КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 438939 томов
Объем библиотеки - 609 Гб.
Всего авторов - 207318
Пользователей - 97875

Впечатления

Михаил Самороков про Злотников: Путь домой (Боевая фантастика)

Гораздо хуже, чем первая. Ни о чём.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Башибузук: Господин поручик (Альтернативная история)

как-то не связано с первой книгой, в третьей что ли встретяться ГГ?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Захарова: Оборотная сторона жизни (Юмористическая фантастика)

а где продолжение?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
martin-games про Теоли: Сандэр. Царь пустыни. Том II (Фэнтези: прочее)

Ну и зачем это публиковать? Кусочек книги, которую автор только начал писать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Богородников: Властелин бумажек и промокашек (СИ) (Альтернативная история)

почитал бы продолжение

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
martin-games про Губарев: Повелитель Хаоса (Героическая фантастика)

Зачем огрызки незаконченных книг публиковать?????

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Tata1109 про Алюшина: Актриса на главную роль (Детективы)

Не осилила! Сломалась на середине книги.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Ослепленные тьмой (fb2)

- Ослепленные тьмой [СИ][скопирован с ПМ черновик] (а.с. Легенды о проклятых-4) 2.36 Мб, 172с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Ульяна Соболева

Настройки текста:



ЛЕГЕНДЫ О ПРОКЛЯТЫХ 4. ОСЛЕПЛЕННЫЕ ТЬМОЙ

Ульяна Соболева


ЧЕРНОВИК! ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ! МОГУТ БЫТЬ ОШИБКИ И ОПИСКИ! Жалобы и замечания по этому поводу не принимаются.


СЛОВО ОТ АВТОРА И ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ:

Это жестокая и страшная сказка. Все вы уже ее знаете, читали первые части. Но я хочу все же вернуться к предупреждениям.

Да, здесь нет ненормативной лексики, но здесь есть жестокость самая настоящая, животная, первобытная жестокость. Под жестокостью я подразумеваю не жесть от главного героя над героиней, а насилие над слабыми как над женщинами, так и над мужчинами, кровопролитные бойни, казни, ритуалы и жертвоприношения, мистические жуткие явления и тд. Подробных описаний нет, но все же подобные сцены присутствуют и я бы обозначила их как 21+.

Жесток в целом весь мир псевдосредневековья в котором разворачиваются события. И жесток он без преувеличения. Я предупредила если что.

Еще я бы хотела предупредить, что в данном произведении нет четкой сюжетной линии двух главных героев - здесь много линий, много героев и все они связаны между собой, хотя, несомненно, линия Одейи и Рейна ведущая во всей истории. Я хочу предупредить, что есть сцены фемслэша и отношения между двумя женщинами (второстепенными героинями). Хочу предупредить, что те, кто ждут на каждой странице секс - будут разочарованы и возможно на книгу таких сцен будет всего ничего, хотя мне кажется данное произведение пропитано не только эротикой, а иногда и самой настоящей похотью как между главными героями так и между второстепенными. Но опять же те, кто ждут истории, где всю книгу герои ищут место и способ заняться сексом и только об этом и думают - идите мимо это не для вас и сексу будет мало. Чтоб потом не жаловались и не портили мне карму, как после Непрощенной ))), где некоторым особам стало мало постельных сцен.

Ну, а те кто любят мою страшную сказку - пристегивайтесь мы полетели в снега Лассара и Валласа проливать кровь вместе с Рейном и страдать вместе с Одейей. В этой книге будет еще страшнее, еще больнее даже, чем в 3.


ГЛОССАРИЙ

Велеар – Царь

Велеара – Царица

Велеария – принцесса

Велеарий – принц

Дас – господин (так же употребляется как благородная приставка к имени)

Деса – госпожа

Лион – князь, барон, граф

Лиона – княгиня, баронесса, графиня

Лиония – княжна

Лассар – государство

Валлас – государство

Тиан – город

Баладас - город

Саанан – сатана

Иллин – Бог

Скай – раб

Скайя – рабыня

Меид – воин солдат наемник

Ниада – девственница вдова

Менеаль – министр

Шеана – ведьма

Баорды – Изгнанники. Людоеды. Иноверцы.

Астрель - священнослужитель.

Мерида - наркотик.

Маалан - птичка ярко-красного цвета, поющая только на закате один раз в сутки.

Гайлар - ликан

Атхал - альфа стаи оборотней

Мадоры - маги, колдуны


АННОТАЦИЯ

Не так страшна война с людьми…как страшна война с нелюдью. Переполнилась земля кровью и болью, дала нажраться плотью злу первобытному, голодному. Мрак опустился, нет ни одного луча света, утро уже не наступит никогда. Вечная ночь. Даже враги затаились от ужаса перед неизвестностью и войны стихли. Замер род людской и убоялся иных сил.

Стонет в крепости женщина с красными волосами, отданная другому, ждет своего зверя лютого. Пусть придет и заберет ее душу с собой в вечную темноту.


Больше солнце не родится

Зло давно в аду не дремлет

Черной копотью садится

На леса и на деревни

В мертвь природу превращает

Жалости, добра не знает

Смотрит черною глазницей

Как туман на земь стелИтся

И хоронит под собою

Все что есть на ней живое…

Черный волк на крепость воет

Мечется, скулит и стонет

Не взойти уже луне

Им искать теперь друг друга

Ослепленными во тьме


ПРОЛОГ


Быстрая, как олень. Тихая, словно тень. Страх режет глубже меча. Гибкая, как змея. Тихая, как вода. Страх режет глубже меча. Сильная, как медведь. Свирепая, как росомаха. Страх режет глубже меча. Человек, который боится, уже погиб. Страх режет глубже меча. Страх режет глубже меча. Страх режет глубже меча" 


(с) Сирио Форель


Они стояли на четвереньках, пошатываясь и устремив взгляды на ритуальные огонь, постепенно разгорающийся в ледяной тьме. Тоненькие блики пламени, выскальзывали из темноты, прорезали ее паутинками, плевались мелкими искрами, летящими в сугробы, пока не заполыхали и не облизали черный воздух длинными оранжевыми языками, освещая все вокруг, освещая звероподобные лица с черными и белыми полосами от лба до подбородка, от глаз до ушей. Из-за полос не видно ртов и носов, не видно глаз.

- Мгммммммм…мгммммм…мгмммм. Овау ова. Овау Ова. – Заскандировали зверо-люди. Баорды, как называли их в лассаре и Валласе. Баорды- пожирающие человеческую плоть и пресмыкающиеся перед слугами сааананскими. За что и были избраны его рабами. Баорды, вырастившие диких псов, которые сейчас поджали хвосты и не смели подойти к огню.

Посередине пламени разогнулась черная тень, укутанная в просаленные меха, переливающиеся от бликов костра. Тень взметнула руки вверх, удерживая на них голого, розового младенца. Псы оскалились, зырычали и дернулись назад, не сводя глаз с орущего лысого комка.

- Вот он! Детеныш тьмы и света! Сам пришел в наши руки!

- Съесть..овау ова. Съесть. Овау ова.

- Голод!

- Мы голодные!

- Овау…овау послал еду!

Сивар обернулась и ее жуткие белесые глаза засветились в темноте лунным блеском.

- Это не едаааа, - растягивая слова и раскачивая ребенка над пламенем, - это нааашшш талисмаааан. Овау ова посссслал талисссман для Сивар….а Сивар принесла талисман вам.

Один из баордов приблизился к огню обнюхивая малыша.

- Это…это не человек.

- Неееет…не человек.

- Маленький Гайлааар…они унюхают его и убьют всех нас.

- Не унюхают…Сивар знает, что делать. Сивар спасет баордов когда настанет вечная ночь.

Подняла младенца еще выше.

- Он будет баордом, как и мы. Овау ова прими. Овау ова спрячь от глаз. Овау ова сохрани. Овау ова нареки.

Посмотрела на двух женщин, склонивших головы, спрятанные под платками и меховыми шапками с которых свисают тонкие крысиные хвосты. Одна из них протянула свои руки-крючья к ребенку и взяла его на руки, а вторая накалила над огнем тонкую длинную иглу, проткнула сморщенный палец Сивар, потом пятку младенца и сдавила друг с другом. Тьму пронизал громкий крик ребенка.

Позже, в норе, где под стенами в глиняных горшках чадили свечи, сделанные из медвежьего сала, смердящие так, что у человека заслизились бы глаза, Сивар расстелила на полу, покрытом шкурами свой шерстяной платок и уложила на него младенца. Она склонилась над ним так, что седые космы упали на крошечное личико и открыла висящий на груди сосуд из слюды, принесенной древними предками с паучьей горы. Капнула с ногтя ярко-фиолетовой жидкостью малышу на губы. Капля въелась под кожу и разошлась сеткой, выделяя каждый сосуд фиолетовым цветом. Тело мальчика судорожно задергалось.

- Паутина смерти. Смешение крови. Яд жахада. Всегда в тебе будет капля баордской крови и не поднимется меч твой супротив народа твоего. Если выживешь до утра.

Впервые ее голос не дребезжал и не тянул букву «с», а белесая пленка слезла с радужки обнажая ярко-голубой цвет. Сморщенная рука тронула щечки малыша, плечи и живот. Старуха вышла из норы и завалила вход досками.

- Не подходить до рассвета.

- Сколько…их осталось?

Спросила у нее одна из женщин, глядя исподлобья. Из-за черно-белого окраса ее глаза казались двумя дырами.

- Немного. Скоро настанет вечная ночь.

Повела носом, подняла руки вверх.

- Чую запах мертвечины…чую запах смерти. Она уже близко.

Баордки переглянулись и опустившись на четвереньки бросились врассыпную в сторону леса, а старая мадорка направилась к серебряному озеру, отражающему тонкую полоску месяца. Тронула клюкой воду, вызывая рябь зыбкую, заставляя ее дребезжать, а вместе с ней и месяц.

- Исчезнет Солнце и Луна…на землю ступит злая Тьма. Слышны вдали ее шаги…чу…крадется смерть из темноты.

Подняла голову и посмотрела на небо. Лицо не страшное, не облезлое, покрытое морщинами. Оно моложе и глаже, как и волосы, которые вместо белого приобретают лунный оттенок. Стояла Сивар до самого рассвета, глядя на всполохи разноцветных оттенков, глядя, как тает месяц в воде.

К норе вернулась не спеша, доски отодвинула и подкралась к младенцу, растопырив пальцы, согнувшись и принюхиваясь к воздуху. Ребенок лежал неподвижно, глядя вверх широко распахнутыми глазами. Баордка нахмурила косматые брови и резко наклонилась над малышом, его глаза тут же вспыхнули зеленым свечением, которое сменилось на желтое и сразу же на тусклое белое, ребенок протянул к мадорке руки, пытаясь схватить ее за волосы.

- Свершилось! Диерон Орео тебе имя. Волк-паук. Приемный сын Сивар.

Баордка хохотала, прыгала, приплясывыла вокруг малыша, трясла руками и пела победную песню. Затем она долго обмазывала малыша жиром, рисовала на его рукчках и ножках пентаграммы и скандировала «овоу ова тебе хвала»

- Звезда Саанана да прибудет с тобой. Сын Тьмы и Луны. Когда он найдет тебя…то не сможет причинить вред тем, кто тебя спас. А старая Сивар позаботится о тебе, и твоя первая Луна не убьет тебя…если яд жахадов не убил.


ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДАНАТ ТРЕТИЙ


Многие заявляют, что лучше умереть свободным, чем жить рабом, но это только слова. Когда доходит до дела, мало кто выбирает смерть, иначе откуда в мире столько рабов? Каждый из них в свое время выбрал не смерть, а рабство. 

(с) Джордж Р. Р. Мартин Танец с драконами. Искры над пеплом 

Сок я люблю, но не выношу, когда руки липкие, - пожаловался он, вытирая пальцы. - Руки должны быть чистыми, Санса. Что бы вы не делали, всегда заботьтесь о чистоте своих рук.

(с) Джордж Р. Р. Мартин Буря мечей


Данат Третий нервничал перед встречей с ней. Нервничал и боялся, что не выдержит ни ее взгляда, ни того, что задумал Астрель вместе с Маагаром. Он искал знания об этом ритуале давно, он рылся в манускриптах, переворачивал ворох старинных книг, но не мог найти способ обернуть вспять посвящение в ниады. Но он существовал. Ритуал проклятия Иллина и изгнания из эдема. Ритуал, который лишит ниаду силы и красоты, сделает простой смертной. И тогда Данат сможет подчинить ее себе навсегда. Маагар ему в этом поможет.

Какой прекрасный союзник, готовый предать и отца, и семью ради власти. Вот с кем надо было иметь дело с самого начала, вот с кем надо было договариваться, а не слушать Ода Первого. Ошалевшего от войн и мании величия. Великий диктатор, деспот, возжелавший покорить мир. Довольствовался бы малым и сейчас не сидел бы на одном из островов в окружении дикарей.

Маагаром можно управлять, дергать за ниточки как марионетку, заставлять делать то, что хочет Данат. Именно Маагар спас его от расправы и спрятал в монастыре, дал охрану и провизию, а теперь призвал к себе, чтобы получить покровительство Иллина.

- Ты мне нужен, Данат. Нужен, как советник и помощник. Еще немного времени и Од Первый женится, а потом у него родятся новые наследники. Но и это не все. Отец выжил из ума и хочет объединиться с варварами с юга. Заключить с ними союз, который навсегда отнимет у меня возможность править. Я должен положить этому конец!

- Объединиться с варварами? Каким образом?

Данат Третий привычно сложил руки на круглом животе, поблескивая перстнями и рассматривая комнату велиария в одном из охотничьих угодий к югу от Лассара. Стены завешаны шкурами оленей и медведей, а головы животных мрачно возвышаются под потолком, освещенные яркими факелами. Величие смерти во всей красе. Бренность этого мира, когда из живого существа сделали чучело для украшения дома и тут же говорят об Иллине и боятся его кары. Смешны и жалки сильные миры сего. На самом деле из каждого из них однажды кто-то сделает чучело на потеху.

- Отдав за их предводителя мою сестру.

Астрель резко обернулся и ни одной мысли в голове не осталось. Стоило лишь только заговорить о ней….О ней…сидящей внизу в подвале. Так близко. Так невероятно близко, что от одной мысли об этом сморщенный стручок Даната сладенько ныл и дергался. Она послана ему как соблазн. Послана в наказание за его грехи, послана, чтобы погубить его и уничтожить веру.

- У вас другие планы, мой дас?

- Да! Другие! Помоги мне собрать свое войско, Данат! Помоги убедить людей пойти за мной, и я свергну отца! Когда прийду к власти все изменится. Я многое отдам Храму. Подарю целые земли. Тебе, Данат. Ты станешь могущественным человеком.

Наконец-то он сказал это вслух, сын предатель, сын отцеубийца готов пойти на что угодно ради трона.

- Од Первый силен. Люди поклоняются ему, боятсяч и любят.

- Иллина они боятся больше, и ты можешь заставить их поверить в иное.

Да, он мог. Особенно вдали от могущественного велиара, который не призывал его к себе, а отдалил. Не звал разделить победу и не жертвовал храму награбленное красное золото. Минули те времена, когда Од Первый трясся перед Иллином, прислушивался к Верховному Астрелю и боялся высшей кары. Пора менять велиара.

- Могу заставить.

И пристально посмотрел в сияющие глаза Маагара. Красив, могуч, но, увы, глуп. Им можно управлять, как марионеткой.

- Чего ты хочешь взамен?

- Кого…

- Кого?

- Отдай мне свою сестру. Позволь срезать метку Иллина и оставить ее себе!

Маагар нахмурился, всматриваясь в лицо Астреля, чьи свиные глазки загорелись похотью и азартом.

- Разве ты не давал обет безбрачия, Астрель?

Взгляд тут же потух, словно Астрель что-то спрятал, прикрыл от чужих глаз, и выражение лица священнослужителя изменилось, став смиренным и скорбным. Складки у губ драматично опустились.

- Она заслуживает наказания за свои преступления. Я буду молиться о ее душе и ниада искупит свои грехи. Под моим присмотром. Я позабочусь о ней.

Маагар усмехнулся и почесал кончик носа.

- Мне плевать как на самом деле ты блюдешь свой обет. Главное, чтоб об этом не узнали другие и шли за тобой, как раньше.

- Пойдут. Я знаю, что сказать, чтобы пошли. И ниада понадобится для этого…но мне придется быть жестоким с ней. Только так я смогу очистить ее душу от скверны Саананской и убедить в этом очищении людей.

А перед глазами она, извивающаяся на алтаре в Храме, когда метку на ней выжигал. И воспоминания как живые. Он шептал их про себя, скрипучим голосом, въедливым и высоким. Этот голос казался ему гласом Иллина, вещающим в его утробе.


***


Я не могу избавиться от навязчивых мыслей о ниаде. О ее обнаженном теле на алтаре, о её красных волосах змеями вьющихся по блестящей поверхности металла. Я сам лично нанес на низ гладкого живота девушки священное клеймо с изображением пятилистника – символа непорочности. Ниада извивалась и стонала от боли, а я впервые в жизни испытал дичайшее сексуальное возбуждение, глядя на ее полную грудь с розовыми сосками, которая колыхалась в такт ее резким движениям от каждого прикосновения, раскаленного метала, и скрещенные длинные ноги, между которыми, я знал, меня ждут врата Саананской бездны сладкого разврата. Я произносил заклинания, ощущая, как под пальцами проносятся искры, и каждая вена в моем собственном теле вибрирует от бешеной энергии, которая проходит сквозь него. Пока вдруг металл не окрасился в красный цвет. Это я не удержался и коснулся ниады и почувствовал, как мои пальцы обожгло, словно кислотой. Это было невозможным, ведь заклинание не распространяется на астрелей Иллина. Только на простых смертных, как доказательство нарушения запрета. Но ожоги говорили об ином – к этой ниаде не могут прикасаться даже астрели. Что-то не так с красноволосой сучкой. С ней определенно что-то не так.

После окончания священного ритуала под длинной рясой на моих штанах осталось мокрое пятно. По ночам оя хлестал себя колючей проволокой и стягивал тело широким кожаным ремнем с шипами, чтобы унять отвратительные фантазии и грязные желания, которые лезли мне в голову, мне, Верховному Астрелю, могущественному и сильному, давшему обет безбрачия и испытавшему свой единственный оргазм во время самого священного обряда. В этом она виновата, проклятая ведьма, которая с тех пор искушала меня одним только видом, напоминая о падении и грехе. После этих оргазмов станет больше, как и шрамов на моей спине…Умри, проклятая или стань моей…Стань моей. Стаааань.


***

Маагар задумался. Отошел к окну, раздвинул тяжелые складки штор. Тусклый свет пробился сквозь заснеженное окно. Солнце теперь выходило все реже и небо почти всегда окутывал туман. Надвигается вечная ночь…потому что силы Саанана близки. Но Данат знает, как можно бежать от тьмы…и он желает сбежать с ней. Только вначале поставит ее на колени отнимет силы и сломает волю упрямой красноволосой сучки.

- Одейя — моя сестра. Не девка придворная, не шлюшка, не простолюдинка. Она велиария.

- Конечно…именно поэтому надо очистить ее, показать людям, что член велиарской семьи так же равен, как и любой другой, перед Иллином. Люди боятся и ненавидят ее, а вместе с ней и других детей Ода Первого. Твоя сестра понесла и родила от врага лассарского, сокрушила веру в силу семьи вашей! Очернила имя Вийяров! Как носить его теперь? Разве не стыдно?

Задумался, перебирает пальцами бархат. Что пересилит братская любовь или жадность и амбиции. Данат поставил на второе. Любовь может быть только к Иллину. Все остальное привязанности и потребности.

- Хорошо. Я отдам тебе Одейю. Но ты не посмеешь причинить ей вред. Проводи свои ритуалы, но она должна остаться живой.

- Конечно…только гуманность и вера спасут отчаявшихся грешников.


***


Данат еле сдерживал дрожь во всем теле, когда ему привели ниаду. Она не была похожа на себя. Скорее напоминала тень прежней Одейи, но это не скрывало и не прятало вызывающей красоты. Ничего, сегодня с этим будет покончено и он, тот кто наделил ее чарами, он их у нее и отберет и тогда…тогда она станет принадлежать ему. Не сможет обжечь и сопротивляться. Ооо, сколько чудесных способов изгнания Саанана он для нее придумал.

К заутренней народ собрался во дворе замка. Они съезжались отовсюду, как насекомые, сбегающиеся на сахар, как мухи, летящие на гниль.

Голод, смерти, нищета ничто. Народ хочет зрелищ. Извращений, крови, насилия, расчлененки и боли. Так было и будет всегда. На этом будет зиждется успех, будут расти горы золота, будет держаться власть. Люди готовы отказаться даже от хлеба ради зрелищ. И Данат прекрасно знал, чего хочет толпа. Чего хотят эти ханжи, которые выстраиваются в очередь в Храм, молятся, целуют ему руки, а сами…сами готовы трястись от злобы, похоти и жажды крови. Как сейчас.

Зудят, кишат на площади, скандируют:

- Лишить шеану силы, наказать шлюху валассарскую. Вздернуть на кол. Пусть ее сам Саанан имеет!

А она сидит на скамье и даже не смотрит на него. Одета в робу черную, мешковатую. Ноги босые и пальчики на них крошечные, ровные. О, как бы он молился этим пальчикам, как бы исступленно лизал их своим языком. Сам не заметил, как запыхтел, как покрылось пятнами и без того красное лицо.

- Вот и свиделись, ниада.

Молчит, гордо вздернув подбородок. Смотрит в никуда. Упрямая сучка. Ничего сегодня он ее сломает.

- Сегодня я лишу тебя, змея, твоего ядовитого жала. Станешь обыкновенной бабой, а потом постриг и вечное заточение в моем Храме. Отдал мне тебя Маагар, брат твой. Никому ты не нужна. Никому, кроме меня.

Приблизился к ней, влекомый неведомой силой. Волосы шеаны горят алым пламенем в слабых бликах солнца. И у него пальцы чешутся, так хочется впиться в волосы эти, сдавить, дернуть за них, причинить ей боль. За то, что сам горит в пекле, за то, что погрузила его в ад и нет этому избавления.

- Нужна, - губы тихо шевелятся, - нужна, лжешь, Данат. Лжешь, как и всегда…Твое жало опаснее моего. Жалит ядом лицемерия. Знаешь, что нужна и боишься…боишься, что он придет за мной. А он придет.

- Если жив…а у меня другие сведения. Нет твоего гайлара проклятого больше. Никто тебя не спасет!

-Есть он… и это тоже ложь!

И с презрением глазами своими бирюзовыми прямо ему в душу заглянула, содрогнуться заставила. Отступил на шаг назад.

- Сегодня расплата твоя придет…но я мог бы тебя спасти. Мог бы. В последний раз предлагаю свое покровительство. В моей власти спрятать тебя от людей, от всего мира и защитить. В золоте искупать, в роскоши. Ни в чем отказа не узнаешь. Ни в еде, ни в нарядах, ни в камнях драгоценных. Любой каприз исполню. На блюдце принесу. Все, что захочешь. Любое желание.

Соблазнительно на него посмотрела и облизала коралловые губы.

- Все что захочу?

- Все…абсолютно все.

- Иди к Маагару, - выдохнула, подавшись вперед, - попроси принять тебя.

- Что просить у него для тебя? Он отдаст…клянусь отдаст!

А самого шатает от ее близости и запаха, от того, как смотрит, как приоткрыла рот, как кожа ее белая перламутром отливает.

- Меч попроси. Острый, наточенный лучшим кузнецом Лассара, с каменьями драгоценными на рукояти. Фамильный меч.

- Зачем тебе меч, женщина?

К ней наклоняется, не может устоять, пьяный от запаха, от красоты этой саананской.

- Воткни его в свое жирное брюхо и выпотроши свои кишки! – и плюнула ему в лицо.

Слюна на просто обожгла, а проела дыру до мяса, заставив Даната взвыть, упасть на спину, закрываясь обеими руками.

- Тварь! Проклятая шеана! Сгною! Все равно моей будешь! Я тебя каждый день на алтаре буду живьем поджаривать!

- Если сможешь прикоснуться!

И продолжает хохотать, как безумная.

- Смогу. Лишу тебя сил твоих. Ритуал знаю, поняла?

- Нет такого ритуала…и не было никогда!

- Ошибаешься…Я этот ритуал получил от самой мадоры баордской. Старой Сивар. Специально для тебя зелье передала с пламенным приветом от нее. – От воспоминаний о встрече с мерзкой старухой, содрогнулся всем телом. И голос ее скрипучий в голове зазвучал:

- Принессссс?

- Принес.

Отдал мадорке прядь красных волос.

- А кровь ее принесссс?

- Принес!

- От меня привет ниаде передашшшшшь

Маленький флакон вложил в сморщенную ладонь.

- Молодец. Жди. К тебе выйдут. И держись подальше от чащи. Баордов я еще могу контролировать, а псов наших нет. А они всегда голодные.

Когда шел вместе с двумя астранами к кромке леса, послышалось, как вдалеке в баордском лагере младенец плачет. К нему вышла одна из зверо-женщин. Выползла на четвереньках, не похожая на человека совсем, укутанная в черные меха, застала Даната тут же осенить себе звездами и протянула флакон и бумагу, свернутую в трубочку. Он забрал и дернулся, когда паучиха на него голодным взглядом зыркнула.


***

Шатаясь, выбрался из кельи Одейи, в зеркало на себя посмотрел и застонал – на щеке волдырь лопнул, и сукровица течет. Обожгла, тварь. Навеки шрам останется. И все остальные поймут, что прикасался к ней. Губы поджал, оглядываясь по сторонам. Факел схватил и опалил часть головы, загорелась тиара и волосы, он тут же в чан с водой голову окунул и завопил не своим голосом.

- Кто факел не закрепил на стене?


Чуть позже равнодушно смотрел как одного из стражников лицом в угли тыкают за то, что факелы развесил ненадежно и мог пожар в замке устроить.

Ничего, ради служителя самого Иллина можно и без лица остаться, а то и умереть. Под ужасающие вопли несчастного, Данат Третий вышел к толпе и с наслаждением посмотрел на алтарь. Сегодня все свершится. Не станет ниады, вернется обычная женщина. Все закончится.

Ее вывели под руки, одетую в одну лишь накидку, растрепанную, босую. Она в толпу смотрит и руки маленькие в кулаки сжимает.

- Кому верите? Кому? Он же вас…он вас Тьме отдаст лишь бы шкуру свою спасти. Думаете почему выжил?

- Закрыть рот лживой шеане. Уста ее говорят речи саананские, непотребные для уха честных прихожан Храма Астры.

Одейе завязали рот веревкой, которая впилась в нежные щеки. Данат раздул ноздри и поджал губы, наслаждаясь этой картиной, а когда с нее содрали одежду он закрыл глаза, стараясь успокоиться. Не смотреть на тело ее проклятое. Не смотреть, не дышать им.

Вокруг распятой женщины ходили астрели с кадилами, чадили святым ароматом, освещали связанное тело ниады, окропляли водой с ледяной реки, посыпали пеплом с Паучьей горы, лили ей в открытый рот зелье из флакона. Черная вязкая жидкость стекала по подбородку шеаны и тут же впитывалась ей в кожу. Палач точил нож и этот скрип отдавался возбуждением в чреслах Даната. Представил себе, как наклонится к паху ниады и будет срезать клеймо, глядя на розовые складки вожделенной плоти, и от одной мысли об этом трясти начало.

- Давай, моли о пощаде… я еще могу передумать. Ну же…еще не поздно.

- Гореть тебе в пекле саананском, - процедила сквозь зубы.

И перед глазами та сцена…

***


Астрель наблюдал за ней из-за дырки в стене. Маленькое отверстие, которое для него прорезал один из подмастерьев, чтобы наблюдать за ниадой в любое время суток. И он приходил сюда почти каждую ночь. Перед тем, как она отходила ко сну. Смотрел, как стягивает с себя одеяния, как моется в ванной, слышал, как рыдает в подушку или шлет проклятия Иллину.

Смотрел и дергал себя за член, пока не кончал в потную ладонь, закусив кулак и сотрясаясь всем жирным телом от оргазма. А потом стегал себя кнутом по спине и истово замаливал всю ту грязь, что совершал снова и снова.

Но в эту ночь…в эту ночь астрель испытал суеверный ужас. Впервые за всю свою жизнь он покрылся холодным потом, видя, как ниада извивается на постели, раздвинув ноги и обнимая руками кого-то невидимого, но огромного…кого-то, кто вдирался в ее тело и заставлял кричать от наслаждения.

Именно тогда Данат понял – она ведьма. Ниада продала свою душу Саанану, и от нее нужно избавиться. Иначе сам Данат будет проклят Иллином за то, что приютил в Храме саананское отродье. Вместе с приплодом. Как только Маагар выполнит свою часть сделки, Данат сожжет ниаду на площади. Так будет правильно. Он должен вернуть себе святость, иначе гореть ему на самому на вечном костре.

***

Он специально заставил убрать веревку изо рта, чтобы слышали все как кричит ниада, лишаясь клейма. Чтобы начала просить и молить его о пощаде.

Верховный Астрель срезал клеймо с особым садизмом, не жалея, уродуя нежное бедро, сдирая кожу. А она…шеана не кричала. Проклятая сука кусала губы до крови и не издала ни звука.

Толпа орала, рукоплескала, топала ногами, вопила и хохотала.

- Ну вот и все…шеана, кончилась твоя власть…моей теперь будешь.

Не шевелится, лежит с закрытыми глазами, бледная как полотно, руки расслаблены, ноги тоже. Кажется, не дышит. Наклонился, чтобы проверить и от дикой боли хотел заорать, но не смог.

Пальцы ниады впились ему в грудь. Одной рукой она держала его за затылок, а второй прожигала ему сердце.

- Никто…слышишь, никто не может лишить меня метки…не Иллина я. Не он мой господин. Я принадлежу Рейну Дас Даалу. И никто, кроме него, не может лишить меня сил. А ты…ты встретил свою смерть.

С неба обрушился снегопад, а из прожжённой грудной клетки Даната хлестала кровь, заливая алтарь. Ниада не отпускала его, держала мертвой хваткой, пока пальцы не сдавили сердце и не сожгли и его тоже.

Астрель пылал, лежа на ней и никто не смел подойти, чтобы спасти его. Доносился вой ветра и смех обезумевшей ниады.

Тучи закрывали небо, лучи солнца стремительно таяли во мраке.

- Шеана…навлекла тьму. Сожгите ее. Сожгитеееее! Она…она убила Векрховного Астреля! О, Иллин, спасиии нас!

- Бежииим! Тьма идет!

Когда люди Маагара стянули полуобугленное тело Даната и сбросили его на землю, хватая извивающуюся женщину за руки и за ноги, накрывая одеялом и вытаскивая из толпы, которая шарахалась в разные стороны и осеняла себя звездами, священнослужитель все еще полыхал и дымился.

Это был последний солнечный день…Больше утро не настало.

Освещая путь факелами войско Маагара направилось на юг. Ниаду везли в клетке, скованную по рукам и ногам. Людей в замке больше не осталось. Они бежали с проклятого места. Только тело Даната валялось на площади возле алтаря.

В деревне хозяйничали только мародеры. Один из них, озираясь по сторонам, подкрался к телу Верховного Астреля, потянулся, чтобы снять с толстых пальцев кольцо. Он не видел, как расползся по земле туман, как окутал клубами алтарь, подбираясь к мертвецу, забираясь к нему под одежду, под тиару. Мародер сдирал кольцо, даже пылся отрезать палец, и так увлекся своим делом, что не увидел, как распахнулись глаза астреля с черными ямами вместо радужек, а из посиневшего рта взвилась струйка черного дымка и рот широко распахнулся, открывая внутри себя темную бездну.


ГЛАВА ВТОРАЯ. ОДЕЙЯ


«Лети, маалан, лети, маленькая,

Высоко лети, прямо к солнцу!

Лети, маалан, лети, аленькая,

Высоко лети, выпорхни из оконца.

К свободе лети, песню пой

О закате кровавом и о ночи,

О цветах, о грозе весной.

Громко пой, что есть мочи.

Солнце прячется за карниз,

Плачет небо дождем…

Не успела.

Маалан камнем падает вниз

Маалан к солнцу не долетела».


Внизу камни острые и вода замерзшая. Вот я и в Тиане. В заточении. Там, куда так хотела, куда так стремилась…В проклятом Тиане. Одна. Заперта в келье. На окнах решетки, на дверях замки железные. Ем с деревянной миски руками. Ни ножа, ни булавки, ни веревки, ни шнурка. Чтоб не могла лишить Людоеда возможности продать меня подороже, как только подвернется возможность. И нет у людоеда имени… и никогда не будет. Но когда-то я называла его братом Маагаром. Когда-то он был человеком…а может и не был вовсе.

От тоски голос пропал, от боли тело онемело, без слез глаза высохли. Только пальцы, израненные зазубренной железкой, трут и трут на окне решетку, трут и трут. Днями, месяцами, годами…..Когда удастся сломать – взлетит маалан в небо. Навсегда свободной будет. Улетит к своему гайлару. Он ведь ждет ее там…на небе или куда уходят все, кого она потеряла.

***


Ранее…


Отряд остановился на ночлег в деревне, опустевшей после набега валлассаров и отбитой несколько дней назад обратно. Улицы усеяны трупами людей, лошадей и даже собак. Дымятся некоторые дома. Мне слышен женский вой скорби, несравнимый ни с чем вой ужаса и боли знакомый лично до адской пены в крови, которая каждый раз превращается в кислоту, когда я вспоминаю как сама выла по своему сыну…Мне швырнули шкуру и кусок хлеба. И на том спасибо. Укуталась в вонючий мех. Посасывая корку и прикрывая глаза. Посреди уныния и смерти мне было сейчас хорошо. Я все еще смаковала смерть Даната. Моя одежда пропиталась его кровью, мои волосы пахли его агонией, а мои руки помнили трепыхания его гнилого сердца. И нет ничего слаще этих воспоминаний.

Даже истерические вопли Маагара, его пощечины и обещания удавить меня на месте, не могли унять моего счастливого смеха.

- Сука! Ты что сделала? Как ты смела? Тыыыыы! Ты приговор подписала себе! Приговор! И….нам всем! Это Данат!

- Дааааа! Это Данат! Будь это не Данат я бы перегрызла себе вены!

- Идиотка! Шею бы свернуть тебе прямо здесь!

- Сверни. Нет ничего слаще смерти. Теперь я точно знаю. Слаще и желаннее.

- Нет…никакой смерти не будет. Пригодишься еще. Дорогой и нужный товар. Найду кому предложить. Даже такую…позорище семьи Вийяров. Лучше бы сдохла сама в Валласе.

Да, лучше бы сдохла. Прав он. В этом точно прав.

- Аааа ты, ты брось меня. Оставь на дороге и иди дальше, - с надеждой заглядывая в глаза брата, - брось, Мааги, брось меня. Слышишь? Оставь ему…он накажет. Заклинаю. Иллином молю, пожалуйста, брось. Оставь! Зачем я тебе. Испорченая, опозоренная, непрощенная. Отцу скажешь сбежала…Ну же, Мааги, вспомни, как раньше с Анисом…вспомни, как играли вместе, как обещали защищать меня.

Оттолкнул сильно, небрежно, как паршивое вонючее насекомое.

- Чтоб трахалась с уродом своим? Чтоб еще выродков нарожала? Никогда ты ему не достанешься! Ясно тебе?

И плюнул мне под ноги.

- Отец решит, что делать с тобой. Не сестра ты мне больше.

Но тогда еще он был мне братом. О, Иллин, оказывается тогда я еще была счастлива, если так можно сказать.

Ночь стала черной, без единой звезды. Как будто непроглядная тьма полностью скрыла любой проблеск света. Но все знали, что это клочья тумана застилали небо. Только одна надежда что скоро луна проявится и немного рассеет мрак.

Я прикрыла глаза, пытаясь немного поспать. Столько дней в дороге и без отдыха. Кажется, что мои веки пересыпаны песком, а горло солью разъело. Голод уже давно не ощущается, только иногда желудок сводит. Не знаю уснула я или нет, от холода глаза распахнулись, и я дернулась в ужасе, отпрянув к задней стороне клетки

В темноте раздалось мерзкое шипение, и я вскинула голову. Со стороны шатра Маагара двигалось что-то черное, чернее самой темноты. Оно приближалось ко мне какими-то рывками. То исчезая, то появляясь. Пока не материализовалось передо мной. Клубья черного тумана скользили внизу бурлили, пузырились, как будто что-то гигантское копошилось под телегой. Тонкие струйки обвивались вокруг прутьев, расползались по полу. Они приближались ко мне, и я не могла пошевелиться от ужаса, не могла вымолвить ни слова. Только смотрела застывавшим взглядом на роящихся прозрачных змей, которые с шипением лезли по полу к моим поджатым ногам. Еще немного и обовьют их ледяным кольцом. От ужаса хотелось заорать, но мое тело мне не подчинялось – напротив меня стоял Данат. Его глаза светились белыми бельмами он шевелил пальцами, как клешнями. Его сутана шевелилась и клубилась, срастаясь с туманом, будто сотканная из него. Дернулась всем телом, ощутила, как холодная веревка обвила мою шею, как стянуло руки. И вдруг спину обдало жаром, темнота рассеялась зеленоватым свечением, словно за моей спиной кто-то светил факелом. И этот свет расползался по деревянным доскам, отпугивая, отталкивая черные клубы тумана, а потом окружил меня странным кольцом в виде….виде морды волка. Нечто…так похожее на Верховного астреля, зашипело, его рот широко раскрылся и словно поглотил во тьму его самого. Постепенно туман развеялся и я, тяжело дыша, смотрела перед собой…на то как медленно исчезает зеленоватое свечение с пола. Но мое тело по-прежнему теплое и мне не нужна накидка.

Утром, когда снова открыла веки…так и не поняла видели ли я этот кошмар во сне, или на самом деле. Но холодно мне больше не было. Ни разу.


Отряд въехал в Лассар, а у меня ощущение, что не дом это мне больше. Не мой здесь народ и земля не моя. Враждебное все, чужое. Люди с ненавистью смотрят и глаза их наполнены страхом и злостью.

Страх самое сильное оружие, страх заставляет убивать и превращаться в животных. Это было первое утро без солнечного света. Небо посветлело лишь на несколько тонов и окрасилось в фиолетово-пурпурное марево, затянутое серыми туманными облаками, сквозь которые пробивался этот мрачный цвет, из-за которого все светлое с души исчезало, словно и внутри больше никогда не взойдет солнце.

Меня ждала встреча с отцом…и приговор, который вынесет мне он. Надеялась ли я, желала ли отцовского прощения или милости? Скорее нет, чем да. Скорее я желала другого- вырваться из лап своей семьи и бежать…отдать себя на иной суд. Пусть не они меня наказывают.

- Из-за нее день не настанет!

- Из-за нее тьма пришла.

- Ниада-отступница погубила всех.

- Смерть крадется за ней следом.

Где бы не появилась всегда только это. Крики ненависти. И желание моей смерти….

И я словно вижу саму себя на костре каждую ночь. Мне снятся кошмары.

***


Люди швыряли в нас лед и комья снега с грязью. Те, кто постарше посылали нам проклятия, а подростки норовили попасть камнями в головы, в лица и, если им это удавалось, триумфально выли и вопили. Толпа восторженно скандировала имя самозванца и вопила на двух языках, озверевшая от запаха крови, предвкушая зрелища и праздник.

Кто-то содрал с моей головы платок, и на секунду голоса стихли, а потом началась вакханалия, какое-то дикое безумие. Все эти люди рванули ко мне, пытаясь пробиться сквозь ряды воинов в черном.

- Да это же дочь Ода! Шеана! Проклятая шеана! Чтоб ты сдохла шлюха лассарская!

- Дочь Ода у нас в плену! Она хочет последовать за своим братом! Она хочет, чтоб ее подвесили на крючья и сожгли живьем!

-Сжечь! В костер её! Разорвать на части шеану! Сжечь!

Лица их исказились ненавистью. Я никогда не видела такой отчаянной злобы и презрения. Они жаждали моей крови и смерти. Если бы могли прорваться чере плотно стоявших меидов, они бы разодрали меня на части, невзирая на опасность обжечься. Они плевались и поднимали три пальца в воздух. Позже я узнаю, что это означает на их языке проклятие. Они проклинали меня. И я с горечью поняла, что, когда убили моего брата, все эти люди радовались его смерти. Его не приняли в Валласе. Все письма, что он писал мне отсюда, были ложью. Не было никаких венков из алой шаарин, не было песнопений у костров и хлеба с солью. Они все жаждали его смерти. Нет! Отец не объединил два королевства, он всего лишь загнал стихию в недра страха и сковал оковами рабства, и сейчас она вырвалась на свободу, грозясь поглотить под собой нас всех.

- Отдайте её нам! Лассарскую шлюху нам


И тут же все смешивается и уже вместо лиц валлассарских я вижу лица своих соотечественников, братьев и сестер

- Тепло и ласку тебе даст дома твоя жена. Пошел вон с дороги!

Они окружили меня и толкали в плечо то к одному, то к другому. Я пыталась успокоиться, пыталась думать, что сказать им, а вместо этого внутри поднималась волна бешеной ярости, она зарождалась где-то в районе позвоночника и огненными ответвлениями растекалась по телу. Один из мужиков дернул на мне накидку.

- Ты ба! Да она брюхатая.

- Ну и что? Какая разница? Ты ж не младенца трахать собрался, а ее. Неужто свою бабу брюхатой не трахал? Смотри красотка какая. Сочная, мягкая. Не знал бы, что талладаская торговка, мог бы решить, что сама велиара. Кожа белая какая и зубы ровные, а пахнет, - он потянул носом возле моих волос, а потом толкнул меня в снег, и в этот момент я сдернула перчатку, схватив его за руку. От дикой боли его глаза округлились, и лишь потом он заорал. Никто не понял отчего, а мужик сунул руку в снег с воплем:

- Сука! Она меня обожгла. Руками! Это ведьма, братцы! О, Иллин! На ней одежда горит, а она не чувствует! Ведьма! Ведьма!

