КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 435642 томов
Объем библиотеки - 602 Гб.
Всего авторов - 205664
Пользователей - 97444

Впечатления

Zlato про Нордквист: Петсон в Походе (Сказка)

Благодарю!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Zlato про Нурдквист: Перелох в огороде (Сказка)

Благодарю!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Zlato про Нурдквист: Рождество в домике Петсона (Сказка)

Благодарю!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Zlato про Нурдквист: Петсон грустит (Сказка)

Благодарю!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Zlato про Нурдквист: Охота на лис (Сказка)

Благодарю!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Zlato про Нурдквист: Именинный пирог (Сказка)

Благодарю! А возможно всё в одной книге?

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
greysed про Базилио: Следак (Альтернативная история)

зашло на ура

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).

Человечность (СИ) (fb2)

- Человечность (СИ) (а.с. Войны-3) 781 Кб, 170с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - (Ainessi)

Настройки текста:



========== Ars moriendi (Искусство умирания) ==========

А если стал порочен целый свет,

То был тому единственной причиной

Сам человек: лишь он — источник бед,

Своих скорбей создатель он единый.

Бездействие бессмысленно и вредно.

Встань, человек, усталость отведи

И, с мужеством, которое победно

Влечет к борьбе, вослед за мной иди,

Покуда не иссякла сила в теле,

Туда, где ждёт награда впереди.

(Данте Алигьери «Божественная комедия»)

… Однако, стоит признать, что сама по себе модификация человека — контролируемая модификация — не несет в себе вреда и, даже, может считаться полезной, как универсальное средство от многих, считавшихся неизлечимыми, болезней…

… И здесь человечество встает перед моральной дилеммой: как же относиться к побочным продуктам развития человеческой науки в данной области? Нет, у нас нет однозначного ответа на этот вопрос, если бы мы нашли его, то, право, эта речь звучала бы на вручении Нобелевской премии. У нас есть лишь то исследование, ради обнародования которого мы и прибыли на этот форум. У нас есть вопросы, те вопросы, которые так волнуют наше общество с момента окончания кровопролитнейшей войны в истории человечества, и есть те ответы, которые мы нашли. Именно их представим мы на суд научного сообщества…

… Резюмируя все вышесказанное, согласно полученным результатам, можно утверждать, что к модификантам первого поколения неприменимы психологические методы оценки, созданные учеными-людьми. Их мораль, их психика — если вы позволите нам употреблять это слово — слишком далеки от нормальных человеческих. Да, несомненно, они не лишены чувств и эмоций, но эти эмоции не сравнимы с аналогичными у испытуемых среди нормальных, не подвергавшихся модификациям, людей.

Модификанты первого поколения лишены этических рамок, присущих homo sapiens. Мораль у них понятна для наших специалистов до определенного предела общения: лишь когда психологи переходили к базовым постулатам человеческого восприятия, удавалось обнаружить различия — модификанты первого поколения мыслят более математически, нежели образно. То решение, которое люди принимают исходя из воспитания и некой общепринятой морали, для модификанта первого поколения базируется на анализе факторов, оказывающих влияние в данной ситуации…

… Вы желаете пример?

Мы проводили стандартный тест, всем хорошо знакомый уже не первый десяток лет: авария или несчастный случай, спасти можно людей в возрасте или средних лет, или молодых, или детей. Люди, не проходившие модификацию, отвечали исходя из общественной морали, либо личностных симпатий. Модификанты же пытались уточнить условия задачи, а когда не получали уточнений — говорили, что оценят ситуацию и будут спасать тех, кого будет проще спасти, простите за тавтологию.

Там, где в нас, людях, говорит чувство — в них говорит логика, и это, несомненно, надо учитывать. Равно как учитывать надо и то, что их восприятие мира (пусть даже и чисто логическое) покорежено войной. И вправе ли мы оставлять такую опасность среди людей — нормальных людей — в мирное время…

… Кто мы, чтобы решать, спрашиваете вы? О, у нас есть ответ на этот вопрос. Мы — люди. У нас может быть разный цвет кожи, разрез глаз, мораль и обычаи, но все мы люди. А они — нет…

… Я не считаю ликвидацию модификантов первого поколения решением этой проблемы, никто из нас не считает. Но по итогам данных исследований, мы готовы выдвинуть предложение о создании специальных резерваций, в которые будут расселяться модификанты, не прошедшие тестирование. В свою очередь, специалисты, участвовавшие в данном исследовании, готовы заняться созданием тестов, позволяющих адекватно оценить готовность и возможность интеграции модификантов в современное человеческое общество. Да, мы сознаем, что это — не решение проблемы, однако, это отсрочка, которую общество может использовать для поисков решения…

(Из речи представителя ВОЗ на сессии World Public Forum «Dialogue of Civilizations», Rhodes, 15.09.2070)

***

— Ты убил его.

Он улыбнулся, вжимаясь в холодный металл стола и силясь прогнать мечущиеся перед глазами алые тени.

— Это было прекрасно, — мечтательно шепнула тьма его губами.

— Тварь!

Он поймал чужую ладонь в сантиметре от своего лица. Привычно ныло искореженное металлом до крови запястье. Зачем они приковывают его, если знают, что он может разорвать все эти скобы с легкостью?

В лоб уперлось что-то твердое, он открыл глаза, глядя на пистолет, на мрачное и решительное лицо держащего его Блэка. Разжал руку, не дожидаясь ультиматумов.

— Дай мне повод, — тихо сказал Кирилл.

Алек засмеялся.

========== Акт первый — Astra inclinant, non necessitant (Звёзды склоняют, но не принуждают) ==========

Пусть чередуется весь век

Счастливый рок и рок несчастный,

В неутомимости всечастной

Себя находит человек.

(Иоганн Вольфганг фон Гёте, «Фауст»)

В день, когда Стана впервые вошла в этот дом, была весна, и на деревьях в маленьком садике набухали и прорывались нежной зеленью на диво крупные почки. Островки почти сошедшего снега — грязно-серого в индустриальных районах города — здесь были кипельно-белыми с прожилками красного и желтого цветов.

Еще тогда, стоя на выложенной неровными камнями дорожке среди исполинских, покрытых редкими листочками и молодыми побегами деревьев и глядя на кукольный домик, яично-желтый с красной кровлей и редкими вкраплениями коричневого кирпича, складывающимися в причудливый узор, она подумала, что попала в сказку. Солнечный луч, пробежавшийся по лицу и, напоследок, подмигнувший ярким бликом на круглом чердачном окне, только укрепил ее в этом мнении.

Тогда она улыбнулась своим мыслям, танцующей походкой подошла к окованной железом двери, покрытой чем-то, напоминавшим красное дерево (а, может, это оно и было), и постучала. Но на стук никто не ответил. Как и на звонок, поэтому Стана нащупала в объемистой сумочке карту-ключ, достала ее и неуверенно провела через считыватель. Замок откликнулся мелодичным переливом, дверь с легким скрипом приоткрылась под своим весом, и она шагнула через порог.

В свою новую жизнь.

Ее сказка началась в конце зимы, когда девушке из социального приюта, кое-как наскребшей денег на оплату неполного курса в столичном университете, все-таки предложили перевод на стипендию. С полным покрытием стоимости обучения и ежемесячными выплатами «на поддержание нормального уровня жизни». Повезло — это еще мягко сказано. А уж когда слегка смущающийся декан пробормотал, что к данной стипендии, к сожалению, прилагается необходимость отрабатывать четыре дня в месяц в качестве социального работника, да еще и с приличествующим окладом, Стана едва не запрыгала от радости прямо в его кабинете и немедленно подписала все бумаги.

Думать? Тут не о чем было думать, на самом деле.

Соцработник — это едва ли не лучшее, на что она могла рассчитывать после этого несчастного неполного университетского курса. А так — деньги, образование, еще и опыт работы…

Сказка начиналась сладко и безоблачно, и ничто не могло испортить девушке настроения. Даже то, что в первый рабочий день она оказалась в том самом приюте, из которого так недавно вышла, заставило скорее улыбнуться и постараться изо всех сил. Может быть, именно поэтому, меньше чем через месяц, ее рекомендовали к улучшению условий работы, и она снова стояла в кабинете декана под пристальным взглядом куратора, который говорил что-то странное.

— Вам будет немного проще, но я не рискнул бы утверждать, что приятнее, — задумчиво протянул он, разглядывая ее так пристально, будто хотел вывернуть наизнанку. — Как правило, Стана… могу я вас так называть?

Она нервно кивнула, не доверяя своему голосу, и он продолжил:

— Так вот, как правило, мы не отправляем на эту работу новичков. Но у вас дивно хорошие показатели, и мы, пожалуй, готовы рискнуть. Это неожиданно, я понимаю, но фонд, со своей стороны готов увеличить размеры вашего ежемесячного вознаграждения…

И Стана, конечно же, снова согласилась.

Когда ей передали файл с описанием и координатами ее будущего места работы, она слегка расстроилась: ездить пришлось бы далековато. Но увеличение оклада, а потом и изумительный пейзаж этого странного места — это была сказка. И эта сказка ей очень нравилась.

Стана бы соврала, если бы сказала, что ее совсем не удивил придирчивый охранник на въезде в поселок, десяток раз перепроверивший все документы, прежде чем ее пропустить. Удивил, да, но высота забора и дома, которые скрывались за ним, эти фантастические, волшебные дома, цену которых девушка боялась даже представить — эти дома объясняли все.

Стана успокоилась. И поверила в свою сказку. Ведь была весна, а весной, как известно, случается все самое хорошее в жизни.

Такой же весной много лет назад закончилась война. Самая жестокая и кровопролитная война в истории человечества. Война, оказавшаяся дорогой к новому миру, безграничному, единому и куда как более доброму к людям. Миру, оплаченному дорогой ценой, но как известно, чем выше стоимость — тем более дорожат приобретением. Стана была хорошей ученицей в школьные годы, но даже самый последний двоечник без шпаргалок мог перечислить имена героев войны и ключевые сражения. И добавить, что третья мировая закончилась девятнадцатого марта. Весной.

И в тот же самый день, но годами, многими годами позже, Стана впервые стояла на пороге этого дома.

Но весна уже кончилась, и сейчас Стана не задерживалась на ведущей к дому тропинке, да и ключ-карта проскальзывала по щели замка в отработанном до автоматизма жесте. И улыбки на губах девушки в модной шляпе и теплом осеннем пальто светло-бежевого цвета уже не было. Она перешагнула через порог с тяжелым вздохом и привычно свернула направо, в кухню, по опыту зная, что в гостиной будет пусто.

Тогда, полгода назад, она сняла ботинки у самого входа и на цыпочках, утопая в высоком ковре, прокралась в гостиную. Пустую и темную. Задернутые гардины не пропускали в комнату солнечный свет, а воздух (то ли невзирая на постоянное кондиционирование, то ли как раз из-за него) казался тяжелым и сухим. В тот далекий день она раздернула эти гардины и распахнула окно, впуская в комнату весенний ветерок, а потом обернулась и замерла: солнце играло на черной отполированной мебели и белых, разукрашенных багровыми пятнами цветов, стенах. Играло и искрилось в единственном открытом ящике шкафа, дробясь ворохом блесток на сваленных в кучу в какой-то невзрачной шкатулке украшениях. Орденах и медалях — как оказалось, когда она подошла ближе.

Наверное, если бы Стана хуже знала историю, или если бы ее родной отец не погиб на той самой войне, оставив дочери ненамного меньший набор наград в наследство, она бы приняла это за подделки или детские игрушки. Но историю она знала хорошо, а такие же медали лежали на бархатной подложке в шкатулке красного дерева у нее дома. И она, с детства чистившая их, узнавала каждую. Орден Славы, Орден Мужества на трехцветной ленте — высшая степень. Алая звезда — тревожный гранат в обрамлении мелких бриллиантов и алых рубинов, награда, которых был вручен едва ль десяток за все годы войны.

Наверное, именно Алая звезда выбила ее тогда из равновесия. Небрежно валяющаяся в куче других орденов и пожелтевшей бумаги. Припорошенный сверху пылью символ высшей славы и доблести с порванной лентой. Кажется, она тогда заплакала, но этот момент стерся из памяти, равно как и причины, побудившие ее взбежать по лестнице на второй этаж и распахнуть дверь, готовясь высказать хозяину этого дома все, что она думает. Зато то, что было дальше, напротив, врезалось в память намертво: комната — не менее темная и с затхлым сухим воздухом, штора, чуть менее плотная, но намертво зацепившаяся за карниз.

Она дергала ее долго, пока та, наконец не поддалась с резким треском рвущейся ткани, цепляя оконную ручку и распахивая раму. Ворвавшийся в комнату ветер подцепил листы бумаги с подоконника и швырнул их вглубь комнаты, и Стана, красная от смущения, повернулась, понимая, что ее уволят, вот точно уволят за такое. Повернулась — и закричала. Потому что посреди комнаты стоял, держа в руках несколько пойманных листов, странный парень лет двадцати на вид со спутанными волосами и закрытыми глазами. Стоял, не двигаясь и, казалось, не дыша.

И сама Стана также стояла, не шевелясь и глядя на него ровно до тех пор, пока он не дернулся в какой-то странной, проходящей по всему телу судороге и не начал заваливаться вперед, прямо на нее. Она рванулась в попытке его поймать, но парень оказался неожиданно тяжелым для своего хрупкого телосложения. Стана свалилась, а он рухнул сверху, вжимая ее в пол и дрожа всем телом.

Стана уже нащупала в кармане спасительный коммуникатор, когда парень сверху вдруг перестал дрожать и замер. А потом резким движением уперся руками в пол и поднялся, нависая над ней.

— Вставай, — приказал ей он странным механическим голосом, и она послушно вылезла и села, прислонившись спиной к стене.

Он же рухнул обратно, выгибаясь в сильной судороге и цепляясь пальцами за ворс ковра, а потом замер, не двигаясь и тяжело дыша.

Тогда, в тот далекий день, Стане было очень страшно звать его. Страшно открывать рот и нарушать эту мертвую тишину, разрываемую только неровным дыханием этого странного парня. Но она пересилила себя.

— Эй, — неуверенно шепнула Стана, хотя этот шепот и показался ей почти криком. — Все в порядке?

Он кивнул, утыкаясь лбом в ковер, рывком поднялся и сел, разворачиваясь к ней. А потом он открыл глаза и Стана замерла, неосознанно протягивая ему руку и часто моргая. Замерла и всхлипнула, потому что на нее смотрели совершенно пустые серые глаза с неподвижными зрачками.

Тогда она и поняла, зачем она здесь. Поняла, кто ее подопечный, живущий в этом странном доме.

В тот день парень не произнес больше ни слова, послушно делая все, о чем она его просила. Шел вниз, ел, кажется, не чувствуя ни вкуса, ни температуры невозможно горячего рагу. Даже в душ пошел сам и с удивительной точностью нащупал все нужные бутылочки с шампунями и остальной косметикой.

— Я еще приду, — сказала ему Стана на прощание. — Закрой за мной дверь, пожалуйста.

Он закрыл, и она уехала, почти успокоившись.

Вот только, возвращаясь, она никак не ожидала обнаружить его спящим на ковре рядом с входной дверью. Он вот тут и просидел, ведь день, пока ее не было, поняла тогда Стана и чуть не расплакалась от бессилия. На то, чтобы привести себя в норму, ей потребовалось пять минут. На то, чтобы понять принципы взаимодействия с подопечным — неделя.

Сейчас, спустя полгода, она знала этот дом и его слепого и молчаливого хозяина лучше, чем саму себя. Он был слеп, но ориентировался в доме лучше нее: Стана могла попросить его принести книгу из дальней комнаты второго этажа — и он приносил, не натыкаясь на стены и не теряясь. Он всегда молчал, но слышал отлично. Понимал, что она говорит, в этом девушка была уверена, но никогда не отвечал и никак не реагировал — за полгода Стана не увидела на его лице ни проблеска эмоций.

Дольше всего она подбирала фразу для прощания. «Иди спать» — означало, что до следующего ее визита он пролежит в кровати. «До скорого» — будет сидеть там, где она его оставила.

Правильным вариантом оказалось «отдыхай». Однажды она даже обнаружила его на диване в гостиной с книгой в руках и задумалась, правда ли он слеп. Но неподвижные зрачки говорили сами за себя, а преподаватель общей биологии в университете в ответ на вопрос, существуют ли глазные импланты, дающие такой результат, повертел пальцем у виска.

— Даже модификант высшей категории, — сказал он ей. — Даже очень старый модификант будет двигать глазными яблоками. Это остаточные рефлексы, моя милая, от них не избавиться и за сотни лет, даже намеренно.

Стана улыбнулась, вспоминая свои изыскания, и поднялась на второй этаж, привычно дергая на себя вечно незапертую дверь. Та поддалась с легким скрипом, впуская ее в комнату. Подопечный обернулся на звук и чуть склонил голову набок. Он всегда смотрел на нее этим немигающим птичьим взглядом, который отдавался странной щекоткой в затылке. Стана даже грешила на микроэлектронику в имплантах, но проверка в университетском медпункте ничего не нашла, а друг-нейрокодер только рассмеялся. Про то, что она временами подозревает в подопечном великого хакера, умеющего во взлом чужих мозгов, она и рассказывать не стала. Тем более, что ее подозрения были на редкость безосновательны. Ничего, помимо жалости, Стана к нему не чувствовала, повышенной забывчивости не наблюдалось, да и жила она как обычно, не делая ничего для себя странного или нехарактерного. Хотя, теория заговора была забавной и Стане даже немного нравилось наблюдать за своим подопечным, подводя под каждое его движение с десяток дополнительных мотиваций.

— Привет, — она улыбнулась и подошла к нему. — Ты голодный?

Парень привычно промолчал, продолжая смотреть в никуда своими невозможными ртутно-серыми глазами.

— Пойдем вниз, я приготовлю что-нибудь и сварю тебе кофе.

Он поднялся и пошел к двери. Девушка уже собиралась последовать за ним, когда заметила лежащий на столе измятый листок, придавленный ручкой. Исписанный неровным, угловатым почерком.

Она провела по бумаге кончиками пальцев, разглаживая, и задумчиво прочитала вслух:

— Здравствуй, Скай…

А потом вздрогнула и обернулась на хриплый и резкий смех своего подопечного, который стоял в дверях и смотрел тяжелым взглядом.

Прямо на нее.

— Ты — не он, — сказал он тихим, едва различимым шепотом. — Он никогда не придет.

Стана замерла, боясь даже вдохнуть. Он говорил — и это было чудом само по себе, даже несмотря на то, что он говорил. Кого он хотел видеть сейчас на ее месте? Какие воспоминания пробудило к жизни это странное имя-прозвище?

— Я все еще надеюсь, Скай, — слова прозвучали настолько сорвано и хрипло, что девушка вздрогнула. — Такое глупое чувство…

Он шагнул вперед и поднял руку, отводя волосы с ее лица. Кончики пальцев легли на шею, и Стана чувствовала, как они дрожат.

Согласно инструкции она должна была связываться со своим куратором. Согласно здравому смыслу — звать на помощь.

Согласно банальной логике — объяснить ему, что он не здоров и нуждается в квалифицированной медицинской помощи.

Стана прерывисто вздохнула, еще раз заглянула в отчаянные дымчато-серые глаза и кивнула.

— Да, — тихо сказала она, неосознанно опуская голос. — Глупое.

Ее подопечный мечтательно улыбнулся и со странной нежностью скользнул ладонью по затылку, ероша ее волосы. Он больше не смотрел на нее, его взгляд снова был обращен в пустоту, а мышцы лица постепенно расслаблялись, и оно приобретало прежнее безразличное выражение.

Она почти испугалась такой резкой перемены. Улучшение это или ухудшение — не понять. И прозвище, это странное, такое знакомое прозвище…

— Ты ведь не Скай, — тихо сказала Стана, ловя его руку до того, как он успел ее опустить.

Он едва заметно кивнул, и Стана продолжила, воодушевленная:

— Правильно, ты не можешь быть им. Я знаю Ская, он преподает у нас. Он герой. Вы знакомы? Может быть он твой родственник? Дядя? Отец? — девушка уже и сама поняла, что ее понесло, но остановиться было сложно, практически невозможно. — Откуда ты его знаешь?

— Неважно, — такой тихий шепот на грани слышимости.

Очень важно, почему-то показалось Стане в тот момент.

Она понимала, что делает глупость, но все равно вцепилась в его плечи и встряхнула, с удивлением наблюдая, как яснеют помутневшие глаза и фокусируется взгляд.

— Кто ты? — крикнула она, продолжая его трясти, а потом почувствовала, как чужие ладони ложатся ей на талию и дергают вверх, отрывая от пола.

Подопечный почти бросил ее на диван: замедлив движение в последний момент, он все же проследил, чтобы она не ударилась. А сам опустился на пол рядом.

— Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо, — нараспев произнес он, и Стана заметила призрак улыбки, мелькнувший лице. — Больно, — жалобно добавил, разворачиваясь к ней и прижимаясь лбом к ее ладони.

— Эй, — растерянно прошептала Стана, чувствуя жар чужой кожи. — Что с тобой?

— Смерть, — тихо ответил он. Его взгляд остекленел, глаза закрылись и распахнулись снова, но уже невидящими, как раньше. — Меня зовут Алек, — прошептал он едва слышно и упал на пол.

Его тело били судороги, как в тот — самый первый — день, а Стана растерянно сидела, вцепившись пальцами в диванную подушку и совершенно не зная, что со всем этим делать.

Ее сказка оказалась слишком странной. И страшной.

========== Акт второй — Argumentum ad misericordiam (Довод, рассчитанный на то, чтобы вызвать жалость) ==========

Без души и помыслов высоких

Живых путей от сердца к сердцу нет.

(Иоганн Вольфганг фон Гёте «Фауст»)

Больше всего на свете Стана ненавидела свою беспомощность. После того памятного вечера судороги Алека били едва ли не в каждый ее визит. Причем, по устоявшейся схеме. Сначала ничто не предвещало, потом его мимика становилась чуть более человеческой, а потом он падал как подкошенный. Казалось, что все из-за нее: он понял, как ей неприятно, когда он ведет себя как робот, но при попытках быть эмоциональным проявлялась его болезнь.

Правда, Стана так и не нашла ни в одном справочнике болезни с похожими симптомами.

Спрашивать было страшно, а понимать, что после ответа на ее вопрос он в очередной раз свалится в приступе — еще страшнее. Она готовилась к этому почти два месяца, раз за разом почти настраивая себя на то, чтобы задать сакральный вопрос, но в последний момент останавливаясь. Под конец, каждый визит в этот дом уже казался Стане пыткой, неизбежной и необходимой пыткой. И университет отвлечься не помогал: на физвоспитании ей вспоминалась нечеловеческая сила его рук, на биологии — симптомы его болезни, на информатике — ее любимая теория заговора и его глаза, а в библиотеке, ее любимой университетской библиотеке, в голове начинала биться брошенная им фраза, так похожая на цитату из какого-то произведения.

Стана тяжело вздохнула, останавливаясь перед стеллажом с медицинскими справочниками, и потянулась к одному из еще непрочитанных.

— Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо, — пробормотала она себе под нос и резко обернулась, услышав негромкие аплодисменты.

Сзади, опираясь на стеллаж, стоял самый популярный мужчина университета. Профессор, герой войны и просто красавчик, как говорила ее однокурсница Надя. Владислав Ланской, более известный миру и студентам, как Скай.

И надо же было, чтобы именно он ее услышал!

Но и судьбе и профессору на ее горести и страдания было наплевать, ну, или они просто о них не знали.

— Давно я не слышал Гете вживую, — обаятельно улыбаясь, он отлип от стеллажа и подошел к ней. — Вы же не из института искусств, не так ли?

Стана неуверенно кивнула.

— Да… Я просто, — она откашлялась и рискнула посмотреть профессору в глаза. — Один мой знакомый произнес при мне эту фразу, но я не знаю откуда она. Простите, профессор.

Он тепло улыбнулся и рассмеялся. Такой домашний и уютный, почти человек, если не знать, что в нем-то человеческого почти не осталось. Мод первого поколения, без ограничений, на что и указывал сложный, массивный браслет на запястье. Робот, косящий под человека, если немного утрировать и быть ближе к истине.

— Это из «Фауста», Гете, — спокойно сказал ей этот робот. — Передайте своему… знакомому мои восхищения. Гете сейчас уже почти не читают.

Пауза перед словом «знакомый» была такой говорящей, что Стана невольно покраснела и снова опустила глаза. Тот случай, когда проще промолчать, чем объяснять, что он ошибся. Ее подопечный совершенно точно не был ей ни возлюбленным, ни любовником, но рассказать правду? Подписка о неразглашении, секретность.

Черт, да кто он вообще такой, этот ее подопечный? Историк-литературовед на государственном обеспечении, случайно узнавший слишком много что ли?

В последние несколько визитов коттеджный поселок, где он жил, начал казаться Стане не местом из сказки, а просто комфортабельной тюрьмой. И что-то подсказывало девушке, что на этот раз она недалека от истины.

— … Юная леди?

Кто-то прикоснулся к ней и Стана вздрогнула, отшатываясь и роняя книгу, но звука упавшего предмета не последовало. Профессор стоял рядом, разглядывая пойманный справочник, а она чувствовала, как бьется в горле пойманной птицей пульс. В этом было что-то от первобытного страха перед крупными хищниками, рефлексы, генетическая память. Она училась на биолога, она хотела на этом специализироваться. Она отлично понимала причины и следствия собственных реакций. Но понимание не спасало от всепоглощающего иррационального страха.

