарова. В отличие от большинства офицеров, учившихся в морском корпусе, куда брали только дворян, Степан Осипович был сыном простого матроса, дослужившегося до офицерских чинов. Только благодаря редкой удаче, он после провинциального штурманского училища был произведен в гардемарины и смог стать настоящим строевым офицером. Занимался непотопляемостью кораблей, гидрографией, спроектировал ледокол «Ермак», а потом погиб на японских минах вместе с флагманским броненосцем…

— Стало быть, не знаете, кто такие кондуктора? — весело усмехнулся капитан второго ранга.

— Знаю, — улыбнулся в ответ Дмитрий, у которого язык чесался ответить «продают билеты в трамваях», но он нечеловеческим усилием воли сдержался. — Просто название смешное.

— Занятный вы человек. И далеко пойдете, если не испортите себе жизнь дурацкими шутками!

С этими словами Макаров неожиданно подал своему собеседнику руку и, когда тот машинально протянул свою, крепко пожал её. [23]

В общем и целом, поездка в Кронштадт оказалась удачной. Специалисты морского ведомства заинтересовались предложениями компаньонов, тем более что Барановского на флоте и так хорошо знали как конструктора, а Будищев на какое-то время вообще стал очень популярной личностью, правда, больше как герой анекдотов. Тем не менее, его тоже запомнили.

Так что, когда Дмитрий вернулся из поездки, ему было что рассказать своим домашним. Геся со Стешей внимали ему с вежливым интересом. Сёмка же слушал своего наставника с открытым ртом, жалея, что не смог отправиться с ним и сам поглазеть вблизи на огромные корабли, вмерзшие в лёд. Примерно такую же реакцию его повествование вызвало у Фёдора.

Армейский приятель за время отсутствия Дмитрия внешне очень переменился. Глядя на его новый хорошо сшитый костюм, его можно было принять за мастера или приказчика, и только выражение лица у того осталось таким же восторженным и наивным. Бывший унтер, разумеется, отметил эту перемену и не смог удержаться от шутки.

— Девки, гляньте, какой видный парень. Прямо жених!

— Скажешь тоже, — засмущался парень.

— Ну а что. Того и гляди, уведешь у меня Гедвигу Генриховну…

— Господь с тобой, Граф, — испугался Федя. — Рази так можно.

— Понял, — не унимался насмешник. — Ты на Степаниду глаз положил! Ах, разбойник.

— Не, — поломал всю интригу Семён. — Он с тетки Анны глаз не сводит.

— Тихо ты, шалопай! — шикнул Шматов на мальчишку, но было поздно.

— Опаньки, — расплылся в улыбке Будищев. — Так ты и впрямь зря время не терял, паразит!

— Ну что ты такое говоришь…

— Оставь его, ради бога, — вмешалась Геся. — В конце концов, наш друг не женат, а Анна тоже свободна. Почему бы им и не проявить интерес друг к другу?

— Так она тоже на него запала? — обрадовался Дмитрий. — Ай, Федька, ай молодец! Моя школа!

— Это уж вряд ли, — со значением в голосе отозвалась модистка. — Федя человек степенный и серьезный.

— Я же и говорю, жених!

— Куда мне, — вздохнул парень. — Ни работы, ни денег. А госпожа Виртанен, она такая…

— Не печалься, найдем тебе место. В мастерскую ходил?

— А как же.

— Ну и как, понравилось?

— Ага, — снова хохотнул Сёмка. — Он там все дрова переколол, и двор вычистил, ровно дворник!

— Кстати, тоже неплохая должность. К тому же, если учесть, что у Фёдора георгиевский крест имеется, то можно даже в швейцары. А что? Помимо формы и жалованья, каждый посетитель так и норовит в руку гривенник сунуть!

— Да неужто! — округлил глаза Шматов. — Это за что?

— За глаза красивые и фигуру представительную! Хотя с последним не особо…

— Будищев, как тебе не стыдно, — прервала излияния сожителя Геся. — Человеку нужно место, а ты ведешь себя, как не знаю кто!

— Ладно-ладно, что вы, шуток не понимаете!

— Дурацкие шутки! Тем более что Анна вряд ли выйдет замуж за дворника или швейцара.

— А что, уже и до этого дошло?

Глаза девушки ярко блеснули, как будто говоря: — не все же такие, как ты! Так что правильно все понявший Дмитрий предпочёл не заметить намека, а вот Федя на беду своего друга продолжил:

— Кабы так, — вздохнул он, — за мною бы дело не стало. Посватался бы, а коли госпожа Виртанен согласие дала, так и окрутились бы без задержки.

— А Аннушка, часом, не лютеранка? Её первый муж вроде как из чухонцев был…

— Большое дело, — пожал плечами парень. — Долго ли святое крещение принять?

— Как сказать. Батюшки они разные попадаются…

— И что? — простодушно удивился Шматов. — Сказаться больной, мол, неровен час помру, дайте хоть перед смертью истинную веру принять. Любой поп тут же и окрестит, да и обвенчает, чтобы в грехе не жили. Всего-то и делов!

Ответом ему было красноречивое молчание. Дмитрий внезапно понял, что своей болтовней только что сам себя закопал. Геся с одной стороны удивилась, что их проблема могла быть решена так быстро, а с другой, усомнилась, что такой вариант раньше не приходил в голову Будищеву. Даже простой, как медный пятачок, Сёмка внезапно понял, что эта тишина неспроста и помалкивал. И только Стеша решилась нарушить её:

— Разве хорошо умирающим называться?

— Грех, конечно, — согласился Федька, и тут же убежденно добавил: — Но Господь простит!

Чувство неловкости, охватившие присутствующих, никуда от этих слов не делось, и вскоре все разошлись по своим комнатам. Быстро переодевшись для сна, Гедвига села перед зеркалом и принялась расчесывать волосы. Она уже почти закончила, когда в спальню вошел Будищев и встал за её спиной. Он, как обычно, ступал очень тихо, но девушке не нужно было слышать его шаги. Она его чувствовала.

— Знаешь, Стеша права, — внезапно сказала она, заставив Дмитрия вздрогнуть. — Я не хочу называться больной, даже если это единственный способ выйти за тебя замуж. Должна признаться, я чувствую в себе очень мало истинной веры, но все же лгать перед алтарем не желаю. Не знаю, понимаешь ли ты меня…

— Понимаю, конечно. Не такой уж я бесчувственный болван, как ты думаешь.

— Я вовсе не думаю, что ты болван, — удивилась модистка. — Просто я знаю, что ты вовсе не имеешь религиозных убеждений, а потому для тебя обмануть любого священника не составляет ни малейшей проблемы. Но я не об этом…

— Тогда о чём?

— Я не хочу также, чтобы мы лгали друг другу. И если ты не хочешь на мне жениться, то скажи это здесь и сейчас.

— Почему ты так решила?

— Я ничего не решила, я просто хочу знать.

— Да. То есть, нет! То есть… блин, ты меня запутала. Короче, ты не права. Я люблю тебя и…

— Я знаю.

— Что?

— Я знаю, что ты меня любишь. Но я спрашиваю не об этом. Я спрашиваю, хочешь ли ты жениться на мне по-прежнему?

— Конечно, хочу!

— Тогда все в порядке. Я долго ждала и могу подождать ещё немного.

— Да не надо никого ждать! Завтра же найду какого-нибудь попа, дам ему денег и он нас обвенчает…

— Боже мой, какой ты всё-таки дикарь, Будищев!

— Что опять не так?

— Пост сейчас! Никто нас не станет венчать, пока он не кончится.

— Точно. А я и забыл…

— Это с тобой бывает.

— Ты о чем?

— Так, ни о чем.

— Нет уж, договаривай.

— Нечего договаривать. Просто ты очень мало думаешь об окружающих тебя людях и их чувствах.

— В смысле?

— В прямом. Вот возьми хоть Федю. Он ведь очень хороший парень. Да, простой и совсем не развитый, но сердце у него доброе. А ты смеешься над ним, как над мальчишкой. Или вот Стеша…

— А с ней что не так?

— С ней-то все так. А вот с тобой… ну скажи на милость, зачем ты подарил бедной девочке эти часы?

— Началось! Ты что, ревнуешь?

— Нет, ты все-таки действительно болван, Будищев! Ты, похоже, и впрямь не замечаешь, что она в тебя влюблена.

— Прекрати говорить глупости. Это было давно и уже прошло.

— Это не я, это ты говоришь глупости, милый. Такие чувства не проходят так просто, а твои знаки внимания заставляют её надеяться.

— Я уже, кажется, говорил, что она мне как дочь.

— Я знаю, но ты ей не отец. Ладно, всё равно уже ничего не поправить. Пошли спать.


Ночь в квартире Будищева прошла спокойно, а на утро все, казалось, позабыли про недавний разговор и после завтрака дружно направились по своим делам. Первыми были готовы, разумеется, мужчины. Фёдор с Сёмкой уже оделись и ждали Дмитрия, которому Геся помогала завязывать галстук.

— Ну вот, — удовлетворенно отозвалась девушка. — Теперь тебя можно выпустить на улицу.

— Гомосячий видок, — поморщился глава семьи, рассматривая пышный бант у себя под подбородком.

— Глупости! Ты купец, промышленник и вообще серьезный человек, а посему должен выглядеть соответствующе.

— А выгляжу как…

— Как кто?

— Как пудель с бантом на шее.

— Прекрати.

— Ладно, проехали. Стеша скоро?

— Я попросила её помочь мне в одном деле, так что поезжайте одни.

— В каком деле?

— Что за несносный допрос?!

— Опаньки, а что мы скрываем?

— Право, ты невозможен. Ну хорошо, у меня сегодня будут важные посетители, несколько склонные к эмансипации. А Степанида, просто икона этого стиля. Ничего сложного, подаст чаю, улыбнется, продемонстрирует твой подарок… кстати, ты знаешь, что мастер у которого ты их заказывал, стал продавать подобные дамские часы?

— Блин!

— Вот именно.

Крыть было нечем. Несмотря на умение Будищева зарабатывать на оригинальных идеях, частенько он их просто дарил окружающим его людям, не успев оценить коммерческую выгоду. С другой стороны, много ли выудишь с ювелира за идею? Не тот народ, чтобы зря раскошеливаться.

Оказавшись на улице, их странная троица немедленно привлекла к себе повышенное внимание. Сам Дмитрий был одет в хорошее пальто с бобровым воротником и шапку «пирожок» и если бы не развязные манеры, его можно было бы принять за настоящего барина. Сёмка в теплой куртке на вате и башлыке поверх картуза, тоже выглядел как мальчик из хорошей семьи, отчего-то не носящий гимназическую форму, а вот Федор, надевший поверх своего костюма всё тот же полушубок, выглядел на их фоне довольно чужеродно.

— Куда прикажете, барин? — с сомнением в голосе поинтересовался случившийся рядом извозчик.

— На Выборгскую сторону, — коротко отвечал Будищев, усаживаясь в экипаж.

Семён тут же устроился рядом, а вот Шматов на мгновение замешкался, будто не зная как ему поступить. То ли моститься на господское место, то ли запрыгнуть на облучок к кучеру.

— Чего столбеешь? — прервал его мыслительный процесс Будищев. — Давай сюда, а ты — шпингалет, дуй к водителю кобылы!

— Это мерин…

— Да хоть фольксваген, вали на облучок.

Наконец все устроились, после чего извозчик махнул кнутом, и сани тронулись вперед, заскрипев полозьями по снегу. Некоторое время они ехали молча, но когда повернули на набережную, до них донеслись крики мальчишек, разносящих газеты:

— Покупайте «Ведомости»! Покупайте «Петербургский листок»! Необычайные происшествия! Имущество Путилова собираются описать за долги! Разорение крупнейшего промышленника в России! Получены новые известия о союзе Австрии и Германии! Новый кризис в Европе!

— Блин, тут недавно радио изобрели, — хмыкнул Будищев, — а они всякую хрень печатают!

— Чего изобрели? — осторожно спросил Федя, но сидевший рядом с ним приятель внезапно насторожился.

— Придержи своего мерина! — ткнул он извозчика тростью, после чего закричал разносчикам: — Эй, ребята, что там у вас про Путилова?

— Разорение крупнейшего заводчика, — обрадовано завопил чумазый мальчуган в драной кацавейке и невозможно больших башмаках.

— Держи, — сунул ему первую попавшуюся монету Дмитрий и буквально выдрал из рук газету.

Тот ошарашено посмотрел на серебряный рубль, но сообразив, что добрый барин не требует сдачи, тут же сунул свалившееся на него богатство за щёку и пустился наутек.

— Случилось чего? — осторожно спросил Шматов.

— Случилось, — скрипнул зубами тот и велел извозчику: — Эй, дядя! Разворачивай оглобли, да гони в Сампсониевский переулок!

Глава 6

Уютная квартирка в Сампсониевском переулке не раз служила местом для дружных застолий и тихих семейных посиделок, но этим ясным морозным утром по ней прошел самый настоящий ураган, которого звали Дмитрий Будищев. Снеся на своем пути монументальную фигуру вышедшей ему открывать горничной, он вихрем пронесся в кабинет инженера, и, не обращая внимания на сидящего перед хозяином худосочного студента в потрепанной тужурке, грохнул кулаком по столу.

— Ты это видел?!

— Что тебя так возбудило, мой друг? — высоко поднял брови Барановский.

— Возбудило?! Да я, блин, чуть не кончил, как меня это…

— Да скажи, наконец, толком, что с тобой приключилось?

— Со мной — ничего! — ответил молодой человек и бросил компаньону газету. — На, читай!

Пожав плечами, Владимир Степанович углубился в чтение, которое заняло некоторое время, а немного успокоившийся Будищев плюхнулся в кресло, после чего протянул руку студенту.

— Дмитрий, — буркнул он.

— С-Саша, — немного заикаясь от волнения, робко ответил тот.

— Понятно, — отложил в сторону печатное издание инженер. — Я думал, ты знаешь.

— Что?!

— Тихо! — в голосе Барановского прорезались стальные нотки. — Николая Ивановича наша, с позволения сказать, пресса, склоняет на все лады очень давно. Даже Некрасов не удержался и проехался по нему. Помнишь, «ты поклялся как заразы, новых опытов бежать, но казенные заказы увлекли тебя опять»? [24]

— Я его ещё со школы терпеть не могу, — недовольно буркнул изобретатель, вызвав недоуменные взгляды собеседников. — А в чем конфликт интересов?

— Какое интересное словосочетание, — оценил инженер. — И весьма верное. А конфликт вот в чем:

Создав практически с нуля современный машиностроительный завод, Путилов столкнулся с проблемой завоза сырья и вывоза продукции. Дело в том, что Финский залив чрезвычайно мелок и все грузы, следующие в Петербург и обратно, приходилось сначала доставлять в Кронштадт, а уже там перегружать. Всё это, разумеется, занимало немалое время, да к тому же и стоило недешево.

Деятельная натура Николая Ивановича не могла с этим смириться, и он быстро нашел выход. Нужно прокопать канал… прямо в море! И тогда корабли с большой осадкой смогут проходить в Петербургский порт и разгружаться там, что самым благоприятным образом должно было сказаться на стоимости транспортных расходов. Казалось бы, всем от воплощения этого в высшей степени амбициозного проекта будет сплошная выгода, но не тут то было! Существовало огромное количество посредников, крупных и мелких оптовиков, привыкших работать и зарабатывать в сложившихся условиях. И вот для них этот план был смерти подобен.

И началась травля. Подкупались газетчики, давались взятки чиновникам, ставились всевозможные препоны. В конце концов, противникам канала удалось добиться отказа государства от финансирования стройки. Но Путилов был не тем человеком, чтобы сдаться и взял кредит. Однако, как это часто бывает, предварительные сметы оказались заниженными, а проект требовал все новых и новых вливаний. И перед одним из ведущих промышленников России медленно, но верно вставала перспектива банкротства.

— Однако не стоит беспокоиться раньше времени, — поспешил успокоить компаньона Барановский. — У нашего друга большие связи и ему наверняка удастся решить эти проблемы.

— Ты думаешь?

— Конечно. Давай лучше поговорим о твоем изобретении.

— А что о нем говорить, — отмахнулся Дмитрий. — Все заняты скандалом с Путиловым и на демонстрацию новых приборов никто не обратил внимания.

— А вот тут ты не прав. Посмотри на заметку на последней полосе.

— Что там?

— Александр Степанович, — обратился инженер к студенту, — сделайте одолжение, прочтите.

— Извольте, — отозвался тот, и, схватив газету, прочел срывающимся от волнения голосом: — Вчера в помещении Минной офицерской школы в Кронштадте, известный изобретатель Барановский продемонстрировал новинку — беспроволочный телеграф собственной конструкции. Хотя многие авторитетные ученые полагают изобретение не более чем техническим курьезом, последняя представляет немалый научный интерес…

— О, блин, а я и не заметил! — удивился Дмитрий. — Отзыв, правда, так себе, но все же.

— Да и бог с ним, — отмахнулся Владимир Степанович. — Тем более что в «Кронштадтском вестнике» и заметка побольше и полоса первая, и ты, мой друг, назван изобретателем. Так что упоминание в прессе есть, осталось сделать доклад на физико-математическом факультете Петербургского университета. Собственно, этот молодой человек и прибыл сюда, чтобы привезти приглашение для нас с тобой. Вы, кажется, уже познакомились?

— Александр Степанович Попов, — представился студент, вогнав Будищева в ступор.

Дело в том, что он совершенно не помнил как звали настоящего изобретателя радио. Ни Гильермо, ни Никола, ни Генрих Рудольф [25], ни другие имена ничего ему не говорили. В памяти осталось только «профессор Попов». А сколько их, Поповых, в России?

— Я считаю, что вы должны подать на газету в суд, — убежденно продолжал новый знакомый. — Написать о таком важном изобретении и не упомянуть его настоящего создателя… это свинство!

— Базара нет, — машинально согласился Будищев.

— Не стоит так кипятиться, — примирительным тоном заявил Барановский. — Надо обратиться в редакцию, и они опубликуют заметку с опровержением. Таким образом, будет второе упоминание в прессе, которое опять-таки не будет ничего стоить.

Пока Владимир Степанович утихомиривал разбушевавшегося Дмитрия, отставшие от старшего товарища Фёдор с Сёмкой помогали подняться и привести себя в порядок Глафире.

— Охти мне, — причитала она, — как есть убил, разбойник!

— Ну что вы, барышня, — конфузливо приговаривал Шматов, пытаясь помочь пышнотелой горничной и при этом не схватить её ненароком за какое-нибудь особенно выпуклое место. — Всё хорошо, ничего страшного не приключилось…

— Легко вам говорить, — куксилась та. — А я слабая женщина, меня всякий обидеть может…

— Да ладно тебе, Глаша, — прервал поток жалоб Семён. — Тебя конка не всякая переехать сумеет, где уж тут…

— Ах ты негодный мальчишка! — с полуоборота завелась Глафира. — Да я тебе…

— Что здесь происходит? — спросила привлеченная шумом хозяйка дома, с недоумением разглядывающая развернувшуюся перед ней драму.

— Доброго вам утречка, Паулина Андреевна, — радостно, будто родную матушку, поприветствовал её мальчик. — А мы вот с Дмитрием Николаевичем к вам зашли, а Глаша, значит, от радости чуть не упала!

— Это правда? — удивилась мадам Барановская и перевела взгляд на ошарашенную таким наглым заявлением горничную.

— Конечно, правда! — продолжал нимало не смутившись юный гальванер.

— А вы, простите, кто? — обратила она внимание на топчущегося рядом Федю.

— Шматовы мы, — сконфужено отвечал тот. — Барышня, вишь, упала, так я пособляю…

— Это сослуживец Дмитрия Николаевича, — поспешил к нему на помощь Сёмка. — Приехал из деревни.

— Очень приятно.

— Ага, душевно рад.

— Вот что, господа, — решительно заявила хозяйка дома, сообразив, что правды тут не добьется. — Немедленно раздевайтесь и идите в гостиную, а Глаша подаст нам чай. Я же пойду к Владимиру Степановичу и поговорю с ним.

Паулина Андреевна была женщиной решительной, а потому немедля выполнила своё намеренье, но, войдя в кабинет супруга, не обнаружила там ни малейших беспорядков. Напротив, Владимир Степанович и его гости беседовали самым мирным образом. Точнее, говорил больше Будищев, а инженер и студент внимательно слушали его.

— Для того чтобы увеличить дальность передачи, — уверено вещал Дмитрий, — нужна длинная антенна.

— Что, простите? — переспросил Попов, тщательно записывающий всё в записную книжку.

— Колебательный контур, — вспомнил правильный термин «изобретатель».

— И что эта самая антенна из себя представляет?

— Стальную проволоку, натянутую между… да чем угодно! В лесу можно на деревьях, на корабле между мачтами. В городе можно рамку деревянную сделать и поднять повыше.

— А какие размеры?

— Чем больше, тем лучше. А вот форму рамки и сечение проволоки нужно будет подбирать.

— Определить экспериментом, — понятливо кивнул будущий профессор физики. — И на какое же расстояние можно будет установить связь?

— Неограниченное! — почти прошептал Дмитрий, с таким видом, будто доверял собеседнику величайшую тайну.

— Господа, у вас всё в порядке? — прервала поток красноречия хозяйка.

Все присутствующие тут же встали, приветствуя её, а Будищев вдобавок отвесил ещё и церемонный поклон, который в иных обстоятельствах можно было бы назвать шутовским.

— Паулина Андреевна, — почти искренне извинился он. — Простите великодушно. Ворвался тут к вам, как хам Батый, Глашу перепугал, молодого человека оконфузил, а все оттого…

— Полно, Дмитрий Николаевич, — мягко прервала покаянную речь мадам Барановская. — Мы всегда рады вас видеть.

— Это правда, — поспешил подтвердить её слова хозяин дома.

— В таком случае, если вы закончили, то, быть может, соблаговолите попить с нами чаю?

— С плюшками? — жалобным тоном спросил Дмитрий, придав своему лицу максимально умильное выражение

— Разумеется, — сдерживая смех, отвечала Паулина Андреевна.

— Мне, право, неловко, — попытался отказаться студент, но его никто не стал слушать.


Хотя Барановскому почти удалось развеять опасения своего компаньона, душа того была неспокойна. Будищев привык доверять своим инстинктам, а сейчас они просто кричали, что дело нечисто. Однако как узнать, справедливы ли опасения?

Самые свежие новости, разумеется, у газетчиков. Другой вопрос — правдивы ли они, но тут Дмитрий надеялся разобраться и потому, выйдя из дома инженера, решил отправиться в одну знакомую ему редакцию.

— А нам куда же? — робко спросил Фёдор.

— Поезжайте в мастерскую. Хотя… вот что, дружище. Не в службу, а в дружбу, пойди к Путиловскому заводу, типа работу ищешь, да потолкайся среди мастеровых. Поспрашивай, как там дела?

— Хорошо. А зачем?

— Нужно узнать есть ли заказы, вовремя ли платят жалованье, и вообще, чем люди дышат?

— Понятно.

— Может лучше я? — недоверчиво глядя на Шматова, спросил Семён. — У меня среди тамошних учеников приятели есть. Я разом все разведаю!

— Эх ты, разведчик, — скупо усмехнулся разом переменившийся Фёдор и, посмотрев на армейского товарища, твердо сказал: — Сделаю, командир.

— Давайте оба, — решил Дмитрий. — Ты пацанву расспросишь, ты со взрослыми поговоришь, а я тоже поинтересуюсь тут в одном месте. Вот вам трояк на расходы. Мелким пряников купите, взрослым косушку, чтобы разговорить.

Протянув своим «агентам» деньги, Будищев свистнул извозчика и отправился прямиком в редакцию «Петербургского вестника». А те дружно зашагали в сторону завода. По дороге они сосредоточенно молчали. Шматов обдумывал, как ловчее выполнить данное ему поручение, а Сёмка — обидевшись на снисходительное отношение к нему.

— А почему ты его командиром назвал? — не выдержал первым мальчишка.

— Командир и есть, — пожал плечами, занятый своими мыслями Фёдор. — Мы ить с ним на войне были.

— Он же не офицер?

— И что с того? Их благородие господин поручик Линдфорс без совета с Графом ничего никогда не делал. Может, потому мы и живы остались. Почти все.

— Он что вами командовал?

— А то! Он, брат, унтером был, а это такое дело… им, иной раз, услужить важнее, чем ротному. Потому как у господина капитана забот много, а тут…

— И вы вместе турок били?

— Мы, Сёмушка, охотниками были. Разведчиками. Вот и сейчас в поиск идем. Понял?

— Ага.

— Тогда шагай и не мешайся.

— Это мы посмотрим, кто мешаться будет, — недовольно пробурчал про себя мальчишка, но в открытую возражать не посмел.


Ещё недавно «Петербургский вестник» был совсем уж заштатной газетенкой, лишь по недосмотру Божьему именуемой печатным изданием. Но за последний год дела пошли веселее, и теперь… нет, респектабельной газетой вроде «Ведомостей» или «Русского Инвалида» [26] она не стала, но финансовое состояние её значительно улучшилось.

Во всяком случае, Ефим Иванович Нарышкин — один из старейших сотрудников издания — именно так и думал, заказывая у разносчика свежую кулебяку. А ведь были времена, когда и дрянному бутерброду с заветренной ветчиной радовался!

— Мосье Постников, вы будете что-нибудь заказывать? — обернулся он к молодому коллеге.

— Пожалуй.

— Что изволите, барин?

— Пирог с вязигой, если можно.

— Отчего же нельзя, со всем нашим удовольствием!

— Благодарю, любезный.

— А водки, не желаете?

— Увы, — грустно заметил молодой человек. — Тот самый случай, когда желание есть, а возможности за ними не поспевают.

— Всё философствуете, Николай Николаевич, — поморщился Нарышкин, втайне надеявшийся, что его коллега окажется более платежеспособным.

— А что же остается в таком случае, — начал тот, но застыл на полуслове, заметив идущего в их сторону по коридору посетителя.

— Каком случае?

— Беру свои слова назад, милейший Ефим Иванович, — быстро заговорил Постников, воровато пряча пирог в ближайший ящик. — Сегодня мы будем обедать по высшему разряду.

— Здорово, акулы пера! — поприветствовал репортеров Будищев.

— Дмитрий Николаевич! Какими судьбами?

— Да вот шел мимо и решил навестить.

— Как это мило с вашей стороны!

— А что за дрянью у вас тут воняет?

— О! Это такая трагедия…

— Кто-то умер?

— Не исключено. Просто заходил этот каналья-разносчик, и все тут провонял своими мерзкими пирогами!

— Так вы уже пообедали?

— Нет! — почти закричал Постников. — Мы честные журналисты, а потому вынуждены влачить жалкое существование в мире, полном несправедливости. У нас нет денег даже на такую дрянь, как у этого мизерабля [27] с лотком.

— Сочувствую.

— Благодарю, друг мой. Только сопереживание прогрессивной российской общественности помогает выживать прессе в это нелегкое время. Как это у поэта, «бывали хуже времена, но не было подлей»!

— У вас какое-то дело? — вмешался Нарышкин, не выдержав словоблудия молодого коллеги.

— Да есть одно…

— Всегда рады вам помочь. Впрочем, здесь несколько неудобно говорить о серьезных вещах. Если угодно, я знаю тут неподалеку прелестный ресторанчик…

— А трактира вы тут не знаете? — поспешил урезать запросы репортера Будищев. — Неподалеку!

— Как не знать! — расцвел Ефим Иванович, предвкушая солянку и расстегаев под хлебное вино.

Трактир и впрямь был совершенно рядом. Более того, Дмитрий неоднократно бывал там с журналистами, но те с завидным постоянством пытались повысить ставки, а он не менее регулярно обламывал их ожидания. Это все давно превратилось в своеобразную игру, правил которой, впрочем, никто не нарушал.

Ели господа репортеры истово, как будто молились неведомому Богу. Чокнувшись и тут же опрокинув в себя рюмки с водкой, они торжественно заедали её горячим варевом, потом хватались за холодную буженину со слезой на срезе, хрустели солеными огурчиками, снова брались за ложки и без устали работали ими, пока, наконец, не покончили с угощением.

— Недурно, — довольным тоном заключил Нарышкин. — Так что вы хотели?

— Я хочу все знать про газетную кампанию против Путилова.

— И только то? — крутнул головой газетчик.

— А зачем вам это? — осторожно спросил Постников.

— Да так, интересуюсь.

— Похвально, — поспешил перехватить инициативу Ефим Иванович. — Вы ещё так молоды и потому вам все интересно! Что же, мы охотно приоткроем вам эту завесу…

Все сколько-нибудь крупные деньги в России, так или иначе, крутятся возле императорского двора. И чем ближе человек к священной особе государя императора, тем ближе он к этим потокам. Николай Иванович Путилов долгое время был к ним очень близко. Хорошие отношения с великим князем Константином, дружба со многими адмиралами и прежде всего управляющим морским министерством адмиралом Краббе позволяло ему решать множество вопросов, не тратя времени на бюрократические препоны. Прямым следствием этого стало изрядное количество врагов, которых он себе нажил. Ведь на свою беду, Путилов честный человек.

— Как это? — удивился Будищев.

— Очень просто! — улыбнулся репортер. — Ведь если некто не ворует, то и поделиться наворованным не сможет.

— Логично.

— Но и это ещё не всё. Будучи креатурой великого князя Константина, Николай Иванович напрямую зависит от положения своего патрона. А дела у партии «Мраморного дворца» [28] в последнее время идут неважно. Прежней близости с царственным братом у Константина уже нет. Наследник-цесаревич его ненавидит.

— За что?

— Ну, во-первых, за либеральные взгляды. Сам Александр Александрович, как вам, вероятно, известно, яростный охранитель и даже не считает нужным скрывать, что, заняв трон, первым делом свернет реформы отца. Во-вторых, цесаревич человек твердых моральных принципов. Жену любит, любовниц не имеет и к легкомысленным увлечениям своих родственников относится крайне неодобрительно.

— И что?

— Да то, что Константин открыто живет с балериной Кузнецовой и имеет от неё детей!

— Ну а чем он хуже брата?

— В том-то и дело! Царственному отцу цесаревич ничего сказать или сделать не может, но вот горячо нелюбимому дядюшке после его воцарения придется туго!

— Понятно. А что оптовики?

— Какие ещё оптовики?

— Те, которым его канал поперек горла.

— Плюнуть и растереть! — убежденно заявил раскрасневшийся от выпитого Постников. — Если бы Путилов, а точнее великий князь Константин, по-прежнему был в силе, он бы этого Овсянникова [29] и прочих Титов Титычей враз проглотил и не поморщился.

— То есть, их можно не принимать в расчет?

— Э, нет! — возразил более опытный в житейских делах Нарышкин. — Купцы, конечно, люди маленькие. Однако же именно маленькие блохи едят собак, а никак не наоборот! Конечно, иногда случается, что дог выгрызет особенно досадившее ему насекомое, только ведь пока он одного пытается ухватить зубами, остальные сто продолжают кусать своего хозяина! Так что, купчишек не стоит недооценивать. Тем паче, что они-то как раз не забывают делиться с властьимущими своими доходами-с!

— К тому же, есть ещё один проект порта, — пьяно усмехнулся Николай.

— Конкурент?

— Да ещё какой! Сам Штиглиц продвигал Ораниенбаум.

— Александр Людвигович, значит, — задумался Будищев.

— Вы что, знакомы?! — мгновенно отреагировал Ефим Иванович.

— Да какое там, — отмахнулся Дмитрий. — Где я и где он. Скажите лучше, можно ли газетную кампанию развернуть в обратную сторону?

— Чтобы все начали хвалить Путилова? Нет ничего проще.

— И как?

— Элементарно, любезный Дмитрий Николаевич, — голос Нарышкина стал вкрадчивым. — Но тут трактиром не обойдешься!

— Понятно, — засмеялся Будищев, хлопнув себя по лбу. — И впрямь, чего это я.

Репортеры с удовольствием поддержали его смех, но тут же заткнулись, напоровшись на острый взгляд Дмитрия.

— А почему ваша газета не участвует в травле?

— Видите ли, дражайший, — пустился было в пространные объяснения Постников, но старший товарищ грубо прервал его.

— Наш редактор с удовольствием бы продался, да вот беда, никто покупать не захотел!

— В общем, да! — вынужден был с горечью согласиться Николай. — Маловат масштаб у нашего «Вестника».


Миссия Фёдора и Семёна увенчалась, если можно так выразиться, не меньшим успехом. Побывав на заводе, они разузнали множество подробностей и теперь были готовы вывалить их на Будищева. Первым докладывал Сёмка. По его словам, дела у Путилова шли неважно, и его друзья ученики продолжали служить там только от безысходности.

— Это верно, — поддакнул Шматов. — Мне так и сказал один земляк, куда ты мол, дурак, лезешь? Жалованье задерживают, в лавке харч не отпускают, мастеровые разбежались бы, да некуда!

— Всё так плохо?

— Заказов нет. Сказывали, будто казна собиралась паровозы заказать цельных сто штук, а потом отказалась.

— Железные дороги в России кончились? — удивился Дмитрий.

— Это уж я не ведаю.

— А может, подряд другому заводу отдали?

В ответ на последний вопрос Фёдор только красноречиво развел руками. Но его собеседник не ждал ответа, а, прикрыв глаза, несколько минут напряженно думал. Судя по всему, у Путилова и впрямь были проблемы. Но вот насколько серьезные? И может ли он, Будищев, ему помочь? И, самое главное, стоит ли подписываться?

Ему, выросшему в лихие девяностые, пришло на ум сразу несколько вариантов вмешательства, от нечастного случая с главой оптовиков Овсянниковым, до диверсии на Коломенском заводе. Но …

— Блин, вроде нормальную водку пили, — помотал он головой, будто отгоняя наваждение, — а в башку всякая фигня лезет!

— Что с тобой? — испуганно спросила Геся.

— Всё в порядке, — поспешил успокоить её Дмитрий. — Не бери в голову.

— Я боюсь, когда у тебя такое выражение лица.

— Не стоит.

— Хорошо, не буду. Но, все же, что тебя беспокоит?

— Ни-че-го, — по слогам ответил он ей. — Если эти проблемы можно решить в принципе, то Путилов их решит. А если нельзя, то нечего и париться.

— Ладно, как скажешь.

— Лучше расскажи, как вас со Стешей дела?

— Какие дела?

— Ну, я про тех эмансипированных клиенток.

— Ах, вот ты про что! Всё просто прекрасно. Мамаша немного шокирована, хоть и старалась не подавать виду, а дочь в восторге и наверняка уже рассказала о своих впечатлениях всем подругам.

— Заказ хоть сделали?

— Спрашиваешь!

— Вот и славно.

— Послушай, я тут подумала. Нужно как-то привлечь клиентов к нашей мастерской. Может, ты сделаешь какую-нибудь гальваническую игрушку?

— Игрушку?

— Ну да. Что-нибудь эдакое.

— Блин, — вскочил Дмитрий, — Гедвига Генриховна — ты гений!

— А почему? — удивилась девушка такой реакции.

— Потому что тебе в голову приходят гениальные мысли, хоть ты об этом и не подозреваешь!

— Знаешь, Будищев, ты иногда так хвалишь, что хочется в ответ ударить тебя сковородой!

— Помилуй, барыня…

— Помилую, если ты сделаешь то, что я прошу.

— Тут все просто, надо лишь несколько хороших электрических ламп. Но главное — игрушка…


Маленький Гога — весёлый и шаловливый мальчик семи лет от роду, замирая от восторга, следил за крохотным паровозом, тянущим за собой два вагончика по самым настоящим рельсам. Несмотря на размеры, поезд выглядел как настоящий, наполняя сердце своего нового хозяина неподдельной радостью.

— А как им управлять? — спросил он у устанавливавшего игрушку мастера.

— Вот видишь тумблер, — показал Дмитрий. — Если его включить, поезд будет ехать, если выключить — остановится.

— А можно мне?

— Конечно, он ведь твой.

Мальчик осторожно нажал пальчиком на рычажок и маленький состав тут же послушно остановился, вызвав тем самым такую бурю радостных эмоций, что никто из присутствующих не смог удержаться от улыбки.

— А как его зовут?

— Путиловец.

— Какое странное имя. А почему «Путиловец»?

— Потому что Путиловский завод делает самые лучшие паровозы.

— Правда?

— Ещё какая.

— Георгий Александрович, извольте идти в спальню, — позвала юного князя нянька, неодобрительно покосившись на помятую матроску и растрепанную прическу своего подопечного, а более всего на странного гальванера, столь непочтительно разговаривающего с сыном императора.

— Ну, ещё немножечко, — умоляюще сложил ручки мальчик.

— На сегодня довольно, — осталась та непреклонной, и обернулась к Будищеву. — А вы, сударь, обождите здесь. Сейчас с вами рассчитаются.

Бедняжке Гоге ничего не оставалось, как тяжело вздохнуть, и вежливо попрощаться. Но едва он покинул залу, туда вошел благообразный представительный мужчина в расшитой золотым галуном ливрее и с чувством собственного достоинства спросил:

— Сколько мы вам должны?

— Нисколько, — пожал плечами Дмитрий. — Это подарок от Николая Ивановича Путилова.

— Нам это известно. Но за установку…

— А это подарок от меня.

Позади раздался шорох шелка и перед лакеем и гальванером появилась красивая молодая женщина, в которой Будищев тут же узнал морганатическую супругу царя. Они оба почтительно поклонились, а та ответила им лёгким кивком.

— Нам с сыном очень лестно благосклонное внимание такого человека, как Путилов, — ровным голосом сказала она. — А так же приятно, что и вы не забыли обещание сделанное Гоге.

— Благодарю, Ваше Светлость.

— Чем я могу отплатить за вашу любезность?

— Для нас честь служить вам и государю-императору.

— И вам ничего не нужно? — с легкой иронией поинтересовалась Екатерина Михайловна.

— Мне ничего, — остался бесстрастным Будищев. — А вот Путилов хотел бы и дальше служить Его Императорскому Величеству.

— Вы интересный человек. За вас просила графиня Антонина Дмитриевна, и я была бы рада оказаться ей полезной. Но вот вы здесь и ничего не просите. Почему?

— У меня всё есть.

— Разве?

— Так уж сложилось.

— Что же, я поговорю с Его Величеством о Путилове и о вас.

— Благодарю.

— Что же, всего вам доброго, господин Будищев.

— До свидания, Ваше Светлость.

Светлейшая княгиня Юрьевская, кивнув на прощанье, плавно выплыла из зала, оставив их. Дмитрий, проводив её взглядом, припомнил, каких усилий ему стоило убедить Путилова сделать этот подарок для маленького Гоги, и усмехнулся. Впрочем, Николай Иванович все же согласился, тем паче что на заводе у него было немало хороших слесарей и столяров, для такой тонкой работы. На долю Будищева достались электродвигатель для модели паровоза и проводка, а также гальванические элементы. Потом был поход к тетушке, по счастливому стечению обстоятельств бывшей ещё в Петербурге. Она написала рекомендательное письмо к министру двора, а дальше все было делом техники.

Поговаривали, что Государь хочет сделать Екатерину не просто своей супругой, а императрицей. Тогда маленький Гога станет великим князем, а тот, кто сделал ему игрушку поставщиком Двора. Это стоило потерянного времени и сил.

— Радио, пулемет, пушки, — пробурчал Дмитрий, выходя из дворца. — Игрушки, вот чем надо заниматься!

После чего нахлобучил на голову шапку и стремительно зашагал к себе. Ему нужно было ещё доделать стеклянную витрину с электрическим освещением в мастерскую Геси.

Глава 7

Пробка с негромким хлопком вылетела из бутылки, и шампанское шипя и пенясь полилось в хрустальные бокалы. Взяв в руки один из них, инженер Барановский торжественно произнес:

— Господа, сегодня знаменательный день. Родился новый вид связи, уже в первый день громко заявивший о себе. Да-да, я не шучу. Известия о сегодняшнем триумфе быстро разлетится по всему миру, прославив нашу Родину, а так же моего уважаемого компаньона и, не побоюсь этого слова, близкого друга — Дмитрия Будищева! Он герой сегодняшнего дня и я предлагаю незамедлительно за него выпить!

Предложение было принято с восторгом, но прежде чем осушить бокалы, все присутствующие пожелали чокнуться с изобретателем и сказать ему хотя бы по паре любезных слов.

— Благодарю, господа! Очень тронут. Весьма польщен, — отвечал им чествуемый, принимая поздравления.

Надо сказать, что Владимир Степанович, говоря об успехе, нисколько не погрешил против истины. Сегодня утром Дмитрий сделал доклад в Петербургском университете о беспроволочной связи, ухитрившись, хоть и не без труда, достаточно понятно описать принцип работы устройства, ни разу не употребив жаргон из будущего. Затем, вкратце обрисовав перспективы своего изобретения, продемонстрировал работу первой настоящей радиостанции. Тщательная подготовка не прошла даром. Устойчивой связи удалось добиться на трех верстах, и по выражению самого Дмитрия, требовать большего на «существующей элементной базе» было даже как-то нескромно.

Убедившись, что вся эта странная аппаратура работает, все присутствующие разразились самой настоящей овацией и даже представители профессуры благожелательно похлопали холеными ладошками в лайковых перчатках. Простые же студенты рукоплескали так, что казалось, потолок рухнет от шума. Тут кто-то крикнул:

— Качай его!

Предложение понравилось и несколько особо прытких молодых людей немедля исполнили его. Не ожидавший такого энтузиазма Будищев не успел удрать, так что пришлось несколько раз взлететь на воздух, радуясь, что потолки достаточно высоки. Наконец, его вернули на твердую землю, но не отпустили, а продолжали жать руки, что-то восторженно говорить, поздравлять… В общем, он был очень рад, когда всё это закончилось и они отправились праздновать свой триумф в ресторан. В отдельном кабинете их уже ждали ломящиеся от угощения столы, вышколенные официанты и разливанное море шампанского.

— Что же ты не пьешь? — улыбаясь спросил Барановский у всё ещё державшего в руке полный бокал Дмитрия.

Тот, будто вспомнив о чем-то важном, вздрогнул, и, отхлебнув, поморщился.

— Кислятина какая-то, да ещё и газированная! [30]

— Это ты зря, прекрасное clico demi sek!

Однако компаньон, не слушая его, выплеснул на глазах изумленного инженера содержимо своего бокала прямо в ведёрко со льдом, и тут же наполнив его из графинчика водкой, залпом выпил.

— Вот это по-нашему, по-бразильски, — довольно крякнул Будищев, озирая столы в поисках закуски.

С этим была маленькая проблема. Горячего ещё не подавали, а икра нескольких видов, устрицы и ананасы не внушали бывшему унтеру ни малейшего доверия. Впрочем, на одном из блюд обнаружилась тонко порезанная семга, которой он и закусил.

— Ну, как знаешь, — немного поморщился от такой непосредственности Владимир Степанович, но потом махнул рукой и улыбнулся.

— Не слышал, что там с Путиловым? — поинтересовался Дмитрий, продолжая жевать и одновременно ослабляя узел галстука.

— Что, прости? — не расслышал инженер.

— Я говорю, заказ на паровозы наш друг получил?

— Насколько я знаю, пока нет. Но дело определенно сдвинулось с мертвой точки.

— Ну-ну, — скептически отозвался Дмитрий, отправляя в рот очередной кусок.

— Зато наши мастера, кажется, доделали лентопротяжный механизм.

— Да ты что?! — обрадовался компаньон, едва не поперхнувшись.

— Осторожнее, Дима, — встревожилась сидящая рядом Геся, и едва не подскочила, чтобы похлопать ему по спине.

Сегодня они со Стешей не только стали свидетелями его триумфа, но и сами произвели изрядный фурор. Мадемуазель Берг не зря слыла одной из самых популярных модисток Петербурга, и сумела подобрать себе и своей спутнице эффектные наряды. Узкие жакеты, выгодно подчеркивающие достоинства фигуры, в сочетании с недавно вошедшими в моду длинными юбками без турнюров выглядели с одной стороны строго и респектабельно, а с другой показывали, что барышни не чужды прогрессу и эмансипации. Особенно хороши были шляпки, маленькие с небольшими полями и вуалетками, державшиеся на шелковых лентах, и совершенно не скрывающие прически.

Разумеется, они были не единственными представительницами прекрасного пола на докладе. Несколько курсисток также почтили его своим присутствием, однако будучи одеты нарочито небрежно и даже неряшливо, смотрелись на фоне Гедвиги и Степаниды откровенно блекло. А короткие грязные волосы одной из доморощенных суфражисток [31] выглядели не вызовом обществу, а последствием тифа. Поэтому нет ничего удивительного, что всё мужское внимание досталось спутницам Будищева, а «синими чулками» [32] оставалось лишь бросать на тех неприязненные взгляды.

— Все нормально, — прокашлявшись, отозвался Будищев, — у меня глотка лужёная!

— А что за механизм? — переспросила она, но Дмитрий, занятый разговором с Барановским её не слышал

— От пулемета, — пояснила ей Стеша. — Теперь патроны будут подаваться холщовой лентой.

— Ты что-нибудь в этом понимаешь? — удивилась модистка.

— Немного.

Гедвига Генриховна с жалостью посмотрела на девушку, по её мнению напрасно забивающую свою хорошенькую головку всякой ерундой. А ведь она, несмотря на короткую стрижку — самая настоящая красавица! К тому же её необычный внешний вид неизменно привлекает внимание мужчин. Однако все попытки ухаживать за ней кончаются одинаково. Несмотря на юный возраст, Стеша просто виртуозно отшивает кавалеров, будь то безусые гимназисты, восторженные студенты или любвеобильные офицеры.

Между тем, повеселевший Будищев выпытывал у Барановского подробности. То, что пулемету необходимо ленточное питание он знал с самого начала. Но вот как его сделать? Сначала он попытался соорудить стальную ленту, благо с её устройством был неплохо знаком. Однако стоимость в таком случае получалась запредельная, да к тому же никак не получалось подобрать подходящий материал. Тогда Владимир Степанович и предложил сделать её холщовой, усилив медными бляшками, а отладку механизма поручить слесарям со своей фабрики. И вот наконец-таки всё получилось. В определенном роде, этот успех был не менее важным, чем радио.

— Ну, брат, это ты хватил, — добродушно усмехнулся инженер. — Кстати, ты слышал, что Скобелева вызвали в Петербург?

— И что?

— Почти наверняка, государь поручит Михаилу Дмитриевичу покорение Ахалтекинского оазиса.

— Думаешь, там понадобятся наши пулеметы?

— Скобелев в отличие от прочих генералов весьма высоко ценит митральезы. А ты сам говорил, лучшей рекламы, чем война, для оружия не бывает.

— Но армия не приняла нашу разработку на вооружение.

— Зато флот принял. И если генерал сумеет настоять на своём, а энергии ему не занимать, то ему придадут морскую батарею. Вот только кто бы научил их правильной тактике…

— Натаскать несколько расчетов не так уж и сложно. Пусть пришлют офицера и несколько матросов на завод, я им быстро всё объясню, покажу и дам попробовать.

— Статского никто и слушать не станет.

— Куда ты клонишь? — насторожился Дмитрий.

— К тому, что Путилов прав. Тебе не помешало бы поступить на службу и получить офицерский чин.

— И зачем мне это? — скривился Будищев, с трудом удержавшись от упоминания болезни, именуемой в народе почечуем. [33]

— Ну, во-первых, это повысит твой статус. Быть личным дворянином всяко лучше, чем мещанином, или даже купцом. Во-вторых, мы устроим тебя в пулеметную команду, где ты сам сможешь все контролировать, от обучения комендоров, до обслуживания митральез.

— А в третьих будет?

— Отчего же нет, — улыбнулся инженер и показал на Гесю. — Полагаю, Гедвиге Генриховне будет весьма приятно стать женой офицера.

— Боюсь, что я равнодушна к этой категории мужчин, — рассмеялась модистка. — Хотя, должна признать, что Дмитрию очень идет форма!

— А если война? — встревожилась Стеша.

— Степанида Акимовна, помилуйте! — благодушно улыбнулся Владимир Степанович. — Ну, какая война? К тому же, если она и случится, не дай Бог, конечно, то Дмитрия Николаевича все равно призовут. Но только нижним чином, а не офицером.

— Божезбавь! — шутливо перекрестился Будищев.

— Господа, — смущенно прервал их метрдотель. — Вам просили передать.

— Что там ещё?

— Шампанского-с.

— Что?!

— Простите великодушно, — служитель перешел на шепот. — Господа офицеры из соседнего кабинета заприметили ваших барышень, да и велели прислать.

— Я полагал, что у вас приличное заведение, — нахмурился Барановский.

— Не извольте гневаться, а только мы люди подневольные…

— Что происходит? — встревожились гости.

— Да так, — криво усмехнувшись, пробурчал Дмитрий, незаметно расстегивая сюртук. — Кое-кому зубы жмут!

— Господа, честь имею рекомендоваться! — развязно представился появившийся вслед за метрдотелем юный офицер в красной венгерке и бокалом в руке. — Лейб-гвардии Гусарского полка корнет Бриллинг.