Я медленно поднялась со снега и посмотрела на подол юбки, как та занялась пламенем вместе с манжетами. Сбросила с себя накидку в снег.

- Эй! Люди! Выходите! Среди нас шеана! Вот почему мы голодаем! Выходите все!

И тогда я побежала, придерживая живот руками. Вот и все. Это кончилось слишком быстро. Мой покой в Жанаре подошел к концу. Нужно убираться отсюда.

Я оглядывалась назад и видела, как толпа становится все больше, они бегут следом с криками и улюлюканьем. Как и полгода назад, когда я только приехала в Жанар. Нужно успеть предупредить Герту. Нужно успеть убежать.

Заслышав шум, люди выходили из домов, а завидев меня, бегущую от толпы, сначала впадали в ступор и лишь потом, заслышав выкрики людей о том, чтобы держали ведьму, бросались следом за мной. Бежать было все тяжелее, я спотыкалась и падала, снова вставала. Косынка слезла с головы и по лицу стекала краска. Когда я упала в очередной раз, меня схватили за ноги и потащили.

- Разводите костер. Сожжем её прямо сейчас, и тогда Иллин пощадит нас и даст нам хлеб.

- За что девку травите? – крикнул кто-то.

- Шеана она! Обжигает прикосновением! Мне всю кисть сожгла. Не веришь – тронь проклятую.

Самые смелые подходили, чтобы коснуться моих рук или лица, и с воплем отнимали руки, осеняя себя звездами и пятясь назад.

- И правда, шеана.

- Не шеана, а ниада, - послышался чей-то голос, и толпа стихла.

Задыхаясь, я подняла голову, чтобы посмотреть на того, кто вышел к этим обезумевшим фанатикам. Астран. В черном одеянии с непокрытой головой. Ветер развевал его белые волосы, а уже разожженный костер бросал блики на молодое и очень красивое лицо.

- Она не шеана. Эта женщина принадлежит самому Иллину и, видимо, ехала в Храм. Вы посмели тронуть священную и неприкосновенную ниаду, предназначенную самому Всевышнему!

- Она брюхата, твоя ниада! Разве ниады не должны быть девственницами?!

- Да! Она брюхатая! Блудница! Закидать камнями!

- Никто не вправе вершить самосуд. Приговор выносит сам Верховный астрель.

- Она все время пряталась среди нас! Поэтому мы голодаем и умирают наши дети. В ее чреве сам Саанан. Надо вырезать его оттуда и сжечь вместе с ней!

- Твои речи близки к Саанану, несчастный! Как смеешь ты решать, кому жить, а кому умирать? Хочешь, чтоб тебя настигла кара? Чтобы следующей была твоя семья? Всем назад! Никто не посмеет тронуть священную ниаду. Кто знает, что она прячет в своем чреве. А вдруг это младенец самого Иллина?

И при слове младенец я просыпалась в холодном поту и со слезами на глазах.


***


Да, крадется. Внутри меня живет эта смерть. Ничего живого не осталось. Маагар прогарцевал мимо на своем коне. Далекий, чужой в железном шлеме и развевающемся плаще. Не взглянул даже. И к саанану его предателя проклятого. Это он меня Данату отдал. Скорее продал…только что тот взамен пообещал? Чего захотел старший Вийяр? Единственный оставшийся в живых сын Ода Первого?

Я не хотела верить…гнала от себя мысли. Те самые, после которых вера в людей, в любовь, в Иллина должна была навсегда сгореть внутри в пепел. Так не могло быть. Это жутко, неправильно, не по-людски. Я ведь ошибаюсь, да? О, Иллин, если ты есть, помоги вернуть веру, помоги выдержать испытания. Пусть я ошибаюсь, пусть страшные мысли в моей голове окажутся просто страхом.

Меня не ввезли в замок, отряд с клеткой направился в сторону монастыря. Клетку накрыли покрывалом и окольными путями последовали в обитель Скорби. Сюда приходили молиться о душах усопших, здесь проводились поминальные вечера и здесь отпевали покойников. Когда мне помогли выйти из клетки и я ступила босой ногой в снег все тело пронизало холодом…Вокруг могильные плиты и памятники, а впереди купол с колоколами и пятиконечная звезда подпирает темное и страшное небо.

После смерти моего мальчика меня уже было трудно напугать. Да и что можно отнять у несчастной матери, у изгнанной дочери, преданной сестры и отверженной любовницы? Жизнь? Я ею больше не дорожила … а душа? У меня ее больше нет. Она похоронена под обломками вместе с останками моего мальчика. Его отец разрушил это место памяти до основания.


***

Колокол зазвенел так, что я из рук железку выронила, палец порезала. А потом к решетке лицом прижалась, всматриваясь в полумрак, который начали рассеивать многочисленные факелы. Кто-то въезжал в Тиан. С грохотом опустился мост, копейщики высыпались, как белый горох, из казарм и заполонили двор.

- Велиар приехал!

- Великому Велиару Лассара дорогу!

- Открыть ворота!

Я сжала окровавленными пальцами железку и со стоном посмотрела на почти перепиленный прут на окне.

Во двор Тианского замка въехал отряд со знаменами дома Вийяров, но теперь на полотне красовалась змея с высунутым жалом.

А у меня перед глазами цветущий Тиан, праздничные флажки, музыканты на улицах и в эти самые ворота въезжает отец и мои трое братьев. Анис впереди всех, несется, что есть мочи, подгоняет коня. Ко мне спешит…

- Да здравствует Велиар!

Правитель восседал на белоснежном коне, белый плащ развевался на ветру. Он все еще был в шлеме и мягкие перья, украшавшие верх железного убора, трепетали от резких порывов.

Велиар снял шлем правой рукой и золотистые волосы рассыпались у него по плечам. Он сжимал в кулаке несколько веревок на концах которых телепались человеческие головы. Как ужасающий букет.

- Стадо баордов повержено! – крикнул он и швырнул головы в визжащую от восторга толпу. – Мост разрушен. Ни один голодный вонючий валлассар не проберется к нам.

- Маагар дас Вийяр! Наш правитель и избавитель!

- Людоед…проклятый, - прошептала и быстро спрятала железку под ножку кровати, задернула штору и села на стул, натянув капюшон накидки на лицо и сложим руки так, чтоб порезанный палец было не видно. Какого саанана приехал? Когда я была так близка к заветной цели. Пусть убирается, тварь.

Дверь моей кельи загромыхала, и я увидела своих надзирателей и управляющую Тианом – Белинду десу Антрес. Очередную любовницу Маагара.

- Велиар желает видеть вас, моя деса.

Я на нее е смотрела и не произнесла ни слова. Как и в предыдущие пять лет заточения.

- Переоденьте десу и приготовьте к аудиенции с велиаром.

Скомандовала она служанкам и вышла, оставив приторный шлейф парфюма в воздухе.


***

Короны творят странные вещи с головами, на которые надеты. 

(с) Джордж Мартин «Пир стервятников»


Он изменился за эти годы. Проклятый отцеубийца, душегуб, подлая тварь, которая притворялась тихоней, а на самом деле оказалась чудовищем. Трусливым чудовищем…мерзким, отвратительным подонком. Даже если бы он был последним человеком на земле я бы не заговорила с ним. Мой голос принадлежит моему любимому и моему сыну, а если их нет, то и голоса больше нет. Могла бы – отрезала бы и волосы, чтобы развеять по всей земле, чтобы застилали ее ковром кровавым, чтоб каждый сантиметр напоминал о моей потере. Как и мне…моя лысая голова без волос. Но не дали. Ни ножниц, ни ножа, ни стекла. Каждый день расчесывали, плели в косы и укладывали на голове в виде ручек амфоры, покрывали голову тонким покрывалом.

Проклятый Маагар. Как не сдох в дороге, как снега не схоронили тебя, как не сожрали тебя дикие звери. Какое зло бережёт твою душу, проданную Саанану за полмонеты золотых. Его волосы посветлели из-за седины, которая пробивалась сквозь золото кудрей, кожа задубела и красивое лицо, доставшееся от нашего отца, теперь скорее отвращало, чем притягивало. Напоминало о том, что он убил того, кто называл его «сыном» неизвестно только откуда у этого трусливого ублюдка взялись яйца это совершить…Но подлость не блещет храбростью. Подлость зла, труслива и убога. Подлость младшая сестра смерти. Ее верная лизоблюдка. Ползет на четвереньках следом и лижет следы от костлявых ступней, трется о рваные черные лохмотья савана, готовая в любой момент вцепиться гнилыми клыками кому-то в спину.

- Поклонись своему велиару, сестра!

Скомандовал уверенным, зычным голосом, полным пафоса и самолюбования. Научился за эти годы. Возомнил себя правителем. Люди сочиняют о нем оды, поют ему песни, потому что не знают то, что знаю и видела я. Не знают о том, что он убил…убил Ода Первого. Подло, низко, вонзил ему нож в спину у меня на глазах. Как бы я не ненавидела своего отца…но он был нашим отцом.

Гордо вздернула подбородок и плюнула ему под ноги. Тяжелая рука в железной перчатке ударила меня по лицу с такой силой, что я отлетела к окну, прижимая ладонь к кровоточащей губе и с ненавистью глядя на своего врага.

- Вот так лучше. Твое место на коленях. На полу. У моих ног. Ты должна молиться мне и благодарить за то, что я подарил тебе жизнь, помиловал тебя!

Прошелся по моей келье распахнул настежь окно, раздвинул шторы. Можно подумать от этого станет светлее. Солнце больше не светит. Мы в вечной тьме и днем и ночью. Все давно забыли, что такое дневной свет.

- Сегодня твое заточение будет окончено. Отправишься на юг. К своему жениху. Абу Махад Дагар станет твоим мужем через одну луну.

Медленно поднялась с колен и отрицательно качнула головой.

- Плевать. Станешь женой и раздвинешь свои ноги, чтобы в твоем брюхе появился сын от него. Родишь наследника и можешь возвращаться в Тиан. Скулить дальше о своем сдохшем псе! Никто не помешает и не тронет тебя. Но вначале сделаешь то, что я говорю. Я обещал. Взамен пять островов с шахтами красного золота будут принадлежать Лассару. Я найду путь к Паучьей горе. И ни одной нечисти в округе не останется. Я свергну даже Абу…Помоги мне, сестра и вместе мы будем править этим миром!

Потому что самая страшная нечисть – это ты сам. Никогда нам не править вместе. Как только я смогу – я лично перегрызу тебе глотку зубами.

- А будешь мне перечить…

Порылся в кармане и достал черную прядь волос, швырнул мне.

- Узнаешь? Это патлы твоей шеаны-подружки. Моран кажется. Ты знаешь, что я с ней сделаю? Ее будут трахать во все дырки. В уши, в нос, в маленький зад, в глотку. Вся голодная свора моих солдат вздрючат твою маленькую, черную рабыньку. А потом… потом я начну отрезать от нее по кусочку и присылать тебе, например, в супе, в каше, в киселе. Тебя свяжут и заставят глотать ее мясо!

По мере того, как он говорил меня тошнило, меня заволакивало черной ненавистью и тошнотой. Этот ублюдок не мог быть моим братом, не мог носить одну и ту же фамилию с Анисом …не мог родиться от моей матери. Посмотрела в глаза Маагара, а они стали полностью белыми, радужка как будто выцвела, сверкнула огнем и изо рта вытекла тонкая струйка дыма, поползла по щеке как паутина. Он шагнул ко мне, но тут же остановился… а я ощутила жжение за спиной. Глаза Маагара погасли и у меня осталось ощущение, что мне показалось. Я слишком измучана, слишком голодна и схожу с ума от отчаяния.

- И хватит молчать, Саанан тебя раздери, хватит, мать твою молчать! Иначе тебе и в самом деле отрежут язык.

Я снова плюнула перед собой, но он уже не решился меня ударить.

- Собирайся. Мы выезжаем сегодня ночью. Тебя вымоют, накормят и переоденут. Ты больше не узница Тиана. Ты снова моя любимая сестра. Моя маленькая Одейя.

Он улыбнулся омерзительно, гадко. И мне на какие-то доли секунд начало казаться, что это не он. Точнее он, да, но внутри него есть что-то еще…что-то нечеловеческое и жуткое, что-то, что им управляет. Или это я просто не хочу верить…Мне страшно каждый раз, когда я вспоминаю широко распахнутый уцелевший глаз отца, как он оседает на пол с ножом между лопаток. Он не верит, что это сделал его сын…смотрит то на меня, то на Маагара, который фальшиво плачет и причитает:

- Я не мог иначе…не мог. Или ты …или я. Я выбрал. Ты свое уже отжил. С тебя хватит. Теперь моя очередь. Прости, отец. Прости меня. Так надо…ты бы сделал так же.

Потом посмотрел на меня и скривился. Слезы катятся по щекам, он испачкан в крови Ода Первого, его руки дрожат, а рот кривится в рыдании.

- Ты будешь молчать. Поняла? Ты. Будешь. Молчать! Ни слова не скажешь! Иначе я выжгу весь Валлас! Всех вонючих варваров. Сниму с них кожу и буду жарить на вертеле на площади!

И я замолчала. Навсегда. Никто больше не достоин слышать мой голос. Даже я сама. Если земля способна носить такую тварь на себе, то мне больше нечего сказать. Ни одна молитва не сотрет память, ни один псалом не замолит того, что я знаю.

Протянула руку и тряхнула прядью волос перед лицом брата. Молитвенно сложила руки.

- Верну ее тебе, когда приедем в Рампал на помолвку. Но одно неверное движение и ты пожалеешь о любой своей выходке.

В эту секунду в келью вошел без стука гонец, упал на колени прижался губами к плащу Маагара.

- Что такое?

- О, мой Велиар, валласары…прорвались через плотину с севера.

- Ложь! Валласаров больше нет! Осталась лишь горстка нищих оборванцев!

Гонец поставил на пол сундук и откинул крышку. Я отшатнулась назад, увидев его содержимое, а Маагар грязно выругался. В сундуке лежала голова одного из его полководцев с вырезанной мордой волка на синем лице. Кровавый рисунок с вздувшимися краями расползся по лбу и щеке мертвеца.

- Бред! Их предводитель мертв! Я лично видел, как он потонул в ледяной реке, а на утро ее затянуло льдом! Я оцепил это озеро и смотрел как валласарские псы тонут! Это подделка, враг хочет нас дезинформировать. Никакой паники. Пошли к плотине людей – пусть проверят, возьмут с собой рабов и залатают дыры. Валласаров, если найдете живых, четвертовать и куски развесить на дороге.

Прижалась лбом к стене, чтобы не слышать…заткнула уши пальцами. Не могу. Только не опять по развороченным ранам, только не опять разворошить горящий пепел и рассыпать там, где больше нет сердца и души. Сама не знаю как до сих пор жива…Но значит еще не время умирать, значит у Иллина на меня свои планы. И я знаю какие – убить Маагара!

Маагара, коорый заставил Рейна встать на колени…Маагара, который предавал меня с самого детства.


***

- Уходите! Ловушка это! Маагар все подстроил! – шепчу, а он смотрит и щеки мои, лоб, шею ладонями огромными гладит. Все лицо, как от боли, исказилось, и дышит сквозь зубы рвано, быстро-быстро, словно задыхается. Ссадину потрогал у моего глаза, разбитую переносицу и к себе опять прижал, зарываясь лицом в мои волосы.

- Красивая…моя мааалан, какая же ты красивая, даже глаза изголодались по тебе. Пальцы изголодались. Не дышал без запаха твоего проклятого. Слышишь, ведьма? Убивать тебя шел…и не могуууу, маалан, не могуууу.

- Ловуушкаа, - стону я, - уходииии! Они убьют вас! Маагар убьет! Беги, Рейн!

Сбоку раздался сдавленный стон, и стрелы сверху градом посыпались. Рейн со мной вместе кубарем к деревьям и собой накрыл. Вздрагивает, и я знаю, почему – стрелы ему в плечи и в спину впиваются.

- Их много, - всхлипывая и касаясь его лица, - они заманили тебя в капкан…простиии.

- Иллин твой простит, если я позволю тебе с ним встретиться. В лес беги. Никто не пойдет за тобой. Беги. Мои воины остались за ущельем. Сайяр тебя встретит, уговор у нас такой. Поняла?

- Неееет…не пойду без тебя.

- Пойдешь!

- Не пойду…находилась я без тебя, Рейн. Не могу больше.

В глаза мне смотрит, и я вижу, как сузились зрачки, как дернулся кадык на шее.

- Лжееешь…но как красиво лжешь.

Приподнялась поцеловать его в губы потрескавшиеся, но он меня за горло обратно в снег вдавил. И в ту же секунду стрела у моего виска в щель между камнями встряла. Рейн рывком вскочил на ноги, зарычал, ринулся за мечом, и как обезьяна по скале наверх прямо в кодло лассарских воинов. Несколько голов тут же в снег упали, окрашивая его в ржаво-алый. И кубарем вниз, вместе с лассарами и их лошадьми. Воины брата спрыгивали вниз, как саранча, по десять на одного. Мясорубка началась жуткая, кровь брызгами в снег капает, смешивается с ним, превращая в кроваво грязное месиво, и я знаю, что не победит он…не осилит, слишком их много. Если бы только волком стал, но до обращения еще несколько недель. Что я натворила? Зачем Маагару поверила? Как не поняла? Это я Рейна и людей его на смерть привела.

- Эй! Лассарский велиарий, выходи драться! Чего за деревьями прячешься? Или меч в руках держать не умеешь? А может, ты только женщин бьешь?

Голову подняла и брата увидела, восседающего на коне с невозмутимостью самого Бога или идола каменного. Рядом с ним войско с копьями. Вниз смотрят. И Маагар ухмыляется уголком рта. Знает, тварь, что сражение выиграно.

- Сдавайся, валлассарская псина, и тогда твоя смерть быстрой будет.

- Валлассары не лассары, они не бегут и не сдаются! Выйди и попробуй заставь меня, Маагар дас Вийяр!

Кричит, продолжая драться, разрубая на части нападающих на него солдат, раскидывая в стороны, как крыс. И я с ужасом вижу, что все остальные его воины мертвы уже давно. И он сам весь кровью залит, сломанные стрелы из плеча торчат. И держится, какой-то невероятной нечеловеческой силой держится.

- Никто ты, чтоб я с тобой дрался. Отбрось меч и стань на колени, тогда, может, я пощажу тебя, валлассарская погань.

- Валлассары на колени не становятся запомни, малыш.

Маагар махнул рукой и вниз спрыгнули еще десять воинов. Тяжело дыша, я встала со снега, глядя, как Рейн с легкостью сворачивает головы и рубит противников, а они идут и идут. А он уже шатается, с трудом на ногах стоит. И я понимаю, чего хочет мой брат – он хочет поставить его на колени. Тщеславный ублюдок. Он ведь мог давно приказать взять Рейна, но он хочет его сломать и ради этого не жалеет и своих людей. Только он одного не понимает – не сдастся он. Скорее, умрет, но не сдастся. И постепенно ухмылка с лица Маагара исчезает, и он нервно дергает поводья. Потери растут. А валлассар шатается, но не сдается. Убивает каждого, кто спускается к нему вниз. Падает и снова поднимается.

- Не становятся, значит? А так?

Я только вскрикнуть успела, когда два астрана спрыгнули рядом со мной и схватили под руки. Маагар поднялся в стременах и лук из-за спины достал.

- Так что ты выберешь, Рейн дас Даал, свою гордость или ее жизнь? Я самый лучший стрелок Лассара. Ты, бывший меид, это прекрасно знаешь. Через секунду она будет мертва, а ты все равно взят в плен.

Рейн метнул взгляд в мою сторону и снова перевел его на моего брата.

- Только лассарская псина может на кон поставить жизнь сестры, чтобы потешить свое эго!

- Ты к моей совести взываешь, убийца младенцев?! Жуткая тварь саананская?! – взвизгнул Маагар, - На колени! Или шлюха твоя сдохнет прямо сейчас.


Вот такая братская любовь у Маагара.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ. РЕЙН


– Ты никогда не думал, почему братья Ночного Дозора не вправе заводить жен и детей? 


– Нет. 


– Это для того, чтобы они не могли любить. Потому что любовь способна погубить честь, убить чувство долга.

(с) Джордж Мартин. Игра престолов


Сорвал с себя вонючую, мокрую медвежью шкуру, швырнул прочь и вдохнул морозный воздух полной грудью, искромсанной, извороченной шрамами.

Поднял руки вверх диким ревом. Холод отрезвляет, возвращает к жизни. Колет все тело мелкими иголками. Здравствуй Лассар. Я же обещал, что вернусь. Обещал, что приползу на брюхе, на четвереньках. Как угодно. Приползу выжирать все живое. Топтать каждый куст и давить каждый цветок.

Расправил плечи подставляя голое тело мелким снежинкам, ожидая пока Ее Величество Луна выйдет из-за туч и вырвет из моего нутра зверя.

Я пришел. Я снова на проклятой земле своих врагов и в этот раз пощады не будет. Нас много. Нас целое полчище, и мы будем собирать союзников по всей земле. Пять лет я выжидал. Из них три года мое мясо срасталось с костями, а кости выравнивались и регенерировали. Од Первый заманил нас в ловушку…вместе со своим старшим сыном. И все из-за нее, из-за проклятой шеаны с красными волосами, из-за Маалан лживой и продажной твари.

Я, в очередной раз повелся и пришел за ней. И потерял сотни своих людей. Вывел их на верную смерть. Никогда не забуду берег той реки, в которой дас Вийяр похоронил больше половины моего войска вместе со мной под толстым слоем льда.

- Это ловушка! Я чувствую! Не ходи, Рейн!

Дали держала меня за руку, сдавливая запястье так же сильно как это мог бы сделать мужчина. Ее хватка была железной.

- Мои люди нашли ее и везут сюда. У них получилось выкрасть Одейю Дес Вийяр.

- Ты веришь гонцу? Посмотри на него. Он жалок. Он весь в крови и ссадинах.

- На него напали бандиты.

- Какие бандиты, о, Гела? Ты видел хотя бы где-то бандитов, Рейн? Единственные бандиты здесь – это мы сами.

- Он привез ее волосы! – ткнул сестре в лицо прядь красных волос, - Это они. Это волосы проклятой сучки!

- Снова ты наступаешь на те же вилы. Снова ты лезешь в ту же яму.

Отобрала у меня волосы и швырнула в огонь и я тут же стремительно протянул руку выдирая прядь из языков пламени и не обращая внимание на боль волком посмотрел на сестру.

- Никогда больше так не делай!

- Не то что? Переступишь через меня ради …ради пряди ее волос?

Сдавил волосы в кулаке и бессильно зарычал. Да, это был неожиданный порыв. Да, когда представил, что огонь сожрет тонкие красные пряди чуть не задохнулся от боли. Никто не может касаться их…даже пламя. Они принадлежат мне. Каждый волосок.

- Я возьму людей и поеду к реке.

- Половину людей. Ни на одного больше.

И зыркнула на меня своими синими глазами.

- Хочешь умирай ради нее, но умирай со своими людьми – моих не трожь!

- Я думал у нас общие люди!

- А я думала, что после лживой могилы ты похоронил в ней и свою пагубную страсть к шеане лассарской, похоронил свое безумие. Но нет. Ты одержим. Ты страшен! Не знаю кого еще ты захочешь принести в жертву, но я не позволю, чтоб это были те, кто мне дороги!

- Бред! Я хочу ее наказать, хочу вернуть Лассар, хочу заставить ее отца и брата пойти на наши услровия!

- И это тоже ложь, Рейн! Она была у тебя ты не обменял ее на наших солдат, не обменял на еду, когда вы голодали, не обменял на золото или свободу. Ты оставил ее себе и сейчас будет точно так же! Ты помешан на этой женщине. Она сожрала твое сердце и твою душу. Они не принадлежат никому. Даже тебе.

Прошла мимо меня, зацепив плечом, и вышла из моего шатра. Ну и к Саанану ее помощь. Я сам справлюсь. И…не справился. Дали оказалась права. Я привел своих людей на смерть. В лодке оказалось чучело, одетое в женский плащ, а на нас напало тысячное войско Ода Первого. Сам он стоял на берегу и смотрел как рубят и колют моих солдат, как они проваливаются под лед, как умирают с моим именем на губах.

Но меня свалить было невозможно. Я шел к нему. Рубил направо и налево, отшвыривая головы, как кочаны капусты, выдирая острием меча кишки и разрубая грудные клетки. Шел к нему. По льду, который не раскалывался подо мной. Не чувствуя ран, не ощущая боли и слабости от кровопотери. Даже когда на меня обрушился вражеский топор и разворотил мне грудину я продолжал идти. Лассары набросились на меня вдесятером в нескольких шагах от копыт белого коня Ода… и мы ушли под лед. Я тонул и смотрел им обоим в глаза. Отцу и сыну. И проклинал их всеми силами ада.

Пришел в себя от трения, тряски и запаха волчьей шерсти. Не моей. Дали выпустила свою волчицу, и та нашла меня под водой, вытянула на берег и несколько миль тянула в лагерь.

Войско было разбито. Од с Маагаром пошли в наступление и загнали остатки валласких солдат обратно за границу, оттеснили за дамбу, уничтожили еще несколько десятков воинов ослабших, деморализованных и голодных. Меня выхаживала тихая и молчаливая Лори. Она врачевала мои раны, кормила меня с ложки, обмывала мое тело, а Дали каждую луну прятала меня в подвал, заколачивала его досками в надежде что мой волк не придет и не разломает раскрошенные кости, не добьет меня окончательно.

Но у нее не вышло. Волк приходил все равно. Он дробил мое тело, мешал регенерации и тихо выл, пытаясь волочить перебитые лапы. А потом возвращался я в еще худшем состоянии. Лассары преследовали нас, загоняли, как диких зверей.

- Как мне быть, Рейн? Как? Ты не восстанавливаешься!

- Перерезать мне глотку и уводить своих людей.

И засмеялся, закашлялся, чувствуя, как вибрирует от боли каждая клетка моего тела.

- Наших людей, брат. Наших.

- Твоих. Мои давно покоятся подо льдами Красной реки.

- Наших! Прости меня…прости, что так сказала. Но без тебя мы никуда не пойдем. Без тебя мы больше не будем войском Лассара, а станем снова жалкой кучкой мародеров и оборванцев. Не будет праведной войны, не будет священного долга. Ты – наш велиар, Рейн. Ты единственный сын нашего отца! Ты должен вести нас в бой!

Она откинула полог шатра, за которым я валялся голый, накрытый шкурами с не зарастающей раной в груди, худой, как скелет, заросший с ног до головы, вонючий и грязный.

Но едва люди вошли в шатёр они все опустились на колени и начали глухо бить в грудь скандируя мое имя.

- Ты наш велиар…ты должен жить! Вернуть нас в Лассар и повесить на лассарском замке знамя Валласа! Ты!

Она ушла, а я остался лежать на шкурах и смотреть в темноту, пока не нащупал у себя на груди зуб и не ухмыльнулся, вспоминая как старая мадорка дала мне его своей дрожащей, костлявой рукой.


{- Придет день..или скорее ночь…дня сссскоро не будет…придет ночь и ты найдешшшшь меня. Найдешшшшь и будешшшшь лежать у меня в ногах…

- Скорее топтать тебя копытами моего коня.

- Ты даришь мадроре сссвободу… а она может быть когда-нибудь подарит тебе жжжиззззнь. Есссссли захочешшшшь найти…вот…покажжжжи и тебя не сожжжрут, а приведут ко мне}.


Я вручил этот зуб Дали.

- Приведи Сивар. Она сможет вылечить.


***

Старая шеана бормотала надо мной заклинания на своем языке. Я ее то слышал, то не слышал, проваливаясь в черную яму небытия и бродил там по закоулкам моей черной души, чтобы видеть из кромешного мрака ее облик, ее глаза, ее кровавые волосы. Гнаться за ней, тянуть израненные руки, ползти на коленях. Там не было гордости, там не было ненависти и гнева. Там жил одинокий волк, готовый за нее сдохнуть, готовый позволить содрать с себя шкуру и все равно ползти по ее следу истекая кровью, чтобы испустить дух где-то возле ее ног. Увидеть ее один раз. Издалека.

Адская боль выдернула раскаленными клещами обратно в реальный мир, и я увидел перед собой сморщенное лицо мадорки ее скрюченные пальцы и зловонную пасть, приоткрытую и исторгающую какие-то ужасные звуки, похожие на песню.

- Вкуси моей крови, гайлар, вкуси и вернёшься обратно.

- Нет большей ереси…чем вкушать кровь падальщицы…

- Ересь, вера, какая разница, если уйдешь к своим праотцам и никогда больше ее не увидишь.

Мы оба знали кого. Старая, хитрая тварь знала куда бить, а еще она знала, что если я испью ее крови, то больше никогда она не станет врагом моим. Во мне будет плавать проклятая жижа баордов. Мой волк будет воспринимать ее как родную и не причинит им вреда.

- Лучше выблевать свои кишки, чем испить эту дрянь.

- Как знаешшшшь.

И ушла, оставив после себя смрад гниющей плоти, засохшей крови и медвежьего жира. Боль выворачивала меня наизнанку, боль сжирала мои внутренности и заставляла извиваться на постели, выгибаясь и проклиная каждую секунду своей жизни. Иногда я впадал в небытие.

Это были самые лучшие мгновения, я освобождался от ненависти, освобождался от боли. И видел нежное лицо Маалан перед собой. Видел бирюзовые глаза, полные любви, видел приоткрытые губы, улыбающиеся мне, чувствовал, как касается меня тонкими пальцами, ведет по груди, призывно выстанывая мое имя.

- Моар, Рейн…моар….истосковалась вся. Маалан твоя изнемогает. Сил нет ждать тебя. Умру скоро…Дай в последний раз почувствовать тело твое, последний раз целовать твои губы.

Платье расстегивает, спускает с белоснежных плеч, оно скользит вниз к ее тонкой талии обнажая тяжелую, упругую грудь с коралловыми сосками. И снова ко мне тянется, руки на грудь кладет…мгновение и из тонкий ногтевых пластин выскакивают когти острые, как ножи и впиваются мне в грудную клетку, обнажают сердце.

Вместо лица постепенно проявляются черты Сивар.

- Аааааа, - и я открываю глаза, бешено вращая ими и видя, склонившуюся надо мной мадорку.

- Недолго ему осталось. Час или два. Кровь вязнет, становится черной. Заживления больше нет. Его волк ослаб и больше не может поддерживать жизнь в человеке.

И тут же исчезла, захрипела. Послышался голос Дали. Полный гнева и боли.

- Ты обещала спасти! Обещала вернуть его!

- ОБещалаааа…дааа, но он не хочччччет.

- Чего не хочет? Что ты несешь, старая гадина?! Я тебе как змеюке башку отгрызу! А потом всех твоих растерзаю. Куска мяса не останется!

- Паучий яд, что живет во мне склеит разлагающщщщщуюссссся плоть, очисссссстит. И тогда он вернетссссся к жиззззни…А он не хочччччет. Не хочччет осквернять себя кровью баордов!

- Не спрашивай! Меня слушай! Сейчас я решаю!

- Нет. Нельзя сссстарой Ссивар сссамой решшать. Он должжжжен. Добровольно. Должжжжен.

- Рейн, заклинаю, выпей ее крови. Слышишь? Ты должен. Нет времени больше! Нееет его!

- Тогда родными нам станут…никогда истребить не смогу.

- Я смогу!

Приоткрыл тяжелые веки.

- И ты не сможешь. Кровь смешается. Твоя…волчица…не сможет.

- И что? Саанан с ними с баордами. Пусть живет племя их проклятое! Нам то что не они враги наши, не с ними воюем.

Боль вывернула меня наизнанку, заставила изогнуться и стиснуть челюсти, чувствуя, как пена выступает в уголках рта.

- Соглашайся! Рейн, молю!

- Нет! Уходи, Дали! Уводи людей!

Больше я их не слышал, погрузился в черноту, в свой личный лабиринт из диких кошмаров, личных мертвецов и тварей из самой лютой бездны разума. Я снова ходил по черным закоулкам, ползал, шарахаясь от гниющих тел своих врагов и всех тех, кого когда-либо убил. Они тянут ко мне скрюченные пальцы, хватают за ноги.

- Отец…

Детский голосок пробивается сквозь мерзкое шипение и рычание мертвецов, заглушает их. Я слышу этот голос, но не вижу никого и мне кажется, что это я, совсем маленький бегу по лугу, раскинув руки и растопырив пальцы…Я бегу за мальчишкой, спотыкаюсь, что-то кричу. Я знаю, что там впереди пропасть с кишащими в ней жуткими тварями.

- Отец…я жив, ты знаешь? Я жив!

Кто ты? Кто ты, исчадие ада или выдранный из глубины сознания самый болезненный и жестокий кошмар-мечта? Тебя нет…мне о тебе солгали. Я придумал тебя…придумааал.

- Я жииив.

- Где ты? Гдееее?

- Совсем рядом….рядом…рядом…найди меня. Я жииив!

И тонет голос, путается где-то в заснеженных дорогах и я иду за ним… а рядом Дали. Мы где-то там…где-то, где я все еще верил девочке с красными волосами и жаждал ее найти, чтобы неистово любить.

***

- Тени. Они уже здесь. Быстро. Как быстро, им иммадан. Я думал это все сказки Сивар…

Обернулся назад и с облегчением выдохнул, когда мост захлопнулся, а в снегу осталась стоять одинокая детская фигура с куклой в руках.

- Да что с тобой? Какие сказки? Что за тени?

- Мой волк с ними дрался…они вышли из воды. Несколько десятков лун назад. Это зло, Дали. Как утверждает Сивар, оно пришло на землю, чтобы поглотить ее и погрузить во мрак. Оно питается смертью и поселяется там, где смерть побывала…Или сеют эту смерть сами. Слуги Повелителя Тьмы. Как говорит старая вонючая мадора. И мы… мы с тобой тоже его слуги. Когда теряем облик человека.

- Бред!

- Не знаю. Я и сам не знаю…Но они…Ты видела их сама.

Мы объехали цитадель и через несколько часов пути достигли Нахадаса. Под видом двух паломников, зараженных оспой, мы въехали в город и спросили дорогу к Храму. Стараясь не приближаться к нам, люди рассказали, как выехать к горе. Мы больше не говорили с сестрой. Ехали молча. Глядя вперед на шпили храма, который вызывал у меня ощущение стойкой ненависти. И мы знали, зачем сюда едем. Жаль только, жирной твари здесь давно нет, иначе я бы с удовольствием поджарил его на вертеле.

- Его звали Вейлин…она назвала его Вейлин.

Я резко обернулся к сестре, но она не смотрела на меня. Она смотрела вперед на шпили с раскрывающимся цветком на концах.

Мы искали очень долго. Ходили по рядам, раздвигали ветки. А когда нашли, я долго смотрел на дату, высеченную на камне, потом с рыком отодвинул плиту, усыпанную сухими цветами. Когда-то, такой как я, говорил мне, что когда мы умираем то наши кости под землей не походят на человеческие – это кости полуволка- получеловека. Со временем я убедился, что это правда.

Мы разрыли могилу и вскрыли обитый бархатом ящик с маленькими костями, завернутыми в шелка с вышитой буквой «В». И это были кости человеческого младенца. От меня мог родиться только гайлар. Либо Одейя дес Вийяр не рожала, либо она родила его не от меня. Последнее исключено. Так как она была под полным моим надзором постоянно…Значит, не было никакого младенца.

Я заорал, пиная ногой мокрый снег и ломая дерево голыми руками, пока Далия закапывала гроб обратно и двигала на место плиту.

- Сукаааа! Лживая, проклятая сукаааааа!

Мы долго стояли над могилой в полной тишине. Я смотрел на свои руки, вымазанные грязью, на то, как въелась она под кожу, и думал о том, что только что сдохли обе шалавы: и надежда, и правда. Теперь они здесь, под плитой, вместе с несчастным малышом. Чужим малышом. А у меня внутри, в каждую пору забилась точно такая же грязь. И воняет гнилью моя истлевшая плоть.

Это была самая чудовищная ложь из всех, что я когда-либо встречал за всю свою гадскую жизнь. Внутри все мгновенно замерзло и окаменело. Я поднял взгляд на Далию, а она не сводила взгляда с Храма. Ее скулы то сжимались, то разжимались. А мне хотелось громко и оглушительно хохотать. Так громко, чтобы полопались перепонки в ушах. И я смеялся. Про себя. Раздирая горло до крови.


***


Веки мучительно дрогнули, и я открыл глаза.

- Давааааай….я выпью…даваааай!

Кровь мадоры была тянучей, как сироп и острой на вкус, как самая горькая приправа. Я глотал эту жижу, а сам продолжал бежать по тому зеленому лугу вслед за мальчиком. Я знал кто это. Мой сын. И я должен выжить. Выжить, чтобы найти красноволосую дрянь и спросить у нее где мой ребенок. Почему могила моего сына оказалась пустой!

Пришел в себя через сутки … от детского плача. Где-то кричал младенец. Его крик выдернул меня из небытия, и я хрипло спросил у сидящей рядом с моим ложем Дали:

- Где…где это плачет ребенок?

- У баордов…

У баордов? Странно…в голодные времена у них нет младенцев. В голодные времена они их уничтожают сами.


***


Тугие, острые как бритва волоски пробивают кожу, лезут наружу исторгая из меня рык уже привычной боли, я чувствую, как хрустят суставы, как несется кровь по венам, как пробиваются когти и рвут мою плоть в мясо. Пахнет луной и свободой. Я втягиваю этот одуряющий аромат позволяю волку полностью завладеть моим телом, чувствуя, как обостряются все чувства, как тонкий слух улавливает каждый шорох, каждую прячущуюся тварь, которая дрожит от ужаса ощущая моего зверя.

Я вижу шныряющих в кустах зайцев, слышу мчащихся прочь оленей, жалобно попискивающих детенышей куницы.

Я голоден. Волк хочет смерти и крови. Сырого мяса и погони. Ухо улавливает шорох справа. Там притаилась косуля. Ее можно загнать и сожрать сочное мясо. Если подобраться очень тихо и волк пригибает голову, перебирает мощными лапами, осторожно опуская их в пушистый снег.

Не спугнуть. Но косуля вдруг испуганно бросается бежать. Саанан раздери.

Волк хочет кинуться в погоню, но его настораживает другое…это не он спугнул косулю. Это не он заставил ее испуганно озираться. Здесь есть еще один зверь. Не Дали. Сегодня не ее ночь охоты и она сейчас далеко.

Повел носом, втягивая морозный воздух, смешанный с запахом хвои, мускусным ароматом страха, который выделяет косуля и…грубый, но очень чистый аромат гайлара. Здесь еще один волк. Его шерсть пахнет едко, сильно и…как-то по молочному приятно.

Я делаю прыжок в сторону, заставляя косулю бежать на открытую поляну, чтобы увидеть своего соперника. Я больше не охочусь на нее, я охочусь на волка. Я хочу заставить его обнаружить себя. Как только он выскочит из темноты, чтобы попытаться схватить добычу я опрокину его в снег и заставлю покинуть мою территорию. Никто и ничто не имеет права находится на моей земле!

Вот он взметнувшийся вихрь снега и тень, мелькающая из-за деревьев. Взвился в прыжке, растопырив лапы, сбивая грудью соперника прямо в снег, опрокидывая на спину и придавливая всем телом к земле. С оглушительным ревом выдыхаю всю ярость в белую морду. Жалобный скулеж охлаждает пыл…передо мной не волк…а волчонок.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. РЕЙН

– Что ты делаешь со мной?

Со слезами в голосе спросил он у ворона.

– Учу тебя летать.

– Я не могу летать.

– Ты уже летишь.

– Я падаю.

– Каждый полет начинается с падения. 

(с) Джордж Р. Р. Мартин Игра престолов


Яркие зеленые глаза, белый мех, большие уши. Совсем мелкий. Детеныш. Но…кто посмел обратить ребенка? Впервые столкнулся с таким. Никогда не слышал о маленьких Гайларах. Только в преданиях, когда Гайлары еще рождались от смертных женщин или от слияния двух особей, но не в наше время, когда нас остались считанные единицы и у каждого своя территория. Гайлары давно утратили способность размножаться со смертными…а найти свою истинную пару не могли и подавно.

«Кто ты» - гипнотизируя, впиваясь взглядом в расширенные от страха зрачки. Сколько ему? Пару месяцев, как волку и лет пять, как ребенку? И есть ли ребенок?

Молчит, шевелит белыми ушами, жмет к голове и глаза напуганы. Не ожидал встретить кого-то такого же, как он сам.

«Где твоя стая? Ты один? Отвечай!»

Вдалеке раздался характерный свист, и мы оба повели ушами, устремив взгляды на небо.

Огненные стрелы взметнулись в воздухе и полетели в сторону лагеря. Я резко подскочил и разжал лапы, волчонок дернулся в сторону и исчез за деревьями. Саанан раздери. Метнулся было за ним, но пронзительное понимание того, что происходит заставило застыть.

Секунда промедления и я задрал морду кверху, принюхиваясь к воздуху. Лассары! Целый отряд.

Они вычислили нас и атаковали лагерь. До рассвета еще часа три. Против стрел я бессилен. А в одиночку не справлюсь с целой толпой. Плевать. Я перегрызу половину из них. А может и всех, если повезет. Тем, кто не боится смерти, везет почти всегда.

Проклятье, Дали ушла в разведку и вернется не скоро. Со стороны лагеря раздавались крики. Начался пожар. Череда стрел взметнулась еще раз, и я бросился в сторону отряда лассаров. Разметая снег лапами, прижимаясь ниже, чтоб меня не было видно. Мелкому засранцу, который удрал от меня, повезло. Его белая шерсть незаметна на снегу. Разделаюсь с ублюдками-лассарами и пойду по твоему следу, малыш. Никто не смеет плодиться на моей территории просто так. Я хозяин этих мест. Все земли принадлежат моему волку. Он альфа, а Дали бета. Все остальные должны испросить нашего позволения ступить на эту землю.