Он всего-навсего поймал книгу, не дал ей упасть, избавил Стану от униженных извинений перед библиотекарем. Хотя, к чему это все? Ведь дело просто в том, что она не видела его движения.

— Я вас испугал, — теперь он не улыбался, а в глазах отражалась досада, которую он, по словам ученых, чувствовать не умел. — Простите меня, уважаемая студентка. Прошу, — он протянул ей книгу, легко поклонился, когда Стана забрала ее дрожащими руками, и ушел. Совсем.

— Здравствуй, Скай, — скорее обозначила губами, чем прошептала, Стана ему вслед и вернула книгу на полку.

Надо было спешить на ближайший автобус в пригород: у нее вдруг появилась масса вопросов к своему подопечному.

В этот раз путь показался ей вдвое короче, чем обычно, и даже охранник на въезде в поселок не так долго проверял документы. К дому она уже не шла — бежала, на ходу доставая ключ-карту из недр сумки.

В гостиной, как всегда, было тихо и сумрачно, но в этот раз не пустынно. Алек — точно, он ведь представился, — лежал на диване с закрытыми глазами. Его губы шевелились, но изо рта не вырывалось ни звука.

Спит? Стана замерла на полпути, не решаясь подойти ближе и дотронуться до него. Будить не хотелось, отвлекать, если он чем-то занят тоже. Впрочем, ее подопечный, как всегда, решил за нее. Он сел и открыл глаза, безошибочно находя ее в полумраке комнаты.

— Здравствуй, — сказал он негромко и слегка поморщился, будто ему было больно говорить.

Эта вот мимика и вводила Стану в ступор. Тогда, в библиотеке, ей показалось, что она наконец-то поняла, кто он. Черт, да это было единственным возможным вариантом — сходилось все: награды, имя «Скай», непонятная болезнь. И еще минуту назад она была так уверена в том, что лежащий на диване парень — мод. Из самых первых, военных модификантов. Но его поведение разбивало все ее логические построения вдребезги.

Стана тяжело вздохнула и помахала ему рукой, оглядываясь по сторонам и замечая несколько необычные детали интерьера: пустая коньячная бутылка, стыдливо выглядывающая из-под столика, темное пятно на стене над самым плинтусом и рассыпанные по ковру осколки стекла. На самом столике лежал ворох пустых блистеров из-под таблеток и шприцы, рядом стояли флаконы темного стекла. О том, что когда-то внутри были лекарства, догадаться было несложно.

На мгновение девушка похолодела: воображение рисовало картины попыток самоубийства — одна другой краше. Но, кажется, умирать ее подопечный не собирался. Огляделся, попытался воровато смахнуть со стола весь мусор, но не удержал равновесие и рухнул следом. Стана не успела испугаться и увериться в своих худших подозрениях, как он уже поднялся, виновато улыбаясь.

— Извини, — прохрипел он и натужно откашлялся. — Пить я, кажется, разучился.

Парень прижал пальцы к вискам и упал обратно на диван. Стана нервно рассмеялась, подходя ближе. Судя по пачкам на столике, в целях избавления от заслуженного похмелья, Алек извел все витамины из аптечки и добрую половину обезболивающих.

Отдельной горсткой лежали обертки от гематогена, последний надкусанный, но недоеденный батончик валялся сверху, рядом с пустым пластиковым стаканом от порционного протеинового коктейля.

— Тебе не поплохеет? — с сомнением оглядывая страдальца и примененный им арсенал, уточнила она.

Алек только помотал головой и вытянулся на диване.

— Мне хорошо. Только голова болит.

Под конец последней фразы его голос снова сорвался на хрип, а пальцы судорожно сжались на подушке. Ткань опасно затрещала.

— Тебе плохо, — Стана присела на краешек дивана и накрыла ладонью сведенные судорогой пальцы.

— Надо… спать… — еле слышно процедил он сквозь сжатые зубы.

А потом пальцы под ее рукой разжались и расслабились. Стана смотрела на разгладившееся лицо за мгновение отключившегося Алека и не понимала, что теперь делать. Вызывать врачей? Сидеть с ним?

Убраться в комнате и приготовить что-нибудь — решилась она минутой спустя, когда парень уже в явном крепком и здоровом сне перевернулся набок и завозился, устраиваясь поудобнее.

Когда она закончила с уборкой и ужином, Алек все еще спал. Тонкая струйка слюны стекала на подушку из уголка рта, а пальцы подергивались, то ли судорожно, то ли ему просто снился какой-то сон. Гадать Стане не хотелось, равно как и нервничать, выглядывая в каждом его движении предвестник приступа, так что девушка набросила на него тонкий плед и с тихим вздохом вышла из гостиной, притворив за собой дверь. С кухни аппетитно пахло жареным мясом, но есть в одиночестве не хотелось. Стана задумчиво улыбнулась и пошла наверх, в хозяйскую спальню.

Комната ни капли не изменилась, она была точно такой же, как и в самый первый ее день в этом доме. Тот же полумрак и спертый воздух. Те же бумаги и настоящие книги, раскиданные по столу, полу, дивану, кровати. Они вообще были всюду, будто они ничего не стоили, и это было маленьким доводом в пользу Станиной теории заговора. Такое отношение к ресурсам — оно как раз откуда-то оттуда, из довоенных времен.

Но, с другой стороны, в доме просто не было никакой электроники, кроме необходимого бытового минимума. Девушку это удивило еще в первые дни работы. Плитка, стиральные и посудомоечные машины, система климат-контроля — и в общем-то все. Даже замки на большинстве дверей были кодовыми, но механическими, а не электронными. Так что, быть может, у ее подопечного просто не было альтернативы этим бумажными книгам и альбомным листам, которые он изводил в непотребных количествах.

Стана осторожно забралась на стул и, отодвинув тяжелую штору, открыла окно на проветривание. Повеяло приятной свежестью, а со стола, как всегда, сдуло несколько исписанных мелким убористым почерком, исчерканных странными пейзажами и портретами листков. Она нагнулась и подобрала их, стараясь не приглядываться, но все равно зная, что там: чей профиль, чье лицо.

Он всегда рисовал одного и того же человека, а она еще с прошлых визитов слишком хорошо запомнила эти портреты, с точностью воплотившие на бумаге черты, которые она видела в библиотеке буквально несколько часов назад. Стана так и стояла посреди комнаты с неаккуратной стопкой в руках, силясь не заглянуть, не прочитать, не сунуть туда свой любопытный нос, когда сзади заскрипела дверь и незнакомый мелодичный голос произнес:

— Читай, если хочешь.

Стана вздрогнула и развернулась, едва сдержав изумленный вздох. В дверях, прислонившись к косяку стоял ее подопечный. Вот только его лицо в кои-то веки казалось не изможденным и больным, а просто слегка осунувшимся от недосыпа. Глаза смотрели прямо на нее и искры солнечного света дробились в серо-стальной радужке, бликующей чистым серебром. У людей не бывает таких глаз.

Но люди не могут и пережить тот коктейль лекарств, который заглотил он за те пару дней, пока ее не было — поняла Стана с опозданием. Человек бы умер или слег с тяжелым отравлением, но уж точно бы не мирно заснул и проснулся почти здоровым и довольным жизнью.

— Что у тебя с голосом? — тихо спросила Стана просто потому, что надо было хоть что-то сказать.

— Синтезатор речи почти восстановился.

Он пожал плечами и шагнул к ней. Стана рефлекторно отшатнулась, а Алек вздохнул и сел на пол прямо там, где остановился.

— Ты же и так сама поняла, — почти обиженно произнес он, глядя на нее исподлобья. — Мне надо было соврать?

Девушка помотала головой и тоже опустилась на пол. Слов не находилось. Она и так никогда не страдала избытком красноречия, а сейчас и вовсе не знала, о чем говорить.

— Ты модификант, да?

Она дернулась от звуков собственного голоса, таким жалобным и хрустким он оказался. А ее подопечный просто кивнул и тяжело вздохнул.

— Я не знаю, что тебе сказать. Я мод. Второе поколение, вар, тридцать пять процентов, — он пристально посмотрел на нее, и Стана вдруг поняла, как устала. От нервов разболелась голова. — Служил в госбезопасности, пострадал на задании, отправили сюда восстанавливаться. Извини, что не сказал сразу, я просто не мог.

— Только из репликатора, да?

Под его взглядом голова болела все сильнее и Стана скривилась, положив на затылок ладонь, зарываясь пальцами в волосы.

— Из регенератора. Репликатор не потребовался, но у меня слишком маленький процент модификации — не могу полностью восстановиться в «гробу».

— Ясно, — Стана отложила листки и встала.

Она успела сделать всего два шага, прежде чем повело в сторону. В лицо бросился пол, а наперехват ему метнулся ее подопечный, подхватывая и легко удерживая, будто она ничего не весила.

Стана обмякла в его руках, последним проблеском ускользающего сознания успев отметить только одну вещь — движение Алека она видела.

***

Она очнулась от запаха жаренного мяса и шума льющейся воды. Ее подопечный, судя во всему был в душе, а она лежала на диване в гостиной, как он сам, когда она только пришла. Правда, на столике вместо мусора и лекарств был сервирован ужин на двоих, а на краю, ближе к ней стоял стакан воды, под которым белела какая-то бумажка.

Стана потянулась и села. Виски еще ныли, но боль похоже отступила и возвращаться не собиралась. От воды в стакане пахло чем-то сладковатым и химическим, а надпись на бумажке гласила: «Выпей меня!»

Некстати вспомнилась сказка про Алису, которую читали им в приюте, и она улыбнулась, выпивая в два глотка оставленное ей лекарство. Остаточная боль отпустила моментально, а по телу будто прокатилась волна энергии. Стана потрясла головой, пытаясь прийти в себя, и услышала тихий смешок сбоку. Ее подопечный стоял в дверях, вытирая волосы полотенцем. Штаны опасно болтались на бедрах, едва не падая, а еще на нем не было ни рубашки, ни футболки. Она хихикнула и покраснела.

— Что ты туда намешал?

Алек широко улыбнулся, набрасывая на плечи полотенце и откидывая волосы с лица. На бледной коже черным пятном выделялась татуировка, больше похожая на замысловатую печать, приковывала взгляд к груди и заставляла девушку краснеть еще сильнее. Мысли путались и, вместе с тем, были необычайно ясными.

— Анальгетики, витамины, кажется, еще немного энергетика. Я рассчитывал дозу по весу, неужели ошибся?

Она помотала головой и засмеялась в голос.

— Вроде нет, но мне как-то слишком хорошо. Это нормально?

— Эйфория, возбуждение, легкость во всем теле? — он дождался ее кивка и продолжил. — Да, вариант нормы. Поешь — и пройдет.

Он опустился в кресло и придвинул к себе тарелку, и Стана последовала его примеру. Ей хотелось смеяться, танцевать. Хотелось залезть к нему на колени и вылизать каждую черточку замысловатого узора-печати на груди, но вместо этого она сосредоточенно пережевывала мясо и краснела, старательно отводя глаза в сторону. Благо в той стороне лежали медали, и было так легко любоваться игрой закатного солнца на алых камнях.

— Алек, — негромко позвала она.

Он молчал несколько томительно долгих секунд.

— Кажется, я уже отвык слышать свое имя. Что ты хотела?

Стана кивнула на шкатулку и повернулась к нему. Сосредоточить взгляд на его лице после еды стало определенно проще.

— Откуда они у тебя, ты же из второй волны?

— Это награды одного очень известного летчика. Лидера звена, — он мечтательно улыбнулся. — Можно сказать, память о прошлом.

— Ская? — ее подопечный молчал, грустно улыбаясь, а Стане вдруг стало не по себе.

Она чувствовала себя так, как будто лезет не в свое дело. Но, черт, какие же отношения связывали его со Скаем, что он так грустно и мечтательно улыбается, когда речь заходит о нем? «Здравствуй, Скай», — вспомнилась ей приснопамятная надпись и портрет, тщательно прорисованный портрет.

Разве можно нарисовать так того, кто тебе безразличен? Разве можно вложить столько чувства в два слова? Или она просто придумала все это сама себе?

Стана вздохнула и опустила голову.

— Извини, это не мое дело. Алек, а кем ты работал в госбезопасности?

Ее подопечный рассмеялся.

— Оперативником. Ты смешная, правда. Для варов есть немного вариантов работы.

— Торможу, — она подняла голову и посмотрела на него. Действие лекарства отпустило, но боль не вернулась, и это было чудесно. — Так это что-то вроде санатория?

— Это что-то вроде резервации для увечных, прости за откровенность. Чтобы отсюда выйти, надо бешеное количество тестирований и обследований пройти. На кого ты учишься?

— Общий курс пока, но думаю о микробиологии.

Алек улыбнулся и показал большой палец.

— Крута, а вот я не силен, но тогда ты точно должна понять. Модов сложно убить, ранить — физически. Чаще ломается психика. Именно поэтому тут такая секретность и проверки, чтобы психованные модификанты не пошли крушить всех и вся, — он задумчиво пожал плечами. — Не знаю, насколько это оправданно, но понимаю, что мне придется постараться, чтобы отсюда выбраться.

Девушка кивнула и обхватила руками еще чуть теплую чашку с чаем.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросила она, глядя ему в глаза.

— Может быть, — Алек неуверенно улыбнулся. — Но я попрошу слишком многого, наверное. И пойму, если ты откажешься.

— Не слишком ли много условностей? — ободряюще улыбнулась Стана.

Сейчас он казался ей заигравшимся мальчишкой из приюта, который силился скрыть свои шалости от куратора. И ему хотелось помочь.

— Не говори про то, что мне лучше. Я еще не восстановился, если честно. Тесты по физформе завалю, а это отбраковка и черт знает сколько времени здесь.

— Я не скажу.

— И… — он замолчал. — Мне нужна более специфическая еда. Ты очень вкусно готовишь, правда, — добавил он торопливо, и Стана едва не рассмеялась в голос. — Просто я отъедаться этим буду до второго пришествия. Больше белков, больше углеводов…

— Протеиновые коктейли?

Он кивнул.

— И армейские сухпайки, но это из разряда невозможного, наверное.

— Нет ничего невозможного, — девушка счастливо рассмеялась. Остаточная эйфория от лекарства, наверное, но она так рада была быть ему хоть чем-нибудь полезной. — Я попробую достать, но скорее концентрат. Готовить его умеешь?

Алек рассмеялся, и Стане показалось, что ее накрывает волна тепла.

— Научусь, — сказал он. — А теперь спи, тебе надо. Когда проснешься — совсем отпустит.

— У меня пары с утра, — пробормотала она уже сквозь накатывающий сон.

И, кажется, он ответил, что разбудит. Но Стана уже крепко спала.

========== Акт третий — A tuo lare incipe (Начинай со своего дома) ==========

Он служит мне, и это налицо,

И выбьется из мрака мне в угоду.

Когда садовник садит деревцо,

Плод наперед известен садоводу.

(Иоганн Вольфганг фон Гёте «Фауст»)

Ей снился сон: в нем она лежала на земле и не могла пошевелиться. Левое плечо прошивало болью от каждого движения, пальцы сводило судорогой, но рука не сжималась в кулак. Что-то мешало, что-то гладкое и продолговатое, обтянутое кожей, скользкой от влаги.

Она попыталась подняться, но тело не слушалось. Она лежала и не существовало ничего кроме боли и сладковато-металлического запаха. Кровь, поняла она вдруг и попыталась выбросить сжатый в ладони предмет.

Рука разжалась, но ощущение скользкой кожи не пропало.

Она вдруг очутилась где-то посреди полуразрушенных зданий. Уши заложило от грохота взрывов, а в лицо плеснуло солоноватой горячей влагой. Пальцы сжались крепче, и она, наконец, посмотрела вниз. Гладкая рукоять ножа лежала в руке, будто влитая. С клинка капала кровь, кровь была на ее руках. По локоть, до плеч — она вся была заляпана кровью.

Движение где-то сбоку, летящий на нее темный силуэт. Она выставила нож вперед — он насадился на него, а потом у призрака появилось лицо.

На нее смотрел Скай, изо рта которого текла тонкой струйкой темно-красная кровь, а потом струйка превратилась в поток, и ее накрыло им, унесло, пока она, крича, судорожно хваталась за скользкую рукоять, остававшуюся единственной опорой в этом мире.

Море крови схлынуло, и она очутилась в маленькой комнатушке с белыми стенами. На кровати на животе лежала обнаженная рыжеволосая красавица, чуть смущенно улыбающаяся. Она перевернулась и поманила ее.

— Иди ко мне, — сказала хрипловато и страстно.

Она, как зачарованная шагнула вперед, а рыжая вдруг всхлипнула и забилась. По белым простыням стремительно растекалась алая лужа, а сами простыни превращались в бетонный пол, усеянный осколками стекла. Кто-то обнял ее за плечи, она обернулась, дрожа от страха. Скай нежно улыбнулся и успокаивающе погладил ее по спине. Он прижался губами к ее губам, и она почувствовала металлический сладковатый вкус крови.

А потом пришла боль, зарождающаяся где-то во внутренностях живота, разрывающая и режущая. Она посмотрела вниз, развела полы черного плаща: из-под кожи вылезали осколки толстого стекла, превращая ее живот и грудь в мешанину мяса, крови и обрывков кожи.

Она упала — и оказалась в странном, неудобном кресле. Кожа сидения холодила затылок, перед глазами плавали красные круги. Рядом кто-то кричал, голоса сливались в невнятную какофонию звуков. На мгновение зрение прояснилось, она увидела лицо Ская — и потеряла сознание.

Миг темноты, полной и абсолютной, и она уже стояла перед зеркалом, занавешенным застиранным серым от времени полотенцем. «Сними меня», — написано на приклеенной к нему бумажке. Она дернула раз, другой. Полотенце не поддавалось. Она дергала, кричала что-то невнятное и плакала. Потом в ее руках откуда-то взялся такой знакомый нож, и она срезала мешающуюся ткань.

Отражения проступало медленно. Оно шло к ней навстречу откуда-то из зеркальных глубин. У него были светло-карие глаза и локоны, черной шелковой волной, накрывающие плечи, спину, грудь. Отражение улыбалось и протягивало к ней руки. Оно уперлось ладонями в стекло и ударило по нему: зеркало пересекла ветвистая трещина. Стекло осыпалось крошками, трещина расширялась, превращаясь в дверной проем, в котором стояло ее отражение.

Она шагнула вперед и ткнула клинком в его грудь. Оно подернулось рябью и начало изменяться: вытянулась фигура, волосы стали короче и светлее. По ее пальцами бежала кровь, а потом их накрыли чужие ладони. Она подняла голову — и увидела смутно знакомые ртутно-серые изменчивые глаза.

И с криком проснулась.

Стана лежала на диване, там же, где ее свалил сон. С руки капала вода, по одежде расползалось мокрое пятно, а на полу валялся стакан, который она, похоже, сбила со столика, размахивая руками. На темной футболке намокшие места выглядели темно-серыми, почти черными.

«Как кровь», — подумалось ей, и она передернулась, вспомнив свой сон. Кошмар, худший из тех, что у нее бывали, казалось, воплотился в жизнь. Все еще дрожа, Стана потянулась к коммуникатору на запястье. Сквозь капли воды на дисплее виднелись цифры. Полседьмого утра — времени как раз было достаточно, чтобы доехать до университета и успеть на первую пару. И без опозданий.

Она встала, накинула куртку и вышла в коридор, где и остановилась, задумчиво глядя на лестницу. Хотелось подняться наверх, к Алеку. Попрощаться, еще раз спросить, что привезти ему в следующий раз (она отчего-то даже не сомневалась, что этот «раз» наступит немного раньше, чем следовало бы по расписанию ее работы). Хотелось подняться, но что-то останавливало.

«Мне просто не хотелось его будить», — убеждала себя Стана, почти бегом мчась к автобусной остановке. Признавать, что она просто боялась смотреть в его глаза после этого странного и страшного сна, не хотелось.

Первые две пары она даже не запомнила, хотя и приехала на них вовремя, и честно отсидела, конспектируя. В мыслях вертелись только ее подопечный и этот сон, этот чертов, проклятый сон, боль и кровь в котором, были реальнее, чем столы в университетском кафе. Однокурсники рядом с ней о чем-то говорили, но Стана пропускала все мимо ушей, поддакивая невпопад. Они не спрашивали у нее, в чем дело: лезть в чужую жизнь было не принято, да и принцип «захочет — расскажет» был самым живучим в студенчестве. А она тоже молчала. В конце концов, единственное, что они сделали бы, расскажи она, что за ересь ей приснилась, отправили к штатному мозгоправу или студентам-психологам. И то, и другое — Стану равно не привлекало.

Когда друзья позвали ее на следующую пару, девушка только помотала головой и отмахнулась, оставшись за столиком в одиночестве. Остывший кофе был еще более гадостным, чем горячий, хотя раньше она была свято уверена, что хуже некуда. Но горький, кисловатый вкус прочищал мозги и отчего-то успокаивал.

Снова разболелась голова, и Стане ярко вспомнилось волшебное лекарство Алека. Она улыбнулась в кружку и глотнула, чудом не подавившись. О, Господи, о чем она думала тогда?! Чуть не предложила собственному подопечному приятно провести время в постели. И остановил ее от этого явно не собственный здравый смысл. Скорее, чужой.

«Выпей, поешь, поспи», — чем больше она думала о вчерашнем дне, тем меньше понимала, кто и о ком заботился. Хотелось хоть как-то его отблагодарить. Сделать для него хоть что-то полезное, а не «как обычно».

— Хотела, как лучше… — пробормотала Стана себе под нос.

И вздрогнула от звука знакомого голоса.

— Юная леди, с вами все в порядке?

Она глубоко вдохнула, как перед прыжком в воду, прежде чем обернуться и посмотреть в глаза еще одного персонажа ее ночного кошмара. Профессор стоял за ее спиной, примерно в метре, будто остановившись перед какой-то невидимой чертой, отделяющей ее личное пространство. Она нередко встречала такое в модах: все они как-то умели распознать те обстоятельства, в которых человеку будет максимально комфортно.

Это бесило. Куда спокойнее было с бесцеремонным Алеком, вечно оказывающимся рядом и не шарахающимся от нее, как от прокаженной.

— Да, — сказала она и медленно кивнула.

— Тогда почему вы здесь? Я не слышал, чтобы сегодня у каких-то групп отменяли занятия.

— Простите, профессор, — Стана покаянно склонила голову. — У меня очень сильно болит голова. Я работаю по социальной программе и, кажется, из-за вчерашнего рабочего дня совсем не выспалась.

Она замерла, глядя ему в глаза. Поверит — не поверит?

Скай же тоже вглядывался в нее, и у него было такое странное выражение лица, будто в ней появилось что-то новое. Но при этом молчал. Пауза затягивалась, и Стана уже готова была спороть любую глупость, лишь бы разорвать это тягучее и давящее молчание.

— Это не мое дело, но… — профессор замялся, и девушка воззрилась на него с неподдельным изумлением. Неуверенность в себе была абсолютно не тем, чем славился Скай на весь университет.

— Но?

— Среди ваших друзей есть программисты, Стана? — он снова замолчал, судя по лицу, подбирая слова. — Хорошие программисты и, хм… модифицированные.

Она замерла, глядя на него во все глаза и не находя слов, чтобы ответить. Мысли носились бешеным круговоротом. Вдруг вспомнились все ее подозрения и теории заговора, но при чем тут…

— Какое это имеет значение? — резко бросила она и встала.

На плечо легла тяжелая рука; когда она уже надела сумку и повернулась к нему, оказалось, что он подошел почти вплотную. Это было слишком близко и лично, зато почти по-человечески.

— Стана, простите меня, это действительно не мое дело. Я просто хочу уточнить, кто ставил защиту на ваш чип?

Она вскипела моментально. Мало того, что он трогал ее, что он стоял так возмутительно близко — он еще и подтверждал худшие слухи, ходящие о преподавательском составе.

— То есть, вы действительно лезете к нам в мозги при каждом удобном случае? Восхитительно! — Стана сбросила его руку, и пошла к выходу, гневно стуча каблуками.

— Юная леди!

— Да, — она обернулась в дверях и бросила на него раздраженный взгляд. — Я знаю того, кто ставил мне защиту и про защиту тоже знаю. Но вас это не касается, профессор.

К учебному крылу она почти бежала, надеясь, что ей простят опоздание на пару. А еще, что ее не выгонят из универа совсем за такое милое общение с одним из преподавателей. Гнев схлынул, и Стане было почти стыдно за свою резкость. Почти. В конце концов, он начал первым. Пусть даже он и не кричал на нее, но признавать, что сканирование мозга — это не только удел преступников на допросах, но и всех студентов… Это, знаете ли, повод для праведного гнева.

Любой на ее месте отреагировал бы так же, Стана убеждала в этом себя остаток пар, переползая из аудитории в аудиторию вслед за друзьями-одногруппниками и поминутно глядя на часы. До конца учебного дня оставалось всего ничего, а Джейка надо было поймать сегодня. Поймать и предупредить, что его, скорее всего, будут искать: нетрудно выяснить с кем она видится чаще всего, а найти среди них единственного мода-нейрокодера с соответствующего факультета еще проще. Подставлять друга Стане ой-как не хотелось. Когда тот предложил ей поставить защитку на чип, дабы никто из студентов старшекурсников не смог незаметно для нее удаленно к нему подключиться, она согласилась больше из вежливости, нежели из реальных опасений.