— Что вам угодно, милостивый государь?

— Мне угодно выразить восхищение красотой ваших дам!

С этими словами он изобразил лёгкий поклон и опрокинул в себя содержимое бокала. После чего ещё раз нахально осклабился и хотел было уйти, но его остановил издевательский голос Дмитрия.

— Рановато пришел, убогий. Вот поедим, тогда и подберешь, что останется.

— Что?!

— Да ты ещё и глухой?

— Ах ты, купчишка, да я тебя…

— Пошел вон!

Разъяренный офицер сначала побледнел, затем покраснел, машинально схватился за левый бок, но, не обнаружив сабли, смешался, а пока он терял время, появилось новое действующее лицо — невысокий господин, раскрасневшийся от мороза, во фраке и с орденом святого Станислава на шейной ленте.

— Великодушно прошу простить за опоздание, господа, раньше никак не получилось! — улыбаясь сказал Путилов, приглаживая немного растрепавшиеся виски.

— Штрафную Его Превосходительству! — обрадовался его приходу Барановский.

— С удовольствием! — не стал отказываться фабрикант и вопросительно посмотрел на гусара.

— Корнет уже уходит, — пояснил инженер.

Появление хоть и статского, но все-таки генерала, вернуло Бриллинга в реальность. Затевать ссору при столь высокопоставленном лице было глупо, а потому он поспешил откланяться:

— Честь имею, господа, — звякнул шпорами офицер, не забыв добавить со значением: — Надеюсь, мы ещё встретимся!

Будищев в ответ только помахал ему рукой, дескать, ступай, пока не наваляли, но, поскольку все были заняты Путиловым, это мало кто заметил.

— Я только что от Великого князя Константина Николаевича, — рассказывал Николай Иванович. — До него дошли слухи о вашем изобретении, и, полагаю, вас обоих скоро ждет аудиенция у Его Императорского Высочества.

— Прекрасная новость! — с воодушевлением воскликнул инженер.

— Точно в кондукторы произведут, — буркнул Дмитрий.

— Очень жалею, что не успел на ваш доклад, — продолжал Путилов. — Вы, Дмитрий Николаевич обладаете живым и образным языком, особенно, когда не употребляете ваших словечек.

— Каких словечек? — переспросил сидящий рядом с ним ректор университета. — Сегодня господин Будищев ничего такого говорил!

— Ну и зря, — захохотал фабрикант. — Иногда и профессуре не худо узнать на каком языке разговаривают мастеровые!

— Вон вы про что. Нет, это, пожалуй, лишнее. И если многоуважаемый господин изобретатель сумеет и впредь обходиться без них, то я бы предложил ему прочитать несколько лекций на нашем факультете.

— Что?! — изумился Дмитрий, настолько дикой ему показалась эта мысль.

— Отчего же нет? Язык у вас, как совершенно справедливо отметил Николай Иванович, весьма живой и образный. Фантазия тоже богатая. Я полагаю, студентам было бы полезно услышать ваши идеи о перспективах развития гальванического дела. Я, разумеется, имею в виду техническую сторону дела.

— А какую же ещё?

— Видите ли, — помялся ученый муж, тщательно подбирая слова, — некоторые лекторы, говоря о будущем, пытаются декларировать идеи о неких новациях в государственном и социальном устройстве общества…

— Пропаганду ведут? — назвал вещи своими именами Будищев.

— Можно сказать и так. Но вы, надеюсь, не принадлежите к их числу?

— Нет. Но могу рассказать вашим студентам о службе нижних чинов в армии, чтобы знали куда попадают неблагонадежные…

— Это тоже лишнее! — решительно отказался ректор и вопросительно взглянул на своего собеседника. — Ну как?

— Спасибо, конечно, но какой из меня лектор…

— Пятьдесят рублей за час!

— Твою…

— Что, простите?

— Согласен!

— Тогда предлагаю тост. За новое слово в науке!

Предложение было принято как нельзя более своевременно, поскольку официант подал, наконец, французский суп-пюре с гренками, под который благовоспитанным господам не грех и водочки. Гости оживились и снова стали поздравлять компаньонов с удачным дебютом, делать комплименты дамам, одновременно отдавая должное искусству поваров. За первой переменой блюд последовала вторая, затем третья, за ними было сладкое…

В общем, праздник удался.

— Зачем ты так с этим корнетом? — устало спросил Барановский, когда они покидали ресторан. — Он же ещё мальчишка. Очевидно, фант проиграл, вот и…

— Да на здоровье! — ухмыльнулся компаньон.

— Но дело может кончиться дуэлью!

— С бывшим унтером?

— Действительно, — озадачился инженер. — Но, в любом случае, хотелось бы избежать скандала.

— Ой, да ладно тебе. Он же лыка не вязал. Завтра проспится и не вспомнит, где куролесил.

— Ты думаешь?

— Что я офицерье в подпитом состоянии не видел?

— Надеюсь, ты прав.

— Да чёрт с ним! Лучше скажи, про лекции они серьезно? Я же…

— А что тебя удивляет? У меня тоже нет диплома, но перед студентами я выступал не раз.

— Ты — другое дело, дворянин и всё такое. Да у тебя папа — профессор!

— А тебя Путилов похвалил.

— И что?

— Боже, как ты всё-таки наивен иногда! — рассмеялся Барановский. — Николай Иванович рассказал, что был у великого князя, к которому не всякого генерала пустят, после чего тут же сделал комплимент тебе, именно как рассказчику и, в некотором роде, популяризатору.

— Однако!

— А ты как думал?

— Надо бы как-то отблагодарить.

— За подряд на паровозы, который получил его завод? Ладно, нам всем пора домой. Сажай своих красавиц в сани, пока не замерзли.

Предложение было на редкость своевременным, поскольку спутницы Будищева были готовы. Обе девушки выглядели обворожительно в зимних шубках, а их сияющие глаза могли свести с ума кого угодно. Правда в глазах Геси иногда мелькало какое-то беспокойство, но она упорно гнала его прочь. Слишком уж много событий произошло сегодня и их следовало хорошенько обдумать.

Стеша же просто безмятежно улыбалась. Она и без того знала, что Дмитрий самый умный и добрый. И если захочет, то достанет даже звезду с неба. А сегодня об этом узнали и все остальные.


Когда-то в этом каземате стояла пушка, которой так и не довелось выстрелить по врагу, хотя жерло грозно выглядывало в амбразуру. Увы, оборонительного значения Петропавловская крепость давно не имела, превратившись из военного форпоста в узилище для инакомыслящих. Поэтому орудие давно убрали, амбразуру забрали толстой решеткой и теперь там сидел заключенный. Когда-то он был молод и даже красив, имел мечты, стремления. Боже, как давно это было! Полгода назад…

Звякнула железом о железо крышка глазка, и чей-то равнодушный взгляд скользнула по сгорбившейся фигуре арестанта. Тот, погруженный в какую-то невероятную апатию, даже не пошевелился в ответ. Затем раздался противный скрип давно не смазанных петель, и отворилась дверь.

— На выход, — нечеловечески равнодушным голосом велел хожалый.

На самом деле, это было не рядовым событием. Обычно тюремщики не разговаривали со своими узниками, и единственный с кем заключенный общался после суда, был священник. Впрочем, общением это было назвать трудно. Седой благообразный батюшка накрыл его епитрахилей и вопросил о грехах. Затем, не дождавшись ответа, сокрушенно покачал головой и, перекрестив на прощание, вышел вон. Поднявшись на разом одеревеневших ногах, отказавшийся от исповеди преступник, с трудом шел по коридору. Его ждала виселица.

Было время, когда он даже мечтал о таком конце, воображая, что это будет прекрасный светлый день, а у его эшафота будет стоять с цветами всё прогрессивное человечество, восхищенное его подвигом. Увы, вместо этого было раннее утро, пустой двор, равнодушные лица палача, конвоиров, прокурора и доктора, который должен будет засвидетельствовать смерть.

— Вы слышите меня? — донесся до приговоренного чей-то голос.

— Д-да, — едва шевеля помертвевшими губами, ответил он.

— Вы — Григорий Назимов?

— К-когда-то меня так звали.

— Вы осуждены за убийство великого князя Алексея Александровича?

— Да, — еле слышно отозвался узник, но видимо расспросы разбудили в нём любопытство и в глазах проявился огонек интереса. — Зачем вы спрашиваете?

— Я знаю, что это были не вы.

— Откуда?

— Это не важно. Просто скажите мне, кто это был?

— Это был я!

— Лжете! Облегчите душу перед смертью, скажите мне, это был…

— Слушайте, вы, — с необыкновенным ожесточением воскликнул Назимов. — Это был я! Я один! Запомните!

Но жандармский офицер продолжал стоять рядом, не обращая внимания на приступ ярости у приговоренного, и когда тот стих, снова задал вопрос:

— Это был Будищев?

— Что?! Да… то есть, нет… зачем вы меня мучаете?

— Скажите только одно слово.

— И что, — почти плача спросил Григорий, — меня не казнят?

— Нет, — не стал кривить душой штабс-капитан. — Вас повесят, таков приговор.

— Тогда зачем это всё?

— Разве вы не хотите остаться неотомщенным?

— Я уже отомстил за весь угнетенный народ…

— Бросьте. Алексей Александрович не сделал никому зла, не занимал важных постов. Не было никакого смысла убивать его.

— Всё равно.

— Хочешь сдохнуть за чужое преступление? — разозлился жандарм. — Ну и чёрт с тобой. Конвой, ведите его!

Вскоре осужденный оказался на эшафоте, после чего ему зачитали приговор. Назимов остался безучастным. И даже когда ему надели на голову мешок, он стоял так, будто происходящее никак его не касалось. И лишь ощутив на шее петлю, он дернулся и что-то промычал, но было поздно. Люк под ногами открылся и бесформенная фигура в сером халате скользнула вниз.

— Плохо Прошка казнит, — вздохнул врач.

— Что?!

— Я говорю, что люк надобно открывать резко, а веревку делать подлиннее, — охотно пояснил эскулап. — Тогда шея под тяжестью тела ломается, и смерть происходит быстро. А теперь придется ждать.

Но палач, которого доктор назвал Прошкой, видимо и сам понял, что совершил оплошку, а потому повис на теле приговоренного, обхватив его руками и ногами.

— Не извольте сомневаться, Ваше Благородие, — приговаривал он, с какой-то сладострастностью чувствуя конвульсии. — Чичас дойдет, болезный.

— Вот подлец! — ругнулся врач и с сочувствием посмотрел на офицера. — Вам, Вельбицкий, видимо, непривычны такие зрелища?

— Не то чтобы, — поморщился штабс-капитан. — Смерть я повидал…

— Нет, батенька, это вам не война. Тут совсем иной склад характера надобен. И чего вас только с Харькова сюда принесло?

— Ситуация сложная. Вызвали всех кого только можно.

— Это да, — вздохнул доктор и показал на казненного. — А ведь всё он! Показал, мерзавец, что и из револьвера убить можно-с!

Это было правдой. Если после неудачного покушения Соловьева террористы переключились было на взрывчатку, делая в подпольных мастерских адские машинки из динамита, то удачный выстрел Назимова заставил их снова вернуться к огнестрельному оружию. За каких-то полгода случилось сразу несколько покушений стоивших жизни трем высокопоставленным жандармам, и только главная мишень террористов — император Александр II оставался пока не уязвимым. Но стрельба не утихала. Ведь одна верная пуля, может решить все беды России…


Графиня Блудова никогда не вела слишком уж бурную светскую жизнь, но были в ней и блистательные приемы, и великолепные балы, и многое другое, что тешит самолюбие в молодости, но по прошествии времени уже не кажется таким важным. Что эти мимолетные радости, по сравнению с вечностью? Однако успеху своего племянника старушка искренне обрадовалась, тем более что и сама была к нему причастна.

— Так ты, mignon neveu, [34] говоришь, что будешь выступать с лекциями?

— По крайней мере, я получил такое предложение. Если честно, сам в шоке. Я ведь не очень образован.

— Пустые опасения, мой друг. Да, есть много вещей, о которых ты не имеешь порядочных понятий, но тебя ведь не зовут преподавать французскую грамматику?

— Слава Богу, нет, — усмехнулся Будищев.

— Напрасно смеешься. Я помню времена, когда гувернерами и учителями становились совершенно пустые люди, ничего не знающие и не умеющие, а их воспитанники потом становились сенаторами и министрами.

— Да. Вы мне об этом рассказывали.

— О, я о многом могла бы тебе поведать, но, боюсь, уже не успею. Старость.

— Не говорите так. Вы ещё о-го-го!

— Оставь эту неуклюжую лесть. Не знаю, какой ты ученый-изобретатель, но придворный бы из тебя точно не получился.

— Да какой я ученый! Так, кустарь-одиночка.

— Скромность — это похвальное качество. Однако совсем не то, что поможет тебе вернуть титул.

— Полно тетушка. Какой ещё титул?

— Графский, мой дорогой. Тот, который заслужил верной службой государю твой дед и теперь носит отец.

— Вадим Дмитриевич и слышать обо мне не хочет.

— Сам виноват. Уж больно слава о тебе худая!

— Какая есть.

— Глупости! Над репутацией, как и над образованием надобно трудиться, тогда и слава будет добрая.

— И что же делать?

— Рано ты из армии ушел. Дослужиться бы тебе до офицерского чина… знаю-знаю, мастерских бы ты своих не открыл, и лекции тебя читать в университет не позвали бы, но все одно, человек без чина, всё одно, что вовсе не человек! И даже манифест 1762 года [35] мало что изменил в этом.

— Ничего, вот стану купцом первой гильдии, пожертвую пару тысяч на благотворительность, получу орден…

— Замолчи немедленно, гадкий мальчишка! Разве можно так говорить о пожертвованиях на благое дело? Разве благотворительность измеряется деньгами или орденами? Жертвовать надо от чистого сердца!

— Простите, тетушка, я, кажется, и впрямь ляпнул что-то не то.

— Вот именно, ляпнул! Хотя, что ещё ждать от вашего поколения?

— Ну не сердитесь, — умильно улыбнулся Дмитрий.

— Вот разбойник, — не удержалась от ответной улыбки графиня. — И почему я тебя терплю?

— Любите, наверное.

— Ладно, говори, зачем пришел?

— Да, в общем, не знаю даже как сказать…

— Говори как есть. Если смогу, помогу!

— Не в этом дело. Вы и так мне очень помогли, а я не знаю, как вас отблагодарить. Может быть, есть какое-то дело, какое вы не можете никому поручить?

— О чем это ты?

— Не знаю. Просто денег у вас и без меня много. Новомодные гальванические игрушки вы не любите. Но что-то же вам нужно?

— Послушай, mon chéri. [36] Я знаю, как ты ведешь дела. У тебя работают мальчишки, которых ты обучаешь ремеслу, кормишь их, одеваешь. Поверь, в моих глазах это дорогого стоит. Ещё есть та девочка — Стеша. Признаюсь, я поначалу подозревала дурное в твоих намерениях, но тем радостней мне было осознавать, что ошиблась на твой счет. А ещё мне приятно думать, что ты — хороший человек, способный на добрые дела и сострадание к ближнему. Хочешь оказать мне услугу? Это немного странно, но обещаю, если у меня будет надобность в каком-то щекотливом деле, я тебе сообщу. А теперь ступай, я устала.

Услышав это, Будищев почтительно попрощался с графиней и отправился к себе. Странное дело. Ему было совершенно наплевать на человека, которого ошибочно считали его отцом, и вообще, на все семейство Блудовых. Но вот Антонина Дмитриевна ему нравилась. Было в этой пожилой, склонной к мистике и любящей литературу барыне что-то очень симпатичное. А ещё, среди всех его многочисленных недостатков не было неблагодарности.

Глава 8

День выдался на редкость погожим, на небе ни облачка, и не по-зимнему ласковое солнышко ненадолго отогрело своими лучами замерзшие окна. Но ближе к вечеру опять поднялся ветер, солнце ушло за горизонт и на улицах Петербурга снова стало промозгло и зябко. Впрочем, это нисколько не мешало бурной светской жизни северной столицы. Балы сменялись зваными вечерами, за театральными представлениями следовали премьеры оперы или балета. Гвардейские офицеры устраивали пирушки, богатые господа катали на санях, запряженных рысаками, барышень. Ресторации ломились от разодетой публики, азартно и яростно предающейся увеселению.

На этом фоне в Мраморном дворце царили тишина и спокойствие. Тяжелые гардины на окнах были опущены, комнаты и коридоры скупо освещались свечами, а проводивший двух посетителей в знаменную залу слуга, будто растворился за тяжелой портьерой.

— Что-то тихо, как на погосте, — вполголоса буркнул своему спутнику Будищев, но в тишине эти слова прозвучали неприятно громко, заставив того вздрогнуть.

— Ну и сравнение, — поежился Барановский, внутренне согласный со своим компаньоном.

— Долго нас будут ещё мурыжить?

— Не думаю, — неуверенно отозвался инженер.

В этот момент из темноты материализовался давешний слуга и с чопорным поклоном объявил: — Его Императорское Высочество ждет вас!

В отличие о прочих помещений, в кабинете великого князя было светло от люстр, что позволяло в мельчайших подробностях рассмотреть его убранство. Стены и сводчатый потолок были полностью отделаны панелями хвойных пород, напротив окон находился изразцовый камин на витых чугунных ножках. Невысокие шкафы уставлены книгами, моделями кораблей и какими-то редкостями из заморских стран, очевидно, сувенирами. Над ними висело несколько картин, в основном, морских пейзажей и портретов. Кто были эти люди, Будищев не знал, но один из них определенно напоминал молодого Петра I.

Константин Николаевич встретил их сидя за письменным столом в простом темно-зеленом форменном сюртуке с генерал-адъютантским аксельбантом и орденом Святого Георгия, полученным ещё за Венгерский поход 1848 года. Перед генерал-адмиралом высилась стопка бумаг, исписанных каллиграфическим почерком, которые тот бегло просматривал, иногда делая на полях пометки карандашом.

— Здравствуйте, господа, — ровным голосом поприветствовал он вошедших и, отложив в сторону свою работу, устремил на них внимательный взгляд усталых глаз. — Я слышал много лестного о ваших последних изобретениях. Говорят, это настоящий переворот в науке.

— Мы счастливы, что наши скромные труды стали известны Вашему Императорскому Высочеству, — прочувствовано ответил Барановский, а стоящий рядом с ним навытяжку Будищев ограничился почтительным поклоном.

— Сообщения о вашем открытии перепечатаны всеми ведущими научными изданиями Европы.

— И Северо-Американских штатов, — поспешил добавить педантичный инженер.

— Что же, весьма отрадно, что наше Отечество будет славно не только воинскими подвигами своих сынов, но ещё и научными открытиями. Я уже докладывал об этом Его Величеству и тот был весьма обрадован последним обстоятельством. Полагаю, что скоро вы оба будете отмечены монаршей милостью.

— Лучшая награда для нас — благосклонное внимание государя!

— Это похвально. Однако одним вниманием сыт не будешь, и если у вас есть просьбы, то я, в меру своих возможностей, готов посодействовать.

— Ваше Императорское Высочество, — отозвался Барановский. — Внедрение всякого рода новшеств, часто тормозится неготовностью к ним людей, чьей обязанностью будет эти новшества внедрять. Кроме того, эксплуатация новых приборов может выявить проблемы, не совсем очевидные при создании. И чтобы избежать подобного, мой компаньон — Дмитрий Будищев изъявил желание поступить на службу, чтобы, так сказать, держать руку на пульсе и устранять неполадки немедля по их появлению.

— Я слышал, что он не всегда так немногословен, — усмехнулся великий князь и испытующе посмотрел на скромно помалкивающего до сих пор Дмитрия.

— Так точно, Ваше Императорское Высочество! — ещё больше вытянулся тот.

— Что же теперь молчите?

Бывший унтер немного помялся, видимо, подбирая слова, а затем вздохнул и начал обстоятельно отвечать:

— Владимир Степанович, всё верно сказал. Что пулемет, что радио для нас в новинку и случиться может всякое. Так что лучше быть наготове, а то из-за какого-нибудь пустяка всё насмарку пойдет. Обидно будет, если нас иностранцы обойдут.

— Боитесь потерять прибыль?

— Нет, Ваше Императорское высочество. Свои деньги я и так заработаю. Не нынче, так завтра, не завтра, так послезавтра.

— А вы самоуверенны! — Усмехнулся генерал-адмирал, и скосил взгляд в лежащий перед ним листок. — Оформили патенты в Англии и Франции?

— А также в Германии и Австро-Венгрии, — почтительно добавил Барановский.

— А в Америке?

— Заявку послали, но подтверждение ещё не получили. Но поскольку публикации в прессе есть, то вопроса о первенстве не возникнет.

— Наши чиновники тоже никак не отелятся, — вставил Будищев.

— Знакомо, — скупо улыбнулся Константин. — Но этих господ я, пожалуй, сумею поторопить.

— Благодарю, Ваше Императорское Высочество.

— Не за что. Давайте, лучше поговорим о вашей службе. Откровенно говоря, я в некотором затруднении. Вы — талантливый изобретатель и принять вас на службу нижним чином мне кажется не разумным. Но и для производства в офицеры оснований нет. По крайней мере, пока.

— Я, Ваше Императорское Высочество, не ради чина. Хотя, не откажусь, конечно.

— Мне известны ваши обстоятельства. Более того, я вам вполне сочувствую и готов со своей стороны оказать протекцию. Насколько я помню, вы дослужились до унтера?

— Военного времени.

— Что, простите?

— Видите ли, Ваше Императорское Высочество, — пожал плечами Будищев, — унтера, как и офицеры, разные бывают. Одни в мирное время хороши, чтобы солдат учить строем ходить и начальство глазами есть. Другие на войне, когда вокруг пули свистят и не до шагистики. Вот я как раз из вторых. Пока шли бои меня терпели, но не более того.

— Весьма верное наблюдение, — кивнул великий князь. — Но, как говорится, «всякий может принести пользу, будучи употребленным на своем месте» [37]. Подавайте прошение, а место я вам подыщу.

— И какое? — с невинным видом поинтересовался Дмитрий, заставив тем самым обмереть своего спутника.

— При минных офицерских классах, — даже ухом не повел на подобную непочтительность глава русского флота. — Вольноопределяющимся второго разряда с сохранением унтер-офицерского звания. Вы ведь оставили службу по болезни?

— Так точно, Ваше Императорское Высочество!

— Ну и как здоровье, поправили? — в голосе генерал-адмирала мелькнули иронические нотки.

— Вот просто чувствую в себе прилив сил! — выкатив грудь, отвечал бывший унтер с той же интонацией.

— Прекрасно. Добавлю, что самое много, через два года, а скорее всего, гораздо ранее, вы будете допущены к экзамену на офицерский чин, а там как пожелаете. Хотите — служите, хотите, на вольные хлеба!

Договорив, великий князь поднялся со своего места и протянул руку сначала облегченно вздохнувшему Барановскому, а затем с некоторой заминкой и Будищеву.

— Надеюсь, скоро увидеть вас офицером! Не подведите меня.

— Не подведу, Ваше Императорское Высочество!

После этого компаньоны поспешили откланяться. Как выразился впоследствии Дмитрий, «пока ветер без сучков». Главное было сделано. Славящийся своим либерализмом Константин Николаевич пообещал им поддержку, а пустомелей генерал-адмирал в отличие от многих своих родственников не был. Правда, в чем конкретно может выразиться эта поддержка, Дмитрий так до конца и не уяснил.

— Не беспокойся, — поспешил развеять его сомнения Барановский. — Считай, что флотские заказы уже у нас в кармане.

— Твои бы слова, да Богу в уши.

— Не будем беспокоить Господа по пустякам. Да и у нас есть более насущные проблемы. Ты уверен, что выдержишь экзамен за реальное училище?

— Да хоть в семинарию.

— Напрасно иронизируешь. Семинария, особенно учительская, тут не подойдет. Для поступления на флот нужен хотя бы второй разряд, а выпускники семинарий идут по третьему. Лучше бы, конечно, гимназию, но древние языки тебе так быстро в требуемом объеме не усвоить. Так что только реальное. Хорошо хоть директор сего богоугодного заведения присутствовал на демонстрации радио в университете и настроен вполне благожелательно. Полагаю, он сможет убедить экзаменаторов обойтись без излишней придирчивости.

— А может ему тупо денег зарядить?

— Хорошо хоть не в табло, — усмехнулся потихоньку привыкающий к манере выражаться своего товарища Барановский.

— А что, так можно?

— Категорически не рекомендую!

— Шучу-шучу. Мне, теперь предстоит очередной раз одеть погоны, минимум, года на два. Вот и юморю напоследок.

— Не все так печально. Если я всё правильно понял, служить ты будешь при минных классах, где уже успел хорошо себя зарекомендовать. Жить на частной квартире, а не в казарме, и иметь самые необременительные обязанности.

— Мягко стелешь…

— Это ещё не всё. Слава о твоем изобретении скоро разлетится по всему свету, и почти наверняка ты скоро станешь почетным членом иностранных академий. Это наше начальство не сможет проигнорировать, а посему тебя и здесь наградят. Как минимум, Станиславом или даже Анной в петлицу. [38] Держать кавалера в нижних чинах, помяни мое слово, не станут, и ты скоро оденешь эполеты прапорщика, или даже гардемарина. Именно поэтому, мы так спешим с зачислением тебя на службу.

— В смысле, «гардемарина», — удивился Дмитрий, — меня что, в морской корпус примут? Божезбавь!

— Нет, ты не понял. Гардемарин во флоте — обычный строевой чин, тринадцатого класса [39]. В сущности, тот же прапорщик, но с куда более блестящими перспективами.

— Без разницы. Я флотскую карьеру делать не собираюсь.

— Это как знаешь, однако, разницу между отставным мичманом и отставным подпоручиком по адмиралтейству понимают многие.

Так за беседой они добрались до набережной, где взяли извозчика и продолжили беседу.

— Ты знаешь, — доверительно шепнул компаньону Владимир Степанович, — а с тем гусаром, даже удачно вышло.

— Каким гусаром?

— Ну, помнишь, в ресторане.

— И что с ним?

— Да с ним ничего особенного. Но ты знаешь, кто состоит шефом у царскосельских гусар?

— Не помню, кажется, цесаревич…

— Вот-вот, а Константин Николаевич с ним не слишком ладит. Вероятно поэтому, ему очень понравилось, как ловко ты отбрил мальчишку корнета.

— Он что, в курсе?

— Конечно. И эта одна из причин его к тебе расположения.

— А что об этом наш думает будущий царь?

— Не беспокойся. Проступок совершил Бриллинг, ему и нести ответственность. Собственно, уже.

— В смысле?

— Офицерское собрание лейб-гвардии гусарского полка отказало корнету Бриллингу в чести.

— Что это значит?

— Одно из двух, либо в отставку, либо перевод в армию.

— Кстати, а ты откуда это все знаешь?

— Так ведь у меня брат служит в желтых кирасирах [40]. К слову, тяжелая кавалерия всегда немного в контрах с лёгкой, а потому они тоже довольны афронту гусар. Никогда бы не подумал, что это глупое происшествие сможет иметь подобные последствия.

— Беда за бедой, — крутнул головой Будищев, — купили быка, а он… с бородой… [41]

— Всё хорошо, что хорошо кончается.

— Притормози, любезный, — крикнул кучеру Дмитрий и, обернувшись к инженеру сказал: — Знаешь, Владимир Степанович, я, пожалуй, лучше пройдусь. Как-то слишком много на меня сегодня навалилось. Да и отсюда нам не больно-то по пути.

— Как скажешь.

Дальнейший путь Будищев проделал пешком, размышляя о последних событиях, и, вероятно, потому не сразу обратил внимание на непонятно зачем появившийся в их переулке воз с сеном, вокруг которого мялись три подозрительных личности. Один, впрочем, выглядел как простой возчик, но двое других были слишком хорошо одеты, чтобы якшаться с простонародьем, но они, тем не менее, что-то оживленно обсуждали. Однако всё это Дмитрий припомнил позже, а пока он просто равнодушно миновал странную троицу, направляясь к своему двору. Тут за его спиной раздался какой-то шорох, что-то тяжелое стукнуло по голове, и все вокруг погрузилось в темноту. Последнее что успел сделать бывший унтер, прежде чем потерял сознание, это, резко развернувшись, махнуть тростью, когда-то подаренной ему Гесей.

Очнувшись, он некоторое время не шевелился, прислушиваясь к звукам и запаху сена. Похоже, его куда-то везли, присыпав для маскировки сушеной травой. Руки были связаны за спиной, но по ощущениям, не слишком крепко. Видимо злоумышленники торопились, а может быть понадеялись на силу удара. Рот тоже не заткнули, но подавать голос было опасно. Если помощь не придет быстро, бандиты тут же исправят свою оплошность и тогда будет ещё хуже.

Кто это может быть? — напряженно размышлял Дмитрий, судорожно напрягая и отпуская руки, пытаясь ослабить путы. — Полиция или жандармы не стали бы прибегать к подобному маскараду. Они действуют просто и грубо. Наряд полиции, объявление об аресте, карета для заключенных, участок или тюремный замок.

Грабители? Тоже вряд ли. В их доме, для лиц, промышляющих разбоем, куда больше интересных целей, чем простой владелец мастерской. Да и не стали бы они его никуда везти. Просто стукнули бы, сняли шубу, вытащили кошелёк, да и были таковы. Похищения с целью выкупа ещё не вошли в моду. «Может внедрить?» — зло подумал Будищев, почувствовав, что узел поддается. Шубу с него, кстати, сняли, да и бумажник во внутреннем кармане не ощущался. Зато очень хорошо чувствовался собачий холод, постепенно пробиравший до костей.

Революционеры? Может быть. Он им крепко насолил в свое время. Целую ячейку фактически разгромил. Гесю увел. Назимова недавно повесили. Остальные вынуждены прятаться. Правда, эта публика тоже не склонна к похищениям. Они, скорее бы, приготовили ведро «гремучего студня» [42] да и взорвали бы ко всем чертям их дом вместе с правыми и виноватыми. Такая вот публика — никого и ничего им не жалко ради торжества справедливости.

Тем временем воз въехал в какой-то двор и остановился. Похоже, дорога подошла к концу и сейчас всё, так или иначе, прояснится. Вплоть до летального исхода.

— Что так долго? — спросил совсем рядом простуженный голос.

— Долго ждали пока энтот нагуляется…

— Никодим, где?

— Вон, лежит. Зашиб его купчина своей палочкой. С виду тростинка, а вдарил, будто конь копытом! Да живой он, живой…

— Что по-тихому не смогли?

— Да обошлось всё! Просто резвый оказался гад.

— Ничто, — со стоном отозвался тот, которого назвали Никодимом, слезая на землю. Всю шкуру аспиду спущу с живого.

— Годи! — одернул его Простуженный. — Их Благородие велел только посечь, да и отпустить с богом. Нам за смертоубийство не плачено.

— Ничего, я и за бесплатно готовый…

— Не смей, я сказал!

Ситуация начала проясняться, хотя и не до конца. Какому такому «благородию» он успел настолько мозоли оттоптать? Додумать эту мысль до конца не получилось, поскольку похитители разворошили сено и выволокли свою добычу на свет Божий, или точнее, в вечернюю тьму.

— Он у вас случаем не помер? — обеспокоился главарь.

— Чего ему сделается! — огрызнулся возчик. — Здоровый чертяка, разве что сомлел маленько.

— Ладно, тащите его на конюшню, там разберемся.

Два бандита подхватили, продолжавшего притворятся бесчувственным Дмитрия, и довольно бесцеремонно потащили его внутрь ближайшего строения, где бросили в углу на охапку прелой соломы, после чего пнув на прощание, вышли вон.

Почувствовав, что остался один Будищев в последний раз напряг руки и, матерясь про себя от боли, освободил-таки руки. Вокруг было темно, пахло конским навозом, сеном и ещё какой-то гадостью. Растирая по очереди запястья, бывший унтер пытался вернуть рукам подвижность и одновременно напряженно вглядывался в темноту, пытаясь найти возможность улизнуть или хоть какое-нибудь оружие. Увы, ни того, ни другого не обнаруживалось, зато послышался шум шагов возвращавшихся похитителей. Пришлось возвращаться на прежнее место и притворяться всё ещё связанным.

Злоумышленники принесли с собой горящий факел, неровный свет от которого осветил место будущей трагедии. Помещение и впрямь оказалось конюшней, правда, денники были пусты. Посреди прохода стояла широкая скамья с ременными петлями на ножках, очевидно предназначенных для рук несчастных, подвергаемых истязанию. А ещё совсем недалеко от лежавшего Будищева в копну сена были воткнуты самые настоящие вилы.

— Ну что, ваше степенство, — осклабился сиплый, — очухался? Ярема, пхни его в бок, чтобы не придуривался.

Возчик с удовольствием исполнил поручение, но, к счастью, на его ногах были валенки, и сильного удара не получилось. Тем не менее, Будищев мысленно добавил и этот пункт в накопившийся у него список претензий.

— Зарвался ты, купец, — продолжал разглагольствовать атаман. — Хамить начал важным господам…

— Помилосердствуйте, — дрожа всем телом, простонал бывший унтер. — Деньги, часы, всё возьмите, только не убивайте!

— Ишь как заговорил, — ухмыльнулся Простуженный. — Да были бы у тебя там хучь деньги, а то так. Мелочевка всякая. Красненькая, да два трояка с мелочью.

— Да как же это! — возмущенно воскликнул Будищев и даже перестал дрожать, не смотря на холод. — Что я вам нищеброд какой? Там две катеньки было и четвертной!

— Скрысятничали? — изумленно воскликнул главарь, недобро посмотрев на подельников, в особенности на Никодима.

— Да ты что, Карп! — не на шутку испугался тот. — Да врёт он всё, вот тебе крест!

— Там ещё кольцо с бриллиантом потайном отделении было, — поспешил добавить масло в огонь Дмитрий.

— Да что же ты делаешь, окаянный! — даже взвизгнул от явной несправедливости обвинений бандит. — Не было там никакого потайного кольца!

— Годи! — властно прервал его Карп и испытующе посмотрел на жертву. — Где, говоришь, потайное отделение?

— Так в бумажнике!

— И впрямь, что-то тяжелое есть, — задумчиво пробормотал атаман, взвешивая добычу на руке. — А ведь чуть не выкинул от греха…

— За рычажок потяни, всё и откроется, — жалобно простонал Дмитрий, неуклюже поднимаясь на колени. — А меня отпусти, уж сделай милость. Век буду за тебя Бога…

Сиплый тем временем, в чаянии богатой добычи, нетерпеливо потянул за рычажок, внутри щелкнул хитроумный механизм и тут же раздался выстрел. К сожалению, ствол крохотного револьвера, интегрированного в бумажник, смотрел в другую сторону и никто из бандитов не пострадал, не говоря уж о том, что малокалиберная пулька вряд ли сумела бы нанести большой урон одетым в зимнюю одежду злоумышленникам. Но вот отвлечь их внимание от казавшегося совсем неопасным пленника он смог.

Услышав выстрел, Будищев резко вскочил и, налетев всем телом на возчика сбил того с ног. Затем, не теряя ни секунды, бросился к вилам и, подхватив их, строго по уставу изобразил «коротким коли» одному из похитителей. К несчастью вилы оказались деревянными и сломались в теле негодяя. Впрочем, тому оказалось достаточно, а всё ещё чумевшего от неожиданности Никодима, Дмитрий со всей силы огрел по голове оставшимся у него в руках держаком. Тот с треском сломался, но дело свое сделал и уже и так пострадавший бандит беззвучно свалился на грязный пол.

— Хитер! — с почтительный изумлением в голосе отозвался оставшийся один на один с недавней жертвой главарь, после чего неуловимым движением обнажил нож. — Даже жаль будет резать…

— Может, облегчишь душу перед смертью, — поинтересовался внимательно наблюдающий за каждым движением противника Будищев, — какое-такое «благородие» меня заказало? Ведь он тебя, как последнего лоха подставил!

— Как помирать будешь, скажу, — пообещал бандит и сделал выпад.

Лезвие пропороло воздух буквально в сантиметре от тела бывшего унтера, а в ответ тот с оттяжкой хлестнул Карпа по лицу, прочертив щепой глубокие царапины.

— Ах ты, гад! — взвился тот и, не помня себя от ярости, бросился вперед, страстно желая только одного — вцепиться в горло противника.

Это было ошибкой. Удар ноги обутой в щегольской ботинок пришелся в коленную чашечку бандита, затем последовала серия ударов кулаками в корпус, потом в челюсть, и поверженный атаман ушел в глубокий нокаут.

— Скажешь, — с трудом переведя дух, сказал Дмитрий. — Сейчас ты мне, паскуда, все расскажешь…

Впрочем, это был ещё не конец. Сбитый с ног в самом начале схватки возчик, быстро пришел в себя, и сначала хотел было кинуться на помощь своим подельникам. Однако, увидев, как ловко похищенный управился с теми, решил ретироваться, благо выход был недалеко и на четвереньках пополз к нему.

— Ты куда, сволочь? — искренне удивился купец, фабрикант и изобретатель в одном лице. — Я тебя разве отпускал?

Подобрав по пути свой многострадальный бумажник и бандитский нож, Будищев быстро догнал бандита и от души врезал ему ногой под ребра. Тулуп, разумеется, несколько смягчил последствия, но замерзший Дмитрий был рад возможности согреться и пинками загнал того назад.

— Помилуйте, Ваше Степенство, — выл Ярема, содрогаясь от ударов, но ни встать, ни сопротивляться не посмел.

— Если жить хочешь, вяжи своих сообщников!

— Как прикажете, — угодливо закивал тот. — Сейчас все сделаем в лучшем виде!

Сноровисто, будто всю свою прежнюю жизнь только и готовился к этому поручению, возчик сначала раздел, а затем привязал вожжами к столбу Карпа и Никодима, после чего стал рядом с ними, преданно глядя в глаза новому хозяину.

— Красавчик! — с непонятным выражением на лице покачал головой Будищев, натягивая на себя полушубок главаря.

— Сразу прикажете кнутом, или может быть поначалу розгами?

— Сначала, друг ситный, ты мне сам всё расскажешь, — остановил его рвение Дмитрий. — Кто вы такие, и с какого перепугу на меня напали?

— Да что вы, Ваше Степенство! — искренне изумился тот. — Неужто мы сами бы посмели, на такого важного господина руку поднять?

— И кто же вас надоумил?

— Дык, барин мой, — простодушно развел руками тот.

— И кто твой барин?

— Их благородие, господин гвардии корнет Бриллинг Евгений Иванович.

— Кто?!!

— Евгений Ивано…

— Этот гусар недоделанный?!!

— Грешно вам так говорить, — даже обиделся возчик. — Самый настоящий лейб-гусар. Царскосельский! Вот только исключили его из гвардии-с…

— И он на меня так за это обиделся, что приказал выпороть?!

— Этого, Ваше Степенство, я уж знать никак не могу! Это ваше господское дело.

— А эти тоже дворовые?

— Господь с вами! Нет, конечно. Кто этих варнаков в приличный дом пустит?

— А кто?

— Дык, разбойные людишки с Лиговки или ещё откуда. Вон тот, что вы вилами уходить изволили — Прошка — прежнего камердинера сынок. Беспутный человечишка, надо сказать, был. Но через него и вышли на этих душегубов… прикажете кнутом?

— Давай, — машинально согласился немного расслабившийся на свою беду Дмитрий.

Едва Ерема взялся за свое орудие, только что бессмысленные и по-собачьи преданные глаза хищно сверкнули. Резко развернувшись, он со свистом рассек воздух и почти уже обрушил ремень на Будищева, но тот уже сообразил, что что-то идет не так, и кувырком ушел в сторону, после чего несколько раз выстрелил из потайного револьвера в сторону бандита. А пока тот машинально пытался увернуться от них, вскочил и с силой возил в негодяя трофейный нож.

— Ловко, — похвалил разбитыми губами всё ещё привязанный к столбу Карп. — Я уж думал, он тебя подловит!

— Почти подловил, — не стал спорить Дмитрий.

— И бумажник у тебя хитрый.

— Не без того. Мне этот лопатник не первый раз жизнь спасает.

— Убьёшь?

— А ты бы оставил в живых?

— Купчишку может и оставил бы, — усмехнулся атаман. — А вот кабы знал, какой ты волчина… так может и связываться не стал бы.

— Рассказывай.

— А что тут ещё скажешь? Ярёма тебе всё истинно поведал, окромя того, что это он с нами якшался, а не Прошка.

— И вас точно Бриллинг нанял?

— А у тебя что, много врагов среди дворян?

— А ты не в Одессе, чтобы вопросом на вопрос отвечать. Говори, пока я тебя на ремни не порезал!

— Точно. Ярёма у них ещё с детских лет служит. И как волю объявили, не бросил.

— Но при всем при этом и с вами знается?

— Не без того, — ухмыльнулся бандит. — Мы по его наводке не один особняк обчистили.

— Ладно. Эта часть вашей совместной биографии меня не колышет. Лучше скажи, где Бриллинга искать?

— Так уехал!

— Куда?

— А мне почем знать? Вон Ярёму покойного расспроси, если сможешь.

— Тогда, получается, ты мне не нужен…


Когда Будищев, наконец-то, заявился домой, его встречали встревоженные мужские и заплаканные женские лица. Встревоженные долгим отсутствием Дмитрия, Сёмка с Фёдькой выбегали его встречать и даже каким-то чудом нашли на тротуаре сломанную трость. Геся, тут же опознавшая обломки, едва не забилась в истерике, так что поиски пришлось временно прекратить и отпаивать её валерьянкой. Стеша, напротив, не стала давать волю чувствам, а внутренне собралась, как могла, утешала свою старшую подругу, а на утро твердо собралась идти в полицию. Но тут на счастье отворилась дверь, и на пороге появился сам пропавший, распространяя вокруг себя явственный запах пороха.

— Митя, — прикусила губу от неожиданности девушка и в уголках её глаз в первый раз за ночь блеснула слезинка.

— Будищев, — простонала модистка, — на кого ты похож?!

Дмитрий с интересом взглянул в зеркало, оценил шубу в сене, кровоподтеки на лице и наливающиеся после удара по затылку синевой мешки под глазами и жизнерадостно ответил:

— Ну как, на кого? На тезку своего, Харатьяна.

— Чего? — округлил глаза Фёдор.

— Я говорю, вылитый гардемарин!

Глава 9

Всякому матросу хорошо известно, что нет на земле такой каторжной службы, как в Кронштадте. Места там мало, а начальства так много, что иной раз кажется, что и чихнуть негде, чтобы не попасть в какое-нибудь высокоблагородие или превосходительство. Хуже, наверное, только в арестантских ротах, но туда хоть по суду отправляют, а нас за что?

Летом хоть в плавание уйти можно, причем даже на несколько лет. Там, конечно, тоже не сахар, но все же воли побольше. Да и мир посмотреть можно, в кабаках заморских погулять на славу, чтобы даже черти в аду услыхали, каков есть русский моряк. А ещё говорят, что в жарких странах бабы, вот просто любого цвета, хочешь белые, хочешь желтые, хочешь красные, и даже черные как смоль. И-э-эх!

Но сейчас зима, корабли, не успевшие уйти в дальнее плавание, стоят вмерзшие в лед, а матросы маются в экипаже. Сидеть без дела им, конечно, никто не дает, каждый божий день или на работы, или на плац маршировать до упаду, чтобы не хуже, чем в гвардии носок тянули. Тьфу, пропасть! Впрочем, случаются и нижних чинов развлечения. И самое любимое, новичка обсмеять, а ещё лучше стрюцкого [43], но так, чтобы он даже и не понял, в чем дело.

Вот и сейчас несколько старослужащих заявились в казарму с недавно призванными матросами и устроили им смотр. То есть, построили болезных в проходе между нарами, и принялись шмонать их рундуки на предмет не положенного на царской службе, пока господин унтер с чудным наименованием «младший квартирмейстер» [44] с георгиевским крестом на мощной груди разъяснял новобранцам некоторые особенности флотского бытия.

Шмон, надо сказать, не задался. Ничего интересного в личных вещах «молодых» не обнаружилось, съестное если и было, давно кончилось, про водку и говорить нечего, не тот продукт, чтобы залеживался. Так что оставалось лишь покуражиться.

— Слухай мою команду! — рявкнул было унтер, предвкушая развлечение, но и тут случился облом.

— Смирно! — скомандовал дневальный, возвестив о приходе начальства.

Начальством оказался исполняющий обязанности командира роты лейтенант Нилов и какой-то юнкер с кондукторским басоном на погонах. [45]

— Здорово, матросы! — обратился к присутствующим прибывший лейтенант.

— Здрав желам, Вашбродию! — нестройным хором отозвались новобранцы.

— Нечипоренко, а ты что здесь делаешь? — строго блеснул глазами офицер.

— Так что, господин лейтенант, проверяю, нет ли какого беспорядка!

— Проверил?

— Так точно!

— И как?

— Всё в лучшем виде!

— Тогда можешь идти.

— Слушаюсь!

Получив приказ, унтер четко отдал честь и, повернувшись через левое плечо, отправился на выход, не забывая поглядывать, не смеется ли кто из молодых матросов, на свою дурную голову. Но те были слишком перепуганы, чтобы понять что произошло на их глазах, а потому лишь стояли навытяжку, бессмысленно уставившись в пространство.

— Ну вот, Дмитрий Николаевич, — кивнул своему спутнику Нилов. — Здесь располагается рота, к которой вы приписаны. Жить здесь вам, разумеется, не обязательно, разве что последует распоряжение о переводе на казарменное положение. Но вот на разводы, попрошу не опаздывать.

Будищев в ответ только чётко кивнул, дескать, понимаю, не маленький. Последние несколько дней прошли для него в сплошной суете. Сдача экзаменов, получение приказа о зачислении. Постройка мундира… Геся сразу заявила, что форму ему пошьет сама и не желает слушать на этот счет никаких возражений. Как и следовало ожидать, популярная питерская модистка более чем успешно справилась с этой задачей, и сейчас Дмитрий выглядел просто шикарно, о чем ему не преминул сообщить улыбающийся Нилов.

— У нас в морском корпусе эдакой красоты не было.

— Кто на что учился, Константин Дмитриевич, — пожал плечами новоиспеченный юнкер флота.

— Ладно, обустраивайтесь пока, — посерьезнел лейтенант. — А после обеда жду вас в минных классах.

— Слушаюсь, Ваше Благородие! — на этот раз строго по уставу ответил вытянувшийся Будищев.

— Вольно!

Дождавшись ухода офицера, Дмитрий окинул насмешливым взором, опасливо косящихся на него «молодых» и без особого интереса в голосе спросил:

— Ярославские есть?

Увы, земляков среди новобранцев не оказалось. Были Костромичи, Рязанцы, Москвичи, уроженцы Полтавской и Харьковской губерний, а также из иных мест.

— Ну и ладно, — махнул он рукой. — Мне без разницы.

Выбрав себе место, на случай объявления казарменного положения, Дмитрий развернулся и, не прощаясь, направился к выходу. Нужно было ещё обустроиться на квартире, поскольку жить здесь он не собирался.

Заметив уходящего юнкера, старослужащие понимающе переглянулись, но комментировать не стали. Всё ж таки он — будущий офицер, и им не ровня, а если окажется злопамятным, то неприятностей не оберешься. Но тот, неожиданно подошел к ним сам.

— Нечипоренко, ты, видать, разбогател, что не здороваешься? — насмешливо поинтересовался он у унтера.

— Не сподобил Господь покуда, господин кондуктор, — насторожился тот.

— Забыл, как на Дунае вместе турка подорвали?

— Погоди-ка, — округлил глаза моряк. — Так вы тот пехоцкий…

— Был в пехоте, стал во флоте, — парировал Дмитрий.

— И бантист, к тому же…

— Так, война. Стреляли кругом.

— Стреляете вы ловко, — согласился Нечипоренко и, повернувшись к приятелям, пояснил: — помните, я вам рассказывал? Вот это и есть тот самый пехоцкий, что мину нам починил, а потом с винтовки по башибузукам палил!

— Ну, здорово, что ли?

— Здравия желаю!

— А на флот каким побытом попали? — поинтересовался, блеснув золотым зубом, худощавый матрос первой статьи, с озорным взглядом.

— Гальванёром, — пояснил Дмитрий. — Буду в минных классах преподавать, да оборудование налаживать. Но, если честно, я первый день служу.

— Большое дело! — уважительно хмыкнул матрос. — Эдак, глядишь, года не пройдет, как гальюном [46] заведовать станете.

— Нет, зёма, — ухмыльнулся на подначку Будищев. — Если понадобится дерьмо разгребать, я тебя позову.

Ответом ему был громкий смех собравшихся, причем, сам шутник хохотал громче всех. Сообразив, что юнкер хоть и новичок, но на мякине его не проведешь, моряки сразу же прониклись к нему уважением. К тому же, полный бант георгиевских крестов явно указывал, что их обладатель человек не робкого десятка и цену себе знает. К тому же не заносчив, нижних чинов не сторонится, несмотря на то, что сам — будущий офицер.