А вот и трусливые твари. Обосновались на пригорке, замаскировавшись ветками хвои, в белых латах и кольчугах, с белыми плащами. Разведка Лассара, посланная уничтожить тех, кто прорвался через плотину. Они уже знают как нас много…

Я крался к ним сзади, не торопясь, прикидывая скольких смогу убить сразу и со сколькими придется сразиться. Обычно срабатывал эффект неожиданности и, завидев, такую страшную тварь, как я, люди бросались прочь с дикими криками. Но в этот раз я не мог никого отпустить. Маагар не должен знать численность войска прорвавшегося на сторону Лассара.

Я напал, когда лучники подняли свои стрелы вверх в ночное небо, натянув тетиву. Дикий вопль боли и смерти разлетелся эхом по всему лесу. И начался Хаос. Пиршество моего волка. Одичавшего, злого, голодного. Он набросился на противника кромсая на куски, раздирая без жалости, без страха. Многие кинулись врассыпную, побросав арбалеты. Остальные корчились от рваных ран, а я позволил волку наслаждаться победой, позволил бесчинствовать и пировать.

Человека там больше не было. Он закрыл глаза и уснул. Ему было плевать, что творит его вторая ипостась…он лишь наслаждался воплями агонии и дикой боли. Он догонял каждого, кто успел унести ноги, настигал и безжалостно загрызал, не давая никому выйти из леса.

Нажравшись всласть, волк бросился к своему лагерю. Я чувствовал запах зверя и металлический привкус крови. Мы были сытыми и удовлетворенными страшной расправой.

Пожар в лагере потушили, валлассары стремительно собирали лагерь, складывали шатры, сворачивали подстилки и навьючивали лошадей. Правильно. Надо уходить. И они знают куда… Я приду позже, когда волк последует за луной. Здесь справятся и без меня.

В эту секунду ощутил, как в плечо словно впилась чья-то пасть. Болью пронзило все тело. Завоняло паленной шерстью. Горящая стрела. Кто-то пустил ее в меня. Обернулся, чувствуя, как наливаются кровью глаза, как раскрывается в оскале пасть…хочу прыгнуть и не могу. Меня постепенно парализовывает. Мои задние лапы перестают меня слушаться. А передние как будто вросли в землю. Морда тяжело опускается к груди. Я вот-вот упаду. Чьи-то ноги приближаются ко мне. В руках человека сверкает лезвие меча…если отрубит голову Гайлару…тот умрет, и я вместе с ним.

Стрела была смазана ядом. Не человеческим. Ядом…иного происхождения. Ядом со снотворным. Меня шатало, и я вот-вот завалюсь на бок. Рука человека приподнималась очень медленно, сейчас она рухнет вниз и все….И настанет конец всему. На его лице белая маска. Она напоминает череп сквозь прорези мне видно глаза…Они белесые и пустые.

Сейчас я почувствую последний удар меча в своей жизни. Но вместо этого увидел, как что-то метнулось на человека, чья-то тень промелькнула в прыжке, с диким воем убийца упал в снег, а я погрузился в темноту.


***


Глаза открыл возле ручья, прикрытых хвойными ветками, а рядом моя одежда сложена. Приподнялся и скривился от боли. Плечо не просто болело, а огнем горело, как будто в пасти у самого Саанана побывало и тот оставил в ране свою слюну ядовитую. Стрелу кто-то сломал. А потом вырезал наконечник. Из-под повязки, умело наложенной на предплечье, разило какой-то невыносимой вонью. Мне смазали рану.

Обернулся то в одну, то в другую сторону. В голове все еще мутно, а во рту привкус горечи, как отравился чем-то или гнилого мяса отведал. Облизал губы – тоже горчит. Не иначе как отпаивали чем-то.

Быстро оделся и снова осмотрелся по сторонам. Следов нет. Все следы снегом запорошило. Волк бы отыскал, но не человек.

Меня кто-то спас…кто-то иной. Я поспешил в сторону ущелья, где должны были разбить новый лагерь. Мне нужен отряд чтобы обыскать местность и понять что здесь происходит. А еще я хочу найти второго волка…но теперь придется ждать до следующей луны.

Наклонился, чтобы поднять шкуру и накинуть на плечи и нахмурился, увидев в снегу бронзовую ладанку с иероглифами.

- Баорды?

Сдавил ладанку пальцами. А ведь я им дал возможность и время уйти подальше. Но они все еще ошиваются здесь.

В лагерь не пошел…пошел искать баордов. Сивар должна знать, что за саананское зелье было на наконечнике стрелы и кто меня спас, дав противоядие. И что здесь делали ее твари. Почему не ушли за овраг, как было обговорено. Не пресекаться с валлассарами и не мешать охоте. Мир существует пока звери держат дистанцию.


ДИЕРОН


- Что это?

Огромный, патлатый, черноволосый воин с железной маской на лице, бросил на грязный, обставленный склянками стол, ладанку Рона. Она покатилась по столешнице сверкая ярко-зелеными иероглифами в бликах от пламени костра, разведенного внутри пещеры. Стало страшно. Что теперь будет?

- Ты не с миром пришшшел. – напряжение БабЫ чувствуется даже в воздухе. Она меняется с чужаками. Становится закрытой панцирем, ее голос шипит и вытягивается. С ним… с Рони, она не такая. Но этого жуткого, черного она боится. И это не просто страх. Это суеверный ужас и в тоже время некое поклонение силе этого страшного человека. Баорды никого не боятся. Они сами исчадия саананские. Но не в этот раз. Не с ним.

Мадора отвернулась, делая вид, что не заметила ладанку. Ее трясущиеся руки переливали какую-то отвратительную желтую жидкость из склянки в склянку. А маленький, чумазый Рон выглядывал из-за мешковины, стараясь ничем себя не выдать. Но БабА знала, что он здесь. Она всегда и все знала. Ведь она Видящяя Тени. Она жрица Бао. И только ему можно было называть ее БабАААА.

Как этот человек смог его найти? Как выхватил следы, ведь Рон их умело запутал и когда волк растворился в туманном рассвете баордский мальчишка долго плутал по лесу и лишь потом пришел в лагерь. Так его учила Баба. Не вести чужаков в деревню.

- Мир теперь снится только мертвецам, которые в него верили.

- Что тебе надо, Рррррейн?

- Осмелела так, что имя мое произносишь? Соскучилась по клетке, старая?

Узкие глаза сверкнули зеленым фосфором, и мальчишка напрягся. Да, чужак пришел не с миром. И он…не человек. Он тот самый Черный Волк. Баба об этом знает. Вокруг него красный туман, окружает радужными кольцами. Голубая аура Сивар растворяется в этом красном, слабеет, скукоживается. Сгреб со стола ладанку Рона и ткнул Бабе в лицо.

- Это кто-то из твоих обронил! Говори кто? Зачем следили за мной? Кого ты прячешь здесь , старая шеана?

- Сссс каких пор гайлару интересны баорды? Мы давно сссс вами в мире. И лишшшь мертвецы знают сколько их сссгнило ради этого в болотах лесссных. Разве Сссивар не доказала тебе свою верность…не вернула тебя ссс того ссссвета?

Она назвала этого огромного воина Рейном…Ему подходило это имя. Он был похож на стихию. Непредсказуемую, страшную и дикую. А еще…у него была тайна, как и у Рона. В нем жил волк.

Когда-то Сивар говорила, что придет время и Рони увидит такого же, как и он сильного хищника. Правда, она считала, что это случится намного позже…Если бы мальчишка слушался ее и не убегал далеко за пределы лагеря, то никто бы его не обнаружил. Баба будет злится. Ее глаза станут белесыми и страшными, и она расскажет ему одну из своих жутких сказок с живыми картинками…на которых люди с огненными стрелами убивают баордов, снимают с них кожу и сбрасывают трупы в большую яму. Из их длинных волос плетут власяницы, а из кожи шьют мешочки для денег. И зовутся эти люди Лассарами.

Но ему надо уходить, ему надо бежать на волю. Его волк хочет свободы, хочет свист ветра в ушах и царапание мелких камушков под подушками пальцев. Никто не знает, что значит быть не человеком, никто не знает, что значит зов крови предков. Когда ноздри заполняет мускусный аромат чужой шерсти и животного пота, когда ты идешь по следу своего собрата и понимаешь, что ты не один.


Он не удержался. Вместо того чтобы сбежать и спрятаться плелся рядом…принюхивался, следил за Черным.

А потом эти люди. Жадно наблюдал, как волк выдирал клочья мяса, как сжирал дико орущих воинов, как довольно выл, задрав окровавленную морду кверху.

Рон хотел дождаться пока тот уйдет и попробовать сам. Раньше он охотился только на зверей. И сейчас хотелось вкусить крови врага…ведь это враг. Он знал. Чуял в воздухе запах железа, яда для наконечников стрел. Эти люди пришли убивать…они жгли лагерь Черного волка. Так назвал чужака Рон.

Нажравшись мяса, плелся поодаль. Где-то внутри осознание, что ему надо держаться ближе, к такому, как он сам. И восхищение силой, мощью, великолепием. Вспомнил отражение своей белой морды в воде с щенячьими глазами и нахмурил брови.

- Какой из тебя гайлар? Ребенок ты. Посмотри на свою пушистую физиономию. Девчонки тебе ленты на уши цеплять будут и бусики!

Приговаривала Баба и гладила его дряхлой рукой по голове, глядя как он толкает носом утенка обратно к воде.

- Это добыча, Рон! Ее съесть надо, а не играть…что мне делать с тобой? Совсем несмышленыш. Тебе к твоим надо…чтоб научили. Старая Сивар может только утят тебе подсовывать, кроликов и крыс. Ты охотится должен. Вначале на зверей, потом на самых страшных врагов – на людей…

Не признает тебя отец…мягкотелого такого.

Отец. Она часто говорила о нем. Но не рассказывала никто он, ни где искать. Рон представлял себе огромного черного волка с толстой шеей, мощной холкой и огромными квадратными лапами с длинными когтями-лезвиями.

И когда этого увидел где-то надежда сверкнула – а вдруг. Вдруг он и есть его отец. Поэтому бросился на человека с отравленными стрелами и перегрыз горло. А потом сидел рядом даже когда Черный волк ушел, оставив жуткого воина с обезображенным лицом. Но не ему удивляться. Баорды не верили в красоту, видимую глазами. Баба показывала Рону иную. Ту, что живет внутри. У каждого человека своя…и цвет и запах и оттенки. Баба была голубая, а ее дочь Вахра – серо-синяя, а Дарба -вождь бордовый. Но больше всех Рону нравилась Ярта, дочь Дарбы. Она приносила ему ягоды и играла с ним. У Ярты был розовый свет, иногда менялся на голубой, и все говорили, что когда-нибудь и она станет Видящей Тени. В лагере не было детей его возраста. Уже несколько десятилетий они скитались и голодали…а в голодные времена вождь не разрешает рожать. Женщины живут вдали от мужчин. Младенцы делают племя слабым, мешают кочевать, выдают местоположение.

- Не знаю чье это.

- Лжешь! По глазам твоим страшным вижу, что лжешь.

Сгреб Бабу огромными ручищами, приподнял и тряхнул.

- Вырву тебе гортань и оставлю истекать кровью!

- Не тронь Бабуууууу! Не тронь!

Рон бросился на Черного Волка с кулаками, впился зубами ему в бедро, а потом дико заверещал, когда тот сцапал его за длинные всклокоченные волосы и вздернул вверх, удерживая на вытянутой руке. Адски больно…но злость и ярость сильнее.

- Это что такое? – кивнул на Рона. – Откуда ребенок?

- Нашшш он. Отпусти мальчика.

- Сначала скажи чья ладанка. Кто носил оберег гайлара. Ты его сделала. Твой морок внутри.

- Не знаю!

Упрямо заявила Баба.

— Значит его с собой заберу пока не вспомнишь!

- Прокляну!

Расхохотался, продолжая держать скулящего мальчишку за волосы.

- Проклясть проклятого? Видно совсем разум потеряла! Чей пацан? Он не из ваших!

- Нашшшш! – упрямилась Баба. – Не тронь!

- Заберу с собой. Как вспомнишь чья ладанка – верну оборванца.

Схватил Рона под руку, как паршивого щенка и потащил на улицу. Мальчишка брыкался, кусался, орал, но Черный Волк нес его в сторону своего лагеря. Надо было дать ему сдохнуть, тогда бы он Бабу так не напугал и Рона не утащил. Что если поймет…что это мальчик ладанку обронил, что, если не захочет таких как он сам рядом терпеть и уничтожить захочет.

Баба говорила, как раньше убивали гайларов. Выслеживали, нападали войском. Считали их слугами теней. Что если узнает кто про волка, то убьют и даже Сивар не спасет.

- Сила в тебе, Диерон мой. Много силы. А силу все боятся.

- Кто мой отец?

- Такой же волк как ты.

- А мать?

- Мать…женщина с красными волосами и огненным сердцем.

- И где они?

- Еще не время для знаний. Будет тебе десять лун и БабА расскажет своему мальчику…а пока нельзя. Пока молчать надо.

- А ты…разве ты не моя ба?

- Нет…но ты вот здесь, - кулаком себя между грудей ударила, - беречь буду пока сама жива.

- А я люблю тебя. Ты самая добрая.

Обнимал ее и голову на колени клал, чтоб волосы его перебирала длинные, волнистые белоснежного цвета.

- Сивар никто никогда доброй не называл, и никто не любил.

- Рони любит.

- Знаю…но однажды придет день, когда твой волк решит иначе.

- Никогда не придет! Рони сам умрет, но Бабу обижать не даст!

Смеялась надтреснутым голосом и гладила его гладила, напевая своим низким голосом, показывая картинки диковинные пока глаза его не станут от морока пьяными и сон не сморит.

Как теперь там Ба без него? Ничего…волк вернется, даст силы, и Рон сбежит от страшного человека в маске. А у самого от страха по коже мурашки бегут и глаза печет. Вот-вот вода хлынет. Как у маленького.


ГЛАВА ПЯТАЯ. РЕЙН. ОДЕЙЯ


Сивар опять дала мне зелье, проклятую мериду, разбавленную еще какой-то дрянью. Отвратительное жгучее пойло, от которого лопаются сосуды в глазах, а через время каждая проклятая и грязная фантазия становится явью, превращается в жаркое, сводящее с ума марево похоти и разврата, которые я так жаждал, и именно с НЕЙ, и ни разу не взял и десятой доли того, о чем выл и стонал мой голодный волк, снедаемый желанием покрывать это молочно-белое тело снова и снова. Ни одна валласская шлюха не заменяла мне ее. Я трахал их пачками, сотнями. И не насыщался. Ни на грамм. Возвращался в свои покои, обхватывал вздыбленный член и кончал, едва представлял себе ее острые удлинившиеся под моими пальцами соски или розовую плоть под своими губами, или свой член поршнем, вбивающийся в ее красные складки и блестящий от наших соков, пока она воет, стоя на четвереньках, и покорно прогибает спину под моими ударами. Проклятье какое-то. Держался неделями, вел войско, проливал реки лассарской крови, а потом срывался и упивался дамасом до полусмерти, чтобы не мерещилась мне, не снилась, не казалась. Чтоб не хотелось пальцы резать до костей, потому что тронуть не могут. Дали слал к Саанану, всех слал. В зверя превращался. Вышвыривал полумертвых шлюх за дверь и, закрыв до боли глаза, сжимал голову ладонями…пока не полз к Сивар и не просил дать мне…дать избавление от мучений. И моим наркотиком была не мерида. Старая мадорка говорила, что это связь. Связь моей крови и ее. Нечто, не поддающееся определению. Некий яд, проникший в мою кровь от ниады и заразивший ее зависимостью.

Падая на пол, я закрыл глаза, позволяя колдовству и мериде унести и меня, и ее туда, куда захочет мой разум. Я словно превратился в птицу и несся, рассекая воздух крыльями, чувствуя, как захватывает дух при взгляде на макушки елей и поблескивающую вдали Тиа…туда, где увидел ее в первый раз.

Как птица, шел на снижение, завидя ее издалека и чувствуя, как нервно начинает дрожать все тело от возбуждения. Красноволосая шеана надела наряд, идеально облегавший точёную фигурку и будивший самые грязные мысли...Всегда она будила во мне эту едкую похоть. Стоит в воде, завязав юбку на бедрах. Остановил взгляд на стройных ножках, которые видел оголенными лишь в постели, и сглотнул, представляя, как они обхватывают меня, пока я остервенело тараню её тело...Кровь в венах побежала быстрее, начиная бурлить, расплавляя изнутри жаром необузданного желания.

Подошёл к ней, расстёгивая свою рубашку, и притянул её к себе за корсет, просунув пальцы в декольте.

- ПРЯМО.СЕЙЧАС. ПРЯМО. ДОГОЛА. ГОЛОДНЫЙ.


***


Иногда со мной это происходило…я не знала, как это назвать, и не знала, что именно пробуждает это безумие. Оно случалось по ночам. Нет. Не во сне. А в каком-то странном полузабытьи, когда начинала кружиться голова, и я, окруженная туманом, переносилась куда-то вне граней своего разума. И я понимала…что увижу его. Понимала, что это какое-то запредельное свидание во мраке колдовства…и ждала его снова и снова, как наркоманы ждут запаха мериды.

Я оказалась в воде, как много лет назад, когда ждала его …красивого и юного без шрамов на щеках. Ждала и знала, что непременно появится. И когда взметнулся столп хрустальных брызг, внутри что-то оборвалось от предвкушения этой нереальной встречи. Увидела и закричала его имя. Громко. До звона в ушах и горького стона, застрявшего в горле.

Вот она, та грань, на которой я балансирую с ним всегда, не зная, в какой момент он столкнет меня в пропасть. И мне страшно...но остановиться уже не могу. Меня сводит с ума эта ярость в серо-зеленых глазах, расширенные зрачки, раздувающиеся ноздри, его запах. От жуткой красоты и этой искусственной улыбки захватывало дух и дрожали колени. Увидела, как он сделал несколько шагов мне навстречу, расстегивая рубашку и поднимая брызги вокруг себя, с этим страшным и в тот же момент сумасшедшим блеском в глазах, и по телу прошла волна возбуждения. Удар молнией по натянутым от тоски и напряжения нервам. Кровь застучала в висках и зашкалил адреналин.

Рейн резко рванул меня к себе. Если я скажу «нет»...что будет? Ведь уже нет лассаров за мои отказы. Ведь здесь мы никогда не воюем. Разорвет на мне к Саанану одежду? Возможно...а возможно, накажет иначе. Так, как умеет он. Раздразнив и оставив голодной сходить с ума и корчиться от желания, от дикой боли неудовлетворения во всем теле.

Сглотнула и потянула за шнурки корсажа, не разрывая зрительный контакт, облизывая пересохшие губы. Расстегнула корсет и отшвырнула в сторону, дернула завязки на юбке, и та упала в воду. Переступила через нее и резко развернулась к нему спиной, потянула за кружевные панталоны вниз, стягивая их с бедер, и намеренно плавно нагнулась, спуская их к икрам, зная, какой вид открылся ему сзади. Перешагнула через кружево и медленно повернулась обратно. Голой кожи коснулась прохлада и его горящий взгляд, заставляя соски сжаться в тугие камушки, а низ живота предательски заныл.

- Голая для тебя, Хищник. Голая здесь и сейчас.


***


- Им иммадан!

Выругался сквозь зубы, когда маалан мучительно медленно начала стягивать панталоны с бёдер. Она призывно изогнулась, спуская их вниз, и я зарычал, когда взгляду открылась уже влажная плоть. Десна запекло от желания провести языком по поблёскивавшим от влаги лепесткам...схватить её за волнистые роскошные волосы и вонзиться одним движением в податливое тело…Без подготовки. Хотя запах её желания уже отчётливо витал в воздухе.


Она развернулась ко мне лицом с триумфальной улыбкой на губах, понимая, как на меня действует.

Я удовлетворённо кивнул ей и поманил к себе пальцем, щелкая пряжкой ремня и расстёгивая штаны. Обезумевший от предвкушения, распаленный только одним взмахом ее длинных и мокрых ресниц, раскрасневшимися щеками и заостренными сосками с застывшими на полушариях каплями воды.

- Сейчас, маалан, ты возьмёшь мой член в свой сладкий ротик, по которому я зверски изголодался, - я повёл рукой вперёд и назад по налитому стволу, - а после, маленькая шеана, а оттрахаю тебя прямо в этой реке.


***


Кивнул...я бы сказала, равнодушно. Только глаза загорелись, обжигая, дразня, обещая ад. И он знал, что я хочу этот ад, жажду, дико изнываю по его аду, название которому - пытка наслаждением. Утонченными и изощренными ласками. Он поманил меня пальцем к себе, расстегивая штаны. Внизу все стало влажным и запульсировало от властного тона. Увидела вздыбленный член, по которому Рейн провел ладонью, и в горле пересохло. Невозможно быть таким идеальным во всем. Я завороженно, приоткрыв рот и тяжело дыша, смотрела на его руку, скользящую по мощной плоти с вздувшимися венами. Мысленно эта плоть уже раздирала меня изнутри под мои крики и его нетерпеливое рычание. Во рту выделилась слюна, и в горле застрял стон. Сделала шаг навстречу и медленно опустилась на колени. Прижалась губами к его пальцам, провела по ним языком, дотронулась кончиком языка до головки члена и медленно ее обвела, а потом обхватила губами, зверея от его вкуса, солоноватого и терпкого, удерживая только головку губами, начала порхать по ней языком. Зная, что он хочет большего, и намеренно дразня.


***


Умная, дерзкая девочка-смерть! Маалан опустилась на колени и провела языком по пальцам, державшим член. И всё тело будто пронзило, им иммадан, разрядом не меньше тысячи молний, пронизавших мое тело.


Закрыл глаза, застонав, когда она медленно втянула в себя головку, начиная играть кончиком языка и не продвигаясь дальше. Дразнится, вредная девчонка. Злость за эту дерзость перемешалась с диким желанием наказать.


Я схватил её за затылок, удерживая голову, и толкнулся бёдрами вперёд. Погружаясь за красные губы в мякоть рта. Одним движением и до самого горла. Пусть принимает меня всего. Так, чтобы почувствовать, как она вцепилась мне в бёдра, пытаясь отстраниться. И не позволяя ей это сделать, зверея от той власти, которой сейчас обладал. На коленях передо мной! МОЯ ядовитая девочка! И я буду брать тебя, как захочу! А сегодня я возьму тебя всеми способами, маалан. Моя хрупкая, моя маленькая маалан. Совсем скоро ты будешь выть от удовольствия.


Я двигал бёдрами, постепенно ускоряя движения, удерживая её за волосы, заставляя задыхаться...И задыхаясь сам от того наслаждения, что подкрадывалось по позвоночнику, поднимаясь всё выше и выше. Сердце вырывалось из грудной клетки, яйца поджимались, наполненные, готовые извергнуться.

Я знал, что ещё немного, и я кончу ей в рот. Отстранил её от себя и наклонившись, набросился на сладкие губы, сминая своими, покусывая язык, исследуя нёбо языком.

- Моя горячая и покорная маалан, - приподнял её за подбородок, давая понять, чтобы встала с колен, -ты уже совсем мокрая там? - просунул ногу ей между ног и удовлетворённо хмыкнул – Даааа…ты уже течешь, - провёл пальцем по румянцу на щеке, обвёл распухшие губы, пальцами другой руки в этот момент проникая в её лоно. Им иммадан, как же там узко, как там, Саанан все раздери, узкооо.

***

Почувствовала пальцы на затылке и резкий толчок вглубь рта. Задохнулась чувствуя его в горле, цепляясь за бедра, впиваясь в них ногтями и точно зная, что пощады не будет. В его власти, с его плотью во рту, безжалостно проникающей по самое горло. Он двигался все быстрее, впиваясь в мои волосы, не давая отстраниться, не давая вздохнуть. По щекам покатились слезы, внизу все стало невероятно мокрым. Мне казалось, что я сейчас кончу, не касаясь. Возбуждение зашкаливало. Невыносимо хотелось дотронуться до себя и взорваться. Сейчас, с его членом во рту, с его вкусом на губах.

Внезапно он оставил мой рот, наклонился и жадно впился в мокрые губы, теперь уже имея меня языком, кусая, сминая, заставляя течь, дрожать от возбуждения. Поднялась с колен, и, когда почувствовала его пальцы между ног, прикусила губу, понимая, что еще немного – и я взорвусь. Вот так, быстро и унизительно. Никакого контроля над собой. Рейн ласкал мои припухшие губы пальцем одной руки, а другой резко проник в меня, и подогнулись колени...почувствовала, как издалека приближаются спазмы оргазма...всхлипнула и впилась ногтями в его руку…жалобно прошептала:

- Я сейчас….Рейн....я сейчас…


***


Зарычал ей в губы, понимая, что от того жалобного шёпота начинает трясти всего. Только, не сейчас, маалан. Не так быстро, маленькая!


Вытащил пальцы из неё и провёл по её губам, давая почувствовать, какая она сладкая на вкус, а после втянул их в свой рот, смакуя.

- Какая ты вкусная, моара маалан...- Посмотрел в бирюзовые глаза, понимая, что растворяюсь в этом взгляде. Каждый раз как впервые. Потянул за собой к берегу, укладывая на светло-желтый, почти белый горячий песок.


Нависая сверху, прижал к себе, руками сжимая упругие ягодицы. Намеренно сильно. Зная, что ей это нравится. Видя по вспыхнувшим глазам. Приподнял её за бедра, проникая сразу двумя пальцами в тугую расщелину.

- Схожу с ума от того, какая ты тесная, Одейя...

Опустил голову, языком касаясь соска, а после прикусывая.

- Мммм...МОЯ сладкая девочка...моара…


***


Убрал руку, и я закусила губу до крови, стараясь немного успокоиться. Провел пальцами по моим губам, а потом жадно облизал их сам, и от его затуманенного пьяного взгляда кровь застучала в висках. Захлебнулась стоном, глядя на его мокрое лицо, на капли воды на смуглой коже...мокрые волосы. Он приподнял меня и резко проник пальцами внутрь, я изогнулась, вскрикнув и закатывая глаза от наслаждения. От бархатного звука его голоса внутри уже натянулась невидимая струна, готовая лопнуть в любую секунду. Почувствовала губы на соске и достигла точки невозврата, вцепилась в его плечи, вращая бедрами, насаживаясь на безжалостные пальцы и взрываясь на осколки. Сама не поняла, что кричу, содрогаясь всем телом, быстро сокращаясь вокруг его пальцев, прижимая голову к груди, впиваясь в его волосы пальцами.

- Реееейн! - вместе с воплем острого наслаждения, переходящим в гортанный хриплый стон.

Как долго…как же долго я была без тебя, и пусть здесь все не настоящее, мое наслаждение остро-настоящее, обжигающе реальное. От него взрывает каждую частичку тела на куски.


***

Стиснул зубы, пережидая, пока она успокоится, пока прекратит сжиматься вокруг моих пальце. Жадно наблюдая, как закатываются её глаза, как она кричит охрипшим голосом моё имя, заставляя член болезненно ныть от потребности кончить. Желание разодрать её тут же, в воде, накрыло с головой. Чтобы кричала ещё громче, чтобы её стоны разносились по всему побережью.


Не отпуская её и не вынимая пальцев, склонился между распахнутыми мокрыми ногами, разводя их еще шире и глядя, как прозрачная вода бьет по розовым створкам ее лона все еще с моими пальцами внутри. Сумасшедшее зрелище.

Самое прекрасное из всего, что я видел. Резко приподнял её, погружаясь в воду и приникая губами ко всё ещё пульсирующему клитору. Втянул его в рот и отстранился, чтобы подуть на него, зная, какие это вызовет ощущения сейчас... Провёл языком по губам и снова набросился на покрасневший бугорок между ними, слегка прикусывая, втягивая в себя. Продолжая пальцами таранить её тело. Сменил пальцы на язык, повторяя те же движения и снова возвращая пальцы во влажную глубину. Вынырнул, вдыхая воздух и тут же набрасываясь на её рот застонав от вкуса её губ

- Люблю тебя, моара…дико люблю…смертельно, - прикусил нижнюю губу до крови, - Саанан бы тебя побрал, как сильно я тебя люблю....

Свободной рукой играя с твёрдым камушкам груди. Перекатывая его между пальцами, пощипывая. Сжимая соблазнительную округлость рукой.


А после снова опустился в воду, чтобы припасть к тому местечку, которое уже ждало меня, снова пульсируя и изнывая...


***

Распахнула затуманенные глаза и увидела его бледное от страсти лицо с заостренными чертами и голодный, дикий взгляд. Но он не оставлял меня, приподнял, и через секунду я почувствовала его горячие губы на своей плоти, там, под водой, все еще чувствительной после оргазма, прикосновение кончика языка заставило взвиться и вскрикнуть, изгибаясь назад, распахивая ноги, сходя с ума от утонченной ласки. По всему телу пошли мурашки. Он вылизывал мою плоть и не прекращал таранить ее пальцами, а потом пальцы сменял наглый язык, проникающий внутрь и снова выскальзывающий наружу, и волна возбуждения, не утихая, нарастала все сильнее, превращаясь в бесконечную пытку. Клитор пульсировал под натиском жадных губ, и я понимала, что готова рыдать от наслаждения. Вынырнул и набросился на мой рот, и я отдавала ему дыхание, стоны, всхлипывала, лаская его спину жадными ладонями, кусая его губы, переплетая свой язык с его языком, задыхаясь и дрожа всем телом.


От его слов сердце перестало биться, а потом, разрываясь, заколотилось о ребра. И я люблю его до безумия...до сумасшествия. Если бы он знал насколько. Мне больно от моей любви к нему. В его руках я умираю от счастья.

Рейн сжимал мои соски, снова терзая рот. Опять опустился в воду, пытка продолжалась, жадные губы вновь обхватили пульсирующий набухший комочек плоти. Жадно обхватили, одновременно с этим очень нежно посасывая и обводя кончиком языка. От каждого касания тело пронизывает тоненькой иголкой и покалывает ею же нервные окончания там…Почувствовала, как погладил пальцем между ягодиц, и внутренне напряглась, забывая, как дышать, но губы, терзающие мою плоть заставляли забыть обо всем, приближая еще один взрыв наслаждения.


ГЛАВА ШЕСТАЯ. РЕЙН. ОДЕЙЯ


В очередной раз вынырнул и прижался к её губам коротким поцелуем, а после развернул к себе спиной, целуя затылок, шею, спускаясь к спине. Рукой сжал грудь, снова раздвигая коленом её ноги. Опустил другую руку между её ножек и погладил, намеренно грубо задевая клитор.

Я не мог больше ждать. Мне нужно было войти в неё тут же. Именно сейчас. Иначе я бы свихнулся. Отвёл назад её руки, заставляя прогнуться вперёд, а сам вцепился ладонями в вязкий песок и потёрся каменным, изнывающим членом между молочных ягодиц.

Прикусил мочку уха:

- Хочу тебя..., - медленно вошёл в неё, - Чувствуешь, как хочу? - тут же сделал резкий выпад бёдрами и застонал, - Чувствуешь?

Такая тесная моя девочка...Она настолько туго обхватывала меня изнутри, что я думал, кончу тут же…на месте. По спине прошлась первая волна наслаждения...Захотелось взять всё и сразу…

Я остервенело долбился в её тело, не сдерживая уже ни стонов, ни рычания, вырывавшегося из горла. Удерживая её, как куклу, сходя с ума от каждого её вскрика и вдоха. Сердце неслось вскачь, ему стало тесно в груди. По позвоночнику и по лбу градом катился пот.

Услышать её хриплый крик стало жизненно необходимо. Намотал шёлковые кроваво-красные мокрые локоны на руку, оттягивая за шею назад и проводя по горлу иссохшимися по ее коже губами, покусывая и ускоряя темп внутри ее тела.


***


Рейн развернул меня спиной к себе, целуя жадными губами мой затылок, шею и от каждого касания, словно я без кожи, словно обнажена до мяса, и мне больно от моего желания, меня раздирает от него на части. Каждый раз с ним безумнее предыдущего, каждое прикосновение стирает все, что были до этого, жалит, проникает под кожу. Его нетерпение сводит с ума, его голод превращает меня саму в стонущую, осатаневшую самку.

Раздвинул мне ноги коленом и провел между ними быстро рукой. Мне хотелось заорать, чтобы взял. Сейчас. Глубоко. Разорвал на части.


Увидела, как вцепился в песок, сгребая в пригоршни, как побелели костяшки его пальцев, а потом это безумно медленное проникновение огромной твердой горячей плоти в меня. Прикусил мочку уха, и по телу прошла дрожь, меня трясло от страсти, от голода неутолимого, бешеного, дикого, замешанного на зависимости, на боли от ломки за то время, пока не видела его.

Да, я чувствовала, и меня это сводило с ума, превращало в голодное животное, озверевшее от похоти и жажды по его телу. Он двигался во мне как безумный, резко, сильно, хаотично, он рычал и стонал, царапая мою спину, вбиваясь так глубоко, что у меня перехватывало дыхание и с губ срывались вопли и дикие крики.

Намотал мои волосы на руку и потянул на себя, заставляя прогнуться, проникая очень глубоко, царапая горло зубами, и я закричала:

- Даааааа! Саанан! Дааааа...люблю тебя! Рееейн, - оргазм разодрал на куски мое сознание, все тело превратилось в оголенный, замирающий от экстаза нерв. Мышцы лона быстро сокращались вокруг безжалостно таранящей меня плоти. Я кричала до хрипоты. Мне казалось, что это – агония, и от наслаждения я умру...и я согласна была умереть вот так...в его руках.

- Люблю, - вздрагивая всем телом, задыхаясь и выгибаясь навстречу, - люблю...люблю.


***

- Люблю, - хрипло, голос срывается, тело дрожит в моих руках, - люблю...люблю.

Она туго сжимает изнутри, сокращаясь вокруг моей плоти, заставляя выйти из неё и отстраниться от горла, чтобы не чувствовать ещё и пьянящий аромат крови, бегущий по венам. Я до боли в пальцах вцепился в песок, разрезая их острыми, как лезвия, ракушками, стараясь выровнять дыхание. Сдержаться, не излиться в тесную глубину сейчас...Позже.

Я хочу заставить ещё раз кричать свою девочку. Нет ничего слаще, чем держать её подрагивающую в своих руках. Сегодня она охрипнет от криков. Пусть в этой проклятой нереальности, но охрипнет.

- Это ещё не всё, девочка, - прошептал, наклонившись к уху и сомневаясь, что она понимает меня сейчас.

Подхватил её, обессилевшую, за талию и приподнял, осторожно переворачивая на спину, растянулся над ней, на миг залюбовавшись распухшими искусанными губами, затуманенными взглядом из-под полуприкрытых век под длинными пушистыми ресницами. Опираясь на руки и снова целуя губы, скулы, подбородок, опуститься к груди, играя языком с соском. Прикусил его зубами, другой рукой снова начиная дразнить её плоть между ног.


Опускаясь всё ниже и начиная ласкать языком. Там, где все солоновато-пряное и растертое мною в ней.

Одейя вцепилась в мои волосы, ероша их, впиваясь в кожу головы ногтями и выгибая спину. Вошёл в неё одним пальцем, приближаясь языком к другому отверстию, просто лаская, целуя, заменяя язык губами. Облизал средний палец и слегка надавил на вход. Даааа, моя девочка…там наяву я не брал тебя так. Там я щадил твое тело. Я приучал тебя к себе…но здесь, в моей фантазии о тебе, я хочу тебя везде. Я хочу каждый девственный кусок твоего тела заклеймить собой.

Она инстинктивно напряглась, и я переключился на её лоно, лаская твердый и пульсирующий клитор, обхватывая губами и слегка втягивая в себя, не прекращая ударять по нему кончиком языка.

Волк уже не просто рвался изнутри, он словно раздирал кожу, грозясь вырваться наружу и разодрать её на куски, урча от удовольствия. Яйца сжались от дикой потребности оказаться в маленькой дырочке, в которую осторожно вошёл палец, надавливая изнутри и пока не проходя далеко. Не вынимая пальца, потянулся вверх, к её губам, снова целуя, проникая в неё языком.


Перевернул на живот, и маалан сама встала на четвереньки.

- Грязная маленькая красная птичка…хочет кричать? Для меня кричать? Хрипеть?

Я уже свободно двигал пальцем внутри неё.

-Тесная...Ты слишком тесная, девочка, такая крошечно тесная, - добавил второй палец и сделал пару толчков, - но я не могу ждать, мааалааан. Я голоден…мой волк голодееен по тебе.

Схватил её за бёдра и медленно начал входить. Сначала головка, и я шумно выдохнул, когда Одейя сократилась вокруг неё. Остановился, нагибаясь к спине, целуя, руками поглаживая груди, опуская одну между ног и терзая клитор. Целую саананскую вечность! В то время, как хотелось рваться вперед и двигаться, двигаться, двигаться.

***

Прошептал на ухо, что это еще не все, а я уже не слышала его, меня трясло после острого оргазма. Рейн уложил осторожно на песок, навис надо мной, и я захотела снова чувствовать его в себе, глядя на него обезумевшим затуманенным взглядом. Он склонился к груди, целуя соски, опускаясь ниже, скользя по животу, и снова проник в меня пальцами, прижался губами к разгоряченной плоти, нежно лаская ее языком, заставляя истерзанное тело отзываться на мучительную ласку, заставляя жалобно стонать и дрожать в его руках, изгибаться, впиваясь в его волосы. Он вылизывал меня всю, касаясь тех мест, где никогда раньше не касался, дразня языком и снова пальцами. Почувствовала проникновение между ягодиц и напряглась, кусая губы, но язык уже умело дразнил клитор, заставляя расслабиться, пропустить внутрь, в другую дырочку. Так осторожно и по-новому, так грязно и запретно сладко. Но ведь во сне можно все…и я готова позволить ему все. Что в Лассаре делают лишь с падшими женщинами.

Перевернул меня, подтягивая к себе за бедра, и я встала на четвереньки, прогибая поясницу, призывая взять, изнемогая от желания почувствовать снова в себе. Глаза закатились от наслаждения, от острых и дерзких ласк. Он уже двигал пальцем быстрее, доставляя незнакомое мне удовольствие, слишком острое и невыносимое. Щеки вспыхнули от понимания, насколько много я ему позволяю. Валласскому ублюдку…валласскому любовнику…валласскому любимому. Если не ему, то кому? Завтра меня может и не стать...И уже нет сил остановиться. Да и он не остановится. Я это знала. Мой Хищнииик.

А потом меня разорвало от боли, и я замерла в его руках, чувствуя, как огромная плоть врывается туда, где только что было так утонченно сладко, а теперь растягивая, разрывая. Он тоже замер. Почувствовала горячие губы на спине, успокаивающие ласки, касания пальцев воспаленной плоти и растертого пульсирующего клитора. Мучительно медленно он проникал глубже, и я тихо стонала...готовая вытерпеть боль и осознавая, каких усилий ему стоит не ворваться в меня на полную мощь. Какой саананской выдержки и силы воли. Зажмурилась и подалась назад, желая прекратить его пытку. Вскрикнула и до крови прокусила губу, по щекам потекли слезы. Приняла его всего.

- Давай...возьми...всю, валлассар, - двинула бедрами, - не жалей...хочу тебя.


***

Одейя резко подалась назад, и я выругался, почувствовав запах крови в воздухе. Моя смелая девочка... Не беспокойся, я возьму всё своё.


Остановил её движением рук, не позволяя двигать бёдрам. Выжидая. Но, им иммадан, кто бы знал, чего это мне стоило!

Через несколько мгновений осторожно двинулся вперёд и снова назад, стиснув зубы и сжав до посинения руки на её бёдрах. Снова вперёд и назад. И так до тех пор, пока она не расслабилась. Пока не потерял последние крупицы терпения и не начал яростно вдалбливаться в узкую дырочку, сжимая челюсти от тесноты, плотно обхватившей член.

Она закричала, в голосе ясно различил слёзы. Просунул руку между ног и отыскал клитор. Сжал его, осторожно потирая, погружая кончик пальца в дырочку и размазывая влагу. Дааа, это сладко, когда одновременно и осторожно. Тааак сладко, маалан.

- Тебе нравится? Нравится, маалан? - орудуя пальцами быстрее и погружая их в сочащееся лоно. Не переставая двигаться сзади, наращивая темп и замедляя, едва она вздрагивала.


***

Он снова остановился, продлевая агонию. Свою. Давая мне привыкнуть к своим размерам, к проникновению глубже. Рейн сжимал мои бедра с такой силой, что я точно знала - багровые следы остались бы на несколько недель, если бы это было наяву. А потом набрал темп, терзая, тараня с диким остервенением. Как зверь. И я кричала от боли наслаждения. Охрипла. С горла вырывались уже не крики, а хриплый вой и всхлипывания. Меня разрывало от боли и незнакомого удовольствия. Развращенного, яркого, утонченного. Он творил с ним немыслимое, он порабощал его и клеймил. По щекам градом катились слезы, я искусала губы чувствуя, как мой любовник терзает мой клитор, проникает пальцами в лоно одновременно с толчками члена сзади. Наполняя с двух сторон. Порочно и грязно. Как же это грязно! И меня выгнуло дугой, разорвало от наслаждения. Закричать уже не смогла, голос пропал, меня сотрясало от оргазма, я сжималась вокруг члена и пальцев, всхлипывая, заливаясь слезами наслаждения и чувствуя, как теряю от него сознание, оно отключается.


***

Она не закричала, но то, КАК дрожала, стоя на четвереньках, сжимая мой член мышцами и безостановочно всхлипывая, было вкуснее. Намного слаще и ценнее любых криков. Я сильнее сжал руками бёдра, не давая ей опомниться, двигая её ягодицы навстречу своим толчкам, практически насаживая мягкое, горячее тело на свой член.

Уже через мгновение взорвался сам, взвыв от сокрушительного оргазма, от которого перед глазами заплясали разноцветные точки. Впился в нежную кожу пальцами, содрогаясь всем телом и изливаясь в неё, отдавая всё до последней капли.

Вышел из неё и рухнул рядом на спину, притянув Одейю на свою грудь. Поглаживая пальцами спину, поцеловал её в губы.

- Я слишком соскучился, мааалан… я слишком хотел реальности…хотел…тебяяяя всю мне...