Историй с такими подключениями было мало — по пальцам пересчитать, и заканчивались они все одинаково. Исключением виновника, наложением административных штрафов на него же и исправительными работами. Один раз, впрочем, имело место «доведение до самоубийства», но того вообще посадили. Все случаи широко освещались в прессе и руководство университета тщательно следило, чтобы такое происходило как можно реже. Старалось, а само по-тихому изучало все мысли и тайны студентов, зашибись политика.

Лектор положил лазерную указку и жестом свернул изображение на доске. Последняя пара кончилась. Стана торопливо попрощалась с друзьями, пообещала выкроить сегодня время и все-таки навестить их вечером и помчалась к себе в комнату, на ходу набирая Джейка. Тот ответил далеко не сразу, девушка успела добежать до общежития и переодеться.

— Да? — голос друга показался ей странно нервным.

— Джей, привет, — она легла на диван и устало прикрыла глаза. — К тебе со странными вопросами никто не подкатывал?

Он рассмеялся. Стана любила его смех. Смех, голос, взгляд — она любила в нем все. Наверное, если бы он не был модификантом, они были бы вместе, но эта маленькая особенность сводила на нет все ее чувства.

— А должны? Что случилось, милая?

— Эээ… — девушка замялась, не зная толком, как объяснить ему произошедшее. — Один из преподов вроде как заметил защитку у меня на чипе. Спрашивал, кто автор.

— И ты? — она услышала в его голосе напряжение и тревогу.

— Не сказала, разумеется, но не так уж и сложно понять, чья это работа.

Джейк замолчал. Она слышала его дыхание и даже не знала, что еще можно сказать. Извиниться? И так понятно, что она сожалеет и совсем не рада, что так его подставила. К тому же, это было его идеей. Нельзя сказать, чтобы она сопротивлялась, но все же…

— Кто из преподавателей хоть? — со вздохом спросил он.

— Помирать, так с музыкой? Скай.

Послышался смех. Кажется, друга внезапно отпустило, хотя она и не могла понять почему.

— А, тогда все в порядке. Он адекватный мужик, не парься, — Джейк снова засмеялся. — Как ты, кстати? Не звонишь, не пишешь, не приходишь. Много работы?

Стана кивнула и только потом сообразила, что он ее не видит.

— Да, прилично. Если буду свободна — встретимся. Ладно я тебя предупредила, пора учиться!

Друг пробурчал что-то про вредных женщин и их женскую логику, попрощался и завершил звонок. Стана, все еще улыбаясь, уставилась в потолок. Джейк был милым, добрым, красивым. Был бы еще и человеком — совсем отлично, но…

Ей вспомнился Алек, и она резко села — так, что аж в боку закололо. Вот ведь, при всем ее отношении и модификантам, от него сбежать почему-то не хотелось. Не появлялось ни отвращения, ни настороженности, скорее наоборот: тянуло обнять и защищать от всего мира. Бред какой-то.

Стана потрясла головой и легла обратно, перевернувшись на живот и подсунув под голову подушку.

Джейк — теплая улыбка и большие ладони, всегда прикасающиеся к ней так бережно.

Алек — стальные глаза и тонкие музыкальные пальцы.

Стана стиснула подушку до побелевших костяшек, ткнулась в нее лицом и покраснела. Если с Джейком, даже в своих мечтах, она никогда не заходила дальше поцелуев, то руки Алека почему-то явно представлялись скользящими по ее коже: по плечам, по груди, накрывая и задерживаясь на сосках, по животу, слегка поглаживая…

Отвратительно.

Но так сладко…

Стана сдавленно застонала, повернулась к спинке дивана и наконец-то заснула.

========== Акт четвертый — Amor fati (Любовь к судьбе или фатальная предопределённость всего сущего) ==========

Что нужно нам — того не знаем мы,

Что ж знаем мы — того для нас не надо.

(Иоганн Вольфганг фон Гёте «Фауст»)

Ей снился сон. По животу и бедрам скользили тонкие музыкальные пальцы. Кто-то развел ей ноги коленом — девушка сдавленно застонала и открыла глаза. Чужое лицо оказалось в сантиметрах от ее собственного, но это лицо было женским: темные глаза, окруженные длиннющими ресницами, пряди темных волос и полные, вишневые от поцелуев губы.

Стана закричала и отпрянула, проваливаясь в бездну, а девушка смеялась и протягивала к ней руки.

— Иди ко мне, — услышала Стана мужской голос откуда-то сзади, хриплый от страсти.

Ее обхватили чьи-то руки, пальцы пробежались по животу в обещании ласки. Потом мужчина развернул ее к себе, и она увидела лицо Ская. Совсем короткая стрижка смотрелась непривычно, но ему, пожалуй, шло.

Стана испугалась собственных мыслей и оттолкнула его, он со смехом отступил на шаг и упал на непонятно откуда взявшуюся постель. Девушка, как зачарованная, смотрела на татуировку на его груди — такое знакомое замысловатое переплетение черных линий. Хотелось прикоснуться — пальцами и языком. Хотелось потрогать все эти мышцы, четко прорисованные под кожей.

— Иди ко мне, любимая, — хрипло шепнул он.

И Стана почти шагнула к нему, но что-то прошло сквозь нее, словно порыв ледяного ветра. Она смотрела, как, покачивая бедрами, идет к Скаю девушка, ласкавшая ее мгновением назад. Как ее темные локоны прячут их лица, когда они сливаются в поцелуе. Стана смотрела и плакала, пока он не опрокинул девушку на спину, а лицо той не превратилось в кровавое месиво.

Раны проступали изнутри — Стана шагнула ближе и видела, как по смуглым щекам расходятся алые линии, как кровь заливает лоб и глаза, как слипаются ресницы. Шея осталась нетронутой, а левое плечо и грудь разворотило мешаниной порезов, из живота со странными звуками вылезали, прорывая кожу осколки стекла и металла. Запахло кровью и гарью.

Скай смотрел на нее и на его щеке тоже расползался продольный порез. Кровь капала на лежащую девушку, смеющуюся, несмотря на алую струйку, стекающую изо рта. Стана шагнула назад, поскользнулась и села в лужу. В темно-красную, почти черную в тени, лужу.

Из глубин живота поднимался панический, беззвучный крик — и она открыла рот, выпуская его, но девушка, истекающая кровью, поднялась с кровати, опустилась на колени перед ней и прижала пальцы к ее губам.

Металлический, сладко-соленый вкус крови, и Стану бросило куда-то вниз, вверх, в стороны — ее разорвало на кусочки и сложило снова, миг эйфории и вечность боли.

Она пришла как-то вдруг, внезапно, всеобъемлющая и нестерпимая. Стана кричала, но изо рта не вырвалось ни звука. Сердце билось прерывисто и неровно, виски и затылок ощущались комком беспорядочной пульсирующей боли. Перед глазами плавала серая муть, мысли разбегались в стороны. Каждый вдох отдавался болью в груди, каждый выдох сводил мышцы судорогой.

Синхронизация невозможна, ошибка связи — шипело где-то на задворках сознания.

«Перезагрузка», — подумала Стана, но мысль была чужой.

«Я знаю форму боли», — подумала она спустя миг темноты и невесомости, но тело — ее-чужое тело — снова предало и сломалось. Ребра ходили ходуном, раздувались легкие в тщетных попытках напитать кровь кислородом.

Ошибка, ошибка, ошибка — перед глазами, словно в шлеме при прямом подключении к терминалу всплывала куча окон, в голове раздавались сигналы тревоги. Этот прерывистый писк сводил ее с ума.

Функциональность ограничена, спящий режим.

Необходимо сервисное обслуживание.

Ошибка.

Ошибка.

Прямое подключение.

Тело прошило судорогой, мелкие иголочки боли впились в позвоночник и ушли глубже, раздирая его на части. Стоило бы закричать, но горло сводило судорогой. Это тело не слушалось ее, оно жило своей жизнью.

Утешало только то, что телу тоже было больно.

Синхронизация невозможна, ошибка…

Внимание, аварийное выключение систем…

Внимание, требуе…

Темнота.

Перед глазами мелькали обрывки видений — чьи-то руки и кровь, так много крови. Стане хотелось плакать, но тело не слушалось. Стане хотелось проснуться, но сон был слишком реальным.

Стане хотелось жить, но тут вернулась боль.

Ошибка, ошибка.

Режим ограниченной функциональности.

Зрение — пять процентов, синхронизация невозможна.

Слух — семьдесят пять процентов, требуется сервисное обслуживание.

Синтезатор речи — синхронизация невозможна. Внимание, аварийное состояние системы!

Двигательная функция — ошибка, ошибка. Синхронизация…

Процент — боль затопила сознание, и Стана мысленно завопила — отключение болевых центров. Три процента — аварийное состояние системы, требуется сервисное обслуживание. Пять процентов — ошибка…

«Стоп», — подумала прокричала Стана, и писк прекратился. Вожделенная тишина.

Она вздохнула и двинула рукой — боли не было.

Тьма перед глазами уступила место серой плавающей мути, в ушах шумело. Она услышала звук льющейся воды и чей-то голос.

Синтезатор речи — пять процентов. Авари…

— По-мо-ги…

Чьи-то пальцы прикоснулись к груди, а перед глазами на мгновение мелькнуло лицо — битые пиксели, мокрые разводы. Такую картинку мог бы увидеть сильно близорукий человек, смотрящий на грязный или сломанный монитор.

— Живучий, — восхищенно протянул кто-то. Части смазанного изображения, две грязно-розовых, шевелящихся полосы в центральном нижнем квадрате.

«Губы», — подумала она и закрыла глаза. Это сон, но ей хотелось заснуть еще раз.

«Не помогут», — поняла она мгновением раньше, чем почувствовала резкий химический запах, а потом в плечо вошла игла, и мир разорвался ярко-красными всполохами.

«Я знаю форму боли», — подумала она, закрывая глаза, и теперь эта мысль была ее.

«Я убью тебя», — подумала не-она, отключаясь, падая в знакомую бездну, которая вдруг показалась ей избавлением.

Ее пальцы коснулись зеркальной глади, но в зеркале было пусто и темно.

— Кто я? — шепнула она, и ее голос оказался таким хриплым и сорванным, что она испугалась.

«Спи, — подумала не-она. — Ты и так видела слишком много лишнего».

И Стана снова провалилась в пустоту, оказываясь в таком сладком и чудесном сне без сновидений.

***

— У тебя все в порядке?

Встревоженный голос Алека заставил ее слабо улыбнуться и пожать плечами.

— Снится дрянь какая-то. Если не пройдет, схожу к врачу, не волнуйся.

Он недоверчиво сощурился, и Стана засмеялась. Алек будто знал, насколько она не любит психологов и не хочет добровольно к ним обращаться. Но сны, эти проклятые сны выматывали сильнее, чем недосып. Вторую неделю Стана жила на энергетиках, забываясь тяжелым сном без сновидений лишь раз в несколько дней и то — только в людных местах. Отчего-то, когда она была одна, кошмары возвращались. Лица Ская, Алека и этой незнакомой темноволосой девушки преследовали ее. Их лица и кровь, так много крови…

Стана зажмурилась и потрясла головой.

— Настолько плохо?

Ее подопечный смотрел на нее уже с откровенным испугом. Нехорошо. Девушка заставила себя взбодриться и широко улыбнуться ему.

— Все хорошо, правда. Что ты хочешь на обед?

— Я всеяден, — Алек улыбнулся ей в ответ и, пока она шла на кухню, успел стащить футболку и принять упор лежа.

За последние две недели на армейских пайках он отъелся и, кажется, наконец стал чувствовать себя лучше. Ну, по крайней мере, к расписанию его дня добавились упражнения: он отжимался, качал пресс, часами стоял в планке и подозрительно косился на дверной проем, явно прикидывая, как можно приспособить туда турник и из чего его сделать.

Оперативник госбезопасности… логично, что он так старается. Стана волновалась, что он переборщит, даже позвонила Джейку, когда в первый раз застала подопечного отжимающимся. Но тот, не забыв обозвать ее въедливой заучкой, сказал, что модификант переборщить не может. Мол свой организм они чувствуют в совершенстве, а даже если очень захотят перестараться в физической нагрузке после травмы, то этот же организм и не даст. Мол, есть минимальный порог, ниже которого можно уйти только в боевом режиме.

Она не очень поняла эти путаные объяснения, но поверила на слово и от Алека с дурацкими вопросами и просьбами не перенапрягаться отстала. Тот был счастлив и принялся за тренировки с удвоенной силой, и нельзя сказать, чтобы Стана была против. Вид ее подопечного без рубашки, с каплями пота, стекающими по спине и плечам, доставлял ей чисто эстетическое удовольствие. Правда, от перевода этого удовольствия в более физическую плоскость девушку что-то останавливало. Страх, сомнение, капля сожаления — гремучий коктейль почти из всех возможных чувств.

Она уже успела обдумать тот факт, что похоже влюбилась в этого странного парня, и смириться, но до состояния «признаться — и будь что будет» было еще далеко. Плюсом шло то, что Стана о нем ровным счетом ничего не знала. Занят, свободен? А может, вообще женат. Или — и тут ей ярко вспоминались портреты Ская на исписанных альбомных листах — предпочитает мужчин.

Вопрос, откуда он знает профессора, мучил ее, но спрашивать было как-то страшно. Стана сперва подумала, что он просто заканчивал их университет, но порылась в фотографиях выпускников за все годы — и даже похожего никого не нашла. Поиск по параметрам выдал ей около трех сотен человек, не имеющих с Алеком ничего общего, кроме цвета волос, глаз и роста. Можно было бы спросить у самого Ская, но после приснопамятной сцены в буфете, она очень старалась его избегать, и ей удавалось. Пока, по крайней мере. Да и вообще, вспоминая степень секретности этой ее работы, про Алека не стоило говорить ни с кем.

За стенкой зашумела вода: похоже, физкультминутка закончилась, и ее подопечный пошел в душ. Стана мечтательно улыбнулась, представляя его обнаженным под тугими струями воды, и покраснела от собственных фантазий. Она торопливо распахнула дверцу микроволновки и вытащила давно разогревшееся жаркое.

В такие моменты ей казалось, что она им больна. Желание накрывало ее, стоило только подумать об Алеке. Теперь даже воспоминания о первых днях, когда он смотрел пустым взглядом и механически выполнял все ее просьбы, вызывали тяжесть и жар внизу живота и предательские мысли о том, чего тогда на самом деле стоило попросить. Идеальный любовник, как сказали бы многие из ее подруг, выполнит все, что скажешь. Она разложила обед по тарелкам и, водрузив их на поднос вместе с приборами и кувшином сока, потащила в гостиную.

Алек сидел на диване, вытирая голову, все еще голый по пояс. Иногда — в такие моменты, как сейчас — Стане казалось, что он прекрасно знает, как именно на нее действует. Особенно, когда смотрел вот так: лукаво и насмешливо, странно потемневшими глазами.

Она поставила поднос на стол и села, придвигая к себе свою порцию.

— Приятного аппетита, — пробурчала Стана себе под нос.

— Спасибо, — тонкие пальцы, сжались на ручке кувшина, пробежались по ней, задумчиво поглаживая. — Тебе налить?

— Да, — она знала, что краснеет, но ничего не могла с этим поделать. — Тебе волосы не мешают?

Алек улыбнулся, откидывая с лица несколько влажных прядей.

— Думаешь, стоит постричься?

— Не знаю, как тебе удобнее, — она смутилась и побыстрее набила рот едой, не желая продолжать этот странный разговор.

— Я подумаю.

Алек тоже взялся за вилку. Ел он красиво, то есть Стана, конечно, понимала, что влюбленным свойственно боготворить объекты своей страсти, но его движения действительно были какими-то утонченно-отточенными. Прожевав пару кусков мяса, ее подопечный запил их соком и посмотрел на нее.

— Что нового на ниве микробиологии?

Она чуть не подавилась, но прожевала, с трудом проглотила, сделала судорожный глоток, чуть не расплескав содержимое стакана, и откашлялась.

— Я без специализации пока, я же говорила.

— Но собираешься. Неужели, не взяла этот курс в числе прочих? — он вернулся к еде, но смотрел на нее.

Казалось, ему действительно было не все равно. Увлекался биологией что ли? Специфичное хобби.

Думать о том, что Алек может быть увлечен не биологией, а ей, Стана себе запретила, строго-настрого.

— Взяла, и он даже интересный, — она вздохнула и прервалась на еду. — Но тяжело.

— Сложно, в смысле?

— Нет, — помотала головой она и пожала плечами. — Я не знаю, как нормально объяснить, именно тяжело. Основное направление всех исследований сейчас — модификации. А мне с этой темой сложно.

Доедали они молча. Потом ее подопечный собрал посуду и потащил ее на кухню, грузить в посудомойку, а Стана устроилась на диване с планшетом и заданной к семинару книгой. Тема модификации у нее действительно шла тяжело: при прочтении моментально вспоминалось то, что она всеми силами пыталась забыть. Нет, разумеется, были и другие не менее перспективные направлении науки, но, для того чтобы перейти к ним, надо закончить общий курс, в котором модификация и сопутствующие тематики, как-то незаметно, отвоевали больше двух третей.

Алек вернулся почти незаметно, только диван просел под весом, когда он опустился рядом с какой-то книжкой. Стана незаметно скосила глаза: «Теория систем и системный анализ». Этот томик она видела у Джейка, тот жаловался, что не понимает и половины.

— Интересно? — не удержалась она.

Алек рассмеялся и отложил книгу.

— На самом деле, да. Я когда-то очень увлекался программированием.

— Но?

— Варам проще устроится на работу и платят больше. Меркантильный я, прошу любить и не жаловаться.

Он картинно раскланялся, не вставая с дивана. Стана засмеялась и толкнула его в плечо, а он поймал ее руку и дернул на себя, заставляя рухнуть к себе на колени. Она даже не успела понять, что произошло, как уже оказалась в кольце рук, прижатая спиной к чужой груди.

— «Модификация человека»? — он усмехнулся ей в волосы. — Домашнее задание?

Там, где она чувствовала тепло ладоней сквозь одежду, кожа горела. Стана опустила голову, пытаясь спрятать от него пылающие щеки и собственное смущение. Или возбуждение? Ох, она уже ни в чем не была уверена, может, все это просто дурной сон? Не стоит и надеяться, зная ее везение…

— Семинар завтра. Ненавижу эту тему, — проворчала она, стараясь не шевелиться.

Она не знала даже, чего ей больше хочется: чтобы он отпустил ее, или чтобы прижал к себе еще крепче. Сердце пыталось выпрыгнуть из груди, а пульс судорожно отдавался в горле.

— Стана, — он тихо произнес ее имя, и сердце остановилось, пропустило удар. — За что ты так не любишь модов?

Будто холодной водой окатил. Она высвободилась из его рук и встала. Сунула планшет в сумку, не оборачиваясь, направилась к двери. Это был удар ниже пояса.

— Стана?

— Не хочу об этом говорить, — ровно ответила она, старательно не глядя на него, в его сторону даже. — Мне пора, завтра сплошь семинары, а еще учить и учить. Я заеду, как смогу, до скорого.

Стана выскочила за дверь, не дожидаясь его ответа, и почти побежала к въезду в поселок. Сердце все еще стучало, как сумасшедшее, но страсть схлынула, а на глаза наворачивались слезы.

Он сам был модом.

И она любила его.

Он спросил, за что она ненавидит модов.

И она вдруг вспомнила, что действительно их ненавидит. И вспомнила за что.

Он был модом, но она все еще чувствовала его прикосновения, и кожа горела, а низ живота сводило судорогами желания.

Он был модом, но она все еще чувствовала кольцо его рук, и страх — абсолютный, всепоглощающий — накрывал волной и мешал двигаться и думать.

Стане хотелось умереть.

========== Акт пятый — Aequat causa effectum (Следствие равно причине) ==========

Не понимаю, право, что за вкус

В глотанье наспех лакомства, без смаку?

Приятно то, что отдаляет цель.

(Иоганн Вольфганг фон Гёте «Фауст»)

Ей снился сон: она стояла перед зеркалом, из которого стеклянной маской медленно выплывало лицо. Знакомые скулы, резковатые черты, тонкие поджатые губы — Алек смотрел на нее слепыми зеркальными глазами, в которых отражалось ее лицо.

Она прикоснулась к стеклянным губам своими и почувствовала волну холода, проходящую сквозь нее. Она попыталась шагнуть назад, но уперлась спиной в ледяное стекло. Зеркало поглотило ее, а губы Алека стали теплеть с каждым мгновением. На спине сомкнулись руки, к груди прижалась мужская грудь. Поцелуй стал глубже, а потом Алек шагнул ближе к ней… в нее. И исчез.

Она пошатнулась, попыталась ухватиться руками за пустоту, но вместо этого провалилась в знакомую бездну. Она закрыла глаза, паря в невесомости, пальцы нащупали ворс ковра, а под спиной появилась желанная твердость. Она открыла глаза и тут же зажмурилась от бьющего в лицо света диодных светильников на потолке. Перевернулась на живот и неуверенно открыла глаза снова.

Темно-коричневый ворс ковра и ее руки. Мужские. Знакомые музыкальные пальцы, тонкая полоска кольца на безымянном пальце правой руки. Ощущение эйфории и легкая, тянущая боль в висках.

— Слишком много выпил, — сказал кто-то, шевеля ее губами.

Голос был хриплый и незнакомый.

Она встала, пошатываясь. Головная боль усиливалась с каждым движением, а с каждой секундой накатывало отчаяние. Боль, злость, ненависть. Она не понимала, что ее так разозлило, но не злиться не могла.

— Суки, — тихо прошипела она, вторя своим мыслям.

«Родина нас не забудет», — подумал кто-то в ее голове и полубезумно рассмеялся.

Этот смех сорвался с губ, он поднимался откуда-то изнутри, и она не могла не смеяться. Она хохотала вместе с кем-то, кто был ей, был в ней, хохотала так, что снова свалилась ничком на ковер, хохотала до тех пор, пока смех не перешел в рыдания, пока пальцы снова не вцепились в густой длинный ворс.

Треск рвущейся ткани привел ее в чувство.

Она поднялась, шагая медленно и осторожно. Тело казалось непривычным, как новый костюм, чрезмерно накрахмаленный и подобранный не по размеру. А еще тело было пьяным и его заносило при каждом движении. Она с трудом добралась до дивана и рухнула на него, вытягивая ноги. Боль пульсировала в висках, к горлу подкатывала тошнота, то ли от отвращения, то ли она все-таки выпила столько, что даже этот организм не может справиться.

Этот организм?

Она все слабее осознавала себя. Мысли путались и сливались воедино. Путалась память. Она идет по улице на пары? Нет, на кладбище. Воротничок новенькой формы натирает, болят перетружденные с вечера мышцы. Болит голова.

Она ненавидит это, ненавидит.

Она слушает лектора?

Нет, какой-то чиновник. Он говорит, говорит, говорит — и ненависть накатывает волнами. Он называет имена — она вспоминает всех, чьи имена он никогда не назовет. Ей больно.

Она идет домой? Нет, в бар. Виски-кола, ром-кола, коньяк-кола, чистый виски, чистый коньяк, самбука, текила, ром.

«Шампанского нам, сегодня же праздник».

Перед глазами встает лицо Ская.

«Выпей со мной, лю-би…»

Кто-то зажимает ей рот и тащит за собой. Свежий, непрокуренный воздух проясняет голову, и она отталкивает его, смеясь. Разворачивается, ловит такси, называет адрес.

Скай смотрит, не вмешиваясь, стоя шагах в пяти. Непреодолимое расстояние.

Она хочет почувствовать вкус его губ, но знает, что он не дастся. Даже на поцелуй.

«Скай, у тебя не будет зажигалки?»

Он смеется, говорит что-то про сакральную фразу всей их жизни, но протягивает ей трепещущий огонек, прикрывая его ладонью.

«Мне единственный поцелуй — прикурить от твоих сигарет», — декламирует она и садится в такси.

Скай остается стоять на тротуаре. Она могла бы увидеть его лицо, но не хочет.

Страшно.

Она затрясла головой, прогоняя остатки странных видений-ощущений, но боль осталась, боль и ненависть. Она впечатала кулак в диванную подушку, желанная физическая боль чуть заглушила ту, что сжимала сердце. Треск дерева и металла послышался музыкой. Мир перед глазами окрасился ярко-алыми всполохами.

Она встала.

Тело двигалось само: ей казалось — в танце. Пальцы гнули металл, рвали ткань и дерево. Ковер поддался с влажным хлопком, шкаф разлетелся в щепки от пары ударов. Осколки терминала и зеркала усыпали пол, по изрезанным рукам и груди стекали струйки крови.

Она очнулась от резкой боли в запястье и костяшках пальцев. По комнате вокруг нее, казалось, прошелся торнадо: обрывки, осколки, обломки — ни единой целой вещи не осталось. А на бетонной стене перед ней красовалась вмятина в форме человеческого кулака.

Она упала на колени, прижимаясь к стене лбом, и разрыдалась.