Самого же Дмитрия неуклюжая попытка приколоться только позабавила. Морским жаргоном бывшего учащегося Рыбинского речного училища удивить было трудно, а сам он, в случае надобности, придумал бы что-нибудь позаковыристей… Хотя, один раз уже придумал. На спор. На третьем курсе, перед самой практикой. Правда, смеялись тогда все, а отчислили, со всеми вытекающими последствиями, только его.

Вообще, армию, службу, дисциплину и тому подобные «радости жизни» он всегда недолюбливал, но злодейка-судьба настойчиво пихала его в спину. Срочную, можно сказать, дважды отслужил, причем, оба раза на войне. Теперь вот снова по доброй воле шею в хомут сунул. Может быть, хоть в этот раз без горячих точек обойдется?

Обязанности в минном классе у него и впрямь были не очень обременительными. Обучал он в основном нижних чинов, делая упор на практику. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что многие господа-офицеры с интересом посещали его занятия, несмотря на то, что у тех были свои учителя с чинами и учеными степенями. Вероятно, молодых людей привлекала его слава изобретателя, а может, им было интересно послушать острого на язык юнкера, чтобы потом блеснуть среди однокашников каким-нибудь особенно ярким перлом.

— Ну что ты хватаешься, Карпов! — распекал он молодого матроса, под сдержанные смешки класса. — Опытный гальванёр даже жену сразу за обе груди не берёт, а ты…

— Виноват, господин юнкер, — сконфужено бормотал тот. — Вдарило так, что ажно искры из глаз посыпались…

— Сила искр из глаз прямо пропорциональна току, прошедшему сквозь электрика, и обратно пропорциональна количеству алкоголя в его крови… вы на хрена это записываете?

— Братцы, — в другой раз поучал он своих учеников гнусавым басом. — Поскольку в Писании ясно сказано «не убий», не надо включать рубильник не тобой выключенный. А если выключил сам, то будь добр, повесь на него табличку или хоть тряпку какую, дабы не вводить ближнего в искушение!

— Вам бы попом быть…

— Я хоть и не батюшка, но епитимию наложу, не возрадуетесь, сукины дети!

Иногда офицеры сами задавали вопросы:

— Дмитрий Николаевич, а как определить неисправность?

— Неисправности в гальванике, господин мичман, бывают двух видов: отсутствие контакта там, где он должен быть, и наличие там, где он совершенно не нужен!

— И как же отличить одну от другой?

— А вот об этом мы узнаем на следующем занятии.

— Вы в прошлый раз тоже так говорили.

— Не волнуйтесь, завтра я придумаю новую отговорку.

После занятий он возвращался к себе на Купеческую улицу, где снимал комнату с полным пансионом у Елизаветы Петровны Барской — бодрой ещё старушенции лет шестидесяти на вид. Сия почтенная дама была вдовой капитана первого ранга, пенсию получала самую незначительную, и чтобы свести концы с концами сдавала комнаты в наем молодым офицерам. Одним из соседей его был инженер-механик Павел Сутолмин — человек весьма серьезный, много занимавшийся самообразованием, а также посещавший разные собрания, где неравнодушные люди обсуждали судьбы отечества. Иногда он пытался увлечь за собой Будищева, но тот не проявил интереса к подобному времяпрепровождению.

— Знаешь, Паша, — без обиняков заявил ему Дмитрий, после первого такого визита. — Про «страдания народа», я больше вас всех вместе взятых знаю. А ещё знаю, что ни черта хорошего из этого не выйдет. Поэтому, извини, но дальше без меня.

— Что же, как знаешь, — кивнул Сутолмин. — Многие боятся выступить против тирании.

— Не надо разводить меня на слабо, — усмехнулся юнкер, многозначительно потрогав кресты на груди.

— Прости, пожалуйста, — смешался сосед. — Я вовсе не хотел тебя оскорбить. Просто…

— Не парься. Меня трудно обидеть, а ещё труднее убежать после этого.

— О, ты уже шутишь, значит, всё в порядке. Но, надеюсь, мне нет нужды говорить, что все, о чем ты узнал на нашем собрании должно остаться в тайне?

— Я себе не враг, — ответил Будищев и добавил со вздохом. — Ещё бы ваши забыли, что я там появлялся, совсем бы хорошо стало.

— О чем ты? — насторожился механик.

— Ты всерьез думаешь, что о вашем милом междусобойчике никто ничего не знает? Держу пари, что как только что-то случится, вас тут же прихлопнут жандармы.

— Почему ты так считаешь?

— А ты сам подумай.

— Прости, но ты говоришь загадками. Впрочем, я понял твою позицию, и, несмотря на несогласие, отношусь к ней с уважением.

— Вот и ладушки.

Других занятий в Кронштадте не было, часто выбираться в Петербург не получалось, но Дмитрий не скучал. Долгими зимними вечерами, он сидел за книгами, изучал развитие техники в окружающем его мире, старательно вспоминал то немногое, что сохранилось в его памяти из будущего, перенося это на бумагу. Например, свинцово-кислотный аккумулятор уже вполне себе существовал и даже достаточно широко применялся, поскольку его можно было перезаряжать. Но вот до того, чтобы выполнить пластины в виде решеток, в промежутках которых можно набить диоксид свинца, ещё никто не догадался. [47]

Быстро сделав необходимый эскиз, он отправил его почтой в Петербург Барановскому. Владимир Степанович, хоть и не слишком разбирался в гальванике, хорошо знал, что идеи у его компаньона стоящие, а потому поспешил с получением необходимых патентов.

Другой его разработкой стало электрическое освещение кораблей. В настоящее время в основном применялись масляные или пиронафтовые фонари [48], дающие мало света, коптящие и поглощающие необходимый для дыхания кислород. Дмитрий же, взяв за основу чертеж броненосца «Пётр Великий», набросал прямо на нём электрическую схему. По его задумке, три динамо-машины, расположенные в разных отсеках должны были питать внутреннее освещение, наружные ходовые и стояночные огни, а так же прожектора.

Что интересно, сами прожектора были давно известны и даже эпизодически применялись, как, например, боевые фонари Манжена во время осады пруссаками Парижа. Но вот на кораблях, они были редкостью. Возможно, дело было в недолговечных угольных лампах, но Будищев ещё в прошлом году предложил своему компаньону применять вместо угля тугоплавкий вольфрам. Впрочем, материал этот был довольно редок и дорог, а для освещения пока что вполне годились лампы Яблочкова с каолиновым стержнем или Лодыгина с угольным.

По мере работы вспоминались другие мелочи, о которых никто пока не имел ни малейшего понятия, вроде выключателей, стандартных патронов для ламп [49], влагозащищенных распределительных коробок. Да что там говорить, как рисовать сами электрические схемы тоже пока никто толком не знал, а Дмитрий, нанося на чертежи привычные ему символы, вряд ли понимал, что становится основоположником.

Другой заботой стали пулеметы. Как это обычно бывает, после окончания войны интерес к оружейным новинкам упал, и даже уже принятые на вооружение картечницы стали понемногу отправляться в арсеналы. Пользуясь случаем, Будищев постарался испытать все имевшиеся в наличии системы, благо таковых в Кронштадте нашлось немало. Гатлинги, Фартингтоны, Норденфельды и прочие митральезы были подвергнуты разборке с последующим вдумчивым изучением и выяснением сильных и слабых сторон. И хотя пострелять из них всех ему не удалось, составить достаточно квалифицированное мнение все же получилось. По всему выходило, что пулемет его конструкции наголову превосходил любую из стоящих на вооружении картечниц. Дело оставалось за малым — убедить в этом высокое начальство.

Пока что, флотом было закуплено четыре пулемета с гравитационными магазинами, и один с ленточным питанием неспешно проходил испытания. Иногда потихоньку набиравшего известность юнкера приглашали на показательные выступления, на которых он демонстрировал свое искусство, рисуя с помощью своей адской машины императорские вензеля на мишенях. Потом объяснял возможности своего оружия при отражении минных атак, или же, наоборот, при ведении таковых, когда плотный огонь может заставить замолчать вражеских стрелков. А ещё штурм, десант, абордаж, и везде по его словам, вооруженные пулеметами команды будут иметь преимущество над своим противником, лишенных подобного оружия.

— Вы всерьез полагаете, что время абордажных схваток ещё не ушло? — однажды поинтересовался у него лейтенант Шеман.

— На войне всякое бывает, Ваше Благородие, — дипломатично отвечал Будищев.

— Но вы ведь так не думаете? — иронично прищурил глаз дотошный финн.

— А мне все равно, господин лейтенант. Главное что адмиралы и прочее высокое начальство полагают их возможными. Поэтому, пусть сначала на вооружение примут, а там будет видно, как их использовать.

— Весьма благоразумный взгляд, — кивнул офицер.

— Покорнейше благодарю, вашбродь!


Но как это часто бывает, в один далеко не прекрасный день, всё пошло кувырком. Утро, впрочем, началось вполне обыденно. Дмитрий успел побывать на разводе, затем провел положенные ему занятия. Пообщался с молодыми офицерами, рассказав им несколько похабных анекдотов, от которых одни покраснели как барышни, а другие закисли от хохота. Тем временем подошло время обеда, и ему следовало поторопиться. У Елизаветы Петровны порядок в этом смысле был идеальным. Кто не успел — тот опоздал!

Оставив в передней шинель и фуражку, Дмитрий прошел в общую комнату и с удивлением увидел, что рядом с квартирной хозяйкой сидит Геся и они о чем-то мило беседуют. Больше всего ему хотелось немедленно сграбастать девушку в охапку и затащить в свою комнату, тем более что не виделись они уже больше двух недель, а кровать там была весьма удобная. Но на людях приходилось соответствовать своему новому статусу, поэтому он как последний недорезанный буржуй вынужден был ограничиться целованием руки.

— Здравствуй, милая. Какими судьбами?

— Прости, я так соскучилась, что не выдержала и решила сама тебя навестить. К тому же, я привезла тебе теплые вещи и письма от Барановского. Ты не сердишься?

— Нет, конечно. Я вижу, с мадам Барской вы уже познакомились?

— Совершенно верно, Дмитрий Николаевич, — благосклонно заметила вдова, — мы с вашей невестой очень приятно провели время.

— Рад за вас.

— Ну что же, вы пока поворкуйте, а мне нужно сделать кое-какие распоряжения. Обед будет подан через четверть часа.

Договорив, старушка чинно выплыла из гостиной, оставив молодых людей наедине. Будищев, разумеется, тут же сделал попытку увлечь мадемуазель Берг к себе, но был жестоко обломан в ожиданиях.

— Неужели, ты не хочешь прежде прочитать письма от Владимира Степановича? — с ехидной улыбкой поинтересовалась девушка, ускользая из объятий.

— Конечно-конечно, — хрипло пробормотал Дмитрий, — я же две недели писем не читал!

— К тому же, Елизавета Петровна сказала, что скоро начнет подавать обед…

— Она его каждый день подает, а вот…

Казалось, что ещё немного и модистка уступит его напору, но, к сожалению, стали подходить остальные квартиранты и Будищеву пришлось представлять им свою спутницу жизни, временно прекратив атаки.

— Господа, прошу любить и жаловать. Моя будущая супруга — Гедвига Генриховна Берг.

Поскольку все присутствующие были людьми молодыми и чуждыми ханжеству, а их новая знакомая, молодой и красивой барышней, никакой неловкости не возникло. Господа офицеры обменялись понимающими взглядами, затем дружно поклонились и по очереди приложились к ручке.

— Весьма рад, — выразил всеобщее мнение Сутолмин. — Теперь понятно, почему Дмитрий Николаевич ведет столь уединенный и скромный образ жизни!

— Приятно слышать, — тонко улыбнулась Геся. — Я тоже очень рада знакомству.

— Неугодно ли рюмку лафиту? — предложил другой сосед — поручик по адмиралтейству Смирнов.

— Благодарю, господа. Но я не употребляю крепких напитков.

— Помилуйте, голубушка, да какой же он крепкий! Сладкий будто нектар, это верно, но уж никак не…

— Оставьте девочку в покое, господа, — пришла на помощь Гесе хозяйка. — Прошу немедля всех к столу.

Обед, оживленный женским присутствием, прошел очень весело. Молодые люди вели себя подчеркнуто галантно, говорили мадемуазель Берг витиеватые комплименты, которые та воспринимала с достоинством и лёгкой иронией. Дмитрий как мог ухаживал за ней, подшучивал над соседями, когда те становились слишком уж назойливыми, лишь иногда одаривая не в меру расходившихся кавалеров любезными взглядами, мгновенно охлаждающими их пыл. Однако едва дело дошло до чая, раздался требовательный стук в дверь.

— Кто бы это мог быть? — удивилась мадам Барская. — Безобразие! У нас такой замечательный звонок, но всё равно находятся дремучие люди, упорно его игнорирующие.

Как оказалось, это был матрос-посыльный, присланный из экипажа. Немного робея при виде такого количества офицеров, он обратился к Будищеву:

— Так что, господин кондуктор, их благородие лейтенант Нилов требуют, чтобы вы немедля прибыли к Минной школе!

— Что за пожар? — поинтересовался выглянувший из столовой Сутолмин.

— Не могу знать, Ваше Благородие!

— Очень добрый день, — с досадой вздохнул Дмитрий, бросив сожалеющий взгляд на Гесю. — Ладно, сейчас буду.

— Господин лейтенант приказали незамедлительно!

— Елизавета Петровна, голубушка, — обратился к хозяйке юнкер. — Не откажите в любезности, пусть Гедвига Генриховна ещё немного погостит у вас.

— Конечно-конечно. Неужели вы полагаете, что я отпущу вашу барышню одну на ночь глядя!

— Ты надолго? — встревожено спросила Геся, прощаясь с ним.

— Фиг его знает, — досадливо пожал плечами Будищев. — Раньше такого не было. Но ты все же дождись меня.

— Конечно.

— Можешь даже немного пококетничать с моими соседями. Я им потом ноги поотрываю.

— На этот счет можешь быть спокойным. Мне вполне достаточно одного моряка — тебя.

— А мне показалось, ты с Дружинина глаз не сводишь.

— Ты про этого хмурого мичмана, сидевшего в углу? Тогда уж скорее он с меня. Кстати, ты хорошо его знаешь?

— Совсем не знаю. Он приятель Сутолмина, адъютант командира третьего экипажа [50] и, вроде бы, один из предводителей здешних радетелей за народное счастье.

— Значит, я не ошиблась.

— Вы что, знакомы?

— Мельком. Но, кажется, он меня узнал.

— Не бери в голову. А если станет приставать, отсылай за справками ко мне.

— Не беспокойся, я сумею постоять за себя.

Закончив прощаться, Будищев накинул шинель и бегом направился к минным классам, войдя в которые едва не налетел на бегущего навстречу Нилова.

— С кем война? — поинтересовался Будищев, виртуозно уйдя от столкновения.

— Что?! — вздрогнул лейтенант.

— Я спрашиваю, что случилось? — повторил вопрос юнкер, неожиданно для себя процитировав: — Али швед под Петербургом, али турок под Москвой? [51]

— Ах, это вы, — наконец-то узнал командир. — Нет, всё гораздо хуже.

— А подробнее?

— Только что получены известия из Петербурга. В Зимнем дворце взрыв. Другие подробности пока неизвестны, но…

— Царь жив? — бесцеремонно перебил его юнкер.

— Что?!

— Я спрашиваю, не пострадал ли Государь?

— Я… я не знаю. Надеюсь. Мы все надеемся!

— Господь не без милости, — с постным видом заметил Будищев, не став уточнять, на что именно надеется его непосредственный начальник. — А меня вы зачем вызвали?

— Насколько я понял, жандармы считают, что взрыв осуществлен гальваническим способом и ищут экспертов. А лучшие специалисты в этом вопросе сейчас на флоте, то есть мы.

— Не смею спорить, но вы не ответили.

— Бросьте, Будищев. Вы единственный кого я знаю, из числа способных разобраться в этом непростом деле. Так что собирайтесь, мы немедленно выезжаем.

— Но…

— Никаких но, кондуктор. Исполняйте приказание!

— Есть!

Глава 10

Вельбицкому прежде не приходилось бывать в Зимнем дворце. В караулах там стояли лейб-гвардейцы из «старых» [52] полков, охрану порядка несла особая дворцовая полицейская команда, но после устроенного террористами взрыва он в числе прочих оказавшихся под рукой офицеров был привлечен к следствию. Работы было много и сделать её следовало быстро, чтобы злоумышленник, дерзнувший покуситься на священную особу государя, не успел замести следы и скрыться. Поэтому жандармы, не теряя ни минуты, приступили к опросу всех оказавшихся вольными или невольными свидетелями ужасного происшествия.

Увы, последних, особенно из числа прислуги было много, людей, желающих непременно продемонстрировать своё рвение, ещё больше, причем, чем меньше было опыта и познаний в ведении допросов и следствия, тем больше было усердия. Все суетились, бегали, козыряли высоким чинам, желающим немедля узнать, как продвигается расследование, но толку от всего этого было немного.

Потратив больше часа на допрос очередного ничего не ведающего дворцового полотера, штабс-капитан, вышел вон из отведенного для дознавателей кабинета, и с наслаждением затянулся папиросой.

— Устали? — вежливо поинтересовался курящий рядом ротмистр Азарьев из лейб-гвардии отдельного жандармского эскадрона [53], командовавший оцеплением.

— Нисколько, — упрямо мотнул головой Вельбицкий.

— Вот как? — иронично приподнял бровь гвардеец.

— Именно, вот только есть мысль, что мы что-то упускаем, но что понять пока не могу.

— Бывает, — легкомысленно отозвался собеседник, уверенный, что делает одолжение простому жандарму, всего лишь снизойдя до разговора с ним.

Надо сказать, что русский офицерский корпус просто разъедала корпоративность. «Старогвардейцы» свысока поглядывали на «молодую гвардию», но вместе и те и другие в грош не ставили «армеутов». Офицеры Генерального штаба держались особняком от всех не принадлежащим к их кругу. Моряки, в свою очередь, именно себя полагали белой костью, а прочих — недостойной упоминания мелочью. Отдельной категорией были и жандармы. Попасть в их ряды было очень не просто, поэтому все кому это не удалось, относились к «голубым мундирам» с плохо скрытой неприязнью, основой которой была банальная зависть. Но даже внутри Отдельного корпуса жандармов существовал странный антагонизм. Штабные и строевые офицеры непонятно отчего с презрением смотрели на своих коллег, занимавшихся розыском опасных преступников, полагая, что те занимаются сыском недостойным благородного человека.

Раздосадованный своей откровенностью, Вельбицкий хотел было вернуться к своим обязанностям, но гвардеец снова привлек его внимание:

— Вот и флотские пожаловали!

— А они-то зачем? — удивился штабс-капитан.

— Так ведь кто-то из ваших гальванические провода нашел, — пожал плечами ротмистр. — Вот и решили, что они от злоумышленника остались!

Разумеется, Азарьеву было прекрасно известно, что именно этот провинциальный жандарм обнаружил те самые злополучные провода и высказал идею, что они использовались для подрыва. Теперь же гвардеец попытался тонко подшутить над незадачливым дознавателем, но усилия его пропали даром, поскольку уставившийся на моряков Вельбицкий не обратил на его слова ни малейшего внимания.

— Глазам своим не верю! — пробормотал он.

— Да что с вами?! — встревожился гвардеец.

— Ничего, — нервно дернул головой штабс-капитан, которому показалось, что среди моряков находится один очень хорошо ему знакомый человек.


— Прошу прощения, господа, — с каменным выражением лица объявил только что прибывшим морякам начальник дворцовой полиции полковник Зиновьев. — Вас вызвали совершенно напрасно. Достоверно выяснено, что взрыв произведен с помощью огнепроводного шнура.

— Откуда же взялись тогда провода? — удивился Нилов.

— Они не имеют отношения к случившемуся.

— И все-таки?

— Господа! — в голосе полковника прозвучал металл. — Вы отвлекаете меня от весьма важных дел.

Однако Нилов был не из тех, кого можно так просто выставить за дверь. Нимало не смутившись, он объявил начальнику дворцовой полиции, что прислан в распоряжение генерал-адъютанта Рылеева и получать приказания будет только от него.

— Его Превосходительство не сможет принять вас сейчас!

— Ничего, мы подождем.

— Как угодно.

Так или иначе, они остались. Матросы-гальванеры с опаской поглядывали на пролом в стене, сквозь который было хорошо видно внутреннее убранство, разломанная мебель, и черные пятна засохшей крови.

— Ишь ты, как покорежило, — нахмурился Нечипоренко. — И кровища…

— Это солдатская, — мрачно пояснил Будищев, непонятно как успевший навести кое какие справки. — Финляндцы [54] в карауле стояли.

— И сколько же их побило?

— До хрена!

— Двенадцать человек убитых и более пятидесяти раненых, — уточнил подошедший к ним жандарм.

— Здравия желаю, ваше благородие! — поприветствовал его вытянувшийся Дмитрий.

— Прямо скажу, не ожидал тебя здесь увидеть, — покачал головой Вельбицкий. — Да ещё в таком мундире.

— Да я, в общем, тоже сюда не собирался.

— И все-таки пришел.

— По службе.

— И что же за служба такая?

— Штабс-капитан, у вас какие-то вопросы к моим людям? — поспешил вмешаться Нилов. — Если так, то вы можете задать их мне.

— Я провожу дознание, лейтенант, а посему извольте не мешать.

— Что вы себе позволяете?

— А вы?

— Да тихо вы, господа! — почти шикнул на офицеров Будищев, — вон генерал смотрит!

К ним и впрямь приближался представительный генерал в свитском мундире с орденами и аксельбантом. Нилов, увидев его, немедля кинулся докладывать: — так, мол, и так, такой-то и прибыл за тем-то, по приказанию того-то.

— Благодарю за службу!

— Рады стараться!

— Однако в вашем присутствии и впрямь нет необходимости. Провода оказались от звонковой сигнализации.

— Всё же, Ваше Превосходительство, если позволите, мы могли бы быть полезны. Тем более что со мной один из лучших специалистов по гальванике.

— Хорошо, я распоряжусь, — кивнул генерал и уставился на Вельбицкого. — Штабс-капитан, введите моряков в курс дела.

— Есть!

После отдачи распоряжения, высокое начальство сочло свое вмешательство достаточным и тут же усвистало дальше бдеть и надзирать, а они остались с не скрывающим своего недовольства жандармом.

— Ваше благородие, — поспешил Будищев, пока скандал не начался с новой силой. — Позвольте представить вам штабс-капитана Вельбицкого. А это лейтенант Нилов — мой непосредственный начальник.

— И давно вы знакомы? — прищурился моряк.

— В Болгарии встречались.

— Что же, господин штабс-капитан, не расскажете, что здесь произошло?

— Извольте, — кивнул жандарм. — Судя по всему, мина была заложена в подвальном помещении, под столовой. Взрывчатка, очевидно, динамит. Злоумышленник или злоумышленники произвели подрыв, рассчитывая, что государь и его семья будут в это время обедать с только что прибывшим герцогом Гессенским. Однако, по счастью, поезд Его Высочества задержался на полчаса и трагедии не случилось.

— Ну-ну, — хмыкнул про себя Будищев. — То, что финляндцы под раздачу попали, это так — мелочи жизни!

— Что?

— Я спрашиваю, что за провода нашлись на месте преступления?

— Э…, — смешался на мгновение Вельбицкий, — это, некоторым образом, от сигнализации.

— В смысле?

— Видите ли, — пустился в объяснения жандарм. — Ещё в 60х годах государь распорядился снабдить императорские апартаменты гальваническими звонками, на предмет вызова охраны. Работы были выполнены фирмой «Телеграфен-Бауанштальт Сименс и Гальске». [55] Естественно, данный факт не афишировался, а потому многие о её существовании просто не знали.

— А я уж было подумал, что подобные звонки — ваше изобретение, — хохотнул Нилов, весело взглянув на Будищева.

— Вовсе нет, — нимало не смутился тот. — Я лишь придумал, как сделать их дешевыми и доступными. Знаете, во сколько обошлась эта сигнализация дворцовому ведомству?

— Нет.

— Двенадцать тысяч серебром. [56]

— Однако! А если бы за эту работу взялось ваше товарищество с Барановским?

— Тысячу — полторы, не более. Впрочем, вопрос бессмысленный, поскольку пятнадцать лет назад мы с Барановским даже не были знакомы.

— А позвольте полюбопытствовать, откуда вам известны такие подробности? — снова напрягся Вельбицкий, неожиданно сам для себя перешедший в общении с бывшим унтером Болховского полка на вы.

— Наводил справки в свое время, — пожал плечами Дмитрий.

— Тогда ещё один вопрос, где вы были, начиная со вчерашнего вечера?

— Ваше благородие, — с самым чистосердечным видом отвечал Будищев. — Последние две недели я безвылазно провел в Кронштадте, где постоянно находился на виду у огромного количества людей. И это очень легко проверить.

— В чем вы всё-таки подозреваете моего подчиненного? — поинтересовался Нилов, причем, на этот раз в его голосе явственно прозвучал металл.

— Ну что вы, я просто выясняю все обстоятельства, касающиеся данного дела.

— И каким же образом оно его касается?

— Как выяснилось, никаким, — улыбнулся Вельбицкий, и, снова обернувшись к Будищеву, шепнул: — Кстати, а как поживает мадемуазель Берг?

— А она тут при чем? — напрягся тот.

— Как знать, как знать. Кстати, никогда не видел на флотских погонах такого сочетания — кондукторский басон и кант вольноопределяющегося. Что-то новенькое?

— У Его Императорского Высочества великого князя Константина Николаевича поинтересуйтесь, — буркнул Дмитрий, которого этот разговор напрягал все больше и больше. — Это его приказ.

— О, у вас появились высокие покровители!

— Дайте срок, господин штабс-капитан, — так же тихо ответил Будищев, — вы меня ещё «сиятельством» титуловать станете.

— Поживем — увидим, — скрипнул зубами жандарм.

— И вам доброго здоровьичка!

Дождавшись когда раздосадованный жандарм, смерив наглого юнкера недовольным взглядом, вернется к своим обязанностям, Нилов напрямую спросил у Дмитрия.

— У вас с этим, как его, Вельбицким что-то личное?

— Да не то чтобы, — пожал тот плечами. — Просто он во время войны очень хотел шпиона поймать, а тут я такой красивый нарисовался. Стреляю хорошо, гимнастику делаю, знаю то, что крестьянину Ярославской губернии никак не может быть ведомо… в общем, идеальный кандидат. Но не срослось. Видать, обиделся.

— Хм, занятно. Послушайте, Будищев, вы рассказываете всё это как забавный анекдот, но дело-то нешуточное. Этот жандарм задавал вопросы так, как будто в чём-то вас подозревает. Интересно в чем?

— Да мне же откуда знать?!

— Вы уверены?

— Зуб… в смысле, хотите, побожусь?

— Не стоит. Я вам и так верю.

— Покорнейше благодарю.

— Не торопитесь. Просто я действительно наблюдал за вами все последнее время, а посему уверен, что вы не можете иметь отношения к этому покушению. Хотя и не по причине благонадежности, чего нет, того нет. Но все же вы — человек наблюдательный и неординарно мыслящий, а потому я спрашиваю, что думаете по поводу этого покушения?

— Однако вопросы у вас, Константин Дмитриевич!

— И всё-таки. Ну, хотя бы, можно ли было осуществить подрыв с помощью проводов от звонка?

— А почему нет? Запросто!

— Но все же нужен источник энергии, причем, достаточно свежий. Ведь искры от гальванической батареи может и не хватить для подрыва.

— Тут вы правы, но можно сделать подрывную машинку.

— Это что ещё за механизм?

— Если коротко, небольшая динамо-машина, соединенная с конденсатором. Крутишь ручку — заряд накапливается, замыкаешь цепь — гремит взрыв!

— А разве такие адские машины существуют?

— Пока вроде нет, но спасибо, что надоумили. Сделаю.

— Пожалуйста, — немного растерянно отозвался лейтенант. — Ну а по поводу покушения, что-то можете сказать?

— Ну, ладно, — со вздохом отвечал кондуктор. — Раз хотите — слушайте! Охрана во дворце поставлена из рук вон плохо, и странно не то, что случилось покушение, а то, что Государь до сих пор жив. Я бывал прежде и здесь, и в Царском селе, и меня ни разу толком не обыскали. Судя по всему, террористы завербовали кого-то из дворцовых служителей или внедрили своего товарища, а может и то и другое. Этот человек в течение какого-то времени таскал потихоньку динамит, возможно даже в карманах и складывал его потихоньку под столовой. То, что будет торжественный обед, знали наверняка многие и злоумышленник тоже, а потому он поджег фитиль и по-тихому свалил. Про задержку террорист не знал, стало быть, должность у него не слишком высокая.

— Интересно. Что-нибудь ещё?

— Что ещё… злоумышленник этот хоть и не совсем трус, но и не слишком решителен.

— Почему вы так думаете?

— Да так. Наверняка у него был случай сделать дело ножом или ещё чем-нибудь в этом роде, но зарезать человека он не смог. Вот подорвать толпу народа, а самому смыться — это, пожалуйста, а пожертвовать собой ради идеалов — чёрта с два!

— Пожалуй, вы правы.

— Господин лейтенант, а зачем вам это?

— Что? Ах вот вы о чём. Видите ли, Будищев, я не всегда буду командовать миноносцем, а для дальнейшей службы всякий опыт полезен. Ну и продемонстрировать служебное рвение никогда не лишнее. К тому же, будьте покойны, докладывая начальству, я не забуду и о вас. На вашей карьере это также скажется весьма благоприятно — помяните моё слово.

— Если жандармы меня раньше за цугундер не возьмут.

— А есть за что?

— Знаете, Константин Дмитриевич, слышал я про одного прокурора, который говорил так: — «если вы до сих пор на свободе, то это не ваша заслуга, а наша недоработка!»

— Забавно.

— Обхохочешься!

— Не беспокойтесь. Всё же Россия не восточная сатрапия, как об этом толкуют некоторые либералы, а вполне европейская держава. У нас всё же есть независимый суд, адвокаты, присяжные…

— Угу.

— Не верите?

— Поживем, увидим. Кстати, я что хотел спросить…

— И что же?

— Да про коменданта Зимнего дворца.

— Генерал-адъютанта Рылеева?

— Вот-вот, фамилия у него… он часом не родственник тому декабристу?

— Поэту Кондратию Рылееву?

— Ага.

— Да, они в недалеком родстве. Если не ошибаюсь, кузены. А что?

— Да так. Чудно.

— Ничего чудного. Граф Муравьев-Виленский, к примеру, и сам в Союзе Благоденствия состоял, равно как и брат его, но на вопрос, не родственник ли он повешенному Муравьеву-Апостолу отвечал, что он не из тех Муравьевых, которых вешают, а из тех, которые и сами повесить могут.

Договорив, Нилов ободряюще улыбнулся Будищеву и, похлопав того по плечу, приказал возвращаться к матросам. Те уже порядком продрогли, но держались молодцом, что потом неоднократно отмечали в своих рапортах, время от времени появляющиеся на месте взрыва начальники.

Некоторое время моряки стояли в оцеплении, причем, Дмитрий в числе прочих унтеров был разводящим. Затем флотских ненадолго привлекли к разбору завалов, но, похоже, никто не знал, чем их занять, и к вечеру им приказали переночевать в казармах гвардейского экипажа, а наутро возвращаться в Кронштадт.

Гвардейцы встретили минеров вполне радушно. Нижних чинов покормили и даже налили по чарке, как будто находившимся в плавании. Нилова к тому же пригласил к себе командовавший экипажем адмирал Головачев, а Будищев, понятно, остался за старшего. Впрочем, у него на этот счет были свои планы.

— Нечипоренко, — шепнул он квартирмейстеру. — Мне в город надо, ненадолго. Своих проведать.

— Раз надо, так надо, — зевнул тот. — Если только, господин лейтенант ругаться не станут.

— Ну, ему то зачем об этом знать! Тем более, их благородие наверняка раньше утреннего развода не заявится, а я к тому времени как штык буду.

— Как прикажете. Ваше дело господское.

— Вот-вот, главное вы тут чего-нибудь непотребного не начудите, а то мало ли…

— Обижаете, господин кондуктор. Я чай не первый год на службе, у меня не забалуешь!

— Вот и чудно.

Покинув казармы, он тут же поймал извозчика и тот скоро домчал его до Мошкова переулка. Щедро расплатившись с бородатым водителем кобылы, он тенью проскользнул по двору, и не став беспокоить домашних звонком, открыл дверь своим ключом.

В квартире было непривычно тихо. Скинув в прихожей шинель и фуражку, Дмитрий прошел по коридору до двери в комнату Стеши — единственной из которой сквозь неплотно прикрытую дверь пробивался свет. Осторожно заглянув в щель, Дмитрий едва не засмеялся в голос от увиденной картины. Степанида и Сёмка сидели на кровати девушки и азартно резались в карты. Причем, его ученик, судя по всему, безнадежно проигрывал.

— Ты жульничаешь! — обижено заявил он, получив в очередной раз погоны.

— А ты играть не умеешь, — бесстрастно парировала она. — Ступай учить арифметику.

— Мы на желание играли.

— Вот я и желаю, чтобы ты, наконец, таблицу умножения выучил!

— Так нечестно.

— Всё честно. Проиграл — выполняй!

— Вот значит как, — укоризненно заявил Будищев громким голосом. — Я значит, службу Его Императорскому Величеству несу не покладая рук, а они тут…

— Митя! — радостно взвизгнули дети и бросились к нему, не обращая внимания на его слова.

— Напугал, проклятый, — все же пожурила его Стеша, хотя глаза её сияли радостью. — Чуть сердце не остановилось!

— А Геся к тебе поехала, — пискнул Семён, — нешто вы разминулись?

— Нет. Мы, как раз таки встретились, но меня вызвали на службу. Так что Гедвига Генриховна ждет меня в Кронштадте, а я, как видите, в Питере. Вот и решил вас проведать и, видимо, не зря. Что за азартные игры? Хоть не на раздевание?

— Тьфу на тебя! Конечно, нет. Просто Сёмка никак учиться не желает, вот и пришлось…

— А если бы он победил?

— А вот для этого считать надо уметь!

— Тоже верно. А где Фёдор, спит, небось, паразит?

— Нет, — слегка замешкалась с ответом девушка. — Он просто погулять пошел…

— Сёма?! — перевел взгляд на мальчишку Будищев.

— Ага, пошел. К Анне. — Тут же сдал тот старшего товарища.

— Это дело хорошее, — усмехнулся юнкер. — А вы значит одни остались?

— Почему, одни? Авдотья то дома, только вот она действительно спит. Ой, а ты, наверное, голодный?

— Нет, Стеша. Я сыт, хотя от чая не отказался бы.

— Я мигом, — с готовностью отозвалась та, и бросилась на кухню.

— И мне сделай, пожалуйста, — запоздало крикнул ей вдогонку Семён.

— Сделает, сделает, — успокоил его Дмитрий, и, разом переменившись в лице, серьезно сказал: — Слышал, что случилось?

— Что царя взорвали?!

— Тихо ты! Во-первых, Государь, слава тебе Господи, жив. А во-вторых, о таких вещах кричать не следует. Понял?

— Понял. А почему, «слава богу», ты же его не любишь?

— Здрасте, пожалуйста! Ты откуда таких идей набрался, карбонарий недоделанный?

— А разве не так?

— Стоп! Сёма, я тебе курицыну сыну, сколько раз говорил, что мы с тобой самые верноподданные? И вообще, любить мне есть кого. Гесю, к примеру, вас со Стешей, а царь-батюшка и без моей любви прекрасно проживет.

— Но…

— Слушай, мой дед трех генсеков… то есть, трех царей пережил и всякий раз новый был хуже предыдущего. Поэтому, поверь, лучше от того что вместо Александра второго станет третий не будет. Уж ты мне поверь. Но самое главное не это. Я тут одного знакомого жандарма встретил и ничего хорошего от этой встречи не жду. Поэтому, пожалуйста, будь повнимательнее и если вокруг какие-то непонятные шевеления начнутся или люди посторонние шастать будут, то сразу мне дай знать. Хорошо?

— Ага.

— И девчатам нашим пока ничего не говори, чтобы не нервничали раньше времени.

— Понял!

— Точно?

— Да что я маленький что ли? Нешто не понимаю. Я если сказал — значит, могила!

— Ну-ну.

Глава 11

Каждое свое утро госпожа Барская начинала с чашки крепкого, как она говорила, кофию. Привычка эта осталась у почтенной вдовы с таких давних пор, что она не смогла бы вспомнить о времени её появления, даже если бы захотела. Покойный супруг её, как и большинство моряков, предпочитал крепкий чай с ромом, но он проводил много времени на кораблях и дома бывал не часто. В общем, Елизавета Петровна привыкла к кофе, и отказываться от своей слабости не собиралась, хотя последний, равно как и прочие колониальные товары, был весьма недешев.

Горячий напиток в крохотной фарфоровой чашечке издавал умопомрачительный аромат и старушка, причмокивая от удовольствия, отхлебнула маленький глоток и расплылась в умильной улыбке.

— Приятного аппетита, — негромко пожелал ей непонятно откуда появившийся Будищев.

— Дмитрий Николаевич! — едва не уронила чашку вдова. — Но… как вы здесь оказались?!

— Только что вернулся из Петербурга. К сожалению, наша поездка затянулась, но всё-таки я здесь. Надеюсь, Гедвига Генриховна ещё гостит у вас?

— Какой вы всё-таки опасный мужчина! Так меня напугали…

— Ну что вы, Елизавета Петровна! Какой же я опасный? Так погулять вышел… так что с мадемуазель Берг?

— Ну, разумеется, она здесь. Не могла же я выгнать бедную девочку на улицу!

— Огромное вам спасибо. Если вы не против, я пойду к ней, точнее к себе, пожелаю доброго утра…

— Погодите минутку, Дмитрий Николаевич, нам надобно поговорить.

— Что-нибудь случилось в моё отсутствие?

— О, ничего такого… то есть, да. Ну, почти.

— Хорошо, я вас слушаю.

— Видите ли, — замялась старушка, явно подбирая слова, — я уже немолода и воспитывалась в иные времена. Тогда строже относились к тому, что называется честью, и не допускали падения нравов.

— Вы меня пугаете!

— Не больше, чем вы меня, когда появились здесь, прежде чем я открыла дверь. Кстати, откуда у вас ключ?

— Ну что вы, Елизавета Петровна! Откуда же у меня ключ? Вы, верно, просто запамятовали закрыть входную дверь, только и всего.

— Боже, вы такой милый молодой человек и при этом такой отъявленный лжец! Я ещё не выжила из ума и точно помню, что закрывала. Но это не важно, на самом деле. Лучше скажите мне, хорошо ли вы знаете свою избранницу?

— Более чем. А почему вы спрашиваете?

— Видите ли, — подвигала губами вдова, будто что-то распробовав, — я понимаю, что в нынешнее время нравы стали более свободными и не собираюсь вмешиваться в вашу личную жизнь. Но уверены ли вы, что вашу невесту, буде она станет женой, примет кают-компания вашего корабля?

— Извините, а какое дело этой самой кают-компании до моего семейного положения?

— О, Дмитрий Николаевич. Весьма большое, ведь вы собираетесь стать офицером флота!

— Господь с вами, мадам Барская! Куда мне со свиным рылом в калашный ряд? А к механикам и прочей «черной кости» требования не такие строгие.

— Как знать, как знать. Вы же поступили на службу, чтобы вернуть себе положение, на которое имеете полное право, не так ли? Вы молоды, хороши собой, успели себя проявить, и если вас признает ваш родитель, к чему есть все предпосылки, то можете сделать самую блестящую карьеру. И тут ваша Гедвига… право же, она премилая барышня, но пара ли она вам? Подумайте об этом!

— Спасибо за беспокойство, Елизавета Петровна, но я как-нибудь сам разберусь с этим!

— Ну вот, обиделись на старуху! А я ведь вам только добра желаю… погодите-погодите, это ещё не всё.

— Слушаю вас, — вздохнул Будищев с видом христианского мученика перед львами.

— К мадемуазель Берг в ваше отсутствие приходил друг Павла. Вы, должны помнить его, он частенько его навещает.

— Мичман Дружинин?

— Да. Я, разумеется, старалась держаться рядом при их встрече и сделала все, чтобы соблюдались приличия, но они говорили, и ваша невеста определенно смущалась. Это не моё дело, но между ними явно есть какая-то тайна. Может быть даже романтическая.

— Спасибо, буду знать.

— Не сердитесь на меня, Дмитрий Николаевич. Я не могла не предупредить вас.

— Всё нормально.

— Хотите кофе?

— Нет.

— Ну как знаете, — поджала губы вдова.

Поднимаясь по лестнице к своей комнате, Будищев напряженно размышлял. Когда квартирная хозяйка рассказывала ему о Гесе, вид у неё был такой, будто она как минимум застукала свою невольную постоялицу в постели с парочкой негров. В другое время его бы это развеселило, но не теперь. После взрыва в Зимнем дворце жандармы будут рыть носом землю в поисках злоумышленников и могут выйти на Дружинина, а заодно и на весь круг его общения. В том числе и на него. И нафига это надо?

Незамеченным проскользнуть не удалось. Стоило двери легонько скрипнуть, как девушка проснулась и со страхом уставилась на входящего. Но едва она узнала его, на её лице появилась счастливая улыбка.

— Господи, наконец-то, — всхлипнула Геся, бросаясь к нему в объятия. — Ты не представляешь, как мне было жутко одиноко без тебя.

— Я тоже скучал, — шепнул он, отвечая на поцелуй.

— Почему так долго?

— Блин, наше начальство само не знает, чего хочет. То отпустили, то снова нашли чем нагрузить… козлы педальные…

— Что ты делаешь?

— То, что должен был сделать ещё при первой встрече…

— Будищев, ты — нахал!

— Да я такой…

Немного отдышавшись, он ласково провел рукой по щеке девушки. Та, отвечая на ласку, легонько прикоснулась к ней губами и прошептала:

— Что ты со мной делаешь?

— Люблю.

— Мы наверняка разбудили половину дома.

— Нефиг спать, мы же не спим!

— Посмотри, что ты сделал с моей рубашкой?

— Хочешь, я подарю тебе шарфик?

Услышав его, Геся глупо хихикнула и спрятала от смущения лицо. Затем, видимо решив, что хорошего понемножку, поправила свою сорочку и потребовала от жениха:

— Отвернись, мне надо одеться!

— Чего я там не видел? — возразил Дмитрий и попытался обнять её, но девушка на сей раз оказалась непреклонна.

— Всё! Нам нужно серьезно поговорить.

— О Дружинине?

— Хозяйка проболталась? Впрочем, оно и к лучшему. Да, он приходил ко мне.

— Что хотел?

— Хотел, чтобы я вернулась к революционной работе. Говорил, что сейчас не время бросать борьбу, что это будет предательством по отношению к павшим товарищам. Что они вот-вот добьются успеха и казнят царя…

— Идиоты, блин, — выругался Будищев, застегивая штаны.

— Кстати, что там случилось в Зимнем? Слухи ходят самые невероятные, но никто ничего толком не знает.

— А Дружинин тебе ничего не рассказал?

— Нет. Сказал только, что Александр спасся чудом, но рано или поздно суровая кара его не минует…

— А пока, — перебил её Дмитрий, — суровая кара настигла дюжину солдат, погибших при взрыве, это не считая полсотни покалеченных!

— Господи, какой ужас! — вздрогнула девушка. — Их-то за что?

— За народное счастье, — буркнул он в ответ.

— И что теперь будет?

— Ничего. Сейчас мы позавтракаем, потом немного прогуляемся, а затем я отправлю тебя в Питер.

— Тебе не надо на службу?

— Нет. Нилов дал мне увольнительную на сегодня.

— Я немного боюсь.

— Кого больше, жандармов или «борцов за свободу»?

— И тех и других. Помнишь, ты говорил мне странную поговорку? Я тогда ещё не поняла её смысла, а вот теперь, кажется, начинаю осознавать… вход — рубль, выход — два.

— Не бойся. У властей на тебя ничего нет. Максимум что они могут, это выслать тебя как неблагонадежную. И то вряд ли. А с твоими бывшими друзьями я сам всё порешаю.

— Может не стоит?

— Тебе не нужно об этом думать.


Сутолмин с Дружининым обедали [57] в тот день в небольшом ресторане в Гостином дворе. Обычно инженер-механик не мог позволить себе подобного мотовства, но сегодня им нужно было многое обсудить, а мозолить глаза госпоже Барской было неудобно. Старушка и без того косо смотрела на постояльца после того, как тот устроил встречу своему товарищу с мадемуазель Берг.

Странно, но не слишком хорошо воспитанный и совершенно не обходительный Будищев отчего-то сумел расположить к себе квартирную хозяйку, и та относилась к нему если не как родная мать, то уж точно как заботливая тетушка. Последнее, впрочем, совершенно не мешало ей аккуратно получать со своего любимца немалые деньги за проживание. К слову, он уже вернулся после неожиданной поездки в Петербург, и это тоже могло составить известные затруднения.

— Как вела себя наша общая знакомая? — поинтересовался мичман, накалывая вилкой кусок мяса в бефстроганове.

— Закрылась в комнате Дмитрия и никуда не выходила до его приезда.

— Как думаешь, она рассказала ему о нашем предложении?

— Не знаю. Он вел себя совершенно обычно.

— Ну, это как раз ни о чем не говорит. Выдержки ему не занимать.

— Послушай, я никак не возьму в толк, зачем она тебе нужна? Мало ли экзальтированных барышень в наших рядах…

— Помилуй, мадемуазель Берг никак не назовешь «экзальтированной барышней». Напротив, она весьма не глупа и умеет держать себя в обществе. Такие как она могут быть полезны в нашем деле. Но ты прав, меня интересует вовсе не она, а её жених.

— Будищев? Но он ведь абсолютно аполитичен!

— Не скажи. Скорее, абсолютно скрытен.

— Но отчего ты так думаешь о нем?

— Ты слышал о группе Крашенинникова?

— Разумеется!

— Я почти уверен, что Будищев входил в неё.

— Это невозможно!

— Почему?

— Но он…

— Осторожен? Замкнут? Хорошо стреляет?

— А при чем тут это?!

— Видишь ли, в чем дело, — начал объяснять мичман, плеснув себе и Павлу коньяка из графинчика, — Во всей этой истории с убийством великого князя Алексея есть одна неувязка. Как вчерашний студент Назимов ухитрился попасть с такого расстояния, да ещё из револьвера? Прозит!

— Прозит! Так ты думаешь…

— Я вполне уверен, что у него был хороший учитель.

— Но почему именно Будищев?

— Из-за его невесты. Я не говорил тебе прежде, но она тоже входила в группу Крашенинникова.

— Невероятно!

Всё услышанное Сутолминым было настолько неожиданно и интригующе, что он даже отставил в сторону столовые приборы и, возбужденно вскочив, несколько раз прошелся туда-сюда по занятому ими кабинету.

— Каково?! — воскликнул он.

— И это ещё не всё, — продолжил Дружинин, довольный произведенным эффектом. — Именно после этого они и сошлись с Гедвигой.

— Это точно?

— Совершенно. До этого она была подругой самого Ипполита. Именно он нас и познакомил.

— И что же ты хочешь?

— Чтобы он сделал то, что до сих пор никому не удавалось. Убил царя!

— Тише, прошу тебя, — переполошился Сутолмин. — Нас могут услышать!

— Хорошо-хорошо, — с лёгкой усмешкой отозвался Дружинин.

— Ты думаешь, он согласится? — спросил инженер-механик, устыдившись своего испуга.

— Полагаю, да. Особенно, если не оставить ему иного выбора.

— О чем ты?

— Да так. Наш общий друг, кажется, очень увлечен этой модисткой…. Чего не сделаешь, ради любимой женщины!

— Ты меня пугаешь.

— Что-то ты, Павел, стал слишком пугливым! Ладно, не делай такое лицо. Тебе не о чем беспокоиться. Просто устрой нам встречу с твоим соседом, а все что нужно я скажу ему сам.

— Хо-хорошо, — нервно кивнул Сутолмин. — Когда?

— Лучше всего — завтра. Не будем терять время.

— Я, я передам.

— Ты уже уходишь?

— Мне пора, — заторопился тот. — Думаю, что Будищев уже вернулся домой. Самое время с ним поговорить.

— Вероятно, ты — прав. Что же, ступай, коли так. Всего доброго.

— До свидания.

Оставшись один, Дружинин вызвал полового и заказал ещё коньяка. Хорошо выпив, он с удовольствием закончил трапезу. Затем расплатился и, не забыв щедро оделить прислугу чаевыми, и отправился к себе.

— Не прикажете ли извозчика кликнуть? — согнулся в почтительном поклоне швейцар — могучий старик из отставных матросов с медалями на груди.

— Не стоит, братец, — благодушно отозвался офицер. — Хочу пройтись.

— Как вам будет угодно.