Марево развеялось неожиданно и оглушительно болезненно. Я поднял голову и закричал от адской боли в висках, стал на колени, обхватывая голову ладонями и рыча от безумной пытки. Шатаясь, поднялся на ноги…еще не осознавая, что я в мокрой одежде. Склонился над тазом, плеская в лицо ледяной водой. Поднялся во весь рост, упираясь ладонями в комод и глядя на свое отражение – на груди алели тонкие полосы. Вспышкой перед глазами: она, извивающаяся подо мной и впивающаяся ногтями мне в грудь. Прищурился и мрачно усмехнулся…какая бы саананщина здесь ни произошла, она произошла не только со мной. И лассарская ведьма с трудом сможет ходить и сидеть.


***


Я открыла глаза рано утром и приподнялась на руках, с ужасом понимая, что лежу на полу…Голая и мокрая. После бешеного сна щеки мокрые от слез, и болит в груди. С трудом поднялась на ноги и застонала вслух от боли во всем теле. Выпрямилась в полный рост, осматривая себя и дрожа от понимания – на моих бедрах проступили багровые следы от мужских пальцев, а по ногам течет его семя.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ. РЕЙН


Мы приближались к Нахадасу. Все ближе и ближе. И я чувствовал, как мечется в предвкушении мой волк. Как жадно принюхивается к запаху в воздухе, понимая, что мы рядом, что меня от Маалан отделяет всего несколько суток. Я разделился с Дали у самой последней цитадели и повел войско на Храм, а она двинулась в сторону Лассара напрямую. Договорились встретиться через десять суток возле сумеречного леса и вести армию в самое сердце вражеской земли. За зиму было завоевана треть государства. Валлассарская рать продирались сквозь холод и снег. Мы нападали неожиданно и безжалостно стирали с лица земли всю лассарскую знать, украшая деревни и города нашими знамёнами и головами мертвецов. Если бы Од Первый проехал главной дорогой в сторону своих северных границ, он бы увидел, как я украсил для него обочины – все его верные вассалы, насаженные на колья, ждали своего трусливого велиара, стоя на коленях со вспоротыми животами и без голов. Каждую победу я посвящал Амиру дас Даалу и моей матери. Поднимая знамя на вышку или на стены города, я смотрел в небо, вспоминая как горел Валлас, и в ушах звучал голос проклятого Ода Первого:

«Не хоронить псов валассарских. Тело Альмира сжечь, а голову на кол насадить и, как пугало, в саду велиарском воткнуть. Пусть не будет их душам покоя».

Выжившие в том аду, выкрали голову моего отца и спрятали, схоронив у стен Валласа. После моего возвращения мы нашли то место, и я похоронил череп Амира со всеми почестями, причитающимися велиару. Когда я убью Ода первого, я раздроблю его кости и расшвыряю на помойке, чтоб никто и никогда не предал эту тварь земле. То же самое я сделаю с его сыном. Насчет его дочери у меня все же иные планы, и я пока не решил, какие именно. Бывали дни, когда я мечтал разорвать ее на куски, вспарывать кинжалом ее нежную кожу и смотреть, как она истекает кровью, а бывало, я загибался от тоски по ней и готов был простить ей все, лишь бы снова иметь возможность касаться ее кожи и вдыхать запах ее волос. Девочка-смерть превратила меня в живого мертвеца, одержимого ею до такой степени, что все иное теряло свое значение.

Последняя цитадель под Нахадасом пала после нашего вторжения, и я стоял на высокой стене под собственным знаменем и смотрел на простирающуюся вдаль белую пустыню со сверкающими огнями деревень, спрятавшихся за огромными валунами с непроходимыми дорогами. Если весна не наступит в ближайший месяц и снег не начнет таять, все они будут обречены на голодную смерть. Обозы на север больше ходить не станут – Од Первый со дня на день получит мое послание и перестанет отправлять продовольствие в свои города и деревни. Я дам им поголодать с месяц, а потом сам начну снабжать едой и молоком – лассары перестанут молиться своему Иллину и начнут молиться мне.

Я видел темнеющие башни храма, мое зрение отличалось от человеческого, я даже различал трепыхание вечного пламени. Когда-то я бывал на церемонии зажжения жертвенного огня, устраиваемого каждый год за стенами Астры. Меиды обороняли храм в момент празднеств. Я посмотрел на небо, затянутое низкими мясистыми тучами с рваными черными краями, чувствуя, как внутри шевельнулся зверь в предвкушении новой луны. Скоро он получит свою долгожданную свободу. Цитадель погрузилась в сон, стихли пьяные крики моих воинов, а кое-где потрескивал огонь в догорающих домах лассаров. Внизу царил хаос смерти и страданий. Такова цена войны. Мы не тронули бедняков и рабов, которые были провозглашены свободными, едва я объявил себя господином этих земель и назначил коменданта Цитадели, но мы не пощадили никого из десов. И я равнодушно смотрел на то, как уносят растерзанных знатных женщин с площади и складывают тела умерших под моими одичавшими солдатами у сожженного здания храма. По крайней мере им есть кого хоронить. Не оправдание – скорее, зависть. Я бы отрубил по одному пальцу за возможность предать земле своих близких. Да что там, хотя бы за возможность найти их останки. Я до сих пор не знаю, в какой братской могиле лежит моя мать и не разбросаны ли ее кости по долинам Валласа. С угрызениями совести в бой не идут и земли не завоевывают. Я давно забыл, что это такое, а может, и вовсе не знал. Кровь за кровь. Только так упокоятся души невинных убиенных Одом Первым, отмщенные мною и моей сестрой. Я слишком долго ждал этих мгновений, чтобы сейчас задумываться о цене, которую пришлось принести на алтарь моего возмездия. Рубил, резал, колол, умываясь лассарской кровью, и возрождался заново.

«- Он зверь, Дали! Ты ведь обещала, что женщин пощадят! Ты поклялась мне!

- Они не согласились преклонить колени и признать его своим велиаром.

- Чем он лучше тогда Ода Первого?! Чем?!

- Ничем! Я не лучше его! Я хуже!

Вцепившись взглядом в девку своей сестры, чувствуя, как раздражение заполняет до краев.

- Они сложили оружие и позволили взять себя в плен. Зачем? – причитала она у тел мертвых изнасилованных женщин.

- Мои люди похоронили своих матерей, жен и сестер. Не мне рассказывать им, как мстить за смерть своих близких. Мы не тронули детей и стариков. Этого достаточно.

- А двенадцатилетние и тринадцатилетние девочки разве не дети?

- Моя мать родила меня в этом возрасте, - повернулся к Дали, – успокой свою…свою женщину, сестра. Мы на войне, а не на светских приемах, к которым она привыкла. На войне убивают и насилуют. И впредь, если решишь бросать обвинения, бросай их мне в лицо, Лориэль дес Туарн. Не бойся, тебя за это не покарают.

- Неужели? – карие глаза девчонки сверкнули, – Я ведь тоже – знать лассарская! Может, отдашь меня на забаву своим людям?

- Пока не надоешь моей сестре, ты в безопасности.

Ухмыльнулся я ее дерзости и в то же время восхитился, она мне напомнила мою девочку-смерть в моменты ярости. Бесстрашная и глупая в этом бесстрашии.

- Рейн! – голос Дали звенел от злости, но мне было плевать.

- Дали!».


Это была еще одна причина, по которой Дали решила ехать сама, мы все еще не могли поладить из-за двух лассарок.

Снова поднимался ветер он путался в моих волосах и в складках длинного плаща, гудел в кольях с нанизанными мертвецами-гирляндами, украсившими дорогу от цитадели. Волк беспокойно дернулся внутри, и я вместе с ним уловил ее запах, смешанный с ароматом снега и промерзшей земли. А потом меня накрыло дикой тоской, и я впился в рукоять меча двумя руками. Все тело пронизало волной отчаянной боли. Она наполняла все мое тело. Вибрируя от затылка. Вдоль позвоночника, растекаясь в конечности и по ребрам, охватывая сердце ледяными тисками. Я словно услышал ее плач моим именем. Тряхнул головой и впился взглядом в башни Храма, напрягая зрение и слух до самых пределов возможного, позволяя зверю взять власть над моим разумом. Тело пронизало тысячами ядовитых иголок. Теперь я слышал ее голос. Не мог разобрать слов, но она меня звала, и я готов был поклясться, что слышу, как она плачет, как срывается с ее губ молитва, в которую черными нитями вплетается мое имя. Ей страшно и больно.

На горизонте занимается заря, а я прислушиваюсь к звукам и запахам в Астре, напрягаясь до такой степени, что по моему телу градом стекает пот, и я чувствую, как струится из носа и из ушей кровь. Я еще не понимаю, что там происходит, но нервные окончания натягиваются до треска. И чем светлее становится полоса горизонта, тем отчетливей я слышу молитву ее голосом…и зверь жалобно взвыл внутри, уловив прощальные нотки. Какого Саанана там происходит? О чем ты поешь, маалан? В дикое волнение вплетаются нити цвета ее волос, нити надежды, что обо мне плачет, что по мне тоскует в келье своей, меня зовет. Жалкий идиот, так отчаянно желающий верить в лживую любовь лассарской велиарии, которая только и умела врать да проклинать. Любила бы – не сбежала б от тебя.

«Все не такое, каким кажется, Даал». И я закрываю глаза, прислушиваясь к звуку ее голоса, звенящему на фоне завывающего ветра и шуршания снега. Обрывки фраз обжигают мозги кипятком, и волк начинает метаться в темнице из моего тела, он рвется на волю, чтобы спрыгнуть со стены и мчаться на запах своей самки, ему плевать на все. И на мою ярость, на мои клятвы мести, на мою гордость. Зверь хочет вдыхать ее запах и тыкаться мордой в ее руки, как жалкая псина, готовая сдохнуть за свою хозяйку, и его порывы намного сильнее моих. Он предан ей, невзирая на то, что предан ею. Ведь человеческая любовь не стоит и ломаного гроша по сравнению с обожанием волка. Затрещали кости, но я огромным усилием воли подавил порыв обратиться, продолжая слушать жадно и голодно все еще доносящиеся издалека невнятны слова и мольбы о прощении. Пока не уловил, как изменился вдруг запах ниады, как вспыхнули в нем оттенки страха и паники и не примешался к ним запах дыма с костра. Она повторяла одни и те же слова: «казнь» и «смерть». Все чаще и чаще. Внутри все сжалось и резко распрямилось, как натянутая струна арфы. Волк в ужасе ощетинился и прижал уши, а я с дрожью во всем теле старался услышать, что происходит на расстоянии двух лун от меня. Понимание хлестануло ударом плетью по обнажившимся нервам, и все струны терпения лопнули разом.

Данат! Сука! Данааааат, мать твою, проклятая тварь я буду рвать тебя клыками, если тронешь ее. Я сожру тебя живьем, и ты будешь молить своего Иллина о скорой смерти, если хотя бы один волосок на ее голове упадет в проклятый снег твоего Нахадаса. Ты будешь жрать свои собственные кишки на глазах у всех твоих астрелей.

Спрыгнул со стены вниз, приземлившись аккурат возле одного из дозорных, и тот шумно втянул в себя воздух, глядя на меня расширенными в суеверном ужасе глазами, поднял голову на стену и снова посмотрел на меня. А я бросился на постоялый двор, поднял за шиворот Саяра с тюфяка и прорычал ему в лицо:

- Труби в горн, Саяр! Поднимай людей! Мы идем на Храм сейчас! Ищи проводника, чтобы указал иную дорогу в горы. Мне нужно быть там менее чем за сутки!

- Сущее безумие! Воины не оправились от битвы. У нас много раненых. Люди утомлены тяжелой дорогой.

- Мои люди – воины. Пусть встают за моей спиной и идут за мной в бой! Поднимай даже раненых. Суку Сивар с собой тащи – пригодится. У меня нет времени! Нет даже минуты!

- Из-за нее, да? Опять из-за нее?!

- Не твое дело! Мое личное больше тебя не касается. Ни одного вопроса, иначе отправишься прямиком к Саанану в пасть, Саяр! Ты все еще виноват передо мной и лишь благодаря моей хорошей памяти о твоих былых заслугах ты все еще жив. Заслужи свое прощение кровью.

- Разве я не…

- Нет! Я решаю, сколько этой крови потребуется, чтобы я смог забыть о том, что ты сделал. Выполняй приказ своего даса, командор, пока я не передумал и не поручил это кому-то другому!

Саяр тут же выпрямил спину и стиснул сильно челюсти, его дыхание участилось. Я только что вернул ему военное звание, которого лишил еще до последней кампании. Он рухнул на колени, прижимаясь губами к полам моего плаща.

- Умру за моего велиара! Умру за вас, мой дас, не раздумывая!

- Умрешь, когда Я тебе прикажу, солдат. Мне ты нужен живым, как и все мои люди. Ищи проводника. Должна быть короткая дорога к Храму.

- Я слышал краем уха, что хозяин этой богадельни бывший дозорный Лассара. Значит, он знаком с местностью.

- Тащи его сюда.

Пока ждал проклятого трактирщика, метался по помещению, чувствуя, как паника затмевает разум. Надеялся, что я слишком плохо расслышал ее на таком расстоянии, что я ошибся, и запах костра был всего лишь плодом моего воображения, или в Нахадасе отмечали какой-то праздник. Или что у меня есть время, и я могу успеть.

Старика притащили волоком и втолкнули ко мне в комнату. Он упал на подгнивший деревянный пол и проехался по нему на коленях, и я тут же схватил его за шкирку, поднимая в воздух.

- Жить хочешь, лассарская рвань?

Тот быстро-быстро закивал головой, с ужасом глядя мне в лицо.

- Дорогу на Нахадас другую знаешь?

- В Храм ведут две дороги. Одна – через лес и одна – напрямую. Через лес – двое суток пути верхом, по прямой – трое суток. Но в лесу только пешком, густой он больно, не пройдете с лошадьми.

Я сильно тряхнул лассара в воздухе.

- Мне надо быстрее, чем за двое суток. Еще дорогу!

- Нет больше дорог, мой дас. Всего две.

- Лжешь!

- Зачем мне лгать? Я жить хочу и семью свою люблю.

Я долго смотрел ему в глаза, подернутые старческой мутной пленкой. Потом отшвырнул его в сторону.

- Собери провизии мои людям в дорогу и дамаса налей побольше.

Когда он выполз за дверь, я повернулся к Саяру, напряженно смотревшему на меня и переминающемуся с ноги на ногу.

- За мной следом войско поведешь через лес. Проводником этого возьмешь и Сивар не забудь.

- Нет! – Саяр отрицательно качал головой, - Нет, мой дас! До полной луны всего пару дней! Вы можете застрять...

- У меня нет времени, - прорычал я, - ни секунды нет. Данат собрался сжечь ниаду.

Я встретился взглядом с другом и увидел, как лихорадочно блеснули его глаза.

- Это нужно мне!

И блеск потух, Саяр опустил голову.

- Я поведу армию за вами, мой дас, но заклинаю вас Гелой, не рискуйте. Гайлары не бессмертны, а инквизиция знает, как убивать священных волков.

- Пока она жива, я не умру, Саяр. Запомни это раз и навсегда. Я слишком жадный, чтобы оставить ее кому-то другому.

- Значит, я лично буду следить, чтобы лассарская шеана жила вечно.

- Если только я не казню ее сам лично.


«Если волком обернешься, две луны будешь на нее выть и сделать ничего не сможешь!»

Скрипучий голос Сивар взорвал мозг, и я стиснул в ярости челюсти. Старая тварь каким-то образом смогла влезть мне в голову. Через минуту я уже стоял у ее клетки, глядя, как баордка жмется к противоположной стене, шипя от страха.

- Как?! Старая сука! Как ты это сделала?

- Твои волосы…всего лишь твои волосы. Сивар спалила их, смешала со своей кровью и выпила вместе с травой ладарнис. Во мне теперь есть частичка тебя, Даал, ты можешь слышать меня… а если ты выпьешь моей крови, то я услышу тебя!

Я одним махом взломал решетку и оказался возле мадоры, стиснул ее горло пятерней и вдавил в стену, задыхаясь от исходящего от нее зловония. Старая тварь давно не питалась человечиной и начала подгнивать изнутри.

- Твою кровь омерзительно дать даже моим волкам на псарне, не то что пить самому. Я не хочу тебя слышать, старая. Только попробуй еще раз взорвать мне мозг своим паршивым голосом, и я вырву тебе язык раскаленными щипцами.

- Сиваааар спасааает твою жизнь, Даал. Сивааар заботится о тебе.

- Сивар заботится о своей шкуре прежде всего.

- Нельзя тебе обращаться перед полной луной. Ты так ниаду не спасешь. Гайлар не выстоит против войска астранов и инквизиторов.

- Они ее сожгут! – зарычал я в лицо старухе, и та оскалилась, впиваясь меня бельмами глаз и впитывая мою панику и отчаяние.

- Ты бы все равно не успел. Ты гайлар, а не птица. Как бы быстро ни бежал, раньше, чем к вечеру, не достигнешь Нахадаса. Веди за собой свою армию, Даал. Ты либо успеешь ее спасти, либо сможешь жестоко отомстить.

Я сжал пальцы на тонком горле сильнее, и Сивар выпучила глаза, цепляясь когтями за мою руку.

- Если она умрет, ты почувствуешь…Сиваааар знает, что говорит. Почувствуешь так же, как услышал ее зов сегодня.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ОД ПЕРВЫЙ


Зеркала. С недавних пор он стал их ненавидеть. А раньше любил часами стоять перед ними и разглядывать свое отражение со всех сторон. Он считал себя совершенным. Притом совершенно без преувеличения. Од Первый и был совершенством. Одним из самых красивых мужчин Лассара. Насколько красив, настолько и жесток. Но народ фанатично его любил, до какого-то невероятного исступления. Словно все пребывали в трансе и были порабощены его красотой. У Ода Первого было огромное преимущество: в отличие от всех его предшественников, он обожал свои земли и свой народ. Беспощадно жестокий с врагами, он поднял Лассар и сделал самым важным государством в объединенном королевстве. Так считал сам велиар. Он был бы очень удивлен, если бы услышал, как его проклинают на улицах городов даже дети, потому что эпидемии болезней и голод прекрасно справляются даже с самыми фанатичными патриотами, превращая их в бунтующих мятежников ради куска хлеба.

Но Од Первый не знал об этом, он считал, что оставил свои земли обоим сыновьям, которым лишь оставалось исправно отправлять обозы с продовольствием, прибывающим с островов по всему Лассару. Это было одной из его фатальных ошибок.

А в тот момент единственное, что портило Оду наслаждение собственной красотой – это стремительно бегущие вперед годы, добавляющие морщин под глазами, и отнимающие свежесть лица. Он с раздражением втирал в кожу масла и крема, которые привозили для него из самых разных уголков объединенного королевства. Велиар видел, что толку от них никакого, но продолжал выполнять неизменный ритуал утром и вечером…продолжал ровно до того времени, пока не пришел в себя с зашитыми веками выколотого глаза и покосившимся справа лицом. Осколок задел лицевой нерв, и подвижность лица одного из самых красивых правителей Лассара была полностью нарушена. Первое, что сделал он, когда пришел в себя – это попросил принести себе зеркало. Затем он разбил его и кусками стекла вырезал глаза у лекаря и его двух ассистентов. Лично. На глазах у блюющих слуг. Еще живых несчастных он приказал вывезти в море и швырнуть в воду.

У него началась страшная затяжная хандра. Он почти ничего не ел, не принимал у себя шлюх и не выходил из своего шатра, а когда вышел, приказал всех островитян лишить глаз и отправить их Лордану Мееру в сундуке, оббитом их кожей, с посланием, в котором говорилась о том, что не первая буря самая сильная, и сколько бы тот ни готовился, грядет еще одна, которая превратит острова в груды золы и отправит их под землю. Од Первый ждал своего среднего сына, чтобы вместе с ним сжечь все острова и взять Атеон. Но вместо этого ему прислали деревянный ящик с покрытой инеем головой Самирана Дас Вийяра. Велиар лично открыл ящик, какое-то время он смотрел единственным глазом на останки сына, уголок его рта слева дергался, он протянул обе руки и вытащил голову Самирана, аккуратно поставил на стол, пригладил пшеничные волосы набок, провел пальцем по бровям и прошипел:

- Жил, как идиот, и сдох бесславным идиотом…, - глаз закрылся, и из-под дрожащего века скатилась единственная слеза, – Ноар! Прикажи организовать похороны велиария Лассара по всем обычаям. Приспустить наши знамена. Я объявляю траур на три дня. В эти дни запрещено петь, танцевать, драться и посещать шлюх. Всех, нарушивших запрет, я обезглавлю и схороню вместе с моим сыном. – и вдруг проорал, - Идиоты, ослушавшиеся приказа, будут покоиться с таким же проклятым идиотом! Самираааан! Мальчик мой! Я же приказал покинуть Лассар! Приказал! Приказал! Почему?! Почему ты не послушался?!

Од первый схватил голову за волосы и тряс ею в воздухе. Стражи незаметно осеняли себя звездами, а Ноар стоял по стойке смирно, выпрямив спину и стиснув челюсти до тех пор, пока истерика велиара не прекратилась, и он не поставил голову обратно на стол.

Похороны Самирана состоялись ровно через три дня. За это время с головой юноши приходили прощаться воины. В одном из шатров соорудили нечто вроде молельни, где два молодых астреля поддерживали огонь в свечах и молились Иллину за упокой души юного велиария. Затем останки сына Ода Первого уложили на очень широкие носилки, украшенные цветами. Перед тем, как спустить их, туда уложили головы тех, кто посмел в эти три дня нарушить траур.

Пока люди бросали в воду венки и цветы, Од Первый смотрел на носилки, спущенные на воду, не шевелясь и не издавая ни звука. Он вспоминал, как впервые взял своего сына на руки после долгого похода на север и как сам придумал ему имя и осенил звездой. Вспомнил и лицо своей жены, которое не вспоминал уже очень долгое время, а сейчас увидел совершенно отчетливо. Она смотрела на него с укоризной и шептала бледными губами, какими прощалась с ним, умирая:

«Ты не сберег нашего второго сына, Од, ты погубил нашего мальчика. Как ты мог? Как мог бросить его одного…он же самый слабый».

Махнул рукой, отдавая приказ пускать огненные стрелы в плывущее смертное ложе Самрана дес Вийяра. И ему захотелось взвыть от отчаяния – его сыновья погибли один за другим от рук валлассарского пса. От скверны, которую он лично вывел с земель объединенного королевства. От твари, которая обесчестила его дочь. От одной мысли об Одейе он сжал кулаки и стиснул челюсти до скрипа. Это было больнее смерти сыновей. Это была такая боль, от которой Оду хотелось резануть себя по горлу мечом своего отца. И лишь то, что так поступают жалкие слабаки, не давало свихнуться. Первой мыслью было убить ее лично. Отдать приказ вздернуть сучку и смотреть, как она будет дергаться на верёвке. Видит Иллин, он думал об этом день за днем и ночь за ночью…пока не вспоминал ее крошечное личико, почему-то всегда, когда она маленькая, и теплые ручки, гладящие его по щекам.

«Я так скучаю по тебе, папочка, я так жду тебя всегда. Даже если все умрут, даже если земля сгорит, я всегда буду ждать, когда ты вернешься с войны ко мне. Как мама».

И он не мог…не мог отправить в Нахадас приказ уничтожить предательницу. Вместо этого он приказал Маагару везти ниаду в Тиан. Он должен знать, что она жива…должен знать, что может увидеть ее в любой момент, когда захочет. Весть о том, что Данат Третий собрался вершить правосудие самостоятельно, разозлила Ода не на шутку. Ничего, когда будет покончено с дикарями, он лично нанесет визит к Верховному Астрелю, и у них состоится весьма серьезный разговор, после которого Данат вполне может лишиться головы. А пока велиар Лассара отдал приказ окружать острова и жечь на них все живое. Уже с утра после погребения Самирана Од стоял на утесе и смотрел, как выстраиваются его уцелевшие военные корабли, собираясь в смертоносный поход. Он будет жечь их по одному, не давая ни одной островитянской твари выбраться из пекла. Атеон останется стоять в гордом одиночестве. Лордан будет велиаром кусков золы, пока не падет под натиском Ода.


***

- Принеси мне сюда письмо этого ублюдка.

Ноар склони голову и протянул Оду Первому письмо, свернутое свитком и запечатанное фамильной печатью Валласса, от одного вида которой Од зашипел. Даже не удивившись, что верный слуга предугадал желание своего даса мгновенно.

Развернул бумагу, и тут же его лицо начало покрываться багровыми пятнами. Они расползались по бледным щекам и по шее с дергающимся кадыком. Всегда уравновешенный и спокойный, Од вдруг начал трястись от дикой ярости, не в силах сдержать ни одной эмоции. Словно плотину вдруг прорвало с такой мощью, что даже Ноар отпрянул назад.

- Я убью его лично… я прикажу снимать с него кожу тонкими ленточками так долго, пока на нем не останется и лоскутка, а затем я начну отковыривать от его костей мясо.

Вскинул голову на Ноара, долго глядя одним глазом в глаза слуги и помощника. Тот, как всегда, опустил взгляд в пол.

- Но не сейчас…не тогда, когда этот молокосос ждет от меня реакции на провокацию.

Он быстрым шагом направился в шатер. Велиар склонился над картой, расстеленной на столе с цветными деревянными фишками по всему периметру островов. Он долго смотрел на аккуратно прорисованные очертания Большой Бездны и водил по берегам пальцем туда и обратно. Потом посмотрел на своего помощника.

- Отзывай флот обратно, мы не будем жечь острова. Назначай мирные переговоры с Лорданом Меером. Скажи, я хочу предложить ему сделку.

Даже хладнокровный и всегда спокойный Ноар вдруг закашлялся, хватаясь за горло, Од молча подал ему флягу с дамасом.

- Где сейчас Маагар с моей дочерью?

- Везет ее в Тиан, как вы приказали, мой дас. Заточить в танарский замок на вершине Тар пожизненно, без права на возвращение и получение какого-либо наследства.

- Шли к нему навстречу гонца – пусть везет ее сюда. Я отменяю приговор.

Отобрал флягу у Ноара и сделал несколько больших глотков.

- И приведи мне шлюх.

- Островитянки все …они …

- Я знаю. Найди новых.

- Мы всех…как вы приказали.

- Я хочу бабу, Ноар и мне плевать, где ты мне возьмешь дырку помоложе и посочнее.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. АЛС ДАС ГАРАН


Ему уже в сотый раз казалось, что он сбился с пути, но внутренняя интуиция и прекрасное знание коварной болотистой местности не давали Алсу свернуть с дороги, поддавшись обманчивым миражам в снежной пустыне, где смерть расставила свои ловушки в виде тонкой корки льда, под которой бурлящая вонючая жижа была готова затянуть неосторожного путника в самый ад. Когда от холода и нескончаемого ослепительно-белоснежного цвета начинают мерещиться башни и знамена, и даже слышаться горн, призывающий к обедне. Проклятые места. Кто знает историю своих земель со дня их возникновения, тот никогда не сочтёт пустым суеверием то, что передается из поколения в поколение. Алс дас Гаран вырос не среди знатных лионов и не при дворе своего отца, он рос в далекой и глухой горной деревне Гаран, граничащей с Валлассом и Мертвыми землями, откуда была родом покойная велиара Лассара. Рос как простолюдин и до поры до времени не знал, чьим сыном является. Мать никогда не рассказывала ему об отце и, когда он спрашивал, переводила разговор на другую тему. Но он видел, как в ее глазах появлялся страх и даже проблески тщательно скрываемой ненависти.

До определенного времени маленькому Алсу хотелось узнать побольше о своем отце. Он жадно обыскивал каждый уголок дома в поисках хоть чего-либо, что могло пролить свет на тайну его рождения или на то, кем мог быть его отец. Но у матери не было ни одного письма от отца. Словно, и правда, не существовало его никогда. Но ведь так не бывает. Иногда ему хотелось, чтоб она солгала. Рассказала ему какую-то небылицу или сказку о том, как отец погиб во время сражений, или как на него напал странный зверь и растерзал на охоте, но она молчала. В ее темно-карих глазах был все тот же страх. Когда юный дас Гаран стал подростком, он начал ненавидеть того, кто был его отцом. Он начал понимать, что мать хранит какую-то постыдную тайну и совсем недаром она молится в своей келье на странном чужом языке, а может, и вовсе шепчет проклятия. Раз в году в Гаран приезжал гонец из Лассара. Алсу никогда не давали встречаться с ним или общаться, но все знали, что находится в его котомке, и как скоро он снова уедет. Последний раз, когда Алс задал Вауле вопрос о своем отце, она подняла на сына темные глаза и тихо сказала.

- Ты скоро узнаешь. Я не могу тебе сказать. Я давала клятву молчать. Если бы я ее нарушила, тебя могли бы убить, и никто не защитил бы.

Тогда астран не понял значения этих слов, но он был слишком любопытен. Он хотел знать правду. Помчался следом за гонцом-астрелем, догнал и, приставив кинжал к горлу, заставил говорить. Конечно, тот и сам ничего толком не знал, но рассказал, что привозит в Гаран золото, которое передает в лионство сам Од Первый. Исправно в один и тот же день.


Позже, после смерти матери и приезда в Гаран самого Даната Третьего Алсу открылась вся правда. Ему не дали возможности выбирать, его поставили перед фактом, кем он теперь должен стать и чьим сыном является. Он воспротивился. Не таким юноша видел свое будущее, он грезил о сражениях. О великой армии Лассара, а не о рясе и песнопениях. А еще появилась едкая и ядовитая ненависть к своему отцу, который не соизволил не то что познакомиться с сыном или встретиться, он не соизволил даже написать ему послание лично. Данат объяснил это занятостью государя, но Алс дас Гаран не собирался исполнять волю отца, и лишь тогда его привезли в Лассар. Первая беседа с Одом Первым состоялась в обеденном зале за трапезой. Отец долго рассматривал бастарда, прежде чем пригласил его сесть. А сам мальчик не мог вымолвить ни слова от волнения. Все те длинные речи и тирады, что он заготовил, испарились из головы, и язык прилипал к пересохшему небу – отец был величественным и сильным человеком. Один его взгляд заставлял собеседника почувствовать себя маленьким и ничтожным насекомым. Не минула сия чаша и Алса, чья юношеская дерзость мгновенно испарилась под пристальным взглядом светлых глаз отца.

- Ну здравствуй, сын, - после бесконечно долгой паузы сказал Од и протянул мальчику руку для поцелуя, но тот даже не подумал склониться над ней, так же сохраняя паузу и продолжая смотреть отцу в глаза. Од Первый отпил из кубка дамас и громко расхохотался.

- А видали? Каков наглый засранец? Не то, что мой Маагар - трусливая задница и мышонок Самиран. Вот кто мог бы достойно взойти после меня на трон и править…но…всегда есть пресловутое «но», сынок. Садись. Угощайся. Там, куда ты сегодня поедешь, не будет настолько богатого стола и такой роскоши.

Алс, не торопясь, сел за дубовый стол, ломившийся от разнообразных яств.

- Так вот, «но» заключается в том, что ты, увы, ублюдок, мой малыш. И у меня есть четверо законных детей. Перебить их всех тебе вряд ли удастся, хотя я не исключаю, что это возможно…но, даже если и так, то они все должны быть бесплодны, чтоб ты мог занять трон…либо тебе придется сразиться с ними за него. Так вот, чтобы избежать всего этого, Алс, я принял решение посвятить тебя в слуги Иллина, отдать в твое распоряжение Гаран и пожизненную выплату из казны Лассара, которая сделает тебя одним из самых богатых астрелей Храма и заодно избавит от ненависти моих сыновей. Они не будут искренне рады твоему существованию, но смирятся и примут тебя после пострига.

- Я хочу быть солдатом. Я хочу сражаться и иметь право умереть за свои земли.

- Чтоб я тысячу раз сдох! Ни от одного из своих отпрысков я не слышал подобных речей. Мальчик, ты не можешь стать воином. Обычным солдатом – слишком позорно для сына Ода Первого, а полководцем невозможно, так как твоя мать была валлассарской рабыней, Алс. Моей шлюхой.

Юноша подскочил, но отец спокойно продолжил:

- Ты можешь злиться сколько угодно, но данный факт не изменится, даже если ты воткнешь вилку мне в горло. Ты навсегда останешься сыном языческой шлюхи, который по законам Лассара не имеет никаких прав, даже если и зачат от самого велиара. Поэтому я все же даю тебе возможность чего-то добиться в этой жизни, иметь положение в обществе и уважение знатных мужей Лассара. Либо ты можешь выбрать вечную ссылку на границу с мертвой землей.

- Я не рожден для молитв и песнопений, отец. Я рос с мыслью стать воином и никогда от этой мысли не откажусь, и если на то ваша воля – отослать меня подальше, значит, так тому и быть.

Од Первый в ярости ударил по столу:

- Слишком идиотское упрямство!

- Ваш сын может стать воином Иллина, мой дас, - послышался голос Верховного астреля, - он может стать астраном и сражаться за орден астры, быть инквизитором и палачом для нечисти и наводить порядок в окрестности храма.

Отец поднял на Алса взгляд, а тот долго смотрел ему в глаза и вспоминал слова матери перед смертью:

«Запомни, если перейдешь ему дорогу, он не пощадит тебя. Будь смиренным. Прими любую его волю, ибо он страшный человек. Поклянись мне, Алс…»

- Я согласен. Я приму постриг, принесу обет и стану астраном.

- Вот и славно. Чудненько. – Од опустошил кубок и указательным пальцем поманил к себе своего слугу, - Прежде чем мальчик примет постриг, я хочу сделать ему подарок. Ведь он больше никогда не коснется женщины. Приведи ему рабыню, Ноар.

Алс бросил взгляд на макушки елей и звезды, виднеющиеся между ними. Ночь в пути по топям, и он достигнет цитадели, где, по последним данным, находится войско Рейна дас Даала.

Он помнил ту девушку, что привели тогда к нему в спальню. Она была очень хрупкая, невысокого роста с черными волосами и огромными карими глазами в пол-лица. Совсем юная. Ненамного старше его самого. Очень непохожая на женщин Лассара – со смуглой кожей и чувственными красными губами. Она сбросила белоснежную тунику, и, увидев ее тело, он почувствовал, как начинает задыхаться. Она была прекрасна, насколько может быть прекрасна первая женщина для мужчины. Первая и единственная. Она боялась его, а он ее. Она жмурилась и вжимала голову в плечи, когда он поднимал руку, чтобы провести по ее черным кудрявым волосам пальцами, и он с ужасом понимал, что ее били. Той ночью он познал все радости плотской любви, а наутро умолял свою любовницу сказать ему имя. Она не сказала…а потом пришла к нему еще раз перед самым отъездом. Он любил ее роскошное смуглое тело до самого утра, пока его не увезли в Нахадас. Он знал, что больше никогда ее не увидит, и она знала, что это единственная их встреча. Ее имени он так и не узнал.

А потом Алс встретил ее спустя годы…встретил здесь, под Нахадасом. Она прислуживала его сестре, и ее звали Моран. Он каждый день вспоминал тот самый первый взгляд друг на друга и то, как оба сделали вид, что не узнали. Впрочем, это был самый лучший вариант для них обоих – астран уже не мужчина. Он воин Иллина и не может нарушить обет даже при всем своем желании. Физически.

Конь вдруг остановился и взвился на дыбы, а астран быстро осмотрелся по сторонам, прислушиваясь к шорохам леса. Рука тут же легла на рукоять меча. Он знал, что они здесь. Не видел, но точно знал. Чувствовал чутьем опытного вина и следопыта – валласары вот-вот нападут. Они прятались под насыпью веток и снега – дозор Рейна дас Даала. Человек десять, и воевать с ними бесполезно.

- Я пришел с миром! – зычно сказал на валласском, впервые произнеся его вслух. Раньше говорил на этом языке только с матерью, - Я хочу встретиться с вашим велиаром!

Поднял меч вверх, удерживая его обеими руками и показывая, что сдается.

Его выбили из седла, набросив несколько арканов, и повалили на землю, в снег. Валлассар склонился над ним и приставил нож к горлу.

- Какого Саанана я должен вести тебя, лассар, к моему Повелителю? То, что ты говоришь на нашем языке, не делает тебе чести, если не наоборот!

- У меня приказ отрезать голову каждому лассару и нести ее, как трофей, моему велиару! Только такую встречу я могу тебе с ним устроить.

- У меня для него послание от Одейи дес Вийяр!

- От красноволосой шеаны-лассарки? Так она тоже вне закона, и скоро ее саму вздернут на виселице или сожгут живьем. Как и я тебя сейчас. Эй, а ну-ка соорудите нам эшафот вооон на том дереве. Давай сюда свое послание, мразь! Я сам передам своего Повелителю!

- Мне велено из рук в руки!

- Я передам вместе с твоей отрезанной кистью. Так устроит?! Точно из рук в руки! Кинь мне топорик, Гестр.

- Может, отведем его к Сайяру?

- Зачем? Убьем, обыщем. Если что найдем, отдадим сами: и враг убит, и послание доставлено. Это же астран, гляди, у него перстень и цепь со звездой золотая. Чистейшее красное золото.

- Вы можете взять себе все, но меня отведите к вашему дасу, иначе, когда он узнает, что вы этого не сделали, с плеч полетят уже ваши головы!

- Вздернуть. Никаких посланий от проклятых лассаров мой дас не ждет, - раздался голос Сайяра, и воины заржали во весь голос, – Снимайте с него золото и вешайте, как непотребу. Пусть душа его никогда не найдет покоя. И закройте ему рот, чтоб поменьше болтал и не марал наш язык.

- Что здесь происходит?

На опушку въехал всадник на вороном коне, и все склонили головы, разговоры стихли. Астран впился взглядом в человека в железной маске в длинном развевающемся плаще и с непокрытой головой. То, как он держался в седле, выдавало в нем велиарскую кровь и недюжинный опыт воина.

- Лазучик. Лассарский астран пробрался в наши земли, что-то вынюхивал. Я велел вздернуть ублюдка.

- Верно велел, Сайяр. Пленных мы не берем.

Даал даже не удостоил астрана взглядом, а Алс пытался сбросить с себя веревки, но его плечи крепко затянули арканом. Он смотрел, как забрасывают веревку на ветку дерева, силясь выплюнуть кляп изо рта. Сердце бешено билось о ребра. Он замычал, и валлассарские воины опять расхохотались.

- Ты гляди, мычит от страха.

Алс не мог пошевелить связанными руками. Пытался высвободить их из веревки, чтобы достать из-за манжета маленький сверток, пока валлассары сооружают для него виселицу. Мыча от боли астран выкручивал запястье в петле. Если дернет сильнее, оно сломается.

- Последнего желания не будет. Пусть Иллин возместит тебе потом ущерб.

Давайте. Вздерните его!

Из-под маски виден лишь подбородок и сверкающие глаза. Алс все же дернул рукой, раздался хруст, и от боли потемнело перед глазами. Свёрток выскользнул из онемевших пальцев. Ну вот и конец…вот и самый нелепый конец его жизни. Он не смог спасти ни сестру, ни себя. Тот, кого назвали Сайяром, подтянул лошадь Алса за узцы под ветку с петлей, а другой накинул ее Алсу на шею.

- Стоять! – вдруг раздался настолько громкий рев, что у самого Алса сердце забилось в горле.

- Да будь я проклят, но из рук этого ублюдка кровь льется в снег!

- Что это за саананщина…

В эту секунду Алса стянули с коня, и он распахнул глаза, глядя в жуткие прорези железной маски. Валласар выдернул изо рта Алса кляп.

- Отвечай, откуда это у тебя, иначе твоя смерть станет самой жуткой за всю историю объединенных королевств. Где ты взял ее волосы? Я лично вскрою тебе живот и буду кормить тебя твоими же кишками, если тронул ее хоть пальцем, мразь!

- Она моя сестра…Одейя дес Вийяр моя сводная сестра. Прямо сейчас Данат Третий выносит ей приговор на главной площади Нахадаса.

- Лжешь!

- Она велела передать, что отдает вам часть вашей одержимости. Девочка-смерть просит жизни для своего брата.

Даал сдернул с головы Алса тонкий шерстяной капюшон и светлые волосы астрана бросило ему в лицо порывом ледяного ветра.

- Она надеется только на вашу помощь…семья приговорила ее к смерти. – тихо добавил Алс, - из-за вас, дас Даал.

Алсу показалось, или монстр глухо и надрывно застонал.

- До проклятого Нахадаса двое суток пути! Жирный ублюдок успеет привести приговор в исполнение!

- Я отвезу вас кратчайшей дорогой - к утру будем там!

Секунда молчания. Ровно секунда. Затем с Алса сдернули веревку и поставили его на ноги.

- Это может быть ловушка, - зашептал своему повелителю Сайяр, - волосы ничего не значат. За шесть часов попасть в Нахадас невозможно!

- Возможно, если я отведу вас по замерзшим топям. Эту дорогу знаем только мы – астраны.

- Веди меня к ней, астран… и, если ты нас обманул, ты будешь молить о смерти, но для тебя она не наступит. Я продлю твою агонию на десятилетия! Отдайте ему коня. Мы едем в Нахадас сейчас! Трубите в горн. Собирайте войско.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ДАЛИЯ И ЛОРИЭЛЬ


Я ехала, не спеша, отпустив поводья. В лагерь возвращаться не хотелось. Обход территории вдоль кромки леса ничего не дал – ни один обоз не проезжал здесь за последние сутки. Я осталась следить за дорогой. Дозор Лассара объезжает все окрестные дороги раз в сутки. Боятся твари. Знают, что мы скоро придем. Мы ждали Рейна уже несколько дней, без него двигаться в центр было совершенно бесполезно. А он решил вначале наведаться в Нахадас. Все из-за проклятой красноволосой суки, которая приворожила его к себе неизвестно чем. Как кость в горле застряла, как заноза железная глубоко под кожей. Сейчас бы уже были в городе, так нет – он вначале к ней! Итак постоянно все замыкается на ней. Я ее ненавидела…наши родители из-за нее погибли. Кто знает, как бы все обернулось, будь в ту ночь Рейн рядом с отцом. Когда из Туарна уезжала, он все еще со мной не разговаривал. И, Саанан его раздери, я понять не могла, почему он взъелся на Лори. Он считал, что она моя любовница…но на самом деле после того единственного раза между нами больше ничего не было. А то, что она всегда была рядом со мной, говорило лишь о том, что так я могла обеспечить ее безопасность. Пока не стало совершенно невыносимым находиться рядом с ней так близко, и я не отдалилась настолько, чтобы этот соблазн не маячил у меня перед носом.