Боль сжала виски раскаленным обручем, прокатилась во всему телу, и Стана проснулась. В холодном поту, с трясущимися руками. Ее била крупная дрожь, тело не слушалось. Эти сны, эти проклятые, слишком реальные сны. Из-за них она боялась засыпать, но худшим — было пробуждение. Открывая глаза, она теперь не была уверена, что понимает, где кошмар, а где действительность. Чувства и ощущения там, они были слишком настоящими.

— Пора к мозгоправу.

Стана вздрогнула от звука собственного голоса, на миг показавшегося чужим, как в том сне, и неуверенно поднялась с постели. Все тело болело: мышцы ныли так, будто вместо того, чтобы спать, она пробежала пару-тройку километров на зачет по физподготовке. Несмотря на восемь часов сна, она совершенно не чувствовала себя отдохнувшей. Подремать бы еще хоть пару часиков, но преподавателям ночные кошмары, равно как и любые другие причины недосыпа, безразличны. Стана с тяжелым вздохом прикусила ноготь, потерла ноющий лоб и поплелась в ванную.

Кажется, сегодня худший день ее жизни, подумала она, умываясь и чистя зубы. Семинар по микробиологии, как не менее кошмарное продолжение ее ночного кошмара. Стана вспоминать-то про модификантов не любила, не то, что рассказывать. А спросят — наверняка, потому что преподаватель прекрасно знает, на чем она хочет специализироваться. Это у Джейка есть шанс сладко проспать непрофильные для него пары на заднем ряду.

Одежду она выбирала наугад: несочетающихся вещей в крайне скромном гардеробе просто не было. Потом провела по волосам расческой, подкрасила губы и ресницы, подхватила сумку и поспешила на лекции.

Пришла Стана одной из первых, кошмар разбудил ее раньше будильника, и теперь оставалось немного времени на то, чтобы попытаться осилить рекомендованную литературу до конца. Разумеется, это если не признаваться самой себе, что уже благополучно позабыла все прочитанное за последнюю неделю. Описание принципов модификации человека не желало укладываться у нее в голове. Три обезьяны, воплотившиеся в ее маленьком мирке: не вижу, не слышу, не говорю. Вот только говорить, похоже, придется. И уж точно не о том, что она считает модификацию злом. Сама-то сильно лучше?

Хотелось горячо утверждать, что «да», и топать ногами, но прощупывающаяся на затылке матрица охлаждала ее пыл. Сколько их осталось-то в мире, настоящих, естественных людей?

Миллионы и миллиарды, наверное, но в сравнении с теми, кто предпочел хоть как-то расширить свои возможности — пренебрежительно мало. Конечно, немногие решались именно на модификацию, пусть даже самую простую, но тех, у кого не было хотя бы чипов, улучшающих память и реакцию, уже приходилось поискать. У Станы такой стоял, с сопливого детства, которое она толком не помнила. Ее мама хотела для дочери лучшего и выгребла все заначки, но нашла лучшую клинику и лучшего хирурга. Лет с тех пор, правда, прошло немало, и сейчас у нее уже стояла рядовая модель, которой по госпрограмме снабжались все сироты, согласные на операцию. Она не соглашалась, но ее и не спрашивали: плата уже стояла, когда она попала в приют, и подлежала регулярной замене. «Чтобы не мешало росту и развитию», — как говорили доктора.

Каждый раз, лежа на операционном столе и чувствуя фиксаторы на запястьях, лодыжках, поясе и плечах, Стана чувствовала себя тем самым модом. Кто-то копошился у нее в голове, а она ничего не чувствовала, пока не вынимали плату. Потом зрение и сознание отключались, возвращаясь часами, а то и днями позже — и ей рассказывали о том, что операция и настройка прошли успешно. А она еще несколько месяцев засыпала в холодном поту, пытаясь найти в своем сознании чужие мысли. Настраивали чипы только нейры. Худшие из модификантов, на ее скромный взгляд. В них не было совсем ничего человеческого, и только Джейк был приятным исключением из правил.

Девушка покосилась на спящего лицом в парту друга и тяжело вздохнула. Она не могла не думать, что из его поведения настоящее, а что — порождение программы-имитатора личности. Говорят, такие распространены среди действительно хороших нейров, а Джейк был хорош. Даже модификация у него на грани дозволенного — сорок девять целых и девять десятых процента, на одну десятую не дотягивает до порога, за которым начинается поражение в правах. Еще не машина, но уже не человек: Стана не обманывалась на этот счет. И от этого семинар пугал еще сильнее.

Преподавательница вошла в аудиторию. Невысокая и стройная — этническая японка — она переехала сюда сразу после Победы и так и осталась. Сначала учиться, потом учить. Микробиология и генетика были ее страстью, и Стану это искренне восхищало. Модом она, кстати, не была, но не потому что не хотела. Редчайший случай, патология: ее организм разрушал саму основу модификации. Не повезло, ну, или наоборот. Как посмотреть.

Стана со вздохом спрятала учебник в сумку и легла на сложенные руки, безосновательно надеясь, что ее не заметят. Абсолютно безосновательно: госпожа Осаки посмотрела прямо на нее и улыбнулась, прежде чем поднять руку и призвать учащихся к тишине.

— Доброго утра вам, дорогие студенты, — ее мягкий голос был негромким, но доносился во все концы аудитории. — Мы успешно вспомнили курсы ботаники, зоологии и биологии. Мы углубились в анатомию и поверхностно вспомнили генетику, но вот пришла пора для курса, который никогда не оставлял равнодушными слушателей нашего университета. И это — модификация человека, — она улыбнулась, жестом включая экран за своей спиной. — На этом изображении вы можете видеть строение человека естественного, homo sapiens. К концу нашего курса, я надеюсь, все вы увидите строение модификанта высшего порядка. Как правило, мы с вами начинали с лекций, однако, учитывая тематику курса, я бы хотела провести семинар. Списки литературы были высланы вам заблаговременно, другие источники также никто не запрещал. Итак, господа студенты, кто расскажет нам, что такое модификация человека и как она была изобретена?

Лес рук, то есть ни одной. Стана едва удержалась от смешка.

На парах госпожи Осаки отвечать не любили: профессор слишком хорошо знала свой предмет и постоянно поправляла, дополняла. Высший балл у нее получить было нереально. Не в этой теме, так точно.

Она украдкой огляделась: другие студенты прятались, кто как мог. Половина, включая ее саму, лежали на столах, уткнувшись носом в сложенные руки. Другие — сползали по стулу так, что виднелась лишь самая макушка. Разочарованный вздох профессора совпал с обреченным — самой Станы.

— Станислава? — госпожа Осаки встрепенулась и снова посмотрела прямо на нее. — Расскажите нам о модификации.

Стана поднялась, чувствуя, как дрожат от напряжения пальцы, и неуверенно пошла вниз, к кафедре. Чуть не упала по дороге, но добрые студенты, видящие в ней последнюю надежду на спасение, поддержали и подтолкнули в правильном направлении. Она встала, сцепив пальцы и глядя в пол перед собой. Слов не находилось, из головы, казалось, выветрились последние остатки того, что она сосредоточенно зубрила всю неделю. Проклятье. Проклятая тема, проклятые модификанты.

— Станислава? — недоуменно и почти раздраженно повторила профессор.

— Эм, — девушка запнулась, пытаясь собраться. — Модификация человека. Первые люди-модификанты появились во время третьей (согласно некоторым источникам четвертой) мировой войны, — она закашлялась и прижала руку ко рту.

Госпожа Осаки тревожно покосилась на нее, но приступ кашля не утихал, а в висках и затылке запульсировала знакомая боль. «Надо к врачу», — подумала Стана, принимая из рук профессора стакан воды, но боль и кашель отступили, а в голове, наконец-то, прояснилось. На секунду показалось, что она смотрит на себя со стороны, а потом мир встал на место, и она уверенно шагнула за кафедру, поправляя микрофон.

— Достоверно не известно, являлась ли модификация довоенной разработкой, либо была и создана, и впервые применена в годы войны. Над проектом работала группа ученых разных профилей, в числе которых были: биологи, химики, физики, математики и робототехники. Достоверной информации о полном составе группы разработчиков также не сохранилось. После рассекречивания архивов военного периода стал известен ряд имен, упомянутых в рабочей документации по проекту, однако реальная принадлежность этих людей к созданию модификации не доказана. Ни один из упомянутых не проходил модификацию сам и, к сожалению для всего человечества, все они погибли в годы войны, — слова лились сами, и Стана не понимала, откуда они берутся. Она же не знала этого. Или знала? Прочитала и не запомнила, но чип сохранил и в стрессовой ситуации выдал? — Согласно сохранившимся первоисточникам, модификация человека в начале своего применения представляла собой программно-аппаратный комплекс, предназначенный для введения в человеческое тело нанороботов, замещающих клетки крови, а позже и прочих тканей. Однако, первые опыты на животных окончились фатально: роботы вырабатывали ресурс и разрушались. Продукты распада были безвредны, однако, организм не успевал восстановить функционирование органов, клетки которых были уже изменены. Разработчиками было принято решение создать автономную систему воспроизводства и переработки нанороботов. Для вживления системы предполагалось разработать специальную аппаратуру, сама система, получившая название im-mod, должна была устанавливаться на границе спинного и головного мозга. По завершении работ этой стадии проекта, были также проведены испытания, окончившиеся смертью подопытных. Вскрытие показало, что смерть произошла от болевого шока. В дальнейшем, параллельно с усовершенствованием самой системы, производилась разработка анальгетиков и спазмолитиков нового поколения, так как попытка введения системы под анестезией — местной и общей — успехом также не окончилась, произошла остановка сердца. Работы над проектом im-mod продолжались в течение двух лет, по истечении которых правительством Японии, как страны, в которой велась разработка, было принято решение о полевых испытаниях. Из десяти испытуемых десять выжили. Однако, у троих были отмечены необратимые изменения личности, у двоих — личная резистентность к im-mod, прочие же перенести вживление системы нормально, — она слышала себя, будто со стороны. Чужой голос — ее голос. Чужие мысли в ее голове. Что с ней?

— Результаты первых испытаний потрясли мир, — что-то незнакомое было в голосе профессора Осаки. Что-то непривычное.

— Да, — Стана почувствовала, как губы растягивает механическая вежливая улыбка. — И проект был признан успешным. Im-mod было решено внедрять всеми странами-союзниками. Стандартным процентом успешных модификаций во время войны признаны пятьдесят. Половина людей, проходивших модификацию выживала, другая же — сходила с ума от боли или изменения химии мозга, либо оказывалась резистентной. Индивидуальная непереносимость первого типа модификации могла также привести к смерти субъекта, но летальный исход был редкостью при нормальном процессе проведения операции. Однако, согласно историческим справкам, в реальности выживало примерно двадцать процентов людей, прошедших модификацию, что было связано с их состоянием на момент имплантации системы. Зачастую, модификацию проводили тяжелораненным солдатам, либо инвалидам. Применение im-mod к здоровым солдатам по их согласию было редкостью и почти не встречалось в первые два года внедрения проекта.

Стана откашлялась и судорожно глотнула из все еще зажатого в руке бокала, а госпожа Осаки воспользовалась паузой:

— Что же произошло спустя два года?

— Были обнаружены недоработки проекта, которые, несомненно, выявили бы при длительном лабораторном исследовании в нормальных условиях, однако его не проводилось. Оказалось, что спустя некоторое время после имплантации системы, питательной средой для нанороботов и сопутствующих им веществ и микроорганизмов, становится весь организм человека. У модификантов, прошедших через операцию в числе первых, был выявлен пик взрывной активности нанороботов, которые уже не поддерживали организм в рабочем состоянии, а полностью меняли структуру тканей и органов. Модифицированная ткань получила название псевдоплоть, а команда проекта взялась за разработку средства, приводящего систему в нормальный режим и контролирующего активность нанороботов. Параллельно велись работы над проектом p-mod, модификацией второго поколения, в рамках которого были созданы технологии, позволяющие вживлять в тело человека электронные импланты, матрицы и микропроцессоры.

— Последствия найденный недоработок были полностью купированы? — гордость, вдруг поняла Стана, гордость и восхищение, вот что звучит сейчас в голосе профессора.

Она улыбнулась и позволила себе полностью погрузиться в воспоминания о… прочитанном? Черт разберет, она просто знала все это. Откуда-то знала.

— К сожалению, прием разработанных средств никем не контролировался, ответственность за это полностью лежала на людях, прошедших модификацию первого поколения. Из-за их пренебрежительного отношения, к окончанию войны более половины модификантов имело около сорока-шестидесяти процентов псевдоплоти в организме, то есть находилось на стадии, остановить процесс на которой невозможно. Извлечение имплантов положительного эффекта также не оказало: как я уже упоминала, питательной средой становится вся модифицированная часть организма и дальнейшее воспроизводство нанороботов не требует наличия «завода» в организме и прекращается лишь по достижении максимального процента модификации.

— И этот процент?

— Девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента, — Стана улыбнулась. — Одна сотая процента приходится на резервные хранилища исходного генетического материала, предназначенные для восстановления тела в случае получения обширных повреждений. Фактически же, еще во время войны было доказано, что с помощью специальных приборов можно менять пол и внешний вид модификанта, однако объем изменений не должен превышать объем модифицированной плоти, а общий объем тела после изменений не может быть меньше, чем объем плоти немодифицированной. При этом при восстановлении после обширных повреждений модификант всегда примет тот вид, который был у него на момент вживления импланта и забора генетического материала.

Стана, наконец, выдохнула и допила воду одним глотком.

Профессор смотрела на нее, восхищенно и влюбленно, а потом зааплодировала. Когда к ней присоединилась, похоже, вся аудитория, Стана недоуменно огляделась и покраснела. Это ведь не ее заслуга, это все чип… зачем они?

— Вы меня приятно удивили, Станислава, — профессор Осаки тепло улыбнулась и обняла ее. — Я буду ждать вас на отделении микробиологии, — шепнула она, а потом, уже в полный голос, добавила. — Высший балл. Все могут быть свободны, довольно на сегодня.

Собирая вещи, Стана чувствовала себя выжатой, как лимон. Голова противно ныла, першило в горле, но она была полностью и абсолютно счастлива.

Даже модификанты казались немного симпатичными созданиями. Высший балл ведь, выс-ший балл!

Напевая, Стана вышла из аудитории, чувствуя спиной восхищенные и завистливые взгляды. Где-то рядом шел Джейк, глядя на нее удивленно, но ничего не говоря, пока они не дошли до кафетерия. Друг принес ей кофе, сел напротив и засмеялся.

— Ну, ты даешь! — выдал он между приступами истерического хохота. — Высший балл у Осаки! Ради этого стоило делать вид, что ничего не учила и не хочешь отвечать.

Она и правда ничего не учила, но говорить об этом Джейку…

— Забавно же получилось, — она проказливо улыбнулась, пожимая плечами. — Тебе понравился мой доклад?

Парень кивнул и запрокинул голову, загадочно улыбаясь. Стана невольно залюбовалась им, но заставила себя прийти в себя и сосредоточилась на кофе, противном и горячем.

— Тебе сегодня на работу?

— Черт, точно! — она поперхнулась, и на рубашке осели тяжелые коричневые капли. — Не хочу…

Джейк рассмеялся.

— Да, ты героиня дня. Подменить тебя?

— Если тебе не сложно. Только с ректором надо согласовать…

— Я договорюсь, — он встал и перегнулся через стол, чмокая ее в щеку. — Учись, отдыхай и ни о чем не волнуйся! До встречи.

Стана помахала ему рукой, а потом вернулась к своему кофе, подавляя желание запеть, закричать, станцевать что-то победное и в высшей степени непристойное.

Высший балл у Осаки! Высший балл! Йа-хууу!

========== Акт шестой — Ex aequo et bono (По справедливости) ==========

Наружный блеск рассчитан на мгновенье,

А правда переходит в поколенья.

(Иоганн Вольфганг фон Гёте «Фауст»)

Ей снился сон. Это стало уже настолько привычным, что, увидев перед собой огромное зеркало в вычурной раме, она по-турецки села перед ним и приготовилась ждать. Время текло медленно, минуты казались ей часами. В комнате становилось жарче, она смаргивала капли пота, торопливо, боясь пропустить, как в зеркальных глубинах появится он — но все равно пропустила.

Он шел к ней ленивым прогулочным шагом: руки в карманах форменных брюк, полурасстегнутая рубашка, китель, висящий на одном плече. Невесть откуда взявшийся ветер развевал его волосы. Он щурился, будто смотрел на солнце, и широко улыбался.

Она встала, шагая навстречу.

«Расслабься и получай удовольствие», — сказал ей психолог. Не такими словами, конечно, но суть была именно в этом.

Прохладная гладь стекла, миг сладкой до умопомрачения боли: и она уже была им, а он ей. Он-она улыбнулась и шагнула в бездну, а та радостно потянулась им навстречу.

Миг забвения и тело наполнила странная эйфория, ей казалось, что она качается на волнах. Море в штиль. Серо-стальное море перед бурей с буйно-синими искрами где-то под толщей воды. Образ стоял перед глазами, такой четкий, будто она действительно была там сейчас.

И смотрела на море.

Боли не было — это было так сладко и так непривычно.

Синхронизация? — неуверенно толкнулось на задворках сознания, но она лениво отмела эту мысль.

Слишком много боли.

Она застонала. Мысленно. Снова проходить все круги ада, чтобы услышать свои же сорванные стоны — это было слишком. А может, она просто устала. Они нашли как ее сломать, все же нашли, пусть и спустя…

Сколько?

Она мысленно улыбнулась, засчитывая еще пару очков своим мучителям.

Можно вспомнить все. Что произошло и происходило, сколько прошло времени. И кто она такая. Можно. Но ожидание боли останавливало.

Так ли важно знать все это, когда можно просто плавать в этом безграничном море покоя? Не была ли она форменной идиоткой, неизвестно ради чего страдая все это время?

Нет, ей не хотелось знать — ради чего.

Но она должна.

Синхронизация.

Слух — восемьдесят процентов. Дальнейшая загрузка может привести к непредвиденным ошибкам. Продолжить? Нет.

Зрение — пятьдесят процентов. Ошибка соединения, модуль поврежден, требуется сервисное обслуживание. Недостаточно ресурсов для самостоятельного восстановления работоспособности.

Синтезатор речи — семьдесят процентов. Механические повреждения модуля, недостаточно ресурсов для восстановления работоспособности.

Двигательная активность — шестьдесят три процента. Механические повреждения модуля. Рекомендуется восстановление до порогового значения. За счет имеющихся ресурсов возможно восстановление до восьмидесяти пяти процентов функциональных возможностей. Продолжить?

«Я знаю форму боли», — обреченно подумала она.

Море перед глазами превратилось в привычную серую муть.

Сердце закололо, а легкие свело судорогой.

Продолжить? Да.

Темнота накрыла и укутала сознание. Перед глазами встало лицо Ская: грустная улыбка и пристальный взгляд. Жаркий шепот и жаркие прикосновения, пламя, рождающееся где-то в глубине и океан нежности.

Ей захотелось стереть печаль с его лица: она протянула руку и прикоснулась к его щеке, но он лишь взорвался снопом искр, а в глаза ударил яркий свет.

Кто-то бил ее по лицу и кричал.

Она моргнула, фокусируя взгляд на человеке напротив: надменная улыбка и нехороший прищур. А еще она чувствовала его присутствие рядом, не могла объяснить «как», но чувствовала. Это было почти осязаемо: будто щупальца, тянущиеся от него во все стороны. Она закрыла глаза и увидела их. Их и частую сеть, закрывавшую его тело и сходившуюся в основании шеи, там, где из-под нее проступали острые шипы.

«Щит», — подумал кто-то в ее голове.

Ей захотелось сорвать эту сеть и выдернуть шипы, но очередная пощечина заставила ее вздрогнуть и раскрыть глаза. Он наклонился к ней почти вплотную, и она ощутила прикосновение этих щупалец. Ей захотелось сжечь их, но кто-то внутри ее разума обнял ее, обернул своим телом, успокаивая.

«Рано, милая, — шепнул он, — еще рано».

Она хотела улыбнуться, но мышцы не слушались. Кто-то внутри нее перехватил управление этим телом. Кто-то впускал щупальца в себя, заманивал глубже, пока склонившийся над ними человек не рухнул сверху, а потом оборвал их все. Она завороженно смотрела, как опадают шипы и горит синим пламенем сеть, она встала, сбрасывая с себя этого мучителя, посмевшего распустить руки и щупальца, пока кто-то внутри нее уничтожал остатки его защиты.

Она захотела отвернуться, когда поняла, что этот кто-то вторгается в его сознание, как насильник, но вместо этого перевернула его на спину. И замерла, потому что узнала лицо, теперь лишенное высокомерной гримасы.

«Джейк!» — хотела закричать она, но тело уже не слушалось, и она могла только смотреть.

Смотреть, как кто-то садится на пол перед диваном, на котором лежит ее друг и тихо, монотонно что-то говорит. Она не может разобрать слова, у нее болит голова от навязчивого ритма, она чувствует давление чужого сознания, но главное — это не шепот, а щупальца, те самые, которые теперь тянутся от нее.

Они напоминают провода, они обвивают тело Джейка и сходятся на шее, погружаясь внутрь, прямо в мозг. Миг боли — и тело снова принадлежит ей. Она хочет бежать, но остается стоять на месте.

Обнаружено новое устройство, идет установка соединения.

Счетчик процентов почти дошел до ста, а лог внизу демонстрировал количество ошибок и преодоленных защит. А еще этим устройством, похоже, был Джейк.

«Он пришел сюда мучить меня», — подумал кто-то в ее голове.

«Нет», — ответила она.

«Какая разница», — лениво шепнул такой знакомый голос, а потом пришла темнота.

Она очнулась, закрывая дверь за Джейком. Смеющимся и улыбающимся Джейком, напоследок потрепавшим ее по щеке.

— А ты забавный, — сказал он на прощание, будто ничего и не было.

А может, и правда, не было, ведь на нем снова была сеть, но еще более частая, облегающая, как вторая кожа. Она не знала, что реально в этих снах. Она не хотела знать.

«Я реальна?» — подумала она.

«Кто — я?» — подумал кто-то в ней.

По телу прокатилась первая волна жара, отдающаяся болью в висках и затылке, сметающая все мысли, как цунами, а когда боль отступила, перед глазами воцарилась тьма. Ей стало холодно.

Жесткий диван, теплый плед: она двигалась почти на автопилоте. Пальцы вцепились в подушку, ее трясло. В голове вертелись странные образы и глупые, бессмысленные фразы.

— В ту ночь я лежал на диване, смотрел на звезды и жалел себя, — прошептала она, зажмуриваясь и распахивая глаза, чтобы увидеть все ту же непроглядную тьму.

«А звезды на небе все такие же яркие, — усмехнулся кто-то в ней, утыкаясь лицом в подушку. — Только теперь я их не вижу».

Обрывки мыслей сливались в единый ряд, дышать становилось чуть легче.

«Кто ты? — подумала она, и в темноте перед ее глазами зажглись мириады ярких, серебристых искр-звезд. — Малая медведица, — она засмеялась, отыскивая знакомые созвездия. — Большая медведица, Орион…»

Потом искры начали двигаться, складываясь в чье-то лицо, постепенно приобретающее объем и цвет. На нее смотрели смутно знакомые светло-карие глаза.

Она помнила эти глаза, подернутые дымкой желания, помнила алые от поцелуев губы. Помнила алую кровь, сочащуюся из множества ран.

Стана почувствовала резкую боль и привкус металла, проснулась и закричала: над ней нависал мужчина, уже размахнувшийся, чтобы отвесить ей очередную пощечину. Очередную? Она замолчала и прикоснулась пальцами к разбитым губам. Мокро и липко. Мужчина выругался и сел рядом так, что его лицо попало в полосу света.

— Джейк? — голос был хриплым со сна, и Стана откашлялась. — Что ты здесь делаешь?

— Пришел в гости, а ты… — он помотал головой. — Ты кричала и металась, но я не смог тебя разбудить. Извини, кажется, я слишком сильно ударил. У тебя кровь.

— Я… — слов не находилось. — Спасибо.

Она поднялась с постели и прошла мимо Джейка. Зеркало в ванной послушно отразило излишне бледное лицо с ярко-алым пятном перемазанных свежей кровью, будто помадой, губ. Привидение на вольном выгуле. Стана криво улыбнулась своему отражению и включила воду.

Умывшись, она почувствовала себя лучше: слабость, вечная спутница ее ночных кошмаров, отступила, и сон стал казаться именно тем, чем и был — сном. Все-таки ее ночные видения, и правда, были слишком реальны. «Воплощение ваших страхов», как назвал их психолог, но Стана сомневалась. Он боялась модов, а не крови, секса, зеркал и людей, знакомых и незнакомых. Но врач-мозговед был свято уверен. Только еще он был уверен в том, что она неровно дышит к Алеку и Скаю, и имеет фантазии об однополом сексе — это заставляло немного сомневаться в его квалификации и адекватности.

Алек… Стана отчего-то даже не сомневалась, что и в этом сне она была им. Тут мозгоправ скорее всего был прав, простите за невольный каламбур. Ее сознание действительно подсовывало сюжеты дешевых ужастиков, лишь бы не признавать, что ее влечет к этому странному парню. Но Скай? Незнакомые девушки? Джейк, в конце концов?