Идти ему и впрямь было недалеко, мороз только начал придавливать после дневной оттепели, под ногами мягко поскрипывал снежок и подвыпивший мичман погрузился в размышления. Мысли у него, надо сказать, были самые возвышенные. Мечталось о свободе и о всеобщем благе, на алтарь которого лучшие люди России и он в том числе, были готовы положить свои жизни. Надо же дать, наконец, свободу многострадальному народу.

— Помогите, барин! — вырвал Дружинина из размышлений чей-то простуженный голос.

— Что! Кто здесь?

— Я это, — взмолился какой-то бородатый оборванец. — Помогите, ради Христа.

— Фух, напугал, скотина!

— Чего тебе?

— Барин, не дайте пропасть без покаяния. Пожалуйте на опохмел, а то Богу душу отдам…

Выпей Дружинин чуть меньше, он, возможно, обратил внимание, что местность для попрошайничества не самая подходящая и что пропойца какой-то подозрительный, но французский алкоголь горячил кровь и туманил разум.

— Пшел вон! — замахнулся он на нищего, но в этот момент что-то ударило его по затылку и мир, бывший только что таким ярким и разноцветным, погрузился во тьму.

Теме временем, простуженный оборванец и его неведомо откуда появившийся сообщник подхватили потерявшего сознание офицера и потащили его за угол. Затем раздался звук ударов, после чего злоумышленники вышли, и как ни в чем не бывало, пошли по улице. Удалившись от места происшествия на достаточное расстояние, нищий снял с себя свой ужасный дранный армяк и бороду, мгновенно превратившись таким образом во вполне прилично одетого мещанина.

— Спасибо, Федя, — поблагодарил его сообщник. — Выручил.

— Не за что, — хмуро отозвался тот. — А он и впрямь, бунтовщик?

— Хуже, дружище. Он — провокатор. Ходит тут — людей с толку сбивает. Потом их в кандалах на каторгу, а таких как он в худшем случае в другое место переведут.

— Ладно, граф, мне за тебя не в первый раз грех на душу принимать. Одним больше, одним меньше…

— Господь с тобой, Фёдор! Ты за кого меня принимаешь? От переломанных ног не умирают, разве что пропаганду вести труднее становится. Хотя я ему, кажется, ещё и челюсть сломал.

— Так ты его не того…

— Да что я, изверг какой? Пусть в больнице полежит, да к нам с Гесей не лезет с разными глупостями.

— А он нас не признает?

— Братан, да тебя с этой бородищей родная матушка бы не опознала, где уж тут пьяному офицеришке!

— Тогда ладно.

— Ну, вот и славненько. Пойдем, Федя, пока ветер без сучков.

— Погоди, Граф…

— Что ещё?

— А ежели он от вас госпожой Гедвигой не отстанет?

— Даже не знаю. Тогда случай будет признан неизлечимым и их благородие отправится под лёд.

— Так может и не надо ждать? Одним разом…

— Интересное предложение! Вот за что я люблю простых русских мужиков, так это за их доброту и неистребимую склонность к милосердию.

— Ну а чего лишний раз мучать, все же христианская душа, хотя и заблудшая!

— Блин, шевели копытами, гуманист хренов, а то пока чухаемся, этого убогого и впрямь найдут!

— Ой!

— Что опять не слава Богу?

— А он не замерзнет?

— Ё-ё-ё… всё, у меня цензурные слова кончились. Ты уж определись, твою дивизию, чего хочешь, добить или спасти!


Сутолмин, придя домой, к своему удивлению не застал Будищева, а потому не смог с ним переговорить. Мадам Барская, не смогла или не захотела пояснить своему постояльцу причину отсутствия Дмитрия. Старушка, вообще, в последнее время, крайне неохотно общалась с инженер-механиком. Похоже, она считала, что тот поступил не по-товарищески, устроив Дружинину встречу с невестой своего друга. Прочие постояльцы тоже не горели желанием поговорить, к тому же, они скоро разошлись, оставив Павла одного.

Идти к себе в комнату не хотелось, поэтому он присел возле камина и стал ждать возвращения Будищева. В какой-то момент он задремал, а когда проснулся, увидел рядом с собой Дмитрия, мостившего на огонь медный чайник.

— Агусеньки, Паша, — засмеялся тот. — Приснул, брат?

— Немного, — смутился Сутолмин. — А ты где был так долго?

— Служба, — пожал тот плечами. — Проголодался, сил нет, а домой опоздал. У Елизаветы Петровны, сам знаешь, не забалуешь. Вот, купил колбасы и ситного, да чайник ставлю. Присоединишься?

— Благодарю, — помотал головой инженер-механик, — но я сыт. Пообедал в ресторане.

— Ну, нам так не жить, — с комическим видом пожал плечами кондуктор. — Мы люди маленькие, нам в рестораны путь заказан. [58]

— Меня, собственно, Дружинин пригласил. Нам нужно было кое-что обсудить.

— Наверное, цены на эликсир бессмертия?

— Что?!

— Ну, средство такое. Выпил, и умереть нельзя. Или покойнику в пасть залил — он и подскочил, как ошпаренный. Типа живой воды, только для внутреннего употребления.

— Прости, ты серьезно? Это же сказки!

— Да неужели! То есть, ты хочешь сказать, что у вас нет эликсира бессмертия?

— Ну, разумеется, нет!

В какое-то мгновение дурашливо улыбавшийся Будищев измелился в лице и уже серьезно сказал своему соседу по квартире:

— А если вы с ним не бессмертные, то какого, простите за мой французский, хрена лезете к моей бабе?

— Что?!

— Ой, Паша, я тебя умоляю, только не надо вот этой комедии. Артист из тебя, прямо скажем, так себе!

— Господи боже, но ведь не думаешь же ты, что мы имели какие-то неприличные намеренья? Это же просто нелепо!

— А вы что, не по этому делу?

— Нет, конечно!

— Да ладно! Что, оба? В смысле, с Дружининым.

— Погоди, ты меня совсем запутал. Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Ты сам всё сказал. Вы с мичманом — сладкая парочка!

— Нет. Ты всё не так понял.

— Значит, вы всё-таки приставали к мадемуазель Берг?

— Ты опять?! Это, наконец, просто невыносимо! Послушай, ты всё не так понял. Ни у меня, ни у Дружинина нет никаких намерений по отношению к твоей невесте. Просто нет. Ни плохих, ни хороших, никаких. Но мой друг хотел бы поговорить с тобой об очень серьезных вещах.

— То есть, на самом деле вы ко мне подкатываете? Ладно-ладно, шучу!

Рассмеявшись над ошарашенным видом Павла, Дмитрий вернулся к успевшему закипеть чайнику и кинул туда приготовленную заранее щепотку чая. В воздухе тут же поплыл густой аромат свежей заварки, а Будищев принялся нарезать колбасу и хлеб.

— Точно не будешь? — переспросил он Сутолмина.

— Нет. Лучше скажи, что мне передать Дружинину?

— Слушай, вот вы странные! Ну, надо мичману со мной переговорить, так чего политесы разводить. Если надо — пусть приходит. Потолкуем.

— Так ты не против?

— Нет, — помотал головой юнкер, смачно откусывая от бутерброда. — Валяйте.

— Вот и хорошо, я ему передам.

— Блин, как вкусно, — почти промурчал Дмитрий. — Вот за что я люблю это время, так это за продукты. И хлеб настоящий, и колбаса из мяса. Вкуснотища!

— А из чего ещё может быть колбаса? — изумился инженер.

— Ой, лучше тебе не знать!


Через две недели после взрыва Зимнего дворца Будищева вызвал к себе Пилкин. Вообще-то, они нередко встречались и без того. Например, в Минных классах или иных местах, но между адмиралом и кондуктором на самом деле лежит настоящая пропасть, так что вряд ли они сказали друг другу хоть пару слов, с момента знакомства. Дмитрий при виде его вытягивался и вставал во фрунт, отдавая честь, Константин Павлович небрежно козырял в ответ, вот и всё общение. Но на сей раз, адмирал захотел увидеть его лично. Кроме него в кабинете присутствовал капитан-лейтенант Макаров, с которым адмирал что-то оживленно обсуждал.

— Здравия желаю, Вашему превосходительству! — гаркнул юнкер.

— Здравствуйте, Дмитрий Николаевич, — кивнул Пилкин. — Садитесь, и давайте без чинов.

— Слушаюсь, — напряженно отозвался тот и аккуратно присел на краешек мягкого кресла.

— Мы тут со Степаном Осиповичем говорили о предстоящей экспедиции на Ахал-Теке. Вы верно слышали, о его назначении на Каспий?

— Никак нет! — подскочил Будищев, но, заметив выражение лица адмирала, тут же сел обратно и добавил уже спокойным голосом: — Я слышал только, что туда всяких разгильдяев и проштрафившихся отправляют.

— Бывает и такое, — захихикал в бороду Константин Павлович и обернулся к Макарову. — Слышали, Степан Осипович, что молодежь о вашем новом месте службы думает?

— Генерал Скобелев, — пояснил с лёгкой улыбкой Степан Осипович, — попросил меня возглавить флотилию, которая займется доставкой грузов для его войск.

— Поздравляю.

— Благодарю.

После этих слов в кабинете повисла тишина. Старшие офицеры с интересом рассматривали юнкера, а тот усиленно делал вид, что ничего не понимает. Наконец, им это наскучило, и Макаров продолжил:

— Дело предстоит не простое и, вполне вероятно, опасное. Наши катера будут вооружены. Мне нужны толковые офицеры.

— О каком вооружении идет речь?

— Предполагаются картечницы системы Фартингтона и Энгстрема, а так же митральезы вашей конструкции. Или как вы их там называете?

— Пулеметы.

— Хорошее название. Русское и вполне понятное даже простым солдатам и матросам из крестьян.

— Вы предлагаете мне отправиться с вами?

— Да. Никто лучше вас не знает возможности вашего детища. Если пулеметы проявят себя должным образом в настоящем бою, это, несомненно, поспособствует скорейшему принятию их на вооружение. Вы ведь заинтересованы в этом, не так ли?

— Конечно.

— Я все это время следил за вами, — вступил в разговор Пилкин. — И могу сказать, что вы очень хороший гальванер. Может быть, даже лучший. Но давайте говорить прямо. Морской офицер из вас может и не получиться. Вам не хватает множества элементарных знаний для этого. Но вы храбры, порукой чему ваши знаки отличия, предприимчивы, талантливы, наконец. Такие люди нужны нашему отечеству. Есть только один способ обойти экзамены. Получить офицерский чин за военное отличие. Что скажете?

— Скажу, что очень ценю доверие Вашего превосходительства.

— Что вас беспокоит, Будищев?

— Прошу прощения, но мне кажется, что вы мне что-то не договариваете.

— Что же, очевидно к списку ваших достоинств следует добавить редкую проницательность. Да, есть ещё одно обстоятельство.

— Какое?

— В последнее время, вашей персоной заинтересовались жандармы. Не знаю, чем вызвано это любопытство, но оно становится все более назойливым. Так что мы полагаем, что для вас было бы крайне полезно, на некоторое время исчезнуть из круга зрения этой публики. Теперь вам все ясно?

— Так точно. Кроме одного.

— Однако! И что же ещё мне следует разъяснить для вас?

— Прошу ещё простить меня за дерзость, Ваше превосходительство, но часто ли вы, лично напутствуете юнкеров флота?

— Ха-ха-ха! — не выдержал Пилкин, — вы неподражаемы! Ступайте, наконец. Более подробные инструкции получите от капитан-лейтенанта Макарова.

— Есть!

— Свободны.

Будищеву ничего не оставалось, кроме как по-быстрому откланяться и пулей покинуть кабинет адмирала, который сегодня и впрямь проявил редкостную терпимость к одному ушлому кондуктору. Так что своего будущего начальника он дождался уже на улице.

— Ну, где же вы? — строго спросил Степан Осипович. — Немедленно отправляйтесь в Минные классы и сдавайте дела. Затем, не теряя времени, получайте предписание и отправляйтесь по новому месту службы.

— Я полагал, мы выступим все вместе.

— Нет. Вы отправитесь на Каспий немедленно, и будете ждать нас там. Чем скорее вы покинете Балтику, тем лучше для вашего же блага.

— Слушаюсь.

— Ступайте, — козырнул ему на прощание Макаров, а затем, как будто что-то вспомнив, доверительно наклонился к своему новому подчиненному и шепнул: — Вы правы. Константин Павлович, совсем не часто принимает подобное участие в судьбе юнкеров. Однако должен заметить, что далеко не за всеми кандидатами на чин офицера просят присмотреть и великий князь Константин Николаевич, и одна весьма влиятельная фрейлина покойной императрицы.

Глава 12

Есть мнение, что чем свободнее страна, тем проще её жителям приобрести для своих надобностей оружие. Определенный резон в подобных рассуждениях есть, ибо, если её правительство позволяет гражданам свободно покупать винтовки и револьверы, так уж видно, что оно их вовсе не опасается. Судя по всему, русский царь всецело доверял своим подданным, поскольку даже недавние печальные события не заставили его правительство хоть сколько-нибудь ужесточить продажу приспособлений для убийства себе подобных.

По крайней мере, в оружейных и охотничьих магазинах столицы можно было приобрести товар на любой вкус и кошелек, были бы средства. На роскошных витринах мирно соседствовали новейшие армейские винтовки и карабины с штуцерами и гладкоствольными дробовиками. Одни заряжались с дула, другие с казны, некоторые были богато украшены резьбой и драгоценной насечкой, прочие имели нарочито простой и лаконичный вид.

Отдельно стояли представители армейского вооружения. Русские берданки перемежались с французскими винтовками системы Гра. Изделия братьев Маузер лежали подле австрийских Верндлей, а британские Генри свысока поглядывали на швейцарцев Веттерли и прочих Бомонов. Но самое большое разнообразие было на витринах с револьверами и пистолетами. Кольты, Адамсы, Лефоше, Смит-Вессоны, Ремингтоны, Галаны… короче, все что оружейная мысль Европы и Нового света успела произвести на данный момент было широко представлено в ассортименте соответствующих торговых точек.

Вот в один из таких магазинов и пожаловал Дмитрий Будищев перед отъездом из Петербурга. Надо сказать, что привел его туда отнюдь не праздный интерес. До сих пор его личное оружие, выданное для исправления служебных обязанностей, ограничивалось флотским палашом и кортиком. Носить один из них полагалось постоянно, в зависимости от формы одежды, и, вероятно поэтому, командование считало его достаточно вооруженным.

Однако после получения предписания, бравого кондуктора отправили в арсенал, где седой служитель вручил ему необычного вида револьвер, вздыхая при этом так, будто оторвал его от сердца.

— Вот это девайс, — искренне восхитился юнкер, уважавший гений во всех его проявлениях. — Техника на грани фантастики!

— Это вам, господин кондуктор, не девайс, как вы изволили выразиться, а револьвер системы Галана, работы фабрики господина Гольтякова! — ворчливо заметил старик.

— Я ж и вижу, — хмыкнул Будищев, ковырнув ногтем ржавое пятнышко на курке. — Откуда же такое чудо?

— Закуплены морским ведомством для вооружения абордажных команд, — охотно пояснил служитель, видимо бывший фанатом своей работы. — Оно, конечно, револьверы бельгийской работы получше будут, но и отечественные весьма недурны-с [59]. Берите, не пожалеете!

— Носите, пока не порвется, — кивнул Дмитрий. — А это что за рычаг?

— А вы потяните.

— Оп-па-па! — радостно воскликнул молодой человек, увидев как револьвер раскрылся подобно странному металлическому цветку, обнажив при этом свои потроха.

— Самовзвод, быстрая перезарядка, — продолжал нахваливать старик. — Патронов, правда, кот наплакал, но их и самому купить не слишком накладно.

Краткого осмотра для такого опытного вояки как Будищев было достаточно, чтобы верно оценить размеры свалившееся на него счастья. Как редкий экземпляр для коллекции данный револьвер был бесценен, но как боевое оружие… чуть лучше, чем ничего!

— Дяденька, а Смит-Вессона у тебя нет? — спросил он, отодвинув изделие тульских оружейников.

— Ишь чего захотел! — возмутился хранитель оружейных запасов родины. — Их для настоящих офицеров не хватает. Бери что дают, дурилка, а то вовсе ничего не получишь. Будешь по текинцам, или куда там тебя посылают, из своего палаша палить!

— А ты, старый хрен, откуда знаешь, куда меня посылают?

— Я тебе, молокосос, не «старый хрен», а господин колежский регистратор! — вскипел служитель, но быстро успокоился и уже обычным тоном буркнул: — Нашел тайну. Знаю и всё тут! Будешь брать или нет?

— Давай, — вынужден был согласиться юнкер. — Только патронов все же отсыпь, не жмотничай.

— Ладно, — смилостивился старик. — Будут тебе патроны.

Дома чудо технической мысли, в котором причудливо сочетались западные технологии с русской безалаберностью, было тщательно вычищено, смазано и приведено в полностью работоспособное состояние. Однако полагаться только на него Будищев счел неразумным, а потому наутро отправился пополнять арсенал.

Сёмка, узнав о его намерениях, разумеется, увязался следом и теперь стоял рядом со своим наставником, и, разинув рот, любовался лежащим перед ними оружейными богатствами.

— Чего изволите? — поклонился безукоризненным пробором приказчик, оценив прекрасно сшитый мундир, зашедшего к ним юнкера флота.

— Армейский Смит-Вессон, — не стал оригинальничать Дмитрий.

— Американской работы или пожелаете тульский?

— Цена?

— Отечественный обойдется вас в тридцать два рубля, американец на десятку дороже.

— Дайте посмотреть.

Торговец аккуратно положил на прилавок два револьвера и подвинул их к потенциальному покупателю. Тот придирчиво осмотрел оба, покрутил барабаны, пощелкал курками, проверил механизмы перелома.

— Давайте два тульских, — решил Будищев.

— Прекрасный выбор, — одобрительно отозвался приказчик. — Тульские ничуть не уступают северо-американским собратьям. Сколько патронов?

— Давайте сотню.

— Не мало? — шепнул, решивший поумничать Семён.

— Хватит, — хмыкнул наставник. — Уж в действующей армии я казенных патронов раздобуду по любому.

— А, — глубокомысленно шмыгнул носом ученик, — тогда конечно.

— Кстати, о патронах. Для Галана найдутся?

— Как не быть-с!

— Ещё полсотни. Так на всякий случай.

— Как прикажете.

— А кому второй револьверт? — с замиранием сердца спросил мальчишка.

— Мне.

— Понятно, — вздохнул Сёмка.

— Вы, кажется, отправляетесь в опасное путешествие? — бесстрастным тоном поинтересовался приказчик.

— Типа того.

— В таком случае, осмелюсь предложить вашему вниманию карабин Винчестера. Достаточно компактное, но при этом мощное и скорострельное оружие.

— Под кольцевой патрон?

— Если пожелаете, то можно и его. Но я все же имел в виду модель 1873 года, под патрон центрального воспламенения. Калибр — четыре с половиной линии [60], подствольный магазин на тринадцать патронов.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Дмитрий.

— Имели прежде дело с такими?

— Случалось, — хмыкнул юнкер, припомнив точно такой же карабин, принадлежавший Барановскому, который он переделал под автоматический огонь.

— Огнеприпасы такие же, как к револьверам Кольта, — продолжал нахваливать торговец.

— А под смит-вессоновский патрон такого нет?

— Увы, — развел тот руками. — Не делают-с!

— Зря, — отозвался Будищев с сожалением отставляя в сторону оружие. — А что-нибудь посерьезнее, есть? Так сказать, для работы на дальние дистанции.

— Всё что угодно-с. Есть винтовки Гра, Маузера, Пибоди весьма хороши. Если желаете магазинную, то рекомендую Веттерли.

— Это ещё что?

— Швейцарские с подствольным магазином. Патрон, правда, кольцевой, но…

— Спасибо, не надо.

— Тогда, быть может, Бердан? Раз уж вы на казенные огнеприпасы рассчитываете.

— Хм, — задумался кондуктор. Эти винтовки только-только начали поступать в войска, так что найти нерасстрелянный образец будет не трудно. Вот только…, — скажите, а оптические прицелы у вас есть?

— Разумеется, — отозвался приказчик и через минуту выложил перед Дмитрием несколько трубок, длинною почти как винтовочный ствол. Внешним видом и размерами они больше напоминали подзорные трубы.

— Офигеть! А можно к берданке такое чудо приладить?

— К сожалению, с этим может быть заминка. Рукоять затвора будет упираться в трубку. Для этого вам лучше выбрать британскую систему Генри. В ней скоба затвора мешать не станет.

С этими словами продавец принес винтовку, живо напомнившую Будищеву ту, с которой он воевал в Болгарии, захватив в качестве трофея. Любовно проведя ладонью по ложу, он с видимым сожалением отложил её в сторону.

— Патроны к ней не так уж и дороги, — верно уловил его сомнения приказчик. — Стоимость за сотню составит всего…

— В таком деле сотня — ни о чем, — махнул рукой юнкер. — Давайте лучше прицел и берданку, а я помаракую, как их совместить. И пачку патронов для пристрелки не забудьте.

— Как угодно-с, — пожал плечами торговец. — Куда прикажете доставить?

— Всё своё ношу с собой, — усмехнулся Дмитрий, доставая бумажник. — Пакуйте.

Свёрток, надо сказать, получился весьма увесистым. Поскольку Будищев был в форме, да ещё с палашом, тащить его самому было неудобно и неприлично, а потому поклажу поставили перед ничего не подозревающим Сёмкой. Тот в это время во все глаза разглядывал на витрине диковинный револьвер с двумя стволами, очевидно, воображая себя с ним в руках, палящим из обеих стволов разом по неведомым злодеям.

— Что ты там углядел?

— Вот — с придыханием в голосе прошептал зачарованный мальчишка.

— Ле-Ма, — охотно пояснил приказчик. — Французская модель, на десять зарядов. Широко применялся во время Гражданской войны в Америке. Но в основном, конфедератами.

— И под какой патрон это чудо-юдо? — заинтересовался Будищев.

— Что вы, господин юнкер, он капсюльный. Каждая камора заряжается отдельно пулей, а средний ствол, служащий одновременно стержнем для барабана, дробью. Впрочем, говорят, некоторые ценители переделывают их под кольтовские патроны, но у нас таких, к сожалению, нет.

— Не, — помотал головой несостоявшийся покупатель. — Хватит с меня раритетов. Хотя, конечно, вещь шикарная!

— Ого, — пискнул Семён, почувствовав на себе тяжесть сегодняшних покупок.

— Любезный, кликните нам извозчика! — усмехнувшись, велел Дмитрий.

Продавец в ответ выразительно посмотрел на мальчишку-разносчика, и тот, верно уловив обращенное к нему вербальное послание, мигом сорвался с места.

— Сей секунд, Ваше благородие!

Через минуту они садились в коляску лихача, провожаемые почтительным поклоном разносчика, получившего от Будищева за расторопность семишник. [61]

— Митя, — осторожно спросил Сёмка, от обилия впечатлений забывший, что на людях зовет своего наставника исключительно по имени-отчеству. — А на что тебе целых два револьвера, у тебя ведь два уже есть?

— Как тебе сказать, — пожал тот плечами, — старый, который я с войны привез, на самом деле, неудобен. И заряжать долго, и капсюля на шпеньках не больно прочно сидят. Ещё соскочат в ответственный момент, чего доброго. Галан хоть и лучше, но, в общем, тоже на любителя игрушка. Спасибо, конечно, хоть его дали, но для боя лучше Смит-Вессоны, да и патронов к ним валом.

— А зачем мы тогда Галан чистили? — удивился мальчишка, принимавший самое горячее участие в этом мероприятии.

— Если оружие есть — оно должно быть боеготовым! — назидательно отвечал ему Дмитрий. — К тому же, разве не интересно повозиться с таким замудренным механизмом?

— Интересно! — с готовностью кивнул Семён. — А зачем тебе этот, как его, оптический прицел?

— Охотиться, — улыбнулся Будищев. — На тушканчиков. Их в пустыне мно-о-го!


Нагрузившись покупками, Дмитрий и его юный помощник прямиком отправились на фабрику Барановского. Предприятие встретило их грохотом станков, чадом кузнечных горнов и хмурыми взглядами рабочих. Почти все они прежде хорошо знали и Будищева и Сёмку, но переход гальванёра из рабочих в хозяева, как будто провел меж ними непреодолимую черту.

— Ты здесь подожди, — велел своему спутнику юнкер. — А я пока с Владимиром Степановичем и его братцем пообщаюсь.

Оставшись один, мальчик дружелюбно улыбнулся прежним приятелям и шагнул к ним с протянутой рукой.

— Здорово ребята! — звонко воскликнул он, стараясь перекричать заводской шум, но с недоумением наткнулся на их нарочитое равнодушие.

Никто не улыбнулся ему в ответ, не протянул руку, не хлопнул, как бывало прежде, по плечу. Напротив, все только посторонились и лишь Санька с которым они жили по соседству, не без ехидства в голосе, буркнул:

— Вы бы по осторожнее тута, барчук, а то ещё костюмчик свой запачкаете, так вас потом в гимназию не пустят!

— Да ты что, Сашка! — возмутился Семён. — Какой я тебе барчук?

— Уж известно какой! Одет, как из пансиона для благородных. Чистенький, будто только из церкви…

— И что с того? — с потерянным видом спросил ученик гальванера. — Это ж я…

Предъявить ему новую порцию претензий бывшие товарищи не успели, поскольку появился мастер и одним взглядом заставил их примолкнуть. Слава богу, это был не Егор Никодимыч, с которым у Сёмки были давние контры, а новый мастер из недавно открытого гальванического цеха — Николай Востриков — молодой человек, двадцати пяти лет от роду с живым и умным лицом.

— Здравствуй, — как равному протянул он руку мальчишке. — Тебя ведь Семёном зовут?

— Ага, — несмело ответил на рукопожатие мальчишка.

— А меня Николай.

— Я знаю. Вы к нам в мастерскую приходили.

— Точно! — рассмеялся Востриков и так располагающе улыбнулся своему юному собеседнику, что тот немедля улыбнулся в ответ, как будто они с мастером были давними приятелями.

— Ты здесь, какими судьбами?

— С Дмитрием Николаевичем пришел. У него дело до господ Барановских.

— Я слушал, он на флот поступил?

— Ага. У него теперь форма как у офицера, и сабля, и кортик, и даже револьверт дали! — не удержался от хвастовства парень.

— Ишь ты, — уважительно отозвался мастер. — Сабля — это хорошо! А с ребятами, что не поделили?

— Не знаю, — насупился Семён, — я к ним поздороваться, а они… одежда им моя не понравилась!

— Понятно. Но ты не расстраивайся, вы ведь, наверняка, и прежде вздорили, а может и даже драться случалось, не так ли?

— Было дело, — кивнул мальчик. — Я как-то Саньке губу разбил, а он мне фонарь поставил.

— Вот видишь, — усмехнулся Николай. — Подрались хоть за дело?

— Он нас со Стешей женихом и невестой дразнил и разные глупости кричал. Ну вот я ему и…

— За это следовало, — согласился Востриков.

Тем временем, в директорском кабинете кузены Барановские с интересом расспрашивали своего младшего компаньона о его службе и предстоящей командировке в пески Средней Азии.

— Я тоже слышал о предстоящей экспедиции и поистине беспрецедентной подготовке развернутой генералом Скобелевым, — с воодушевлением заявил Пётр Николаевич, дослушав Будищева. — Государь не желает повторения прошлогоднего конфуза, а потому Михаил Дмитриевич получил полный карт-бланш. Для надобностей экспедиции он может мобилизовать все суда на Каспии, построить железную дорогу, получить самое современное вооружение, включая митральезы вашей, Дмитрий Николаевич, конструкции. Поэтому, очень важно, что бы они проявили себя в настоящем деле наилучшим образом.

— Ну, четыре пулемета погоды не сделают, — пожал плечами юнкер. — Лучше, конечно, чем совсем ничего, но до хорошего далеко.

— Не скажите, — лукаво улыбнулся фабрикант. — Во-первых, не четыре, а десять. Только что получен заказ на ещё шесть картечниц, а уже принятые на вооружение вернутся к нам для переделки под ленточное питание. И все очень срочно, чтобы успеть к отправке с формирующимся отрядом Макарова.

— Отличные новости, — оживился юнкер. — А вы точно успеете?

— Обижаете, мон шер, — улыбнулся молчавший до сих пор Владимир Степанович. — Задел имеющихся деталей вполне достаточен для изготовления не то что десятка механизмов, а двух или даже трех.

— Чёрт, а от меня требуют скорейшей отправки на Каспий.

— Ничего страшного, — тонко улыбнулся инженер, — мы справимся.

— Не сомневаюсь. Но у меня к вам небольшое дельце. Так сказать, личная просьба от защитника отечества.

— Защитнику отечества мы всегда готовы оказать содействие, а в чем, собственно, дело?

— Да, в общем, не дело, а так, дельце… надо на винтовке Бердана укрепить оптический прицел и доработать затвор. Хорошему мастеру на пять минут делов с перекурами.

— Знаю-знаю, ваши «пять минут» — усмехнулся инженер и обернулся к кузену: — Поможем флоту?

— Всенепременно, — улыбнулся фабрикант. — Станки и рабочие в вашем распоряжении, Дмитрий Николаевич. Полагаю, что много времени не займет, а польза может получиться преизрядная.

— Кстати, да, — кивнул Будищев. — Кронштейн у этой оптики, хоть стой — хоть падай. Новый, конечно, так быстро не изготовить, но пару эскизов того, как должно быть, я вам оставлю.

— Вот и славно, — обрадовался Пётр Викторович, убедившись, что курочка Ряба не перестала нести золотые яйца. — И раз уж речь зашла об оружии, позвольте преподнести вам, некоторым образом, презент.

С этими словами, он встал из кресла и подошел к стоящему у стены шкафу, из которого извлек уже знакомый Дмитрию винчестер. От былой переделки не осталось и следа, и даже самый внимательный взгляд вряд ли мог заметить, что когда-то это был первый в мире образец оружия, перезаряжаемого энергией выстрела.

— Прошу принять от нас с кузеном, — с легким поклоном передал он оружие вскочившему Дмитрию. — Вам он на войне всяко нужнее будет. Ибо, судя по вашим рассказам, там чего только не случается.

— Вот спасибо, — обрадовался юнкер. — Вот удружили! А я как раз на такой же сегодня заглядывался, но так и не решился. Подумал, что патронов к нему не напасешься…

— Будут вам и патроны, — усмехнулся, правильно понявший намек, Владимир Степанович.


Получив задание, мастеровые споро взялись за дело. Принесенную Будищевым винтовку закрепили на специальном станке и, выставив прицел, припаяли его прямо на ствол.

— Таперича не собьётся, — твердо заявил седовласый слесарь, показывая работу заказчику. — Разве что захочешь кого прикладом садануть, но с дуру можно и что другое поломать!

— Я с ней в штыковую не собираюсь, — хмыкнул юнкер. — Это серьезное оружие для серьезных дел.

— Ну-ну, — не то одобряя, не то порицая отозвался рабочий. — Тебе виднее, не зря же ты в хозяева выбился. А теперь вот ещё и в офицера!

— Курица не птица — кондуктор не офицер, — отозвался Дмитрий занятый своими мыслями. — Спасибо, дядя. Хорошая работа, на-ка вот!

С этими словами, он вытащил из кармана портмоне и, пошарив в нем, протянул мастеровому полтинник.

— Какой я тебе дядя?! — неожиданно зло отозвался тот. — Ить я всего, может быть, всего годов на пять тебя старше. Работали рядом, а теперь ты мне на чай подаешь! Ну, раз так благодарствуйте, ваше благородие!

— Пахом? — пригляделся к слесарю Дмитрий. — То-то я смотрю, рожа знакомая.

— Признал, стало быть. Ещё не совсем память потерял…

— Нет, не совсем. И точно помню, что ни тебе, ни кому другому из простых работяг ничего плохого не сделал. Ну разве на гулянке кому из молодых портрет попортил из-за девок, но то дело житейское. Или я что запамятовал?

— Ишь ты, плохого он не делал… Все вы одним миром мазаны, мироеды!

— Это верно, — не стал спорить Будищев. — Ты полтинник-то возьмешь, или тебе спасибо хватит? У меня, если что, этих самых спасибов — большой мешок!

— Возьму, — неожиданно сдулся Пахом. — Будет хоть на что выпить.

— Хочешь выпить, я тебе налью, — усмехнулся Дмитрий, доставая из кармана плоскую фляжку. — Будешь?

— Ежели поднесете, что же не выпить, — перешел на вы слесарь и, следуя приглашающему жесту юнкера, приложился к горлышку. — Ишь, злая, да ещё и дорогущая, поди. Господское питьё!

— Верно. Но за хорошую работу, доброму мастеру поднести не жалко.

— Благодарствую.

— Не за что. Лучше скажи, чего злобишься?

— Да так, Митрий Николаевич, жизнь собачья, вот и кидаешься на людей, почем зря. Ты уж не серчай, если что не так сказал.

— Ладно, проехали. Кто знает, может мне твоя работа ещё жизнь спасет.

— Коли так, не зря старался. Вы, как поживаете-то, я гляжу, в чины выходите?

— Не жалуюсь.

— Сиротку Архипову, хоть не забижаете? А то бабы в слободке, иной раз спрашивают, а что им сказать…

— Стешу-то?

— Её.

— Всё хорошо с ней. Здоровье поправилось, грамоте выучилась, подросла-похорошела. Ещё немного и от женихов отбоя не будет.

— Женихов?! — недоверчиво хмыкнул Пахом, но, на своё счастье, наткнувшись на серьезный взгляд Дмитрия, промолчал.

— Готово, Дмитрий Николаевич, — закричал прибежавший их кузнечного цеха парень с затвором в руках.

— Ну-ка, дай, — взялся за доработанную деталь Будищев.

Кузнецы, следуя его эскизу, удлинили рукоять и загнули её вниз, чтобы он не упирался в прицел при перезарядке. Осторожно вставив затвор в винтовку, Дмитрий несколько раз передернул его, проверяя работу. Тот шёл немного туго, но в целом всё получилось вполне удачно.

— Сёмка, — позвал он загрустившего ученика. — Подай патрон!

— Сейчас, — встрепенулся мальчишка. — А какой?

— Ну раз винтовка, стало быть — винтовочный. Вон из той пачки, перевязанной бечевкой.

Получив требуемое, Будищев отвел ствол в сторону и осторожно зарядил своё оружие. Медный цилиндр со свинцовым наконечником, обвернутым в промасленную бумагу, напоследок тускло блеснув, исчезла в патроннике. Всё сработало штатно, оставалось только выстрелить. Но для последнего испытания Дмитрий решил перейти на задний двор.

— Береженного Бог бережет, а не береженного конвой стережёт, — объяснил он собравшимся вокруг любопытствующим. — Сёма, ну-ка нарисуй несколько кругов, один в другом, на той стене.

— Сейчас… ой, а чем?

— Держи, — протянул ему кусочек мела предусмотрительный наставник. — Только смотри, чтобы ровно!

Разумеется, ровно у мальчишки не получилось, и изображенная им мишень явно была кривовата, отчего вызвала немало смешков у собравшихся вокруг зрителей.

— А Сёмки весь кривой, весь кривой, — запел кто-то из его прежних товарищей гнусавым голосом, — а нам с яво не стрелять, не стрелять!

Частушка вызвала дружный смех у зевак, заставив покраснеть как рак несчастного ученика гальванера.

— Пойдет, — невозмутимо отозвался Дмитрий и, тщательно прицелившись, выстрелил.

Пуля с характерным звуком выщербила кусок кирпича хоть и совсем рядом с мишенью, но все же за пределами самого большого круга.

— Промазал! — почти злорадно заявил Пахом.

Будищев, не обращая внимания на его слова, что-то подкрутил и снова велел Сёмке подать патрон. Винтовка снова громыхнула, выбив очередной кусок стены уже внутри мишени, хоть и с краю. После каждого выстрела стрелок что-то регулировал, потом снова заряжал, стрелял, и пуля всякий раз ложилась все ближе и ближе к центру. Наконец, последние три выстрела пришлись прямо в яблочко, вызвав уже одобрительные возгласы у зрителей.

— Ай, молодца! — восхищенно покрутил головой Востриков. — Ну, могём!

— Не могём, а могем, — поправил его Дмитрий и, шутовски раскланявшись, заявил: — Спасибо Богу и мне, а тем кто мастерил — не!

— Вот так всегда! — разочарованно протянул кто-то из кузнецов, но юнкер перебил его.

— В таком деле, спасибо — много, а вот трешница в самый раз! — усмехнулся он и достал из портмоне кредитный билет зеленого цвета. — Вот вам, на всю артель!

Ответом на это были уже радостные крики собравшихся, особенно тех, кто принимал в работе непосредственное участие. Остальные, впрочем, тоже не отставали, здраво рассудив, что на эдакие деньжищи можно взять цельное ведро полугара, которое счастливчикам в одиночку нипочем не осилить. По крайней мере, за раз.

— Ты чего такой смурной? — поинтересовался Дмитрий у Сёмки, осторожно обматывая берданку ветошью.

— Ничего, — вздохнул тот.

— Так уж и ничего?

— Просто… раньше вроде друзья были, а теперь смотрят как на врага!

— Я смотрю, и на твою долю досталось, — понятливо кивнул наставник. — Что тут скажешь, бывает!

— И что теперь?

— А ничего. Твои прежние кореша, кем были, теми и остались, а ты, считай, стал классным гальванером. Многому научился, многое понял по жизни. Кичиться и задирать нос тут особо не чем, но и цену себе знать надо!

— Угу. Только все равно обидно. Всегда вместе были, за своего считали, а тут…

— Сёма, когда тебя Никодимыч чуть на тот свет не отправил, на этом заводе многие за тебя вступились?

— Нет. Только ты.

— А многие ли тебя в больнице навещали?

— Нет. Только вы со Стешей, и мамка с братьями.

— И тебе не все равно на мнение этих людей?

— Наверное… все равно.

— Вот и правильно.

— Митя…

— Что тебе?

— Мить, возьми меня на войну?

— Чего?!!

— Ну, правда, возьми. Я тебе пригожусь. Буду патроны подавать, оружие чистить и вообще… а научишь стрелять, так я тоже воевать стану. Вон у тебя сколько всего!

— Семён, послушай, — осторожно чтобы не обидеть паренька, начал Дмитрий. — Война дело серьезное. На ней всякое случиться может. И мне для полного спокойствия надо чтобы у меня дома все в порядке было. Понимаешь?

Насупившийся мальчишка только кивнул в ответ, всем своим видом показывая, что резоны старшего товарища нисколько его не убедили.

— А на кого я Стешу с Гесей оставлю? — зашел с козырей наставник, но на сей раз его ставка была бита.

— Да что с ними сделается? Чай, не маленькие уже. Гедвига Генриховна, дай ей бог здоровья, сама кого хочешь обидеть может. Да и Степаниде нашей палец в рот не клади! А на крайний случай, вон Федя есть!

— Это, с одной стороны, верно, — не смог не признать основательность его доводов Будищев. — А твоя мама и маленькие братья и сестры? Ты о них подумал?

— Я о тебе думаю, — буркнул ученик, поняв, что его загнали в угол. — Вдруг чего случится…

— И чем ты мне поможешь? Своим телом закрывать станешь?

— Если понадобится, то и стану!

— Не получится, — хмыкнул Дмитрий. — Во взрослом мужике свинцовая пуля может и застрянет, а тебя, брат, насквозь пробьет и дальше полетит. Поэтому давай договоримся так: Сначала ты подрастешь, а уже потом, мы с тобой поговорим, стоит на войну собираться, или нет. Лады?

— Лады, — вздохнул неудавшийся волонтер.

Глава 13

Правду говорят в народе, что долгие проводы — лишние слёзы. Отъезд Будищева вполне подтвердил эту народную мудрость в том смысле, что Геся со Стешей, как и полагается представительницам прекрасной половины человечества, не могли удержаться от всхлипываний. Пришедшая вместе с ними Анна Виртанен также поминутно бралась за платочек, и даже у крепящегося изо всех сил Сёмки нет-нет, предательски блестели глаза.

— Ну будет вам, — добродушно усмехнулся Дмитрий. — Нечего меня раньше времени оплакивать.

— Скоро отправление, господа! — почтительно напомнил пассажирам благообразный кондуктор с роскошной раздвоенной бородой. — Извольте занять места.

Услышав эти слова, юнкер по очереди расцеловал своих домашних, крепко пожал руку инженеру Барановскому и Семёну, причем последнему ещё и взъерошил вихры.

— Пора, — решительно заявил он. — Не поминайте лихом!

— Счастливого пути! — немного взволнованным голосом напутствовал его Владимир Степанович.

— Куда же наш Фёдор запропастился? — обернулся Будищев к портнихе, но та только развела руками, дескать, не знаю.

Надо сказать, что Шматов, узнав об отправлении товарища на войну, стал подозрительно тихим и задумчивым. Дмитрий, сразу уловив эту смену настроения, строго велел ему не страдать ерундой, а заниматься своей жизнью. То есть, работать, жениться, завести детей и не забивать дурным голову. Фёдор, будучи по натуре человеком мягким и сговорчивым, быстро согласился с ним, чем до крайности обрадовал свою Аннушку. Вообще, у них в последнее время всё было настолько хорошо, что дело шло к свадьбе.

Место было занято, вещи, которых оказалось неожиданно много, частью уложены рядом, а большинство отправлено в багажный вагон, так что можно было отправляться. Вокруг них так же прощались, обнимались, плакали перед разлукой люди, отчего на вокзале царил ужасный шум, прерываемый иногда пыхтением паровоза. Наконец, раздался гудок, и все пассажиры дружно бросились в вагоны, чтобы встать у окон и продолжать махать руками, что-то кричать провожающим, пытаясь расслышать их в ответ. Наконец, поезд тронулся и под перестук колес медленно двинулся к пункту назначения.

Помахав своим домашним на прощание, Дмитрий направился на свое место. Вагон первого класса, окрашенный в ярко-синий цвет, внутри представлял из себя просторное и довольно роскошно отделанное помещение, лишенное каких-либо перегородок. Для размещения пассажиров предназначались расположенные вдоль обеих стен достаточно удобные кресла, спинки которых можно было опустить, получив, таким образом, лежак. Для защиты от нескромных взоров полагались занавески, но раздеваться все равно было неудобно, а потому пассажиры спали одетыми накрывшись пледами или верхней одеждой.

На одном из кресел рядом с Будищевым уже сидел сосед — улыбчивый коренастый мужчина в мундире военного медика с медалью за Русско-Турецкую войну.

— Проходите-проходите, голубчик! — радушно поприветствовал тот его и, заметив, что юнкер пытается вытянуться, поспешно добавил: — И давайте без чинов.

— Будищев, — представился молодой человек, пожимая руку новому знакомому.

— Александр Викторович. Можно доктор Щербак, но лучше по имени отчеству.

— Дмитрий Николаевич, но лучше просто Дмитрий.

— Вот и познакомились. Куда путь держите, если не секрет?

— К месту службы.

— Вероятно, в Каспийскую флотилию?

— Да. А как вы догадались?

— Это не сложно. Вы моряк и едете на Восток. Получи вы назначение на Тихий океан, добрались бы, верней всего, морем. Для Севастополя это направление и вовсе неудобно. Стало быть, на Каспий. Я, некоторым образом, тоже туда. Получил назначение заведовать медицинской частью в тех краях.

— Понятно.

— Вы, я вижу, повоевали? — кивнул словоохотливый доктор на кресты и медали юнкера.

— Было дело.

— Значит, мы были соседи! Я заведовал врачебно-санитарным пунктом в отряде цесаревича. А вы, стало быть, на Дунайской флотилии…

— Нет. В Болховском полку.

— Вот как… и каким же образом вы из пехоты перешли на флот?

— Долгая история, Александр Викторович. Давайте как-нибудь в другой раз.

— Как угодно. Кстати, я в свое время коротко знавал вашего полкового врача.

— Гиршовского?

— Да-да, его. Прекрасный человек, не правда ли?

— Угу. Занятный дядька. Сабли с кинжалами коллекционировал.

— Совершенно справедливо. Водился за ним такой грешок.

В этот момент по коридору между двумя рядами кресел тихонько прошла молодая женщина в костюме сестры милосердия, вызвавшая немалый интерес у едущих в том же вагоне двух офицеров.

— Простите доктор, — негромко сказала она, — но графиня Елизавета Дмитриевна хотела бы вас видеть.

— Уже иду, — отозвался тот и, легко вскочив, немедля отправился на зов.

Надо сказать, что нежданный собеседник немного утомил Дмитрия своей словоохотливостью. Хотелось немного побыть в тишине, подумать, причем, лучше всего лежа. Однако позвавшая Щербака сестра всё никак не уходила, как будто хотела что-то сказать, а разложить кресло, и завалиться на него в присутствии дамы было немного чересчур даже для него. Тем более что девушка показалась ему смутно знакомой.

— Вам что-нибудь нужно? — прямо спросил он, стараясь вспомнить, кого именно она напоминала.

— Это вы? — немного удивленно спросила барышня.

— Вроде бы, — улыбнулся Будищев, делая вид, что ощупывает себя.

— Вы меня, вероятно, не помните? Я Люсия — сестра Людвига.

— Какого ещё Людвига?

— Ну, вы ещё спасли его на полигоне…

— Тьфу ты… то есть, прошу прощения, баронесса, но меня сбил с толку ваш наряд!

— Ничего, — одними уголками губ улыбнулась она и исчезла за дверью.

— Фига себе, — хмыкнул про себя Дмитрий. — Интересно, с какого перепугу дочь придворного банкира и, наверняка, одна из самых богатых невест в России подалась в сестры милосердия? Хотя что гадать, сейчас вернется Щербак и расскажет со всеми подробностями. Уж он-то точно в курсе.

Как ни странно, кресло оказалось вполне удобным и мягким, а потом через некоторое время молодой человек задремал и проснулся только от звука присаживающегося соседа.

— Простите великодушно, — повинился доктор, — я вас, кажется, разбудил?

— Ничего страшного, — зевнул Дмитрий, — ночью выспимся.

— Тоже верно.

Некоторое время они сидели почти в тишине, разве что было слышно, как ехавшие по соседству офицеры развернули свои кресла друг к другу и начали резаться в карты. Щербак взялся за газету, а проснувшийся Будищев достал толстую тетрадь в клеенчатом переплете, в которую он записывал всё, что вспоминалось ему из будущего, и что, по его мнению, можно было внедрить и заработать на этом денег. В данный момент, это были винтовки.

Хотя его опыт общения с большим начальством, ответственным за принятие на вооружение разного рода новинок, был довольно куцым, все же было понятно, что пока гром не грянет, русский генерал не перекрестится. А потому, не смотря на все достоинства, пулеметы его, да и любой иной, конструкции в ближайшее время вряд ли станут широко распространены в российской императорской армии. А вот винтовки… винтовки у солдат будут в любом случае, тут уж никакой «штыколюб» [62] не возразит.

И вот здесь направление прогресса он себе более или менее представлял. Принятая сейчас на вооружение в русской армии берданка, будучи совсем не плохим оружием, как ни крути, очень скоро устареет. Впрочем, как и все однозарядные системы. Значит, нужна магазинка. Единственной винтовкой этого типа, которую ему доводилось держать в руках, разбирать и даже несколько раз выстрелить, была винтовка Мосина — знаменитая трехлинейка. Конструкцию её он себе более-менее представлял, так что стоило попробовать её воссоздать. В конце концов, не зря же она прослужила верой и правдой столько лет? Даже в Чечне применялись, хотя там чего только не встречалось, особенно у духов…

Занятый этими мыслями, он не сразу расслышал, как появившийся из тамбура проводник громко спросил:

— Не угодно ли чаю, господа?

Надо сказать, что устройство тогдашних вагонов значительно отличалось от тех, к которым Дмитрий привык в своем времени. И дело даже не в отсутствии разделения на отдельные купе. К примеру, ещё совсем недавно даже в вагонах первого класса не было отопления, отчего случались совершенно дикие случаи с замершими насмерть людьми. Потом появились печи, тепла которых, впрочем, не хватало, да и топить их частенько приходилось самим же пассажирам.

Впрочем, прогресс быстро шел вперед, и теперь к услугам путешествующей публики было паровое отопление, умывальник и даже клозет. Но вот титан в оборудовании вагона всё ещё не появился, а потому понять, откуда служители берут кипяток для чая, было решительно невозможно! Более того, должностные инструкции и грозные приказы руководства прямо запрещали этот промысел, но… что есть воля высокого начальства по сравнению с желанием подчиненных получить «на чай»? Тлен… Химера…Зеро…

— Вы как? — поинтересовался тут же отложивший в сторону газету доктор и, видя, что занятый своими мыслями сосед ещё не понял в чем дело, пояснил: — чаю будете?

— Чаю? — машинально переспросил Будищев. — С удовольствием!

— Вот и славно, — обрадовался попутчик, и обратился к служителю: — Любезнейший, принесите и нам с господином юнкером.