Последнее время мне было все тяжелее и тяжелее смотреть на нее, видеть призыв в прозрачно-карих глазах, то светлых, то непомерно темных. Две заводи с осенними листьями, колыхающимися на поверхности опасной бездны с коварным течением. То золотистые, то насыщенно коричневые, бархатные.

Как же это невыносимо – видеть в них боль и непонимание, отталкивать снова и снова, когда хочется сдавить до хруста и не разжимать рук никогда. Избегать и ранить циничностью, держать в рамках и подальше от себя. Смотреть на нее изо дня в день и с ума сходить от желания касаться шелковистых волос, втягивать запах бархатной кожи, жадно, исступленно целовать ее губы и пожирать рваное дыхание, слушать, как растягивает мое имя с лассарским акцентом, видеть, как смотрит на меня. Никто и никогда не смотрел именно вот так. Словно я центр ее вселенной, источник боли и счастья. И меня тянет послать к Саанану клятву, данную себе, послать туда и Рейна, и всех других, кто осудил бы нас с ней. Да, вот так устроен мир: убивать детей, насиловать женщин, вспарывать им животы и отрезать головы, жечь и сажать на кол…все это – в порядке вещей, является неотъемлемой частью нашей повседневности и даже грехом-то не является, если ты на чужую землю войной пришел. А вот любовь однополая – это уже грех смертный. Ересь, скверна и мерзота. Признак связи с Саананом и одержимости им. В Лассаре нас бы ждала смертная казнь. Но мне было плевать…я привыкла делать то, что я хочу, и чужое мнение вертела на кончике своего меча вместе с языком того, кто его пытается мне навязать.

Только в голове постоянно пульсирует голос проклятой уродливой мадоры.

"- Смерть ты ей принесешь. Смееерть. Подальше держись...если любишь. Тени вокруг вас кроваво-красные.

- Молчи старая, я сумею ее защитить даже от самого Саанана!

- А от себя? От себя тоже сможешь? Ты убьешь ее. Тыыыы...

- Бред! Молчи, тварь! Ты нарочно мне это говоришь, язык отрежу суке!

Схватить за жесткую засаленную седую шевелюру и в воздух на одной руке поднять. Глаза твари сверкают разноцветными огнями, как в топи болотной морок. Уродливая настолько, что от омерзения мурашки по спине волнами. Убить хочется, раздавить, как гниль последнюю. Только Рейну нужна она. И я не посмею тронуть его провидицу...которая может вовсе и не провидица, а шарлатанка!

- Сивар всего лишь картинки видит...Сивар может и ошибаться. Дело Сивар – предупредить беду и помочь".


Трусливая лицемерная погань. Специально гадость сказала, а теперь шкуру свою вонючую спасает. Но с того момента как отрезало. Права она в чем-то, ведьма проклятая. У Лори будущее впереди, она из знатного рода. Замуж ей надо и детей рожать. А что я могу ей предложить? Связь позорную, седло и вечную дорогу? Проклятия людей?

И я дамасом заливалась изо дня в день. Девок в шатер таскала, и ни хрена не возбуждают меня. Ни с одной кончить не могу. Только она перед глазами.

Отселила ее. А как увижу, и сердце выворачивает так, что выть хочется. Мужики наши пронюхали, что не с ней я, и начали заигрывать, а меня от ревности дикой так ведет, что пару раз срывалась и полосовала слишком настырных. Вот и не хотелось ехать...знала, что там костер развели, ужинают наши. И она сидит у огня, волосы ее шелковые снегом припорошены ... в любой момент моей может стать, а я запрещаю себе, и от запрета этого с ума схожу. И снова мне воевать с собой насмерть. Пальцы сжимать до хруста, пить, а потом растирать себя между ног, представляя...о да...всего лишь ее маленькие груди с острыми сосками.

Конь сам дорогу к лагерю нашел, а я вдруг заметила вдалеке между деревьями чью-то фигуру... и сердце несколько раз болезненно дернулось. Оно сразу узнало. ОНА ждет. Вышла навстречу...


***

Одному Иллину известно, почему я всё ещё стояла на тропе, ведущей в наш лагерь, и, слушая заунывный вой ветра, ждала, стискивая окоченевшие пальцы. Странно, я чувствовала холод, но шёл он не снаружи, а изнутри. Оттуда, где с каждой пройденной минутой ожидания обрывалась надежда. Глупая, такая глупая - стоять тут и покорно ждать, когда появится Дали, ушедшая в разведку еще утром. Стоять и смотреть, как скрывают облака последние лучи солнца, а её всё нет и нет. Разведка. Кто знает, куда она отправилась после нее? Разве отчитывается кому-то Дали дес Даал, предводительница разбойников? О, я даже мечтать о подобном не смела. Мои грёзы...за короткий период я поняла, что они приносят только несчастья, а не радость, и научилась скрывать их даже от себя самой. Да и не распространялись они так далеко.

Но касались её. Да простит меня Иллин, сейчас – только её. Тягучие, фантастические, эти грёзы приходили каждую ночь, чтобы жестоко прерваться с первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь отверстия в моей новой палатке...в палатке, в которую Дали отправила меня. Вышвырнула, да, скорее, вышвырнула, из той, нашей общей. Иначе как можно назвать, когда вы обнаруживаете свои нехитрые пожитки собранными в небольшую котомку на земле у выхода из шатра. И ведь она даже не стала объяснять ничего. Да и зачем что-то говорить, если в эту же ночь Дали демонстративно танцевала и целовалась с одной из женщин. Одной из своих любовниц. Смешно...совсем недавно такая картина вызывала у меня лишь непонимание и осуждение, а сейчас...сейчас я сходила с ума от желания оказаться на их месте. На месте любой из тех, кого она тянула за собой в нашу...нет, теперь уже в свою палатку. Сейчас я знала, не просто догадывалась, а понимала, что именно получали эти девушки. Понимала и ненавидела за это их. И её.

Но ведь и я не спросила. Ни разу. Гордая слишком, чтобы вымаливать внимание, просить дать ответы ту, которая за последние дни ни разу даже не взглянула на меня.

Вот только гордость эта подтачивалась изнутри ревностью. Страшной, чёрной ревностью, расползавшейся в душе тёмным пятном и ржавыми когтями полосовавшей душу на части. Каждый день молчания как очередная вечность, пока не поняла, что однажды эта вечность может окончиться. Однажды Дали может не вернуться. И тогда я буду ненавидеть уже себя.

И я решила, что получу ответы на свои вопросы, даже если ради этого придется стоять на пронизывающем ветру всю ночь напролёт.

А потом увидела её на лошади верхом, и всё остальное перестало иметь значение. Волосы тёмные, собранные в хвост, покачиваются в такт ходу лошади, длинные пальцы поводья крепко сжимают. И непрошеным воспоминанием то, каково ощущать эти пальцы...о, Иллин...

Сделать несколько шагов навстречу ей, становясь прямо на пути коня и глядя в глаза Дали. Страшно...как же страшно, что мимо пройдет, заморозит взглядом своим тёмным, безразличным, и снова мимо меня, утягивая очередную распутную девку за собой.

Вздернула вверх подбородок, собираясь с силами, и руку протянула к морде лошади, не отводя взгляда от Дали.

- С возвращением тебя, Дали.


***

Каждый раз видеть ее – это как глотать большими глотками само солнце. Обжигает красотой возвышенной и непостижимой в свой светлой чистоте. Меня это поразило еще в ту нашу первую встречу на дороге, как отталкивается от нее грязь, как не прилипает к ней скверна и любая мерзость. Она всегда выше, на невидимом пьедестале. Моя маленькая велиария Туарна. Внутри меня происходила адская борьба, и одна половина меня, иссыхая от дикой любви к этой девушке, заставляла в самом эгоистичном порыве сделать ее только своей, а другая...другая все еще была Далией дес Даал и понимала, что, если так безумно люблю эту девочку, должна отпустить. Вернуть ей Туарн и пожелать счастья, а то и поспособствовать ему, охраняя стены ее замка до последнего вздоха. Но Дали уже давно перестала быть благородной...и сейчас, глядя на нее, я чувствовала, как сильно сжимается сердце в такт каждому ее слову. В глубоких темных глазах бездна боли и отчаянного ожидания, а ведь меня никто и никогда не ждал...никто вот так не выходил на дорогу встречать. Всем по сути было плевать, вернусь я или нет. Всем, кроме Буна и пары воинов.

Я медленно втянула морозный воздух, глядя на нежное раскрасневшееся на морозе лицо и блестящие медовые глаза, на выбившиеся из узла на затылке волосы, и перед глазами непрошено – эти роскошные косы рассыпаны на ковре, а глаза закрыты в наслаждении...бьется подо мной белой птицей, кричит и стонет. И все тело пронизало острейшим возбуждением на грани с агонией. Так сильно, что я пальцы в кулаки сжала.

- Случилось что-то? обидел кто?


***

Отталкивает от себя. Я знаю, что намеренно грубо отвечает, чтобы ушла. Не знаю только почему. Но до боли, до тянущей в самом сердце боли хочу узнать. В глазах её ответ увидеть. Вот сейчас, так близко, когда вокруг нет никого. Когда нет нужды надевать на себя маски ни ей, ни мне. И всё же сердце в груди забилось болезненно. Потому что поняла вдруг, что и Дали ответа ждёт, жадно его ждёт. Сощурившись, пряча интерес, затаившийся на дне потемневших глаз. Пускай. Пускай отталкивает от себя. Наивная. Неужели не заметила, как проросла в меня крепкой нитью? Сама свила её и прямо с сердцем сплела конец, а теперь пытается оттолкнуть?

- Случилось, - глядя прямо на неё, - обидели. Защитишь?

Потом. Потом я буду задавать те вопросы, которые мучили всё это время. Вопросы, не дававшие ни спать спокойно по ночам, ни вздыхать полной грудью, когда проходила рядом, даже ни разу не посмотрев в мою сторону. Сейчас хотелось совершенно иного. Я боялась признаться самой себе, что до одури желала сейчас не разговоров.

***

Мгновенная ярость. Адская и ослепительная настолько, что вдоль позвоночника словно из хребта шерсть гайларская пробилась. Убью тварей. Головы зубами отгрызу.

- Кто?

И спешилась, к себе ее рванула, стараясь рассмотреть на лице следы от побоев и чувствуя, как больно о ребра сердце колотится от близости ее и от вскипевшего адреналина. Сжимая скулы пальцами и вглядываясь в огромные глаза, чувствуя, как потянуло на самое дно. Как цепь на шею набросила и дернула вниз к себе.

- Кто посмел? Рыжий ублюдок?


***

Застыла, не ожидая такой реакции. Не ожидая и в то же время радостно, со странным неверием впитывая её в себя. И снова страх всколыхнулся где-то внутри. Что если мне кажется это всё? Что если нет в этом вопросе, заданном с такой испепеляющей яростью, ничего, кроме желания держать порядок в своем лагере? К Саанану...Мои мысли давно уже ведут меня прямо к нему. Так пусть у него будет причина мучить мою душу вечность весомее, чем просто мысли.

- И что ты сделаешь обидчику, Дали?

Приблизившись так близко, что, если податься вперед, можно коснуться её губ.


***

Вглядываюсь в глаза ее и начинаю понимать, что маленькая шеана вовсе не за помощью пришла, и не трогал ее никто...ко мне пришла. И от этого понимания рокот злости сменяется волной ярости на себя за то, что пальцы на ее скулах разжать не могу, и взгляд сам на губы ее сочные, приоткрытые опускается. Резко стало нечем дышать, и я зависла, не могу оторваться от ее рта. От этого манящего изгиба, похожего на сердце. Сама не поняла, как зубами стащила с пальцев перчатку и большим пальцем повела по верхней. Если губами к ее губам прикоснусь, сдохну на месте... и если не прикоснусь – тоже сдохну.

- А что ты хочешь, - выдохнула в ее губы и услышала тихий стон, от которого судорожно глотнула воздух, мне кажется, или, вместо морозного, он стал кипятком? - чтобы я с ним сделала?

Непроизвольно скользнуть на затылок, сдергивая ленту и позволяя ее волосам рассыпаться по плечам. Мучительно застонать, почувствовав их запах и пропустив между пальцами...

- Как мне его наказать...Лориэль?


***

Выдохнула резко, закрывая глаза и отдаваясь ощущению её пальцев на своей коже и на волосах. Иллин...как же я соскучилась по нему! И тело затрепетало от этой близости, от голоса её тихого, сменившего тембр и теперь ласкавшего кожу тихим звучанием. Сглотнула разочарованно, облизнув губы, которых она так и не коснулась своими. И глаза распахнула, чтобы охнуть, встретившись с горящей тьмой взгляда Дали. Тьмой глубокой, черной, и меня той самой веревкой в неё тянет, и я даже чувствую, как эта веревка натягивается, и больно...так больно в груди, если не сократить расстояние, если не прижаться рывком к её телу так, что оцепенели обе.

- Позволь мне её наказать, Дали...

И поцелуем в её губы, застонав от наслаждения, тут же отстранившись, чтобы увидеть, как тьма заполыхала саананским пламенем, и от неё тени расползаются по всему дну взгляда.


***

Без слов вцепиться в ее затылок обеими руками и наброситься на ее рот, задыхаясь от бешеной жажды, от голода, который затмил все остальное. К Саанану сучьи пророчества! Все к такой-то матери! Сил нет больше. Жадно языком в глубину ее рта, подхватывая под руки, сжимая так сильно, что слышу, как хрустят ее кости, как выдыхает сладкими рваными стонами мне в губы, как за плечи мои хватается и лицо сжимает холодными ладошками. Девочка моя...как же меня так затянуло в тебя, в нас...так что сил никаких нет больше отталкивать.

- Я наказывала, - в перерывах между голодными поцелуями, - я ее наказывала каждый день, - сжимая волосы обеими руками, заставляя запрокинуть голову, обездвиживая, бешено покрывая лицо поцелуями, - каждый саананский день она подыхала от боли...так ей и надо.


***

Словно плотину прорвало. И волны друг за другом бьются, одна на другую обрушиваясь, разрушая отчуждение из чёрного, испещрённого страхом камня, позволяя смотреть, как разлетаются в стороны щепки от этого холода, которым меня все эти дни морозила.

И ответной волной исступленной страсти вцепиться в её плечи, подставляя шею, лицо, губы, содрогаясь от каждого прикосновения влажного языка, постанывая в такт её сбивчивым словам. Дыхание обжигает, поджигая волны, бушующие под кожей, заставляя их гореть ярким пламенем. Дёрнула головой в сторону, освобождаясь от захвата, и сама ко рту её...алчно пальцами исследуя смуглое лицо, вспоминая каждую черту вот так, прикосновениями. Обводя каждый маленький, еле заметный шрам, изгиб бровей, губ, носа.

- Тогда достаточно...достаточно её мучить..., - и снова поцелуем, бесстыжим, голодным, - достаточно её боли.

Пальцами трясущимися потянуться к завязкам своего плаща, позволяя ему упасть к ногам.

- Достаточно меня мучить, Далииии.


***

Удерживать ее за шею, всматриваясь в глаза сумасшедшие, такие же сумасшедшие, как у меня сейчас, и от поцелуев ее кожа горит. Сильнее шею пальцами сжать, осматривая жадно растрепанные волосы, искусанные мною губы. Отпустила резко и с усмешкой смотрю, как расширяются ее глаза, как загораются ненавистью зрачки...Прыгнула в седло, продолжая смотреть на нее, чувствуя, как между ног жестоко пульсирует дикая похоть...Подняла коня на дыбы и резко опустила, протянула руку, предлагая опереться и вскочить ко мне в седло.

- Не здесь, маленькая шеана...я буду трахать тебя не здесь.


***

Разочарование вперемешку со злостью. С отчаянной, неуправляемой злостью, когда отстранилась и ухмыльнулась...словно кинжалом в живот ударила, и я согнулась неосознанно, думая о том, что, если оставит, если снова оттолкнет вот так, не прощу. Ей не прощу и себе. Унижения этого. И еле крик протеста сдержала, глядя, как она коня оседлала и на дыбы подняла, готовясь уехать. А внутри ярость зазмеилась ледяная...и тут же лед на тысячи осколков, когда руку протянула свою. Ни мгновения на сомнения, нагибаясь, чтобы поднять плащ, и, схватившись за протянутую ладонь, вскочить на коня, прижимаясь к её спине грудью. Руками талию тонкую обхватила, ощущая, как вибрирует напряжение под кожей отголосками её слов...грубых...чистый грех. Искушающий, испепеляющий, влечёт погрузиться, утонуть в нём с головой.

Теснее вжиматься в женское тело, сильнее стискивая плоский живот своими руками, пока несется на своей лошади вперед.

Не глядя на дорогу, но пьянея, с ума сойти, пьянея от запаха её волос. Стянула резинку с её головы под предупреждающее шипение, и с наслаждением уткнулась в затылок, втягивая в себя аромат её кожи.

Так порочно...так нагло, но позволить себе проводить ладонями по упругому животу, напряженно подрагивающему. И поцелуями быстрыми по волосам, по шее, смакуя собственную свободу. Зная...и предвкушая, как она отнимет её у меня, безжалостно выдерет из рук, чтобы погрузить в плен своей власти.


***

Сжимает меня, мнет ладошками, а меня трясти начинает, как в лихорадке и что-то обрывается внутри. Ведь не касался никто. Уже много лет. А она сильно живот сжимает, и у меня пульсация нарастает между ног с такой силой, что кажется, я взорвусь в этом седле. Чувствуя, как грудью к спине прижимается, как волосы целует. И это не только похоть...это нечто сумасшедшее, сжирающее нас обоих. В лагерь примчались: у костра уже угли тлеют, все по шатрам разбрелись. Только дозорные дремлют, прислонившись спинами к деревьям. С лошади спрыгнула и ее рывком стянула, тут же набрасываясь на ее рот, практически втаскивая в шатер, приподняв, спотыкаясь, наступая на свой плащ, выдергивая из ее рук накидку. На секунду оторваться от сладкого рта, чтобы, громко застонав от нетерпения, обеими руками разорвать к Саанану ее рубаху. Им иммадан при виде тонкой сорочки, облепившей упругую грудь и мелкие тугие комочки сосков, клитор дернуло сладкой болью.

Разодрала и сорочку, обнажая до дрожи желанное тело. Обхватила ее грудь обеими руками, жадно вбирая в рот соски, чувствуя, как хватает меня за волосы. В голодной лихорадке приподняла Лори и швырнула на шкуры, нависая сверху, снова впиваясь в ее рот, в нетерпении сдирая с нее штаны вместе с сапогами.

Сердце колотится прямо в горле, когда осматриваю ее голую, тяжело дышащую и распластанную передо мной на черных шкурах. Матово-золотистая кожа и это тело...само совершенство. У меня по вискам капли пота стекают, и вена бьется на лбу.

Скинула плащ в спешке, стянула с себя через голову рубаху и жадно Лори к себе прижала. Застонала почувствовав, как ее грудь по моей заскользила, как острый сосок за мой зацепился, заставляя заскрежетать зубами. Лицо ее пятерней обхватила.

- Моей сегодня станешь...полностью моей. Женщиной моей. Хочешь, Лори...хочешь стать моей?

Большими пальцами по соскам, и глаза закатываются от наслаждения прикасаться к ней. Такая податливая в моих руках, плавится как горячий воск, отзывается на каждую ласку протяжным стонами, выгибается, бесстыже подставляя грудь моим ладоням.


***

О, Иллин...как сдержать крики, чтобы не перебудить всех в лагере? От одного её взгляда захотелось закричать. Сколько мужчин смотрели на меня. Кто-то с похотью, кто-то с восхищением, кто-то словно мысленно раздевая...но никто, никто и никогда не прикасался взглядом так, чтобы я чувствовала эти прикосновения на своей кожи. И соски сжимаются в комочки, изнывая в желании ощутить её пальцы на них. Не думая о том, что стою практически обнаженная перед женщиной, ступая обеими ногами на путь, ведущий прямо в бездну к Саанану...не думая ни о чем вообще, кроме нее. Кроме её жадного взгляда, голодного, всепоглощающего...а после и вовсе лишиться способности мыслить, когда всё тело пронзило острой вспышкой наслаждения. Судорожно прижимать её голову к своей груди, подставляясь наглым, умелым губам. И чувствуя тот же голод, с которым она посасывает мою грудь. А после в спешке поднимать бёдра, помогая стянуть эти проклятые штаны, не отводя взгляда от её напряженного лица с заострившимися, словно хищными чертами. Нависает надо мной, трётся своей обнаженной грудью, а у меня кончики пальцев покалывает от потребности сжать её, и тело выгибает от невероятного, такого неестественного удовольствия ощущать её обнаженную кожу своей.

И кажется, что на всём свете нет ничего более правильного, чем лежать вот так, под ней, обвивая своими ногами её ноги и вдыхая в себя дыхание её слов. Закатывая глаза в наслаждении, стискивать пальцы в ладонях, чтобы не коснуться её самой...молясь Иллину о том, чтобы хватило сил...

- Давно твоя...Давно, Дали. Ты просто своё не брала. Возьми сейчас.


***

- Возьму, девочка, все возьму. Жадная я...по-звериному жадная.

И снова поцелуями голодными к ее рту, скользя жадными руками по груди, сжимая соски, опускаясь ниже, к бешено вздымающемуся животу, раздвигая ей ноги коленом и накрывая пальцами ее промежность, вздрагивая от жара, который обжег меня, и, надавливая пальцем, скользить между складками, рыча ей в рот, разрываясь от желания кончить немедленно и сдерживаясь изо всех сил. Я оргазмы и девственность ее хочу. Все хочу. Моя девочка. В бездну все сомнения! МОЯ ОНА!

Раздвигая лепестки, отыскать набухший узелок, потирая его вверх-вниз не отпуская ее рот, насилуя языком, опуская пальцы к крошечной дырочке между распахнутых ног, медленно проталкивая в нее средний палец, сатанея от влажности и выскальзывая, чтобы обвести клитор влажной подушечкой и сожрать ее всхлип. Готовая, такая готовая для моих ласк, такая податливая и чувственная.

Скользить широко открытым ртом по ее шее, вниз к ключицам, к бурно вздымающейся груди, растирая клитор несильно, едва касаясь и кусая кончики сосков, втягивая в рот и выпуская снова. От бешеного желания так же втянуть в рот ее пульсирующий бугорок и проникнуть в дырочку языком сводит скулы.

Вниз поцелуями-укусами, заставляя ее дрожать, еще ниже к животу, вылизывая, оставляя мокрые дорожки на коже, ныряя в маленький пупок и трепеща там, заставляя ее выгнутся подо мной с громкими стонами.

- Сладкая, - хриплю, не прекращая целовать, - твое тело слаще патоки, Лорииии.

Развела ноги в стороны и выдохнула сквозь стиснутые зубы, увидев ее нежно-розовую плоть. Лори резко свела ноги вместе, а я так же рывком развела обратно и тут же приникла ртом к ее лону, зарычав от ее вкуса, от того, как он взорвался у меня во рту дичайшим удовольствием, как оскалилась внутри меня волчица. Раздвинуть лепестки в стороны, провести кончиком языка вверх и вниз к сочащейся влагой дырочке. Нежно сжимаю и разжимаю клитор под громкие всхлипы, переходящие в короткие вскрикивания.

И тут же наброситься на него ртом, втягивая в себя, чтобы отпустить и начать нежно обводить кругами, то задевая самую вершинку, то дразня рядом и, обхватив губами, осторожно посасывать.

Какая же она вкусная, настолько вкусная, что я не могу ни на секунду оторваться от нее, поглаживая девственный вход пальцем, но не входя, а другой рукой дергая ремень на штанах чтобы проникнуть под них и сильно сжать себя ладонью, унимая адское желание разорваться на куски не на секунду не прекращая ласкать Лори языком и постепенно погружать палец все глубже и глубже. Тесно и так узко. Клитор под моими губами пульсирует все сильнее, и я больше не дразню я начинаю жестко и сильно растирать его языком в одном и том же ритме...давай маленькая кричи для меня...

***

Пальцами негнущимися, непослушными впиваться в ее волосы, всхлипывая, хватая открытым ртом раскалённый, такой раскалённый в палатке воздух. Должно же быть холодно...должно пробирать до костей от мороза, а меня трясет от дикого жара. Словно солнца касаюсь, и его тепло разливается прямо под кожу. Дразнит языком, сплетая его с моим, целуя с каким-то бешеным отчаянием и сводя с ума своими пальцами. Отвечать её губам, прикусывая кончик языка, когда дерзкая ладонь начинает ласкать между ног, и судороги удовольствия прокатываются по телу.

Меня колотит...меня трясёт в огненной лихорадке так, что кажется, может разорвать...совсем скоро. Разорвать, как тогда. Но теперь...теперь ощущения намного острее. Потому что она близко. Так близко. Ещё ближе, чем в тот раз. Но мне мало. Мне кажется, расстояние между нашими телами слишком большим. Инстинктивно выгибаться, чтобы сократить его, чтобы не оставить между нами даже воздуха...и закричать в ее губы, потому что словно молнией пронзило по позвоночнику, когда прикусила сосок, продолжая сводить с ума пальцами.

И единственное что позволить себе – зарываться в волосы ладонью, прижимая её голову к своей груди, к животу...

А после сжимать ноги, испугавшись того, что во взгляде ее прочла. Испугавшись и отчаянно захотев в то же время. Но Дали не дает больше выбора. И через секунду меня уже лихорадит от такой постыдной, такой порочной...и такой сладкой ласки. В низу живота бешено пульсирует наслаждение, отчаянно, ритмично движениям её губ и языка. Безумие...чистейшее безумие разливается по венам, оно бьется в них, запертое, запечатанное, требуя свободы. Что-то тёмное...что-то притягательное темное вибрирует под кожей, обжигает веки, заставляя зажмуриться, когда скользнула в меня пальцем.

А когда распахнула глаза и увидела, как Дали рукой своей себя ласкает, словно потеряв контроль...оно выплеснулось наружу, подобно огненной лаве. Обрушилось горячими волнами на голову, расщепляя на сотни пульсирующих от наслаждения частей. Громким, неудержимым криком. Спазмами, быстрыми, жадными, голодными.


***

Зарычать от ее крика, содрогнуться всем телом в оглушительном наслаждении от ее экстаза и от судорожных спазм, сжимающих мой палец, резко подняться наверх к губам ее и мощным движением заполнить ее сразу тремя, увидеть, как распахнулись от боли ее глаза, как в них засверкали слезы неожиданности, и тут же накрыть губы своими губами, не двигая пальцами, дрожать от судорожных сжатий ее узкого лона, так туго чувствуя ее изнутри. Моя малышка...Да, я взяла у тебя то, что берут у своих любовниц и жен мужчины...теперь ты моя женщина, и я хотела полное ощущение этого для тебя и для себя. Я лишила тебя невинности, и ты принадлежишь мне.

Языком скользить по ее языку, лаская, успокаивая, и, отрываясь на секунды от поцелуя, шептать:

- Маленькая...такая маленькая...сладкая Лори…Слышишь? Посмотри на меня. Ты такая сладкая, моя девочка. Я так хочу тебя...бешено хочу.

Первыми толчками глубже, шевеля пальцами, дразня ее изнутри и терзая дрожащий рот, и снова вторую руку к себе между ног, проталкивая внутрь пальцы и не вынимая своих из нее.

- Моя? Скажи, что ты моя. Громко скажи...маленькая.

Сильнее вбивая в себя пальцы и закатывая глаза от приближающегося оргазма, но очень медленно, двигая пальцами второй руки в ней, сгорая от невероятного ощущения тесноты и влаги. Придет время, и я буду остервенело трахать эту узкую дырочку всеми мыслимыми и немыслимыми способами, а пока что я хочу, чтобы она сказала мне, что она моя. Сказала, проорала, простонала, и меня раздерет от наслаждения под звуки ее голоса.

- Давай, Лори...скажи мнеее, им иммадан, скажии, - все быстрее и быстрее двигая рукой, рыча в ее губы, срываясь на гортанные стоны.

***

Не позволила опьянеть окончательно. Словно вырвала флягу с дамасом из рук, наполнив тело острой болью, от которой слёзы выступили на глазах и закричать захотелось. Но она заменяет вкус этой боли вкусом своих губ, нежно целуя, переключая внимание. И слова...эти откровения срывающимся хриплым от страсти голосом хлеще любой самой страстной ласки. И ощущение её дрожи. Да, Иллин, я чувствую, как она дрожит, нависая надо мной...и это...это словно самое искреннее признание. Осторожными движениями пальцев во мне, разгоняя боль, отмечая свою территорию, подобно хищной волчице.

- Твоя, - тихо, отвечая на ее требовательные поцелуи, - твоя, - смакуя ощущение собственной власти, глядя, как всё яростнее двигает рукой у себя между ног, - твоя, Далииии, - дернуться вперед, накрывая её губы своими и осторожно касаясь кончиками пальцев ее округлой груди.


***

И меня разорвало, едва она коснулась кончиками пальцев моих сосков. Остро, безжалостно разодрало на осколки разрушительного взрыва. Настолько сильно, что я закричала, сжимая коленями свою руку и ощущая, как нежные пальцы трогают соски, а мне каждое прикосновение отдается судорогой оргазма непрекращающейся агонии. И пот по спине градом катится... и мне впервые не противно от прикосновений впервые хочется, чтоб касалась...Задыхаться ей в рот, закатив глаза и содрогаясь всем телом, позволяя жадно целовать себя, продлевая мое наслаждение. И рухнуть рядом, запрокинув голову стараясь унять бешеное сердцебиение... а потом медленно распахнуть веки и потянуть ее к себе, укладывая сверху, вдыхая запах ее волос.

- Дерзкая девочка...,- усмехаясь уголком рта, - им иммадан, какая дерзкая.

Приподняла, заставляя смотреть себе в глаза.

- Нарушила все запреты, - поднесла ее руку ко рту и обцеловала тонкие пальцы, - не отпущу теперь...убью, но никому не отдам, слышишь, велиария Туарна? До самой смерти со мной будешь.

Сплела пальцы с ее пальцами и сжала до хруста.

- Поняла?


***

Вздрогнула от ощущения триумфа, прокатившегося по позвоночнику, когда Дали закричала...Закричала со мной и для меня. Словно мир на цветные стекла разбился. На мириады осколков, и каждый из них в небо взлетел, разукрашивая его, делая ослепительным свет солнца и заставляя искриться сам воздух. Её наслаждение оказалось не менее сладким, не менее потрясающим, чем свое собственное.

А когда сплела свои пальцы с моими, требовательно ожидая ответа, мне пришлось тряхнуть головой, чтобы скинуть с себя оцепенение и улыбнуться, засмеяться тихо от того счастья, которое затопило всё тело.

Поднесла её руку вместе со своей к губам и коснулась ими костяшек её пальцев, глядя во всё ещё темный взгляд.

- Разве смеет велиария Туарна ослушаться велиарию Лассара и самого свирепого разбойника на островах?

- Моара лаана…, - укладывая меня обратно к себе на грудь, и я закрываю глаза, чувствуя, как от счастья дух захватывает. От счастья и от какой-то безумной любви к ней. Моя женщина, моя любовница, моя вселенная. Хочу жить для тебя и умереть рядом с тобой.


ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ. РЕЙН


Мы шли через замерзшее болото, которое всегда обходили десятой дорогой дозорные Валласса. Слишком много людей здесь погибло. Пошли через топь и не вернулись. Даже зимой коварная жижа местами замерзала, а местами покрывалась тоненькой коркой, и стоило ступить на нее ногой, как тут же вязкая грязь засасывала свою жертву на дно. И чем глубже несчастные погружались под воду, тем горячее она была. Когда трясина смыкалась над утопленником, очень часто в этом месте возникали клубы пара – несчастные варились живьем в адском котле Мерцающего болота, которое когда-то было одним из самых красивых водоемов северных земель.

Староверы поговаривали, что руки утопленников тянут к себе живых, дабы высосать с них души и утолить жажду мести. Ведь несколько сотен лет тому назад, когда земля принадлежала не только трем главным королевствам, но и мелким лионствам с маленькой численностью населения, имевшим суверенитет и иногда весьма прибыльное и выгодное месторасположение, Рамстан Третий, прадед Ода Первого, захватил северное королевство Суманжи и всех его жителей, включая стариков и детей. Их согнали на Мерцающее озеро и, привязав камни на шеи, утопили.

Инквизиция Лассара утверждала, что все они –приспешники саананские, мадоры, нагоняющие напасти и хворь на людей, оборачивающиеся зверьми дикими и поклоняющиеся идолам. На месте руин города Суман все еще оставались высеченные из камня фигуры богов. Вязкая грязь добралась и до них, и теперь они торчали из воды, как жуткие призраки прошлого, погубившие тех, кто в них верил.

На самом деле Рамстан присвоил себе плодородные земли у горячего источника с залежами драгоценных камней в горах у самой кромки воды. Но земля Суманжей была словно проклята. Урожаи горели, как в засуху, оползень похоронил под собой все рудники вместе с лассарскими рабочими-рабами, а потом и само озеро начало наполняться горячей грязью, превращаясь в лютое место, где по ночам слышались крики мертвых людей, плач младенцев и проклятия суманжских женщин, погребенных в заводи вместе со своими детьми.

Рамстан не поверил, сам приехал на рудники и…все его войско пошло ко дну при переходе через заводь по узкому мостику, а сам велиар вернулся в лагерь бледный как смерть. С тех пор он тронулся умом, и на трон взошел его брат.

Лассары бросил Суманж, и никто из них больше никогда не приближался к этому гиблому месту. Здесь не рыскали даже баорды, а валласский дозор и подавно обходил это место стороной. Но Алс дас Гаран прав: это место было стратегически идеальным для нападения на Нахадас в самые кратчайшие сроки.

Мои люди наотрез отказывались идти, пока я не пригрозил лично утопить самых трусливых в Мерцающем. Сивар притихла и вцепилась в прутья своей клетки, глядя вдаль белыми глазами. Я ничего у нее не спрашивал, потому что не хотел слышать ответов – они бы не изменили моего твердого намерения идти в Нахадас именно этой дорогой. У меня не было выбора.

Да и я не суеверен. Смешно верить в потустороннее, когда прекрасно знаешь, какая на самом деле тварь живет внутри тебя и что ты человек лишь условно с огромными оговорками. Мне было плевать на россказни перешептывающихся воинов. Самое страшное, что нас здесь ожидало – это вероломство астрана и мое обманутое доверие. Моя рука ни на секунду не отпускала рукоять меча. В любое мгновение я был готов разрубить на куски ублюдка Ода Первого, который походил на него как две капли воды…как, впрочем, и на Одейю. Каждый раз, когда я смотрел на его спину и на развевающиеся белые волосы, мне хотелось снести ему голову мечом и посмотреть, как она покатится по припорошенной снегом грязи и как уйдет под булькающую воду. Но у меня в висках пульсировали его слова, что она меня ждет. Да, умом понимал почему: я – ее единственная надежда выжить, а сердце, оно, проклятое, дергалось и агонизировало от какого-то идиотского счастья и предвкушения встречи. Я лишь панически боялся не успеть. Боялся, что Данат казнит ее. Саананский сукин сын перестал бояться даже Ода Первого. И я хотел понять почему. Что именно заставляло эту подлую тварь не трястись за свой жирный зад? Кто обещал Астрелю прикрыть его…кто-то хотел, чтоб он казнил Одейю? И в ту же секунду меня словно било ножом под дых, и я с трудом сдерживал стон. Идиот. Жалкий идиот. Какая разница, кто и зачем? Разве ты сам не за тем идешь по ее следам, чтоб лично казнить красноволосую суку? ЛИЧНО! Именно! Лично и никак иначе. Только мне решать, как, где и когда. И ни одна тварь не имеет права даже пальцем ее коснуться, не так посмотреть или оскорбить хотя бы словом. Что бы ни натворила эта шеана, она моя женщина. И ничто этого не изменит, даже ее смерть. Астран вдруг осадил коня, и я поднял руку, давая знать отряду, что мы не двигаемся дальше. Спустя секунду мы поняли, почему он остановился – в темноте по всей поверхности болота вспыхивали огоньки, словно из-под вонючей жижи вырывались языки пламени.

- Он ведет нас в пекло – это лассарский лазутчик. Мы все здесь умрем!

Я резко обернулся к одному из воинов.

- И ты будешь первым, если еще хотя бы слово вырвется из твоей пасти.

Посмотрел на астрана – он удерживал коня, глядя на огни, словно впал в оцепенение, и вдруг повернулся ко мне и с отчаянием в глазах простонал:

- Оно нас не пускает…Началось время мерцания.

- И что это значит? – спросил я, глядя астрану в глаза, такие же цветом, как и у Одейи.

- Это значит, что вода внутри горит. И огонь прорывается даже через корку льда. Там под землей проснулись вулканы, в недрах земли из самого пекла саананского, и несколько раз в году это пекло вырывается наружу.

- И как ты собирался нас провести через это место, если повсюду трясина и эта огненная дрянь?

- Под водой есть каменная гряда, она разделяла озеро на две части. Я точно знаю, где она проходит….

- Тогда в чем дело? Чего мы ждем? Или ты завел нас в ловушку? – выдернул меч из ножен наполовину, - Отвечай, лассар!

Он даже не взглянул на мой меч, а его глаза лихорадочно блестели. Он был взволнован до такой степени, что, несмотря на холод, на его лбу выступили капли пота.

- Дело в том, что камни нагрелись и могут начать проваливаться глубже…вы все можете пойти ко дну, - сказал он и стиснул челюсти до хруста, - или сгореть живьем.

- Могут или начнут?

- Я не знаю, как давно началось мерцание. Где и как часто вспыхнет огонь. Многие из вас могут погибнуть. Я должен был сказать вам об этом… а вы решайте, что делать дальше. Но если повернем, в Нахадасе будем не раньше, чем через двое суток.

Он давал мне право выбора – рискнуть своими людьми или рискнуть жизнью Одейи. Благородно, Саанан его раздер!. Слишком благородно для лассарскго ублюдка. Впрочем, речи его отца тоже звучали благородно, когда он рассказывал моему о мирном соглашении и заручался его поддержкой, а потом вероломно отнял наши земли и вырезал как скот наших людей. Я встретил напряженный взгляд Сайяра, а потом посмотрел на своих людей. Я больше не мог рисковать ими. Не мог заставлять проливать кровь ради дочери их лютого врага. В Нахадасе только моя война. И если никто из них не пойдет за мной, я сделаю это один.

- Лассар говорит, что дальше идти опасно и все мы можем погибнуть. Но это единственная быстрая дорога в Нахадас. Половину пути мы уже прошли. И враг не ожидает, что мы выйдем с этой стороны – наша победа может быть сокрушительной и быстрой. Но ее может и не быть вовсе. Каждый из вас волен решать, куда он идет дальше и на что готов пойти ради Валласа и своего велиара. Я собираюсь идти через это болото и возьму с собой лишь тех, кто готов рискнуть вместе со мной. Кто не готов, может вернуться назад и идти в Нахадас безопасной дорогой, чтобы поспеть нам на помощь через несколько суток. Выбор за вами. Вас за него не осудят и не казнят.

Люди молчали, а у меня холодок пополз вдоль позвоночника, и в горле как кость застряла – вот он момент истины: не тогда, когда в страхе падают ниц и целуют руки. Настоящая преданность проявляется тогда, когда есть возможность ее вовсе не проявлять.

- Кто готов идти со мной, поднимите ваш меч.

Первым вздернул руку Сайяр. Лезвие сверкнуло красным, отражая вспыхивающее пламя. А у меня дыхание участилось… «ну что, Рейн Дас Даал, вот ты и посмотришь, кто и правда готов с тобой умереть, а кто боялся все это время за свою шкуру».

- Я за вас хоть в пасть к Саанану, если вам это нужно. Я присягнул вам в верности, еще когда вы в люльке лежали и палец сосали. Я с вашим отцом три войны прошел.

Фарнан поднял руку с мечом. И седые волосы волной упали ему на лицо. Здоровенный детина, с косичками у висков и длинной седой бородой. Меч в его огромном кулаке казался детской игрушкой.

- На смерть за Даала! В пекло!

- На смерть за Даала!

И еще несколько рук … и еще. А у меня кость в горле превращается в горький ком, от которого глаза жжет и желваки на скулах туда-сюда двигаются. Все! Чтоб я сдох! ВСЕ! Никто не остался! Им иммадан! Я поверить не мог. И гордость крыльями за спиной вспорхнула, удесятеряя силы.

Заорал, поднимаясь на стременах с мечом, направленным в черное небо:

- За Валлас! За Амира дас Даала! За нашу землю – смерть врагам!

- За нашего велиара – смерть врагам!

Мы обливались ледяной грязью, чтобы дать одежде намокнуть, чтоб пламя не сразу начало пожирать нас. Прятали волосы под шлемами и капюшонами, обматывали руки мокрыми тряпками.

И ринулись в самое пекло, за астраном, который вел нас вперед, такой же черный и страшный, как и каждый из нас. Казалось, мы попали в самый ад. Огонь словно учуял нас, он вспыхивал возле отряда с разных сторон, иногда посередине, прямо под ногами, камни шатались из стороны в сторону, готовые сбросить нас вниз, в вонючую жижу. Первым загорелся Фарнан. Мы облили его грязью, сбивая пламя, но следом за ним, словно факелы, вспыхнули ещё двое, а затем под ними проваливались камни. Дорога превратилась в бойню со стихией. И я был бессилен что-либо сделать, я лишь скрежетал зубами, когда кто-то из них с всплеском падал в грязь и с диким воплем и невыносимо жалостливым конским ржанием шел на дно вместе со своим верным скакуном. Впереди виднелся берег, но, казалось, до него не несколько метров, а целые сотни миль, без конца и без края. Огонь, самая страшная стихия из всех, не оставляет ни малейшего шанса.