Она прижала полотенце к лицу и глухо, беззвучно завыла. Эти сны выматывали ее, лишая всех сил. Хотелось лечь и умереть, ну или хотя бы заплакать. Стана повесила полотенце на место и вышла из ванной.

К Джейку она вернулась нескоро, зато уже с кофе и бутербродами. Грохнула на стол тяжелый поднос, схватила свою чашку и торопливо сделала большой глоток — до того, как он успел что-нибудь спросить. Обожглась, конечно. Зато ее гримасы, махания рукой перед открытым ртом и сдавленное шипение — заставили друга улыбнуться.

— Ничто не меняется, — выдал он позже, когда они уже поели и мелкими глоточками тянули остатки кофе. — Ты все такая же неуклюжая.

Она рассмеялась, вспоминая обстоятельства их знакомства. Он подошел к ней в столовой приюта, где она работала. Как раз, когда она поперхнулась и вся облилась чаем. И спас ее от позора: выдал свою куртку (Стане она была как платье) и отвел на склад за запасной формой. А она даже не спросила тогда, как его зовут.

Потом была встреча в университете: у нее порвалась сумка и она, матерясь и предвкушая нотации, собирала с пола библиотечные книги — Джейк помог и напоил кофе для снятия стресса. Тогда они впервые разговорились, но она еще боялась его. Да и вообще, не хотела ни с кем сближаться, ведь была свято уверена, что в университете, дай Бог, на год.

А потом ее по чьей-то рекомендации отправили в дом Алека, и именно Джейк отпаивал ее чем-то высокоградусным после первого визита туда. Кажется, в тот вечер они даже целовались, но об этом Стана предпочитала не спрашивать и не помнить.

Друг знал, что она боится модов, но не знал — почему. И не спрашивал, видимо, догадывался, что правды не услышит. В принципе, он был прав: Стана не любила вспоминать о причинах и истоках своего страха. Она вообще мечтала об этом забыть. Не получалось.

— А ты все такой же джентльмен, — она рассмеялась, забирая протянутую салфетку и вытерла с руки темную каплю. Потом резко посерьезнела, вспомнив, о чем надо его спросить. Обязательно надо. — Джейк?

— Что? — внимательный взгляд, как всегда, подкупал. Он смотрел так, как будто в мире не было никого, кроме тебя.

— Ты ездил вчера?

Он резко помрачнел и отвернулся. Стана похолодела. Что у них произошло? Два модификанта. Нет, хуже: двое мужчин, один из которых должен заботиться о другом…

— Джейк? — она слышала панику в собственном голосе и становилось еще страшнее.

Что если они подрались? Что если Алеку стало хуже?

— Не понимаю я, как ты там работаешь, — процедил он сквозь зубы и встал, явно собираясь уходить.

— Джейк? — она уже почти плакала.

Ей надо было знать, что случилось. Надо!

Картины из почти забытого сна пронеслись перед глазами, знакомо заныли виски.

— Он же как кукла какая-то. Лежит, сидит, ходит. Все, что прикажешь, — он махнул рукой и накинул куртку на плечи. — Ладно, забей. Противно думать, что такое может случиться с каждым, просто. Приходи на пары сегодня, ладно?

Стана рассеянно кивнула, но пошла следом и закрыла за ним дверь. Мысли путались: Алеку хуже или Алек просто поиграл в тяжело травмированного, не воспринимающего реальность модификанта? И если второе, то зачем?

Она вздохнула, потрясла головой и пошла собираться на учебу. До первой пары, в конце концов, оставался всего лишь час.

***

Джейк, как ни странно, пришел в аудиторию даже позже нее. Сухо извинился перед историком за опоздание, поднялся и уселся рядом, устраиваясь поудобнее.

— Ты что — спать собираешься? — зашипела на него Стана, ловя на себе неодобрительный взгляд лектора.

Друг что-то невнятно пробурчал в ответ и прикрыл глаза, а девушке захотелось провалиться сквозь землю. Она виновато улыбнулась преподавателю, тот махнул рукой и вернулся к теме. Третья мировая… любой школьник мог рассказывать эту тему даже спросонья, и она не была исключением. Все книги, все фильмы — все, созданное в первые годы после победы, было об этой войне, и они росли именно на этом. Мальчишки в приюте играли в войнушку, называя друг друга прозвищами известных им героев. Самых известных, правда, не упоминали. Потому что не хватало самолетов, как казалось Стане.

Ей вспомнилось, как директор отлавливал ребят из кружка моделирования на крыше с моделями дельтапланов. Да, в небо тогда хотелось им всем. Хотелось быть хоть чем-то похожими на Блека, Ская, Алого. Когда в новостях объявили о смерти последнего, их приют погрузился в траур, как и все страны-союзники, по словам директора. Стана тогда плакала, рыдала в подушку едва ли не неделю. Алого она помнила хорошо, он приезжал к ним в приют как-то в годовщину победы. Стоял у стены, шарахаясь от носящихся от солдата к солдату детей. Она подумала тогда, что он боится — и устыдилась собственных мыслей. Потом начали раздавать сладости, и Стана с боем выбила себе две конфетки: одну торопливо сунула за щеку, а с другой пошла к нему. Ей было страшно. Он казался черной тенью на фоне серо-бежевой стены, на белой маске отражался голубыми бликами искусственный свет. Ей было ну очень страшно, но она все равно подошла, дернула за рукав, а когда он повернулся к ней — протянула ему конфету.

Он молча смотрел на нее с минуту, наверное, пугающе, не моргая. А потом рассмеялся и скормил вторую конфету ей. Стана уже не помнила, о чем он ей тогда рассказывал. Помнила только, как он таскал ее на руках, катал на качелях, и как она тащила его бить лицо мальчику, который дергал ее за косички. Тогда случился конфуз: узрев разгневанную Стану за ручку с самим Алым, обидчик со страху описался и разрыдался. Директор долго извинялся, а Алый ржал в голос, обнимая ее, а потом повел гулять, и Стана рассказывала ему про маму и папу, и про отчима, а он курил и гладил ее по голове. Было почти смешно, что она не запомнила его лицо, хотя маску он тогда точно снял, но до сих пор помнила терпкий запах сигаретного дыма.

Алый уехал, а через месяц Стане привезли посылку: платьица, модель истребителя, куча вкусностей и странный, запакованный в пластиковый мешок плюшевый мишка с оторванным ухом. Мишка жил у нее до сих пор, хотя его историю она узнала много позже: рассказал директор приюта год назад, когда она уже выпускалась. О таком в учебниках не писали…

Лектор перешел к перечислению героев войны, а Стана закрыла лицо руками, пытаясь сдержать слезы. «Покончил с собой» — так писали про Алого в газетах. А она до сих пор пыталась не вспоминать, что именно тогда она заболела и не написала ему свое традиционное ежемесячное письмо. Он всегда отвечал ей. Всегда писал, как ждет ее писем. Глупо было думать, что герой войны покончит с собой, не дождавшись письма десятилетней девочки. Глупо и наивно. Но Стана все равно винила себя.

— … Эти имена вписаны в нашу историю, как имена людей, спасших мир от ядерной катастрофы. Людей, сохранивших этот мир таким, каким мы его знаем, — градус пафоса в голосе лектора повышался с каждым словом. — Да?

— А остальные?

Джейк бодрствующий и задающий вопросы — это было неожиданно, сам вопрос — неожиданно вдвойне. Она вздрогнула и резко повернулась к другу. Тот сидел слишком прямо, вцепившись в столешницу пальцами. На его лице была странная смесь решимости и обиды.

— Простите?

Джейк тряхнул головой. В его глазах Стане мерещился отблеск странной, необъяснимой боли. Что с ним такое?

— Остальные имена? — он почти прошептал это, но голос стал крепнуть и набирать силу. — Имена тех, кому не повезло? Кто не дожил до победы? Их имена в историю не вписаны, да? Про миллионы погибших проще забыть и отдавать честь лишь тем, кто оказался чуть более удачливым?

— Джейк, — лектор казался потрясенным, да Стана и сама чувствовала себя так. Ее друг, насколько она знала, никогда не интересовался историей. — Вы, разумеется, правы, но к чему это?

Она вздрогнула, услышав рядом хриплый смех.

— Потому что вы предпочитаете не помнить. Потому что слышать, как вы превозносите одних, почти молитесь им, а прочих вспоминаете лишь, как «множество жертв во славу победы»… — друг вскочил и легко сбежал по ступеням. — Извините.

Лектор недоуменно хлопал глазами на закрывшуюся за спиной Джейка дверь, а Стана уже сорвалась следом за ним.

— Я… — она умоляюще посмотрела на преподавателя, уже сжимая пальцами гладкую ручку. — Можно?

Тот кивнул, и Стана вылетела в коридор, гадая, где теперь искать Джейка и что, черт возьми, только что было?

Ответов на оба вопроса у нее не находилось. Хотя, по первому, наверное, стоило проверить кафетерий и библиотеку, а вот по второму…

Нет, то, что ее друг говорил только что на паре — это звучало правильно даже. Она действительно никогда раньше не задумывалась, кем были погибшие, что сделали для победы. Как их звали. Были строчки в учебниках: про «жертв», как сказал-процитировал Джейк, и про то, что в тех же летных звеньев до конца войны дожила примерно половина личного состава — но это же, и правда, не то.

В студенческом кафе друга не было. Стана взяла себе кофе с собой, улыбнулась охраннику и пошла к библиотеке, располагавшейся в отдельном корпусе. Прогулка до нее через парк раньше всегда ее успокаивала, но не сегодня. Она не могла избавиться от мыслей, помнили ли они бы имена Ская и Алого, например, если бы тем не посчастливилось дожить до победы. Казалось бы, сотни боевых вылетов, столько сражений, выигранных во многом благодаря им, но… Сколько имен таких же героев она не знает, потому что какой-то бой оказался для них последним?

В библиотеке было пустынно, охранник на входе уверил ее, что Джейк не приходил, но Стана все равно зашла. Привычно кивнула библиотекарям, жестом отказалась от помощи и уверенно направилась к дальним стеллажам, где стояли труды по военной истории, хроники и воспоминания тех, кто эту войну прошел. Она набрала с десяток томов, пока стопка не стала совсем неподъемной, и лишь тогда остановилась и потащила все свое богатство к столу.

Обычно Стана писала заметки по прочитанному на планшете, но сегодня все было как-то необычно, и она достала из сумки пачку честно утащенной у Алека — с его разрешения — бумаги и карандаш.

Хроники и научные труды не сильно отличались от учебников, в них были все те же общие фразы: жертвы, множество погибших, герои, оставшиеся безымянными. Стандартное «Родина вас не забудет», в общем. Уже на второй книге Стана придвинула к себе бумагу, взяла карандаш и начала задумчиво водить им по бумаге, скорее просто расслабляясь, чем действительно пытаясь что-то нарисовать. Тем более, что листать монументальный труд известнейшего специалиста по новейшей истории это не мешало. Специалист распространялся о предпосылках войны и ее последствиях, особенно макроэкономических, щедро ссылаясь на работы других ученых. Выглядело это почти как реклама. Стана захихикала и отложила книгу, придвигая к себе мемуары одного из адмиралов ВМФ, которые определенно лучше соответствовали целям ее изысканий.

— Можно? — послышалось откуда-то сбоку.

Девушка рассеянно кивнула, не отрываясь от чтения. Она закончила рисовать и стала записывать имена, которыми щедро сыпал рассказчик-адмирал: капитаны от первого до третьего ранга, чьими самоубийственными и отважными решениями переламывался ход войны. Она никогда не слышала о них до этого, и это было неожиданно.

Кто-то засмеялся, неприлично громко для этого храма знаний, но привычного шиканья возмущенных библиотекарей не раздалось. Стана с сожалением оторвалась от книги и обернулась: рядом с ней стоял Скай, держа в руках давешний монументальный труд, и давился с трудом сдерживаемым смехом.

— Я, кажется, понял, что вас так развеселило, — он перевел взгляд на нее. — Куда только смотрят издатели, прямое нарушение законов о рекламе в печатной продукции же. Да и заимствований для научного труда многовато.

Стана натянуто улыбнулась. В последние недели ей казалось, что этот отдельно взятый профессор ее преследовал. Он слишком часто оказывался рядом, где бы она не находилась, и, при этом, девушке вспоминалось, как она два месяца охотилась за ним ради пересдачи зачета по общей физической подготовке. Тогда — еле нашла поймала, между прочим.

— Да, с отсылками он переборщил.

— Готовитесь к докладу по истории?

Кажется, передать «сгинь» интонацией ей не удалось, Скай продолжал невозмутимо стоять и смотреть на нее. Минутой спустя, так вообще сел рядом, устраиваясь поудобнее, всей позой показывая, что никуда не торопится.

Ну, хотя, да. Она же опять прогуливает.

Стана мысленно досчитала до десяти и улыбнулась шире.

— Да. Мой однокурсник сегодня поднял на паре интересную тему, и я решила покопаться в первоисточниках, — она постучала ручкой по исписанно-изрисованному листу.

— Выписываете имена героев?

— Исключительно погибших героев. Эта сторона военных лет недостаточно широко освещена в учебниках.

Разговаривать с ним вот так, максимально формально, оказалось в разы легче. С машиной по-машинному, да?

Стана с удивлением поймала себя на мысли, что сегодня он ее почти не раздражает. Его улыбка и жесты казались чуть более человеческими и расслабленными, чем обычно, а в глазах все еще искрилось непритворное веселье. Практически: «Отпусти меня чудо-трава». Нет, раздумывать о том, чего мог курнуть профессор в окно между занятиями, все-таки не хотелось.

— Эта сторона войны непопулярна, Станислава, — он откинулся на спинку стула и положил на стол труд непризнанного рекламщика. — В ней есть обреченность, от которой с таким трудом избавлялось общество после победы.

— То есть их имена скрывали намеренно? — да чего она так зациклилась на этих именах-то?

Скай просто кивнул в ответ.

— Но, это же?..

У нее не находилось нужных слов, зато они нашлись у непрошенного собеседника.

— Подло, да, — невесело усмехнулся он. — У меня был друг, которого это возмущало сильнее всего. Он почти ненавидел себя и всех, кто выжил, за то, что мы позволили забыть о погибших.

— Был?

— Он погиб.

Профессор замолчал, а Стана с опозданием вспомнила, кого и СМИ, и исторические хроники называли его лучшим другом. Алый… в глазах опять защипало.

— Он был прав, — голос был хриплым и чуть сорванным. — Это нечестно.

— Честность — не та категория, которой руководствуются, сочиняя официальные документы. Но вы правы, юная леди.

Кажется, он улыбался. Стана сморгнула слезы и посмотрела на него: грустная улыбка и опущенный в пол взгляд. Она, наверное, выглядела так же минутой раньше, когда вспомнила Алого. А кого вспоминал он?

— Простите, это было наивно.

— Вам положено быть наивной, это прерогатива молодости, — он справился с собой и посмотрел на нее, улыбаясь. — Я могу помочь вам с составлением списка? — Скай протянул руку.

Она просто не могла отказать ему. И так наговорила лишнего. Кем бы он ни был: модом, бабником, вредным преподом, дерущим по три шкуры со студентов — он был человеком и не заслуживал того, чтобы ему напоминали о том, что причиняет такую боль.

Человеком? Ее саму удивляло это, но сейчас Стана просто не могла думать о нем, как о машине. Она вздохнула и протянула ему бумагу и карандаш. Скай взял, аккуратно, не касаясь ее пальцев своими, будто чувствуя хоть отступивший, но все еще живущий внутри нее страх. Когда он положил лист на стол и склонился над ним, Стане показалось, что сейчас он засмеется над ее потугами: жалкий десяток имен. За все время войны погибли миллионы.

Но Скай не смеялся. Он даже карандаш в руки не взял. Сидел, вцепившись в стол, как Джейк на паре, и, кажется, даже не дышал. А потом он повернулся к ней, и девушка онемела от ужаса.

Пустые остановившиеся глаза, похожие на озера боли. Закушенная губа.

Дерево столешницы жалобно хрустнуло, профессор отдернул руку и схватил листок, разворачивая его к Стане.

— Это ваша знакомая?

Вот теперь его голос был голосом робота без малейшей эмоциональной окраски. Стана с трудом удержалась от крика, заставила себя отвести взгляд от его лица и посмотреть на то, что он ей показывает.

Портрет. То, что она в задумчивости рисовала.

С бумаги на нее смотрела улыбающаяся девушка из ее снов.

— Нет, она просто…

«Она мне снится» — это звучит на редкость идиотически.

— Юная леди, — в его голосе столько льда, что можно замерзнуть. — Не говорите мне, что где-то видели фотографию. Их никогда не публиковали.

— Я не знаю кто это, — Стана закрыла глаза и стала глубоко и ровно дышать по счету. Только гипервентиляции ей не хватало. — Я просто рисовала.

Профессор пристально уставился ей в глаза. Взгляд давил, в висках противно заныло.

— Ваша защита вас не спасет, юная леди, — процедил он, и девушка похолодела. Он… да что он собирается сделать? И ради чего, чего он хочет-то. — Где вы ее видели?

И только? Стана всхлипнула и разрыдалась от облегчения.

— Во сне, — она попыталась заглянуть ему в глаза, надеясь, молясь, что он все-таки ей поверит. — Она мне снится!

Сквозь слезы она увидела, как он кладет лист на стол и закрывает лицо руками. Ощущение давления и головная боль пропали, паника отступила. Профессор же сидел, сгорбившись, опираясь локтями на стол.

Почему-то захотелось извиниться перед ним, но снова увидеть его мертвое лицо она боялась сильнее. Стана собрала бумаги, кинула недочитанные мемуары в сумку и сбежала до того, как Скай попытался хоть что-то еще сказать.

Впрочем, он был модом. Наверное, он успел бы ее остановить.

Но он не пытался.

========== Акт седьмой — Aures habent, et non audient (Есть у них уши, и не услышат) ==========

Но там, где все горды развратом,

Понятия перемешав,

Там правый будет виноватым,

А виноватый будет прав.

(Иоганн Вольфганг фон Гёте «Фауст»)

Последнюю неделю Стана спала плохо, слишком чутко, то и дело просыпаясь от любого шороха. Красочные кошмары ушли, но им на смену пришли едва ли не еще более странные сны. Действующие лица не поменялись, правда, теперь ее ночи напоминали альбомы с фотографиями: десятки, сотни, тысячи кадров. Смеющийся Алек, Джейк с отсутствующим выражением лица, плачущий Скай, улыбающийся Скай, смеющийся Скай, плачущий Алек, чьи-то поцелуи, объятия. В этих снах не было крови, в них и смысла-то не было, только знакомые и незнакомые ей люди в разные моменты жизни.

Казалось бы, время радоваться, но такой калейдоскоп картинок выматывал едва ли не сильнее, чем прежние ужастики со смыслом. Те хоть было интересно смотреть. Каждый раз, ловя себя на таких мыслях, Стана смеялась. Кто бы сказал ей, что она будет скучать по своим кошмарам — убила бы. Но ведь скучала. И, ложась спать, почти надеялась, что снова окажется перед приснопамятным зеркалом, чтобы увидеть в нем Алека.

Алек… это была вторая причина ее тоски. Она уже вторую неделю отправляла к нему Джейка, даже зарплатой поделилась. Просто не получалось заставить себя снова поехать и переступить порог его дома. Было страшно и как-то безнадежно. То, как она ушла, не выдерживало никакой критики, и следовало бы извиниться. Но то, от чего она ушла, удерживало от поездки лучше любых других причин и запретов.

Любовь — это не то, что она ожидала найти на этой работе. Любовь к моду — это то, что для нее невозможно в принципе. Алек не был человеком, но Алек и не был в этом виноват, равно как и в ее нелепых, внезапно проснувшихся чувствах. И вообще, Алек был ее работой, а не просто случайным знакомым. И она должна быть рядом с ним. По расписанию, а не по велению левой пятки. Пошатнувшееся мироздание — не повод увольняться и терять ставший уже привычным уклад жизни.

Терять все.

Наверное, можно было бы связаться с куратором и попросить сменить ей подопечного, сказать, что она все же не справилась, но Стана боялась. Не того, что ее не услышат или пошлют к черту, совсем нет. Скорее того, что ей просто скажут: «До свидания», — и с мечтой о полном высшем образовании придется распрощаться. Из-за того, что она влюбилась в модификанта. Прекрасно, просто прекрасно.

Девушка фыркнула и набрала сообщение Джейку с просьбой никуда сегодня не срываться. Лучше она съездит сама, заодно и извинится, спросит, как его дела, объяснит, почему ее заменял друг. И поинтересуется, какого черта он перед этим другом разыгрывал слепоглухонемого.

С Джейком после той приснопамятной лекции она виделась всего раз. Он не стал ничего объяснять, а на ее прямой вопрос о том, что там произошло, ответил коротко: «Раздражает». Расспрашивать подробнее Стана не стала, каждый имеет право на свои маленькие заскоки, и если у Джейка таковым был пунктик про недостаточное внимание к жертвам Третьей Мировой, то это мило и безобидно, похвально даже, в какой-то мере. Сама она, при этом, так и не оставила идею доклада про погибших героев, но информация находилась с трудом. Порой у нее возникала подлая мыслишка отловить-таки Ская и расспросить с пристрастием, но страх всякий раз побеждал, и она сдвигала этот вариант на потом. На «когда-нибудь», то самое, которое никогда не случится.

Она вздохнула, отложив незаконченную работу в сторону, к высоченной стопке книг, переложенных закладками до такой степени, что вся конструкция, напоминала неопрятного дикобраза. Венчала это творение воспаленного разума кружка с недопитым чаем. Стана рассмеялась, быстро собралась и вышла. Поездку к подопечному переносить не стоило, бегала от этого она и так уже долго.

Дорога показалась ей в разы короче, чем раньше: может, она наконец привыкла тратить такую прорву времени, а может — способствовали мысли, роящиеся в ее голове. Идти к Алеку было страшно. Она не знала, что говорить. Не знала, как. Черт, да она вообще ничего не знала, но оставлять все подвешенным в неопределенности, как сейчас, больше не было сил.

К тому же, ей просто хотелось его увидеть.

Охранник на КПП радостно улыбнулся, когда она подошла. Стана поздоровалась, перебросилась с ним парой фраз. Сказалась недавно выздоровевшей и поинтересовалось, не было ли каких происшествий.

— Тихо, как на кладбище, — отрапортовал парень и засмеялся собственной удачной шутке.

Она ответила вежливой улыбкой и проскользнула за ворота. Его слова отчего-то отозвались болью где-то в глубине души. Девушке вспомнился рассказ Алека об этом месте: приют для пострадавших, для многих — последний. Чем не кладбище?

Перед дверью дома Стана замерла, собираясь с силами. Карточка осталась у Джейка, и надо было звонить. Звонить, а потом стоять и надеяться, что Алек ей откроет. Вот только последний придерживался своих планов и решиться хоть на что-то ей не дал: дверь распахнулась даже раньше, чем она поднесла руку к клавише звонка.

Алек с непроницаемым лицом с полминуты смотрел на нее, а потом резко втянул вовнутрь — она и пискнуть не успела. Закрыл дверь, развернулся к ней лицом, шало улыбнулся и вдруг стиснул так, что ребра затрещали.

— Привет, — выдохнул он и засмеялся. — Я думал, ты больше не придешь.

Стана стояла, открывая и закрывая рот, как рыба. Слов не находилось. Но радость, которой сейчас искрились его глаза, стоила всех ее моральных страданий по дороге сюда. Это выражение на его лице, оно казалось ей бесценным.

— Прости меня, пожалуйста, — проскулила девушка. — Я… дура, наверное.

Его улыбка стала еще шире.

— Точно дура, — авторитетно заявил он и слегка щелкнул ее по носу, когда она насупилась. — Я не обижался, Стана. Я сам переборщил тогда. Как бы ты не относилась к модам — это не мое дело. И причины меня тоже не касаются.

— Я просто…

Он прижал палец к ее губам, а потом снова обнял.

— Я не буду спрашивать. Захочешь — расскажешь сама.

Стана кивнула и улыбнулась. Хотелось смеяться и плакать одновременно. Напряжение отпустило, но на его место пришла эйфория и легкая головная боль — кажется, она все-таки прилично перенервничала.

— Ты голодный?

Она дождалась его кивка и пошла на кухню. Готовка всегда отвлекала ее и возвращала душевное равновесие. Воспитатели в приюте еще смеялись, что родись она лет сто-двести назад из нее бы вышла идеальная жена. Но, как казалось Стане, ценность домашнего уюта от эпохи к эпохе не падала, а повышалась. И восхищенный взгляд, которым ее наградил Алек, когда она вышла в гостиную с подносом еды, ее предположения только подтверждал.

— Твой сменщик на удивление хреново готовил, — он вгрызся в кусок мяса, а прожевав, задумчиво добавил. — Ну, или на ура портил готовые рационы — как посмотреть…

Смех она сдержать не смогла. Чуть не подавилась и спешно глотнула воды. Алек смотрел на нее и улыбался.

— Он сказал, что ты был как кукла, — Стана прокашлялась и продолжила. — Тебе было хуже?

— Перетренировался, бывает.