— Сей секунд, Ваше благородие! — отозвался тот и буквально через минуту на их столике материализовались два стакана крепко заваренного чая в металлических подстаканниках.

Пока он ходил, Дмитрий извлек из своих запасов сверток пирожками, испеченных заботливой Стешей и, развернув его, сделал приглашающий жест соседу — угощайтесь.

— Какая прелесть! — обрадовался тот. — Дайте-ка попробовать, с чем они?

— С вареньем, — пояснил Будищев, накладывая в свой стакан кусочки колотого сахара и, зная что растворяются они крайне неохотно, тут же принялся давить их ложкой.

— Любите сладкое? — с доброй усмешкой спросил Щербак, беря в руки пирожок. — Впрочем, вы ещё так молоды — вам простительно!

— Чай должен быть горячий сладкий и крепкий, как поцелуй женщины! — возразил ему юнкер, и покончив, наконец, со своим занятием, осторожно отхлебнул.

— Да вы философ! — одобрительно засмеялся врач. — Никогда не слышал подобного афоризма. [63]

— Пользуйтесь.

— Всенепременно, хотя, пожалуй, с моими нынешними спутницами не стоит. Они дамы серьезные.

— Вы про сестер милосердия, садившихся в следующий вагон?

— Да. Меня, некоторым образом, просили присмотреть за ними в пути, тем паче, что направляются они, как и я многогрешный, в Красноводск.

— И графиня?

— Вы про Елизавету Дмитриевну Милютину?

— Наверное. Та милая девушка, что вас позвала, не говорила фамилии.

— Ваша правда. Она тоже направляется вместе с нами, хоть и не является одной из них.

— А кем является?

— Ну, — замялся доктор, явно подбирая выражение. — Елизавета Дмитриевна с давних пор отдает всю себя благотворительности и определяет себя как друга сестер. Заметьте, будучи несравнимо выше их по положению в обществе, она пожелала путешествовать вместе с ним в вагоне второго класса!

— Понятно, — хмыкнул Дмитрий, — фамилия, кстати, какая-то знакомая…

— Ещё бы, — удивился его невежеству Щербак. — Она же дочь Дмитрия Алексеевича Милютина — нашего военного министра!

— Точно, — кивнул юнкер, сразу же записавший графиню в категорию скучающих барынь, от безделья занявшихся благотворительностью.

— Вы хоть своего министра фамилию помните? — с легкой иронией поинтересовался врач.

— А зачем? — усмехнулся юнкер, — мы его так и зовем — дядька Степан! [64]

— Да вы, батенька — шутник!

— А что, Люсия Александровна тоже «друг сестер»?

— Кто, простите?

— Баронесса Штиглиц.

— Вы знакомы?!

Дмитрий в ответ лишь неопределенно пожал плечами, тем самым ещё больше возбудив любопытство своего собеседника.

— Однако! — хмыкнул тот. — Нет, юная баронесса как раз таки сестра милосердия. Неопытная ещё, конечно, но весьма старательная.

— Понятно, — безразлично отозвался Будищев и снова отхлебнул из своего стакана.

Щербак ещё какое-то время легким недоумением смотрел на своего странного соседа, но развивать тему дальше не стал. Чай был весьма недурен, пирожки, столь кстати оказавшиеся у нового знакомого, вообще выше всяких похвал, так что им было чем заняться. Впрочем, в свой следующий свой визит к графине он все же рассказал той о странном попутчике, и вскоре им представилась возможность свести более близкое знакомство.

Это случилось на станции Бологое, где стоянка была дольше обычной, поскольку в тендер надо было набрать угля и воды. Пока железнодорожники были заняты своим делом, представители скучающей публики решили прогуляться по окрестностям. Причем, большинство мужчин ограничили свое знакомство с ними посещением привокзального трактира, то дамы нашли время полюбоваться окружающими красотами.

Не успевший проголодаться Дмитрий, в трактир не пошел, тем более что пирожки, испеченные заботливой Стешей, ещё не закончились. Поэтому он просто вышел на перрон и принялся наблюдать за окружающей суетой.

В этот момент поблизости появился Щербак с миловидной дамой, лет тридцати или около того, весьма примечательно одетой. Многое узнавший о мире моды от Геси, Будищев сразу же отметил, что её дорожное платье, при всей нарочитой строгости, было прекрасно сшито из довольно дорогой материи. То же можно было сказать и о накинутой поверх него накидке, отороченной мехом, шляпке с неширокими полями и лайковым перчаткам.

Встретившись с попутчиками глазами, юнкер машинально кивнул своему соседу и получил от них обоих такой же вежливый ответ. В этот момент к ним подбежал какой-то человек в форме железнодорожника и стал что-то оживленно докладывать сразу ставшему озабоченным доктору. Дослушав его, доктор хотел было извиниться перед своей спутницей и уйти за служителем, но та неожиданно пожелала пойти с ними. Эта мимолетная сценка отчего-то заинтересовала Дмитрия, и он незаметно двинулся вслед за их процессией.

Как оказалось, Щербак сопровождал не только сестер милосердия, но ещё и небольшой груз из нескольких ящиков, содержащих разного рода медикаменты, находившийся в багажном вагоне. И вот с этим грузом и случился казус. Занимавшиеся погрузкой багажа железнодорожники обнаружили безбилетного пассажира, прячущегося за этими самыми ящиками. Им оказался невысокий парень, очумело глядевший на своих конвоиров из-под козырька картуза. Одет он был как средней руки приказчик или преуспевающий мастеровой. Что до телосложения, то таких как он говорят: не ладно скроен, да крепко сшит. Но недоуменное выражение лица сразу же выдавало в нем человека в высшей степени простодушного. Двое здоровенных служителей крепко держали его за руки, причем, судя по заплывшему глазу у одного из них, к тому были веские основания.

— Ишь что удумал, каналья! — хрипло заявил пострадавший и страдальчески поморщился.

— Сейчас я тебя поучу, как воровать! — рявкнул второй и в порыве усердия замахнулся, чтобы ударить задержанного.

Доктор, по своему характеру крайне отрицательно относившийся к рукоприкладству, хотел было вмешаться, чтобы остановить экзекуцию, но не успел.

— Уймитесь, любезный! — заявил вышедший вперед Будищев таким тоном, что проводнику и в голову не пришло его ослушаться.

Собравшиеся вокруг зрители с недоумением уставились на своего попутчика, так что ему поневоле пришлось тут же объясниться.

— Всё в порядке, господа. Я знаю этого человека, он совершенно безобиден. Это мой слуга — Фёдор. Я не хотел брать его с собой, вот он и учудил. К сожалению, с ним такое бывает.

С этими словами, Дмитрий подошел к железнодорожнику с подбитым глазом и с видом крайнего расположения похлопал по плечу ладонью, между пальцев которой неведомо как оказалась трехрублевка.

— Да мы что, — тут же сдулся тот. — Мы со всем нашим удовольствием, разве что господа пожелают претензию заявить?

— Пожелаете, Александр Викторович? — повернулся к доктору Будищев.

— Ни в коем случае! — отрицательно помотал головой врач.

— Я все же настаиваю, чтобы весь багаж был осмотрен. Так сказать, во избежание.

— Разумно, — согласился врач и, извинившись перед своей спутницей, отправился вместе с железнодорожником внутрь вагона.

Милютина, не пожелав оставаться на перроне одна, вернулась на своё место, напоследок удостоив Дмитрия и его внезапно появившегося «слугу» испытующим взглядом. Те, впрочем, не обратили на неё никакого внимания, занятые разговором друг с другом.

— Спасибо, Граф, — еле слышно прошептал Шматов и благодарно посмотрел на своего спасителя.

— Федя, это что за на хрен? — поинтересовался в ответ совершенно не расположенный к сантиментам Будищев.

— Не мог я иначе, — тяжко вздохнул бывший ефрейтор. — Мы с тобой всю войну прошли, а теперь что же?

— Началось в колхозе утро! Блин, ты каким местом думал, когда такое отмочил? Ну, ладно, загорелось у тебя в одном месте, так зачем же тайком в багажный вагон лезть?!! Купи билет, да и езжай, куда душа просит…

— Анна не пустила бы.

— Я офигеваю, дорогая редакция! — чуть не сплюнул от переполнявших его чувств Дмитрий, но потом смягчился и сочувственно спросил: — Замерз?

— Маненько.

— Жрать хочешь?

— Ага.

Услышав его ответ, Будищев покачал головой, затем, обернувшись к продолжавшему маячить рядом железнодорожнику, коротко бросил:

— Найдёте нас в трактире! — и спокойно отправился к зданию вокзала.

Говорят, за границей уже появились особые вагоны-рестораны, в которых пассажиры могут утолить голод, не опасаясь отстать от своего поезда. Однако до России это весьма полезное нововведение ещё не дошло, а потому путешественники вынуждены были питаться в станционных буфетах и тому подобных заведениях, в одно из которых и привел своего товарища Дмитрий.

— Это что? — осторожно спросил Шматов, завидя ряд столиков, накрытых белоснежными скатертями.

— Садись, давай, — велел ему Будищев и устроился рядом.

— Чего изволите? — спросил половой, подозрительно косясь на помятый пиджак Фёдора.

— Для начала рюмку водки и селедочки, — нимало не смущаясь, начал заказывать Дмитрий.

— Может сёмги.

— Свежая?

— Обижаете!

— Тогда лучше сёмги.

— Сей секунд…

— Не торопись, любезный. На горячее солянку и котлету на косточке, да, пожалуй, ещё пяток блинов с икрой.

— Как прикажете-с, — подобострастно отвечал разбитной ярославец и вопросительно посмотрел в сторону Феди, — а вашему … э…

— Так это ему, — усмехнулся юнкер.

— А вам? — изумился половой.

— Мне чаю и покрепче. Чего вылупился? Дуй!

— Как прикажете-с! — испарился слуга, чтобы через полминуты появиться с подносом, на котором возвышалась хрустальная рюмка на тонкой ножке, а рядом с ней блюдо, сплошь покрытое тонкими ломтиками нежнейшей сёмги, переложенной ломтиками лимона.

— Согрейся, — кивнул товарищу на водку Дмитрий.

— А ты? — робко спросил тот.

— А я в холодном вагоне не ошивался столько времени. Жахни, давай, а то ещё заболеешь, чего доброго. Возись тогда с тобой!

— Хороша! — выдохнул Фёдор, опрокинув в себя содержимое рюмки.

— Закусывай.

— Ага, — послушно отозвался Шматов и потянулся к красной рыбке.

Тем временем, подоспело горячее и, оголодавший за время вынужденного поста парень, безуспешно стараясь выглядеть степенно, принялся работать ложкой. Затем пришла очередь котлеты, за нею блинов, причем, Федя всякий раз пытался разделить очередное блюдо с товарищем, но получив твердый отказ, вздыхал и принимался за дело. Наконец, с едой было покончено и Будищев расплатился с официантом, щедро наделив того чаевыми. [65]

— Это же, какие деньжищи! — потрясенно прошептал Шматов.

— Не переживай, — скупо усмехнулся Дмитрий. — Уж поверь, ты мне всё до последней копейки отработаешь!

Тут их общение прервали убедившиеся в сохранности груза железнодорожники.

— Все в порядке, господин юнкер, — почтительно доложил старший из них. — Поскольку у пассажиров претензий нет, мы не станем заявлять на вашего слугу в полицию.

— Благодарю.

— Однако осмелюсь заметить, что его небезопасно оставлять без присмотра.

— Вы, правы. Я немедленно куплю ему билет на этот поезд. Надеюсь, места ещё есть?

— Третий класс переполнен, — покачал головой проводник, — да и во втором не протолкнуться.

— Ничего страшного, — остался невозмутимым Будищев. — Пойдемте к кассам, а там что-нибудь придумаем.

— Я вас провожу!

— Буду благодарен.

Как оказалось, железнодорожник не ошибся. Вагоны третьего класса, предназначенные для разночинного люда, были забиты под завязку. Второй, в котором путешествовала публика рангом повыше, так же был занят. Единственные свободные места оказались в первом классе, для которого Шматов, прямо скажем, рылом не вышел, не говоря уж о стоимости билета. Но Дмитрий совершенно невозмутимо оплатил его полную цену, как если бы Фёдор ехал в нём из самого Питера, после чего они поспешили занять свои места. И как оказалось вовремя. Начальник станции зазвонил в свой колокол, машинист дал гудок и пыхтящий как живое существо паровоз медленно стронул с места состав.

Как водится, некоторые пассажиры, увлекшиеся в соответствующих заведениях чаем, пивом или ещё кое-чем покрепче, лишь после гудка осознали, в чем дело и бросились вслед за понемногу набиравшим скорость составом. В числе последних были и два офицера, едущих в одном с ними вагоне: капитан генерального штаба Недоманский и поручик артиллерии Станкевич. Первый из них, как и Щербак направлялся в Красноводск, а второй к месту службы в Москву. Большую часть дороги эти два доблестных мужа развлекали себя игрой в карты, а на станции, очевидно, скрепили дружбу некоторым количеством горячительных напитков.

И вот теперь они со всех ног припустили вслед за своим вагоном. Бежать им было не слишком удобно, поскольку приходилось придерживать свои сабли, но, тем не менее, они не посрамили славы защитников отечества и, хоть не без помощи Будищева и его друга, забрались на подножку.

— Благодарю, господа! — немного отдышавшись, заявил поручик. — Ещё немного и опоздали бы. Дело в том, что негодяй-буфетчик, как видно, почуял в нас состоятельных клиентов и сделал все, чтобы мы задержались.

— Мы сами немного увлеклись, — примирительно отозвался капитан, вытирая пот носовым платком, — успели и ладно!

— Нет уж, опоздай я на поезд, начальнику станции пришлось бы дать мне объяснения… я бы этого так не оставил…

С этими словами, они вошли внутрь вагона, и тут стало понятно, что только что помогавший им сесть в поезд мещанин тоже едет в первом классе. Капитану хватило ума или такта промолчать, а вот поручик не выдержал.

— А это ещё что за фигура?

Под «фигурой», разумеется, подразумевался Фёдор, скромно присевший на отведенное ему кресло и с благоговейным изумлением рассматривавший окружающую его роскошь. Заметив внимание офицеров, к которым он со времен действительной службы относился с граничащим со страхом почтением, Шматов тут же вскочил, мгновенно выдав в себе бывшего нижнего чина.

— З-здравия ж-желаю, вашим благородиям! — немного заикаясь от волнения, отрапортовал бывший ефрейтор.

— Нет, вы только полюбуйтесь, кто теперь ездит первым классом! — возмутился Станкевич.

— Все кто может за это заплатить, — с лёгкой иронией отозвался Будищев и, повернувшись к своему однополчанину, махнул рукой, дескать, не парься.

Федя в ответ лишь виновато улыбнулся и вернулся на свое место, оставив господ офицеров в несколько растерянных чувствах. Дело в том, что одной из привилегий офицерского корпуса в России была возможность его представителям занимать места в вагонах первого класса, заплатив лишь за второй. Касалось это, разумеется, лишь казенных дорог. И, конечно же, Даманский со Станкевичем воспользовались столь замечательной возможностью, совершенно не ожидая подобного замечания от непонятного флотского.

Следует заметить, что Будищев, будучи кондуктором, занимал промежуточное положение между нижним чином и офицером и ему, строго говоря, по чину полагался лишь второй класс. Однако господа Барановские щедро снабдили своего компаньона средствами, так что он спокойно мог путешествовать с комфортом, не обращая внимания на размеры прогонных. [66]

— Вы очень заботливы по отношению к своему слуге, — с лёгкой иронией в голосе заметил Щербак, когда его сосед вернулся на своё место.

— Считайте нас молочными братьями, — отозвался Будищев, присаживаясь в кресло.

— Что же, это многое объясняет.

— Вот и хорошо.

— Кстати, не успел вам сказать. Графиня Милютина пожелала с вами поговорить.

— Что, прямо сейчас?

— У вас есть возражения?

— Ни одного.

— Тогда пойдемте? Ваш «слуга», кажется, вот-вот заснет и его можно оставить на некоторое время.

— Извольте.

Вагон второго класса, располагавшийся перед рестораном, по сравнению с тем в котором ехали они, оказался куда менее помпезным, но при этом более уютным и каким-то даже домашним. Для пассажиров в нем стояли обитые кожей мягкие диваны, повернутые друг к другу тет-а-тет. Сестры милосердия и их высокопоставленная спутница заняли целиком одно отделение, оградившись от нескромных взглядов занавесками. Узнав о приходе посетителей, они тут же оставили свою покровительницу одну, чтобы те могли без помех переговорить.

— Елизавета Дмитриевна, — церемонно начал доктор, — позвольте представить вам моего соседа. Юнкер флота, Будищев Дмитрий Николаевич!

— Рад знакомству, Ваше Сиятельство, — вежливо отозвался тот, немного недоумевая, что могло понадобиться от него дочери министра.

Ответом ему был испытующий взгляд графини. Будь он человеком иного склада, такое внимание, возможно, заставило бы его смутиться или ещё как-то выдать своё волнение, но лицо Дмитрия осталось непроницаемым.

— Я много слышала о вас, молодой человек, — начала она приятным голосом.

— Весьма польщен, — нейтрально отозвался юнкер, не зная, что именно та имеет в виду.

— Ваша тётушка очень хвалила вас, — развеяла его сомнения Милютина. — Что же до нашей маленькой Люсии, то она и вовсе полагает вас, кем-то вроде античного героя.

— Антонина Дмитриевна очень добра ко мне, — отозвался Будищев.

— А вы оказались очень добры к человеку, которого назвали своим слугой. Почему?

— Видите ли, Ваше сия…

— Оставьте титулование, — перебила его Милютина, — я совсем не люблю его.

— Хорошо, Елизавета Дмитриевна. Так вот, как вы, наверное, поняли, он мне вовсе не слуга. Мы были простыми солдатами и служили с ним в одном полку. Вместе попали на войну, где неоднократно оказывались в разных переделках. По нам стреляли, пытались заколоть штыками, или зарубить саблями, на что мы, конечно, отвечали тем же самым. Мы с ним больше чем друзья, или даже братья. Я просто не мог не прийти к нему на помощь.

— Почему же вы назвали его слугой?

— Так было проще и быстрее.

— Что же, судя по рассказам Антонины Дмитриевны, это вполне в вашем характере. Вы теперь направляетесь на службу в Каспийскую флотилию?

— Да.

— Значит, нам по пути и мы ещё увидимся.

— У вас есть какое-то дело ко мне?

— Всего доброго, Дмитрий Николаевич! — с нажимом ответила графиня, давая понять, что аудиенция окончена и с улыбкой обернулась к Щербаку. — Благодарю вас, Александр Викторович.

Глава 14

До появления Николаевской железной дороги, названной так в честь почившего в бозе императора Николая Павловича, самым скоростным средством добраться из Петербурга в Москву был дилижанс. Выбравшие этот вид транспорта путешественники вполне могли добраться в старую столицу из новой за неделю, а если лошади на всех почтовых станциях окажутся хороши, да дорога не подведет, то и за пять дней. И стоить это сомнительное удовольствие, включая дурное питание и ночевки на постоялых дворах, будет почти сто рублей. Сумма немалая!

Совсем иное дело железная дорога или как её уже прозвали в народе — чугунка. И времени займет всего сутки, в крайнем случае полтора, и в вагоне тепло, если он, конечно, первого или второго класса, да и цены весьма умеренные. Даже барам и тем в двадцатку станет, а уж простому люду в битком набитых зеленых вагонах, а то и на открытых платформах для совсем уж бедных, и говорить нечего… дешево!

Одна беда, если понесут лошади да перевернется экипаж, то пассажиры в большинстве своем отделаются ушибами, ну разве какой совсем уж неудачник шею сломает, но это редкость. Но вот ежели поезд с рельсов сойдет, или на препятствие какое налетит, тут уж кровищи будет больше чем на иной войне. Но главное, что достанется опять все больше по простонародью.

Известное дело, паровоз — машина шумная, а пуще того дымная, оттого сразу за ним цепляют багажный вагон, затем почтовый, следующим, если есть, товарный, а уж потом с людьми. И первые конечно же третьего класса, с простонародьем. А чего? Они привычные, могут и потерпеть! Вот второй и первый класс, там да, там публика…

Будищев проснулся в своём вагоне первым, едва колеса сошедшего с рельс паровоза заскрипели по гравийной насыпи. Толчок, сотрясший вагон, подтвердил его догадку, что что-то идет не так, и он мгновенно оказался на ногах. А затем вокруг начался ад.

К счастью, скорость состава была относительно не велика, и он какое-то время продолжал катиться по инерции, постепенно затормаживая. Но потом локомотив всё-таки наскочил на какое-то препятствие, отчего развернулся поперек пути и встал. Но, к несчастью, лишенные жесткого каркаса вагоны продолжили движение и стали нанизываться один на другой. Железнодорожники называют это телескопированием.

Ужасный треск ломаемых конструкций, скрежет железа, крики раненных и умирающих превратили тихую и мирную ночь в земное воплощение чистилища, Но Дмитрию было не до возвышенных аллегорий. Подхватив свой саквояж, он одним ударом выбил окно. Затем с помощью ручной клади поотбивал торчащие тут и там длинные и острые как турецкие сабли осколки стекла, и довольно невежливым толчком разбудил сладко спящего Шматова.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил только что проснувшийся Щербак.

— Крушение, — коротко ответил ему юнкер, и сильным толчком отправил своего ещё не проснувшегося толком товарища в темноту ночи.

— Что вы делаете? — изумился непонимающий, что происходит доктор и тут же полетел следом.

Следующим человеком, покинувшим вагон, был сам Будищев, решивший что две человеческие жизни, спасенные за одну ночь — вполне достаточны для спасения души даже для такого закоренелого грешника как он.

Легче всех перенес столь оригинальный способ эвакуации, конечно, Фёдор. По сути, он ещё спал, а потому его мышцы были расслаблены и он мягко скатился по насыпи и лишь потом проснулся и смог ужаснуться увиденному. Врач оказался несколько менее приспособлен к подобной акробатике, но тоже отделался лишь несколькими ушибами. Дмитрий же, хоть и сгруппировался в прыжке и приземлился по всем правилам вбитым ему когда-то в подкорку сержантами, налетел-таки на какую-то корягу, ободрался до крови, отчего теперь сквозь зубы матерился. Причем, многоопытный доктор, прошедший войну, вспоминая впоследствии этот момент, не мог не признать, что никогда прежде не слышал подобных выражений.

Но это было потом, а теперь они с ужасом наблюдали за тем, что творится вокруг. Багажный и почтовый вагоны были разбиты вдребезги, тоже касалось и третьего класса, но вот концевым вагонам первого и второго класса, кажется, повезло. Состав почти затормозил и они только что сошли с рельс, но продолжали стоять на насыпи. Казалось даже, что им ничего не угрожает, отчего Щербак, к которому вернулось самообладание, не без юмора в голосе спросил:

— А может, не следовало торопиться покидать наши места?

Но разыгравшаяся перед ними трагедия и не думала завершаться. Два последних вагона несколько раз вздрогнули, затем раздался неприятный скрежет, и они медленно завалились набок, в противоположную от наших героев сторону.

— Если хотите, можно ещё вернуть вас назад, — хмуро буркнул спасенному Дмитрий.

— Как-нибудь в другой раз! — поспешил отказаться медик.

Впрочем, Будищева рядом с ним уже не было. И не подумав выслушивать ответ доктора, он бросился к вагону второго класса, из которого доносился истошный визг путешествовавших в нем дам. И прежде всего, сестер милосердия во главе с графиней и по совместительству родной дочерью военного министра.

Как и следовало ожидать, двери в тамбур заклинило, но бравый юнкер, не мудрствуя лукаво, бросился разбивать окна и вытаскивать на свет божий насмерть перепуганных пассажиров. В первую очередь, конечно, женщин и детей. Рядом с ним столь же самоотверженно трудился уже пришедший в себя Шматов. У Фёдора, вообще, не смотря на всю его очевидную простоту, был изрядный запас нравственной прочности. Едва завидев, что его товарищ бросился в самую гущу событий, он, не раздумывая отправился вслед за ним.

Скоро они помогли выбраться всем путешественникам из наименее пострадавших вагонов и в оцепенении встали перед теми, кому повезло куда меньше. То что было ещё совсем недавно третьим классом, представляло из себя груду развалин вперемежку с кровавым месивом оставшимся от едущих в нем пассажиров. Некоторые были ещё живы, другие бились в агонии, а третьих не могло уже спасти никакое чудо и что самое ужасное, было крайне трудно отличить одних от других.

Переглянувшись, друзья кинулись на помощь, и принялись, стиснув зубы, разбирать завалы и доставать тех, кого ещё можно было попытаться спасти. Складывая их на насыпь, они раз за разом возвращались к своему занятию, и скоро от заляпавших их грязи и крови стали больше похожи на персонажей страшных сказок, или диканьковских рассказов Гоголя, а не на людей.

Сразу же посерьезневший Щербак, принялся оказывать помощь пострадавшим. Ему помогали пришедшие в себя сестры, а не умеющая делать перевязку графиня, сидела рядом и, как могла, утешала раненых. Особенно жалко было одного юношу семинариста — совсем ещё мальчика с красивыми вьющимися волосами. Ему сильно придавило и покалечило ногу, но Будищев со Шматовым все же ухитрились вытащить его. Казалось, несмотря на почти гарантированное увечье, молодой человек будет жить, но тут заметили, что из живота у него торчит осколок деревянной балки и кровь из раны сочится такая черная, что увидевший её доктор только покачал головой и вернулся к тем, кому ещё можно было помочь. И вот теперь он умирал на руках у дочери министра, смотря в начинающее светлеть небо пронзительными, как на старинных иконах глазами.

— Кажись всё, — выдохнул Шматов, присаживаясь прямо на землю.

— Вроде бы, — эхом отозвался Будищев, устраиваясь рядом.

— Курнуть ба, — похлопал себя по карманам Федор, но не найдя кисета, вздохнул: — хотя и так ладно.

Тут к ним подбежала сестра милосердия, в которой они узнали баронессу фон Штиглиц, и едва не плача попыталась перевязать Дмитрия своей шалью.

— Оставьте, Люся! — почти грубо отстранился юнкер, которому в этот момент было не до приличий.

— У вас кровь, — жалобно возразила она.

— Это не моя!

— Барышня права, — перебил его подошедший к ним доктор. — Вы сегодня довольно постарались для других, теперь не худо получить помощь и самим. Дайте я вас осмотрю!

— Валяйте, — махнул рукой не имеющий сил спорить Будищев.

— Тэк-с, тут царапина, тут ушиб, ничего страшного, хотя лучше, конечно, перевязать и обработать, жаль только из моих запасов почти ничего не осталось. Предложил бы вам выпить для снятия напряжения, но ничего кроме спирта пока не имею. Будете?

— Запросто!

— Тогда держите, — протянул ему стаканчик Щербак и, обернувшись к Фёдору, позвал и его: — Подвигайся, братец, тебе тоже не помешает.

— Покорнейше благодарим, вашбродь! — с чувством отозвался тот.

— Погоди-ка, ты, что же это, босиком по развалинам лазил? Там же чёрт знает что творится, щепки, стекла, грязь…

— Это ничего, — простодушно отвечал Шматов. — Мы в деревне сызмальства никакой обуви не знаем. Разве только зимой лапти, и то не всегда. У меня ноги будто копыта! Что им сделается?

— А вы, как я погляжу, успели обуться? — усмехнулся Дмитрий.

— Как и вы, — отпарировал врач, делая свое дело.

А вокруг них по-прежнему ходили уцелевшие, слышались стоны и плач. Потерявшие в суматохе родных, пытались найти их, и бурно радовались, когда это удавалось. Особенно горестно взывала одна растрепанная барыня с пронзительным взглядом.

— Муся, Мусенька, где же ты моя девочка? — стенала она так, что выжимала слезы даже из каменных сердец.

— Никак, дитя ищет? — всполошился жалостливый Фёдор. — Может, пойдем, поищем? Все же христианская душа…

— Отставить! — с досадой отозвался Будищев. — Собаку она потеряла. Я видел, как она её в багажный вагон в отделение для животных сдавала.

— Маленькая такая, рыжая! — припомнил свои приключения Шматов. — Хорошая, и почти не рычала на меня. Эх, беда-то какая…

— Тьфу! — не выдержал этой всеобъемлющей жалости юнкер. — Тут людей в фарш покрошило, а они о собаке слезы льют!

— Так невинная же божья тварь, — робко возразил ему товарищ. — Как не пожалеть?

И тут случилось то, что в нашем народе принято называть чудом, то есть, невозможная, да и по большому счету нелепая вещь. Несмотря на то, что багажный вагон первым попал под удар и был раздавлен практически всмятку, искомая собачонка, каким-то невероятным стечением обстоятельств, вылетела из своей клетки и ухитрилась при этом уцелеть. Оправившись от испуга, она бросилась искать самое дорогое для себя существо — хозяйку, и, на своё счастье, нашла. Выскочив непонятно откуда, бедная болонка буквально взлетела ей на руки и принялась восторженно лизать ей лицо.

Вокруг громоздились обломки целого поезда, лежали труппы людей, стонали раненные, но, не смотря на все эти горести, встреча старой барыни и её любимицы донельзя умилило всех присутствующих. Многие захотели погладить животное и сказать что-нибудь любезное её хозяйке, и только изумленно смотрящий на эту фантасмагорию Будищев, закрыл лицо руками и упал на землю, содрогаясь от конвульсий.

— Он плачет? — изумленно и вместе с тем растроганно спросила Люсия Штиглиц у Шматова, но тот, имея от природы натуру самую приземленную, тут же разрушил всё очарование момента.

— Да что вы, барышня, — простодушно удивился Федя. — Скажете тоже, плачет… быстрее ржет, как жеребец. Это же Граф!


Через несколько часов на место крушения прибыла воинская команда под началом молодцеватого поручика. Солдаты под его командой быстро организовали на работу жителей окрестных деревень, или, вернее сказать, согнали их на расчистку путей и уборку мусора. К чести солдат и местных, следует заметить, что не случилось ни одной попытки мародерства. Все ценные вещи, найденные на месте катастрофы, были тщательно собраны и описаны, после чего предъявлены пострадавшим. Кому-то повезло больше, кому-то меньше. Доктор Щербак, к примеру, опознал свои серебряные часы на цепочке, оставленные им в суматохе крушения вагоне, после чего немедленно получил их назад. От вещей других остались лишь обрывки и обломки.

Будищев оказался среди вторых. В вагоне с ним был только саквояж, который он сам успел выбросить наружу и тем самым сохранить от порчи, да одежда. И если форменное пальто, китель и фуражка ухитрились пережить эту ночь и лишь немного испачкались, то брюки, рубашка и жилет пришли в почти совершеннейшую негодность. А заменить их, увы, было нечем. Из вещей сданных им в багаж удалось опознать только согнутый буквой «г» футляр и изломанный винчестер. Футляр, предназначавшийся для хранения снайперской винтовки, к сожалению, не смог её защитить от механических повреждений, и то, что теперь осталось от неё, по выражению Дмитрия, годилось лишь для стрельбы из-за угла. Про прицел и говорить нечего, от него осталась только погнутая медная труба и россыпь из линз. Изделие американских оружейников пострадало не меньше. Приклад был сломан, скоба Генри и вовсе отсутствовала. Ствол на первый взгляд не пострадал, а вот состояние механизма можно было определить только после разборки.

— Вашбродь, — подал голос унтер, наблюдавший за разбором завалов. — Кажись, патроны нашли. И много!

— Это мои, — хмуро отозвался Будищев.

— Что, все ваши? — удивился поручик, наблюдая, как из-под завалов одну за другой извлекают жестяные банки, на удивление хорошо пережившие крушение.

— Ого! Да вы хорошо запаслись.

— Я старался.

— Увлекаетесь стрельбой?

— Типа того.

На лице офицера появилось выражение задумчивости. Волна террора, поднявшаяся в последнее время, была у всех на устах и человек перевозящий большое количество огнеприпасов и оружия не мог не вызвать подозрений. Таким образом, долг службы призывал поручика доложить жандармам об этом странном моряке. С другой стороны, он только что пережил железнодорожную катастрофу, во время которой проявил редкое мужество и самоотверженность. Это железнодорожник успел выяснить наверняка и теперь не мог не восхищаться героическим поведением юнкера. И вообще, не будет ли донос уроном офицерской чести?

— Дмитрий Николаевич, — позвал Будищева Щербак. — Подошел поезд, присланный из Москвы за нами. Вы поедете?

— Конечно, — отозвался Дмитрий и обернувшись к сидевшему рядом с безучастным видом Шматову: — Федя, хватит советь, собирай хурду и выдвигаемся.

— Ага, — встрепенулся тот и с сомнением посмотрел на кучу коробок с патронами. — Вот только куда их столько, стрелять-то теперича не из чего…

— Поговори мне, — огрызнулся Будищев. — Сам знаешь, что патронов много не бывает. Так что найди какой-нибудь мешок и…

— Простите, а куда вы направляетесь? — не выдержал поручик.

— В Красноводск к Скобелеву.

— Что же вы сразу не сказали? — возмутился тот, разом разрешив свои сомнения, после чего обернулся к унтеру и крикнул: — Эй, Юхнов! Выдели двоих, пусть помогут господину юнкеру с вещами!

— Благодарю.

— Право, не стоит. Это самое малое, чем я могу помочь вам. Удачи!

— И вам.

Солдаты, выделенные им в помощь, быстро доставили коробки к поезду и, козырнув на прощание, спешно ретировались. Состав, присланный для пострадавших, состоял из вагонов третьего класса, но сейчас им было не до комфорта. В сущности, вокруг были все те же лица, только потрепанные и озабоченные. Правда теперь они смотрели на странного моряка и его нескладного спутника с нескрываемым уважением.

— Не желаете? — щелкнул портсигаром Недоманский.

— Я не курю, а вот у Фёдора, поди, уже уши опухли.

— Да, разумеется, — кивнул капитан и протянул курительный набор Шматову.

— Благодарствуйте, вашбродь, — смутился парень и, стесняясь, вытащил тонкую папироску.

— Бери ещё, братец, — поощрил его офицер.

— Дмитрий Николаевич, где вы собираетесь остановиться в Москве? — внезапно поинтересовался Щербак.

— Не знаю, — пожал плечами Будищев, — я как-то не собирался здесь задерживаться.

— Но вам, как минимум, нужно привести свою форму в порядок.

— Ну, это не проблема. А вы что-то хотели?

— Ну, — состроил загадочную физиономию доктор. — Не только я.

— В смысле?

— Экий вы право, — засмеялся эскулап и, доверительно наклонившись к собеседнику, пояснил: — Графиня Милютина весьма впечатлена вашим геройством и хотела бы продолжить путешествие со столь надежным и решительным человеком.

— О как!

— Её спутницы вполне разделяют мнение Елизаветы Дмитриевны, — поспешил подлить масло в огонь Щербак. — В особенности, одна молодая особа, которая и сейчас тайком смотрит в нашу сторону.

Услышав это, Дмитрий невольно повернул голову и встретился с восторженно сияющими глазами Люсии Штиглиц.

— Почему бы и нет? — пожал он плечами. — Снаряд в одну воронку, все равно, два раза не падает…

— И я тоже так думаю! — заулыбался врач.

Глава 15

Санкт-Петербург и Москва, новая и старая столицы великой империи раскинувшейся на одной шестой части суши. Первая строгая до чопорности, торопливая, чиновная, дворянская, застегнутая на все пуговицы и перетянутая четкими линиями перспектив. Вторая же немного безалаберная и разухабистая, непривыкшая к порядку в своих маленьких улочках и кривоколенных переулках…

К строительству Московской круговой дороги ещё даже не приступали, хотя разговоры о её необходимости велись давно. Так что путешественникам, чей путь не оканчивался в первопрестольной, следовало проехать через весь город насквозь, чтобы добраться до другого вокзала. А поскольку дело это не быстрое, да и как там с расписанием тоже не ясно, пережившие крушение путники стали искать место, где можно переночевать и осмотреться. Проще всего было тем, у кого в Москве были родственники или хорошие знакомые. Люди в древней столице нечета холодным петербуржцам. И примут, и обогреют, и пожалеют, особенно, если узнают о злоключениях.

Госпожа Милютина так и сделала, благо в родне у Елизаветы Дмитриевны недостатка не было. Сестры милосердия, кроме малышки Люсии, которую взяла с собой графиня, нашли приют в одной из многочисленных обителей, каковых немало в Москве. Нашлись свои и у Щербака с Недоманским.

Будищев же критически осмотрев себя и Шматова решил, что так дело не пойдет и направился с товарищем искать гостиницу попроще и подешевле. Таких, впрочем, тоже было в избытке.

— Пожалте, господа, — пригласил их неопрятный лакей, едва не разорвав рот от зевка. — Комната светлая, чистая, не пожалеете.

Номер, мягко говоря, роскошью не поражал. Неровные стены были оклеены бумажными обоями ядовито желтого цвета и непонятным рисунком. Из мебели металлическая кровать со скрипучей сеткой, продавленный диван у противоположной стены и посреди комнаты круглый стол, да пара венских стульев, весьма отличающихся друг от друга. Для вещей постояльцев предназначался громадных размеров шкаф со сломанной дверкой, а за ширмой был умывальник. На этом удобства кончались, но Дмитрий был человеком непривередливым, а про Фёдора и говорить нечего.

— Шик! — не то одобрительно, не то осуждающе отозвался юнкер и вопросительно посмотрел на служителя, — клопов хоть нет?

— Как можно-с, — возмутился лакей. — У нас тут серьезное заведение!

— Значит, есть, — резюмировал Будищев и сунул провожатому пятачок.

— Благодарствуйте, — поклонился тот, сразу же став любезнее. — Ежели что понадобится, так только свистните. Я завсегда рядом.

— Опять дармоедов кормим, — проворчал Шматов, как только они остались одни. — Это же надо, цельный пятак…

— Ну не могу же я тебя голодом морить, — ухмыльнулся в ответ приятель.

— Чего делать-то будем? — спросил Федя, начисто проигнорировав намек.

— Ну, для начала надо мыльно-рыльные процедуры провести. А то мы с тобой выглядим не то погорельцами, не то бандитами с большой дороги. Честно говоря, не представляю, как нас вообще в гостиницу впустили!

С этими словами, он открыл саквояж, чудом переживший их ночные приключения, и начал раскладывать его содержимое на столе. Толстая тетрадь в клеенчатой обложке. Писчие принадлежности. Потертое портмоне с бумагами, а также все три револьвера, как казенный, так и купленные за свои кровные. Последним на свет божий был извлечен несессер с опасной бритвой, помазком и прочими приспособлениями для мужского туалета от мыла до большого флакона с вежеталем. Через полчаса отмытые и посвежевшие друзья были готовы к покорению Москвы.

— Теперь что?

— Тебя приодеть, да мою форму в порядок привести. В Москве, как и везде, принимают по одежке.

— А провожают?

— Пинками под зад. Так что нечего засиживаться.

— Тогда идем. Только зачем меня одевать, я и так вроде…

— Вот именно, что вроде, — оборвал возражения старший товарищ. — Раз официально ты — мой слуга, значит нужна ливрея. А то какой же ты камердинер без парадного лапсердака?

— Камер чего? — не понял его Шматов.

— Понятно, — хмыкнул Будищев. — Значит кучер!

— Кучер дело хорошее. При конях…

— Пошли, давай!

В следующий час они обошли несколько близлежащих лавок готового платья, а так же старьевщика и портного. Результатом этого стали два больших чемодана с бельем и прочими вещами взамен утерянных во время катастрофы для Дмитрия и все необходимое для его слуги, сиречь, Фёдора, поскольку тот сбежал вслед за товарищем, в чем был.

С формой было несколько сложнее. Если мундир ещё как то можно было очистить и заштопать, то штаны и некоторые другие детали гардероба пришлось заказывать заново. А потому Будищев, чтобы, по его выражению, не изображать форму номер восемь (что нашлось то и носим) переоделся в купленную тут же «гражданку». Вид, конечно, получился не тот, что в шикарном костюме, сшитом заботливой Гесей, но все же вполне приличный.

— Куда теперь? — со вздохом поинтересовался порядком утомившийся Шматов.

— В оружейную лавку.

— А зачем?

— За надом, Федя!

— Ага, — покладисто согласился тот. — Надо так надо. А зачем?

— Вот, блин. Ну как тебе объяснить, дружище… На войну мы едем, значит надо подготовиться!

— Понятно. Ты в Питере уже подготовился…

— Тьфу на тебя, паразит!

Оружейные магазины Москвы, в целом не уступали питерским. Разве что приказчики в них были не такими пафосными, а вот ассортимент находился вполне на уровне. Наличествовали образцы из всех стран, имевших более или менее развитую оружейную промышленность. А так же, все виды стрелкового и холодного оружия, созданного для охоты, спорта или умерщвления себе подобных. Вот только на это раз следовало купить готовое оружие, поскольку фабрика Барановского осталась в Питере, а искать мастера для переделки, не было времени. Да и денег, честно говоря, оставалось не так много.

И вот теперь Дмитрий придирчиво рассматривал один за другим представленные ему образцы и после некоторого раздумья отставлял их в сторону. Наконец, приказчик — простоватый на вид мужичок с ранними залысинами на некогда кудрявой голове, не выдержал и прямо спросил, какого рожна господину покупателю надобно?

— Винтовка с оптическим прицелом, мощным патроном и хорошим боем, — озвучил требования Будищев.

— И более ничего? — даже немного издевательски переспросил продавец.

— Ещё чтобы не дорого, — не остался в долгу Дмитрий.

— А, ну тогда понятно!

— Ладно, пойдем мы, — махнул было рукой переодетый юнкер, но приказчик остановил его.

— Погодите немного. Кажется, есть у меня кое-что на примете.

— Покажите.

— Не здесь.

— А где же?

— Да недалеко тут. Пойдемте, покажу.

Быстро одевшись, он отвел их на соседнюю улицу в здание, где располагался ломбард. Дремлющий приказчик, завидев нежданных посетителей, тут же оживился и, любезно улыбаясь, спросил:

— Желаете что-нибудь сдать на оценку?

— Нет, любезный, — отозвался оружейник. — Господа желают кое-что купить.

— Чего изволите-с?

— У вас тут ружьецо было презанятное…

— Ах, да-да, припоминаю. «Зауэр», двуствольный с драгоценной инкрустацией на прикладе и ложе. К сожалению, сдавший его господин сумел найти необходимую сумму и выкупил. Однако ежели желаете, я могу послать мальчика, чтобы уведомить хозяина о покупателях…

— Нет, — помотал головой оружейник. — Господам нужен американец.

— Вот оно что… — протянул тот и вскоре на прилавок перед Будищевым лёг длинный и узкий чемодан.

Затем, оценщик, будто священнодействуя, щелкнул замками и поднял крышку. Внутри футляра находилась винтовка с длинным шестигранным стволом с уже установленным на него оптическим прицелом и скобой Спенсера под прикладом.

— Шарпс! — немного разочарованно воскликнул Дмитрий, уже видевший подобные девайсы в питерских магазинах. — Не плохой агрегат, но бумажные патроны… нет, не надо.

— Подождите, молодой человек, — остановил его оружейник и, быстро вытащив винтовку, открыл затвор. — Извольте видеть, казенник переделан под унитарные патроны с центральным расположением капсюля. Перезарядка стала гораздо удобнее, а великолепный бой остался. К тому же это не карабин, а весьма редкая винтовка. Возьмите, не пожалеете.

— А вам какая выгода? — насторожился Будищев.

— Никакой, — мотнул головой странный приказчик. — Я хозяину предлагал выкупить для нашего магазина, так он пожадничал. А вы, я вижу, разбираетесь и винтовка вам действительно нужна.

— Это верно. А патроны для неё есть?

— Двадцать штук всего, — подал, было, голос оценщик, но оружейник перебил его.

— У нас найдутся, а коли будет мало, так мы ещё закажем и вышлем вам, куда прикажете.

— Дорогие?

— Не дешевые, — не стал юлить продавец. — Но они, поверьте, того стоят. Хороший стрелок из такой винтовки на версту бьет без промаха, а на полверсты пуля пробивает семь дюймовых сосновых досок.

— Да ну на…

— Хотите проверить?

— Хочу!

— Нет-нет! — сразу отказался оценщик. — Коли купите, так и стреляйте, сколько хотите, а тут и места нет, и вообще…

Какое-то время они ещё припирались, но затем оружейник заявил, что берет винтовку для себя и если Будищев после испытания откажется от неё, значит, так тому и быть. На том и порешили. Взяв извозчика, они втроем отправились загород. И поскольку, Москве ещё только предстояло разрастись до тех размеров, о которых здесь знал только Дмитрий, довольно скоро нашли удобное место.

— Остановись-ка, любезный, — придержал кучера оружейник. — Извольте видеть, господа. До ближайшей слободы более трех верст. Место открытое и вместе с тем пустынное. Лучшего, пожалуй, что и не найти.

— Сойдет, — кивнул Будищев и принялся открывать футляр.

— Ишь ты, какая чуда-юда! — насторожился водитель кобылы при виде оружия. — Это вы чего удумали?

— Федя, ты до-скольки считать умеешь? — не обращая внимания на извозчика, спросил Дмитрий.

— До ста… вроде, — неуверенно отозвался Шматов. — А это зачем?

— Затем, друг ситный, что ты сейчас возьмешь вот этот лист картона с кругами и отнесешь его на триста шагов, после чего закрепишь и по-быстрому свалишь с линии огня. Усек?

— Ага. Я сейчас… а триста это сколько?

— Триста, это три раза по сто!

— Понял. Сей секунд!

Исполнительный Федька тут же подхватил мишень и бегом понесся выполнять поручение.

— Собьется, — хмыкнул оружейник.

— Посмотрим, — пожал плечами потенциальный клиент, рассматривая окружающие красоты сквозь оптику.

Надо сказать, что пейзаж ему понравился, а вот прицельное устройство не очень. Однако выбирать было не из чего. Наконец, Шматов достиг намеченного расстояния, затем немного осмотрелся и, обнаружив небольшое деревце, повесил мишень на него. После этого он, и, не подумав уйти с линии огня, бросился бежать назад, вызвав усмешку у своих спутников.

— Готово, — выдохнул запыхавшийся Фёдор, вернувшись к ним. — Можно палить!

— Спасибо тебе, добрый человек, — пробурчал сквозь зубы Будищев и, тщательно прицелившись, спустил курок.

Сухо щелкнул выстрел, заставив в очередной раз вздрогнуть и без того испуганного извозчика. Однако нанявшие его странные господа, кажется, не собирались его грабить или убивать и постепенно он успокоился. В самом деле, среди московских бар случались и не такие оригиналы. Захотелось пострелять? Да и ради Бога! Главное, чтобы не в него…

После нескольких выстрелов мишень неожиданно упала. Донельзя удивившись этому обстоятельству, Дмитрий вопросительно посмотрел на Федю, но тот только широко развел руками, дескать, знать не знаю, ведать не ведаю, и вообще, сам в шоке!

— Ладно, — пожал плечами стрелок, — пойду, посмотрю…

Причина столь несознательного поведения закрепленного на деревце листа картона выяснилась быстро. Тяжелые свинцовые пули, похоже, и впрямь обладали изрядной силой и попросту перебили тонкий ствол.

— Гляди-ка, — восторженно воскликнул Шматов. — Что топором стесало!

— Точно, — бесстрастно отозвался приятель. — Надо найти что-нибудь покрепче.

— Эх, кабы у тебя в Болгарии такая была, — продолжал восхищаться Фёдор. — Всех турок пострелял бы!

— Обязательно, — кивнул Дмитрий, прилаживая мишень на новое место, после чего обвел места попаданий карандашом.

— Это чтобы не перепутать? — сообразил парень.

— Да. Пошли назад, а то уедут без нас, чего доброго.

— Как же уедут? — удивился Фёдор. — За винтовку ещё же не плачено!

Для следующей серии выстрелов Будищев отошел ещё на сто шагов назад, затем ещё, но пули продолжали ложиться так же кучно. Наконец, взятые с собой патроны закончились, и нужно было принимать решение.

— Что скажете? — хитро улыбаясь, поинтересовался продавец.

— Беру! — коротко отозвался покупатель, любовно проведя по ложу своего нового приобретения ладонью.

— Вот и славно, вот и хорошо! Сколько патронов пожелаете приобрести?

— А сколько есть в вашем магазине?

— Пару сотен найдется.

— Цена вопроса?

— Пятьдесят копеек за каждый.

— Сколько? — задохнулся Фёдор от несуразности запрошенной суммы. — Да для берданки вчетверо дешевле обойдутся!

— Впятеро, — не стал спорить оружейник. — Только они для этой винтовки не подойдут.

— Кстати, о патронах, — вспомнил Дмитрий. — У меня есть некоторое количество, может сменяем?

— Даже не знаю, — задумался на миг человек, называвший себя приказчиком. — Хозяину это может не понравится.

— Полно, господин Пороховщиков, — усмехнулся Будищев. — Какие над вами могут быть хозяева?