Я смотрел, как астран ловко объезжает вспыхивающие огни, и к восхищению примешивалась едкая валлассакая ненависть к лассару. Он оставался жив, а мои люди гибли, и я не мог им помочь, не мог ничего изменить. Только считать свои потери про себя и болезненно морщиться. И опять ради нее. Они ведь сейчас умирали не за победу над Нахадасом, ее можно было добыть и через три дня, идя другой дорогой, они гибли сейчас ради того, чтобы я успел вырвать из лап Даната Одейю дес Вийяр. Дочь того, кто отнял у них отцов, матерей, сыновей, отнял свободу на долгие годы. Вот ради чего я вел их на смерть, и я ненавидел себя за это намного сильнее, чем ее. Я ненавидел себя за эту губительную страсть, за эту одержимость и невозможность сказать этой суке «НЕТ»!

Когда лошадь Алса оступилась и шагнула прямо в языки пламени, а его плащ занялся огнем, я даже не пошевелился. Это были секунды, когда мне ужасно хотелось, чтобы он сгорел живьем. На моих и на их глазах. Корчился проклятый бастард, чтоб пылала Одовская кровь, чтоб послать подлому мерзавцу голову еще одного сына.

«Девочка-смерть просит жизни для своего брата». И перед глазами фигурка ее во всем белом стоит на подоконнике, руки, как птичка, раскинула, чтоб вслед за братом своим старшим лететь…а я тогда понял – не станет ее, и никого не станет. Валласс рухнет. Потому что в эту секунду не станет меня. Обречен я любить ее, женщину-смерть с волосами цвета крови, а она обречена принадлежать мне до самой смерти.

Набросил на плечи Алса свой плащ, сбивая пламя, и молча принял благодарность, но мы оба знали, что мне она не нужна. Будь это при иных обстоятельствах я бы с него кожу срезал валласским кинжалом, как с сырой картошки кожуру.

Отряд выбрался на берег, и я с дикой болью в груди пересчитал, сколько нас осталось – мы потеряли почти половину. Все молча сидели на своих конях и смотрели друг на друга, кто-то стонал от ожогов, и я кивнул на клетку Сивар:

- Эй, старая, нужна мазь от ожогов.

- Лучше б ты спросил у Сивар, прежде чем идти дорогой огненной смерти.

- Сивар – последняя, у кого я что-то спрошу. Давай, выполняй свои обязанности, лечи их. И не болтай много, а то сброшу, как мешок, в болото и смотреть буду, как ко дну пойдёшь.

- Не сбросииишь, нужна я тебе.

Сука старая испытывает меня. А мне сейчас не до испытаний, меня на клочки раздирает от боли и от понимания, что в очередной раз людей своих потерял. Воинов верных. Они на смерть за меня, а я…а я на смерть за нее.

Сгреб баордку в охапку и к воде потащил. Над самыми языками пламени, как мешок, поднял.

- Ну что? Баорды молятся или они дохнут молча?

- Ннннне…нененене. Не надооо. Сивар все сделает. Сивар молчать будет. Сивар… Сивар мериду Дасу даст. Много мериды. Чтоб Ниаду трогать мог как наяву. Бесплатно даст.

Я тряхнул ее несколько раз, с презрением глядя, как вращает глазами, омерзительно, словно насекомое, ногами дергает и руками.

- Дашь, когда надо будет. А пока свое дело делай. Чтоб на ноги их подняла за считанные минуты. Нам идти надо.

- Поздно уже, - пробормотала, а я пальцы чуть не разжал.

- Что поздно, им иммадан?

- Лечить поздно - ожоги от мерцающего пламени сами пройдут через время.

- Лечи. У нас этого времени нет.

Швырнул ее на землю и дамас к губам прижал, сильными глотками осушил флягу так, что горло перехватило. Астран со мной поравнялся.

- Идти надо. Рассвет скоро.

- Где ее держат?

- В темнице под крепостью. На рассвете поведут на казнь. Вчера приговор оглашали и сутки дали на очищение. С первыми петухами сначала в ледяную воду опустят, а потом на костер.

Я смотрел на грязное, покрытое налипшими комьями и сажей лицо астрана и думал о том, что не будь он лассаром я бы сейчас пожал ему руку. Он вел нас через это пекло один и ни разу не свернул и не остановился.

- А где ее старший брат?

- Где-то в окрестностях бродит, но … но мне кажется, все происходит с его молчаливого согласия.

- У вас не семейка, а змеиное гнездо.

- Возможно. Но не у всех.

- Возможно, не у всех.

Он смотрел мне в глаза, а потом вдруг сказал:

- А она говорила, что вы меня казните на месте…

- Да? Что еще она говорила?

- Ничего больше…она не разговорчивая. Да и не знаем мы друг друга почти. Когда я ее ребен…

- Рейн! Впереди отряд дозорных. Нападаем или…

- Нападаем! Отберем еду и лошадей, наши выбились из сил. – повернулся к астрану, - Я бы казнил, если бы она не попросила не убивать тебя. Но я убью тебя позже, лассар. В честном бою. А сейчас ты либо беги отсюда, либо тебе придётся бить своих.

- Алс дас Гаран никогда не бежит с поля боя. И вам без меня не взять площадь, полную астранов и охраны. Что до своих, пока моей сестре угрожает опасность и исходит она от них, они для меня враги.

- Ты точно лассар и сын Ода?

Расхохотался и пришпорил коня:

- Вперед! Надерем задницы ублюдкам! Снимем с них шкуру!

- Валлассары напали! Беги в Нахадас! Валлассары! Пусть в горн трубят!

Один из дозорных спрыгнул с коня и побежал в сторону города. Я выхватил лук из-за спины и хотел выстрелить, но на меня надвигался здоровенный верзила с мечом наголо.

С дозором мы разделались довольно быстро, сменили лошадей и, переодевшись в форму лассарских воинов, двинулись на Нахадас. Остальные пошли окружной дорогой, чтобы выскочить нам на помощь со стороны центра города. Когда мы въехали на площадь, там уже тлели угли, и полностью сгорел хворост. Я расширенными глазами осматривал толпу, потом повернулся к Алсу, меня затрясло, как в мгновенной сильнейшей лихорадке. Я даже голос на несколько секунд потерял:

- Где? – сипло, почти не слыша себя самого, - ГДЕ, ИМ ИММАДАН! ГДЕ ОНА?!

Спешился и бросился к костру, с ужасом различая в золе человеческие останки. Упал на колени, ероша пепел и обугленные кости. Дрожа всем телом и чувствуя, как оно немеет. Как паника охватывает с ног до головы, лишая на какие-то мгновения рассудка.

- Казнили шеану, туда ей, сучке, и дорога, - сказал кто-то из лассаров, и я, резко поднявшись с колена, свернул ему голову с тихим хрустом. Повернулся из стороны в сторону, не понимая, что происходит и куда идти, где и кого искать. Растерянный, размазанный по земле:

- ГДЕ?! – рев разнесся эхом по площади, и люди начали показывать на меня пальцами. Пятиться назад. Ветер сорвал с меня капюшон, и некоторые в ужасе принялись осенять себя звездами.

- Монстр! Валлассарский зверь!

- Смеющийся убийца! О, спаси нас Иллин! Мы все умрем!

В ту же секунду взревел горн, а я все еще не мог отдышаться. Я вертел головой, я тряс ею, не веря глазам… не веря тому, что они говорили. Искал взглядом Сивар, но не нашел.

- Данааааат! Убью суку! Убью, если тронул!

Оттолкнул Алса и выдернул меч, замечая, как расступается народ, как бежит с площади врассыпную и как скачут на лошадях астраны в черных сутанах с мечами за спиной.

Это была самая жестокая бойня за всю историю моего сопротивления и наступления на Лассар. Астраны дрались на смерть. Мои парни озверели, как и я, мы рвали их голыми руками, резали головы и вспарывали животы. Прорывали оборону города, как могли, и двигались к Храму. Их было много, они походили на черную саранчу, выскакивающую стаями и бросающуюся на нас с короткими мечами. Мясорубка, где кровь лилась ручьями по белому снегу, и раненые лассары уползали в сторону города, волоча за собой собственные кишки, безногие и безрукие люди-обрубки. Мы не щадили их. Рубили на куски и кололи, как свиней. Каждый из нас вспоминал, как они ворвались в наши города и убивали наших женщин и детей. И я еще не готов был думать о том, что там…там были ее останки. Я не верил. Я бы почувствовал, что она мертва. Так говорила баордка. Мы связаны с ней кровью.

Когда вонзил меч одному из астранов в глаз и провернул острие, рядом со мной раздался голос Алса:

- Теперь я знаю, почему о тебе говорят, что ты чудовище!

Я схватил его пятерней за лицо и приставил меч к его горлу.

- Ты говорил на рассвете! Ты, им иммадан! Ты говорил, что мы успеем!

- Это не она, - пробормотал он, - Не Одейя. Быть не может… не она это.

Бормочет, и глаза расширились от панического ужаса, а я сам заорать хочу и не могу. Только сильнее в горло его впиваюсь.

- Где Данат прячется?

- В Храме…о-о-он в храме. Только там.

Толкнул его в снег и, сжимая меч в окровавленных руках, пошел к огромному зданию навстречу ледяному веру.

- Не она это! – кричал мне вслед Астран.

Я и сам знал, что не она, и я собирался узнать, где мне искать ее теперь. А ещё я желал расчленить Даната Третьего и усыпать его мясом алтарь его проклятого Иллина.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ


Когда я увидела Маагара, мне захотелось расплакаться от счастья, я закричала его имя на всю площадь, и сердце радостно забилось, затрепыхалось. Брат. Он приехал спасти меня. А значит, и отец все знает. От облегчения по щекам покатились слезы, впервые с момента, как меня привязали к столбу и подожгли факел. Впервые с момента, как поняла, что сгорю сегодня на площади перед храмом, где иной стала и проклятой…умру, так и не увидев ЕГО, умру, так и не сказав, что у него…что у нас сын родился. А когда Нахадас возьмут и храм разрушат, кто на могилу мертвому малышу цветы носить будет? Я только рядом с Рейном согласна глаза навечно закрыть, только от его рук, от его меча. Никто не вправе больше казнить меня.

Маагар зычно рыкнул, чтоб костер погасили… а я ждала, когда от отдаст приказ рубить на части жирного борова Даната, ждала, когда тот пустится наутек или упадет в ноги моему старшему брату и будет молить о пощаде. Но ничего этого не произошло. Ни Данат не пал ниц, ни Маагар не приказал его взять под стражу. Какое-то время они о чем-то говорили, а меня не торопились отвязывать от столба. Я так и стояла босая на снегу, с посиневшими руками и приросшая ступнями к обледенелым веткам. Постепенно радость сменялась оседающей на легкие горечью, облаком черного пепла падала мне на сердце, заставляя его биться все медленнее и медленнее, иссушая слезы и наполняя глаза чернотой понимания…Он не пришел меня спасти, здесь происходит нечто иное. И это понимание заставило губы в кровь кусать, в мясо. Мой брат старший…моя кровь и плоть. Частичка меня самой. Как отец нас учил – всегда вместе в трудную минуту.

Разочаровываться больно. А в близких и любимых больно втройне. И я вдруг словно калейдоскоп повернула, а картинка складывается уродливая, отвратительная. Мне бы проморгаться или проснуться. Только не сплю я, наяву все происходит, и мешочек с золотом Маагар вовсе не в мареве кошмара в ладонь Даната кладет, а по-настоящему. И я вдруг ясно понимаю, что брат все знал, и я должна была сегодня умереть…только что-то помешало, их планы поменялись, или вмешался отец. Нахмурившись, смотрела, как Данат засуетился, к Храму побежал, а брат наконец-то перевел взгляд на меня и презрительно скривился.

- Валлассары близко! Валлассары в город прорываются!

- Отвязать, взять под стражу. Мы покидаем Нахадас прямо сейчас. Вели Данату астранов своих собрать, мне войско нужно.

- А как же город? Останется без охраны? – советник Маагара, Чезар, капюшон скинул и бороду светлую ладонью пригладил. Чезара отец к Маагару приставил еще в юности. Бастард благородного лиона, он был предан дому Вийяров как сторожевой пес. Не раз брата собой в боях закрывал, за что лишился трех пальцев и уха, когда в плен к валлассарам попал.

- Оставьте с десяток, остальных с собой забираем и уходим. Кто знает, каким войском нас валлассары преследовать будут.

- Можно бой дать, мой дас. Позиция у нас выгодная, и войско большое. По нашим данным…

- Плевал я на ваши данные. По моим данным тысячное войско у него. Я своими воинами рисковать не стану. В прошлый раз отец мне таких потерь не простил. Уходим.

- Куда направляемся, мой дас? Что мне астранам сказать?

- В Тиан едем. Суку эту в башню повезем.

В Тианскую башню. И сердце грохнулось вниз…разбилось вдребезги еще раз, потому что это означало смерть. С Тианской башни никто не выходил на свободу. Именно там мой прадед по отцовской линии запер свою жену, и она зачахла в каменном мешке, пока он развлекался с фаворитками и растил бастардов. Тюрьма для высокородных преступников, неугодных властителю, но слишком знатных или родных, чтобы подняться на плаху или быть заточенными с обычными узниками. Оттуда выходят лишь в гробу.

- Маагар! – закричала изо всех сил, - Брат! Маагар! Нееет! Отцу напишиии! Пусть он решит, Маагар!

- Это он и решил! Скажи спасибо, что не отдал приказ сжечь шлюху валлассарскую! Я бы сжег…но я пока не велиар. Езжай в Тиан и молись, чтобы я пришел к власти не так скоро. Не сестра ты мне, а подстилка вражеская.

Крикнул мне и даже не обернулся. В груди нарастало рыдание. Огненный шар сжигал грудную клетку, и нет сил слово вымолвить, нет сил просить о чем-то. Враги мы теперь с братом родным и с отцом. Усмехнулась потрескавшимися губами – выжила в плену, потеряла людей своих, ни разу от родины не отреклась, а вернулась и, оказывается, все отреклись от меня. Пока воины веревки срезали, смотрела вслед всаднику со светлыми волосами… и перед глазами он, совсем мальчик, через ручей меня на руках переносит и вот так же брезгливо кривится, а потом руки разжал, и я прямо в воду упала, а он злорадно хохочет, подбоченясь:

- Утопить тебя надо было, когда родилась.

- За что? – шепотом, пытаясь встать в полный рост, и, сбиваемая быстрым течением, путаюсь в длинных юбках, а ветер волосы в лицо мокрые швыряет.

- За то, что мать нашу убила, и за то, что шеана ты. Люди говорят будем все мы прокляты из-за тебя.

Все это забывается с годами. В детстве часто говоришь обидные слова, ранишь, бьешь близких и родных, потом со временем сожалеешь. Мне не вспоминалось об этом, я помнила совсем другое. Помнила, что он мне брат родной. Я б за него жизнь, не раздумывая, отдала…даже если бы предателем стал. Кровь и плоть он моя. Семья. Отец бы ни от одного своего дитя не отвернулся и от семьи никогда не отворачивался. Деспот он и тиран, но своя кровь для него важнее всего остального.

Я думала, меня отведут в келью сменить одежду, но вместо этого мне на плечи набросили накидку и усадили в седло. Я не чувствовала своих ног, не могла даже пальцами пошевелить от дикого холода, но никого это не волновало. Я лихорадочно глазами Моран искала, неужели Данат и ее не пощадил, неужели ее казнили или заперли в подвалах?

А потом увидела, как Верховный астрель из ворот храма на вороном жеребце выехал в сопровождении войска, с ним рядом повозка, сундуками заваленная и мешками. И перед глазами моими от ненависти потемнело. Сволочь! Трусливая тварь бросал Храм и людей ради собственной шкуры. Бежал, как крыса с тонущего корабля. Уводил астранов, которые должны людей защитить. Все они крысы! Они могли Рейну отпор дать, их больше, и народ бы поднялся, ополчился против врага… а они бегут.

Когда с площади выехали, я женский крик услышала и встрепенулась от радости. Узнала – Моран моя. Моя верная девочка. Она бросилась к коню Маагаровскому под ноги, и тот резко на дыбы встал. Сумасшедшая. Что творит!

- Совсем ополоумела! Жить надоело? – Рявкнул Маагар, а она тут же вцепилась в его поводья.

- Позвольте сапоги ей надеть, ноги синие. Отнимутся. Позвольте, мой дас. Будьте великодушны к сестре вашей, как бы она ни провинилась. Иллином заклинаю.

Короткие минуты молчания, смотрит на Моран, не моргая. А мне тот взгляд не нравится. Знаю я его. Похотливая тварь, животное. Как-то брали мы с ним одну из деревень, этот нелюдь сам женщин насиловал наравне со своими солдатами, у меня на глазах. И тогда у него именно такой взгляд был.

- Маленькая рабыня-валлассарка? Преданная дикарочка с томными глазами…Помню-помню, как тебя по ночам к Самирану водили в надежде, что у него встанет на девочку, а не на юных пажей государевых…Жаль не ко мне. Ну что ж, надень на свою десу сапоги. А я потом с тобой поговорю, как привал сделаем.

Концом плетки ее лицо за подбородок поднял.

- И смотри, мне без фокусов своих. Побыстрее. Нет у нас времени.

Конечно, нет, ведь ты трусливая псина Рейна боишься. Моран бросилась ко мне, хватая мои посиневшие ступни в ладони, затянутые перчатками, дуя на них, растирая, прижимая к груди по очереди.

- Сейчас. Сейчас отогрею вас, моя деса. Еле вырвалась от стражников. Воспользовалась моментом, когда сборы начались, и сбежала. Меня хряк жирный в подвале закрыл, но астраны сжалились, зная, что город оставляют, выпустили пленников.

Моран, пока говорит, дамас льет на тряпку и ноги мне растирает, причитая то на лассарском, то на валлассарском. Только страшно мне, чтоб она со мной ехала. Страшно после взгляда Маагара и от того, что защитить, как раньше, не смогу.

- Беги, Моран. Возвращайся в храм. Валлассары тебя не тронут - ты своя. Опасно здесь…ты его не знаешь. А я знаю, он глаз на тебя положил.

- Я вас не оставлю. Дорога длинная и опасная на Тиан. За вами присматривать надо. И в башне кто утешит вас? Мы попробуем сбежать. Я что-то придумаю. Вот увидите. Не отчаивайтесь.

- Мне страшно, что храм разрушат и кладбище…могилу сына осквернят… я только об этом и думаю, и нет мне покоя, Моран!

А сама ступни мои кутает в материю и сапоги натягивает.

- Валлассары не варвары, они мертвых чтят и никогда могилы не тронут. Мертвый враг всегда заслуживает уважения.

- К сыну хочу…душа болит уезжать. Не могу его одного, холодно ему там…страшно.

- Тсссс. Вот так, моя деса, сейчас согреетесь. Выпейте дамаса, вам легче станет. Вы еще вернетесь сюда, вот увидите. А сын ваш не под холодными плитами, там только косточки, а он вот здесь.

Пальцем мне в грудь ткнула.

- Он в вашем сердце живет, и, куда бы вы ни отправились, он с вами останется. Пока вы его помните.

- Живее там. – крикнул кто-то из командиров.

- Маагар, мой дас, валлассары приближаются. Срочно уезжать надо.

И снова сердце забилось быстрее от понимания, насколько Рейн близок ко мне…. Насколько рядом. Почти нашел. Мне бы бежать от брата…только как? Руки связаны, стража по обе стороны. А Моран бессильна что-либо сделать.


Мы проскакали несколько миль на юг, огибая кромку леса, но не выезжая на большую дорогу, чтобы не быть замеченными валлассарскими лазутчиками. Смешно…они так боятся Рейна, что готовы несколько дней крутиться по заснеженным дорогам и идти через горы, лишь бы не столкнуться в бою с ним. Когда люди и лошади из сил выбились, Чезар вывел нас к полуразрушенной цитадели. Ее разбили еще при первой войне с Валласом, до правления моего отца. Так и осталась она полуразвалившейся стоять, как призрак, у южной дороги, а через сотню миль новую возвели с высокой башней и мощной оградой. Маагар решил на ночлег здесь остановиться, и это было верное решение – людям нужно было отдохнуть. Наверняка, его принял Чезар и никак не мой брат. Мы расположились в правой части цитадели, которая не просто уцелела, а еще и хранила в своих подвалах запасы продовольствия. Я слышала, как довольно вопили солдаты, отыскав солонину и дамас. Рабов и меня вместе с ними согнали в солдатский барак. Мужики прямо там костер разожгли.

Пока у костра руки и ноги грела, внимание на пожилого воина обратила, он в руках сверток держал. Бережно так, словно в нем что-то драгоценное лежало.

Никто его не замечал в общей суматохе, а я глаз не сводила, потому что странным он мне казался: военный тулуп с нашивками иными, не цветов дома Маагара Вийяра. Не иначе как он здесь, еще до прихода отряда прятался. Не говорил ни с кем, в стену вжался и исподлобья на солдат поглядывал, а иногда шикал на них, когда громко разговаривали.

Как стемнело, все соломы натаскали со старой конюшни, вокруг костров разложили и улеглись. Разговоры стихали постепенно, а я лежала и в черный потолок смотрела. Последние дни свободы. В башне я света белого не увижу, только через оконце под потолком. Видимо, я все же задремала, утомленная долгой дорогой. Как вдруг посреди ночи меня словно подбросило на соломе - я резкий крик младенца услышала… как в моих кошмарах…и голос так на сына похож, что сердце болезненно стиснуло клещами ледяными, и на глаза слезы навернулись. Озиралась по сторонам в поисках источника звука, пока не увидела, как сверток того воина шевелится. А его самого нет на месте. И у меня внутри все оборвалось, ноги сами туда понесли, а руки к ребенку потянулись. Подняла и к груди прижала, всматриваясь в сморщенное личико…как же он на Вейлина моего похож…на секунды даже показалось, что это он и есть. Только волосики отросли уже светлые, и глаза стали большими как пуговки. Я сама не поняла, как колыбельную ему запела, укачивая и прохаживаясь между спящими воинами и рабами. Только цепь на ноге не давала далеко отойти. Звоном своим малыша будила, и я на месте стала, качая его и напевая очень тихо, поглаживая маленькие бровки и кулачки, сжатые у самого личика.

На душе вдруг светлеть стало. Словно черная пелена растворялась, и отчаяние дикое, в лед сковавшее душу и сердце, оттаивать начало. Если бы жив был мой малыш, я бы с ним никогда не рассталась… я бы к Рейну сама пошла и в ногах валялась, чтобы сына нашего признал.

- Ой ты ж. Проснулся все же.

Я резко голову вскинула и воина того самого увидела.

- Проснулся. Плакал.

- О, Иллин, а я пока молока козьего на кухне допросился ...

- Сын ваш?

Воин брови седые нахмурил.

- Не сын. Валлассары семью убили в цитадели под Нахадасом, а он один в сарае лежать остался, я и подобрал. С Равена иду домой. Бумагу от самого велиара получил, что могу вернуться к жизни мирской после тяжелого ранения.

- Какой вы благородный человек. А дальше куда?

- Дальше в деревню свою пойду. С утра в дорогу отправлюсь. Чтоб до темна до первой деревни горной дойти. Домик у меня остался и хозяйство. Малыша с собой заберу. Сыном мне будет. Валанкаром его назову.

Он на цепь на ноге моей посмотрел. Но ничего не сказал и не спросил. Не думаю, что узнал. Голова моя платком покрыта всегда, волосы никто не видит.

- А тебя как зовут, доблестный воин?

- Раном меня звать, моя деса. Ран сын Молоха из Радана, что у подножия горы Рада. Горное местечко, небольшое. Еще говорят, что, если яблони дикие под Радой по весне все зацветут, лето плодородным будет. Может, слыхали?

- Нет. Не слыхала, - а сама глаз от малыша отвести не могу, и сердце так сладко сжимается, невольно запах у макушки мягкой втягиваю, и слезы по щекам катятся.

- Ты гляди, заснул, успокоился. У меня засыпает, когда вдоволь наорется. Женщину учуял. С детства уже на женской груди засыпать любит.

Я улыбнулась и пальцем по щечке провела.

- Может, поможете накормить? Я намучился за эти дни. Он, паршивец, палец мой сосет, а с бутылки никак не хочет. Я ему уже что-то в виде поила соорудил.

Я вспомнила, как Вейлина кормила, когда молоко от голода пропадало. Как Моран козье приносила, и я отпаивала его с ложечки. Вначале фыркал, плакал, а потом привык. И я его все время докармливала.

- Можно с ложки попробовать.

Накормила маленького и перепеленала, вручила старику, а малыш раскричался, и тот мне его обратно протянул.

- С характером растет. Дамский угодник. Да еще и переборчивый; у матери своей тоже кричал, а у велиарии притих.

Вскинула голову и взглядом встретилась с цепкими колючими глазами под косматыми седыми бровями. Такие глаза только у тех бывают, кто смерть не раз видел лицом к лицу. Кому она в губы своим смрадом дышала.

- Как же, чтоб я велиарию нашу не признал? Я под знаменами Аниса перед Равеном сражался. Добрый малый был, упокой Иллин его душу.

Снова на цепь посмотрел…

- Зло в этот мир пришло. Брат на брата войной. Ничего святого не осталось. Но люди остановят бесчинства рано или поздно, помяните слово мое.

Я кивнула и тихо спросила.

- Хочешь, я с ним посижу, а ты поспишь перед дорогой?

- Мне-то все равно. А вот шельмец точно вас хочет.

Улыбнулась и рядом с собой малыша положила, как с Вейлином спала когда-то в келье. Его на подушку у самого лица, чтоб дыханьем моим дышал и согревался. И впервые крепким сном заснула. Без сновидений и слез, без мыслей о завтрашнем дне… а когда глаза открыла, никого рядом не оказалось. Ни малыша, ни Рана. А я еще долго рыдала, уткнувшись лицом в то место, где сверток лежал и так сладко молоком пахло. Моран меня по голове гладила …давая выплакаться. И сама слезы украдкой вытирала.

- Не убивайтесь так, моя деса. Дадут вам боги еще ребенка. Обязательно дадут. Все хорошо будет. Вот увидите.

- Не хочу другого… я своего малыша хочу. Почему, Моран? За что? Неужели я такой жуткой грешницей была, что Иллин отнял у меня самое дорогое? Неужели, чтоб я прокляла и его возненавидела? Неужели за любовь кару несут…такую лютую?

- Сердце из-за вас разрывается. Нельзя так…нельзя. Вы покоя ему там не даете. Душу бередите. И вам самой он мерещится везде.

Я беззвучно рыдала, спрятав голову у нее на коленях, пока стража Маагара не пришла, и не увели меня в саму башню. Велиарий Маагар дас Вийяр велел пленную привести.


***


- Да, в Тианскую башню отец велел отправить тебя. Пока война не закончится. И это лучшее, что с тобой может произойти. И мне не о чем со шлюхой болтать. Шлюх либо трахать, либо на плаху.

Я отрицательно качала головой, глядя на брата, на то, как он наливает в кубок дамас и поглаживает длинными пальцами свою собаку между ушей. Когда-то отец нам трех щенков привез. Псина Маагара загрыз своих брата и сестру и остался один. Весь в своего хозяина. И внутри ярость поднимается черная-пречерная, как тот пепел, что на сердце осел. Не брат он мне и не был им никогда. И кровь в нас разная течет.

- Так зачем позвал? Да и что толку трахать, если пустояйцевый велиарий у нас! – ухмыльнулась и дамас с горлышка хлебнула, вытирая рот тыльной стороной ладони, - трусливый шакал ты, Маагар. О чести тут говоришь и достоинстве, утерянном мною. Что ж ты храм оставил и людей? Что ж ты бой валлассарскому ублюдку не дал? А ноги уносил оттуда так, что пятки сверкали? Отцу, небось, донесешь, что валлассар тысячным войском напал?

Смотрит на меня исподлобья, сильнее кубок сжимая. Мог бы – руками бы своими придушил, но, видать, не может пока. Указания другие получил.

- Что? Рад бы был от меня один пепел увидеть? А не вышло. Отца ведь мы тоже боимся, да? Еще больше, чем Рейна дас Даала.

- Я тебе шею свернуть могу. Ты пленница моя. Не сестра и не велиария более. Отец лишил тебя титула. Девка безродная. Вот ты кто теперь. Еще одно слово поперек скажешь – рот зашить велю.

- Конечно, можешь, я ведь безоружная. А ты меч мне дай и в честном бою победи.

- Я тебе не Анис. Я с бабами не дерусь.

- А с кем ты дерешься? С детьми и со стариками в пустых деревнях?

Резко встал с кресла, и пес с ним вместе, тихо на меня зарычал.

- Я тебя позвал не затем, чтоб соревноваться в остроумии.

- А ты бы и здесь проиграл, и ты об этом знаешь. Невезучий ты, Маагар, или глупый.

Швырнул в меня кубок, но я увернулась, продолжая смотреть ему в глаза. Подлая тварь, а ведь он что-то затевает, не зря Даната к себе приблизил. Два хитрых шакала. Неужели отец не видит ничего и не понимает?

- Зачем позвал? Эго свое потешить? Посмотреть, как низко меня опустил Од Первый? Насладиться своей властью?

Внезапно его взгляд потух, и он сел обратно в кресло. Словно фитиль перегорел. Так не похож внешне на отца и так похож на него изнутри. И то лишь коварством и тщеславием. Умом до отца не дорос и вряд ли дорастет. Но вместе с Данатом они составят прекрасную партию и могут перевернуть историю Объединённых королевств. Если отца не станет, по праву наследия Маагар взойдет на престол.

- Позвал предложение тебе сделать, сестра.

- Неужели уже сестра? Минуту назад не ты ли шлюхой валлассарской называл?

- А ты и так шлюха…но я мог бы дать тебе возможность искупить твои грехи.

- Разве в Тианскую башню ты меня везёшь не за этим?

- Ты можешь избежать заточения…

- Но я должна что-то сделать взамен, верно? И это отвратительная гнусность, судя по блеску в твоих глазах.

- Верно – уехать с Верховным астрелем, принять постриг и новое клеймо ниады, тогда ты станешь неприкосновенна для кары земной.

Я расхохоталась истерически громко. Так, что захлебываться начала этим смехом. Надо было ожидать чего-то подобного. Что ж тебе Данат пообещал за это, раз ты готов нарушить приказ отца?

- Куда поехать? В руины храма в Нахадасе?

- Нет, в Храм Астры на юге. Данат готов забрать тебя прямо сейчас, а я скажу отцу что, когда приехал, вас уже в городе не было. Соглашайся – это прекрасная сделка.

Я перестала смеяться и подалась вперед, облокачиваясь ладонями о деревянную столешницу:

- Какое интересное предложение…заманчивое, чистое и выгодное. Только я лучше буду заперта в башне Тиана, как шлюха валлассарская, чем приму постриг и стану шлюхой Астры и вашего проклятого Иллина. Не видать им меня. Я лучше горло себе перережу, но Данат меня не получит никогда. А ты, тварь продажная, за сколько астрелю меня продал? Что тебе пообещал жирный хряк в обмен на твою сестру? И что скажет отец, если я расскажу ему об этом?

- Сука, - он ударил меня по щеке, и я отлетела назад к двери, - дрянь! Соглашайся! Иначе сгниешь живьем.

- Лучше сгнить живьем. Я больше не принадлежу Астре, я принадлежу Рейну дас Даалу! И я лучше сдохну, чем позволю Верховному Астрелю ко мне прикоснуться.

- Упрямая тварь! Уведите!

- А ты не брат мне больше. Мразь ты дешевая. Шакал. Никогда тебе не быть на месте отца. В подметки ты ему не годишься. Слабая, трусливая и безвольная крыса!

Маагар сгреб меня за шкирку и ударил кулаком в лицо так, что кровь из носа и изо рта брызнула, а перед глазами круги пошли. Дверь залы приоткрылась, впуская стражников с пиками.

- Отпусти меня, Маагар. Отпусти. Оставь меня ему. Зачем я тебе? Оставь…он сам меня казнит, а ты избавишься. Слышишь? Он все равно меня найдет! По пятам за вами идти будет, пока не отыщет. Ты не знаешь его – он зверь!

- Уведите с-с-суку такую. На хлеб и воду ее, в подвал цитадели.

- Подвал разрушен, мой дас.

- Закройте ее в сарае.

- А там холодно.

- Плевать. Пусть замерзает шлюха саананская.

- Заклинаю всем дорогим, что у тебя есть! Матерью нашей заклинаю! Мы же брат и сестра единоутробные! Оставь меня в лесу, Маагар. Отдай ему. Я в Нахадас пойду на могилу сына. Не услышишь обо мне ничего…

- Ты ее убила… не заклинай. Ты, ведьминское отродье, в чрево ее гадюкой пролезла. Не дочь ты ей. Глянь на волосы свои…нет таких волос в семье нашей. От Саанана ты. Шеана проклятая! И выродка своего ублюдошного не вспоминай при мне. Отец узнал бы, лично б его на части разодрал. Он Самирану голову отрубил, а ты ноги перед ним раздвигала, шлюха! Увести я сказал! И рот зашить, если орать будет!


***


Меня заперли в каменном мешке аж до следующего утра, а на рассвете Маагар сам ко мне пришел и тулуп теплый принес.

- Я подумал и решил, что права ты. Сестра моя. Плоть и кровь моя. Отпущу тебя. Пару стражников дам и иди восвояси. Через горы безопасней всего. Дорога узкая, напасть отряды не смогут. А там к развилке выедешь, и сама решишь, куда дальше.

Я глазам и ушам своим не верила, нахмурившись, смотрела на него и понять не могла…неужели озарение? Или совесть проснулась?

- Знаю… странно звучит, но мне остыть надо было и подумать. Нет у меня никого больше. Одна ты и осталась. А в Тиане страшная участь ждет тебя. Отпущу, и совесть чиста будет.

- Спасибо, – прошептала я и руки его сжала холодными ладонями, - я молиться за тебя буду, Маагар. Спасибооо.

Рывком обняла, но ответных объятий не последовало. Меня вместе с Моран и еще двумя воинами вывели из цитадели, погрузив на повозку с одной лошадью, отправили по узкой дороге в сторону леса. И я от счастья расхохоталась, обняв Моран за плечи.

- Чудо, не иначе. Это я Геле всю ночь молилась, и он услышал меня.

- Думаю, в Маагаре совесть проснулась.

- Эй, а ты куда везешь нас? Разве нам нужно сворачивать в лес?

- Так путь короче, прямо к ущелью ведет и оттуда – к развилке. Сможем на Нахадас опять повернуть.

Мы с Моран выпили вместе дамаса и легли, укрывшись теплым тулупом, под мерное цокание копыт обе задремали, пока вдруг не услышали тревожное ржание нашего коня и не почувствовали, как он ходу прибавил… Я голову приподняла.

- В чем дело? Где мы?

- В ущелье въехали, и конь затревожился, словно зверя почуял. Он давно уже шарахается. Сдается, за нами кто-то скачет…

Я обернулась, всматриваясь в заснеженные деревья, растянувшиеся вдоль узкого скалистого коридора, пока сама не заметила вдалеке облако снега. Да, нас преследовали…и, кажется, я знала кто. Сильно сжала руки Моран и всхлипнула от отчаянного предвкушения встречи и от понимания, что…что ОН нашел. Нашел наш след и скоро догонит. Конь бросался из стороны в сторону, а я, тяжело дыша, держала Моран за руки, смотрела ей в глаза обезумевшим взглядом…

- Нашел…он нашел меня. Это он. Я сердцем чувствую. ОН!


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ


Повозка мчалась все быстрее, набирая скорость, и ее заносило на поворотах. Казалось, она вот-вот перевернется. Доски скрипели, и вещевой мешок катался из стороны в сторону, вместе с нами обеими. Возница словно обезумел, несся прямо в узкий проход между скалами. Воины, сопровождавшие нас, куда-то испарились, словно растаяли в белом снежном мареве. Такие же трусы, как и их велиар. И метель метет во всю. Мягкий снег, как пух, на губы разбитые оседает и тает, облегчая боль из-за ссадин, которые остались после кулака Маагара.

- Разобьемся! Останови! А если обрыв там?! Ты хоть местность знаешь?! – кричит Моран, и мы с трудом равновесие в грохочущей телеге удерживаем, падая на колени и на четвереньки.

- Останови, им иммадан! Десу зашибешь, с тебя три шкуры спустят! Идиот!

Но нас словно не слышат, а позади отряд валлассарский догоняет, и дорога все уже и уже. Пока в тупик не уткнулись. Скалы соединились и вверх одной громадиной ушли. Пиком в самое марево туманно-рваное уткнулись, вспарывая сплошную тучу, из которой сыпал снег, как пепел. Лошадь заржала и на дыбы, а повозка в бок съехала, о скалу ударилась, колесо с грохотом по снегу покатилось, и телега на бок завалилась. Приподнимаясь на руках, осмотрелась - по бокам на камнях деревья ветками заснеженными шуршат, и я вдруг понимаю, что здесь что-то не так. Что-то совсем не так. Неужели возница дороги не знал? Ведь Маагар сам говорил, куда ехать. Так уверенно. Или он в панике в тупик нас завел? Топот копыт все ближе и ближе эхом разносится и звенит у меня в ушах нарастающей пульсацией, я всматриваюсь вдаль, ожидая, когда всадники валлассарские появятся во главе со своим велиаром. Близко. Он уже невероятно близко ко мне и даже если смерть мне несет, то я умру с его отражением в глазах. Сил больше нет без него. Из последних эти секунды держусь, а потом в ноги к нему. Нет, не о прощении молить, а просто в ноги и за колени обнимать, потому что там мое место, потому что он единственный настоящим оказался.

Вокруг тишина воцарилась гробовая, даже ветер не слышно, и снег беззвучно кружит и оседает на повозку и нам на лица, на плечи и на руки в толстых варежках. Я голову вверх подняла, глядя на величественные могучие ели с темно-синими лапами, покрытыми толстым слоем снега. Красота невероятная, окутанная мягкими перьями, падающими с неба. И вдруг за ветками что-то справа блеснуло и еще. И теперь с левого бока. Я Моран в руку вцепилась, оборачиваясь резко то в одну, то в другую стороны, пока не поняла – это мечи и шлемы сверкают. Лассарские. За деревьями весь отряд наш стоит. Притаились. Ждут. Ловушка это!

О, Боги! Это ловушка… валлассаров в ущелье заманивают. Рейна. Знали, что по моему следу пойдут. Не отпустил меня Маагар. Он из меня приманку сделал.

- Ублюдок! Тварь! Ублюдоооок!

Тяжело, со свистом дыша, спрыгнула с повозки, и перед глазами деревья кружатся, а позади топот копыт гулом раздается. Сколько их войдет в ущелье? Рейн не повел за собой все свое войско, потому что видел, что со мной нет охраны. Он смерть свою здесь встретит. Его затянули в капкан. На живца. На меня.

Подхватила юбки и по снегу побежала, навстречу с криком, разрывающим горло:

- Уходите! Это ловушка! У-хо-ди-те!

Руками размахиваю, а голос мой вверх уносит к макушкам елей и возле уха стрела просвистела и прямо в снег воткнулась – предупреждение, чтоб молчала. Плевать! Я споткнулась, упала, снова вскочила с земли. Чтобы бежать, утопая в сугробах. Ноги в рваных сапогах промокли, и снег везде забился, обдавая холодом все тело, а я не чувствую, меня от панического страха в жар кинуло, в кипяток.

- Одейя! Деса!

- Ухо-ди-те! Ре-йн!

А он прямо на меня несется, и черный плащ позади него шлейфом развевается. Без шлема и без маски, волосы по плечам плетьми черными бьют, и у меня душа разрывается…Кусками, обрывками мучительной разлуки и ожидания, обрывками надежды и веры, обрывками счастья, потому что не надеялась увидеть. Потому что рыдать больше некому, потому что кричать до хрипоты о потерях тоже больше некому. Единственный он у меня. Никому я не нужна больше…только этому безумцу с лицом Саанана, готовому меня вытащить из пекла, чтобы отправить туда самому.

Ре-е-е-е-йн. Как же я истосковалась. По силуэту его. По этой мощи и силе дикой, влитой в седло, по ощущению, что рядом с ним не страшно…рядом с ним только его бояться можно, а все стальное – мусор и пыль под его ногами. Заметил меня, коня на дыбы поднял и тут же осадил, спрыгнул с седла, а я бегу, задыхаюсь. И кричу, срывая горло:

- У-хо-ди-те-е-е! Ухо-ди-теееее!

Что же он делает, сумасшедший? Меч в сторону швырнул и ко мне быстрым широким шагом.

- Рееейн! – с рыданием ему в объятия, глядя в глаза страшные, считывая новые шрамы на обветренном загрубевшем лице, а он подхватил под руки и приподнял, к себе прижимая. Сильно, осатанело, рывком. Так, что все внутри сдавило и дышать стало нечем. Я не просто истосковалась, я и не жила все это время без него. Не могу сдержаться, трясет всю. Мооой, какой же он мой. Каждая точка, шрам, родинка – все мое. И глаза серо-зеленые, как у сына нашего…были. Как бы мне успеть насмотреться на тебя за эти секунды, ведь времени ничтожно мало, и скоро ад здесь начнется…из-за меня. Я заманила тебя в Ад.

- Уходите! Ловушка это! Маагар все подстроил! – шепчу, а он смотрит и щеки мои, лоб, шею ладонями огромными гладит. Все лицо, как от боли, исказилось, и дышит сквозь зубы рвано, быстро-быстро, словно задыхается. Ссадину потрогал у моего глаза, разбитую переносицу и к себе опять прижал, зарываясь лицом в мои волосы.

- Красивая…моя мааалан, какая же ты красивая, даже глаза изголодались по тебе. Пальцы изголодались. Не дышал без запаха твоего проклятого. Слышишь, ведьма? Убивать тебя шел…и не могуууу, маалан, не могуууу.

- Ловуушкаа, - стону я, - уходииии! Они убьют вас! Маагар убьет! Беги, Рейн!