Он так быстро ответил и так виновато опустил глаза, что у нее даже усомниться в том, что это правда, не получилось. Мужчины. Едва ожил, а все туда же: выжимать из себя последние соки, лишь бы не показаться слабым.

— Сейчас лучше?

— Как видишь, робота уже не напоминаю, — подопечный тяжело вздохнул. — Но со зрением как-то не очень, — отведя глаза, сознался он.

Порыв вскочить и закудахтать над ним, хлопая крыльями, как курица-наседка, Стана не без труда, но все же подавила.

— Ты же видишь? — уточнила она максимально нейтральным голосом.

— Да, но… это ниже нормы даже обычного человека, без всяких модификаций.

— Алек…

Руки чесались подойти и обнять его, но это было бы уже слишком. Прикоснуться к нему первой, как черта, которую нельзя переходить. Она знала, что сама придумала себе это ограничение, но переступить через него — значило признаться самой же себе слишком во многом.

— Да все хорошо, Стан. Главное, сдать нормативы и выбраться отсюда, — он мечтательно улыбнулся. — Накормлю тебя мороженым и укатаю на каруселях, хочешь?

Она рассмеялась и, переложив пустую тарелку на поднос, пересела к нему. Они говорили о таких глупостях, что Стана смеялась весь вечер, почти непрерывно, пока не начала зевать, а он абсолютно серьезным голосом с абсолютно невменяемой улыбкой рассказывал ей всякий бред. Кажется, ближе к концу фигурировали трахающиеся черепашки и оргазм свиньи, длящийся тридцать минут. Стана честно созналась, что свинье немного завидует, а Алек, подмигнув, выдал, что недостаток длительности следует компенсировать качеством и количеством.

А потом притащил покрасневшей ей подушку и плед, смазано чмокнул в щеку и ушел, пожелав хороших снов. Все еще смущенная она устроилась поудобнее и обняла подушку. Стана отчего-то даже не сомневалась, что ей будет сниться только хорошее.

Ей снился сон: она стояла перед знакомым зеркалом, в глубине которого, словно в коконе, опутанное проводами и ремнями, висело в позе эмбриона женское тело. На отражение бетонного пола мерно капала кровь, и каждый звук удара капли о пол заставлял ее вздрагивать.

Алек стоял рядом с ней и смотрел на девушку в зеркале абсолютно пустыми, ничего не выражающими глазами, только по щекам его бежали кроваво-красные дорожки слез.

Алек взял ее за руку и шагнул в зеркало, она послушно последовала за ним. В ноздри ударил тяжелый металлический запах, а ноги моментально промокли. В туфлях хлюпало при каждом шаге, и осознание того, что это кровь, заставляло ее мелко дрожать. Но все равно идти вперед.

Девушка еще дышала. Из ее груди торчал большой осколок стекла, осколки мельче застряли в щеках, лбу, шее. Вся ее открытая кожа была покрыта сотнями, тысячами порезов, и кровь, сочившаяся из них, сливалась воедино и стекала в низ.

Кап. Кап. Кап.

Капли отсчитывали время, которого здесь не было и быть не могло.

Алек протянул руку и ласково погладил девушку по щеке, а потом начал вытаскивать осколки. Один за другим он тянул их, и они поддавались с влажными, сосущими, хлюпающими звуками. Алек складывал их в лужу крови, она невольно залюбовалась блеском чистого алого цвета на блестящих гранях.

Порезы затягивались на глазах, под кровавыми разводами появлялась чистая, нетронутая кожа без следов шрамов. Девушка открыла глаза и улыбнулась. Алек вытащил последний, самый большой осколок из ее груди и, обняв его, улегся на груду битого стекла в луже крови. Его взгляд остановился, он становился прозрачным, превращаясь в стеклянную статуэтку. Ремни и провода вдруг исчезли, девушка упала вниз, но сгруппировалась и приземлилась, как кошка, на четыре лапы.

Алек исчез с хрустальным перезвоном, а девушка встала и пошла к ней, покачивая бедрами и криво, презрительно улыбаясь.

Ей хотелось кричать, но изо рта не доносилось ни звука.

Девушка подошла к ней вплотную, и она поняла, что смотрит на нее сверху вниз. Девушка запрокинула голову, заглядывая ей в лицо. Девушка подняла руки и толкнула ее в грудь, и она с криком полетела в бездну, все еще глядя в ее светло-карие безумные глаза.

Миг падения, растянувшийся в вечность, и она снова стояла перед зеркалом, из которого на нее смотрело испуганное лицо той самой девушки, но теперь — она знала точно — этой девушкой была она сама. Левую щеку пересекала тонкая полоска шрама, губы кривились в насмешливой улыбке.

Кто-то обнял ее со спины и в зеркале появилось лицо Ская.

— Самая красивая, — хрипло шепнул он ей на ухо.

Она рассмеялась. Он улыбнулся и прикоснулся губами к ее шее.

Внизу живота медленно разгоралось пламя.

Она развернулась в кольце его рук, скользнула ладонями по животу и груди, пока пальцы не наткнулись на что-то острое. Она опустила глаза.

Осколок толстого стекла торчал прямо над сердцем, кровь вытекала толчками. Он закашлялся, и она хлынула изо рта темным густым потоком. Она вся была в ней.

Он пошатнулся и упал на нее, осколок вонзился в шею и ее тело пронзила резкая вспышка боли. Она закричала и полетела в хорошо знакомую бездну.

Она лежала на кровати, Скай был рядом. Он обнимал ее и гладил по голове, зарывался пальцами в волосы и прижимал к себе с какой-то отчаянной нежностью. Она плакала, глухо, навзрыд. Его губы были солеными от ее слез и она целовала их, пытаясь раствориться в чужом теле, а он продолжал гладить ее и прижимать к себе, не как женщину — как ребенка.

— Иногда звезды ближе, чем нам кажется, — шепнул он ей на ухо. — А может, мне просто хочется в это верить.

Она хрипло рассмеялась и уткнулась носом в его плечо.

И проснулась. Сердце бухало где-то в горле, глухо и неровно, пропуская удары, а потом пытаясь нагнать самое себя. Стана вцепилась зубами в подушку и сдавленно застонала. Ну, а что. Хороший сон, не поспорить даже. Девушка нервно засмеялась и нащупала кнопку подсветки на коммуникаторе. Шесть утра…

Она покосилась на дверь, ведущую в коридор. В доме было мертвенно тихо, судя по всему, во сне она не кричала. Алек, наверное, сладко спал, и будить его из-за ее кошмаров, которые и кошмарами с трудом-то можно назвать, не хотелось. Стана встала и, наощупь отыскав тапочки, побрела на кухню.

Завтрак она сообразила быстро. Перекусила сама, оставила пару порций и записку с извинениями Алеку и сбежала. То ли из этого дома, то ли учиться, то ли от самой себя и этого странного, ни на что не похожего сна. Она не знала, как смотреть в глаза профессору Ланскому, после того что она видела. Да, глупые игры разума, фантазии, но такой Скай производил неизгладимое впечатление.

И девушка, да. Проснувшись, Стана узнала в героине сна ту самую девушку, чей портрет она набросала в библиотеке. Редкостный бред, конечно, но если представить себе, что эти сны — чья-то реальность, то такая реакция профессора тогда была даже объяснима…

Стана засмеялась и забралась в автобус, угнездившись в самом темном углу. Выспаться получится навряд ли: вот подремать — вполне может. Отключилась она, думая о Скае и своем сне, а проснулась от вибрации будильника с абсолютно пустой и тяжелой головой. Автобус уже подъезжал к остановке, она с трудом заставила себя подняться и пройти к выходу.

До университета практически ползла, а в аудитории забралась на самый верх и, улегшись на стол, провалилась в тяжелый сон без сновидений. Джейк разбудил ее ближе к концу третьей пары: удивительно, но даже преподаватели не стали трогать бессовестно дрыхнущую на лекциях студентку. Друг был каким-то странным, слегка заторможенным, но, зная его привычку тестировать весь свеженаписанный софт на себе, она оставила это без внимания. Только уточнила, все ли в порядке. Тот уверил, что все отлично, лучше не бывает, и Стана успокоилась окончательно.

Нормально пообщаться у них не получилось: Джейк спешил на профильные факультативы, а ее ждала библиотека и книжная пыль, поиск материалов к докладу никто не отменял. Так что зашли за кофе и разбежались, напоследок договорившись посидеть на днях.

Обитель книжной мудрости встретила Стану так, что захотелось развернуться и убежать. У самого входа стоял Владислав Ланской с дежурной улыбкой и кротким взглядом. На вид профессор был безобиден и безопасен, но в это первое впечатление как-то не очень верилось. Она кивнула в ответ на приветствие и прошмыгнула внутрь. Ловить ее Скай не стал, хотелось верить, что это было хорошим знаком.

Вот только он, похоже, пошел следом, дождался, пока Стана расположится за столом, и уселся рядом с таким видом, будто так и должно быть. Она задохнулась от возмущения, но высказаться вслух мешал страх. Воспоминание о том, чем в прошлый раз закончились такие посиделки, было слишком живым. Она закусила губу и уткнулась в книгу. Буквы расплывались перед глазами, она перечитывала один и тот же абзац раз за разом, но смысл все равно ускользал. Стана поморщилась, помассировала виски кончиками пальцев и с тяжелым вздохом захлопнула чьи-то мемуары.

— Вы что-то хотели, профессор? — обреченно спросила она, не глядя в его сторону.

— Извиниться.

Ответ был неожиданным. Она развернулась к Скаю, но на его лице была обычная непроницаемая маска: равнодушная вежливость. Ничего, похожего на чувства, ни капли хоть сколько-нибудь человеческих эмоций. Робот, просто робот. Безжизненная машина.

— Извиняйтесь, — она опустила глаза.

Голос в последний миг подвел, и слово, которое должно было быть брошено небрежно и гордо, сорвалось то ли всхлипом, то ли жалобным шепотом. Ярко вспомнились безумный, яростный взгляд и треснувшая столешница.

Вмятины от его пальцев до сих пор были здесь, и угораздило же ее сесть за тот же стол!

— Я действительно прошу у вас прощения, Станислава, — он смотрел прямо на нее и виновато улыбался. — То, как я себя повел, было недопустимо. И как для преподавателя, и как для… человека.

Пауза перед последним словом была такой явной, что Стана даже сомневаться перестала: он точно ее читает. Как открытую книгу.

По-хорошему, стоило бы попросить Джейка поставить ей нормальную защиту, не только внутреннюю. Никто бы не удивился даже, не редкость, но Стана боялась. Друг и на глубинную-то ее уговорил только после того приснопамятного случая с застрелившейся девушкой. О ее смерти и трех убитых ею студентах писали в газетах, потом статьи пропали, а тот факт, что взломавший ее так и не был найден — мягко замяли. Оказаться на месте той девушки для Станы было страшнее, чем доверить себя в руки мода, и, когда Джейк в очередной раз предложил ей поставить что-то получше заводского экрана, она, наконец, согласилась. Надо было тогда и внешнюю защиту попросить, но… все мы сильны задним умом.

— Станислава?

— Все в порядке, — она вздохнула, глядя на Ская. — Я не обижена на вас, хотя и не до конца понимаю, чем была вызвана ваша агрессия.

Фраза получилась до жути формальной, но вроде бы вежливой и вообще. В рамках, так сказать. Скай грустно улыбнулся. В его лице снова появлялось что-то живое, человеческое.

— И я снова должен перед вами извиниться. Вы говорили, что девушка, которую вы нарисовали, вам снится? — Стана кивнула, он же криво усмехнулся и продолжил. — Возможно, дело в том, что никто из нас, преподавателей, не задумывается, как наше постоянное присутствие рядом и мониторинг эмоционального состояния студентов влияет на вас.

— Только мониторинг? — перебивать было некрасиво, но ее действительно волновал этот вопрос, еще с того приснопамятного инцидента в кафетерии.

— Да, юная леди, — в его тоне появилось какая-то неуловимая менторская нотка. — Управление студентами — это не то, ради чего был создан университет. Мы учим и контролируем. А когда контроль ослабляют по чьей-нибудь инициативе происходит то, что дает нам годовую норму плохой прессы.

— Как та история со студенткой со взломанным чипом? — Скай кивнул. — Но я не понимаю, при чем тут мои сны…

Профессор тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Я знал ее, давно. Очень давно, Станислава, — он поджал губы, нервно сглотнул. — Полагаю, то, что вам снится, это отчасти моя вина. И моя память.

Вот теперь Стана всерьез задумалась над его словами.

— Невозможно. — резюмировала она минутой спустя. — Передача памяти невозможна!

— Несомненно, Станислава, — он улыбнулся с какой-то чисто профессиональной гордостью в лице. — Но я не говорю о полноценной передаче памяти. Вероятнее всего, вы ловите просто поверхностные образы, которые успешно вписываются в ваши личные фантазии и переживания.

— Неужели вы так часто… — она замолчала, не закончив фразу.

Это было бы бестактно, спрашивать о таком, тем более что по его предположениям ответ ясен и так. Да, вспоминает ее. Да, так часто, что она теоретически могла ухватить этот образ-воспоминание.

Стана помотала головой:

— Но ведь я могла ее просто где-то видеть.

— Она давно умерла, юная леди, — его голос был слишком спокойным, невыразительным. Слишком. — Так что, не думаю, что могли.

Она отвернулась, коротко кивнув. Сказать было нечего, правильные слова не подбирались. Просить его о помощи со списком погибших на войне, чьи имена забыты, теперь казалось редкостным цинизмом и отдавало жестокостью, которая не была ей свойственна. Моральные терзания прервал сам Скай, осторожно вытащив листок из-под ее ладони и забрав ручку. Писал он быстро и уверенно. Учился еще в те времена, когда в школах не были распространены персональные планшеты?

Его список был недлинным, но все же больше того, чем Стана успела составить сама. Десять с небольшим имен и еще два — тщательно зачеркнутые, почти заштрихованные.

— Они погибли позже, — уточнил он в ответ на ее невысказанный вопрос, и она просто кивнула в ответ.

Приняла к сведению.

На долю секунды ей стало интересно, есть ли в этом списке настоящее имя Алого, но спрашивать было страшно. Да, и ни к чему ей это знать. Стана поблагодарила его за помощь, расставила книги по полкам, собрала свои вещи и пошла к выходу. Профессор снова увязался за ней, но прогонять его на этот раз не хотелось. И убегать не хотелось. Нет, ее страх не прошел, он просто спрятался где-то глубоко и не показывался, чтобы не спугнуть чудесное видение в лице улыбающегося Владислава Ланского.

А Скай, и правда, по-настоящему улыбался ей. Шутил, травил какие-то байки, кажется, из времен собственного студенчества. Стана смеялась, зачастую, ничего даже не понимая, но он как-то замечал это и пускался в пространные объяснения. До входа в общежитие они дошли в два раза медленнее, чем она обычно, вот только на этот раз о потерянном времени девушка не жалела. Рядом с таким Скаем было уютно, почти как в том странном сне.

Стана запрокинула голову, глядя в небо. Уже совсем стемнело, а она и не заметила. Было ясно: ни облачка, лишь мириады звезд, рассыпанные по небосклону.

— Светись, светись, далекая звезда, чтоб я в ночи встречал тебя всегда; твой слабый луч, сражаясь с темнотой, несет мечты душе моей больной*, — нараспев продекламировал Скай.

Он стоял рядом, запрокинув голову так же, как и она. Стихотворение было незнакомым, но красивым, Стана улыбнулась. Хотелось читать стихи про звездный свет, но она не знала ни одного, а на ум приходила всего лишь одна фраза.

— Хорошей ночи, профессор, — сказала она, улыбнувшись ему и зашла в подъезд. Слова Ская-из-сна вертелись на языке и не давали покоя. Она не скажет этого, не скажет, не скажет! Скажет. — Иногда звезды ближе, чем нам кажется. А может, мне просто хочется в это верить…

Тяжелая металлическая дверь уже почти закрылась, но сквозь оставшуюся щелочку Стана увидела его лицо. Потрясенное и искаженное болью. Ей стало страшно, но она не могла сдвинуться с места: подсознательно ожидала, что вот сейчас он ворвется сюда и сделает с ней что-то… что-то плохое. Но шли минуты, и ничего не происходило.

Когда Стана осторожно щелкнула кнопкой включения внешней камеры, Скай сидел на крыльце и смотрел на небо. На мгновение ей показалось, что он плачет, но, наверное, это просто были блики холодного света тех самых, близких и далеких, звезд.

Комментарий к Акт седьмой — Aures habent, et non audient (Есть у них уши, и не услышат)

Михаил Юрьевич Лермонтов, «Звезда».

========== Акт восьмой — Alea jacta est (Жребий брошен) ==========

Забудь надежду, всяк сюда входящий…

(Данте Алигьери «Божественная комедия»)

Ей снился сон: она была небом и звездами, миром и человеком. Необъятность вселенной уютно уместилась в ее сознании, и она пела колыбельную всему сущему. Она была и ее не было.

Из хаоса родился этот мир, дитя света — звезды радостно замерцали — и тьмы — черная дыра появилась из ниоткуда и потянула ее-вселенную в себя. Знакомое ощущение падения, четыре удара сердца, и звезды исчезли, а дыхание стало тяжелым и неверным. На границе сознание поселилось предощущение боли: еще не она сама, но ее обещание.

Синхронизация.

Слух — двадцать три процента. Дальнейшая загрузка может привести к ошибке синхронизации. Продолжить? Нет.

Зрение — шесть процентов. Модуль поврежден, требуется сервисное обслуживание. Механические повреждения модуля, недостаточно ресурсов для восстановления работоспособности.

Синтезатор речи — двадцать пять процентов. Механические повреждения модуля, недостаточно ресурсов для восстановления работоспособности.

Двигательная активность — два процента. Механические повреждения модуля. Рекомендуется восстановление до порогового значения. За счет имеющихся ресурсов возможно восстановление до восьми процентов функциональных возможностей. Продолжить?

«Я знаю форму боли», — обреченно подумала она.

Тьма перед глазами замерцала серебристыми искрами.

Тело свело судорогой, сердце лихорадочно стучало в попытках перегнать бесполезную отработанную кровь.

Продолжить?

Да.

В глаза ударил яркий свет, на фоне которого вырисовывался четкий человеческий силуэт и летящие продолговатые предметы.

«Опасность!» — взвыло в голове и тело, проклятое тело, среагировало раньше, чем она успела хоть что-то решить.

Два шага. Ее хватило на два шага, а потом пришла боль.

Ее хватило на одно слово — и боль накрыла снова.

Ее хватило на две секунды — и сознание уплыло обратно во тьму, уступая место куда как более послушному автопилоту.

«Я — реальна?» — подумала она перед тем, как отключиться.

«Кто я?» — подумала она, приходя в себя.

«Кто она?» — думала она, закрывая дверь за неожиданным визитером, лицо которой было скопищем цветных пятен.

Она ожидала тестов, уколов, боли — а та пыталась заботится о ней. Она ждала испытаний голодом и жаждой, но едва ли не первым делом она ее накормила.

Правда, состав этого обеда был пищей скорее не для тела, а для размышлений. Обычная еда, которую она ела вместе с ней, неловко подшучивая и пытаясь поддерживать разговор сама с собой. Еда, из которой организм всеми правдами и неправдами пытался вытянуть что-то полезное. И небезуспешно: показатели росли. Медленно, неверно. Слишком резкое движение — и когда ее личный ангел уходил, она выла от боли и билась на полу в судорогах. Но они росли. Двигаться становилось легче, слух возвращался. Отступала ее вечная спутница — боль.

Память возвращалась неверными обрывками.

В тот день, когда восстановилась мелкая моторика — она стала записывать. Пять процентов зрения — ничто для человека. Но пять процентов от совершенства — это много, чудовищно много, особенно по сравнению с ничем.

«Кто я?» — спрашивала она у себя и записывала ответы.

В день, когда боль окончательно ушла, она впервые напилась. На следующий — выгребла пол аптечки нейтрализуя действие продуктов распада алкоголя. В аптечке нашлись витамины и раствор глюкозы, за что организм, судя по реакции, был ей весьма благодарен. Показатели подскочили пропорционально количеству вколотого и упали пропорционально количеству выпитого. Она даже осталась в небольшом плюсе.

Обрывки воспоминаний сливались в единый ряд, а дышать становилось чуть легче. Стакан протеинового коктейля и сухпаек из стандартного армейского рациона, судя по всему, вернули бы ее в форму за пару часов. Но в доме их не было, а ее личный ангел приносила едва ли не деликатесы, но никогда не это.

«Это приказ? — думала она, послушно следуя за ней в ванную. — Или она не знает кто я?»

— Что ты делаешь, он же слишком тяжелый, — возмутилась ее личный ангел, когда она попыталась отодвинуть шкаф, чтобы достать закатившуюся под него монетку.

И это было ответом на все вопросы.

Она могла бы с натяжкой предположить, что ангел знает, насколько далеко полное восстановление, но анализов не было. Никаких медицинских процедур. Никакой посторонней электроники в доме, кроме маленького устаревшего чипа в ее голове. Чипа, который совершенно определенно не позволял совершать действий, необходимых для адекватной оценки ее состояния.

Она не знает. Это решило все.

К тому моменту, когда пришел ее ангел и произнес имя ее вечного видения — она уже знала, что делать.

«Я знаю форму боли», — сказала она себе парой часов ранее, опрокидывая в себя яд с высоким содержанием алкалоидов.

«Мне нужна она, и я готова платить», — сказала она призраку Ская в глазах своего ангела.

«Я хочу жить», — подумала она, закрывая глаза.

Синтезатор речи — семьдесят пять процентов. Механические повреждения, процесс восстановления запущен.

Мелкая моторика — шестьдесят два процента. Модуль поврежден.

Ручка выводила глупые, бессмысленные строки, неровные буквы скакали по бумаге, в глазах начало двоится.

Когда ее ангел пришла — она почти готова была играть любую роль, но у нее не получалось. Надежда — глупое, глупое чувство.

А ангел была испугана, так испугана, что преподнесла себя на блюде с красивой сервировкой.

Виски пронзили иглы резкой боли.

Ошибка синхро…

— Кто ты? — крик привел ее в себя. Перед глазами скользили красные круги и всплывающие предупреждения.

Ошибка синхронизации. Прервать процесс?

Ок — и никакой боли. Тишина, спокойная размеренная жизнь. Растянутое в вечность умирание.

Одна цитата и одно имя.

Отмена.

«Я знаю форму боли…»

По телу прокатилась первая волна жара, отдающаяся болью в висках и затылке, а когда боль отступила, и ее ангел вытерла слезы и ушла, ей стало холодно.

Стана проснулась от того, что замерзла. Руки и ноги были ледяными: кажется, кто-то всерьез напутал с системой климат-контроля, общей для всего общежития. Она плотнее завернулась в плед, но, все равно, ей было нестерпимо холодно, даже зубы стучали.

Горячий душ помог замерзшему телу, но разумом она еще была в том странном, непонятном сне. Он вызывал ощущение déjà vu, с которым Стана отчего-то не могла справиться. Ей упорно казалось, что это — все это — уже было. И даже с ней, только как-то немного по-другому. Если бы она могла вспомнить свой кошмар в деталях, но, увы, даже улучшенная память подводила. Общие ощущения, боль, механические и заторможенные мысли вспоминались с легкостью, только ничего конкретного, за что можно было бы зацепиться и размотать весь клубок в них не было.

Она обреченно вздохнула, быстро собралась и пошла на пары. Две недели счастья позади: сны без сновидений, лекции и встречи с Алеком. Она уже почти поверила, что все стало хорошо, но кошмары вернулись. Психолог сказал ей, что они ушли, потому что она самой себе призналась в своих чувствах, поняла и приняла свои страхи. Верить в это было приятно, и Стана верила, как ей казалось, небезосновательно.

Безосновательно. Теперь это было уже очевидно. Что бы ни было причиной ее странных снов, оно не собиралось так легко сдаваться.

Ей хотелось написать Алеку, сказать, что она не приедет, но коммуникатора у ее подопечного не было, да и нечестно было бы бросать его вот так, особенно зная, что это может быть последняя их встреча. В таком ключе, по крайней мере. Вроде бы, он наконец-то решился попытаться пройти тестирование и восстановиться и в правах, и на работе. Если повезет, он действительно сможет «накормить ее мороженым и укатать на каруселях». Если не повезет… нет, об этом Стана думать не хотела.

Да, она и об удачном исходе старалась не думать. Что общего может быть у оперативника госбезопасности и студентки-второкурсницы? Все ее чувства, даже если они не безответны, останутся в этом доме вместе с его болезнью. А за его пределами — будет невозможной удачей, если Алек с ней хотя бы поздоровается.

Отчего-то ей было очень легко представлять его в форме. Стане казалось, что ее подопечный, может быть, оперативник, как он и говорит, но далеко не в последнем звании в своем подразделении. Какое-то такое он производил впечатление — безбашенности, свойственной военным, и абсолютной властности, присущей скорее командирам. Глядя на него, ей вспоминались кадры документальной хроники: Скай на летном поле, ветер треплет короткую стрижку, пока он отчитывается перед командованием. Фантазии подставляли Алека на место Ская, живо представлялось, как развеваются его волосы, и он раздраженно хмурится, приглаживая их ладонью.