— И давно догадались? — с хитрой усмешкой поинтересовался сразу же преобразившийся купец.

— Как вам сказать, — пожал плечами юнкер. — На витрине оружейного магазина и ломбарда одна и та же фамилия — ваша. Приемщик вас явно узнал, хоть и не подал виду. К тому же, когда вы пожаловались на скупость хозяина, он не удержался от усмешки. Ну и кто бы позволил простому приказчику на целый день отлучиться?

— Вам бы, господин Будищев в полиции служить, а не митральезы изобретать. Всех бы хитрованцев разом переловили!

— Один — один! — засмеялся Дмитрий. — А вы меня как вычислили?

— Помилуйте, Дмитрий Николаевич. Уж не думаете ли вы, что мы в Москве тут совсем на отшибе у цивилизации? Газетки почитываем, про гальванические опыты ваши наслышаны. Книжки опять же, сочинения господина Гаршина. Старшенький мой, изволите видеть, в Петербурге обучается. Так весьма хвалил лекции ваши в университете.

— Да неужели?

— Истинный крест! Так и сказал, что язык у вас очень живой и образный. Объясняете все понятно, а если пошутите, так все по полу от смеха катаются.

— Вот всегда у нас так, — сокрушенно вздохнул Будищев. — Я им паразитам, о технологиях будущего, а у них одни хиханьки, да хаханьки на уме. Вот как с такими людьми Россию с колен поднимать?

— Что есть, то есть, — согласился купец и с надеждой в голосе поинтересовался: — ну так что, патронов много брать будете?

— Все что есть.

Возвращаясь в гостиницу, Дмитрий счёл, что день был трудным, а про ночь и говорить нечего, так что пора бы им с Фёдором и отдохнуть. Опять же, винтовку не мешало бы обмыть, а то вдруг она бой потеряет, обидевшись на подобное невнимание. А поскольку денег на большой загул не было, друзья решили обойтись бюджетным вариантом. То есть, решил, конечно, Будищев, а бережливый Шматов его горячо в этом поддержал. Так что в номер они заявились нагруженные не только оружием, но и увесистой корзиной со штофом водки и разнообразнейшей закуской.

Поначалу все шло вполне благопристойно. Разлив по чаркам хлебное вино, приятели чокнулись и дружно опрокинули в себя содержимое.

— Хороша! — выдохнул Федя, с сожалением посмотрев на ломящийся от яств стол, но марку выдержал и после первой закусывать не стал.

— Согласен, — кивнул Дмитрий. — Ещё по одной?

— Давай за помин души новопреставленных рабов божьих.

— Ах вот ты про что, — помрачнел юнкер, казалось и думать забывший о ночных перипетиях. — Разливай.

На этот раз они выпили, не чокаясь, и мрачно принялись заедать водку. Впрочем, долго грустить у них не получилось. Они были молоды, полны сил, а что касается смерти, крови и страданий… этого в их жизни и раньше было предостаточно. Меньше чем через час штоф лишился своего содержимого, так что, пришлось вызывать лакея и посылать его за добавкой. Шматов, правда, порывался сходить сам, но Будищев, скептически посмотрев на шатающегося приятеля, пресек эти поползновения на корню.

В общем, через пять минут у них был новый штоф, через четверть часа заиграла музыка в номере, а через полчаса стал доноситься жеманный женский смех, иногда переходящий в визг. Иными словами, праздник удался на славу.

Древние греки, подвыпив, частенько говорили, что истина находится в вине, но это лишь потому, что их вино не было хлебным. У русских по этому поводу есть другой афоризм — «утро добрым не бывает», и сегодня Дмитрий в который раз ощутил правоту этой мудрости, идущей из глубины веков. Присутствовали все признаки астенического синдрома, включая головную боль, жажду и острое желание дать кому-нибудь в морду.

Рядом раздавалось чье-то мерное сопение и, с трудом повернув голову на источник звука, Будищев заметил мирно спящую пышногрудую фемину. Определить возраст сразу не получилось, но одно можно было сказать точно — несовершеннолетней она не была.

— Уже хорошо, — пробормотал он и, приподнявшись, продолжил осмотр.

На диване спал ещё один свидетель ночного непотребства, а если точнее скрипач. Откуда он взялся было не совсем ясно, поскольку память такие подробности не сохранила. Но вот играл он, кажется, здорово. Федька даже плакал… вроде бы. Кстати, а где он? Пропажа, впрочем, скоро нашлась.

Как оказалось, Шматов сидел за ширмой, прихлебывал горячий чай и о чем-то беседовал с какой-то девицей, которую Будищев, не мудрствуя лукаво, тоже отнес к проституткам. Не то что бы на лице девушки читались следы пороков или одежда была какая-то уж очень фривольная, просто ожидать в их номере появления честной женщины после вчерашнего непотребства было несколько опрометчиво.

— Очень доброе утро! — мрачно поприветствовал он их.

— И вам, — натурально смутилась жрица любви.

— Похмелиться хочешь? — с готовностью предложил Федька и даже взялся за штоф.

— Нет, — помотал головой Дмитрий. — Избыточный опохмел ведет к запою, а у нас дел много.

— За пивком сбегать? — не унимался приятель, хорошо изучивший его вкусы, но на сей раз, юнкер остался непоколебим.

— Изыди, сатана! — вяло отмахнулся он от заботливого друга. — Дайте лучше, что-нибудь холодного и мокрого.

— Я сейчас рассольчику раздобуду, — подхватилась внимательно слушавшая их девушка и буквально через минуту доставила страждущему полный ковш капустного рассола.

— Умничка! — похвалил её Будищев, закончив утолять жажду. — Не дала помереть, не то что этот аспид.

— На здоровье, — так искренне улыбнулась она, что Дмитрий на секунду усомнился в её профессии.

— Как звать-то тебя, красавица?

— Запамятовали? — с явным ярославским выговором спросила она. — Виолетта я, а та что дрыхнет — Клементина!

— Ишь ты, — уважительно отозвался юнкер. — Не хухры-мухры!

— А то, — задорно рассмеялась служительница Эроса.

— Господа, — прервал их дрожащий голос только что проснувшегося музыканта. — Не откажите в любезности, поднесите чарку страждущему…

Скрипач оказался худым человеком в потертом сюртуке и с длинными немного спутанными грязными волосами. Помятое заискивающее лицо и дивный отливающий перламутром синяк не давали точно определить его возраст, но старым он не выглядел.

— Федя, налей человеку, видишь, мучается, — велел приятелю юнкер.

Шматов не заставил себя просить дважды и протянул стакан, приготовленный им для Будищева. Тот с неожиданной резвостью схватил его и залпом опрокинул в рот, после чего несколько раз судорожно сглотнул, будто сдерживая позывы рвоты, но все-таки справился, и даже немного посветлел лицом.

— Покорнейше благодарю, — вежливо поклонившись, сказал он и даже шаркнул ножкой, как выпускник благородного пансиона.

— Ты закуси, братан, не стесняйся — показал ему на стол Дмитрий. — А то впрок не пойдет.

— Разве что немножко, — с робкой улыбкой отвечал скрипач, после чего взяв с тарелки кусочек ветчины и зачерствевшую краюху ситного, жадно вцепился в получившийся бутерброд зубами.

— Где это тебя так угораздило? — сочувственно поинтересовался Будищев, указывая на синяк.

В глазах спившегося интеллигента на мгновение плеснулся ужас, но он тут же справился с паникой и все с той же пришибленной вежливостью отвечал:

— Маменька меня часто роняла. В детстве.

— И водкой от тебя с тех же лет пахнет? — не без юмора в голосе поинтересовался юнкер.

— Именно так.

Дальнейшие подробности о юности музыканта выяснить не удалось, поскольку проснулась ещё одна участница вчерашнего банкета. Томно потянувшись, она приподняла голову, и, обнаружив, что все остальные не только не спят, но активно поправляют здоровье, натурально возмутилась:

— Куда в одну харю трескаете?

— Вставай и присоединяйся, — хмыкнул Дмитрий, которого она сразу не заметила.

— Благодарю, — жеманно отозвалась она и, не тратя времени на одевание и тому подобные глупости, тут же присела к столу.

— Похмелишься? — поставил перед ней стакан Фёдор.

— Ах, мой друг, — сморщила носик Клементина. — Я не могу с утра употреблять этот ужасный напиток. Соблаговолите послать за марсалой для нас с Виолеттой.

— Моя покойная бабушка, между прочим, графиня, — ухмыльнулся от подобной наглости Будищев, — в таких случаях говорила одну очень умную вещь.

— И какую же? — кокетливо стрельнула глазками фемина.

— Жрите что дают!

— Хам! — констатировала проститутка, после чего подхватила чарку и вполне профессионально опрокинула её в рот.

— И побыстрее, у нас дела. Всех касается!

Все присутствующие, мгновенно оценили твердый тон и решительность хозяина и номера, а потому тут же кинулись собираться, и только Клеменитина, судя по всему бывшая неформальным лидером этой группы, ничуть не смутилась.

— А деньги?

— Гусары денег не берут, мадам! — отозвался Дмитрий, достав из саквояжа портмоне и на всякий случай пересчитывая деньги.

— Шутить изволите? — ядовито ощерилась жрица любви. — Я сейчас в полицию…

— Я может и выпил вчера лишнего, — пересек нездоровые поползновения Будищев. — Но точно помню, что расплатился вперед.

— Так то за первый час было, — ничуть не смутилась дама легкого поведения. — А вы нас на всю ночь задержали! Мы, может быть, ещё бы…

— Полно тебе, — прервала поток её красноречия Виолетта. — Господа чин-чином расплатились, накормили, никакой обиды нам не сделали, так что шум поднимать? Пойдем уже.

— Дура ты, Дунька! — окрысилась та на подругу, но спорить больше не стала и, поспешно одевшись, удалилась.

Скрипач, успевший, пока они скандалили, схомячить ещё несколько бутербродов, последовал за ними. Похоже, он тоже был членом этой импровизированной бригады, занимавшейся устройством досуга небогатых путешественников.

— Видал? — усмехнулся им вслед Будищев. — Только что была Виолеттой, и сразу в Дуньки разжаловали!

— Ладно тебе, — хмуро отозвался Шматов, отчего-то проникшийся сочувствием к этой девушке легкого поведения. — Дуня, так Дуня.

— Не понял?!

— Что тут непонятного? Хорошая она девка, несчастная только. Землячка наша, опять же, из Рыбинска.

— Федя, я тебя умоляю! Она — проститутка и у любой из них таких жалобных историй, вагон и маленькая тележка. Специально для таких ло… сердобольных, как ты.

— Злой ты, Граф! — насупился приятель.

— Есть маленько, — не стал спорить с ним приятель.

— Думаешь, соврала?

— Да откуда же мне знать, что она тебе наплела?

— Ну… — нерешительно протянул Шматов. — Говорила, что служила в хорошем доме. Что согрешила по молодости с барчуком, а тот на войну ушел, да и сгинул там. Господа, как увидали живот, так её и выгнали. Помыкалась, а куда деваться? Вот и живет в блуде, чтобы дитя кормить.

— Может и не врет, — пожал плечами Будищев. — А как у господ фамилия не говорила?

— Говорила… Батавские, кажись, или Будовские… как-то так.

— Может, Батовские?

— Может. А ты их знаешь?

— Эх, братка, да мало ли всякой сволочи в Рыбинске? Не бери в голову, Федя. Всех не пережалеешь.

Глава 16

Так уж случилось, что Елизавета Дмитриевна Милютина, будучи тридцати шести лет от роду, так и не вышла замуж. Люди, близко знавшие графиню, говорили, что умом она удалась в своего знаменитого отца, а характером пошла в мать, добавляя при этом, что сердце у неё пылкое, но едва ли доброе. Это довольно странно слышать о женщине, посвятившей свою жизнь благотворительности, но определенная доля правды в этих словах имелась. Её было трудно разжалобить какой-то мелкой драмой, на какие богата светская жизнь, но вместе с тем она умела сострадать настоящему горю. Вот и теперь, пережив ужасную трагедию на железной дороге, Елизавета Дмитриевна предприняла все возможные усилия, чтобы помочь несчастным и их семьям, оставаясь при этом внешне невозмутимой и даже холодной.

Со стороны даже казалось, что единственным предметом её заботы, является юная спутница графини — баронесса Люсия фон Штиглиц. Во всяком случае, после приезда в Москву они почти не расставались. Приют они нашли у дальнего родственника Милютиной — отставного генерала Киселева, окружившего барышень настоящей заботой. Старик даже хотел, чтобы они задержались у него на некоторое время, но узнав о непременном желании как можно скорее продолжить путь, причем, вместе с попутчиками, нашел их резоны более чем основательными.

Но прежде чем отпустить их в далекое путешествие, его превосходительство пожелал познакомиться с предполагаемыми попутчиками поближе, для чего устроил званный ужин. Найти капитана Недоманского и доктора Щербака особого труда не составило, а вот разыскать юнкера Будищева оказалось совсем не простой задачей. Впрочем, многоопытный лакей справился.

— Прошу господа! — радушно приветствовал гостей престарелый генерал. — И не тянитесь так, ради бога. Я вполне осведомлен о ваших обстоятельствах и потому прошу вести себя без излишних церемоний. У нас все попросту.

— Благодарю, — отозвались врач с офицером, проходя в гостиную, где с удовольствием поприветствовали Милютину. — Рады видеть вас в добром здравии!

— И я вас, — вежливо отозвалась графиня, подавая попутчикам руку, к которой они оба почтительно приложились.

— А где ваша очаровательная спутница? — поинтересовался капитан.

— Баронесса скоро выйдет.

— Прекрасно. Надеюсь, Люсия Людвиговна в добром здравии?

— О да. Разумеется, ужасное происшествие, которому мы все были свидетелями, подействовало на бедную девочку не самым лучшим образом, но она уже вполне оправилась от потрясения.

— Рад буду засвидетельствовать ей свое почтение.

— А где же наш героический юнкер?

— Ещё не пришел.

— Что же подождем.

— Честно говоря, я был лучшего мнения о пунктуальности моряков.

— Не будь те столь строги. Все же ему досталось больше прочих, ведь он оказывал помощь другим пострадавшим.

— Вы, несомненно, правы, — поспешил поправиться генштабист, заметив нотки неудовольствия в словах графини.

— А вот и Дмитрий Николаевич! — воскликнул Щербак, заметив появившегося Будищева.

— Здравствуйте, господа, — кивнул безукоризненным пробором Дмитрий. — Прошу простить за опоздание, я очень плохо знаю Москву.

— А ещё говорят, извозчик куда угодно довезет, — хохотнул Недоманский, но его выпад все ставили без внимания.

— А где вы остановились, юноша? — поинтересовался генерал. — Мне Гаврила говорил, да я так и не понял.

— Да так, Ваше превосходительство, — помялся юнкер, — в одном месте на окраине.

— Отчего же на окраине?

— Видите ли, — криво усмехнулся Будищев. — Мои новые знакомые, после катастрофы наперебой предлагали мне гостеприимство, но я, чтобы никого не обидеть, выбрал для своего постоя самое скромное обиталище.

— Похвальная умеренность, — важно отозвался генерал, в отличие от прочих гостей не уловивший иронии.

Остальные почувствовали себя неловко, а капитан даже покраснел от злости. Но тут в гостиную вошла Люсия, отчего всё внимание мгновенно переключилось на неё.

— Здравствуйте, господа! — звонко поприветствовала она собравшихся, одарив при этом самой чарующей улыбкой.

Несмотря на то, что все вещи юной баронессы погибли во время крушения, взявшая над ней покровительство графиня сумела раздобыть для своей протеже, путь и несколько вышедший из моды, но при этом совершенно очаровательный наряд, в котором та выглядела просто ослепительно. Да и много ли надо красивой барышне, к тому же находящейсяв самом цветущем возрасте, чтобы блистать в глазах мужчин? Недоманский, даже на секунду картинно прикрыл глаза рукой, но тут же бросился к ней, осыпая комплиментами. Затем его примеру последовал Щербак, которому, к слову сказать, подобный пыл был вовсе не по возрасту. И только Дмитрий поприветствовал Люсию сухим кивком, оставшись стоять на месте.

Девушка даже немного обиделась на подобное невнимание с его стороны, но Будищев, кажется, и не заметил её неудовольствия. Зато его сразу почувствовала Милютина, попытавшаяся загладить возникшую неловкость.

— Господа, не угодно ли вам пройти к столу?

— Да-да, — спохватился генерал. — Простите старого дурака, совсем запамятовал, что гостей надобно кормить. Прошу.

— Полно вам, дядюшка, — мягко остановила поток извинений графиня. — Уверена, что все присутствующие наслышаны о вашей щедрости и гостеприимстве.

— Так то, когда было, — всплеснул руками отставник, но спорить больше не стал и тяжело опустился на мягкое кресло с высокой спинкой, подвинутое ему верным Гаврилой.

Кормили у генерала просто, но сытно. Сначала подали наваристые щи, затем запеченного целиком поросенка с гречневой кашей, а так же разнообразные соления. Запивали все это великолепие наливками, которых у Киселева был изрядный запас.

Ещё не до конца отошедший от предыдущего возлияния Будищев старался вести себя прилично. В том смысле, что пил помалу, ел тоже умерено, более всего опасаясь, что сделает что-либо не так, или, захмелев, наговорит людям чего-нибудь лишнего.

— Я смотрю, у вас совсем нет аппетита? — заметила Милютина.

— Мой врач говорит, что ножом и вилкой мы копаем себе могилу, — буркнул в ответ Дмитрий фразу из какого-то фильма.

— Ваш доктор, несомненно, прав, — едва не поперхнулся куском поросенка Щербак.

— Господа, — начала Елизавета Дмитриевна, заметив, что гости насытились. — Я хотела бы уточнить наш дальнейший путь. Коль скоро, мы договорились следовать до места назначения вместе, нам следовало бы согласовать маршрут.

— Вполне согласен с вашим мнением, — поспешил заявить Недоманский. — И если Вашему сиятельству будет угодно, я предложил бы следующее.

— Слушаю вас, — благожелательно отозвалась графиня.

— Я уверен, что удобнее всего будет направиться из Москвы в Нижний Новгород, а уже там сесть на пароход и на нем добраться до Астрахани. Я справлялся, такие рейсы есть. И если мы поторопимся, то вполне успеем на ближайший.

— Звучит заманчиво. А вы что скажете, господа?

— Полагаю, что капитан прав, — кивнул Щербак. — Так будет наименьшее количество пересадок, что в свою очередь, весьма благоприятно скажется на времени пути, да и его стоимости тоже.

— Благодарю вас, Александр Викторович. А вы что скажете, Дмитрий Николаевич?

— Что?! — не понял сразу задумавшийся Будищев.

— Господину моряку, очевидно, будет приятнее проделать путь на судне, пусть и речном, — проскрипел генерал и забулькал, смеясь над собственной шуткой.

— Мне все равно, — отозвался тот.

— Может быть, вас задерживают какие-нибудь дела?

— Нет. Всё, или точнее, почти необходимое всё я закупил, так что пора продолжать путь.

— И что же вы приобрели? — удивилась Милютина.

— Оружие, Елизавета Дмитриевна. Мы ведь на войну едем.

— Вот как. Что же, это предусмотрительно. Я слышала, что те места очень опасны. А что же вам не удалось приобрести?

— Тоже оружие, — улыбнулся Дмитрий.

— Но как же так?

— Все просто. У меня в багаже была винтовка и легкий карабин. В крушении они пришли в негодность. Другую винтовку я себе нашел, а вот на новый винчестер не хватило денег. Надо ведь ещё до места службы добраться.

— Понимаю, — кивнула графиня.

— А для чего вам винтовка или винчестер? — немного развязно поинтересовался Недоманский. — Служить вы, быстрее всего, будете на каком-нибудь маленьком пароходике или буксире. Туркмена вживую если и увидите, то только в порту на базаре. Право же, пустые расходы.

— Хорошо бы, — хмыкнул в ответ Будищев, — только с моим счастьем это вряд ли.

— Я смотрю, вы в дело [67] не очень-то рветесь? — нахмурился капитан.

— А зачем?

— Ну, — даже немного растерялся офицер. — Разве вам не хочется отличиться?

— Да у меня этих отличий, скоро вешать будет некуда, — пожал плечами юнкер и, как бы ненароком, коснулся своих наград, вызвав тем самым прилив крови к лицу своего собеседника.

— Вот что я вам скажу, молодой человек! — наставительно заявил генерал, непонятно к кому обращаясь. — В Крыму моряки на суше воевали не хуже иных и прочих.

— Так точно, Ваше превосходительство! — почтительно отозвался Дмитрий.

— Но вот строй, они знали хуже! И ружейные приемы у них не так четко получались!

— Святая правда!

— Однако же, в штыки дерутся — любо дорого посмотреть!

Возможно, в прежние времена, генерал и был крепок на выпивку, но с той поры утекло немало времени, так что сегодня последние две или три рюмки были для него явно лишними. Теперь старому служаке, лишенному в последнее время общения, хотелось поговорить. В кои веки в его берлоге собрались люди в мундирах, и теперь он торопился высказать им какую-то важную мысль, но вот какую он уже и сам забыл. Тем не менее, и капитан, и доктор внимали его словам с должной почтительностью, а странный моряк, просто ел глазами, будто находился в присутствии пророка новой веры.

— Полно, дядюшка, — мягко прервала поток красноречия Милютина. — Так вы совсем заговорите наших гостей.

— Твоя правда, голубушка, — охотно согласился тот. — Да только, чем же их ещё развлекать?

— Люсия, милая, не хочешь ли ты сыграть для нас? — повернулась графиня к своей юной спутнице, указав на стоящее в углу фортепиано.

— Боюсь, я не слишком хороша в этом, — скромно заметила баронесса, — но если вы настаиваете…

— Просим-просим, — с энтузиазмом отозвались Щербак и Недоманский.

— А что скажете вы, Дмитрий Николаевич? — неожиданно спросила она, пристально посмотрев на юнкера.

— Я?! — смешался Будищев, не ожидавший, что его мнение в этом вопросе будет кому-то интересно. — Я не против…

Судя по всему, мадемуазель фон Штиглиц ждала несколько иного ответа, и её прекрасное лицо окрасил румянец. Впрочем, вчерашняя смолянка сумела взять себя в руки и присела за инструмент. Подняв крышку, она несмело тронула пальчиком несколько клавиш, как будто желая убедиться, что фортепиано не расстроено. Судя по всему, звучание вполне устроили юную пианистку и она начала играть.

Елизавета Дмитриевна слушала музыку очень внимательно, как будто Люсия была её любимой ученицей. Когда у девушки все получалось, она благосклонно кивала головой, а если случалась заминка, то в её глазах на мгновение вспыхивало беспокойство. Впрочем, будущая сестра милосердия играла очень хорошо, и поводов для недовольства практически не было. Старый генерал сидел истуканом, но усерднно прислушивался. Вероятно, он слабо разбирался в музицировании, но старался не подавать виду. Капитан Недоманский, напротив, изображал своим лицом весьма широкую гамму чувств, от неземного блаженства, до бурного восторга, и едва Люсия закончила играть, разразился аплодисментами, которые все тут же поддержали.

— Это просто прелестно! — шепнул Дмитрию Щербак, громко хлопая в ладоши.

— Наверное, — с досадой отозвался тот.

На самом деле, ему понравилась и музыка и игра баронессы, хотя он вряд ли мог бы выразить охватившее его чувство словами. Ему просто хотелось бы слушать её и дальше, но, к сожалению, всё закончилось.

— Я про вас, — поспешил уточнить доктор, расплывшись в улыбке.

Уточнить, что имеет в виду эскулап, Будищев не успел, поскольку графиня Милютина мягким, но при этом не допускающим возражений, голосом, попросила его уделить ей несколько минут, и плавно направилась в кабинет. Так что ему ничего не оставалось делать, как последовать за ней.

— Чем могу быть полезен Вашему Сиятельству? — спросил Дмитрий, как только они остались наедине.

— Присаживайтесь, — предложила она. — Мне надобно серьезно поговорить с вами.

— Благодарю, — отозвался юнкер, опускаясь в кресло.

— Вы, вероятно, чувствуете себя обиженным…

— Почему вы так решили?

— Ну, — помялась графиня, — вы так храбро и самоотверженно вели себя во время крушения, а никто из нас даже и не подумал предложить вам гостеприимство, хотя, было вполне очевидно, что вам с вашим слугой негде остановиться.

— Не берите в голову, — усмехнулся Дмитрий. — Гусь свинье не товарищ.

— Вы не правы, — смутилась Милютина. — Лично я была уверена, что кто-нибудь из мужчин непременно даст вам приют. И право же, мне очень неловко, что этого не случилось. Видит Бог, если бы я только могла предположить подобное невнимание, то непременно сделала это сама, невзирая ни на какие условности.

— Благодарю за сочувствие, но… мне кажется, вы хотели поговорить не об этом.

На лицо Елизаветы Дмитриевны, только что живое и участливое, как будто опустилась вуаль, и оно вновь стало непроницаемым, подобно маске. И только острый взгляд стальных глаз выдавал её волнение.

— Дело очень деликатное и я нахожусь в некотором затруднении, — тщательно выбирая слова, начала она. — Могу ли я вам довериться?

— Наверное, — пожал плечами Будищев.

— Наверное? — удивленно переспросила графиня и на мгновение сбросила личину каменного равнодушия.

— Ну, я же не знаю, о чем вы хотите меня попросить?

— Н-да, ваша тетушка говорила, что вы необычный человек, чуждый условностям, но я все-же не думала, что настолько.

— Ваше Сиятельство, будет гораздо быстрее и проще, если вы перестанете ходить вокруг да около и расскажете, в какой именно услуге нуждаетесь.

— Но вы обещаетесь сохранить это в тайне?

Дмитрий внимательно посмотрел на сидящую перед ним женщину, напряженно думая, что той могло понадобиться и почему именно от него. Все-таки между дочерью министра и простым юнкером существовала пропасть, пусть и не такая глубокая, как между аристократом и крестьянином. Хотя… она знакома с тетушкой, которой он как-то пообещал оказать любую помощь, какая только может понадобиться. Может быть, всё дело в этом?

— Сударыня, — осторожно начал он. — Обещаю, что всё, услышанное мною сейчас, останется между нами.

— Что же, я верю вам, Дмитрий Николаевич, — кивнула графиня. — Вы, насколько я успела вас понять, человек прямой, а потому я буду говорить откровенно. У меня есть основания полагать, что происшествие на железной дороге, жертвами которого мы все едва не стали, не случайно.

— Что вы имеете в виду?

— Я уверена, что это было покушение.

— И на кого же?

— На меня.

— На вас?!

— Именно.

— Простите, но я так не думаю.

— Но почему?

— Слишком сложно и ненадежно. Угробить поезд и почти полторы сотни людей, чтобы добраться до одной высокопоставленной пассажирки…

— Просто вы не все знаете. Дело в том, что на меня уже покушались.

— И как же?

— Однажды меня чуть не сбил экипаж.

— Ну, это ничего не доказывает. Лихачи частенько калечат людей, причем, даже не со зла. Я с таким сталкивался.

— А в другой раз меня чуть не отравили.

— Как и когда это случилось?

— Около месяца назад, вскоре после происшествия с экипажем. Мне тогда нездоровилось, и я приняла микстуру, от которой мне стало дурно. Врач потом сказал, что если бы не вовремя случившаяся рвота… не могу поверить, что рассказываю вам такие вещи!

— Хм…

— Вы все ещё не верите?

— Как вам сказать, Ваше Сиятельство. Один случай — случай, два уже интересно, а вот три — система. С вами за достаточно короткий промежуток времени случилось три капец каких… я имею в виду, очень странных происшествия. Либо вам хронически не везёт, либо кто-то очень хочет побывать на ваших похоронах.

— Я могу рассчитывать на вашу помощь?

— Всё зависит от того, на какую помощь вы рассчитываете.

— Но… я хотела бы, чтобы вы охраняли меня в дороге.

— И только?

— Ну, и чтобы защитили в случае необходимости. Я все-таки всего лишь слабая женщина.

— На это вы можете рассчитывать в любом случае. Но, позвольте вас кое о чем спросить.

— Да, конечно.

— Почему вы обратились именно ко мне?

— Это вышло немного случайно. Перед отъездом я встречалась с вашей тетушкой. Услышав, что я тоже отправляюсь в экспедицию, она рекомендовала мне в случае надобности обращаться к вам, характеризуя как человека надежного и решительного. Узнав, что мы с вами путешествуем на одном поезде, я подумала, что это судьба. А когда увидела, как вы и ваш слуга бросились разгребать завалы, старясь спасти несчастных… я поняла, если кто и может помочь мне, так только вы!

— Понятно, а вы случайно не знаете, кто может желать вам зла?

— Боюсь, что нет. У моего отца много противников и завистников, но кто из них мог бы решиться на подобное, я не могу даже представить.

— Это осложняет дело.

— Так вы возьметесь?

— При одном условии.

— Я заранее на все согласна…

— Не торопитесь. Если вы хотите чтобы я охранял вас и мадемуазель Штиглиц, вам придется выполнять все мои требования. Только в этом случае, можно рассчитывать на успех.

— Вы, кажется, не совсем уверены в своих силах?

— Увы, сударыня. Нападающий всегда имеет преимущество первого удара. Однако следование совсем не сложным правилам может очень сильно осложнить ему задачу, и тогда он сделает ошибку.

— И что же?

— Ничего. Если я буду рядом, эта ошибка станет для него последней.

— Что же, — задумалась Милютина. — Я понимаю ваши резоны и полностью с ними согласна. Я твердо обещаю, что и я, и все мои спутницы будут выполнять все ваши указания. Этого довольно?

— В общем, да. Осталось решить один вопрос.

— И какой же?

— Денежный, Елизавета Дмитриевна. Охрана — дело не из дешевых. Нам с Фёдором потребуется все время быть рядом с вами. Могут потребоваться дополнительные траты, которые я просто не могу себе позволить. Уж извините.

— Понимаю, — кивнула графиня. — Разумеется, все необходимые расходы по организации путешествия я возьму на себя.

— Отлично. Тогда до завтра.

— Вы уже уходите?

— Увы, да. Нужно кое-что подготовить. Передайте мадемуазель Штиглиц мои извинения.

— Хорошо. Кстати, вы давно её знаете?

— Совсем не знаю. То есть, я видел её пару раз в доме отца и всё.

— И что вы о ней думаете?

— Честно?

— Разумеется!

— Я думаю, что ей совсем не нужно становиться сестрой милосердия и отправляться к черту на рога.

— Неожиданное умозаключение. И отчего же вы так думаете?

— Я был на войне и видел там много такого, что хотел бы забыть. Но я хотя бы воевал. По мне стреляли, я стрелял в ответ. Терял товарищей, был ранен, но и побеждал. А что увидит на войне эта славная девушка, кроме госпиталя, переполненного ранеными и больными? Грязь, кровь, гной, стоны умирающих… зачем ей это?

— Вы отрицаете сострадание к ближнему? Порыв к милосердию? Желание быть полезной?

— Я отрицаю глупость. Ни черта из того что вы сказали, она не испытает, а вот все что перечислил я, хлебнет полной меркой. И зачем? На дворе, вроде бы не сорок первый…

— Что?

— Э… — чертыхнулся про себя Дмитрий, — я имел в виду, что если бы сейчас стоял враг под Москвой, то это было бы правильно. Мужчины идут в бой, а женщины перевязывают их раны.

— Странно, но я, в некотором роде, согласна с вами. Возможно, я ошибаюсь, но Люсии ещё рано узнать эту сторону жизни. Всего доброго, господин Будищев.

— До свидания, Елизавета Дмитриевна.

Вскоре после ухода Будищева разошлись и остальные гости. Едва проводив их, засобирался спать и старый генерал.

— Покойной ночи, — пожелал он своим гостьям и, поцеловав на прощанье обеих в лоб, поковылял в свою спальню.

— Вечер был недурен, но я ужасно устала, — вздохнула Милютина. — А ты Люси?

— Да, — согласилась девушка. — Наши попутчики были сегодня немного назойливы.

— Пожалуй. Хотя, Будищев, кажется, совсем не заслужил твоего упрека, не находишь?

— Он просто грубиян! — поджала губы мадемуазель фон Штиглиц. — Даже ушел не попрощавшись.

— Это тебя так огорчило?

— Вот ещё! Просто мне показалось это невежливым. Да и вообще, он вел себя как неотесанный чурбан!

— Я совсем забыла, он просил извиниться перед тобой.

— Как-нибудь обойдусь и без его извинений.

— Как знаешь.

— Ах, скорее бы уже продолжить путь и добраться до места.

— Ты так торопишься?

— Просто хочется уже какой-то определенности.

— Понимаю. Но, прости меня, Люси, я просто должна спросить у тебя одну вещь.

— Слушаю.

— Ты подумала, над тем, что я говорила?

— Да. Я твердо решила продолжать путь, не взирая ни на какие опасности!

— Это делает тебе честь, но откуда такая решительность? Ты так юна и красива, но вместо того, чтобы блистать на балах, собираешься добровольно заточить себя в военном госпитале. Прилично ли это?

— Что же неприличного в желании помогать ближним?

— Увы, моя девочка, твой благородный порыв могут дурно истолковать в свете.

— Но ведь вы тоже едете в экспедицию?

— Это совсем другое дело! Я уже немолода и не так хороша собой…

— Вот уж неправда! — горячо возразила девушка. — Вы — умная, добрая, и при этом очень красивая!

— Мы говорим не обо мне, — мягко улыбнулась графиня. — В любом случае, моей репутации ничего не угрожает. Что же до тебя, то многие в свете уверены, что ты оставила Петербург, чтобы последовать за возлюбленным.

— Какой вздор! — фыркнула Люсия. — Только этого мне и не хватало!

— И, тем не менее, так многие думают.

— Мне нет дела до петербургских сплетников и их пошлых домыслов!

— А как же тот молодой офицер, что часто бывал у вас?

— Папенька давно отказал ему от дома, чему я была только рада. По крайней мере, отец хоть что-то сделал для меня.

— Ты несправедлива к своему родителю.

— Вовсе нет. Вы не представляете, как я счастлива оттого, что, наконец, вырвалась из нашего «семейного гнезда», — с нескрываемой горечью заявила девушка. — С тех пор, как Людвига перевели, я просто задыхалась в нем. Лучше уж пески и жара Средней Азии, чем эта затхлое болото!

— Так это твое единственное желание?

— Разумеется.

Глава 17

Речная пристань во время отхода парохода более всего напоминает ярмарку. Такие же толпы народа, такой же шум, музыканты в начищенных до нестерпимого блеска пожарных касках натужно выдувают из своих инструментов ужасную какофонию звуков, лишь по недоразумению именуемую музыкой. Нищие просят милостыню, выставляя напоказ своё убожество, среди чисто одетой публики снуют подозрительные личности, озабоченные содержимым их кошельков. И посреди этого вавилонского столпотворения злой волей какого-то волшебника перенесенных на среднерусскую равнину, выделяется белоснежный двухпалубный красавец «Цесаревич».

Пассажирские суда этого типа только-только появились на волжских линиях и неизменно вызывали интерес у путешествующей публики. В первую очередь, конечно, благодаря комфорту и вместимости. Большие просторные и светлые каюты являли разительный контраст с прежними закутками на маленьких однопалубных пароходиках, снующих туда-сюда по великой русской реке. Так что неудивительно, что графиня Милютина выбрала для себя и своих спутников именно его. Спутники, впрочем, совершенно не возражали.

Мощный гудок разом перекрыл весь шум на пристани, после чего запыхтела машина и огромные колеса, мерно плюхая плицами, привели его в движение. Пассажиры и провожающие еще сильнее завопили и замахали руками, как будто вспомнили нечто важное, что не успели поведать друг другу, и иной возможности сделать это теперь может и не представиться. Шум от этого стал ещё больше, но пароход уже отошел и звуки постепенно стали стихать.

— Нам уже можно выйти на палубу? — поинтересовалась Елизавета Дмитриевна, выразительно взглянув на Шматова.

— Дмитрий Николаевич не велели, — с несчастным видом отвечал тот.

Надо сказать, что Фёдору было весьма непросто отказать графине. Во-первых, она была барыней. Во-вторых, Будищев то ли случайно проговорился, то ли специально рассказал своему товарищу что Милютина — дочь военного министра, чем привел его в неописуемый трепет. Для отставного ефрейтора это была почти как дочь царя. Нет, ему приходилось видеть и иных важных господ, и даже крест на грудь повесил ни кто-нибудь, а сам наследник-цесаревич, но это дело служивое. А тут совсем рядом цельная дочка министра, глядит вроде и ласково, а как прикажет чего — ноги сами бегут исполнять.

— Ну, хорошо, — улыбнулась графиня. — Но нам с Люсией невообразимо скучно все время сидеть в каюте. Может быть, ты расскажешь нам что-нибудь интересное?

— Ваше сиятельство, — взмолился совсем обескураженный Шматов. — Да что же я вам расскажу, когда я — мужик сиволапый, слаще морковки ничего не едал, красивее манерки [68] ничего не видал? Ить вы с госпожой баронессой барышни как есть образованные, поди с тыщу книг прочитали, в самом Париже бывали…

Всё это Федя выпалил на одном дыхании, сам не заметив, как употребляет выражения свойственные больше своему армейскому приятелю, чем вызвал неподдельный интерес у своих подопечных.

— Что же ты так о себе, — мягко улыбнулась мадемуазель фон Штиглиц. — Ведь вы с Дмитрием Николаевичем были на войне с турками, отличились там.

— Ага, — с готовностью кивнул отставной ефрейтор. — Как есть, отличились. Особенно, Граф. Полный бант, это вам не х… ой…

— А отчего вы зовете господина Будищева Графом? — воспользовавшись замешательством Шматова, спросила Милютина.

— Да так уж повелось, — попытался тот соскочить с неудобной темы, но не тут-то было.

— Вы его и при господах офицерах так звали?

— Так ить, — всплеснул руками Федя, — от офицеров-то всё и пошло! Это они шушукаться начали, а потом уж и до солдат дошло.

— Шушукаться?

— Ну-да, они же как прознали, чей он сын, так и начали…

— И вы сразу решили, что он благородного происхождения?

— А по ём рази не видать?

— Если честно, не очень, — улыбнулась одними уголками губ Люсия, но разошедшийся Шматов её не слышал.

— Оно ведь, на войне сразу видно, кто чего стоит. У нас, слава Богу, и офицеры и унтера были справные, вольноперов, опять же, не мало, а только Граф он всегда на особицу был. В первом же бою себя так показал, что если что скажет, то ему и господа-офицеры не перечили. Шутка ли, цельного генерала подстрелил!

Как бы не прибеднялся на людях Фёдор, разговорившись, он бывал очень красноречив. Барышни давно заметили, что этот простой деревенский парень был вовсе не так глуп, как иногда выглядел, и обладал образным языком, что вкупе с изрядной фантазией делало его недурным рассказчиком. Нужно было только немного подтолкнуть, и он охотно поведал им о своей деревне, о службе в армии, о войне и, конечно же, о Будищеве. Для двух рафинированных аристократок эти истории были как окошко в иной мир, очень отличный от того, к которому они привыкли. Особенно охотно их слушала Люси Штиглиц, которая в отличие от своей старшей подруги, давно занимавшейся благотворительностью и оттого лучше знавшей жизнь, до сих пор видела только дом и институт благородных девиц.

— … так в ту пору ещё никто не знал, — с жаром продолжал своё повествование Шматов, — что наш Граф вместях с их благородием господином подпоручиком Линдфорсом, успели сплавать на катере и турецкий пароход потопить!

— Какая занимательная история, — с лёгкой улыбкой покачала головой Милютина. — Я, признаться, была уверена, что рассказы господина Гаршина содержат немалые преувеличения, впрочем, вполне извинительные для писателя. Но, похоже, что действительность была даже более красочной, нежели изобразило его перо.

— Федя, а кто такая госпожа Берг? — внезапно поинтересовалась Люсия.

— Так это, — смешался парень. — Жена Дмитрия Николаевича.

— Он женат?!

— Ну-да, то есть, они не венчаные покуда, но…

— И давно они… э…

— Так ить, с войны ещё…

— С войны?!

Похоже, что эта новость оказалась удивительной для обеих барышень и они с любопытством уставились на Шматова, внезапно сообразившего, что сболтнул лишнего, хотя ещё и не понял, что именно. Однако в этот момент в каюту зашел сам Будищев.

— Мадемуазель Берг, — бесстрастно пояснил он, — была невестой нашего товарища — Николая Штерна. Узнав, что он направляется на войну, она последовала за ним и поступила в госпиталь сестрой милосердия.

— Какая романтическая история, — покачала головой Елизавета Дмитриевна и, повернувшись к своей спутнице, спросила: — не правда ли, Люси?

— Очень, — тихо ответила та.

— Вот только кончилась она совсем не романтично, — хмыкнул Дмитрий. — Штерн погиб, родственники от неё отказались, так что она осталась совсем одна и без средств к существованию.

— Какой ужас! И как же она вышла из этого положения?

— Ей пришлось много и тяжело работать, но теперь она довольно популярная в Питере модистка.

— Кажется, я что-то слышала о ней.

— Вполне возможно, однако, это все дела прошлые. А сейчас, мы отчалили, так что вы, если желаете, можете прогуляться по палубе.

— А отчего, вы не пускали нас при отплытии?

— Оттого, что будь вы наверху, хороший стрелок вполне мог бы достать вас.

— Понятно. Но теперь вы полагаете, что нам ничего не угрожает?

— Да. Берег далеко, да и попасть в движущуюся мишень не так просто. А пассажиров я проверил.

— Вот как? И что же вы можете сказать по их поводу?

— Ну, кроме нас, первым и вторым классом путешествуют три помещика с семьями, несколько купцов, парочка профессиональных шулеров и одна пр… кокотка [69].

— Дмитрий я попросила бы вас! — строго прервала его Милютина, скосив глаза на свою юную спутницу.

— Прошу прощения, — чертыхнулся тот про себя и продолжил: — В общем, я могу, конечно, ошибаться, но вряд ли среди наших попутчиков есть убийца.

— Благодарю вас.

— Не стоит, — коротко поклонился Будищев и вышел из каюты, потянув за собой Шматова.

— Граф, я… — начал Фёдор, — там это…

— Наболтал лишнего?

— Ага.

— Не парься, все равно бы узнали.

— Думаешь? — обрадовался парень, сообразив, что Дмитрий не злится.

— Бабы они народ такой. Если им что интересно, землю носом рыть станут, а выведают.

— Вот и я говорю…

— Но язык все же попридержи!

— Да я что, разве я когда себе…

— Вот и я об этом.

Некоторое время они шли молча, но долго Шматов так выдержать не мог, уже через пару минут начал расспрашивать.

— Граф, а что в Елизавету Дмитриевну и впрямь кто стрелять собрался?

— Не знаю, — пожал плечами тот.

— А чего же мы тогда…

— Надо так.

— Ну, надо, так надо.

Путешествовать на пароходе оказалось значительно приятней нежели поездом. Места гораздо больше, комфорт просто не сопоставим, а какие вокруг пейзажи… У Нижнего Новгорода в Волгу впадает Ока [70] и именно там великая русская река, воспетая в народных песнях, становится по-настоящему полноводной. По берегам её множество живописных мест, леса, поля, богатые волжские города с их купеческими особняками и сияющих золотом куполов храмами. Большое количество деревень, русских, татарских, чувашских, мордовских и ещё Бог весть каких. По водам снуют туда-сюда большие пароходы и утлые лодчонки рыбаков, сплавляют лес, катаются под парусами или на веслах отдыхающие. Ещё совсем недавно можно было встретить бурлаков, прямо как на известной картине Репина, но в последнее время их совсем уж вытеснили паровые буксиры, обходящиеся владельцам грузов много дешевле.

Публика тоже в первых двух классах тоже вполне приличная, а простонародье из третьего лишний раз наружу не выпускают. Так что никто господам лишний раз глаза не мозолит и можно устроить променад на верхней палубе, или посидеть в удобных креслах, полюбоваться окружающими видами.

Шматов хоть и был полноправным пассажиром, да идет не хуже иных и прочих, а рядом с господами сидеть стеснялся и когда ему выдавалась свободная минутка пристраивался где-нибудь подальше от остальных и, разинув рот, восторженно глазел на волжские волны и проплывающие мимо берега. Заметив эту страсть к созерцанию, Будищев вручил ему чудом уцелевший при крушении бинокль и велел привыкать.

— Что, Фёдор, нравится? — поинтересовался он, застав приятеля за любимым занятием.

— Ага! — кивнул парень, не отрываясь от чудесной игрушки. — Красиво — страсть! Направо глянешь — етить твою лапоть, налево — растудыть в качель, а на том берегу какой-то срамной мужик мочиться пристроился… паскудник!

— Красота-то какая, Федя! — буквально простонал в ответ Дмитрий, силясь не расхохотаться.

Что-то в его голосе показалось товарищу странным и он, с явным сожалением отставив бинокль, обернулся и едва не провалился сквозь палубу от стыда. Как оказалось, юнкер подошел к нему не один, а вместе с госпожой графиней, мило пунцовевшей от услышанного, но при этом старательно делавшей вид, что «морских терминов не разумеет» [71].

— Давайте не будем мешать этому «милому сыну природы» любоваться окрестностями, — мягко улыбнулась она, и, решительно взяв своего спутника под руку, двинулась в обратную сторону.

— Ваше сиятельство, мне, право, очень неловко, — попытался извиниться Будищев, но Милютина не стала его слушать.

— Оставьте, Дмитрий Николаевич. Не надо пытаться выражать чувства, которые не испытываете. Вас ведь только позабавила эта ситуация, не так ли?

— А вас? Вы, кажется, не очень-то смутились.

— Не дерзите! Да, я не первый год занимаюсь благотворительностью. Мне приходилось видеть множество заведений лишь по недоразумению именуемыми «богоугодными», вести переговоры с подрядчиками, так что вы правы, меня не просто смутить подобной лексикой. Но, при этом я весьма опечалена низким культурным уровнем Федора, не сумевшего выразить свои бесхитростные в сущности чувства без употребления площадной брани. И я нахожу, что в этом немалая часть вашей вины!

— Виноват, исправлюсь.

— Конечно-конечно! Кстати, а зачем вы дали ему бинокль?

— Да так…

— Делать что-то просто так, на вас совсем не похоже. Ладно, давайте возвращаться, пока Люси не начала нас искать и не услышала ещё какой-нибудь перл от вашего «слуги». К тому же скоро время обеда.

Столовались наши герои в кают-компании, причем, капитан, узнав, что среди его пассажиров такие знатные дамы любезно предложил им места за своим столом. Больше такой чести никто удостоен не был, включая купца-миллионщика Парамона Гладкого. Тот вместе со своими домашними ел отдельно ото всех, изредка с тоской поглядывая на соседей.

У тех было гораздо веселее. Щербак с Недоманским с удовольствием приняли приглашение сыграть в пульку и теперь проводили много времени за карточным столом. Будищева тоже пытались привлечь, но он, во-первых, не слишком любил азартные игры, а во-вторых, сразу идентифицировал двух господ как профессионалов карточного бизнеса. Один из них обычно садился за стол и играл понемногу, с переменным успехом, другой жался, изображая из себя робкого любителя посмотреть за чужой игрой. По странному стечению обстоятельств, место его было всегда за спиной противников первого. Путешествовали они в разных каютах и в иное время практически не общались.

Дамы не доставляли двум импровизированным охранникам практически никаких хлопот, скрупулезно выполняя их требования. К сожалению, этого никак нельзя было сказать о капитане Недоманском. В свободное от карт время он продолжал ухаживать за мадемуазель Штиглиц, и, похоже, воспринимал Будищева если не как соперника, то как досадную помеху. Во всяком случае, генштабист не упускал возможности подтрунить над ним, старясь выставить в невыгодном свете перед барышнями. Впрочем, при этом он оставался в рамках приличия и до скандала дело пока что не доходило.

Развязка наступила примерно через пару дней, когда их пароход приближался к Казани. В тот день, «робкий шулер» объявил, что у него день ангела [72] и, расхрабрившись, угощал всех шампанским. Затем, он все-таки решился сесть за стол, но быстро все спустил и вынужден был уступить место за столом другим. Поскольку вино лилось рекой, ставки быстро повышались. Второй «работник зеленого сукна», играл осторожно, ожидая, когда подрастет банк.

Доктор Щербак первым почуял неладное и поспешил уступить свое место другим, перейдя, таким образом, в разряд зрителей. А вот Недоманский чувствовал себя в ударе. Ему и впрямь везло, горка кредитных билетов и монет перед ним росла, а он все повышал и повышал. Тут к игрокам присоединился наконец-то сбежавший от семьи Гладкой. Заняв место доктора, он тряхнул мошной, сразу увеличив банк вдвое. Этого бравый капитан генерального штаба стерпеть не смог, и решительным жестом сдвинул свою кучу вперед. Шулер несколько раз вздохнул, побледнел, вспотел, но все же поддержал ставку.