Сбоку раздался сдавленный стон, и стрелы сверху градом посыпались. Рейн со мной вместе кубарем к деревьям и собой накрыл. Вздрагивает, и я знаю, почему – стрелы ему в плечи и в спину впиваются.

- Их много, - всхлипывая и касаясь его лица, - они заманили тебя в капкан…простиии.

- Иллин твой простит, если я позволю тебе с ним встретиться. В лес беги. Никто не пойдет за тобой. Беги. Мои воины остались за ущельем. Сайяр тебя встретит, уговор у нас такой. Поняла?

- Неееет…не пойду без тебя.

- Пойдешь!

- Не пойду…находилась я без тебя, Рейн. Не могу больше.

В глаза мне смотрит, и я вижу, как сузились зрачки, как дернулся кадык на шее.

- Лжееешь…но как красиво лжешь.

Приподнялась поцеловать его в губы потрескавшиеся, но он меня за горло обратно в снег вдавил. И в ту же секунду стрела у моего виска в щель между камнями встряла. Рейн рывком вскочил на ноги, зарычал, ринулся за мечом, и как обезьяна по скале наверх прямо в кодло лассарских воинов. Несколько голов тут же в снег упали, окрашивая его в ржаво-алый. И кубарем вниз, вместе с лассарами и их лошадьми. Воины брата спрыгивали вниз, как саранча, по десять на одного. Мясорубка началась жуткая, кровь брызгами в снег капает, смешивается с ним, превращая в кроваво грязное месиво, и я знаю, что не победит он…не осилит, слишком их много. Если бы только волком стал, но до обращения еще несколько недель. Что я натворила? Зачем Маагару поверила? Как не поняла? Это я Рейна и людей его на смерть привела.

- Эй! Лассарский велиарий, выходи драться! Чего за деревьями прячешься? Или меч в руках держать не умеешь? А может, ты только женщин бьешь?

Голову подняла и брата увидела, восседающего на коне с невозмутимостью самого Бога или идола каменного. Рядом с ним войско с копьями. Вниз смотрят. И Маагар ухмыляется уголком рта. Знает, тварь, что сражение выиграно.

- Сдавайся, валлассарская псина, и тогда твоя смерть быстрой будет.

- Валлассары не лассары, они не бегут и не сдаются! Выйди и попробуй заставь меня, Маагар дас Вийяр!

Кричит, продолжая драться, разрубая на части нападающих на него солдат, раскидывая в стороны, как крыс. И я с ужасом вижу, что все остальные его воины мертвы уже давно. И он сам весь кровью залит, сломанные стрелы из плеча торчат. И держится, какой-то невероятной нечеловеческой силой держится.

- Никто ты, чтоб я с тобой дрался. Отбрось меч и стань на колени, тогда, может, я пощажу тебя, валлассарская погань.

- Валлассары на колени не становятся запомни, малыш.

Маагар махнул рукой и вниз спрыгнули еще десять воинов. Тяжело дыша, я встала со снега, глядя, как Рейн с легкостью сворачивает головы и рубит противников, а они идут и идут. А он уже шатается, с трудом на ногах стоит. И я понимаю, чего хочет мой брат – он хочет поставить его на колени. Тщеславный ублюдок. Он ведь мог давно приказать взять Рейна, но он хочет его сломать и ради этого не жалеет и своих людей. Только он одного не понимает – не сдастся он. Скорее, умрет, но не сдастся. И постепенно ухмылка с лица Маагара исчезает, и он нервно дергает поводья. Потери растут. А валлассар шатается, но не сдается. Убивает каждого, кто спускается к нему вниз. Падает и снова поднимается.

- Не становятся, значит? А так?

Я только вскрикнуть успела, когда два астрана спрыгнули рядом со мной и схватили под руки. Маагар поднялся в стременах и лук из-за спины достал.

- Так что ты выберешь, Рейн дас Даал, свою гордость или ее жизнь? Я самый лучший стрелок Лассара. Ты, бывший меид, это прекрасно знаешь. Через секунду она будет мертва, а ты все равно взят в плен.

Рейн метнул взгляд в мою сторону и снова перевел его на моего брата.

- Только лассарская псина может на кон поставить жизнь сестры, чтобы потешить свое эго!

- Ты к моей совести взываешь, убийца младенцев?! Жуткая тварь саананская?! – взвизгнул Маагар, - На колени! Или шлюха твоя сдохнет прямо сейчас.

Натянул тетиву, прицеливаясь, и я заскулила, как раненое животное, когда Рейн отшвырнул меч и медленно опустился на колени. Сначала на одно, потом на другое. Я взгляд на Маагара подняла, чувствуя, как от ненависти все внутри горит и плавится, как выворачивает наизнанку от желания убить подлеца.

Пока Рейна вязали солдаты, я смотрела на ублюдка и понимала, что когда-нибудь убью его лично. Его и жирную тварь Даната. Это он все придумал. Маагару бы мозгов не хватило. Рейна протащили мимо меня

«Даахи…моар, бадаахи ма!».

Теперь просила ждать я. На валлассарском. И взгляд под заплывшими веками сверкнул так, что по сердцу словно ножом полоснуло.

Обратно нас везли уже верхом. Его, связанного по пояс, и меня рядом. Все это время я смотрела ему в глаза, а он мне. Жаль, никто из нас не умел читать мысли другого, никто не мог разговаривать про себя. Я сквозь пелену слез, а он упрямо исподлобья…только я не его связанного вижу, а тот момент, когда ради меня перед Маагаром на колени стал. Снова и снова, как в снег опускается. В разорванной окровавленной рубахе и с перепачканным лицом. И не будет в этом мире больше ни одного признания в любви сильнее, чем это…Я растворялась в его взгляде, погружаясь в него все глубже и глубже, как в колосья пшеницы, по которым он бежал за мной когда-то в юности. Утягивает за собой в воспоминания, где мы беззаботно смеемся и, говоря на разных языках, понимаем друг друга. Как я шепчу ему о любви, притягивая к себе, опрокинутая навзничь с расшнурованным корсажем и задранным подолом, извиваюсь под его пальцами, а он шепчет мне на ухо «маалан моара…моара». И резкий окрик стражника выдергивает из прошлого, ударом сапога Рейна сбрасывают с повозки в снег и тут же за цепь дергают вверх, заставляя встать. Мы уже в цитадели. Люди осеняют себя звездами и шарахаются в разные стороны, пока Рейна тащат в подвал башни.

- Я поймал тварь! – эхом прокатился по площади голос Маагара, - Теперь наш народ будет спать спокойно! Завтра его повесят и оставят гнить на виселице, чтоб прах никогда не был предан ни земле, ни воде и не нашел покоя ни в мире живых, ни в мире мертвых. На него будет наложено проклятие Храма вплоть до десятого колена, если у монстра имелись родственники! А после мы вернемся и освободим Нахадас!

- Дааааа! – вторили ему воины, взбодренные обещанным праздником и казнью того, кого они все смертельно боялись. Рейна толкали копьями сзади, заставляя идти быстрее мимо рокочущей толпы. А он даже спину не прогнул, ступает размеренным шагом, и стража виснет на цепи, силясь заставить его идти быстрее. Смотрит по сторонам, и кто-то от ужаса глаза закрывает, а матери детей отворачивают.

- Жуткий, как сама смерть. Спрячьте его рожу!

И у меня внутри все содрогается от боли за него…от боли, на которую он обрек себя из-за меня. На это адское унижение.

- Урод! Какой же он страшный! Не смотри на нас, валлассарское чудовище!

- Он смеется! О, Иллин! Это жутко!

И он, и правда, смеется, заходится саананским хохотом. Который запускает мурашки ужаса по коже. Толпа стихает и пятится назад. Им страшно… и мне страшно. Они его не пощадят. Никто из них. Страх порождает еще больше ненависти, чем зависть. От него нет спасения. И хочется уничтожить то, что нас пугает. Страх хаотичен и неуправляем. В страхе предают даже детей своих и родителей. Нет ничего ужаснее человеческого страха.


***


- Браво. А я недооценил тебя. Думал, ты возомнила о себе невесть что про своего валлассарского любовника. Женщины склонны преувеличивать.

Маагар обходил меня кругами, потягивая курительную трубку и звеня шпорами.

- Маагар, спасибоооо, брааат.

Изображая мой голос и заливаясь мерзким смехом.

- Как забавно было видеть твои кривляния.

- Мразь.

-Умная мразь. Уточняй, сестренка. Я обвел вокруг пальца и тебя, и валлассарское чудище.

Теперь усмехнулась уже я.

- Ты или Данат? Тебе бы ума не хватило…но ты очень любишь присваивать чужие заслуги.

Маагар резко остановился напротив меня.

- Я бы выбирал слова, сестренка. Вы у меня оба теперь вот где!

Показал мне сжатый кулак.

- А ведь чудовище, и правда, одержимо тобой настолько, что влез в ловушку так легко. Я до последнего поверить не мог, насколько просто это будет. Всего лишь предложить зверю добычу – тебя. И он клюнул. Так по-идиотски клюнул!

Снова обошел меня вокруг.

- Завтра его повесят. У тебя на глазах. Валлассарского монстра вздернут, как голодранца, на маленькой площади разрушенной цитадели и оставят здесь висеть до самой весны, пока не сгниет его тело.

Тяжело дыша, смотрю на ублюдка, сжимая руки в кулаки.

- Чего ты хочешь? Ты ведь чего-то хочешь?

- Нет. Чтоб ты мне ни предложила, я не оставлю в живых проклятого ублюдка. Он умрет завтра.

Я повернулась к Маагару.

- Зачем тебе его смерть? Заточи его в темницу, в башню.

- А зачем мне его жизнь?

- Что если я соглашусь с Данатом уйти? Пощадишь его?

- Пощадить? Убийцу твоих двух братьев? Да ты, я смотрю, рехнулась? У него член из золота или язык как змей-искуситель? Чем он тебя так околдовал, сука ты похотливая.

- Тебе никогда этого не понять!

- Дрянь! Знал бы отец, какая ты дрянь!

- Если б он знал, какой ты трус, это его разозлило бы в разы больше. Я женщина. Я имею право на эмоции… а ты… ты тряпка. Пощади Рейна, я сделаю все, что захочешь!

- Нет!

Я закрыла глаза и сжала кулаки еще сильнее.

- Но я мог бы отсрочить казнь. Например, на сутки, позволил бы тебе с ним пообщаться. Это дорогого стоит, сестрица. Сутки… а ты уезжаешь с Данатом на юг.

Распахнула глаза и посмотрела на Маагара.

- Я согласна.

- Вы оба – два одержимых безумца! Все, чего он пожелал перед смертью – это увидеть тебя! Вечером, когда пир будет в самом разгаре, за тобой придут и отведут вниз. И заберут на рассвете. С первыми лучами солнца ты уедешь с Астрелем. А валласара казнят.

- Уеду. Слово велиарии.

- Сколько пафоса. Не велиария ты больше, и слово твое гроша ломаного не стоит. Я и так знаю, что уедешь, лишь бы ублюдок пожил подольше.

- Конечно, знаешь…ведь ты умен и прозорлив, Маагар дас Вийяр. Будущий велиар Лассара.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. СИВАР

Я попытаюсь уснуть. Разбуди меня, если смерть придет к нам.

(с) Джордж Мартин Игра престолов 


- Никто и никогда не делал ничего подобного и Сивар не знает какое наказание постигнет того, кто осмелится создать темную армию.

- Какая мне разница на наказание, мы все здесь в той или иной мере наказаны. Каждый, кто родился на свет уже покаран высшими силами и несет свою звезду на плечах до самой смерти.

Сивар выглянула наружу, посветила себе факелом и вернулась в пещеру. Никто не должен подслушать их разговор. Такие дела вершатся в строжайшей тайне.

- Узнает кто и смерть придет за всеми нами не скрыться от нее и не спрятаться. Тебя покарает и меня весте с тобой.

- Боишься? Трусливая твоя душа. А ведь когда-то твой народ был свободным, кочевым племенем, носил за собой сундуки с красным золотом и пил воду с вершин Ламадомира.

- Мой народ давно продал свою душу, мы стали рабами-чистильщиками и лишь так смогли выжить. И нкто не жалеет об этом. У каждого своя участь. Валлассары в свое время тоже были великой нацей…

Поморщился от ее легкого укола, но он слишком толстокожий, его таким не пронять. Даал прекрасно знает чего лишился его народ и будет воевать до последнего пока не вернет земли и былое могущество.

- А если когда-нибудь вы сможете вернуть былые возможности? – спросил вкрадчиво, наклоняясь к старухе и покачивая перед ее глазами медальоном с пауком. – Говорят эта безделушка была отлита Жавагаром – велиаром баордского племени пять сотен лет тому назад. Без нее старая Сивар не может вершить свои заклятия.

Хотела отнять медальон, но проклятый гайлар поднял его выше, не давая схватить цепкими пальцами.

- Откуда он у тебяяя? Где взял? Кто поссссмел отдать?

- Нашел.

- Мальчишшшшка, маленький предатель! Я знала…знала, что гайларам верить нельзя, даже если взрастил их соственными руками и пригрел на своем сердце.

- Мальчишка еще ребенок, а детей легко обмануть. Не вини Рона. Он предан тебе и, как ни странно, любит тебя, баордское отродье.

- Это не делает тебе чести, волк! Обмануть младенца каждый может!

- На войне честь ненужная ноша, которая камнем утянет своего хозяина на дно. Костями благородных устлано озеро Ровен. Где кости моего благородного отца я до сих пор не знаю. К чему оно, если пользы никакой?

- То, что ты задумал, может стоить тебе и нам всем жизни. Тьма учует нарушенный баланс и направит свою мощь в наши земли.

- И мы дадим ей отпор. – глаза Рейна сверкнули зеленым фосфором и Сивар вздрогнула. Она всегда страшилась его зверя, его тайной мощи и возможностей, а так же жестокости на которую не все баорды способны.

- Не зря мне сказали руны, что женщина с красными волосами погубит тебя.

- Я не верю ни рунам, ни звездам. Я верю в себя. Скажи КАК?! Или я швырну этот медальон в костер! Мне надоела пустая болтовня. Время идет!

Поднес цепочку к пламени и Сивар дернулась всем телом как от боли.

- Не смей…не тронь реликвию племени!

- Говори!

- Они должны прийти к тебе добровольно, склонить перед тобой головы и дать заклеймить их поцелуем волка в самое сердце, а когда смерть постучит к ним в окна они должны ждать до полной луны.

- У меня нет времени ждать! Как ускорить процесс?!

- Его нельзя ускорить!

Тронул кулоном пламя и лапы паука задрожали нагреваясь. Сивар протянула костлявую руку сгибая и разгибая пальцы.

- Хорошо…я скажу и пусть это будет твоим грехом. Дай им испить твоей крови и станут они не слугами луны, а твоими слугами и обратятся по твоему приказу и вместе с тобой. Но если умрешь…и они последуют за тобой. Умрет один из них и станет слабее вся стая. Они все возьмут себе твою силу и твое бессмертие, разделят между собой. Все станут детьми твоими связанными кровью. Чем больше твоя армия, тем слабее ты сам.

- Насколько слабее?

Сивар взяла в руки иглу и показала ее Рейну.

- Этой иглой можно пробить человеческое сердце. Если я разломаю ее на куски, то каждый из них можно вогнать в плоть и, возможно, этот сколок принесет смерть…Но все же когда игла цела она намного страшнее и смертоносней.

- Но одной иглой ты убьешь одного человека, а сотней осколков можно убить сотню.

- Но она никогда не станет целой, даже если все осколки собрать вместе и ею больше никогда нельзя будет пронзить чье-то сердце насквозь одним ударом.

- К Саанану иглу и игру слов. Я хочу совершить обряд!

- Без мадоры обращения не совершить. Я нужна тебе, а мне нужен мой кулон.

Швырнул ей кулон, и она поймала его на лету. Зашипела от радости, надела на морщинистую шею.

- Веди своих людей, Рейн. Сивар готова помочь тебе в твоем безумии.

- Приведу. Жди, старая, и будь готова потратить свои саананские силы.

- Сначала получи согласие, гайлар. Они могут принять твою кровь и раны только добровольно. И помни не все выдержат обращение. Для кого-то оно станет первым и последним, а твои дни в облике волка увеличатся.


***


Она ждала его в чаще леса в кольце из факелов, воткнутых в землю в виде звезды, посередине которой гладкий ритуальный камень исполнял роль алтаря. Как заманчиво было представить себе как войско гайлара уничтожает Тьму и возвращает баордам былые возможности и силу. Ради этого стоило рискнуть и добавить к зелью и своей крови. Новоиспеченные гайлары не тронут ее народ, будут чуять в них свое племя, а паучий яд добавит силы.

Поторопись, Гайлар. Пусть день и ночь стали одним целым и солнце больше не показывает свои лучи, все заклинания совершаются только ночью и любое колдовство теряет свои силы на рассвете.

Она учуяла его запах. Мускусный, сырой запах зверя. Он шел в самую чащу леса и вел их за собой. Пока что еще людей. Пока что еще сам человек.

Но уже сегодня все они будут укушены волком, а потом испьют его крови. Уже сегодня они перестанут быть людьми и примут иной облик, станут частью иного мира. Шестеро.

Сильные, молодые с дерзкими, но фанатично преданными взглядами они выстроились в шеренгу возле костра. Обнаженные по пояс, босые, с растрепанными волосами.

- Кто первый? – скрипучим голосом спросила Сивар и увидела, как замолкнувший навечно советник Даала шагнул вперед. Преданный пес, готовый сдохнуть за хозяина. Хороший выбор, Рейн.

Когда из-за кустов показался огромный, черный волк воины напряглись, тяжело дыша, покрываясь потом. Страх. Он неискореним при самой отчаянной преданности, но кто=то может с ним бороться, а кто-то ему потакает.

Полуголый Саяр стоял возле алтаря и смотрел зверю в глаза. Это был скорее разговор, где хищник обещал человеку жизнь, а человек вверял ее хищнику. Один прыжок и Саяр падает на спину, а мощная челюсть волка вгрызается ему в грудь. От крика боли содрогается земля, колышутся языки пламени и пока человек трясется, как в лихорадке, стонет и плачет, волк воет, задрав морду кверху.

Сивар подходит к раненому и раздвигает края раны скрюченными пальцами и тонкой стройкой вливает в рану черную смесь крови гайлара и баордской мадоры. От дикой боли несчастный теряет сознание, края раны воспламеняются и полыхают пламенем. Мадорка монотонно читает заклинание над развороченной раной и посыпает ее семенами лунной пшеницы.

- Мадага куарасема карама. ИМмм мадага курасема карама, - ее голос становится все сильнее, все гортанней, громче, - и рана начинает затягиваться на глазах, а тело Саяра изгибается и дергается в страшных конвульсиях. – карама…ма…карама…ма…

Водит руками, закатив глаза, пока САяр не затихает. Он похож на мертвеца. Его кожа приобрела серый оттенок, а вены вздулись под ней так, как будто вот-вот прорвутся наружу. Они больше похожи на коренья деревьев, взбухшие из-под почвы.

Внезапно Саяо распахнул глаза и его белки окрасились в кроваво красный цвет. Он зарычал, изогнулся, вытянул конечности. Послышался хруст костей. Тело несчастного начало выкручивать, выгибать руки и ноги под неестественными углами. Пальцы начали вытягиваться, а вдоль позвоночника пробиваться жесткая серая шерсть. Лицо ломается, мнется, выдается вперед и из носа хлещет кровь, когда он обретает форму волчьей пасти, разрывая рот и давая клыкам пробить розовые человеческие десна.

Судорожно сжав руки в кулаки, остальные воины наблюдают за превращением. Оно долгое и болезненное. И вопли, и стоны Саяра кажутся предсмертными. Пока все тело вдруг не завалилось на бок, полностью обратившись в мощного серого зверя. Какое-то время он лежал на боку, пока вдруг не распахнул веки и не посмотрел на своего вожака, стоявшего рядом. Альфа задрал морду и завыл, а серый гайлар завыл вместе с ним, а затем склонил морду и улегся возле массивных черных лап, признавая могущество своего предводителя, прижимая уши и хвост.

Сивар выдохнула и ухмыльнулась узкой прорезью рта. Хитрый сукин сын чрезвычайно умен. Семь гайларов с легкостью справятся с тысячной человеческой армией.

Кажется, свадьба женщины с красными волосами обещает стать кровавой мясорубкой.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ

В каждом человеке сидит дикий зверь, и когда человеку дают копье или меч и посылают его на войну, зверь просыпается. Запах крови - вот все, что требуется для его пробуждения. 

(с) Джордж Мартин Буря мечей 


Свадьба должна была состояться посреди дороги. Триркрах направлялся навстречу отряду Маагара. Братцу натерпелось продать меня подороже, он не стесняясь говорил какую цену готов заплатить варвар за новую жену, самодовольно ухмыляясь и радуясь, что смог урвать большой куш.

- Три сундука красного золота, три острова и нечто таинственное… - расширяя ноздри и ухмыляясь самодовольно и с предвкушением. – Нечто великолепное. Нечто, что сделает меня Владыкой всего мира! Тупые варвары не знают какое страшное оружие спрятано в паучьих горах.

Маагар лишь намекал, что, когда получит ЭТО оружие, его власть станет неоспоримой и он сможет уничтожить любое существо, которое повстречает на своем пути. Даже не людей. Он окончательно помешался на идее стать велиаром всего мира, а не только Лассара. Как будто вся низость и подлость его натуры вдруг умножила себя многократно. Как будто внутри него поселилось само зло и разрасталось в гнилой душонке так же быстро, как мясо тухнет на солнце.

- Сыграем две свадьбы! – хвастал он и хлеста из горла фляги медовуху, - Мою и твою!

Как же он был мне противен. Наверное, хорошо, что отца больше нет и он не увидит какое дерьмо вместо него взощло на престол. Пусть Од Первый и был жестоким, пусть он был деспотом, но он не был столь низким, столь презренным и трусливым, и он никогда не поднял бы руку на кого-то из своей семьи…А Маагар…Маагар братоубийца и отцеубийца. И живет с этим без угрызений совести. Как будто внутри него нет ничего живого и человеческого.

- Ты только овдовел! На ком снова собрался жениться?

- Не овдовел, а казнил неверную тварь, удавил змеюку бездетную собственными руками.

Я видела эту жуткую казнь, он заставил всех смотреть на это безумие жестокости, смотреть и рукоплескать ужасным страданиям несчастной.

- Это была не казнь. Это была бесконечная пытка, окончившаяся смертью.

Маагар шагнул ко мне и выдрал из рук служанки лиф платья, сдернул с меня тряпку, прикрывающую грудь и сам надел лиф, потуже затягивая сзади шнуровку.

- А как ты думала я должен был поступить с изменницей, наставившей мне рога с валлассаром? Такая смерть ждет каждую, кто посмеет трахаться с грязными волчарами. Одной тебе это сошло с рук и то…благодаря мнеее. Никогда не забывай от этом, сестрица. Это я не отдал тебя в руки разъяренно толпе. Это я спасал тебя от костра.

Зашипел мне на ухо и дернул шнурки так, что мне показалось я сейчас задохнусь.

- Роды не испортили твоего тела. Оно идеально настолько, что даже у меня дергается член, хотя я и понимаю, что ты моя сестра. – развернул меня к себе и посмотрел омерзительно липким взглядом, никогда раньше так не смотрел на меня, этот взгляд…он напомнил мне мерзкие глаза Даната. Как будто он поселился внутри Маагара и продолжал разлагаться от похоти. Но я помнила - ирная свинья мертв! Я лично его убила!

- Моя Шарзама ушьет твою плоть, и варвар не узнает, что ты распутная дрянь!

- Что сделает?

- Уменьшит твою дырку, которую ты отдавала валлассару. Так чтоб, когда варвар войдет в тебя ты снова закровоточила. Шарзама мастерица латать женские дырки, избавляться от ненужных приплодов и даже поднимать мужской стержень.

- К Саанану твою мадорку и твои идиотские идеи!

Повернулась и посмотрела в ярости в глаза брата.

- Либо ты оставишь меня в покое, либо я перережу себе горло на этой проклятой свадьбе!

- Ну и дура.

Пожал плечами.

- Жена-целка ценится намного выше, чем попользованая подстилка. Но так как ваш брак по сути акт купли-продажи и твой будущий муж не интересовался целостностью твоих отверстий. Так уж и быть Шарзама тебя не тронет. Мне плевать как варвар воспримет отсутвие плевы. Может поколотит тебя и вправит тебе мозги, вышибет с них проклятого валлассара и память о его приплоде!

В эту сеуду я схватила его за шиворо и прошипела ему в лицо.

- Никто и никогда не заставит меня забыть о моем сыне.

- Об ублюдке рожденном от валлассара!

- О наследнике. О единственном внуке Ода Первого…о малыше, который мог перевернуть историю и объединить две враждующие стороны.

- В том случае если бы твой полюбовник женился на тебе. А так твой сын был бы просто бастардом валлассарского волка. И никем более! Выйди за варвара, роди ему сыновей. Пусть правят островами и добывают золото. А моя жена родит мне…и когда-нибудь наши дети будут владеть этим миром.

Все это время я старалась не смотреть на ту девушку, которую Маагар собрался взять в жены. Чтоб не выдать себя ни жестом, ни взглядом. Ведь мы с ней узнали друг друга. Малышка Лори. Возлюбленная сестры Рейна. Я видела ее в отряде, когда приходила просить о помощи у Далии. Не знаю, как она оказалась в лапах моего брата, но ее бледное лицо и дрожащие руки говорили о том, что этот брак для нее совершенно не желанный.

Когда одна из горничных принялась снимать с нее рубашку я содрогнулась, увидев на ее теле кровоподтеки и следы пальцев. Так вот кто так жутко кричал по ночам и молил о помощи. Маагар…он насиловал несчастную девочку.

- Как тебе моя невеста, сестра? Неправда ли она прекрасна?

Обошел Лори со всех сторон и при мне сильно ущипнул за сосок. Девушка закрыла глаза и закусила губу.

- Оденьте ее!

Смирил взглядом несчастную и продолжил говорить:

- Моя будущая женушка должна была выйти замуж за нашего отца, но так как он умер, то я решил все же осчастливить ее и жениться на ней сам. Ведь мне совершенно не помешают обширные земли ее велиарства. Таладас будет великолепен под моим правлением. Но вот незадача.

Он вдруг схватил девушку за волосы и дернул назад.

- Эта сучка оказалась не целкой. Кто-то порвал ее пока она бегала по полям по лесам и искала моего отца, и она отказывается сказать кто. Шарзам зашила ее для меня и сегодня ночью порву ее теперь я и всем покажу что моя жена невинна! Но бы хотел все же знать каким образом ее плоть оказалась использованной, но все равно такой узкой.

Пнул Лори, и та упала на пол, отползая от Магара и прикрываясь руками, когда он замахнулся чтобы ударить, но я закрыла ее собой и тяжелая ладонь брата опустилась на мою щеку. Он заорал от боли, отпрыгивая в сторону, начал дуть на обожжённую ладонь.

- Тыыы! Куда лезешь? За кого заступаешься?

- За твою будущую жену. Кто знает, что с ней стало? Может ее снасильничали, а теперь ты издеваешься. Женщины не любят вспоминать о насилии и рассказывать. Она будущая мать твоих детей и может уже понесла от тебя. Выкинет и не будет наследника и от нее тоже, а я слыхала самки в Талладасе плодовиты.

- Слыхала она. Ладно…твоя правда.

Но отступил, успокоился.

- Ладно. Проследи, чтоб ее одели и причесали к церемонии. Вечером Триркрах доберется до ущелья и после полуночи состоится ритуал.

Он выщел из шатра, оставив нас с Лори наедине. Я бросилась к девушке и помогла подняться на ноги, убирая волосы с ее лица.

- Как? Ты же….

- Молчи! Заклинаю тебя молчи! Услышит и убьет на обеих. Он…он сам Саанан. Ты не знаешь…что в нем живет.

- Но…она…

- Нет ее больше…для меня.

- Надо бежать, нельзя с ним оставаться.

Поправила лиф белого одеяния и посмотрела на меня своими огромным карими глазами.

- Мне некуда бежать и нет у меня никого. Только руки на себя наложить и то не дает. Стерегут псы его ежечасно. Шагу ступить не могу. Но как только смогу отправлюсь к отцу своему и к матери. Не держит меня здесь ничего… а если понесу от него то …то с ума сойду.

Я схватила ее за плечи.

- Туда возвращайся!

- НЕТ! – крикнула яростно и в глазах слезы заблестели, - Нет мне туда дороги!

- Есть…дорога есть всегда. К тем, кого любим. Только надо уметь на нее ступить и сделать первый шаг. Поверь…я точно знаю.

- Так чего к нему не бежишь?

- Побежала бы…если бы могла, если бы знала, что Маагар искать не пойдет и не уничтожит там всех. Войско у него тысячное, а там…там едва сотня после всего наберется.

- Не наберется и сотни, - обреченно сказала Лори.

Она вдруг разрыдалась и обняла меня своими тонкими дрожащими руками.

- Не примет обратно…после него не примет. На мне следы его пальцев, его семени. Я вся заклеймена им. Куда мне к ней?...Не простит, что сбежала.

- Простит. Любовь умеет прощать, Лори, умеет!

Посмотрела мне в глаза и отрицательно качнула головой.

- Не умеет…ведь я не смогла ее простить.

- Разве не смогла?

Поправила тонкие каштановые волосы, завела назад, открывая тонкое личико такое юное, такое прекрасное и нежное, что внутри все сжалось. Нельзя ей с Маагаром быть. Нельзя. Погубит он ее.

Вернулись портнихи с ярдами белых полотен и кружевами в сундуках, принялись нас обматывать тканью и тыкать иголками.

- Здесь царапина на коже надо замазать белилами и прикрыть кружевами, - сказала портниха, а я прикрыла глаза и едва заметно улыбнулась. Следы от его когтей, когда передними лапами на плечо мне наступил, укладываясь рядом. И запах волка все еще плескается внутри, все еще чувствуется от собственной кожи.

Вдалеке раздался звук горна и меня всю передернуло от понимания, что мой жених совсем рядом.


***

- Вчера здесь видели гайлара, мой дас! – начальник армии Маагара поклонился, ожидая ответ своего велиара.

- Осмелился сунуться значит…манит его сучка вот и ходит. Оцепите лес. Вооружитесь стрелами с серебряными наконечниками, смоченными в яд. Если сунется снова – мы его встретим. Если горн загудит три раза пусть возвращаются в лагерь!

Кхуд был похож на обезьяну, одетую в человеческую одежду. Множество тонких косичек, длинная борода, косматые брови. Уверена, что его тело такое же волосатое, так как фаланги пальцев, придерживающие кубок с вином покрытые черной порослью. При этом он маленького роста. Ниже меня на голову. С кривыми ногами, длинными руками и глазами навыкат, как у жабы. Одновременно и жирный, и огромный, как будто его рост ушел вширь в плечи, в массивные ляжки, обтянутые кожаными штанами, в руки, похожие на грабли, свисающие чуть ниже колен. И когда смотрит на кого-то, кажется, он дьявольски зол или сильно удивлен. Меня вывели к нему, укрытую покрывалом из кружев, в белой меховой накидке и от похотливой радости он начал причмокивать мясистыми губами, вызывая во мне волну отвращения.

- Красивая сестра. Хотеть ее. Снять накидку. Кхуд смотреть невеста.

Коверкает лассарский, тянет гласные. Сананский островитянин с замашками свиньи и обезьяны. На всех пальцах золотые кольца, в ушах золотые серьги, увешан цепями. Глаза Маагара светятся, когда он видит эти побрякушки и я словно слышу, как в его голове раздается звон золотых монет, которые отсыплет за меня варвар. Сундук в пещеру внесли сразу же и поставили перед накрытым столом. С меня содрали накидку, и варвар сладострастно засопел, поправил кожаные штаны в паху. От мысли, что эти волосатые руки будут касаться моего тело меня снова затошнило.

- Жаль трахать жена, когда она спать. Я бы послушать как она кричать.

Ублюдок Маагар рассказал, что в маревном сне я не смогу обжечь и его знахарь, чья голова приехала в отряд верхом на коне, просмолённая к седлу, сварил зелье и разлил его по бутылкам, которых хватит на годы вперед. Зелье, вгоняющее разум в дурман, сводящее с ума картинками из разноцветного тумана, заставляющее видеть то, чего нет на самом деле. Меня заставят его выпить перед брачной ночью. Маагар красочно описал как все продумал заранее. Ведь ради таких сокровищ можно было и расстараться. Церемонию венчания должен был провести Алс. Я слышала, как Маагар заставил его это сделать после того, как отправил половину отряда оцепить лес.

- Я астран, не астрель. Мои полномочия не распространяются на венчание и отпевание.

- Ты служишь своему Иллину, а значит можешь проводить церемонии. В Пятикнижье так сказано. Графа девятая, в сороковом свитке от послания древним: «Да если не найден будет ни один астрель, да если сгинут все служители Иллина, дана будет сила высшая каждому, кто давал обет верности и клятву приносил. Каждому, кто присягнул на Пятикнижье. И сможет он вершить дела от имени Иллина, сможет венчать, отпевать и осенять звездой новорожденных, отпускать грехи и вершить правосудие именем храма и Повелителя»

- Какие познания в Пятикнижье!

- Законнорождённые дети велиара обязаны знать Пяткнижье и свитки наизусть и изучают их с пятилетнего возраста дабы быть ближе к Иллину.

Уколол Алса не упустил шанс.

- Разве эти обязательства не были упразднены вашим прадедом Адмондом Десятым?

- Были…но я хотел стать достойным преемником.

- Учитывая количество любовниц…

- Ты забываешься, недоносок. Лезешь туда, куда не следует. Ты астран, единственный представитель Иллина в нашем отряде. И либо ты проведешь венчание, либо ты мне не нужен, и я велю утопить тебя в ближайшем болоте и буду смотреть как ты хлебаешь ледяную жижу.

У Алса не было выбора. Маагар никому этого выбора не оставлял. Ему нравилось это превосходство и власть, которую он получил после смерти Ода Первого.

Со мной рядом, бледная и дрожащая стояла Лориэль. Ночью лекарка Маагара провела над ней свою саананскую операцию. Я слышала крики и стоны и ничем не могла ей помочь, только сжимать от ненависти пальцы и клястья себе, что рано или поздно я доберусь до Маагара и убью его. Вырву проклятое сердце с его груди.

Алс стоял перед нами с Пятикнижьем в одной руке и белым святым полотном в другой. Рядом с ним писарь с бумагой и чернилами и Хранитель велиарской печати, а также четыре свидетеля. По два на каждую пару. Музыканты играли священную музыку Храма. Мой жених сопел и похрюкивал, а его рука в кожаной перчатке крепко держала мою руку.

- Повторяй за мной, Одейя. Слово в слово. Подними правую ладонь, а левую положи на книгу.

Я высвободила руку из цепких пальцев варвара, но не положила сверху на позолоченное плетение.

- Я, Одейя деса Вийяр, в доброй воле и светлом здравии, клянусь душой и сердцем вечно носить кольцо дома Триркраха, быть послушной Кхуду Триркраху, мужу моему, быть покорной ему и верной, раскрывать свое чрево для семени его каждый второй день семисвящения, быть готовой разделить брачный и смертный одр и последовать в мир Вечного Сада за своим супругом. Тамбар! Тамбар! Тамбар!

Посмотрела на Маагара, а потом на своего жениха. От гадливости передернуло все тело, пошли крупные мурашки и от позвонка к затылку.

- Я не стану повторять эти клятвы, ибо нет в этом браке моей доброй воли.

Гном задрал ко мне голову и его жабьи глаза выпучились еще больше, а Маагар толкнул меня в спину.

- Говори клятвы! Как положено! У нас был уговор!

- Я не стану ни в чем клясться. У нас был уговор, что я выйду за этого…варвара, вот пусть и проводят церемонию. Без клятв. Не чем мне клясться. Ни душа, ни сердце мне не принадлежат.

- Ты мне за это заплатишь сучка! Без снотворного тебя ему отдам…Знаешь обычай Триркрахов? Как они в первую ночь целки лишают? Золоченным жезлом размером с мой кулак. Во всех отверстиях. Так что можно сказать у них все бабы девственны, и все орошают кровью брачное ложе. И ты оросишь.

Я ухмыльнулась и с ненавистью посмотрела на Маагара.

- Думаешь для меня есть разница во сне отдаваться этому животному или наяву? Одинаково мерзко и унизительно!

Меня дернули за руку и развернули к себе. Лицо моего жениха перекосило от ярости.

- Молчать! Кхуд не есть животное! За твой грязный язык Кхуд вычесть сто драман из сундука. За твой грязный язык Кхуд сечь тебя каленным прутом.

- Да хоть убей. – прошипела в бородатую морду, покрывшуюся красными пятнами.

- Венчай без клятв, Алс! – рыкнул Маагар, - Давай! Проводи древний ритуал! Там не нужны клятвы!

- Древний? Я…никогда его не проводил и…кто сейчас венчает таким способом? Уже давно изменились правила. И никто такого не делает…храм считает обычай языческим.

- Ты знаешь, как его проводить! Давай! Начинай!

- Как? Если она должна добровольно протянуть руку!

- Протянет! Или я ее отрублю!

Повернулся ко мне и вытащил меч из ножен, схватил за локоть.

- Не дашь руку для священной печати останешься без руки!

- Когда обе отрубишь на ногах печать ставить будете?

- На лице поставлю! Дала руку, сука!

Маагар кивнул стражникам и меня схватили за руку, протянули к астрану, задирая рукав и обнажая запястье.

- Читай брачную молитву! Когда их кровь перемешается будет неважно добровольно или нет! Первородная церемония завершится! – скомандовал брат и Алс быстро начал читать одну из венчальных песен. Его помощник окунул нож в священную воду, вытер лезвия о сутану астрана и повел тонким концом от сгиба локтя к внутренней стороне запястья, оставляя кровавый след и я дернулась, пытаясь освободиться, вырваться. Только не это! Не первородная церемония, не древняя связь кровью и плотью, которую не отменить, не разрушить и которая передается из поколения в поколение. Не хочу смешиваться с варварской кровью. Но меня держали слишком крепко, а проклятый Кхуд протянул свою волосатую руку и позволил вспороть себе кожу. Еще секунда и наши руки соединят.

Это произошло настолько быстро, что я ничего не успела понять, сделать, даже закричать. Огромная черная тень метнулась в воздухе и я увидела как падает мой жених, сбитый массивными волчьими лапами, а потом мне на лицо попадают горячие брызги…кровь Кхуда Триркраха, чье горло беспощадно треплет черный гайлар…А мои уши закладывает от нечеловеческих криков боли и ужаса, хруста костей, чавканья и звуков падения тел.

Их десятки…огромных волков, и они раздирают гостей и воинов на куски, залвая пещеру кровью. Но я ничего не вижу перед собой только сверкающие глаза зверя и его окровавленную морду. Вот и все. Он пришел за мной…и после него здесь уже ничего не останется, кроме ошметков мяса и горы трупов. И вдруг зверь дернулся, ему в шею впилась стрела. Раздались звериные стоны и острые, как иглы, стрелы посыпались на спины пиршествующих волков.

- Одейя!

Голос Маагара заставил обернуться и поднять голову. Силуэт брата был виден вверху в расщелине. Он швырнул мне веревку.

- Сюда! Давай! Быстрее! Они сожрут тебя!

- Сдохни Маагар дас Вийяр! Будь ты проклят! Лучше быть сожранной волками, чем живой с тобой, отцеубийца!

- Суууука! Я вернусь за тобой и за твоим псом если он не загрызет тебя раньше! Уходим!

Перевела взгляд на волка, пошатывающегося на массивных лапах, склонилась к нему и выдернула кинжал из плеча, кровь гайлара брызнула мне на руки, и я услышала шипение…несколько капель попали в мою рану и задымились. Мой шрам почернел, впитывая кровь волка и начал исчезать на глазах. Один из волков завыл, следом другие. Вдалеке послышался топот копыт…Вторая часть отряда возвращается.

Волк шагнул ко мне, подставляя спину и я не раздумывая взобралась на нее, цепляясь за жесткую шерсть, прижимаясь к волчьей спине всем телом. Зверь поднялся на задние лапы, завыл и на бешеной скорости понёсся вглубь леса, и смертоносная стая из оставшихся в живых гайларов ринулась за ним следом.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ


Люди чести ради своих детей совершают такие вещи, которые им даже в голову не пришло бы делать ради себя самих. (с) Джордж Мартин Пир стервятников 


Его шерсть под ладонями была жесткой, колючей, но я бы ни за что не разжала руки. Впереди ветки на дикой скорости приближаются и волк лавирует между ними, то пригибаясь, то прыгая высоко в воздух и перелетая через препятствия, рассекая ледяной кислород своим мощным телом…но за все время, что мы мчались по Черному лесу ни одна ветка не ударила меня, не зацепила моих волос, не поранила мою кожу и я нежно вдохнула звериный аромат, исходящий от хищника. Настоящий, мускусный, животный аромат в нем нет ничего человеческого. Так пахнет мокрая собачья шерсть, только в десять раз сильнее, ярче, въедливей. И если раньше, когда заходила на псарни, морщилась от едкости аромата, то сейчас внутри меня поднимался глас ликования. Это было мое. Звериное, дикое. Для меня. Мой Хищник. Мое жестокое чудовище столько раз, спасавшее меня от смерти. Эти раны в его спине, лапах. Дырки от стрел, кровавая влага, сочащаяся мне на пальцы. Все это кричало о том, как сильно он рисковал ради меня…Я обнимала мощную шею, прижавшись всем телом к волку и закрыв глаза вспоминала, как впервые увидела его…увидела Нечеловеком. И каждая крупица этих воспоминаний была важна и ценна, как будто возвращала меня к жизни, как будто заставляла оледеневшее сердце биться чаще.

***


Тогда зверь словно выскочил из ниоткуда, из темноты за моей спиной, и приземлился массивными лапами в снег, поднимая бело-кровавые брызги в воздух. Полоснув меня ярко-зелеными страшными глазами, зверь оскалился, а у меня перехватило дыхание от ужаса. Огромный, с острыми белоснежными клыками, он несколько секунд смотрел на меня, а потом медленно повернулся к баордам. Волк, потому что эта тварь на него походила…но не более. Он был больше в несколько раз.