Авиация вообще была ее фетишем. Как и многих других, выросших после войны и воспитанных на рассказах о героизме летчиков. Наверное, остальные виды вооруженных сил были не менее героичны, но уж точно менее популярны в прессе.

Стана улыбнулась, усаживаясь на свое любимое место в дальнем конце аудитории. Как будто вторя ее размышлениям, на интерактивной доске красовался коллаж из трех фотографий: Алый, Скай и Блэк.

Алый, стоящий вполоборота, пальцы скользят по виртуальной клавиатуре, на заднем фоне махина репликатора из первой серии. Скай в тренажерном зале, мышцы бугрятся, штанга в руках определенно превышает вес его тела. Он без маски, а значит снимок сделан уже после того, как он пришел в университет преподавать. И Блэк — в маске и полном парадном мундире, как и Алый — со стопкой бумаг в руках стоит перед широкоформатным монитором, на который выведены какие-то графики.

Записанная наверху доски тема семинара гласила: «Типы модификации». Черт, точно, она и забыла даже, что эта троица неразлучных друзей могла выступать в качестве живой иллюстрации возможных вариантов модификации. Ну, в ее изначальном виде.

Нейр, вар и аналитик.

Профессор Осаки уже кого-то допрашивала, практически вытягивая ответы на простые, в общем-то, вопросы, а Стана задумчиво рисовала пальцем на планшете и вспоминала все, что читала по теме.

Аналитики — модификация, минимально затрагивающая психику, характеризуется…

— Станислава?

Голос профессора заставил ее подпрыгнуть на стуле. Сосед слева с трудом удержаться от смеха, невесть когда пришедший и подсевший к ней Джейк ухмыльнулся и покачал головой.

— Прошу прощения, я…

— Все в порядке, Станислава, полагаю вы задумались на тему занятия и с удовольствием расскажете нам о типах модификации.

Стана обреченно кивнула и встала. Что ей еще оставалось.

— До начала работ над системами модификации второго поколения, при модификации человека случайным образом выбирался один из трех типов модификации, — она сглотнула. В голову лезла всякая ересь и чепуха, никоим образом не относившаяся к тому, о чем она говорила. — Неоднократно проводимые исследования не выявили никаких математических или химико-биологических закономерностей в присвоении типа модификации. Существуют труды по психологии, освещающие эту тему, однако, доказательная база в них отсутствует, а детально изучить психику человека перед модификацией и соотнести результат с полученным типом в период проведения модификаций первого поколения было весьма затруднительно. Достоверно известно, что внедрение системы im-mod в организм человека провоцировало развитие одного из трех типов модификации, впоследствии получивших названия «нейр», «вар» и «аналитик», — профессор Осаки кивнула, девушка откашлялась. В горле пересохло, хотелось пить, но вожделенная бутылка с водой была далеко внизу. — «Аналитик» — модификация, минимально затрагивающая психику и базовую мораль. Аналитики воспринимают окружающий мир так же, как естественные люди, однако имеют повышенные способности к анализу информации, построению логических цепочек и выводов. Прогнозирование модов-аналитиков считается максимально точным, так как, в отличие от информационных систем, аналитик строит предположения основываясь на человеческой логике. «Вар», сокращение от «варриор». В переводе с английского — воин. Единственная боевая модификация, максимально изменяет тело, изменения психики усреднены.

— Что изменяется?

— Восприятие информации извне. Улучшаются способности к стратегическому планированию, добавляется интуитивное определение слабых точек противника. В остальном психика остается вполне человеческой, соответствующей общепринятой норме, — она замолчала.

Было стыдно в этом сознаваться, но про нейров она не знала почти ничего. В книгах о них писали скупо, не жалея разве что отрицательных характеристик.

— Последний тип модификации, Станислава? — госпожа Осаки уже не спрашивала, требовала.

Стана закрыла глаза, чувствуя зарождающуюся в висках ноющую боль.

— «Нейр», от раннего «нейролингвистическое программирование» — направление в психотерапии и практической психологии, основано на технике моделирования вербального и невербального поведения людей, добившихся успеха в какой-либо области, и наборе связей между формами речи, движением глаз, тела и памятью. После появления модификации термин получил второе значение, им стали называть процесс работы модификанта-программиста, напрямую подключающегося к терминалам. Тип модификации получил название «нейропрограммист», а язык программирования, относящийся одновременно, как к низкоуровневым, так и к высокоуровневым — «нейролингва». Достоверно известно, что использовать нейролингву способны лишь модификанты и лишь при превышении определенного процента модификации. Нейр — тип модификации, максимально затрагивающий психику и сознание. Меняются базовые рефлексы, восприятие мира становится логическим, а не чувственным. Зависимость сохранности эмоциональности от процента модификации у нейров прямо пропорциональная. Тело меняется усредненно. Нейры более приспособлены к боевым действиям, нежели аналитики, но менее, чем вары.

— Верно, — Осаки благосклонно кивнула, и Стана со вздохом облегчения опустилась на свое законное место. — Также полезно знать, что механизмы чипирования людей и расширения человеческих возможностей за счет заменяемых имплантов, а не модификации, были изобретены как раз нейрами.

Кто-то задавал уточняющие вопросы, профессор отвечала. Стана искоса смотрела на Джейка и гадала, не обиделся ли друг на ее отповедь по поводу изменений психи у нейров. Да, нет. Как раз те самые изменения и не дадут ему обидеться. Она же сказала правду, значит, логического противоречия нет. Друг, будто услышав ее мысли — а, скорее, просто уловив волнение, — повернулся к ней и тепло улыбнулся. Она улыбнулась в ответ и придвинулась ближе, устраивая голову у него на плече и чувствуя, как он обнимает ее за талию.

Они просидели так до конца семинара: Стана неоднократно ловила на себе чуть насмешливые взгляды профессора Осаки, но отстраниться не пыталась — только краснела и занавешивала лицо волосами. Когда прозвучало долгожданное:

— Достаточно на сегодня, — она выбежала из аудитории одной из первых, таща друга за собой.

Уже в кафетерии, устроившись напротив нее, Джейк широко улыбнулся и, наконец, заржал.

— Ну, судя по ее взглядам, чести я тебя уже лишил. Теперь обязан если не жениться, то напоить кофе.

Стана засмеялась в ответ и радостно закивала. Кофе — это было бы чудесно. Может быть у нее все-таки получится согреться. Джейк растрепал ей волосы и ушел.

Вернулся он спустя минут пять с обещанным кофе и — неожиданно — Скаем. Профессор Ланской вежливо улыбался и помогал другу нести поднос с пирожными. Стане он кивнул, но сел не рядом, а напротив. Скай предпочел чай, и от его чашки поднимался ароматный дымок. Девушка завистливо вздохнула и глотнула свой кофе, стараясь не принюхиваться к запаху машинного масла.

Вот дома у Алека был настоящий кофе, дивно вкусный и не менее дивно дорогой. Она мысленно начертила табличку «плюсы и минусы модификации» и в графе «плюсы» записала: «Дают вкусный кофе при производственных травмах», — и хихикнула себе под нос. Скай улыбнулся уголком губ, то ли заразившись ее весельем, то ли просто поймав отголосок ее фантазий.

Как ни странно, после тех затянувшихся посиделок в библиотеке она совсем перестала его бояться. Даже встреч теперь иногда искала сама, по вполне благовидной причине, правда, советовалась насчет доклада. Список фамилий изрядно вырос, а каждую из них сопровождала небольшая справка: где и кем служил, чем отличился, при каких обстоятельствах погиб — но, по словам Ская, он все равно был и близко не полным.

— Как продвигается доклад? — он, как всегда, почти читал мысли.

Раньше это ее пугало, сейчас стало привычным. Господи, сказал бы кто год назад, что она, так невыносимо боящаяся и ненавидящая модов, в одного из них влюбится, а двух других станет считать друзьями — не поверила бы ни за что. Но ведь именно так все и вышло…

— Продвигается. Медленно, но верно, — Стана отпила еще кофе и скривилась. Какая же все-таки гадость. — Кстати, профессор, — мысли убежали в сторону и ярко вспомнилось, как он впервые подошел к ней в этом кафетерии. — Помните, вы спрашивали, кто ставил мне защиту?

Скай широко улыбнулся и кивнул на Джейка.

— Он, не так ли?

— Да, а как вы?..

— Одна и та же рука, Станислава. Это заметно, даже для неспециалиста, — он повернулся к Джейку и хлопнул того по плечу. — Мои поздравления, кстати, уровень на высоте. Я не пробился.

Джейк гордо сверкнул глазами и даже плечи распрямил.

— Ну, как вы уже сказали, вы не специалист, — нарочито спокойно протянул он. — Но спасибо, ваша похвала дорогого стоит.

Насмешливую улыбку профессор скрыл чашкой, и Стана поймала себя на том, что сделала ровно то же самое. И улыбнулась так же, и прикрылась. Стало смешно: нашлись заговорщики, блин.

Комм на запястье пискнул, девушка раскрыла пришедшее письмо и обнаружила в нем счет за заказанный с утра коммуникатор. Простенькая модель, но и ее достаточно будет. Первый и единственный подарок подопечному. Стана очень надеялась, что Алек возьмет, а не откажется, сохранив ей хотя бы иллюзию того, что она ему небезразлична.

Она торопливо распрощалась с Джейком и Скаем и поспешила к остановке, где ее ждал курьер из службы доставки. Расплатилась, забрала заказ и, чтобы не передумать, запрыгнула в первый же автобус, идущий в нужном ей направлении. По дороге ее трясло: в фантазиях Алек отказал ей уже не один десяток раз — реальность же оказалась намного проще и приятнее. И обнял, и спросил, как дела.

А над коммуникатором он и вовсе ахал, и восхищенно вздыхал добрые четверть часа. Когда Стана созналась, что с него открыт доступ в сеть — сверкнул глазами и расцеловал. В щеки, к счастью. Ну, или «к сожалению», определиться она не могла.

Оставаться на ночь Стана не стала: сделала ему ужин и сбежала, отговорившись кучей заданий. Награда за внеплановый визит пришла к ней уже дома в виде коротенького сообщения от Алека: «Я, кстати, почти восстановился. Надеюсь скоро выбраться отсюда — жди мороженое и карусели».

«Жду, — ответила ему Стана, чувствуя, как часто и неровно бьется сердце. — И надеюсь. Удачи».

Той ночью она уже не спала, лежала, глядя на звездное небо за окном и вспоминала полузабытые слова молитв, которым когда-то учила ее мама.

========== Акт девятый — Sic transit gloria mundi (Так проходит мирская слава) ==========

Мы истину, похожую на ложь,

Должны хранить сомкнутыми устами.

(Данте Алигьери «Божественная комедия»)

Сквозь тучи, наглухо затянувшие небо, не пробивалось ни лучика света. В аудитории было темно, как ночью, хотя часы упорно показывали все те же десять утра. В панорамные — на всю стену — окна бились снежинки: иные — ломались и падали вниз, иные прилипали, будто им было интересно, что происходит внутри.

Стана украдкой провела пальцем по стеклу, оно было теплым, и дыхания уличного мороза здесь совсем не чувствовалось. Если бы не снег и не серое небо, можно было бы представить, что на улице лето. Ну, или весна — кому как больше нравится. Ей больше нравился второй вариант.

Она любила весну, любила с жаром человека, заставшего конец войны, с жаром ребенка, выросшего после победы. Весна — это не только пригревающее яркое солнце и набухающие на деревьях почки, расходящиеся нежными молодыми листочками. Весна — это смех, это яркие флаги и растяжки на улицах. Это парады и концерты, сотни, тысячи людей в форме и много больше — без. Весна — это улыбки и музыка, вкус сладостей и горького, слишком крепкого чая, потому что именно так его пили на фронте. Весна — это и была та победа, которую она знала.

А еще — и это Стана узнала относительно недавно — для кого-то весна была болью и слезами по тем, кто не дожил до той далекой победной весны.

Она стиснула в руках планшет, прижимая его к груди. Выходить и рассказывать было страшно, но молчать… молчать — еще страшнее. То, что говорил Джейк тогда, это ведь правда. Они и так слишком долго молчали. Но, все равно, страшно. Стана поймала на себе ободряющий взгляд Ская, пришедшего, как они и договаривались, ее послушать и поддержать, вздохнула и встала. К кафедре она спускалась, как на казнь, не поднимая ни взгляда, ни головы. Когда она подключала планшет к проектору, провода выскальзывали из влажных от пота пальцев. Историк похлопал ее по плечу и призвал аудиторию к вниманию. Стана в последний раз глубоко вдохнула, прикрыла глаза и начала говорить — свой доклад она знала наизусть.

— Третья мировая война — величайшая трагедия всего человечества. В ней погибло более восьмисот миллионов человек, из которых порядка двухсот миллионов были военнослужащими. К окончанию войны сложилась ситуация, при которой людей пенсионного возраста было вдвое больше, чем двадцатипятилетних. Жертвами войны и оккупации в нашей стране стало порядка девяти миллионов военнослужащих и около тридцати шести миллионов мирного населения. Помимо всего этого, страны-участники Третьей мировой понесли косвенные людские потери в связи с сокращением рождаемости и повышением смертности из-за ухудшения условий жизни, — Стана откашлялась. — Однако, эта война подарила нам наших героев, тех, чьи имена и по сей день у всех на устах, и тех, чьи имена незаслуженно забыты.

Кто-то вздохнул. Кто-то зашептался. Фоновый шум не отвлекал, но заставлял нервничать еще сильнее.

— Продолжайте, — негромко бросил профессор рядом.

Стана кивнула.

— Образы героев активно используются в средствах массовой информации и литературе, как примеры высокой морали и нравственности. Официальный список был оформлен сразу по окончании войны, однако некоторые источники оспаривают ряд ключевых фактов, а также существенно расширяют и дополняют его, — шепот стал громче и, определенно, более возмущенным, — Первые упоминания о героях войны начали появляться в ее последние годы. В прессе стали публиковаться заметки и статьи о подвигах отдельных военнослужащих с приведением списков полученных ими наград. После этого их биографии, доработанные профессиональными писателями, стали издаваться большими тиражами. Следует отметить, что в художественных жизнеописаниях и автобиографиях, зачастую, упоминаются другие люди, чьи имена не внесены в учебники и официальные списки, но чей подвиг, несмотря на это, нельзя умалять.

Странно, но аудитория затихла. Пока она перечисляла имена, пока она рассказывала, что они сделали, эти люди, — все молчали. Смотрели удивленно, но и только.

— Артем Сахаров, — один из вписанных Скаем. Стана знала, стоит ей произнести имя командира, и все взгляды обратятся на одного вполне конкретного человека. — 6972-я авиационная база в составе четвертого командования ВВС и ПВО. Военнослужащий, летчик, служивший под командованием Владислава Ланского, — да, она угадала. — В связи с повреждениями машины ему требовалось совершить экстренную посадку, однако он предпочел совершить последний полет к базе врага, подорвав себя вместе с противниками.

Следующее имя было ее последней, почти случайной находкой. Откопала в архиве несколько страниц старых отчетов на тонкой, почти папиросной бумаге, а там была краткая сводка по одному из самых известных сражений войны. Скай не видел их. Ну, и ладно, преподаватель по истории ей их подлинность подтвердил. Стана улыбнулась, выдержала небольшую паузу и продолжила, победно глядя на профессора Ланского.

— Александра Калинина, 6972-я авиационная база в составе четвертого командования ВВС и ПВО. В первый же год войны отправилась на фронт добровольцем, была определена в техники. После гибели нескольких летчиков перешла в летное звено под командование Алекса Литвинова. Погибла в бою под Гродно, где с ее помощью было уничтожено порядка шести летных звеньев врага, — лицо Ская не выражало ничего, ей стало почти обидно. — Незаслуженно забытые нами герои этой войны были награждены множеством орденов и медалей, однако, к сожалению, посмертно. И хочется сказать о них проникновенными словами, звучащими в приказах военных лет и высеченными на множестве гранитных обелисков и памятников: «Вечная слава героям, павшим в борьбе за свободу и независимость нашей Родины!» — Стана добавила в голос чуть больше пафоса и закончила, гордо и громко. — Честь и верность!

— Почет и слава, — нестройно отозвались студенты.

Жест преподавателя, знаменующий конец занятия, и Скай, вцепившийся в предплечье, определенно, стали ее спасением. Стана позволила ему увести себя, послушно перебирая ногами и не глядя по сторонам: когда она подняла взгляд от пола, они уже были в чьем-то кабинете.

Тяжелый деревянный стол, вращающееся кожаное кресло за ним, мягкое даже на вид. В углу стоял диван, обитый пушистой тканью с забавным рисунком — кролики и незабудки. Стана невольно хихикнула и перевела взгляд на отпустившего ее профессора, тот улыбнулся и жестом предложил ей сесть.

— Чай, кофе?

— Первое, — голос был охрипшим.

Нет, все-таки длинные речи — это определенно не ее конек. Девушка с благодарной улыбкой приняла протянутую чашку и вдохнула ароматный пар. Пахло цветами и слабой, почти незаметной горечью. Улыбался хозяин кабинета — в этом она была почти уверена — так же: радостно и нежно, но чуть печально.

— Ваш доклад удался, Станислава. Разворошили осиное гнездо… — он горько усмехнулся.

Она сделала маленький глоток, терпкий сладковатый вкус прокатился по языку.

— Они ведь действительно заслуживают того, чтобы их помнили. Ну, или хотя бы задумывались о том, что не все знают.

— Стана…

Профессор покачал головой и надолго замолчал. Они пили чай в абсолютной тишине. Стана была уверена, что все сделала правильно, но сейчас ей отчего-то хотелось извиниться.

— Я сам вас не остановил вовремя, Станислава. К чему теперь обличающие речи, — тоскливая гримаса на лице Ская заставила ее вздрогнуть. — Просто, поймите, юная леди: то, что их забыли — это не случайность. А некоторые имена из вашего списка и вовсе не стоит произносить вслух.

— Например, ваше? — Стана понимала, что дерзит, но остановиться было выше ее сил.

— Например, мое, — кивнул он.

Святая уверенность, что он возмутится в ответ на ее слова была так сильна, что теперь девушка даже не знала, что сказать. «Например, его», да? Но он же герой!

— Но вы — герой, — она повторила это вслух, и стало как-то не по себе. — Ваше имя, оно во всех учебниках, журналах, газетах. Самый популярный мужчина века, разве нет?

Скай невесело рассмеялся.

— Но не человек, не так ли, Станислава?

И она снова не нашлась, что ему ответить. Он был неправ и прав одновременно. С одной стороны, большинству людей наплевать на то, что он мод. Их вообще такие «мелочи» не волнуют. С другой — да, он не был человеком, и это меняло, если не все, то многое. Она не была историком, она даже политикой не интересовалась, но даже она не могла не заметить, как в последние годы старательно заменяли имена модов на имена таких же героев, но обычных людей. «Естественных», как писали в ее детстве.

Сейчас писали просто «людей». А модификантов в открытую называли модификантами.

Она считала это правильным, черт, она до сих пор считала это правильным, точно зная, насколько моды опасны. Но, на самом-то деле, это было подло. Они не люди? Да, но…

В ее голове крутились сотни разных «но», только ни одно из них не было достаточным. Раньше так не делали? Раньше было раньше. Раньше не знали, на что способны сходящие с ума модификанты. Раньше — была война.

— Станислава, — его голос вырвал ее из размышлений. — Оставьте это. Неважно, зачем, почему, как. Просто мы больше не нужны.

— Это подло.

— Нет, — она не верила своим глазам, но на его лице была светлая, хотя и чуть печальная улыбка. — Это просто жизнь, юная леди. Мы были нужны — и нас создали. Мы умирали за вас — и по нам плакали. Мы выиграли эту войну — и нас чествовали. Но было бы глупо предполагать, что это продлиться вечно.

— Но…

Он перебил ее, не давая ей договорить:

— Станислава… Стана, поймите, я не бессмертен, но я буду жить долго, очень долго, если меня не убьют. Я буду молод. Я буду — а тех, за кого я воевал, уже не будет. Вот это — подло, с человеческой точки зрения, — он взял ее за руку. — Вы называли имена в аудитории, а я их вспоминал. И, знаете, Стана, за их жизни я бы без раздумий заплатил миллионами человеческих, — ее передернуло, а он улыбнулся. — Вот именно этого люди и не могут нам простить. Именно это сейчас называют психологическими травмами и отклонениями, характерными для модов первого поколения.

Непонятно из-за чего на глаза навернулись слезы. Она плакала, и ей почему-то казалось, что она плачет не из-за него, а за него. Стана действительно ненавидела модов, боялась модов. Но сейчас, понимая сколько они потеряли, она их жалела. Ущербная женская логика, как любят говорить сексисты.

— Вы умирали за нас, — всхлипывая, пробормотала она фразу из старой послевоенной агитки.

— Мы убивали за вас, Стана, — жестко бросил Скай, и она вздрогнула, чувствуя, как высыхают слезы. — Так честнее. У меня был друг, который почти сошел с ума из-за этого. Он не мог жить, зная, скольких убил, сколькие погибли. Он не мог жить, зная, что их всех нет, а он жив. И живы вы — только вам безразличны тех, кто за вас умирал, а не убивал. Мой друг хотел умереть, но ему не позволяли, потому что он был героем.

В его взгляде был лед и затаенная боль. Стана была почти уверена, что знала, о ком он говорит, но не спросить не смогла.

— Что с ним случилось?

— Он все-таки умер, Стана. А потом, как ни смешно, мы перестали быть героями и стали монстрами.

Профессор отвернулся и почти лег на диван, глядя в потолок. Его лицо было абсолютно пустым и безэмоциональным, только где-то в глубине глаз — она не видела, но точно знала — жила та же звериная тоска, что сейчас прорвалась в голосе.

Стана одним глотком допила чай, встала и ушла, не прощаясь. Слова были лишними, а рыдать по Алому на два голоса — попросту пошло. Он бы не оценил. Перед глазами мелькали его письма: неровный угловатый почерк, его формулировки, обращения, от которых она краснела и смеялась — «моя прекрасная леди», «моя принцесса». Тогда она верила, что вырастет и он женится на ней. Тогда она надеялась, что с ней — именно с ней — ее герой будет счастлив. Герой же посылал ей конфеты и игрушки, а потом покончил с собой.

На миг девушке показалось, что она слышит его смех, хриплый и тихий, чувствует запах дыма его сигарет, но воспоминание мелькнуло и пропало. Осталась только глухая тоска. Она знала, что не имеет права даже думать об этом, но сейчас она понимала Ская. Слишком хорошо понимала.

Терять всегда больно. Терять тех, кого считаешь родными — больно вдвойне.

Стана не знала, кем он был для Ская, но догадывалась, что не только и не столько другом. Черт, кем может стать человек, с которым жизнью рискуешь бок о бок изо дня в день на протяжении восьми лет? Братом? Отцом? Отражением?

Она очнулась от размышлений, уже стоя на знакомом КПП. Забавно, автопилот привел ее не домой, а к Алеку. Или именно это место она уже и считала домом?

Стана привычно улыбнулась охраннику и пошла вперед. Она даже не жалела, что, пусть и неосознанно, приехала сюда. Хотелось с кем-нибудь поговорить. Долго, бездумно и болезненно, выдавливая из себя слова и признания, хотелось поделиться тем, что рассказал ей профессор. С Джейком бы не рискнула.

Подопечный встретил ее объятиями и широкой улыбкой. Правда, уловив ее настроение, нахмурился и посерьезнел. За ужином Стана чувствовала себя, как на допросе, только отвечала она охотно, сама захлебываясь словами. Пока она мыла посуду, Алек читал ее доклад, вслух и с выражением, слегка дурачась, но ровно настолько, чтобы не разозлить, а чуть поднять настроение. Только на именах и биографиях он запнулся и посерьезнел. Даже дочитывать не стал, хотя, может быть, дело было и в том, что она пришла к нему и села рядом.

Алек отложил планшет и притянул ее к себе. Стана блаженно улыбнулась, прижимаясь спиной к его груди.

— Тебя только доклад так расстроил? — прежде чем она успела возмутиться, он поправился. — И несправедливость в отношении героев, разумеется!

— Нет, — она вздохнула. — Скорее рассказ Ская.

— Эксплуатация чистых образов маленьких модификантов?

Легкий налет ехидства в его голосе не раздражал. Стана улыбнулась и признала:

— Звучит глупо, да. Но, знаешь, вроде как они были нужны, нужны, а потом: «Ребята, всем спасибо, все свободны, вы недостаточно люди». Это фашизм, Аль…

— Это жизнь, Стан, — отозвался он ей в тон. — Но, не могу не согласиться. И не спросить не могу, — он помедлил, тяжело вздохнул. — Извини заранее, но… ты же не любишь модов?

Не совсем та тема, о которой хотелось говорить, о которой она готова была говорить, но — это она начала. Сама. Убегать, прятаться и отнекиваться после этого… глупо и недостойно, наверное.

— Не люблю. Это личное, — он молчал. Он ничего не спрашивал, ничего не говорил, казалось, даже не дышал, и Стана решилась. — Мой отец погиб в последний год войны, Алек. Я его совсем не помню, мне и года тогда не было. А потом все закончилось, и мама… ну, она встретила его сослуживца, кажется, даже друга.

— Любовь, свадьба и много маленьких Стан? — его улыбка была явственно слышна, она тоже улыбнулась, представив себе эту идиллическую картинку.