Пришло время вскрываться. Первым это сделал офицер и, выложив карты перед собой, горделиво улыбнулся. Все присутствующие ахнули, и только миллионщик равнодушно пожал плечами и открылся. Недоманский, увидев, что его карта бита, вздрогнул и выпучил глаза. Все вопросительно посмотрели на съежившегося от ужаса третьего игрока, ожидая его хода, и тот дрожащей от волнения рукой перевернул свои карты лицом вверх. Наверное, если бы в этот момент разверзлись небеса и с них на грешную землю спустился архангел Гавриил с вестью о конце Света, присутствующие удивились бы меньше.

— Небитка, — крутнул головой изумлённый купец, но для него потеря нескольких тысяч была несущественна.

А вот побледневший как смерть капитан сидел неподвижно, как будто увидел приведение.

— Господа, — дрожащим голосом воскликнул шулер, весьма натурально изображая растерянность. — Это, просто, невероятно!

— Уж повезло, так повезло! — гулко, как колокол прогудел Гладкой. — За выигрыш-то хоть чарку поставишь?

— Конечно, — спохватился тот. — Человек, всем шампанского!

— Опять эту гадость шипучую, — сморщил породистый нос миллионщик.

— Тогда, быть может, коньяку?

— Это — другое дело! Ну что, ещё одну распишем?

— Если господам будет благоугодно…

Идти по реке ночью — дело опасное, а потому с наступлением темноты надобно встать на якорь, чтобы не налететь ненароком на мель или не поймать топляк [73], способный пропороть днище самого крепкого парохода. Лучше всего это делать, конечно, на пристани. Там и запас дров для кочегарки всегда можно пополнить, и свежей провизии закупить, да и пассажирам можно развеяться. В Храм Божий сходить или в кабак, тут уж у кого какая надобность. Поэтому капитан «Цесаревича» и гнал весь день своего белоснежного красавца, чтобы заночевать в Казани. Там и команде спокойнее, и публике приятственней.

Впрочем, в тот вечер никто из высокопоставленных клиентов на берег не спешил. Дамы, утомившись за день, отправились по каютам, а господа были слишком заняты игрой. Разошедшийся купец непременно желал отыграться, генштабист имел тоже намерение, их «партнеры» по игре ничего не имели против, а те, кому недоставало смелости играть самим, жадно следили за развитием сюжета со зрительских мест.

— Не желаете ли присоединиться? — в очередной раз предложил Будищеву «робкий шулер».

— Благодарю, нет, — с деланым равнодушием отозвался тот.

— Экие морячки нынче пошли, — хохотнул Гладкой, — не пить, ни в карты играть…

Собравшиеся вокруг миллионщика подпевалы дружно захихикали, но Дмитрий в ответ и ухом не повел. В другое время он быстро нашел бы способ обломать нахала, невзирая на его капиталы и положение в обществе, но сегодня мысли юнкера флота были заняты другим. Проводив дам до каюты, и убедившись, что с ними все в порядке, он отозвал Фёдора и тихонько шепнул ему:

— Будь наготове!

— Случилось чего? — всполошился тот, и непроизвольно положил ладонь на рукоять «галана».

— Тихо будь, — поспешил успокоить его товарищ. — Все нормально, просто два придурка нам немножко денежек раздобыли.

— Понял, — кивнул Шматов, вспомнив, что именно так на войне Будищев обычно называл потенциальных жертв. Вон, мол, придурок бесхозных овец пасет. Или, глянь какое богатое оружие у тех придурков.

План Дмитрия был прост. Сегодня игроки разгорячены игрой и выпитым, а потому на многие странности внимания не обращают. Завтра же, когда начнут подсчитывать убытки, на всё посмотрят по-иному. А потому, двум каталам лучше всего не задерживаться и покинуть «Цесаревича» пока ветер без сучков. Но и встать из-за стола, нельзя пока не распишут до конца пульку. Впрочем, за столом постоянно только один, а вот второй…

Недоманский шел к себе в каюту, не разбирая дороги, отчего то и дело натыкался на стены, толкая не успевших посторониться слуг или матросов. Сегодня он не просто проигрался, а спустил всё. Включая то, что ему принадлежало. Дело в том, что восемь тысяч рублей проигранных им сегодня предназначались для передачи его товарищу по академии подполковнику Милованову, ожидающему его в Астрахани, где тот служил при штабе дивизии. Да ещё и вексель на пять тысяч, написанный сгоряча в тщетной попытке отыграться. Будь у него больше времени, он нашел бы способ выкрутиться, занял бы у друзей, в конце концов, заложил или продал бы что-нибудь из имущества… но пароход прибудет в Астрахань самое многое через пять дней. И тогда хоть пулю в лоб!

— Господи, вразуми! — взмолился он и в очередной раз приложился к стене.

На сей раз удар был более чувствительным, и в разгоряченную голову офицера ненадолго вернулась возможность соображать. К своему удивлению, он обнаружил, что находится в коридоре у противоположного от его каюты борта, где находятся апартаменты Милютиной и фон Штиглиц. Как и многие другие люди, имеющие в себе мало истинной веры, капитан был человеком суеверным и мнительным. А потому, тот час вообразил, что само провидение привело его сюда и подсказало выход из создавшегося положения. К тому же, по счастливому стечению обстоятельств, рядом не оказалось этого несносного юнкера, ни его бестолкового слуги, без устали опекавших дам в последнее время. Это он тоже счел хорошим предзнаменованием и тихонько постучал в дверь.

— Кто там? — отозвался из-за двери тонкий девичий голосок, показавшийся Недоманскому гласом ангела.

— Это я, — выдохнул он.

— Михаил Аркадьевич…, но что вам угодно? — удивилась барышня.

— Мне надобно поговорить с вами, Люсия Александровна.

— Но… теперь уже поздно. Приходите завтра!

— Увы, сударыня, моя жизнь решается сегодня. Так уж случилось, что от вашего ответа зависит, увижу я ли следующий рассвет.

— Господи, да что же случилось?!

— Я погиб! — бросился на колени перед дверью капитан. — Бесповоротно! Окончательно!

— Что, простите? — в голосе барышни послышался неприкрытый скепсис.

— Только вы можете спасти мою жизнь и честь!

— Честь? — изумилась Люси.

— Пустите меня, и я все вам расскажу…

— Извините, но я не одета. Приходите завтра.

— Нет, сейчас или никогда. Выслушайте меня или я пущу себе пулю в лоб!

— Револьвер дать? — поинтересовался неведомо откуда возникший Будищев, приставляя ствол своего Смит-Вессона к голове Недоманского, и одновременно взводя курок.

— Э… что? — переспросил офицер, безуспешно пытаясь подняться.

— Вы, вашбродь, если я не ошибаюсь, стреляться собрались? — в голосе юнкера прозвучала неприкрытая издевка. — Так я могу пособить.

— Как вы смеете! Да я…

— Слышь, дядя! Ты только что вдрызг проигрался и пришел просить у девчонки денег на отыгрыш, а теперь будешь мне баки про офицерскую честь заливать?

— Я… я…

— Головка от граммофона!

— Дмитрий Николаевич, — пискнула из-за двери мадемуазель Штиглиц, до крайности заинтересовавшаяся происходящим за дверью разговором. — А что там у вас происходит?

— Всё в порядке, Люсия Александровна. Господин капитан сильно выпимши и заплутали, я его сейчас провожу и спатаньки уложу…

В этот момент любопытство барышни взяло верх над осторожностью, после чего раздался щелчок щеколды, дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель выглянуло личико Люсии.

— А зачем вам револьвер?

— Ну что вы! — отозвался Дмитрий, рывком поднимая офицера с пола. — Это вовсе не револьвер, а зажигалка. Господин Недоманский попросили меня прикурить. Правда ведь?

— Именно так, — отозвался совершенно уничтоженный капитан.

— Но вы же не курите? — подозрительно спросила девушка у Будищева.

— Не курю. Но вот огоньку всегда могу дать…

— Зачем вы мне врете? — укоризненно вздохнула юная баронесса. — Я вовсе не такая дурочка, как вы обо мне думаете.

— Ну, что вы…

— Прекратите немедленно!

— Мы больше не будем!

— Дмитрий Николаевич!

— Слушаю вас.

— Михаил Аркадьевич пришел просить меня о помощи…. Я так и не поняла в чем дело, но если возможно… помогите ему.

— Хорошо.

— Вы обещаете мне?

— Чтоб я сдох! Ну, ладно-ладно. А теперь закройте хорошенько дверь и никуда не выходите до утра.

Баронесса, разумеется, обещала, но сама и не подумала закрываться, а внимательно проследила за уходящими офицерами. Она многое бы дала, чтобы иметь возможность пойти с ними и узнать, чем все кончится, но в одной рубашке и чепце это было решительно невозможно. Впрочем, как оказалось, капитану удалось разбудить не только её. Сквозь приоткрытую соседнюю дверь девушку окликнула Милютина.

— Люси, что здесь произошло?

— Уже всё в порядке, Елизавета Дмитриевна.

— Это, конечно, замечательно, но что-то всё-таки происходило?

— Приходил Недоманский.

— И зачем же?

— Не знаю. Мне сначала показалось, что просить руки и сердца, но потом выяснилось, что ему нужны деньги.

— Деньги?!

— Я ведь дочь банкира.

— Ты разочарована, дитя моё?

— Нисколько, — прыснула в кулачок девушка. — Хотя, признаюсь, ожидала от этого потрепанного ловеласа большего пыла!

— Хорошо, что он не приударил за мной, а то, вероятно, просил бы протекции!

Закончив смеяться, барышни вспомнили о приличиях и поспешили закрыть двери. Скоро начнется новый день и им следовало хоть немного отдохнуть.

А разбудившие их мужчины, тем временем, шли в сторону салона.

— Куда вы меня ведете? — тусклым голосом спросил Недоманский.

— В цирк, пока все клоуны не разбежались.

— Что вы имеете в виду?

— Господин капитан, могу я попросить вас об одолжении? Так вот, делайте что вам говорят, и не задавайте дурацких вопросов! Тогда, вполне возможно, вы сможете выкрутиться из этого идиотского положения без особого урона.

— Вы полагаете это ещё возможно?!

— Не знаю, — пожал плечами юнкер. — Но отчего бы не попробовать?

В тусклых до того глазах Недоманского загорелись огоньки надежды. Ссутулившаяся было спина выпрямилась, плечи развернулись и он снова стал походить на того фатоватого офицера с которым они познакомились в поезде.

— Что я должен делать? — деловым тоном спросил он.

— Ничего особенного. Просто изображайте из себя потенциальную жертву, у которой снова появились деньги. А потом попытайтесь привлечь к себе внимание какой-нибудь глупой выходкой. В общем, будьте самим собой.

— Понятно. Но… хотя неважно.

В салоне для благородной публики было накурено так, что можно было вешать топор, если бы кому-то в голову пришла столь экстравагантная идея. За карточным столом сидели все те же лица, разве что «застенчивый шулер» перестал изображать из себя статиста, и они со своим напарником оба потихоньку вистовали против купца. Парамон Гладкой, похоже, заглотил наживку по самые гланды, и готов был по настоящему тряхнуть мощной.

Но пока что всё выглядело почти прилично. Купец в окружении верных подпевал посмеивался, попивал коньячок из хрустального фужера. Раздающий невозмутимо тасовал колоду, а оба шулера изображали из себя недотеп, угодивших как кур в ощип. Будищев даже подосадовал, что они оба за карточным столом. По его плану «застенчивый» должен был попытаться улизнуть. Но долго сожалеть времени не было, поскольку на сцену импровизированного цирка вышел капитан Недоманский.

— Господа! — громко провозгласил он. — Я непременно должен отыграться.

— Не за то отец сына бил, что играл, — хмыкнул купец, — а за то, что отыгрывался.

Заявление недавно проигравшегося офицера не осталось незамеченным. Одни обернулись на генштабиста с удивлением или даже сочувствием, другие с плохо скрытой насмешкой, но равнодушных не было. Доктор Щербак даже попытался пройти к своему товарищу, очевидно, чтобы отговорить его от очередного безрассудства, но не успел. Пока все внимание было отвлечено на капитана, Будищев зашел за спину к главному шулеру и оглушил того ребром ладони. Затем схватил за руку и задрал рукав пиджака по самый локоть, обнажив манжет, из которого выхватил трефового туза и показал всем присутствующим.

— Боюсь, господа, выиграть у этого проходимца не так-то просто! — воскликнул он.

На мгновение за столом повисла просто гробовая тишина, такое, что было слышно только дыхание присутствующих, да заполошное жужжание мухи ухитрившейся не сдохнуть до сих пор от растворенного в воздухе никотина. Затем пришедший в себя миллионщик, вскочив из кресла, проревел:

— Бей!

Толпившиеся за его спиной прихлебатели, толкаясь и мешая друг другу рьяно рванулись к злоумышленнику, и, едва не переломав всю стоящую на пути мебель, все-таки добрались до него и принялись хватать за лацканы, бить по лицу, пинать ногами и вообще всячески выражать усердие.

Внимательно следивший за ситуацией Дмитрий во время отошел в сторону, не спуская при этом глаз со второго шулера. Тот, как и ожидалось, и не подумал помогать попавшему в беду сообщнику, а ужом вывернулся из общей свалки и бочком-бочком направился к выходу. Разгоряченные участники потасовки не обратили на него никакого внимания и продолжали яростно мутузить картежника, причем, чаще почему-то попадая по своим товарищам.

— Капитан, вон ваши деньги! — успел шепнуть Недоманскому Будищев, прежде чем вышел из салона.

Тем временем «застенчивый шулер», оставив в салоне не только напарника, но и свою «застенчивость» хладнокровно пробирался к выходу. Опасность попасться во время игры было частью выбранной им профессии, так что он не чувствовал ни малейших угрызений совести. Напротив, с самого начала его задачей было вынести добычу с парохода в случае «шухера». Тем более что большую часть её сообщник уже передал ему, когда они будто бы случайно сталкивались в салоне во время кратких перерывов. Вот только он не знал, что эти движения не остались незамеченными, и за ним по пятам уже шла погоня.

Тем временем, на пристани соловьями заливались трели свистков. Несколько городовых, придерживая бьющие по ногам сабли, гулко бухали сапогами по сходням, спеша на место происшествия. А два самых дюжих матроса из команды «Цесаревича» встали у трапа с явным намереньем никого не выпускать с борта парохода. Сообразив, что здесь не пройти, шулер с невинным видом отправился на противоположный от берега борт и спустился на палубу ниже.

Там находились общие мужские и дамские каюты третьего класса, в которых отродясь не водилось никаких дам. В этом обиталище для простого народа пахло прокисшими щами и давно не стираными портянками. Большинство здешних пассажиров спали, так что шулер без помех прокрался по коридору к большому иллюминатору и принялся откручивать держащие его медные винты. За этим занятием его и застал следовавший за ним по пятам Будищев.

— Душно тут, — попытался оправдаться злоумышленник, принявший Дмитрия в темноте за члена команды.

— Не положено, — строго отвечал ему юнкер и, коротко размахнувшись, двинул кулаком в челюсть.

Не ожидавший такого подвоха шулер отлетел к переборке, но тут же вскочил, и хотел было уже схватиться за нож, но уперся взглядом в револьверное дуло.

— Погоди, не стреляй, — взмолился он и стал показывать пачки кредитных билетов. — Тут деньги, много…

— Я знаю, — бесстрастно кивнул тот, и опустил рукоять револьвера ему на голову.

Деловито обыскав бесчувственное тело уголовника, Будищев освободил его от излишних материальных и денежных средств, после чего хладнокровно выпихнул в открытый иллюминатор. Когда он поднялся на верхнюю палубу, городовые уже выводили окровавленного шулера. Негодующие зеваки шли следом, громко выражая свое отношение к всеобщему падению нравов.

— Господа, а кто первым заметил факт жульничества? — громко спросил полицейский офицер.

— Я — выкрикнул один, предано оглядываясь на Гладкова.

— Нет, я, — перебил его второй.

— А мне этот субъект сразу не понравился! — веско добавил третий.

— Парамон Никитич, заявление писать будете? — подобострастно спросил околоточный у миллионщика.

— Я тебе что писарь? — огрызнулся купчина. — Тебе надо — ты и пиши!

— Сей секунд. А кто все-таки первым разоблачил негодяя?

— Понятное дело я! — рявкнул в ответ представитель российского капитала. — У меня, брат, не забалуешь, я под вами, сукиными детьми, землю на пол аршина вглубь вижу!

— Так вот кто рентген изобрел, — скупо улыбнулся, наблюдая за всем этим переполохом Будищев.

— Всё сделал, командир, — шепнул ему возникший из ниоткуда Шматов. — Команду предупредил, городовых кликнул…

— Молодец. Очень вовремя все получилось.

— Ну дык, нас ярославских на мякине не проведешь! — озорно блеснул глазами бывший ефрейтор, но увидев приближающегося Недоманского, отошел прочь.

— Будищев! — кинулся к юнкеру капитан и, схватив за руку, принялся энергично её трясти. — Вы спасли мою честь, а вернее всего и жизнь. Я навеки теперь ваш должник! Если я смогу как-то быть вам полезен, то только скажите…

— Не стоит благодарностей, — учтиво ответил ему Дмитрий. — Это был долг всякого честного человека. Кстати, деньги-то сумели вернуть?

— Не все, — поморщился генштабист. — Но вот вексель был при шулере и его теперь признают недействительным. А остальное как-нибудь наскребу.

— Что же, очень рад. Знаете, в другое время я охотно ссудил бы вас, но после несчастного происшествия на железной дороге не имею такой возможности.

— О чем речь! — замахал руками капитан, но в голосе явно прозвучала досада. — Вы, несмотря ни на что, благородный человек, и я сегодня лишний раз имел возможность в этом убедиться.

— Тогда пойдемте к себе. Скоро проснутся наши дамы и наверняка станут расспрашивать нас о ночных событиях.

— Дмитрий Николаевич, — лицо Недоманского стало просительным. — Вы, кажется, имеете некоторое влияние на мадемуазель фон Штиглиц?

— Не сказал бы, — пожал плечами Будищев, — а в чем дело?

— Не могли бы вы попросить её, не сообщать Елизавете Дмитриевне, о нашем ночном разговоре? Я, право, был в таком состоянии, что сам себя не помню…

— Не вопрос, — с самым серьезным видом кивнул ему Дмитрий, хорошо видевший, как приоткрывалась дверь в каюту графини. — Можете на меня рассчитывать.

— Тысячу благодарностей! Вы ещё раз меня просто спасаете…

Глава 18

Астрахань встретила наших путешественников жарой, невообразимым шумом и толпами суетящегося народа. Моряки, грузчики, торговцы сновали туда-сюда, занятые тысячью дел. Русские картузы на головах соседствовали с персидскими тюрбанами, горские папахи с войлочными шляпами киргизов, европейские котелки с тюбетейками, а скуфьи русских монахов с белыми чалмами мул. Все это придавало богатому южному городу непередаваемый шарм.

Путешествуя по реке, пассажиры всегда могли спрятаться от палящего солнца в каюте или под натянутыми над верхней палубой тентами, но теперь им предстояло окунуться в настоящее пекло. Спасаясь от палящего солнца, покинувшие пароход дамы вооружились зонтиками и прикрыли головы широкополыми шляпами с вуалями.

— Что же, нам пора прощаться, — с легкой грустью в голосе сказала Милютина и протянула Будищеву руку для поцелуя. — Вы скрупулезно выполнили свою часть уговора, и мы прибыли на место целыми и невредимыми. Я очень благодарна вам за заботу и непременно напишу об этом вашей тетушке.

— Рад, что смог быть полезен Вашему Сиятельству, — почтительно отвечал Дмитрий. — К сожалению, здесь нам придется расстаться. Дальше у меня своя дорога, у вас своя.

— Но ведь мы ещё встретимся? — с надеждой спросила стоящая рядом Люсия.

— Как знать, — пожал плечами юнкер.

— Но вам бы этого хотелось?

— Конечно.

— Тогда, до встречи?

— До свидания, Люсия Александровна.

— Александр Викторович, — обернулась к Щербаку графиня. — Вы нашли извозчика?

— Разумеется, Елизавета Дмитриевна.

— Тогда распорядитесь погрузить наши вещи.

— Сию секунду!

Вскоре багаж был погружен, дамы и доктор разместились в экипаже, после чего кучер щелкнул кнутом, и Будищеву осталось лишь помахать им вслед на прощание.

— Хорошие барышни, — вздохнул Шматов. — Добрые. Не то что…

— Угу, — отозвался Дмитрий, не став уточнять кого «недоброго» имел в виду его спутник.

— Что-то извозчиков больше не видать, — озабочено заявил Фёдор, внимательно оглядев окрестности. — Нешто всех разобрали?

— Да тут недалеко…

— Хорошо, коли так. Только ведь остановиться все одно, где-то надо.

— Федя, ты на верблюде ездил?

— Чего?!

— Гляди, вон их целый эскадрон стоит. Может, возьмем парочку вместо извозчика?

— Скажешь тоже, Граф. Это же не лошадь, в самом деле! Я и не знаю, с какой стороны к эдакой животине и подходить. Да и по флотской службе, наверняка, такое не положено!

— Много ты понимаешь. Верблюды — корабли пустыни!

— Ага. Вон морда какая, то и гляди укусит, зараза.

— Ну это вряд ли, а вот плюнуть может запросто.

— Этого ещё не хватало!

— Ладно, хорош базарить, — поспешил прекратить дискуссию Будищев, — хватай нашу хурду и отчаливаем. А то и впрямь как-то душно.

— Так, куда нам идти-то?

— А вон видишь, часовой совеет перед трапом.

— Опять на пароход что ли?

— Угу.


Каспийская флотилия представляла из себя совершенно особое соединение в составе военно-морских сил Российской империи. Если у всякого иного флота или флотилии был предполагаемый противник, с которым в случае чего предстояло вести жестокий бой не на жизнь, а на смерть, то на Каспии такового не было и не предвиделось. Ещё в далеком 1828 году был заключен Турманчайский мирный договор, согласно которого Персия лишалась права иметь военные корабли в Каспийском море и русские становились полновластными хозяевами в его водах. Посему главной задачей многочисленных кораблей и судов, входивших в состав флотилии, стала перевозка грузов и охрана промыслов. Для этого с вооруженных пароходов и канонерских лодок сняли тяжелое вооружение, оставив по нескольку легких пушек, единственным предназначением которых было пугать аборигенов в прибрежных водах, да производить салюты во время праздников.

Служба на Каспии считалась среди офицеров Российского императорского флота не слишком престижной, а потому попадали туда лишь те, у кого не было связей, или же просто проштрафившиеся. А поскольку, возможность отличиться и перевестись из этих гиблых мест была весьма иллюзорной, многие из последних пускались во все тяжкие. Одни тихо спивались, заливая сивухой несбывшиеся мечты, другие, напротив, устраивали громкие скандалы, бравируя своим непристойным поведением, заявляя в оправдание: «Дальше Ашура [74] не пошлют, меньше вахты не дадут».

Военный транспорт «Баку» был совершенно типичным представителем «героической» Каспийской флотилии.

Двухтрубный деревянный колесный пароход, построенный двенадцать лет назад на Воткинском заводе, занимался регулярными рейсами между русскими и персидскими портами, а чтобы никто не сомневался в его военном статусе, на палубе было установлено несколько устаревших 4-х фунтовых орудий, а на флаг-штоке гордо реял Андреевский флаг.

— Минный кондуктор Будищев! — представился Дмитрий вахтенному начальнику — немолодому лейтенанту с усталым лицом.

— Весьма рад, — рассеянный взгляд офицера сфокусировался на новоприбывшем. — Чем могу быть полезен?

— Имею предписание явиться для дальнейшего прохождения службы в Бакинский порт. Я слышал, что вы идете туда.

— Правильно слышали, — с трудом подавил зевок лейтенант. — Идем. Точнее, пойдем.

— И когда же?

— Скорее всего, завтра, а может быть и послезавтра. Точнее, простите великодушно, не осведомлен.

Говорил он подчеркнуто равнодушным голосом, с длинными паузами между предложениями, отчего к концу их разговора у юнкера стало кончаться терпение.

— Я могу видеть командира? — немного более резко, чем следовало, спросил он у вахтенного начальника.

— А зачем? — искренне изумился тот.

— Имею такую необходимость, — стиснул зубы Будищев.

— Тогда, можете! — неожиданно кивнул офицер, и, сделав знак стоящим на вахте матросам, дескать, смотрите у меня, сукины дети, развернулся и через плечо бросил новоприбывшему: — прошу следовать за мной!

Каким бы маленьким не был военный корабль Российского Императорского флота, его командир располагается в отдельных апартаментах включающих каюту и салон. В первой он отдыхает, во втором принимает пищу и доклады по службе. Исключений нет и быть не может, таков уж заведенный порядок. Салон у командира «Баку» был, не сказать, чтобы роскошный, но вполне комфортабельный и хорошо обставленный. Европейская мебель причудливо сочеталась с драгоценными персидскими коврами и другими восточными редкостями. Приятно пахло сандалом и ещё какими-то благовониями.

Командовал транспортом капитан первого ранга Гусев — человек весьма примечательный. В молодые годы он служил на линкоре «Ростислав» и участвовал в славном Синопском сражении. Затем была осада Севастополя, где он совсем ещё молодым лейтенантом начальствовал над батареей № 6. Казалось, что отличившемуся на войне офицеру открыты все дороги, но согласно Парижскому мирному договору Россия лишалась права иметь флот на Черном море. Влиятельной родни или иных связей у него не было, а потому перевестись на Балтику не получилось. Оставался Каспий, где он и прослужил последние двадцать лет с лишком.

— Минный кондуктор? — удивленно переспросил он, резанув острым взглядом по Будищеву, успев отметить украшавшие его грудь кресты и медали за Русско-Турецкую войну, безукоризненно сидящую форму и слишком уверенную для человека его статуса манеру держаться.

— Так точно! — вытянулся Дмитрий.

— Не представляю, зачем вы тут нужны.

— Имею предписание явиться…

— Да понял я, понял, — поморщился тот. — Только вот нет на нашей богом спасаемой флотилии ни мин, ни гальваники.

— С чего-то надо начинать, Ваше высокоблагородие. Глядишь, и я на что пригожусь.

— Коли так, оставайтесь до прихода в Баку. Но учтите, у меня на борту пассажиров нет. Все должны быть при деле!

— Так точно!

— Вот и славно. Ступайте к старшему офицеру, он вас определит.

— Слушаюсь!

— И не кричите так. Не в Петербурге. Можете идти.

— С ним там ещё какой-то фрукт, — все так же вяло вставил вахтенный начальник. — С багажом.

— Не понял?

— Это мой слуга, — поспешил объяснить Будищев.

— Вот как? — изумился капитан первого ранга, очевидно, не часто видевший у кондукторов вольнонаемных слуг.

— Ну да. Когда надо камердинер, когда надо конюх. Федей звать.

— Да мне по-хрену как его звать! — рыкнул Гусев и добавил ещё пару мудреных фраз, выдававших крайнюю степень недоумения.

Пока он ругался, Будищев стоял перед ним навытяжку и преданно ел глазами, имея вид лихой и придурковатый. Очевидно, это сыграло свою роль, потому что командир вскоре смягчился и посмотрел на новоприбывшего ещё более внимательно.

— Надо же, какие сановные люди служат в Минном отряде!

— Никак нет, Ваше высокоблагородие!

— Ладно. Море покажет, кто вы есть на самом деле. А теперь отправляйтесь к старшему офицеру.

— Есть! — отдал честь юнкер и, развернувшись, вышел прочь, думая про себя «к чифу, так к чифу». [75]

«Старшой» оказался круглолицым толстяком с суетливыми повадками и капитан-лейтенантскими эполетами. Возможно, он ещё не потерял надежду ухватить птицу удачи за хвост, и потому старался содержать корабль в образцовом состоянии, щедро вставляя фитили нерадивым подчиненным, а при случае, не скупясь и на зуботычины для матросов. Фамилия его была Маслов.

— Весьма рад, — коротко ответил он на приветствие и, быстро вникнув в суть дела, распорядился: — Жить будете с Майером. Это наш гардемарин. Столоваться с ним же. Слуга может разместиться вместе с матросами. Внесете за него положенное ревизору.

— Благодарю.

— И прошу запомнить. Беспорядка я не потерплю!

— Слушаюсь.

На этом церемония представления была окончена. Первый же матрос, попавшийся на глаза зоркому старшему офицеру, был послан проводить господина кондуктора в отведенную ему каюту, а сам толстяк покатился в противоположном направлении, выискивать нарушения и немедленно наказывать виновных.

— Вот тут господин гардемарин обитают, — почтительно указал на дверь провожатый.

— Спасибо, братец, — поблагодарил моряка Будищев и постучал в дверь, но так и не дождался ответа.

— Так они «собаку» [76] отстоямши и теперь спят, — усмехнувшись, пояснил матрос. — Так что проходите, наш барчук не из гонористых.

Дмитрий в ответ только пожал плечами и дернул на себя легко открывшуюся дверь. Внутри каюта оказалась неожиданно просторной. Очевидно, она предназначалась для большего числа людей. Несмотря на раздраенный иллюминатор, в ней было довольно душно. Из мебели только полка на стене, прикрученный к палубе стол, да две табуретки, традиционно именуемые на флоте банками. Спать обитателям полагалось на подвесных как у матросов койках, набитых пробковой крошкой. В данный момент к потолку была подвешена только одна, и в ней, невзирая на духоту, сладким сном почивал будущий офицер Российского флота. «Ну, хоть не храпит», — хмыкнул про себя кондуктор и с интересом огляделся в поисках места для своего багажа.

— Сюда что ли? — спросил слегка обескураженный от обилия новых впечатлений Федор и грохнул чемоданы на пол.

— Тише ты, — шикнул на него Дмитрий. — Не видишь, человек спит?

— А… что? — дернулся разбуженный гардемарин и едва не выпал из своего кокона, но все же сумел сохранить равновесие.

— Простите великодушно, — извинился Будищев. — Мы не хотели вам мешать…

— Ничего-ничего, — отозвался тот, и, легко вскочив, первым из всех новых знакомых Дмитрия протянул ему руку. — Гардемарин Майер. Александр Александрович.

Юноша был шатеном чуть выше среднего роста, худощавого телосложения с правильными чертами лица. Румяных как у девушки щек ещё не касалась бритва, а большие карие глаза взирали на нового соседа открыто и даже немного беззащитно.

— Минный кондуктор Будищев. Дмитрий Николаевич.

— Весьма рад, — радостно улыбнулся молодой человек, и, не удержавшись от зевка, с любопытством уставился на соседа, пытаясь сообразить, кто он такой?

Формально их чины и положение были равны, но гардемарин после сдачи экзамена станет мичманом флота, а кондуктор за выслугу или отличие может быть произведен только в подпоручики по адмиралтейству. Большая разница! А если кондуктор из выслужившихся нижних чинов, то это звание может так и остаться для него предельным. Кресты и медали, украшавшие сюртук Дмитрия неопровержимо указывали на то, что он как раз из последних. Но молодость и пестрый кант на погонах намекали, что перед ним юнкер флота и это было необычно.

— Где мне расположиться? — с легкой усмешкой Будищев.

— Да где угодно, — спохватился Майер. — Я здесь, некоторым образом, один…

Тут до него дошло, что он стоит перед новыми знакомыми в одних кальсонах и тельняшке и это немного неприлично.

— Прошу прощения за мой внешний вид. Я отдал вещи в стирку одному матросу. Вестовых нам, сами знаете, не полагается, так что я…

— Не тушуйтесь. Быть голым на такой жаре — это же вполне естественно!

— Вы думаете?

— Безусловно, — улыбнулся Дмитрий и, обернувшись к Шматову, сказал: — Федя, не смущай молодого человека, а лучше дуй на жилую палубу, пока наш провожатый никуда не сбежал.

— Куда он денется с парохода, — буркнул тот, но спорить не стал, а бочком-бочком выскользнул из каюты, не забыв поклониться на прощание гардемарину.

— А кто это? — удивленно спросил Майер.

— Мой слуга.

— Слуга?

— Именно. А что вас удивляет?

— Ничего.

— Тогда, если не возражаете, я продолжу.

С этими словами Будищев распихал по углам свою поклажу, особое внимание уделив футляру с винтовкой, затем отстегнул кортик и хотел было положить его на полку, но обнаружил там россыпь каких-то фотокарточек или картинок.

— Это мое, — густо покраснев, заявил Майер и кинулся их убирать.

Как и следовало ожидать, взволнованный гардемарин половину из них рассыпал, и внимательный взор его нового соседа зацепился за довольно-таки фривольные изображения женщин в нижнем белье. Вообще-то с точки зрения Дмитрия ничего такого в этих карточках не было. Ну, подумаешь, довольно упитанные фемины в панталонах и корсетах, занимают позы, кажущиеся им соблазнительными. У некоторых, правда, слегка оголялась грудь, да, иной раз, ноги виднелись несколько выше колен, но это и все. Однако молодой человек был явно смущен, и это не осталось незамеченным.

— Интересуетесь? — хмыкнул кондуктор.

— Видите ли, — ещё больше смутился Майер. — В дальнем плавании, вдали от портов и цивилизации, иногда…

— Хочется разрядки.

— Увы.

— Понятно. За неимением кухарки сойдет и дворник.

— Как вам не стыдно! — вспыхнул раздосадованный гардемарин. Почему он должен оправдываться? В конце концов, многие офицеры, находясь в плавании, увлекаются коллекционированием подобных картинок. Да что там офицеры, если сам адмирал Краббе был неравнодушен к искусству такого рода. Последние слова, он сам того не заметив произнес вслух и это ещё больше заинтересовало его собеседника.

— Да, я слышал об этом, — задумчиво произнес он и тут его осенило. — Погодите, юноша, адмирал что, тоже вот такие картинки собирает?

В чем у Будищева никогда не было недостатка, так это в воображении. И вот теперь оно послушно нарисовало картину снятого на пару дней борделя, несколько фотографов и моделей обоих полов и… уж он-то покажет всем, что такое настоящая порно индустрия!

— Собирал, — робко прервал полет фантазии гардемарин. — Николай Карлович умер шесть лет назад.

— Досадно, — хмыкнул странный кондуктор. — Бизнес-план откладывается!

— Что, простите?

— Не обращайте внимания. Я только что, в очередной раз понял, что занимаюсь ерундой.

— А чем вы занимаетесь?

— В основном, гальваническими приборами.

— Погодите, — изумился Майер. — Так вы тот самый знаменитый изобретатель Будищев? Боже мой, как же я сразу не догадался!

Взволнованный юноша снова кинулся к Дмитрию и принялся в порыве чувств трясти ему руку, радуясь новому знакомству со столь известным человеком.

— Я должен немедленно представить вас остальным офицерам! Пойдемте, прошу вас…

— Александр Александрович, — мягко улыбнулся кондуктор. — Я немного старше вас и опытней. Вы позволите дать вам добрый совет?

— Да, разумеется, а в чем дело?

— Да как вам сказать… я думаю, будет гораздо лучше, если вы наденете штаны!


Тем временем Фёдор Шматов тоже обживался на новом месте. Матрос проводил его к боцману, тот поворчав для порядка о всяко-разных непонятных штатских, указал отставному ефрейтору, где будет его койка. Велел не безобразить, и сокрушенно покачав головой на совершенно сухопутный вид парня, отправился по своим делам. Оставшиеся без присмотра начальства моряки тут же обратили внимание на нового соплавателя и незамедлительно попытались выяснить, кто он таков и чем дышит.

— Глянь-ка, ребята, какого франта к нам поместили! — с явной насмешкой сказал один.

— Наверное, в первом классе кают не было, — тут же отозвался второй. — Вот яво и к нам!

— А может ён купец? — с глумливой улыбкой предположил третий.

Ответом им было, как сказал бы Будищев, ноль внимания — фунт презрения, чего матросы вынести уже никак не могли.

— Ваше степенство, вам удобно-с? — со скрытой угрозой в голосе поинтересовался кривоногий крепыш с бычьей шеей и наголо бритой головой.

— Наше дело служивое, — бесстрастно отозвался Шматов, — нам не привыкать.

— Ишь ты, служивое! И долго ли служишь?

— А это как поглядеть!

— И как же?

— Ежели царю-батюшке, так я уже вчистую вышел. А Дмитрий Николаевичу, даст бог, ещё послужу!

— Эва как!

— А вот так! Отставной ефрейтор сто тридцать восьмого Болховского полка, георгиевский кавалер Фёдор Шматов. Не вам чета, желторотые!

— Воевал, значит? — немного осадил лысый матрос.

— Само собой. Кресты кому попало не дают.

— А барин твой кто?

— Большой человек! Мы с ним вместях почитай всю Балканскую кампанию прошли. И В Румынии были, и в Болгарии турка воевали.

— И чего же он тогда простой кондуктор?

— Это ты простой, а господин Будищев, даром, что из благородных, рядовым солдатом начинал. Геройством и смекалкой выбился. Полный георгиевский бант имеет, понимать надо! С ним графы, да министры не чураются за ручку здороваться. Профессора в академиях первыми шляпы снимают, а городовые, когда он из дома выходит, честь отдают!

— Что-то ты больно складно брешешь, дядя

— Это кобели вроде тебя брешут, племянничек, а я чистую правду говорю!

На флоте всегда ценились острословы, а потому бойкий ответ Фёдора, матросы встретили дружным смехом, после чего отношения между ними наладились. Решив, что Шматов хоть и штатский, а человек дельный, они обступили его и принялись расспрашивать уже по-доброму.

— Сам-то откуда?

— Ярославской губернии, — обстоятельно отвечал тот. — Из-под Углича. Большесельской волости. Может, слыхали?

— Слыхали, как не слыхать. Почти земляки.

— Да ну?

— Вот тебе и ну!


Корабельная жизнь, штука довольно однообразная, так что всякое новое лицо невольно вызывает к себе интерес. В особенности, если это самое лицо прибыло из Петербурга и было, по словам восторженного Сашки Майера, по меньшей мере, научным светилом. Но, как говорится, гусь свинье или кондуктор офицеру отнюдь не товарищ, а потому в кают-компанию Дмитрия не приглашали, и вообще держались подчеркнуто отстраненно. Впрочем, скоро выяснилось, что Будищев и сам не особенно расположен к общению.

Как и ожидалось, на следующий день «Баку» поднял якоря и, выпустив из двух своих труб облако черного как смоль дыма, деловито зашлепал по морю своими громоздкими колесами. Затем Гусев решил, что ход недостаточен и приказал поставить паруса. Засвистели дудки боцманматов, матросы стали карабкаться по вантам и вскоре на обеих мачтах затрепыхались белые полотнища.

Поскольку ни гальваники, ни какого-либо минного вооружения на пароходе не было, найти занятие для Будищева, было не самой простой задачей, но Маслов с блеском вышел из положения, поручив ему изучать устройство корабля, под руководством Майера. Иными словами, скинул решение задачи на гардемарина. Молодой человек принял это поручение с восторгом и энергично принялся за дело. Проявив редкое усердие, они за день облазили весь пароход от мачт до машинного отделения. Впрочем, с последней проблем было меньше всего. Как оказалось, Дмитрий представлял её устройство и принцип работы куда лучше, чем его наставник. А старший механик, вообще предложил кондуктору перейти к нему в машинную команду, обещая выхлопотать ему место младшего помощника.

Но вот что касается парусов, рангоута и такелажа, то в этом Будищев, как и следовало ожидать, оказался полным профаном. Узнав о подобном пробеле в знаниях, загрустивший было Майер, немного приободрился и взялся научить своего нового товарища основам этой премудрости. И хотя успехи минного кондуктора были откровенно невелики, все же кое-что он запомнил, и стаксель с топселем с тех пор не путал.

В качестве ответной любезности, он рассказал своему юному учителю об устройстве всех митральез, с которыми ему доводилось иметь дело, а также о практике их применения во время последней войны.

— Господи, как я вам завидую! — с жаром воскликнул гардемарин. — Мы в корпусе просто изнывали от желания принять участие в боях, а вы там были и сами все видели.

— Хватит сражений и на ваш век, — скупо усмехнулся Дмитрий.

— Только не у нас на Каспии, — поморщился его собеседник. — Наша стезя, перевозить грузы и охранять промыслы. Так вся жизнь пройдет мимо.

— Кстати, все хочу спросить. Как вас угораздило попасть сюда?

— Как вам сказать, Дмитрий Николаевич. Кому-то надо было, вот жребий и выпал…

— Плохо учились?

— Вовсе нет! — вспыхнул молодой человек. — То есть, я был, конечно, не самый лучший ученик, и моё имя не выбьют на мраморе в вестибюле корпуса, но, клянусь честью, было немало получивших куда худший балл, но распределенных в Кронштадт или Севастополь.

— Мохнатой лапы нет?

— Какое странное выражение… впрочем, смысл вполне понятен. Вы правы, протекции у меня нет.

— Бывает.

— А вы?

— Что, я?

— Как вы получили назначение в нашу дыру?

— Превратности судьбы.

— Но вы же изобретатель! Почти ученый. Друзья по корпусу писали мне о ваших работах. Один беспроволочный телеграф чего стоит…

— Ну, это не единственное мое преступление перед человечеством, — усмехнулся Дмитрий.

— О чем вы? — широко распахнул глаза Александр.

— Неужели ваши друзья не писали вам о других моих работах?

— Вы про митральезы фабрики Барановского? Да, я слышал, что вы тоже приложили к ним руку, но…

— Сейчас на Балтике формируется целая батарея из пулеметов и скоро она будет здесь.

— Здесь?! Погодите, вы хотите сказать, что она предназначена для экспедиции Скобелева?

— Именно.

— Боже мой! Как бы я хотел принять участие в этом предприятии! Увидеть Михаила Дмитриевича, это по-настоящему великого человека! Побывать в бою…

— Подставить грудь под пули, — с усмешкой добавил Будищев.

— Да! Непременно! Это ведь куда почетнее, чем возить по морю муку, крупу и прочие припасы.

— Без них тоже не повоюешь.

— Я знаю, но душа просит подвига. Настоящего дела!

— Как говорил наш полковой священник, отец Михаил: — «ищущие да обрящут».

— Ваши бы слова, да Богу в уши, Дмитрий Николаевич.

— Ну, так высоко у меня не получится, — засмеялся тот, — а вот Макарову замолвить словечко могу.

— Вы с ним знакомы?

— И со Скобелевым тоже, правда, не столь близко.

— Будищев! — восторженно завопил Майер. — Я вас люблю!

— Тише ты, — едва не поперхнулся кондуктор. — А то люди услышат, и черт знает что подумают!

— Пусть слышат! Пусть все знают, что вы — самый лучший человек на всем белом свете! — пылко провозгласил Александр, а потом спохватился и уже без пафоса поинтересовался: — а что именно подумают?

— Ничего, — лучезарно улыбнулся Дмитрий. — Не берите в голову.

Вообще, молодые люди быстро подружились. Юного гардемарина ещё не успела затянуть окружающая его рутина, и он жадно тянулся к новым знаниям, охотно делясь в ответ своими. Будищева же подкупала в нем искренность и полное отсутствие свойственного многим морским офицерам снобизма.

На пятый день однообразного плавания «Баку» дошлёпал своими большими колесами до Александровска и встал на якорь. Здешняя бухта, по словам Майера, была одной из самых удобнейших на Каспии. Впрочем, Дмитрия подробности гидрографии не заинтересовали, а сам город вызвал любопытство только как база будущей экспедиции. Он уже хотел было испросить у старшего офицера разрешения сойти на берег, но тот совершенно неожиданно вызвал его сам.

— Будищев, поскольку вам совершенно нечем заняться, возьмите четверых матросов и доставьте в здешний госпиталь груз.

— Слушаюсь.

— Приступайте.

— Разрешите взять с собой…

— Майера? Сколько угодно. Только смотрите не опоздайте. После третьего гудка «Баку» вас ждать не станет.

Строго говоря, Дмитрий имел в виду Шматова, но, подумав, решил, что его он может взять с собой и без разрешения. А вот гардемарин, если оставить его на корабле, может смертельно обидеться.

Майер, которого он все чаще называл просто Сашкой, воспринял предстоящую прогулку с восторгом. Как оказалось, его не слишком часто отпускали в увольнения, и он был безумно рад просто оказаться на берегу. Тоже можно было сказать и о Фёдоре. Никогда раньше не ходившего по морю парня сильно укачивало, и хотя он крепился, прогулка по твердой поверхности ему явно не помешала бы.

Матросы, не смотря на жару, тоже были не прочь побывать в городе. Закинув на плечи тюки с медикаментами, они, весело переговариваясь, бодро пошагали вслед за Будищевым и Майером. Последним шел ещё зеленый после качки Федя.

Впрочем, ничего особо интересного в Александровске не было. Город группировался вокруг пристани, на которой громоздились горы рельс, шпал и почему-то верблюжьих седел. Очевидно, их запасли как раз для экспедиции, но откуда возьмется такое количество животных, было решительно непонятно.

Ещё одной достопримечательностью были два больших опреснителя, поочередно работающих и снабжающих город пресной водой. По словам местных, отсутствие пресной воды было одним из самых главных недостатков города.

Справа от пристани возвышался большой по здешним меркам двухэтажный красивый дом с балконами, служащий резиденцией начальника Закаспийского отдела. Перед крыльцом стояли две будки, в которых прятались от изнуряющей жары часовые. Рядом расположилась маленькая деревянная церковь, и несколько домов местных чиновников. Чуть дальше каменное здание казарм и госпиталь, для которого, собственно, и предназначался их груз. Все это было окружено каменной стеной с бойницами. Остальные здания, вроде почты, телеграфа, лавок, офицерского клуба и единственной мало-мальски приличной гостиницы, находились вне ограды.

Собственно, большинство домов в Александровске представляли собой стоящие рядами кибитки кочевников. И даже главная улица в городе называется — Кибиточной. В одних живут офицеры, в других приезжие коммерсанты, в третьих рабочие. Кое-где встречаются следы попыток разбить сады, так и оставшихся безуспешными.


Добравшись до места, взмокшие от груза и жары матросы, осторожно опустили свою поклажу на землю и, не найдя тени, присели рядом.

— Есть кто живой? — крикнул Дмитрий, постучав в дверь.

Так и не дождавшись ответа, он заглянул внутрь и едва не столкнулся с каким-то седоусым служителем в белом халате поверх формы. Судя по важности, с которой тот себя держал, это был фельдшер.

— Что вам угодно-с? — сурово спросил он.

— Груз передать.

— Сейчас никак не возможно-с.

— Почему?

— Складом заведует госпожа Новикова, а её теперь нет.

— И где же она?

— Не могу знать.

— В смысле?

— Не понял-с?

— Старинушка, — спросил Будищев таким ласковым тоном, что хорошо знавшего его Федора, несмотря на жару, пробежал холодок по спине. — Я тебя людским языком спрашиваю, где эта самая госпожа Новикова, и кто она вообще такая?

— Как? — удивлению медработника не было предела, — вы не знаете, кто такая Елена Сергеевна?

— Не сподобились до сих пор, — скорбно вздохнул кондуктор, борясь с желанием наорать на старого дуралея.

— Подождите, — вовремя вмешался Майер. — Я, кажется, понял о ком речь. Елена Сергеевна — жена полковника Новикова — здешнего коменданта.

— Так точно-с! — важно кивнул фельдшер.

— И где её найти?

— Помилуйте, господа моряки, мне же откуда знать?

— Ладно, — махнул рукой Будищев. — Где живет комендант, наверняка, все знают, кроме этого старого остолопа.

— Ты думаешь?

— Знаю! — отрезал кондуктор и, обернувшись к Шматову, велел: — присмотри за грузом.

— Хорошо, — устало отозвался Фёдор,

Увы, поиски оказались не таким простым делом. В том смысле, что дом они нашли, но вот ни полковника, ни его жены, там не оказалось, а запанный денщик ничего определенного на этот счет сказать не смог. Тогда Дмитрий и с Майером направились прямиком к дому начальника Закаспийского отдела, в надежде, что полковник либо его супруга сыщутся там.

Перед парадным крыльцом помимо двух солдат, прячущихся от жары в будках, сидели кружком около десятка туркмен, которым что-то терпеливо разъяснял переводчик-киргиз, на груди которого красовался мусульманский крест [77] и несколько медалей.

— Нам к Его Превосходительству, — обратился к часовому Майер.

— Проходите, вашбродь, — лениво козырнул тот. — Они без докладу принимают.

Начальник отдела — генерал-майор Петрусевич — высокий бородатый дядька в наглухо застегнутом сюртуке с пытливым и иногда веселым, а иногда грозным взглядом, сидел за заваленным бумагами столом, ухитряясь одновременно выслушивать доклады снующих туда-сюда офицеров, что-то черкать в лежащих перед ним документах, и диктовать писарю.

— Осмелюсь доложить Вашему Превосходительству, — начал, было, Будищев, но генерал прервал его.

— Говорите короче, юнкер.

— Мы доставили груз медикаментов для госпиталя.

— Прекрасно. А от меня вам что угодно?

— Его отказываются принять.

— Не понял!