Пока я пыталась справиться с оцепенением и вздохнуть, волк ощетинился, наступая на людоедов. Очень медленно, пригнув голову и издавая тихий рык на одной ноте. Рык, от которого выжившие псины баордов бросились врассыпную. А я, словно под гипнозом, смотрела, как под его лапами остаются огромные следы, он идет, не торопясь, втаптывая капли крови в снег с хрустом, который бьет по натянутым нервам.

Зверь остановился, закрывая меня от толпы одичавших нелюдей. Никогда не видела ничего подобного и не представляла, что такие монстры существуют в природе. Его черная шерсть переливалась в свете факелов, а глаза фосфорились металлическим блеском хладнокровного убийцы, и он прекрасно знал, кого убьет первым. Он не спешил, как будто раздумывал или давал им время на раздумья.

Баорды в очередной раз переглянулись, осторожно отступая, но волк словно ждал первого движения и не дал им шанса. Когда он напал на них, меня затошнило от ужаса и отвращения. Уже через секунду я, зажмурившись, слушала как хрустят кости, как дико и истошно вопят людоеды, которые теперь сами стали добычей чудовища.

Я попятилась назад, стараясь не смотреть, что там происходит, споткнулась о чье-то тело и упала на четвереньки, закрыла уши руками. Не знаю, как долго длилась эта вакханалия смерти, мне казалось, что целую вечность, пока вдруг все опять не стихло. Ни звука…только завывание ветра и шорох осыпающегося снега вперемешку с моим бешеным сердцебиением. Где-то вдали стоны тех, кто выжил, заглушаемые порывами ветра. Я все еще не решалась открыть глаза, а когда открыла, чуть не закричала, увидев морду чудовища прямо перед собой. Он сидел напротив меня, голой, стоящей на коленях и дрожащей от страха, как в лихорадке. Жуткий с горящими глазами и окровавленной пастью. Я смотрела на него, прерывисто дыша и не смея пошевелиться. Пока он вдруг не склонился ко мне еще ближе, обнюхивая. Я судорожно сглотнула, глядя на огромную морду с переливающейся обсидиановой шерстью, массивной холкой и широкой шеей, которую и руками не обхватить. Всхлипывая и дрожа всем телом, смотрела зверю в глаза и понимала, что, если бы не он – меня бы сожрали живьем баорды. Но кто знает, кто из них опасней? Волк вытянул морду вперед, тронул носом мои волосы и снова отпрянул. Несколько секунд глаза в глаза. Никогда не видела у животных такого взгляда, а ведь у отца был вольер с белыми леопардами, я часто смотрела в глаза диким зверям и могла прочесть в них что угодно…всё, кроме этого странного выражения, словно…этот волк меня знает. Словно он не животное, а человек. Потому что он явно думал, пока смотрел на меня, и, самое страшное, я не знаю, о чём. Возможно, выносил мне приговор. Зверь вдруг коснулся языком моего плеча, и я чуть не заорала от ужаса, потому что он слизал с него кровь.

Мне стало до безумия страшно пошевелиться, и я боялась, что он все же нападет, но он только смотрит, не моргая. Сглотнув, я перевела взгляд на его приоткрытую пасть, заметила старые шрамы с обеих сторон, там, где тонкими кривыми полосами отсутствовала шерсть. Посмотрела вниз на его лапы с острыми когтями и увидела, как в снег упала капля крови, снова подняла взгляд на зверя и только сейчас заметила на массивной шее рваные раны от кинжала баордов. Протянула руку, и он оскалился, зарычал так громко, что я всхлипнула, мне даже показалось, что от силы этого рыка мои волосы откинуло назад.

Волк опять обнюхал мои волосы, лицо, и я прикрыла глаза, все так же рвано дыша и тихо всхлипывая от панического ужаса.

А он вдруг попятился назад, а потом просто ушел вглубь леса.

Я так и осталась сидеть в окровавленном снегу, посреди разорванных трупов с мечом в руке…пока не почувствовала, как темнеет в глазах и кружится голова, плывет сознание.

Пришла в себя ненадолго, понимая, что лежу в снегу, почувствовала, как кто-то укутал меня во что-то очень теплое, источающее запах костра, крови и еще один едва уловимый, показавшийся мне смутно знакомым, а потом поднял на руки. В воспаленном мозгу вспыхнуло удивление – кто осмелился меня касаться? Кто настолько безумен, что решился нести голую ниаду на руках?

С трудом приоткрыла глаза и, увидев железную маску с горящим под ней зеленым фосфором взглядом, вздрогнула и со стоном окончательно провалилась в темноту.


***


Он исчез, сбросив меня со спины в яму, ту самую. В которую когда-то уже приносил несколько лет назад, и скрылся в густой и вязкой, туманной тьме. Стало холодно и страшно, стало до дикости тоскливо и я отчаянно взмолилась, протягивая руки, хватая призрак и ускользающее тепло звериного тела.

- Рейн! – закричала и бросилась к земляной стене, но волчья морда злобно сверкнула ярко-злеными глазами, заставляя отступить, словно приказывал сидеть там и не сметь высовываться. Я попробовала зацепиться за земляную стену, но волк оскалился и зарычал с такой силой, что меня сдуло обратно вниз. Нет, я его не боялась. Скорее поняла, что он требует повиновения и подчинилась. Кому, как ни ему. Кому как ни своему мужчине, которого признавала каждая клеточка тела, каждая мурашка на коже. Попросит склонить голову и обнажить шею для топора я так и сделаю. Имеет право. Я заслужила… я с гордостью и честью приму смерть от его рук. Для этого я дышала все это время. Дать своему зверю возможность лично меня наказать.


А потом услышала топот копыт и свист стрел, собачий лай. Погоня! Маагар выслал за стаей гайларов погоню? Он в своем уме? Или окончательно обезумел? А потом вспомнила о стрелах, пропитанных ядом, и похолодела. Он уверен, что убьет волков. Вот почему погнался, хочет выйти победителем. Подлая тварь. Если бы не было такого преимущества никогда бы этот трусливый пес не сунулся в логово волков. Я переворошила шкуры, сброшенные на лапы елей, и нашла спрятанные фляги с дамасом. Крепким валлассарским пойлом, сбивающим с ног даже здоровенных деревенских мужиков. Открыла крышку и сделала несколько небольших глотков, чувствуя, как алкоголь растекся внутри, согревая и стирая шок от пережитого. Холодные пальцы нашли уже знакомое кресало, но огонь я не разожгла. Это могло привлечь врагов…да. Для меня лассары уже давно стали врагами. Я забыла те времена, когда с мечом наголо защищала земли своей Родины.

Перед глазами эта же яма и я, вкушающая жаренное мясо под острым взором обсидианового хищника. Тогда я еще не знала кто он…Помню. Как бросила ему кусок мяса, поделилась добром и мне показалось, что волк сейчас рассмеётся надо мной.

***


- Не ешь свинину? Человечина вкуснее? Ну и не надо. Мне больше достанется. Или ты уже наелся? Разодрал того несчастного, у которого отобрал все это? Что смотришь на меня? Думаешь я сошла с ума?

Не знаю, почему я с ним разговаривала…наверное, это помогало мне не бояться его до истерической паники. Я отпила дамас и, глотнув воздух широко раскрытым ртом, с наслаждением почувствовала, как по телу разливается тепло. Вместе с ним приходило странное спокойствие. Если я все ещё жива, значит, мне пока везет. Несколько глотков дамаса добавили храбрости, и я опять заговорила со зверем.

- Если ты решил меня съесть, сделай это когда я усну, хорошо? И сделай это быстро. После твоих когтей всё так болит и жжет. Надеюсь ты знаешь, что такое милосердие.

Волк пошевелил ушами и шагнул ко мне, а я, расплескав дамас, снова вжалась в стену, бросая взгляды на кинжал. Волк приблизился настолько, что теперь опять ощущался его едкий звериный запах, от которого вставал дыбом каждый волосок на теле. Склонил голову и провел языком по моим ранам на груди, а я коротко всхлипывала, и от ожидания, что раздерет на ошметки, свело судорогой всё тело…но он не тронул, а раны перестали саднить и печь. Опустил морду ещё ниже и ткнулся ею в мои израненные пальцы. Лизнул шершавым языком… а я замерла, тяжело дыша и стараясь не дрожать.

Говорят, что страх вызывает всплеск адреналина, и звери его чувствуют. Если жертва боится, ее непременно сожрут или покусают. Но волк всего лишь зализывал ссадины на моих пальцах. А я, застыв, смотрела на его огромную голову - кое-где запеклась кровь, и просвечивали рваные раны. Он улегся рядом, согревая меня своим жаром и показывая всем видом, что не тронет. Снова бросила взгляд на кинжал…но желания убить волка уже не возникло.

- Не знаю, зачем ты это делаешь…понятия не имею. Но я не смогу вечно сидеть в этой яме. Рано или поздно тебе придется или отпустить меня, или…


***


Или… с нами случилось или и никто никого никуда не отпустил. Вот он момент истины, момент, когда Палач и любящая его жертва нашли друг друга. Но я больше не хочу молчать…я хочу рассказать ему все, рассказать о том, как ждала его рассказать о нашем мальчике, отвести его туда, где скорбь застилает чернотой небо и сводит его с землей, отвести туда, где я оставила кусок своего сердца. Боль матери вечная…ни с чем несравнимая утрата. Я никогда больше не стану прежней. Мой сыночек…иногда мне казалось, я забыла, как выглядит его личико, как сжимаются в кулачок маленькие пальчики, как пахнут его волосы и кожа моим молоком. И тогда я была способна разорвать себе грудную клетку, достать свое сердце и сдавить в ладонях так, чтоб не смело забывать… И в памяти всплывали крошечные ручки, розовые ноготки, родинка под ногтиком на среднем пальце левой руки, пятнышко за ушком. И горло раздирал дикий вой утраты и адской тоски. Вот же он, спал на моих руках, сосал мою грудь, сладко сопел со мной на постели, причмокивал маленьким ротиком и дышал. О, Иллин, он ведь дышал на меня запахом надежды, любви и счастья. И унес с собой все, что могло заставить меня улыбнуться. Наваливалась чернота и боль настолько невыносимая, что казалось только смерть избавит меня от страданий. И я верила…искренне верила, что мой зверь подарит мне долгожданный покой. Вскроет мою грудную клетку и сожрет мое бедное сердце вместе с болью и воспоминаниями.

Вместе с завыванием ветра жестокая память подкидывает картинки, где малыш спит у меня на руках, а я пою ему колыбельную…Тихо-тихо, чтобы не разбудить Алса и Моран. Колыбельную, которая родилась из меня самой, из любви, которая билась внутри меня и жила даже сейчас, когда моего сыночка рядом не было, любви, которая бессмертна и сильна и ничто не властно над ней. Любовь матери к своему ребенку.

Спи, сыночек, мой родной

Мой любимый, золотой

Спи, сыночек, засыпай,

Глазки-звезды закрывай

Спи сыночек, спи малыш

Завтра утром побежишь

По полянам босиком

Мама следом за тобой

Если птенчик упадет

Мама сыночку найдет

От беды убережет

И закроет от дождя

От болезни от огня

От врага и от беды

Спрячет мальчика в любви…

Спи, сыночек, мой родной

Мой любимый золотой

Спи, сыночек, засыпай,

Глазки-звезды закрывай

С солнца ниточку зимой

Прядь снежинки в летний зной

Сноп соломки на гранит

Пусть Иллин тебя хранит

Боль слезами исцелит…

Боль слезами исцелит…

Спи, сыночек, мой родной

Мой любимый, золотой

Спи, сыночек, засыпай,

Глазки-звезды закрывай….

(с) Ульяна Соболева. Колыбельная


Не уберегла, не исцелила, не защитила. Потеряла своего сына. Даже глаза ему не я закрыла и попрощаться не смогла. Не хватило сил взглянуть, струсила. Над гробом молилась, рыдала…. и слезы эти не воскресят и не вернут моего мальчика никогда…А тот страшный день, будут ли у меня силы когда-нибудь забыть его и жить дальше. Или я вечно обречена вспоминать самые жуткие часы, самые невыносимые и выдирающие мою несчастную душу из груди, чтобы мучать и трепать ее дальше, до бесконечности.

***


Я открыла глаза и в расплывчатом тумане увидела лицо Моран, залитое слезами. Она всхлипнула и прижала мою руку к своей груди.

- Слава Богам, моя деса! Вы очнулись…вы вернулись ко мне. Я так молилась. Так молилась о вас. Гела услышал меня. Как же я испереживалась о вас.

- Где…мой…сын? – каждое слово далось с таким трудом, что мне казалось, я не говорю, а поднимаю на грудь камни, и от них моя грудная клетка трещит и ломается. Моран опустила взгляд, содрогаясь от рыданий и сильнее сжимая мою руку.

- Где Вейлииин, Моран?! Принеси его мне!

Но в ответ она лишь ниже опускала голову и рыдала все громче, отрицательно качая головой. Я вскочила на постели и впилась пальцами в ее плечи. Я трясла ее, а она ничего не могла мне сказать…Но иногда слова не нужны. Я и так поняла. Еще во сне. Потому что я проснулась, а пустота вокруг меня так и осталась ледяным коконом. Я помню, как кричала. И не узнавала свой голос.

- Он жив! Вы мне лжете! Вы забрали моего мальчика! Данат забрал моего ребенка?! Отвечай. Иначе, клянусь Иллином, я вырву тебе сердце, Моран!

- Оспа…он подхватил оспу ииии… о, Гела…дай мне силы сказать это. Он на небесах. Ему уже хорошо и не больно! Помолитесь о нем, моя деса…наш крошка…

Я взвыла и оттолкнула ее от себя с такой силой, что она упала на пол.

- Лжешь! Ты лжешь мне! Я его чувствую! Слышишь?! Я чувствую, что он жив…Покажите мне его! Принесите мне моего сына! Я не верю ни единому твоему слову!

И мне принесли тельце, завернутое в белую простыню с вензелями дома Вийяров. В этот момент я сама умерла. Мертвее не бывает. Меня сковало таким холодом, от которого каждый вздох походил на стон мучительной боли. Мой малыш. Почему?! Почему именно он? Чем он провинился перед тобой, Иллин? За что ты забрал его у меня? Зачем позволил ему страдать…или это ты меня так страшно наказал?!

Я не хотела смотреть на личико Вейлина испорченное сыпью. Я хотела запомнить его таким, каким видела последний раз. Больше я не произнесла ни слова. Я заперлась в келье с маленьким гробом и впустила туда астрелей только утром. Мне нужно было время попрощаться с ребенком…нет, не осознать и не принять жуткую потерю, а попрощаться и прижать к себе в последний раз.


***


Лежа в темноте, глотая слезы и кутаясь в овечью шерсть, я прислушивалась к звукам леса. К далекому топоту копыт, к крикам и звериным хрипам. А потом услышала, как где-то неподалеку треснула ветка и отложила флягу, пальцы нащупали маленький острый охотничий нож. Кто бы сюда не ввалился встретит здесь свою смерть. Мне казалось, что ко мне приближается кто-то, крадется или ползет к яме. Впившись в нож всей ладонью, я вжалась в земляную стену, ожидая гостя во всеоружии. Я представляла себе, как перережу глотку лассару, а потом равнодушно улягусь спать рядом с трупом.

Приготовилась, вся подобралась и увидела, как в яму медленно падает черная туша, как волк приземляется боком на еловые лапы, как тяжело склоняется его голова и как с паром выходит глубокий выдох из приоткрытой пасти.

Выронила нож, бросилась к зверю.

- Рейн…Рейн.

Ощупывая все тело в поисках ран, в поисках кровотечения, но так и не нашла. А если это яд? Если он убил его, и он никогда больше не встанет…так и умрет у моих ног, а я опять буду рыдать и ни саанана не смогу сделать.

Ломая ногти, выкручивая пальцы я с трудом выбралась из ямы, тяжело дыша осмотрелась по сторонам. И куда мне теперь? Разве смогу найти лагерь? Должна смочь. Должна привести кого-то, сделать хоть что-то

- О, Илллин, дай мне сил, дай мне мыслей, дай мне хоть что-то! Или ты, Гела, я уже не знаю кому молиться, помогите! Есть ли вы на самом деле! Де сила ваша? Неужели тьма, боль и смерть сильнее вас!

Рядом что-то фыркнуло, и я резко обернулась, отпрянула назад. Передо мной стоит небольшой волк, пушистый, белоснежный…скорее волчонок. Смотрит голову склоняет в один бок, в другой. Глаза зеленые, светящиеся, пытливые как у ребенка. И от взгляда внутри вдруг стало тесно. Как будто сердце забилось чаще, сильнее.

- Ты кто? Ты…пришел мне помочь? Ты…ты с ним? С Рейном?

На одной из его лап виднеется черное пятнышко, совсем маленькое и круглое. То ли грязь, то ли краска, или может расцветка такая. Потом к яме побежал, заглянул и жалобно заскулил, вернулся ко мне и зубами за платье потянул, как будто позвал за собой.

И я пошла…не знаю почему. Я поверила и пошла, босая, полуголая, замерзшая пошла следом по сугробам. Волчонок останавливался, ждал и снова бежал, увлекал, тянул за собой пока не привел в жуткое логово… от одного запаха меня затошнило и я как вкопанная застыла на месте.

Ни с чем не спутаю этот смрад застоявшегося медвежьего сала, мертвечины и болота. Только в одном месте так жутко воняет – у баордов. О…мой Иллин, неужели малыш привел меня на съедение этим тварям. Посмотрела на малыша и от разочарование защемило в груди. Неужели под этой шерсткой и за этим преданным и нежным взглядом прячется зло? Разве такое возможно?

Они окружили меня сразу же плотным кольцом, постанывая и издавая утробно-довольные звуки. Я не видела их лиц, только шкуры с искаженными медвежьим мордами и свисающие вперед с плеч лапы с длинными когтями. От отчаяния чуть не закричала…Ну вот и все. Я в страшной ловушке. И угодила в нее сама, по собственной глупости. Доверилась зверенышу, как кога-то доверилась зверю. А ведь жизнь учила меня перестать доверять, учила, что в каждом существе может жить страшная, гнилая тварь, планирующая тебя сожрать так или иначе и чем невинней облик, тем страшнее тьма внутри…но так не хотелось верить…так не хотелось.

- Чу! Расссступиссь…

Зычный, шипящий голос заставил баордов стражников отпрянуть и присесть на четвереньки, освобождая своеобразную дорогу для плывущей ко мне Сивар.

Вся в черных одеяниях, покрытая такой же шкурой, только сшитой из белого медведя, с длинными седыми волосами, рассыпанными по плечам и впалой груди, с клюкой в скрюченных пальцах. Она шла ко мне, а волчонок повизгивал и крутился у ее ног, явно довольный встрече, лизал розовым языком ее сморщенные пальцы, а она невольно трепела его между ушами и даже не осаждала резвого пыла.

- Ну вот и настал чассс…сссвидеться девочка-ссссмерть.

- Рейн в яме…умирает от яда. Нужно противоядие.

Некогда мне с ней болтать, никогда здороваться и радоваться встрече.

- Ты на моей територии…захочу и сссожру.

Прошипела старуха, обходя меня со всех сторон.

- Значит полилась кровь рекой….ссссдох оссстровитянин… а безззумец белоголовый жив….трехглавый дракон….

- Противоядие! – крикнула я и ухватила ее за мех, удерживая, не давая сделать еще один круг.

- А что Сивар за это получит? Что у тебя есть, женщина волка? Ни золота, ни власссти, ничего….

- А чего ты хочешь, мадорка?

Усмехнулась и вдруг схватила меня за руку, сжала запястье.

- Сивар ничего не нужно…у Сивар все есть…но однажды, когда Сивар будет молить о помощи вспомни … и протяни ей руку, выбери ее. Покляниссссь.

- В чем? Что выбрать?

- Ссссивар…какой бы выбор не стоял выбери Сссссивар!

- Рейн дороже тебя….никогда не выберу вместо него.

- А я бы не попросила…Но, либо он умрет сейчас, либо ты поклянешься.

- Хорошо… я выберу Сссивар. Противоядие!

- Оно было близко…так близко. Твоя кровь. В ней частицы его сущности, единого целого. Твоя кровь исцелит его. Ты – противоядие. Иди…Диерон проведет тебя обратно.

Потрепала по нежным белым ушам волчонка и подтолкнула ко мне.

- Кто это?

- Это…твой…- она сделала долгую паузу, пристально глядя мне в глаза, словно раздумывая, взвешивая, и резко добавила – проводник. Он заметет следы и убережет от ловушек. Волкоребенок, Человековолк. Диерон.


ЭПИЛОГ


Запах ее крови выдернул из волчьего сна, который предшествует возвращению в человеческое тело, перед хрустом костей, боли от рвущихся сухожилий…Перед глазами туман, кровавое марево. Я знаю. Что яд проник в мои вены, знаю. Что он отравил меня и течет внутри, подбираясь к сердцу, яд, который убьёт меня, как только начнется обращение. Но вместо этого ощутил на языке сладкий вкус самого невыносимого вкусного нектара. Он взбрызнулся мне в горло и как саананский фейерверк расплескался внутри, нейтрализуя яд, растворяя его своим концентратом и я не могу сдержаться, я вгрызаюсь в ее руку, мой зверь сходит с ума от желания ее сожрать, от нахлынувшей аохоти, от яростной пульсации во всем теле и тут же начинается обращение.

Впервые на ее глазах. Впервые вообще на чьих-то глазах. Привычная ломка, выворот костей, распарывание плоти и десен, когда когти и клыки в прям смысле слова вдираются обратно в мясо и исчезают под ним оставляя синяки и кровь во рту и на руках. И я ищу ее темным от боли взглядом, отчаянно выцепляю в полумраке, впиваюсь в бледное лицо обрамленное ярко-алыми кудрями и испытываю облегчение, наслаждение, оргазмические спазмы от удовольствия, что она здесь, от созерцания ее лица, губ, ее тела. Ненависть слишком измучена и слаба, ее поработила жажда и тоска. Раздавили в хлам, подмяли под себя и восторжествовали над ее падением. Окровавленный, голый стою перед ней, испачканный землей, снегом, грязью со слипшимися волосами, без маски…И вижу, как она плачет, как текут по прекрасным щекам хрустальные слезы, как идет ко мне шаг за шагом, дрожа и шатаясь, как пьяная.

Оказывается, можно соскучиться так, чтобы зубы сводило. Чтобы все тело ломало по твоей женщине. Ломало в жалкие крошки, потому что слишком долго был без неё. Вдали или близко на самом деле, не имело никакого значения. Главное - что без неё. И я стою и смотрю на неё, а мне кажется, я слышу этот чёртов хруст своих же ломающихся вдребезги костей…снова уже от голода по ней. И мне плевать на это. Плевать на всё, потому что есть нечто хуже, чем распрощаться с собственным скелетом. Эта жажда. Жажда по её губам, по её поцелуям, по вкусу её кожи. Жажда, затянувшаяся так надолго и так крепко охватившая мощной хваткой горло, что кажется нереальным продержаться еще хотя бы секунду...


К ней одним шагом, чтобы притянуть к себе, чтобы впиться губами в её губы и громко застонать, сделав первый глоток. Глоток ЕЁ. Жадно сминать их, прикусывая и проталкивая язык к ней в рот, чтобы сплестись с ней в единой форме, не прерываясь даже на то, чтобы сделать вдох воздуха. Прижимая Одейу к себе руками, впечатывая рисунок её кожи в свой, чтобы насытиться каждой саананской клеткой тела. Все остальное потом. Разговоры, ненависть…Я хочу ощутить, что мы оба живы. Что я, им иммадан, все-таки жив!


Безумие? Неееет, саанан меня раздери, нееет...это необходимость. Проклятая жизненная необходимость поглощать эту женщину любым доступным способом.


И отстранившись через целую вечность, чтобы позволить вдохнуть ей кислорода. чтобы наконец самому позволить себе рассмотреть её лицо, её сияющие бирюзовые глаза с расширенными тёмными зрачками, её слегка припухшие губы, которые облизнула быстрым движением языка, а я не могу сдержаться и прихватываю самый кончик пальцами, чтобы наклониться и лизнуть. Её язык, её губы...сожрать...вечный неутолимый голод сопряжённый с желанием сожрать именно эту женщину. Но перед этим отыметь её, утвердить на ее теле печать, заклеймить, оставить запах своего тела и своих пальцев.


И хищно усмехнуться, оскалившись, когда в её глазах сверкнула в ответ та же жажда.


- Я хочу тебя! – прорычал и снова наклонившись, наброситься на её губы, сжимая ладонью упругую грудь под тканью свадебных одеяний.


***

Физическая боль по нему, мучительно невыносимая и настолько же сладкая, потому что он сейчас рядом. Такой красивый... Невзирая на жуткую вечную улыбку, на новые шрамы, на потеки грязи, на капли снега. Совершенно голый и невероятно совершенный. Весь соткан из мышц, из силы из первобытного могущества. И не было ничего прекрасней, чем смотреть как его человеческая сущность выламывается, выдирается из волчьей. И в тоже время от жалости, от понимания какую боль он терпит, от собственной тоски слезы градом полились из глаз. Каждый раз глядя на него я не верю своим глазам что мужчина может быть настолько совершенен и одновременно ужасен в своей красоте или…даже не так, а красив в своем гротескном уродстве, что при взгляде на него невозможно вздохнуть и не веришь своим пальцам, что они прикасаются к самому совершенству и что это совершенство скалится от дикой жажды обладать мною... такой несовершенной, такой смертной и простой, покорной и ничтожной перед ним. Моим Повелителем. Восторг дикий овладел моим существом, ни с чем не сравнимый. Сделать шаг к нему и в изнеможении втянуть запах кожи, аромат дыхания. Почти рухнуть в его объятия и застонать когда ощутила его губы на своих, впилась дрожащими пальцами в непослушную длинную шевелюру и притянула к себе чтобы ошалело впиться в сочные мужские губы, толкнуться языком в его властный наглый язык, изогнуться, вжимаясь в него всем телом. Чистейшая похоть разбавленная тоской и такой болезненной любовью к нему.


Чувствуя каждой частичкой кожи его кожу и эта реакция сводит с ума, своя бешеная реакция, напряжение на грани истерики от жадной жажды ничего не упустить, надышаться им, наглотаться его дыханием.


Не услышать ни одного слова, а жалобно всхлипнуть когда оторвался на мгновение и снова вскрикнуть ощутив его рот на своем и ощутить как подкосились ноги когда сжал грудь горячей ладонью.


- Сожри меня, - целуя его верхнюю губу, впиваясь в нижнюю, жадно всасывая в себя, - пожалуйста не оставь мне ни кусочка.


***

- Не оставлю.


Втянув в себя шумно воздух, потому что в ладонь упираются острые соски, и прошибает тысячами молний от осознания её желания. Диким разрядом от осознания её возбуждения. От тоски по нему, от сумасшедшей тоски по этой отдаче, по этим стонам, по ней в моих руках. И ни одна рана не сравнится с моей болью от жажды по этой женщине.

И нет, я не хочу разговоров. Мы на войне. Через секунду меня могут убить…через секунду Тьма может поглотить все живое….или уже в следующий раз мой человек не сможет одолеть зверя и не вернется…останется за чертой. Хочу напитаться ею. А все остальное слишком не важно…Вторично.


Не отрываясь от неё ни на секунду, потому что нет времени на игры...нет времени на самоистязание контролем...хруст собственных костей по-прежнему отдаётся в ушах музыкальным фоном к безумию этой женщиной.


Не отрываясь, разрывать в клочья её одежду, скидывая на пол ткань, сбрасывая надоедливые пуговицы и лихорадочно задирая и разрывая проклятую свадебную юбку. И привкусом во рту мясо ее жениха, которого сожрал без капли сожаления. Потому что ЭТО МОЯ девочка-смерть.


чтобы застонать громко и голодно, коснувшись её горячей кожи. Обжигающей и нежной. Там, над полоской тонкого кружева…которое саанан знает где нашли в эти страшные времена. И всё же отступить на полшага назад, чтобы взвиться от дичайшего, острейшего возбуждения от вида её шикарного тела, от бешеного контраста молочной кожи с красными волосами, идеально подчеркнувшими белизну тела и опутавшими упругие формы. Словно небесный рисунок, от которого в паху адски заныло и зашумело в ушах. Им имммадан...и эти острые, нагло торчащие соски, бесстыжие в своем голоде...которые словно молят о том чтобы коснуться их, прикусить, сжать. И в ответ у меня сводит скулы от потребности ощутить их у себя во рту.


Притянул к себе Одейу и накрыл ладонями обе груди, сжал их и снова припал к губам. Сминая руками упругие полушария, кусая её язык, рот, подбородок, скулы, оставляя следы, спускаясь укусами по шее и представляя как завтра на нежной коже проявятся засосы. Мои печати на каждом сантиметре её тела.


Втянуть в рот дерзкий сосок и сжать ладонью ягодицу, вжимая Одейю в себя. Играя языком с острой вершинкой, проникнуть ладонью под панталоны, вниз и сзади, чтобы дразнить пальцами, чтобы самому ощущать свою же власть и право это делать.


Не отрывая от неё взгляда. От того, как откинула назад голову, продолжая впиваться пальцами одной руки в мои волосы и прижимать мою голову к своей груди, а второй схватившись за плечо, когда я проник пальцем в её лоно. Проник и зарычал, вгрызаясь как одуревший в сосок. потому что ощутил, как сократились ее мышцы внутри в этот момент. И её стон, прокатившийся над ухом, как выстрел. Призыв. Приказ и одновременно мольба.


Сдёрнуть к саанану бельё, чтобы опустившись на колени шумно втянуть в себя запах её возбуждения...самый мощный афродизиак...хотя с этой женщиной мне они не нужны были.


А затем впиться губами в её губы. В нижние. Провести языком между ними, вонзаясь когтями в ягодицы и чувствуя как из члена извергается семя, как конвульсиями пронизывает собственное тело. Языком подразнить припухший узелок и тут же над ним, обводя по кругу, но не касаясь его больше, облизывая, ударяя кончиком языка по лепесткам, но не касаясь самой сладкой части, самой жаждущей...

Ощущать как по моим ногам стекает мое же семя, а член снова напрягается, вздыбливается от бешеной волчьей похоти. Это даже не оргазм…так взрыв от перенапряжения, от долго сдерживаемого голода.


Резко вынул пальцы и снова вонзился уже двумя, под её стон.


Толчками. Быстрыми. Глубокими. Выходя каждый раз почти полностью...продолжая вылизывать её, жадно вылизывать между ног, удерживая одной рукой. Остановившись только для того, чтобы втянуть в рот покрасневший напряжённый бугорок. Посасывая, смотреть как закатываются её глаза, ощущать, как все сильнее впиваются в моё плечо ногти. И всё быстрее толкаться в лоне. Жадными пальцами, одуревшими от вседозволенности, вбиваться в неё поршнем...И как же адски я хочу войти в нее членом, чтобы так же ожесточенно вдирался в нее глубокими толчками. И снова пальцы...и член...и мой язык, дразнящий клитор...и губы, с силой потягивающие его в рот...

- Тебе нравится, как я тебя сжираю? – хриплым стоном, облизывая мокрые губы,


добавив третий палец вонзаться в неё ошалелыми быстрыми движениями...- Тебе нравится, маалан?

***

«Не оставлю»...хриплым голосом от звука которого напрягается каждый нерв на теле. Как опоенная меридой, как опоенная дамасом до безумия, меня ведет, трясет, кажется, что сейчас разрыдаюсь. Это не возбуждение, это что-то жуткое и это нельзя контролировать. Это нельзя сдержать и меня колотит крупной дрожью. Так хочется взмолиться, трогать пальцами его рот, этот жуткий шрам, вечную улыбку, его дивные глаза, впиваться в волосы и тянуть к себе, глотать каждый вздох. И его гортанные стоны как отражение моего собственного безумия. Редкая потеря контроля когда он сам не сдерживается не играется он пока что отдает...притом отдает так же голодно, как потом будет отбирать и мне остается только хрипеть и брать хрипеть и орать от невозможности вытерпеть этот адский накал сумасшествия.


Когда сомкнул губы на сосках в висках запульсировало и все тело прострелило острыми иголками возбуждения, точечно между ног, по набухшему зудящему узелку, к налившимся нижним губам и сочащемуся входу. Ощутить проникновение пальца и дернуться, закатив глаза, впиваясь в его плечи и в волосы, ощущая, как прикусывает сосок за самый кончик. Ощутить как грубо и резко вошли его пальцы внутрь, растянули и забились о стенки лона, Остро болезненно остро, пронизывая тонкими железными нитями, настолько, что сознание ускользает на доли секунд поглощенное наслаждением такой силы, что кажется с меня сорвало кожу и кости пронизывает волнами невыносимого по своей силе экстаза. Я что-то кричу…наверное его имя, хрипло, срывающимся голосом, дергаясь всем телом, пульсируя ему на язык, которым он беспощадно дразнит содрогающийся комок плоти и таранит меня изнутри.


Я умираю... Я разбита до слез, сочащихся по щекам и громких всхлипов вместе с долгими содроганиями отголосками сильнейшего экстаза...если бы не его руки я бы упала от бессилия.

***


- Рано умирать...Не сейчас…не здесь…


Позволив ей в полной мере впитать в себя последнее эхо оргазма, сдерживаясь...им иммадан не понимаю, КАК?! КАКИМИ силами мне удается это сделать еще. Сдержаться, позволить ей пойти до конца, потому что самого раздирает в клочья, потому что в ушах орёт диким зверьём потребность ворваться в неё, потребность ворваться по-настоящему, по-настоящему вдираться в неё под её крики.


Член сводит.....Саанан именно сводит яйца так, что хочется взвыть от боли.


Дёрнул Одейю вниз к себе, чтобы алчно, требовательно содрать с её губ отголоски собственного имени, которое прокричала, так невыносимо сладко.


И заставить себя отстраниться, заставить неимоверным усилием воли, просто потому что в паху всё уже разрывало болью... Обхватив ее голову за затылок, ворваться в приоткрытый рот, выругавшись громко, когда сомкнула губы на члене.


И начать ритмичные движения бёдрами, стягивая все сильнее шелковые волосы на затылке. Срываясь в хаос, в неконтролируемые толчки, когда хочется выть снова, но теперь уже от того, как ощущается головкой члена стенка её горла. И останавливаться на секунды...удерживая и не давая отстраниться. Заставляя принимать всю длину. Всего меня. Адское наслаждение, взрывающееся с каждым толчком...с каждым её судорожным вдохом между ними

Проклятые секунды противостояния с самим собой, не позволяя себе кончить пока что. Вбирает в себя полностью член...с такой готовностью, будто хотела этого сама. Хотела вот так облизывать меня языком, втягивать и посасывать так, что у меня перед глазами круги разноцветные поплыли от напряжения.


Им иимадаран бадам ха!...Оторвал от себя, опрокинул на шкуры, чувствуя как задрожала каждая клетка тела. Каждая оголодавшая, озверевшая, осананевшая часть тела, когда она с готовностью легла на спину и развела в стороны ноги...и в её глазах мечется моё безумие. Она сама его не видит, но вижу я. Вырывается из зрачков, извивается, призывая взять всё и прямо сейчас.


- Моя голодная сука


Склонившись над ней и обхватывая её шею ладонью, чтобы приподнять голову и смотреть в сумасшедшие глаза.


- Я тебя не просто разорву...ты будешь оплакивать слезами наслаждения каааааждый кусочек своей плоти, девочка….каждый.


И резким движением ворваться в неё. Вонзиться по самые яйца. Так, что у самого сжались в напряжении все мышцы. и голодным рычанием, когда сжала так крепко...так болезненно сладко, что от этой боли зазвенело в ушах.


Ровно три секунды на то, чтобы отдышаться. А затем брать. Жадно брать её грубыми толчками, обхватив за талию ладонями и практически насаживая на себя. Глядя, как подпрыгивает, как колыхается грудь с острыми красными искусанными мной сосками. Чёткими быстрыми движениями вбиваться в мокрое лоно, сцепив зубы так, что кажется еще немного и они начнут крошиться.


Ощущая как по спине градом льётся пот и перехватывает дыхание от её громких протяжных стонов.


Резко выйти из неё, чтобы склонившись к шее и убрав ладонь жадно впиваться жестокими поцелуями, выпивая ее, выжирая на ней свои следы. Глоток за глотком...дурея от вкуса кожи, от её запаха, проникающего в ноздри...мой самый любимый запах на ней - запах её кожи, её крови и её пота, смешанные в равных долях и разбавленные диким амбре самого настоящего животного секса. Каждый вдох приносит самую настоящую физическую боль. Прожигает лёгкие.


С силой сжимать грудь, потягивать сосок и резко отпускать его, чтобы тут же дразнить его всей ладонью, продолжая на бешеной скорости вбивать в неё свой член.

***


Даааа, развести ноги в стороны и податься бедрами вперед. Не сводя взгляда с его глаз подёрнутых пленкой безумия, горящих зеленым фосфором. Две дьявольские бездны, глаза зверя.


- Твоя голодная сука, - простонать и запрокинуть голову назад ловя губами раскаленный воздух содрогаясь от наслаждения от того, как сжимает мое горло и от резкого толчка внутрь. Растянул членом до грани, до болезненного натяжения до ощущения что стенки лона лопаются от резкого вторжения огромной плоти и вибрируют от ощущения каждой вены и вскинуться всем телом когда принялся без раскачки долбиться на бешеной скорости с такой силой что я не могла застонать только кричать с низкой ноты повышаясь на высокие и нескончаемые гортанные вопли обезумевшего от похоти животного. И закричать так громко и пронзительно замерев на секунду и дернувшись от первой волны цунами от того, как прошлась по телу разрушительной силой и я судорожно сжалась вокруг его члена сотрясаясь от оргазма извиваясь и сжимаясь в конвульсиях от которой разрывает низ живота и кажется сломается хребет от того как выгнулась и впилась пальцами ему в плечи.


каждая судорога усиливает наслаждение сильно стискивая каменный член и ощущая как он все еще долбится внутри усиливая экстаз до невероятной силы.

***


Сжимает меня судорожно, сильно, так сладко, что кажется еще немного и я сдохну от полета в бездну. Он подступает к самым венам, грозится выплеснуться в них мощнейшей дозой мериды.


Выйти из неё и рывком приподнять вперёд, к себе, чтобы облизнуть её губы, вгрызться в них жестоким поцелуем и улыбнуться. Даааа, моя девочка...как же я люблю, когда ты вот такая...расслабленная, истощенная от оргазма, пьяная им. Я никогда не забывал какая же ты вкусная после него. Когда твои веки настолько тяжелые что ты не может их открыть, а на щеках вспыхнул ярко алым румянец.


Развернул Одейю к себе спиной, чтобы сильно схватить под грудью не просто сжимая, а сдавливая, стискивая её ладонями, потираясь напряжённым до боли членом об округлые ягодицы.


И приподняв за бедра вверх насадить снова на член. Одним движением. Удерживая сильно за живот и не позволяя дёргаться.


- Дааааа, - рыком прямо ей в позвоночник, открыв широко рот и задыхаясь от наслаждения.


Насаживая на всю длину быстро, ритмично , слегка отстранившись назад и любуясь ее тонкой спиной, извивающейся на мне и длинными красными локонами, бьющими по ней, кончики волос касаются моих бёдер и это, чёрт её раздери, не меньшая мука чем ощущать её изнутри. То, как сжала сильно...таааак туго сжала, почти до боли. но так, им мАдан, вкусно, что у меня всё перед глазами плывёт от приближающегося оргазма. Накатывающего сильными точечными ударами. Хлесткими, словно удары плети.


Ладонью продолжая терзать её грудь и сосок. А затем оттолкнуть ее вперёд на четвереньки, не выходя, удерживая за ягодицы, вставая на колени. Потянуть на себя за волосы, с жестоким наслаждением глядя как она выгибается, так сильно, что меня заносит...заносит от глубокого проникновения. Удовольствие приближается...с каждым остервенелым толчком все ближе. пока не разрывает окончательно. С её криками. Разрывает на самые ошмётки чистейшего сочного кайфа. Он внутри. Несется штормовой волной по венам, отдаётся в ушах собственным рычанием, бьёт по глазам смертельным цунами.


Кайф от которого ломает на осколки.


Придавить своим телом к шкурам, заваливаясь с ней на бок, удерживая под грудью, прижимая спиной к себе.

Момент безумия прошел…приближается момент истины…И я больше не глажу ее волосы, не ласкаю ее тело. Мой член в ней, а руки ищут ее горло… и ненависть начинает просыпаться. Пришла ее пора. Мой народ никогда не примет ее в лагерь. А я никогда не приведу лассарскую шеану к своим воинам.

Положил ладонь ей на шею. Поглаживая большим пальцем пульсирующую вену.

- А вот теперь можно и умереть, маалан. Какую смерть выберешь – отрубить тебе голову или задушить? Я дам тебе эту возможность – выбирать.

Дернулась, но я сжал сильнее, не давая вырваться, дрожа от понимания, что как только убью ее сдохну и сам. Лучше бы дала умереть от отравленных стрел.

- Час расплаты настал.

Сдавил сильнее, покка не перестала биться в моих руках и не обмякла.

Достал бутылек с ядом и выпил залпом. Теперь мы будем вечно вместе в ином мире, где она меня не предаст.


КОНЕЦ СЕРИИ ЛЕГЕНДЫ О ПРОКЛЯТЫХ

Главу бонус о сыне героев разошлю всем, кто купил подписку.

Харьков

30.09.2020 г.


Приглашаю посмотреть невероятный клип к 4 части

https://vk.com/video?z=video22329937_456239167/pl_cat_updates


И ЕЩЕ ОДИН НЕВЕРОЯТНЫЙ ОФИГЕННЫЙ КЛИП ОТ ИРОЧКИ ТАРАСОВОЙ!

https://www.youtube.com/watch?v=DLlmTL5mIEE


ЖДУ ВАШЕЙ ПОДДЕРЖКИ ДЛЯ МОЕЙ СКАЗКИ.