— Отказываются принять, — повторил Дмитрий.

— Чёрт знает, что такое! — выругался генерал. — А где мадам Новикова?

— Никто не знает.

— Беда с этим госпиталем, — вздохнул Петрусевич. — Врачей мало, медикаментов ещё меньше, а порядку и вовсе нет. Хоть бы прислали кого.

— Осмелюсь доложить, что в Астрахань я добирался вместе с доктором Щербаком и сестрами милосердия, направлявшимися сюда. Наверняка они скоро прибудут.

— Отличная новость. А много ли сестер?

— Восемь. Шесть крестовых, а с ними графиня Милютина и баронесса фон Штиглиц.

— Понятно. Наверняка в Астрахани устроили прием в честь Елизаветы Дмитриевны, вот они и задержались. Ладно, подождем. Вы, вот что, ступайте к госпиталю, а я сейчас пришлю адъютанта, так он все уладит.

— Слушаюсь!

Делать было нечего, и молодым людям пришлось вернуться к госпиталю. Пока они добирались, жизнерадостный Майер что-то увлеченно рассказывал своему спутнику, а шедший рядом с ним Будищев, внимательно рассматривал бойницы на крепостных стенах.

— Вам нравятся здешние укрепления? — заметил его любопытство гардемарин.

— Нет! — решительно мотнул головой тот.

— Почему так? Они, конечно, устарели, но против кочевников…

— Совершенно бесполезны!

— Разве?

— Саша, посмотрите на эти высоты, — показал Дмитрий на окружающие Александровск небольшие возвышенности. — Если их займут вражеские стрелки, они смогут держать под обстрелом и город и его окрестности.

— Вы думаете?

— Я знаю.

— Но мне кажется, попасть с такого расстояния из ружья не так просто, а винтовок и пушек у текинцев нет.

— Разве?

— Да откуда же им взяться?

— А как вы полагаете, куда делось оружие солдат, погибших во время неудачной экспедиции Ломакина?

— Я как-то не думал об этом, — стушевался гардемарин.

— А как насчет англичан? Неужто не подкинут здешним «борцам за свободу»?

— Но, как?!

— Да мало ли. Через Персию, например.

— Даже не знаю. Мы тщательно проверяем все грузы. К тому же персы жутко не любят и боятся туркмен.

Некоторое время они шли молча, но уже перед самым госпиталем Майер неожиданно встал как вкопанный и, тяжело сглотнув, сказал:

— Мне кажется, что мы зря оставили наших матросов без присмотра.

Удивленный такой резкой перемене настроения у своего друга Будищев взглянул вперед и тут же выругался:

— Твою дивизию!

Перед госпиталем сиротливо лежали четыре больших тюка с медикаментами, на одном из которых безмятежно спал Шматов, а вот матросы куда-то чудесным образом испарились.

— Господи, где же они? — с нарастающей паникой в голосе воскликнул гардемарин. — Меня же Маслов живьем съест! Я же теперь берега до самого производства не увижу…

— Хватит причитать, — резко оборвал его Дмитрий, и подойдя к спящему бесцеремонно ткнул того кулаком. — Вставай, паразит!

— Ой, — вздрогнул тот и тут же подскочил со своего импровизированного ложа. — Это ты, Граф, а я тут заснул ненароком…

— Матросы где?

— Кто?!

— Четыре хмыря в белых робах с синими воротниками! — не обещающим ничего доброго тоном пояснил Будищев.

— Вот тебе крест, не ведаю! — испугался парень. — Я только на минутку присел, а они как сквозь землю провалились.

— А если их захватили текинцы? — робко высказал предположение Майер.

— Зеленый змий их захватил, — отмахнулся от столь явной дичи Дмитрий. — Наверняка, сукины дети, решили водки раздобыть, вот и рванули всей бандой!

— Вы думаете?

— Хрена тут думать, сам такой был.

— Точно! — вспомнил Шматов. — Я слышал, как один из них толковал, что знает одного торговца… Сурена, кажись…

Тут их оживленный разговор прервало появление коляски, запряженной парой неказистых лошадок, из которой резво выскочил пехотный штабс-капитан с адъютантским аксельбантом на груди, и галантно подал руку даме, вышедшей вслед за ним.

— Господа, это вы привезли медикаменты для нашего госпиталя? — приятным голосом осведомилась она.

— А вы, верно, мадам Новикова? — догадался Будищев.

— Да. Но можете звать меня Еленой Сергеевной.

— Очень приятно! Вот ваш груз. Получите и распишитесь.

— Это очень хорошо, но кто же занесет их на склад? Где ваши матросы?

— Какие пустяки, мадам! — широко улыбнулся юнкер и, схватив каждой рукой по тюку, без видимых усилий приподнял и танцующим шагом проследовал мимо изумленных зрителей.

— Каково! — изумилась Новикова и мелко посеменила впереди, чтобы придержать двери перед столь необычным грузчиком.

Опомнившийся первым Шматов, подхватил ещё один тюк и попёр его следом, а ошеломленному Майеру ничего не оставалось, как последовать их примеру и взять последний. Через несколько минут груз был внутри склада, накладные подписаны, а молодые люди свободны.

— Вот уж не предполагал, что на флоте такие порядки, — насмешливо заметил адъютант, все это время с интересом наблюдавший за развитием событий.

— Что поделаешь, — как ни в чем ни бывало, отозвался Дмитрий. — Карточный долг — долг чести!

— Вот оно что, — понимающе кивнул головой штабс-капитан. — Тогда, разрешите откланяться. Елена Сергеевна, вы едете?

— Уже бегу, — прощебетала мадам Новикова и вспорхнула на коляску.

— Всего доброго, — отозвался красный от смущения Майер, а лучезарно улыбающийся Будищев сорвал с головы фуражку и помахал ею вслед отъезжающим.

— Где будем искать этих мерзавцев? — озабоченно спросил гардемарин, как только они остались одни.

— У Сурена, естественно.

— А его где?

— Уж торговца сивухой найти, я полагаю, проблемой не будет.

— Вы про мадам Новикову тоже так говорили.

— Сия достойная дама, как выяснилось, водкой не торгует. А то бы и её быстро отыскали. И вообще, у нас не так много времени осталось, так что давайте не будем его терять.

На этот раз Будищев оказался совершенно прав. Найти лавку торговца Сурена труда не составило. Она, как и большинство заведений такого рода располагалось в одной из кибиток за крепостной стеной. Хозяин — коренастый армянин с черной как смоль бородой, встретил их приветливо, долго кланялся, а когда узнал о цели их прихода, не чинясь указал на небольшой овражек неподалеку от его торговой точки.

— Туда моряки пошли, господин офицер.

— Вы продали им водки? — негодующим тоном спросил Майер.

— Ваше благородие, Сурен — купец. К нему приходит много людей и каждый что-то хочет купить. Если у Сурена есть товар, а у клиента деньги, то они сладятся. Это называется торговля.

— Оставь его, Саша, — прервал приятеля Дмитрий. — Он прав. Это моя вина, что я оставил этих барбосов без присмотра. Забыл, что матрос как маленький ребенок, где ни поцелуй, везде может дерьмо оказаться.

Через минуту поисковая экспедиция увенчалась полным успехом. Все четыре пропавших матроса Российского Императорского флота находились в указанном месте, вполне живые, хотя нельзя сказать, чтобы здоровые. Судя по всему, они не удержались от искушения попробовать приобретённую у торговца сивуху, а потом жара и усталость сделали свое черное дело. И вот теперь двое из них мирно спали, один яростно блевал, а последний, выпучив глаза, с ужасом взирал на бутылку, приговаривая при этом:

— Не может быть, хорошая же водка!

— Дай сюда! — вырвал у него емкость Будищев и с осторожностью принюхался к содержимому.

— А ты чего хватаешь, ты её покупал? — взвился оскорбленный в лучших чувствах моряк, и хотел было хватить кулаком кондуктора.

Однако Дмитрий ловко увернулся от удара, одновременно поставив дебоширу подножку, отчего тот грузно упал на иссушенную зноем землю.

— Интересно, что эта сволочь сюда подмешала? — задумчиво спросил он у Майера.

— Не знаю, — чистосердечно признался тот.

— Вот и я не знаю, а пойти поинтересоваться времени нет. Вот что, братцы-кролики, надо поднимать этих охламонов и тащить к морю. Там устроим им промывание мозгов и желудков. Авось успеем до отхода нашего крейсера. Федя, хватай крайнего!

— Чего их тащить, — пробурчал Шматов, рывком подняв матроса, и тут же отпустив ему звучного леща. — Сам дойдет, болезный.

Средство оказалось неожиданно действенным. К пациенту вернулась возможность если и не соображать, то самостоятельно перемещаться в пространстве. Действуя таким нехитрым способом, они быстро сумели доставить к пристани всех четверых, где и сдали вахтенным.

— Что случилось? — спросил Маслов, увидев, как привязанных к леерам матросов отливают забортной водой.

— Солнечный удар, господин капитан-лейтенант! — четко доложил Будищев, предано глядя в глаза старшему офицеру.

— Это бывает, — криво усмехнулся тот. — Надеюсь, водки они у местных не покупали?

— Исключено. Мы с господином гардемарином с них глаз не спускали!

— Это хорошо. Иной раз такую дрянь с берега притаскивают, что доктор только руками разводит, наблюдая за симптомами.

— Не наш случай.

— Охотно верю. Только в следующий раз, будьте ещё внимательнее.

— Так точно!

— Можете идти, — скривил губы Маслов и многообещающе добавил: — Но будьте уверены, что без последствий этот инцидент не останется.

Проводив глазами уходящего старшего офицера, Майер судорожно сглотнул и внезапно охрипшим голосом прошептал:

— Будищев, если я ещё раз оставлю матросов без присмотра… застрели меня!

— Базара нет, — усмехнулся тот.

— Но каковы, сукины дети. Ведь, как оказалось, не первый раз травятся…

— Мон шер, а чего ты, собственно, ждал?

— Прости, не понял.

— А что офицерам можно, а им нет?

— Да о чем ты?

— Саша, не делайте мне смешно. Взять хотя бы этого лейтенанта, который первым встретил нас с Федором.

— Леонтьева?

— Да его. Он ведь вообще не просыхает. Сегодня опять лыка не вязал, стервец. Говорит вечно с такими паузами, что к концу фразы забываешь, с чего тот начал.

— Дмитрий ты несправедлив к нему. Он не пьян, он всегда такой.

— Охренеть ты заступился!

Тут их разговор прервал громкий гудок, возвещавший о том, что пароходу пора покинуть «гостеприимную» гавань. Перед возвращением в родной порт «Баку» предстояло зайти ещё в несколько мест.

Глава 19

Вскоре после того, как «Баку» покинул гостеприимный Александровск, разыгралась непогода и до Чигишляра пароходу пришлось идти против ветра, борясь при этом с изрядным волнением. Обычно такой переход занимал не более суток, но на сей раз получилось почти в три раза дольше. Во время шторма неожиданно выяснилось, что Будищев не слишком хорошо переносит резко усилившуюся качку. То есть, сначала он держался неплохо, старательно выполняя все возложенные на него обязанности, но затем ему становилось все хуже и хуже, пока, наконец, на третий день он не смог передвигаться без чужой помощи.

— Может, покушаешь? — с состраданием в голосе поинтересовался Шматов, не покидавший в последние сутки своего «барина».

— Федя, отцепись от меня за ради Христа-бога и всех гребаных угодников, а то я тебя чем-нибудь отхреначу! — простонал в ответ Дмитрий.

Однако от верного «оруженосца», на удивление легко переносившего тяжесть морского путешествия, избавиться было не так-то просто.

— Кой день маковой росинки во рту не было, — тяжело вздохнул он. — Рази ж так можно?

— Твою мать, ты от меня отстанешь? — попытался вызвериться кондуктор, из-за слабости голоса не смог добиться успеха.

— Куда я отстану, ты же пропадешь без меня вовсе!

— Прекрати, пожалуйста! Меня от одной мысли о еде воротит…

— Ну хоть водички-то выпей.

— Давай.

Повеселевший Фёдор тут же подал приятелю флягу. Вода в ней была теплой и солоноватой на вкус, но все же Будищев сумел сделать пару глотков, борясь со спазмами в желудке.

— Вот и хорошо. Теперь бы ещё хоть кусочек…

— Где мой револьвер?

— Гы, дык я его ещё вчера спрятал.

— Зачем?

— Живу долго — видел много!

Как ни плохо было Дмитрию, но услышав от Федьки перенятую у себя фразу, он не смог удержаться от усмешки.

— Издеваешься, паразит?

— Господь с вами, господин кондуктор! И в мыслях не было…

Впрочем, вскоре ветер стал понемногу стихать, волнение уменьшилось, и когда пароход подошел к Чигишляру погода, можно сказать, нормализовалась. Почувствовав себя немного лучше, Будищев попросил Шматова помочь ему выйти на верхнюю палубу. Тот не заставил просить себя дважды, и, подставив ослабевшему товарищу плечо, буквально вытащил его наверх.

— Тебе уже лучше? — с явным участием в голосе поинтересовался Майер.

Гардемарин, одетый в длинный парусиновый плащ с капюшоном, казалось, совершено не замечал ни качки, ни непогоды. Напротив, его юная физиономия лучилась довольством. И вообще он выглядел опытным морским волком, которому все шторма — плюнуть и растереть, выгодно отличаясь на фоне юнкера.

— Не дождешься, — буркнул в ответ Дмитрий, хватаясь за поручень.

— Ничего страшного, — поспешил успокоить тот товарища. — Привыкнешь. Я поначалу тоже плохо переносил, а теперь, как видишь…

Последние его слова заглушил грохот разматываемой цепи, и пароход встал на якорь.

— Это не опасно? — удивился Будищев. — Шторм ведь ещё не кончился…

— О чем ты? — искренне удивился Майер. — Это разве шторм, так легкое волнение. К тому же, мы уже пришли…

— И… где же?

— Берег? Да вот же он, в тринадцати кабельтовых!

Пересчет кабельтовых в более привычные меры длины был для измученного Дмитрия непосильной задачей, но, взглянув в направлении указанном ему приятелем, он пришел к выводу, что до суши версты две — две с половиной.

— Далековато.

— Что поделаешь, мелко. Ближе нам не подойти. Сюда вообще редко кто заходит. Все идут сразу в Персию.

— А нас какая нелегкая принесла?

— Груз, — беззаботно пожал плечами гардемарин.

— Федя, дай-ка бинокль, — попросил Дмитрий и, получив требуемое, внимательно осмотрел близлежащую сушу.

Сколько хватало взгляда, простирался гладкий песчаный берег лишенный каких-либо признаков растительности. Сам пост или точнее урочище Чигишляр, на первый взгляд, представляло собой хаотичное скопление из множества кибиток, полотняных палаток, небольших домиков с навесами и тому подобных убогих строений, над которыми сиротливо возвышалась часовая вышка. Еще одним ориентиром, за который мог зацепиться глаз, были высокие бунты [78], накрытые белой парусиной.

— Да, это вам не Рио-де-Жанейро, — задумчиво пробормотал Будищев, возвращая бинокль.

— Это точно, — жизнерадостно отозвался тут же прильнувший к окулярам Шматов.

— А вы бывали в Бразилии? — простодушно удивился Майер.

— Естественно, — ухмыльнулся юнкер. — Шикарное место, на самом деле. Пальмы, море, знойные женщины, толпы негров в белых штанах и много-много диких обезьян.

— Тут из всего перечисленного — только море, — с явным сожалением в голосе заметил гардемарин.

Тут их беседу заглушил боцманский мат, затем раздался металлический грохот цепи и пароход стал на якорь. Практически одновременно с этим от причала отошло несколько больших лодок под грязно-серыми парусами и паровой катер.

— Блин, вот уж не думал, что местные ко всему ещё и мореходы, — удивился Будищев, глядя как те ловко те лавируют по волнам, обгоняя мерно пыхтящий катер.

— Они и не на такое способны, — с легким смешком отвечал Майер. — Здешние йомуды частенько ходят на своих лодках в Персию.

— Какие-какие муды?

— Йомуды. Одно из туркменских племен.

— А текинцы?

— Нет. Те все больше на лошадях или верблюдах по пустыням.

— Понятно. А эти самые «муды» зачем на тот берег плавают?

— Официально — торговать.

— А неофициально?

— Грабить, естественно. Наши при досмотре постоянно изымают у них оружие, но те все равно ухитряются. Персюки их страшно боятся, а потому почти не оказывают сопротивления.

— Очень интересно. И что именно грабят?

— Ну, как тебе сказать. Народ там бедный, а потому взять особо нечего. Поэтому захватывают рабов. Особенно ценятся юные девушки и мальчики. Впрочем, и от более взрослой добычи не отказываются. Правда, сейчас эти набеги стали гораздо реже, но все равно случаются.

— Тьфу, разбойники! — выразил свое отношение к услышанному исправно гревший уши Федька.

— Восток, — философски отозвался гардемарин.

— Будищев, вам, кажется, уже легче? — вкрадчиво спросил неслышно подошедший сзади Маслов.

— Так точно, господин капитан-лейтенант, — обреченно выдохнул кондуктор. — А если меня поставить на твердую землю и прислонить спиной к теплой стенке, то я вам зайца по степи загоняю!

— Нет, зайца не надо, — хохотнул старший офицер. — Хотя зайчатинки для разнообразия было бы недурно. Но у меня к вам поручение иного рода.

— Слушаю.

— У нас тут груз для местных артиллеристов. Надо его как можно скорее сдать им и следовать дальше.

— Пушкари — люди въедливые. Быстро может и не получиться.

— Тут вы правы.

— Прошу прощения, а разве с грузом не должен быть сопровождающий?

— Должен, наверное.

— И где же он?

— Заболел ещё в Астрахани, подлец. Так что, воленс-ноленс [79] придется сию юдоль взвалить на вас.

— Но я ведь всего лишь кондуктор!

— Верно. А потому, какой с вас спрос? Исполнять!

— Есть!

— И постарайтесь, чтобы на этот раз посланным с вами матросам не напекло голову.

— Приложу все усилия!

Артиллерийским грузом оказались три больших тюка с неизвестной начинкой, опломбированных печатью артиллерийского ведомства. Матросы под чутким руководством лейтенанта Леонтьева уже подняли на верхнюю палубу два из них, и сейчас тянули третий.

— Эй, боцман, — подал голос офицер, — что они у тебя телятся, как беременные тараканы?

— Навались, служивые, — немедля отреагировал тот. — А не то всем рыла начищу до нестерпимого блеску! Раз-два, дружно, взяли…

Моряки дисциплинированно подналегли, и очередной тюк мягко ляпнулся на деревянный настил.

— Ну, хоть не бомбы, — хмыкнул Будищев.

— Какое там, — флегматично отозвался Леонтьев. — Скорее всего, упряжь для лошадей.

— Упряжь?

— Полагаю, да. Недавно в ведомстве генерал-фельдцейхмейстера в очередной раз перешли на хомуты нового образца, а нынче это нововведение добралось и до здешних мест.

— А чем старые были плохи?

— Помилуйте, кондуктор, мне-то, откуда сие знать? Я, слава тебе Господи, не из лошадиного ведомства.

Последние слова он произнес с кривой усмешкой, что для обычно невозмутимого как тибетский лама лейтенанта обозначало крайнюю степень веселья.

— И как же доставить их на берег? — задумался Будищев, недоверчиво взирая на утлые плавсредства туземцев. — Может, подождать катер?

— Не волнуйся, — поспешил успокоить его Майер. — Они и не такие грузы таскают. А паровой катер — для пассажиров. Но ты можешь и на нем…

Тем временем, матросы, пользуясь прицепленными на реи блоками, ловко опускали тюки в лодки скалящихся во все зубы туркмен. Надо сказать, что лица у местных при этом были самые разбойничьи и Дмитрий невольно забеспокоился. В самом деле, кочевников в здешних пустынях немало, и для них лошадиная упряжь любого образца может представлять изрядную ценность. И кто его знает, может быть, лишившись из-за присутствия русской администрации и обилия войск, привычного заработка они сейчас умыкнут груз у него? Вот уж на хрен!

— Федька, тащи револьверы! — отрывисто велел он Шматову.

— Сей секунд, — сорвался тот с места, услышав знакомые нотки в голосе товарища.

Через минуту он снова материализовался на палубе, неся в руках две кобуры со Смит-Вессонами. Его появление не осталось незамеченным, но если матросы ограничились негромкими смешками, то Леонтьев вышел на несколько секунд из состояния апатии и удивленно спросил:

— Вы собираетесь с кем-то воевать?

— Нет, охотиться. Старший офицер просил зайца добыть.

— Кого? — выпучил глаза лейтенант.

— Зайца, — ответил ему Будищев, перебираясь в лодку.

— Ой, а как же я? — всполошился Шматов. — Гра…ой… Дмитрий Николаевич, погодите!

— Я скоро, — махнул рукой тот, и страдальчески поморщился, почувствовав новый приступ дурноты.

— Да как же это, — возмутился парень и рванулся к борту, едва не выпрыгнув за борт, но матросам удалось в последний момент перехватить его и вернуть на палубу.

— Куда лезешь, дурень! — рявкнул боцман. — Как пить дать, утонешь, отвечай за тебя… держите его, робяты!

Хозяева лодок тем временем взялись за весла и погребли к берегу. Несмотря на изрядное расстояние, прошли его довольно быстро и уже скоро пристали к большому причалу, сооруженному на насыпи, вынесенной далеко в море. Для удобства выгрузки по пристани были проложены рельсы и стояли железнодорожные платформы. Принимали грузы несколько офицеров, среди которых Будищев заметил одного артиллерийского штабс-капитана.

— Разрешите, Ваше благородие? — обратился он к нему.

— Валяйте, юнкер.

— У меня груз по вашей артиллерийской части.

— Да неужели?

— Вот документы.

— Действительно, — кивнул тот и, внимательно ознакомившись с содержимым, зычно крикнул: — Сергиенко!

— Слушаю, вашбродь, — выскочил как черт из табакерки унтер.

— Выдели троих в помощь господину юнкеру.

— Есть! — гаркнул тот, и уже было сорвался с места, но, заметив, что офицер не закончил, вовремя остановился.

— Груз передать прапорщику Панпушко, — продолжал штабс-капитан, недовольно зыркнув на своего не в меру бойкого подчиненного.

— Есть!

— И смотри, чтобы все в порядке было, ракалия! [80]

— Есть!

Пока офицер давал наставления своему унтеру, Будищев развернулся к сопровождающим его матросам.

— А вы марш к катеру!

— Господин кондуктор, — состроил умильную рожу один из них. — Нешто вы сами справитесь с эдакой кучей?

— Солдаты помогут.

— Так рази пехоцкие соображают, как правильно груз доставить? Ить это самые, что ни на есть, темные люди! Ну, кроме тех, что в Болховском полку служили…

— Не подлизывайся. Знаю я, что у вас на уме.

— Господин юнкер, да рази мы вас когда подводили?

Дмитрий в ответ внимательно посмотрел на моряка. Невысокого роста, жилистый парень примерно двадцати пяти лет от роду смотрел на него с таким преданным выражением лица, что было ясно — ещё как, подведет! Тот, в свою очередь, заметив скептическое выражение лица начальника, подвинулся поближе и зашептал:

— Вашбродь, нешто мы без понятия? Это, марсовые — дурни, как увидали водку, так и налакались без меры. А мы — комендоры, другое дело, чинно, благородно, после отбою с устатку…

— Я ещё не «благородие».

— Ну так станете ишо, какие ваши годы!

— Ладно, черт с вами, — махнул рукой Будищев. — Но смотрите мне, начудите, забортным душем не отделаетесь. Всем ребра пересчитаю!

— Да, какой разговор, господин кондуктор… Эй, служивые, навались, а то пехоцкие все сами утащат…

Услышав призыв заводилы, моряки дружно схватились за тюки и вместе с подошедшими солдатами понесли их по пристани.

— Слышь, Макар, — шепнул один из моряков своему бойкому товарищу. — А не обмишулимся мы? Ты видал, как энтот кондуктор, язви его в душу, руками и ногами машет вместо гимнастики? Мыслимое ли дело, ребром ладони двухдюймовую доску сломать?

— А ты не попадайся, — хохотнул тот в ответ. — Не то он с тебя и начнет!

— Тьфу на тебя.

Чигишлярский пост разделялся железнодорожными путями на две неравные части. С правой стороны расположился торговый люд, по преимуществу армяне. А с левой в кибитках и палатках располагались военные, а так же инженерный и артиллерийский парки. Именно сюда и привели моряков провожатые. Небольшая открытая площадка, именуемая по неистребимой в военных традиции не иначе как плац, была со всех сторон окружена полотняными шатрами и навесами.

Посредине стояли выстроенные в два ряда восемь четырехфунтовых пушек, а чуть левее снарядные ящики. Еще дальше было устроено нечто вроде арсенала. За невысоким бруствером из наполненных песком мешков хранились гранаты и шрапнели с пороховыми зарядами к ним. Поддоны с картечью, очевидно, как менее опасные, были сложены рядом с ящиками, вне импровизированной ограды. Несколько солдат в белых рубахах и кепи с назатыльниками, занимались сортировкой этого взрывоопасного хозяйства. Руководивший этими работами офицер, казалось, был рад отвлечься от своего занятия и с интересом уставился на прибывших моряков.

По опыту прошлой своей жизни Дмитрий ожидал, что прапорщик, да ещё с фамилией Панпушко, непременно окажется кем-то вроде старшины в их роте. То есть, ушлым хохлом неопределенного возраста, хитрым как сто евреев вместе. Но на самом деле перед ним предстал молодой человек с мечтательным выражением на лице, всего год или два назад закончивший училище и ещё не растерявший юношеской восторженности.

— Здравия желаю, Вашему благородию, — почтительно поприветствовал он его.

— Здравствуйте, — солидно, как ему показалось, отозвался прапорщик, удивленно взирая на странного морского юнкера с полным георгиевским бантом на груди.

— Примите груз, пожалуйста.

— Да, конечно. А что за груз?

— Не могу знать, господин прапорщик. Военная тайна-с. Как видите, печати целы, оболочка не нарушена. Расписаться надо вот здесь…

— Но это, верно, следует сделать командиру батареи.

— А кто у нас командир батареи?

— Полковник Вержбицкий.

— Целый полковник… И где же его найти?

— Увы, он теперь в Чате. Назначен заведующим всей артиллерией Закаспийского края.

— И кто же его замещает?

— Капитан Полковников.

— И где он?

— А разве он не прибыл вместе с вами на пароходе?

— Нет.

— Но вы же приплыли из Петровска? — удивился прапорщик, резанув ухо Дмитрия сухопутным словом «приплыли».

— Из Астрахани, — хмуро отозвался Будищев, слишком уставший, чтобы поправлять офицера.

— Какая незадача. А мы ждем Николая Васильевича с новыми пушками. Он должен был принять их в Георгиевске и доставить к нам. Мы перевооружаемся.

— Рад за вас. Но кто же все-таки примет мой груз?

— Дозвольте, вашбродь, — вмешался седоусый фельдфебель, давно прислушивавшийся к их разговору, но державшийся до сих пор в стороне.

— Да, Богачев, изволь, — довольно почтительно отозвался прапорщик.

— Можно в документы глянуть, господин юнкер?

— Держи, — хмыкнул Дмитрий и протянул бумаги.

Читал фельдфебель, видимо, не слишком бойко, внимательно приглядываясь к каждому слову, шевеля при этом губами, но вскоре разобрался и одобрительно кивнул.

— Упряжь новая. Это хорошо, сейчас проверим по списку и можно подписывать.

— А может, вы без меня справитесь? — в последний раз попытался соскочить Будищев.

— Как можно, господин юнкер. Порядок должон быть!

— Это да, только я в лошадиных прибамбасах не разбираюсь…

— Так это же хорошо, — ухмыльнулся в усы Богачев.

Впрочем, приемка прошла успешно. Въедливый фельдфебель быстро разобрался с прибывшей матчастью. Ругнул, как водится, нововведения, но в целом остался доволен. А словоохотливый прапорщик тем временем посвящал мрачного кондуктора в подробности.

— Понимаете в чем дело, юнкер. Нас сюда перебросили с Кавказа, но только людей, пушки и зарядные ящики. А вот лошадей мы должны были получить местных, как более подходящих для здешних условий. А они, извольте видеть, оказались к нашей службе совсем непригодными. Слабые, мелкие и вообще…

— Сочувствую, — буркнул в ответ Дмитрий.

— И не говорите, — воодушевленно продолжал Панпушко. — Пришлось доставать наших русских лошадей, выискивая их, где только можно. Орудия стараемся таскать только ими, а местных употребляем для зарядных ящиков и тому подобного. Но если русских вполне хватает шестерки, то туркмен надобно не менее восьмерика, да и тот еле тянет.

— А ведь это расход! — веско подтвердил его слова фельдфебель. — Три гарнца овса [81] как хорошему битюгу, это где же такое видано?

— Верблюдов не пробовали запрягать?

— Не, — помотал головой Богачев. — Не пригодная для артиллерийского дела животина. Разве что однофунтовку, как текинцы на нем закрепить и палить в белый свет как в копеечку!

— А ведь верно, — оживился прапорщик. — Мы одну такую пушку в прошлом году захватили. Презабавная вещица, доложу я вам…

— Я полагаю, с грузом всё в порядке? — довольно бесцеремонно прервал его излияния Будищев.

— Э… очевидно, да.

— Так распишитесь.

— Это вам, видать, к их благородию господину штабс-капитану Михайлову, — снова вмешался фельдфебель. — Они батареей заведуют, пока других господ-офицеров нетути.

— Дайте, я угадаю, — вздохнул Дмитрий. — Это тот самый офицер с пристани, который прислал меня сюда и выделил солдат в помощь?

— По всей вероятности, да.

— Ладно, возвращаемся. Господин прапорщик, вас не затруднит проводить нас?

— С удовольствием. Я сам хотел только что предложить вам. Кстати, а зачем?

— Удостоверите господина капитана, что все в порядке.

— Понятно. Что же это можно. Большую часть работы мы уже сделали, так отчего бы и не развеяться? Богачев! — обернулся он к фельдфебелю. — Закончите без меня.

— Слушаю, вашбродь, — вытянулся старый служака.

— Кстати, со всеми этими интендантскими делами мы так и не познакомились, — вспомнил офицер, закончив давать наставления подчиненным. — Позвольте представиться, прапорщик Панпушко Николай Васильевич.

— Минный кондуктор Будищев Дмитрий Николаевич.

— Интересный у вас чин. Я думал, вы юнкер.

— И юнкер тоже. Не берите в голову, я как бы ни один такой во всем флоте. Надеюсь, что ненадолго.

— Очень интересно. У вас полный бант знаков отличия военного ордена, а вы все еще не офицер. Ой, надеюсь, я не позволил себе ничего лишнего?

— Не беспокойтесь, молодой человек, я вовсе не карбонарий, разжалованный за революционные взгляды без права восстановления в звании. Просто прошлую войну я провел в нижних чинах, где и имел несколько случаев отличиться.

— Вы, верно, весь турецкий флот на дно отправили?

— Нет, только один пароход. Остальные мои «подвиги» были на берегу, в Болгарии.

Так беседуя, они скоро добрались до пристани и обнаружили её значительно обезлюдевшей. Не видно было ни лодочников-туркмен, ни солдат, ни офицеров.

— Странно, господина штабс-капитана нигде нет, — удивился Панпушко.

— Нашего парохода тоже, — мрачно заметил Будищев.

— Может что-то случилось?

— Это, как раз, понятно, — скривился Дмитрий. — Знать бы ещё что?

— Вам плохо? — обеспокоился прапорщик, заметив, как его собеседник морщится.

— Нет, просто болтанка на море вымотала, и я последние два дня почти ничего не ел. Простите, тут поблизости есть какая-нибудь забегаловка, а то я сейчас кони двину от голода?

— Да, конечно. В Чигишляре множество лавок и харчевен.

— Хоть не отравят?

— Как повезет, — дипломатично ответил офицер. — Самая лучшая кухня у господина Ованесова, но лишь в том смысле, что прочие ещё хуже. Кстати, там мы быстрее всего выясним, что же случилось, и отчего ваш пароход ушел.

— Тогда пойдемте, — согласился Дмитрий и обернувшись к матросам скомандовал: — За мной, орлы, отстанете, я вам все перья выщипаю!

— Как скажете, господин кондуктор, — улыбнулся матрос по имени Макар. — Нам на ту сторону самим весьма способно.

Восточная часть Чигишляра делилась на две неравные половины длинной площадью, имевшей громкое название Лазаревской улицы. В самом начале её стояла лачуга несколько пригляднее прочих, на которой красовалась выкрашенная ядовито-синей краской вывеска в совершенно восточном стиле: — «Гостиница Iованесъ с нумерамъ для приезжимъ». По рассказу прапорщика, номера эти представляли собой две грязные сквозные каморки, но беда в том, что ничего лучшего в Чигишляре всё равно не было.

Сама же харчевня располагалась под довольно большим навесом, где стояли грубо сколоченные столы и лавки. Скатертей там не водилось отродясь, да и при здешнем климате с частыми ветрами, переносящими груды песка, они вряд ли долго оставались бы чистыми. Но запахи от стоящих поодаль жаровен доносились совершенно умопомрачительные, и Будищев тут же устроился за одним из столов.

— Что угодно господам? — радушно спросил материализовавшийся из ниоткуда хозяин с непередаваемым акцентом.

— Того самого, что так хорошо пахнет, уважаемый, — шумно втянул ноздри Дмитрий. — Нам с прапорщиком по два раза, и про моих людей не забудьте.

— Сейчас всё будет, — поклонился Ованесов, которому явно понравилось почтительное обращение моряка. — Вы садитесь сюда, а вашим матросам туда принесут. Тут у нас господа кушают.

— А что, любезный, не слыхали ли вы, отчего так быстро ушел пароход «Баку»? — поинтересовался у хозяина Панпушко, явно обрадованный приглашением.

— Знаю, как не знать, — отозвался армянин. — Другой пароход на мель сел. «Баку» пошел выручать.

— Вот видите, все и разрешилось, — улыбнулся артиллерист. — Такое тут не редкость.

— Что будете пить? — спросил купец. — Есть кизлярское, шемаханское, кахетинское, саперави совсем недавно привезли, киндзмараули…

— Лучше водки, только хорошей, — прервал его излияния прапорщик и доверительно наклонившись к Будищеву прошептал: — не берите здесь ничего иного. Обманут, сукины дети и под видом кахетинского дадут такой дряни, что во Владикавказе постеснялись бы свиньям налить.

— Конечно хорошей, — и не подумав обидеться, отозвался хозяин. — У Ованеса только самая хорошая водка!

— Здесь и впрямь ещё ничего, — согласился молодой человек. — А вот прочие торговцы плутуют напропалую. Хотя сейчас, при Арцишевском притихли.

— А это кто?

— Здешний комендант и одновременно командир Таманского казачьего полка. Весьма примечательная личность, доложу я вам. С плутнями торговцев борется совершенно беспощадно. Недавно взяли одного. Сельтерскую воду [82] фабриковал из какой-то дряни, подлец. Столько людей из-за него животами мучились, вы себе представить не можете! Так вот, господин полковник приговорил ему всю свою воду выпить, а когда тот отказался, приказал своим казакам поить его насильно. Каково?

— Интересное решение, — одобрительно хмыкнул Будищев. — И чем все кончилось?

— По совести говоря, не знаю, — засмеялся Пампушко. — Говорят, за несчастного вступилась госпожа Декорваль — здешняя заведующая склада Красного креста. Однако же пару ведер казаки в этого мошенника точно влили.

Тем временем расторопные слуги, бывшие по большей части той же национальности, что и хозяин, выставили перед посетителями два больших блюда с нежнейшим жарким, свежеиспечённый лаваш и ещё по миске с крупно порезанными овощами. Сам же господин Ованесов водрузил на стол штоф из мутно-зеленого стекла и сам разлил для дорогих гостей по железным стопкам её содержимое. Судя по всему, он хорошо расслышал рассказ прапорщика, и ничуть не смущаясь, одобрил суровые меры местного начальника:

— Для нашего брата, такой человек, как господин полковник надо! Будут бояться — будут делать лучше!

— Сами-то не боитесь под горячую руку попасть, господин Ованесов? — не удержался от колкости Панпушко.

— Мне что, моё дело чистое! — невозмутимо отвечал кабатчик.

— Ваше здоровье! — поднял свою чарку Дмитрий, которому немного надоело слушать словоохотливого прапорщика.

Молодой офицер тут же чокнулся с новоявленным приятелем, после чего лихо опрокинул в рот содержимое стопки и с аппетитом взялся за молодую баранину, не переставая при этом делиться самыми разнообразными сведениями. Ещё не отошедший от морской болезни Будищев, напротив, больше молчал, пил помалу, стараясь больше закусывать.

Между тем, время шло к обеду, и харчевня постепенно заполнялась. Судя по всему, это место и впрямь считалась одним из лучших в Чигишляре, поскольку большинство посетителей составляли штаб-офицеры и чиновники от интендантства. Некоторые из гостей удивленно смотрели на странную компанию из юнкера и прапорщика, но нравы в здешних местах были проще, чем в центральной России, а потому на них обращали мало внимания.

Всех клиентов, даже самых незначительных, господин Ованесов встречал лично, радостно улыбаясь кланялся, как будто видел лучших друзей или пуще того важных начальников и отводил место согласно какой-то своей неписаной табели о рангах. Наибольший почет, таким образом, достался ничем неприметному подполковнику с располагающим выражением лица. Армянин, едва завидев его, сам выбежал на встречу, под руки проводил к столу и не только сам подал вина, но и не отходил не на шаг, пока такой дорогой гость не остался полностью удовлетворенным.

— Кто это? — поинтересовался Дмитрий, от внимательного взгляда которого не укрылись все эти таинственные экзерциции.

— Подполковник Щербина, — охотно отозвался Панпушко. — В некотором роде, здешняя достопримечательность.

— И чем же он знаменит?

— Как тебе сказать, — пожал плечами молодой человек, и, со смаком откусив от очередного куска, продолжил с набитым ртом. — В здешних местах, главным транспортом являются верблюды. Закупаем мы их у местных, только вот, что подрядчики, что интенданты так и норовят обмануть здешних аборигенов. Они же, в сущности, простодушны как дети. Вот их и обсчитывают, и обкрадывают, все кому не лень, а администрация смотрит на все эти безобразия сквозь пальцы. Так что в какой-то момент оказалось, что из-за всех этих злоупотреблений никто не хочет продавать нам животных, да и наниматься погонщиками тоже.

— А при чем здесь Щербина?

— При том, что он единственный кому удалось наладить отношения с туркменами. Он хорошо знает их язык и обычаи. Умеет договориться и с простыми погонщиками и со старшинами, а потому теперь лишь только он один и может заниматься закупкой верблюдов.

— И давно он на столь хлебной должности?

— Со времен Тергукасова. [83]

— Понятно.

— Ничего-то тебе, дружище, не понятно, — с пьяной улыбкой сообщил прапорщик. — Подполковник Щербина, и это все знают, честнейший человек! Вот… о чем это я?

— Э, да вы, я погляжу, наклюкались, ваше благородие!

— Я?! — изумился было молодой человек, но затем, прислушавшись к своему состоянию, неожиданно согласился. — Пожалуй, ты прав, друг Будищев! Давай ещё на брудершафт, и больше не будем…

— Ну, давай, — согласился юнкер, после чего они выпили, переплетя руки со стопками, после чего троекратно расцеловались и обнялись.

— Ованес, счет! — потребовал прапорщик.

— Я заплачу, — возразил Дмитрий, доставая бумажник.

— Нет, — помотал головой офицер, пытаясь расстегнуть кошелек, но когда это, наконец, удалось, обнаружил там практически торичеллиевою пустоту. — Как досадно…

— Не парься, — отмахнулся Будищев, протягивая армянину банкноту.

— Брат, — растрогался молодой человек, — что я могу для тебя сделать?

— Вот тут распишись!

— Изволь. Ованес, перо и бумагу… хотя бумага не нужна. Только перо!

Дождавшись письменных принадлежностей, прапорщик старательно вывел в документах свою фамилию и, завершив сей эпохальный труд заковыристым росчерком, ещё раз обнял нового товарища.

— Тебя проводить? — с усмешкой поинтересовался юнкер.

— Нет!

— Ну как знаешь.

Неожиданно легко поднявшись, Пампушко твердо пошагал в расположение, а проводивший его глазами Будищев, только усмехнулся, мол, сапоги дорогу знают. Впрочем, он тоже выпил немало, особенно для его состояния. Выйдя из харчевни, он оглянулся в поисках матросов и, обнаружив их под соседним навесом, подошел ближе.

— Ну что, архаровцы, все живы?

— А как же, господин кондуктор, — отозвался тот, которого звали Макар. — Благодарствуйте за угощение.

— Ничто, сочтемся.

— Ага, — улыбнулся моряк в ответ, — на том свете угольками.

— Можно и так, а пока подвиньтесь, я присяду.

Матросы беспрекословно потеснились, уступая Дмитрию место, а Макар даже стащил через голову голландку [84] и подстелил её.

— Не то форму замараете, — пояснил он свои действия.

— Федька постирает, — хмыкнул кто-то из моряков, но Будищев в ответ погрозил ему кулаком.

— Это для меня он Федька, а для тебя, как минимум, господин ефрейтор!

— А вы вправду вместях воевали?

— Было дело.

— Шматова послухать, так вы малым делом самого султана в плен не забрали, — под всеобщий смех заявил тот же матрос.

— Султана, врать не буду, не было, а первый крест я за Азис-пашу получил. Он, стервец, убитым прикинулся, а когда мы подошли, за револьвер схватился и малым делом полковника не застрелил.

— И что же?

— Ничего. Я его обезоружил и в плен взял.

— Эва как!

— Вот так! Кстати, вы как располагаете, братцы, пароход наш, скоро ли вернется?

— А бог его знает, господин кондуктор. Хорошо бы до ночи, а не то померзнем как цуцики!

— Да ну, нафиг! Жара такая…

— Ну, жары настоящей ещё и не было, а вот по ночам тут холод лютый, особенно с непривычки. И костер не с чего распалить. Кроме сексоула ни хрена не растет, да и того не богато.

— Чего-чего не растет?

— Сексоул, — пояснил Макар. — Кустарник тутошний. Ежели сухой, то горит справно.

— Может, саксаул? [85]

— Вы — люди образованные, вам виднее, — не стал спорить матрос.

Увы, до вечера «Баку» не вернулся, и перед Будищевым и его подчиненными во весь рост встала проблема ночевки под открытым небом. Можно было, конечно, попытаться пристать на ночь к каким-нибудь военным, благо их было вокруг в избытке, но юнкер здраво рассудил, что где вояки там и их начальство, а от него Дмитрий по давней привычке старался держаться подальше.

Немного поразмыслив, он прошелся по базару и приобрел в ближайшей лавке кошму из верблюжьей шерсти и пару теплых одеял на вате, здраво рассудив, что им со Шматовым предстоит поход в самое сердце пустыни и теплые вещи всё равно понадобятся.

— Слушай мою команду, орлы, — распорядился он. — Сейчас идем к берегу и ищем укромное место, а также топляк. Разведем на ночь костер, а утром будет видно, что дальше делать.

— Так он же мокрый будет, — удивился Макар.

— А ты ищи сухой.

Подходящее место нашлось неожиданно быстро. Среди прочих достопримечательностей Чигишляра был одинокий рутьер [86] стоящий несколько на отшибе. Рядом с ним находилась небольшая впадина или даже балка, на дне которой можно было спрятаться от ветра. Там моряки и разложили небольшой костерок из найденных веток и стволов деревьев, когда-то смытых реками, впадающими в Каспий, а теперь выкинутые волнами на берег. Как и предполагал Макар, топливо оказалось не слишком сухим, но Будищев, недолго думая, залез в паровик и обнаружил на дне приспособленного под жидкое топливо тендера, немного нефти.

Спальное место устроили из кошмы и одеял. В общем, ночевали они если не в комфорте, то, по крайней мере, не мерзли. Огонь, конечно, был поначалу пополам с дымом, но худо-бедно давал тепло, а это было главное. К тому же матросы, как оказалось, все-таки купили в одной из армянских лавок водки, и теперь собирались погреться.

— Будете, Дмитрий Николаевич? — с усмешкой предложил Макар, подкинув на руке штоф из мутно-зеленого стекла.

— Спрячь! — строго велел кондуктор. — Вернемся на корабль, я вас сам угощу. А тут не смейте. Война кругом, мало ли что.

— Померзнем! — убежденно заявил матрос, но водку все же с глаз убрал.

— Дежурить будем по очереди, — проигнорировал мрачный прогноз начальник. — Не спать, винище не трескать, за костром следить! Вопросы есть?

— Никак нет, — разочарованно вздохнули моряки.

— Тогда устраивайтесь и мните хари, пока есть возможность. Я первым покараулю.

Море ещё совсем недавно бушевавшее перестало показывать свой буйный нрав и лишь изредка лениво накатывало на пустынный пляж. На почти очистившемся от сплошной облачности небе таинственно мерцали звезды. Будь рядом Майер он наверняка начал бы указывать Будищеву на созвездия, но Дмитрия мало интересовала астрономия. В военном лагере время от времени слышалась перекличка часовых, а вот торговая часть постепенно погружалась в спячку. Подчиненные, накрывшись одеялами, дружно храпели, вызывая зависть у своего начальника.

В какой-то момент юнкер и сам начал клевать носом, но, раздавшийся совсем рядом непонятный звук, заставил его вскочить и схватиться за револьвер. Несколько минут он напряженно всматривался в окружавшую темноту, тщетно пытаясь понять, что ему послышалось, но вокруг было так тихо и безмятежно, что понемногу успокоился. Наконец, придя к выводу, что у него просто разыгралось воображение, кондуктор зябко поежился, и понял, что ему срочно необходимо опорожнить мочевой пузырь.

Любой матрос на его месте, просто отошел бы на два шага в темноту и спокойно сделал свои дела совершенно не заморачиваясь санитарными нормами или правилами общежития. Но Дмитрий был будущим офицером и человеком почти культурным, а потому поднялся к рутьеру и зашел за тендер. Спрятав оружие, он уже принялся расстегивать штаны, и снова почувствовал неладное.

— Кто здесь? — громко спросил он, и тут же пожалел о своей опрометчивости.

В неровном свете звезд мелькнула чья-то неясная фигура и тут же бросилась на него. Машинально посторонившись, Дмитрий ухитрился увернуться от нападавшего и, не удержавшись от соблазна, со всей силы пнул того ногой. Потеряв равновесие, таинственный незнакомец растянулся во весь рост на песке и на какое-то время затих.

Правда, тут же выяснилось, что он был не один. Из темноты на Будищева злобно таращились несколько пар глаз, причем одна из них передвигалась, явно пытаясь зайти за спину. Этого для порядком утомившегося кондуктора было уже немного чересчур.

— Какого хрена вам нужно, убогие? — поинтересовался он, стараясь не упускать врагов из виду.

В ответ один из них пробормотал что-то вроде «урус-шайтан», и бросился на тщетно пытавшегося сохранить в себе остатки толерантности и миролюбия Дмитрия. Со всем рядом в воздухе просвистело что-то вроде сабельного клинка, и ночь окончательно перестала быть томной. К бывшему охотнику Болховского полка мгновенно вернулись инстинкты, после чего тот, едва не потеряв штаны, на автомате ушел с перекатом в сторону, одновременно взводя курок «Смит-Вессона».

Шесть выстрелов прозвучали один за другим, подобно короткой очереди из никому ещё неведомого автомата, в клочья порвав окружающую тишину и ослепив вспышками всех присутствующих. Два злоумышленника, нашпигованные свинцом, кулем осели на песок, а третий, с трудом сдерживая стон, неуклюже побежал в сторону моря. И, как оказалось, в этом и заключалась его ошибка. Дело в том, что в темноте морские волны немного светятся и на их фоне фигура убегающего была видна совершенно отчетливо. Отбросив в сторону разряженный револьвер, Будищев достал второй и проморгавшись, чтобы вернуть зрение, тщательно прицелился. Глухо бахнул ещё один выстрел, и беглец упал как подкошенный.

Услышав совсем рядом выстрелы, мирно спавшие до той минуты матросы, тут же подскочили и, не раздумывая бросились на шум. Никакого оружия у них при себе не было, но то ли спросонья, то ли от свойственной морякам лихости и презрения к смерти, они ни на секунду не заморочились этим обстоятельством.

— Полундра! — дико крикнул один из них, и тут же кубарем полетел по песку, запнувшись о труп.

— Господин кондуктор, вы живы? — подал голос Макар, более всех сохранивший хладнокровие.

— Не дождетесь, — хмыкнул Будищев, поднимая брошенный Смит-Вессон, и одновременно настороженно озираясь вокруг.

Однако ничего подозрительного больше не наблюдалось, и он, расслабившись, убрал револьверы. Кому-то из моряков все же пришла в голову мысль сделать из ветки и пучка водорослей, обмакнутых в нефть, импрови