— Первое и второе — да, с третьим не сложилось. Они три года были вместе, он играл со мной, гулял. Учил читать, — голос сорвался, и она замолчала, пытаясь отдышаться и глотая непрошенные слезы. — Он нас любил, Аль, но через три года, как-то ночью мама встала… не знаю, воды попить, наверное. А во дворе сработала сигнализация. Психолог мне говорил, что ему показалось, что снова война, но я не понимаю, не могу понять…

По щекам катились крупные слезы. Стана запрокинула голову, надеясь, что они остановятся, но становилось лишь больнее, и тело сотрясали рыдания. Алек стиснул ее с силой, почти до боли.

— Что он сделал? — тихо спросил он.

— Убил ее, — проскулила Стана и развернулась в его руках, пряча лицо и рыдая, рыдая, рыдая, уже не сдерживаясь.

Алек ее держал, просто держал, ничего не говоря и ни о чем больше не спрашивая. Засыпая, она подняла голову, пытаясь увидеть его лицо, и, сквозь пелену слез ей показалось, что он тоже плачет и что-то говорит, без звука, одними губами.

Но через мгновение она уже спала.

Ей снился сон: она смотрела в пронзительно голубое небо, покрытое редкими перышками облаков: безумное, странное, чистое. И солнце светило как-то ярче, чем обычно, и весь мир был феерией красок: слишком зеленая листва, слишком яркие стены, слишком чистый воздух.

Она посмотрела под ноги: отдраенный до блеска асфальт. Она посмотрела вперед: свисающие с балконов и фонарных столбов полотнища флагов, цветы, растяжки.

Это был праздник — она знала — тот праздник, который ждали больше, чем дни рождения и праздновали шикарнее, чем новый год. «Праздник» с большой буквы. День Победы, но теперь флаги казались ей слишком цветастыми, а сам праздник — слишком фееричным, для своего повода.

Все было слишком. Всегда.

Она чувствовала себя бесконечно усталой, но все же криво усмехнулась и пошла вперед к скопищу людей в ровно такой же, как и у нее самой, форме. Безумно красивой, но слишком — все слишком — неудобной: маска давила на виски и переносицу, кожу на щеке неприятно щипало от выступившего пота, а воротничок парадного мундира натирал шею.

Она остановилась, сдвинула маску, прикурила. Последняя попытка выторговать еще пару минут на свою слабость. Потом будет все по сценарию и много-много лжи и фальши. Зачем? Она не знала, просто глотала горький дым и боль.

Что же вы делаете, люди? Мы же умирали за вас, убивали за вас.

За что — так?

Она яростно затушила окурок о каменный бортик урны, прошипела под нос пару ругательств, поправила маску и пошла дальше. Хотелось напиться, горланить песни, обнимать немногих, оставшихся в живых друзей. На мгновение небо перед глазами стало серым от пепла, и ее передернуло. Это хотелось забыть, все забыть. Себя. Свое прошлое.

Она устало прикрыла глаза, заставляя себя собраться. На плечо легла тяжелая рука, она даже не вздрогнула — только привычно улыбнулась и обернулась. Белая маска, темные, вечно растрепанные пряди, небесно-голубые глаза. Скай потянул ее за собой к воротам, туда, где были люди, сотни людей.

Она прикрыла глаза и расправила плечи. Чеканить шаг получалось само собой, равнения, грохот то ли пульса, то ли барабанов в ушах, заволакивающая мир алая дымка. Она стояла навытяжку под палящим солнцем и глотала слезы обиды. Она кричала вместе со всеми, шла, останавливалась, снова кричала и снова шла.

А потом все закончилось — и она торопливо побежала в ближайший переулок, просто чтобы Скай не успел найти и догнать, потому что говорить с ним, смотреть на него… Это было выше ее сил. Так больно, так невозможно больно.

Кто-то прикоснулся к ее предплечью, глаза в прорезях маски показались смутно знакомыми, но мир уже заволокла темнота, всполохи пламени, запах пепла. Они расступались медленно, не желая выпускать свою жертву, но исчезли, растворились в белом, как молоко, густом тумане, и она оказалась в каком-то баре.

Исцарапанный столик темного дерева, вкус спирта на языке, горько-сладкий дым. Она плакала и цеплялась за чужую руку, кто-то обнимал ее, гладил по голове, но лицо — его лицо — расплывалось и ускользало. Она четко видела большие ладони, широкие плечи, обтянутые форменной рубашкой. Она прижалась лбом к его груди, вдыхая полузабытый запах близости с другим человеком и с трудом отпуская свою безумную боль. Она рыдала, хрипло и отчаянно, сминая накрахмаленную ткань, а он обнимал и гладил, будто впитывая ее страдания, ее безумие, ее боль.

Все делилось надвое — и ей становилось легче. Она смеялась и плакала, они пили и обнимались. Курили, вдыхая морозный ночной воздух, и снова пили, а в его глазах появлялись и исчезали блики, тени, алые, как ее безумие.

Туман на его лице на миг расступился, и она закричала, глядя в глаза своего отчима. Больные глаза, в которых плескались озера чужой боли, чужой ненависти, чужого отчаяния. Она провалилась в эти глаза и плыла в потоке крови, подчиняясь ему, пока ее не вынесло в кольцо чужих рук, и кто-то держал ее, почти ломая ребра в жестком захвате, пока легкие ходили ходуном, а сквозь стиснутые зубы прорывался глухой рык. Она-зверь хотела крови тех, кто сделал ей больно.

А потом позади разверзлась знакомая бездна.

Она падала в нее, летела и смеялась, думая, что, может быть их не зря считали выродками, недостойными жить среди людей.

Может быть, они это заслужили.

А может быть, их заслужили люди.

========== Акт десятый — Conclamatum est (Всё кончено) ==========

Я утром просыпаюсь с содроганием

И чуть не плачу, зная наперёд,

Что день пройдёт, глухой к моим желаньям,

И в исполненье их не приведёт.

(Иоганн Вольфганг фон Гёте «Фауст»)

За окном стаивали сугробы, несмело запевали птицы, мешался с дождем снег. Весна подбиралась незаметно, уже чувствовалось ее дыхание в запахе ветра, в едва, но все же пригревающих лучах солнца, в проталинах и несмело набухающих почках. Зима еще властвовала над миром, но потихоньку сдавала позиции. Все менялось, а Стана смотрела в окно и не знала плакать ей или радоваться.

Ей ничего не снилось. С того самого приснопамятного дня, когда она проснулась в объятьях Алека от собственного крика, когда она отбивалась спросонья, продолжая кричать и плакать. Тогда помогли лишь две дозы успокоительного, но, все равно, следующие несколько дней она боялась спать. Спасали энергетики: до еды, после еды, вместо еды — правда, через три дня они перестали действовать, и она отрубилась. Вопреки всем опасениям, кошмары не вернулись, только тяжелый, тревожный сон без сновидений, из которого ее вырвал взволнованный библиотекарь. Стана так и не поняла, боялся ли он за книгу, на которой она заснула, или за нее.

Следующие недели главными кошмарами были каждый вечер и каждая ночь. Она боялась засыпать, боялась сильнее даже, чем в самих снах, которых, кстати, так и не случалось. Стана просыпалась посвежевшей и отдохнувшей, училась, читала, делала все-все-все, а потом лежала, смотрела в темное беззвездное небо и дрожала от страха. Она старалась не закрывать глаза, но усталость брала свое и, уже под утро, она неизменно отключалась, чтобы проснуться по будильнику и долго смотреть в потолок, не веря своему счастью.

Отпускало постепенно: день за днем дышать становилось легче, дрожь слабела, отступала паника. День за днем — пока, однажды, она просто, не задумываясь, не закрыла глаза и не провалилась в сон. Слишком сильно устала, для того чтобы переживать — убеждала она себя. Но, как бы то ни было, страх ушел и не возвращался, но сны так и не вернулись, будто она оставила их в доме Алека, забыла, торопясь сбежать от них же и от самой себя. Следовало бы радоваться, а Стана отчего-то скучала по своим кошмарам: по ярким краскам и чувствам, по своим-чужим мыслям. Ей хотелось понять. Ей хотелось еще раз увидеть его — свой последний сон — хотя бы для того, чтобы перестать чувствовать себя таким… человеком.

И от этих мыслей, этих чувств Стане становилось по-настоящему страшно.

Но снов так и не было. К счастью. К сожалению.

Она отсиживала лекции, что-то записывала, что-то отвечала. Порой на нее накатывало: воспоминания о невесть когда прочитанных книгах. Она не помнила ни текстов, ни названий, но других объяснений этим озарениям не было. Случались они очень даже кстати, и многие профессора перестали ее спрашивать — к ней обращались, только когда не было альтернативы. А она, казалось, могла ответить на любой вопрос, вплоть до основ нейролингвистического программирования. Последнее даже было доказано практически, несмотря на искреннее изумление преподавателя. Кодить, благо, не заставил, но Стана ловила себя на мысли, что получилось бы, наверное.

Это делало ее почти счастливой. Это — и отсутствие снов.

Огорчало лишь то, что после того далекого, уже полузабытого, дня ее избегали и Скай, и Джейк. На самом деле, она так и не смогла решить для себя, что делать по этому поводу: рыдать или радоваться?

Пейзаж за окном был сер и уныл: несмотря на неотвратимо надвигающуюся весну, тающий снег навевал на нее печаль, а сквозь щели в раме тянуло сыростью. Стана прижалась лбом к стеклу, нервно сминая в пальцах лист настоящей бумаги, украшенный гербом университета. Ей предлагали перейти на факультет государственного управления, сильно специфический и абсолютно закрытый. Единственный профиль обучения, который нельзя выбрать, на него можно лишь получить приглашение. И ей это приглашение пришло. Позавчера.

Согласиться только не получалось, что-то останавливало. Страх? Наверное.

Нет, она не боялась не потянуть программу, не боялась вылететь. Скорее, она боялась самой себя и этих своих непонятных озарений. Лучше бы они кончились, лучше бы их не было никогда, как и этой проклятой бумаги.

Не хотелось ничего отвечать, но сколько еще получится игнорировать косвенные и прямые вопросы секретариата, теряющего терпение на глазах? Еще вчера ей благодушно сказали: «Подумайте». Сегодня — возмущенно: «Вы все еще не решили?»

А она не могла решить, и даже посоветоваться, как назло, было не с кем.

Вздохнув и подавив в себе желание побиться лбом о что-то твердое, Стана спрыгнула с подоконника и пошла в библиотеку. В компании книг ей всегда думалось проще и лучше.

Очередная презентация факультета госуправления уже подходила к концу, когда Стана почувствовала легкое, почти невесомое прикосновение к плечу. Она обернулась: рядом ней стоял профессор Ланской и знакомо улыбался, глядя на нее.

— Мечтаете попасть? — он кивнул на планшет, и Стана, смутившись, неопределенно пожала плечами.

— Приглашают, но я… даже не знаю.

Скай присвистнул, усаживаясь рядом. На мгновение в его глазах мелькнула какая-то чертовщинка, и он показался девушке ожившим героем ее снов.

— Это честь, Станислава. К этим ребятам отбор строжайший. Но и вы, говорят, блистаете.

— Просто много читаю…

— И это с лучшей стороны характеризует вас, как студентку нашего университета, — вклинился в их беседу третий голос, отчего-то показавшийся ей смутно знакомым.

Он ударил по нервам, Стана вздрогнула, запоздало понадеявшись, что Скай и их неизвестный собеседник спишут это на испуг от неожиданности. Она медленно развернулась, глядя в пол. Блестящие лакированные туфли, серые брюки с идеально заглаженной стрелкой — взгляд заскользил выше — пояс, белая накрахмаленная рубашка, пиджак в тон к брюкам, сине-серый галстук и лицо. Смутно знакомое лицо, вызвавшее у нее безотчетное отвращение.

Он — красив, объективно, отметила она секундой спустя. Правильные черты, глубокие синие глаза, длинные, почти девичьи, густые ресницы, располагающая улыбка. Он был действительно красив, но Стане отчего-то хотелось стереть эту улыбку и увидеть его кровь — аж руки в кулаки сжались.

Она улыбнулась. Узнавание пришло запоздало, лишь когда она краем глаза заметила лежащую на ее же столе брошюру.

— Добрый день, господин ректор, — негромко сказала она и склонила голову.

Тот улыбнулся ей в ответ и взмахнул рукой, призывая расслабиться.

— Я лично подписывал ваше приглашение, Станислава.

Он присел к ним, на самый край свободного стула, то ли собираясь уйти, как только договорит, то ли боясь помять свой идеально отутюженный костюм.

— Я недостойна такой чести, — пробормотала она, силясь не отшатнуться как можно дальше.

Виски ныли, сердце застряло комком в горле и часто пульсировало.

Стереть эту проклятую улыбку, сделать эту кипельно-белую рубашку красной от крови, разбить гордый профиль. Эта линия губ должна стать кривой, рваной и опухшей. Эти ресницы должны слипнуться от крови. Этот голос должен охрипнуть и сорваться…

«Он должен узнать, что значит боль», — мелькнуло в ее голове, и Стана похолодела. Этот бред был слишком похож на ее сны, кошмары, которых не было. Этот бред порождал страх, но она не могла, просто не могла смотреть на ректора и не представлять, как он будет умолять ее о пощаде. Ее?

— Я… — Стана запнулась, вскочила с места, отвесила глубокий поклон и замерла, не разгибаясь. Не смотреть на него, не видеть его лица. — Боюсь, я вынуждена отказаться. И, прошу прощения, мне пора на работу. Всего доброго, господин ректор, — разогнуться, развернуться, склонить голову, крепко зажмурившись. — Всего доброго, профессор Ланской.

Она сбежала, не оборачиваясь, не глядя даже по сторонам. Она летела к остановке, надеясь на то, что автобус будет уже там или, хотя бы, придет сразу — и ей повезло.

«Алек, спаси меня», — думала она по дороге, закрывая лицо руками и раскачиваясь на сидении из стороны в сторону, как безумная в припадке.

«Спаси меня, Скай», — вторя ее мыслям, шептал кто-то в ее голове.

Через КПП она пронеслась, почти не останавливаясь. Даже с охранником не поздоровалась — ткнула идентификационной картой в считыватель и побежала дальше. К Алеку. Домой.

Ввалилась в прихожую и, не разуваясь, поднялась в спальню, откуда доносилась негромкая музыка. Кажется, ее здесь не ждали: он с закрытыми глазами лежал на кровати в обнимку с гитарой и что-то играл, напевая себе под нос. Мелодия была незнакомой. Голос — хриплым, не попадающим в ноты и безобразно пьяным. Когда она ввалилась в комнату, Алек приоткрыл один глаз, криво улыбнулся, но больше никак не отреагировал. Продолжал сосредоточенно перебирать струны, не дожимая аккорды.

Гитара жалобно стонала. Стана кинулась к нему, ничком падая рядом и говоря, говоря, говоря. Она рассказывала все и вся: всю свою жизнь, все что случилось за эти недели, все, что произошло сегодня.

— Мама… приглашение… сны… ректор…

Ей самой ее неожиданная исповедь казалась бессвязным набором слов, но Алек не останавливал ее, слушал молча. Продолжал играть.

Когда он закончила, он отложил гитару и развернулся к ней. Тонкие пальцы скользнули по волосам, запутались в них и разобрали пряди. Он смотрел пристально и печально, слишком серьезно для человека в той степени опьянения, которую выдавал его голос.

Он улыбнулся и обнял ее, крепко прижимая к себе, а потом резко оттолкнул. Он поднялся единым, слитным движением, незаметным человеческому глазу, подхватил ее на руки и отнес вниз.

— Я завалил тестирование, Стана, — бросил он, открывая дверь. — Не приходи больше.

Она даже не поняла, как оказалась на улице. Просто тепло коридора вдруг сменилось пронизывающим ветром и снежной крошкой, больно жалящей открытые, влажные от слез щеки.

Кажется, она что-то кричала. Кажется, она проклинала его.

Кажется, она плакала и умоляла ее впустить.

Это было безумие, и когда оно закончилось, Стана поехала домой, чувствуя пустоту глубоко в душе, в местах, о существовании которых она даже не подозревала раньше.

«Я все равно вытащу тебя оттуда», — написала она Алеку глубокой ночью, выплакав все слезы.

И заснула, в кои-то веки, вообще не вспомнив про свои кошмары. Не радуясь и не жалея.

Стане было все равно.

========== Акт одиннадцатый — Cogita et visa (Замыслы и намерения) ==========

Нужда сильнее, чем закон.

(Иоганн Вольфганг фон Гёте «Фауст»)

Ей снился сон: она стояла перед дверью, обхватив себя руками и мелко дрожа. Голова раскалывалась на части, мир перед глазами мерцал то красным, то серым. Ей было страшно и больно, но вдвойне страшно было протянуть руку и открыть эту дверь.

Она выдохнула и схватилась за ручку. Руку свело судорогой — она отшатнулась и хрипло вскрикнула чужим мужским голосом. Это было не ее тело, это была не ее ладонь со скрюченными пальцами, хватающаяся за воздух.

Эта боль и этот страх тоже были чужими.

Она решительно взялась за ручку и распахнула дверь. Комната за ней была пуста: эдакий гибрид кухни и гостиной, условно разделенный на две части высокой барной стойкой, заставленной моделями самолетов. Жилище маньяка. Пахло кофе и чем-то спиртным, то ли почти выветрившимся, то ли запах натянуло из другой комнаты, дверь в которую была приоткрыта. Через щель просочился лучик света — четкая полоса на черном ковре. Спальня?

Оттуда донесся мелодичный смех, потом гулкий звук падения и вскрик, плавно перешедший во вздохи и сладострастные стоны. Ее передернуло, страх усилился. Хотелось развернуться и уйти. Заткнуть уши и усесться на пол, раскачиваясь из стороны в сторону. Я в это не верю, а значит — этого нет, нет, нет…

Она сдавленно застонала и пошла вперед. Маленькими неуверенными шагами на свет. Один шаг — мир окрашен алым, другой — серые тени мечутся по углам, третий — тени стекают со стен, багровые и блестящие, словно свежая кровь. Она закричала, в спальне кто-то выругался. Каждый шорох отдавался пульсацией в висках, звук шагов заставил ее рухнуть, как подкошенную, и, поскуливая от боли, сжаться в комок.

Щелчок выключателя — яркий искусственный свет резанул по глазам. Она ткнулась в ковер лицом, чувствуя, как жесткий ворс царапает кожу. Кто-то удивленно вскрикнул, звук шагов смазался на миг — два удара сердца — и на ее плечо легла большая ладонь.

Кто-то обнял ее, развернул, прижимая к себе, пряча от света. Кто-то успокаивающе шептал нечто невразумительное, гладил по голове и спине, и мышцы наконец расслабились, а боль и страх отступили. В мир вокруг вернулись краски — и она неуверенно подняла глаза.

На нее смотрел Скай, встревоженно и нежно. Он что-то спрашивал — она помотала головой и встала. Тело слушалось беспрекословно, казалось, то, что было миг назад — было давно и не с ней.

Шорох сзади застал ее врасплох, она обернулась на звук: в дверях спальни стояла обнаженная рыжая девушка. Дивно красивая, хрупкая и эфемерная, она смотрела на нее недоуменно.

— Что ты здесь делаешь? — спросила эта девушка.

— Прости, Скай, — хрипло шепнула она, разворачиваясь к нему. — Все хорошо, все уже хорошо.

Она кивнула им обоим и, развернувшись на каблуках, побежала прочь. В ушах свистел ветер, в висках занималась знакомая ноющая, пульсирующая боль.

«Спаси меня, Скай», — подумала она, чувствуя на губах солоноватый привкус не то слез, не то крови.

Она споткнулась и полетела вниз на груду битого стекла, чувствуя, как расходится кожа под острыми гранями, как осколки впиваются глубже и глубже. Она попыталась закричать, но дыхание перехватило, а под ней разверзлась знакомая бездна.

Она падала глубже и глубже, чувствуя себя Алисой из сказки, пока кто-то не обхватил ее за талию и не дернул наверх, останавливая это бесконечное падение. Она развернулась: Алек смотрел на нее и шало улыбался. Он сдул с лица длинные пряди, рассмеялся и отпустил ее. Просто остался стоять напротив и смотреть, как она судорожно ощупывает лицо, сухое и чистое, будто не было ни падения, ни пропарывавших кожу острых граней.

— Алек, — шепнула она.

Он улыбнулся и пошел прочь, поманив ее за собой. Она послушно последовала за ним.

Они шли и шли, по серому, влажному будто от дождя асфальту. Мир вокруг был черным, а, может, его и не было. Была пустота и дорога у них под ногами. И из этой пустоты впереди вдруг выросло зеркало — просто гладкая поверхность без рамы. В зеркале не было ее. Только Алек.

А он вдруг с силой впечатал в него кулак, и по стеклу во все стороны поползла сеточка трещин.

Зеркало стало осыпаться им под ноги, медленно, словно воздух был плотным, а она стояла и смотрела в его осколки, каждый из которых отражал что-то свое: улыбающийся Алек, плачущий Алек, Скай в обнимку с ним, темноволосая девушка, кажущаяся ей смутно знакомой — хоровод лиц и рук. Последний осколок упал ей в ладони, и она, мгновение поколебавшись поднесла его к лицу. В нем отразилось лицо Алека, бледное и испуганное. Зеркальный Алек шевелил губами, что-то твердя — Алек, стоящий рядом с ней улыбнулся, провел пальцем по острой грани осколка в ее руках, и тот вдруг взорвался фонтаном крови.

Она облизнула губы, чувствуя вкус соли и металла. Она посмотрела на свои руки, по локоть залитые кровью.

Она закричала.

Алек засмеялся.

Кровь капала на серый асфальт, окрашивая его в густо-черный. Кровь собиралась в лужицы, которые стекались в одну. Кровь текла и текла, пока лужа не превратилась в большое мутное зеркало, искажающее отражающийся в нем мир. Из темно-алой глади всплыло лицо. Длинные ресницы дрогнули, веки поднялись, и на нее взглянули красивые светло-карие глаза.

Живые.

Губы шевельнулись, складываясь в улыбку.

Что-то коснулось ее щиколотки, она с трудом удержалась на месте и посмотрела вниз. Тонкая женская ручка с изящными пальцами и аккуратным маникюром вцепилась ей в ногу, пытаясь, неловко перебирая пальцами, уцепиться выше.

Она улыбнулась в ответ и наклонилась, хватаясь за эту руку и вытягивая девушку из лужи.

— Спасибо, — хрипловато шепнула та, обнимая ее за шею. — Пора просыпаться.

Удивиться она уже не успела.

Проснувшись, Стана еще долго лежала, глядя в потолок. Сон не оставил после себя привычного липкого ужаса. Не было ни отвращения, ни страха — только странная печаль и ей самой непонятная затаенная радость. Когда она пыталась закрыть глаза — она видела это окровавленное лицо с живыми и ясными глазами, в которых не было обреченности, лишь отчаянная решимость. Этот образ не отпускал, он преследовал ее весь день, и еще один, и еще. Кошмары не приходили, но она засыпала и просыпалась, видя это лицо. И свои руки, залитые кровью.

В промежутках между попытками забыть этот сон и воспоминаниями о нем — Стана думала об Алеке. Обещание вытащить его было так легко дать и так тяжело сдержать. Гениальную идею пойти к начальству и всем там доказать, что они неправы, она оставила в первый же день. Мало того, что ничего хорошего из этого не выйдет, так еще и ей самой придется объяснять, отчего ни в одном ее отчете не упоминается, что подопечный отличался от овоща по агрегатному состоянию.

Уволят, в лучшем случае. В худшем — и думать не хотелось.

«Я вытащу тебя, обещаю», — писала она Алеку день за днем, но не делала ровным счетом ничего. Не считая моральных терзаний, разумеется. Стана не считала. Она нарезала круги вокруг библиотеки, проходила мимо кабинета Ская раз за разом, допоздна — а зачастую, и вместо пар — сидела в кафетерии. Но профессор будто бы избегал ее общества, а искать его специально у девушки не хватало смелости. Да и что ему сказать? «Знаете, профессор, я тут по работе познакомилась с одним пострадавшим модификантом…»? Бред…

Стана потрясла головой и вздохнула. Следующей парой шла микробиология, но никакого желания потрясать госпожу Осаки своими знаниями девушка не испытывала. Равно как и слушать про особенности нейров — Джейк перескажет, еще и добавит личных впечатлений. И у него, определенно, получится точнее и ближе к истине. Сам нейр, как никак, хоть и плохонький.

Она улыбнулась своим мыслям и пошла в многострадальную библиотеку. Черт, внутри она не была с того самого дня, когда встретила там ректора. Бредовый на редкость был день, конечно, зато после того разговора она даже нашла в себе силы дойти до секретариата и отказаться от перевода на «лучший факультет». Пересекаться с человеком, вызывающим обострения ее непонятного психоза, лишний раз не хотелось, и это был самый лучший довод против обучения на госуправлении. Она даже справку у своего мозгоправа выпросила под это дело, не уточняя, конечно, личность провокатора своей шизофрении.

Библиотекарь осуждающе поглядел на нее, когда она набрала стопку книг и, едва не падая под их тяжестью, потащилась к единственному пустому столу. Да, черт, не уронит же она их, не уронит… Стана пошатнулась. Уронит?

Чьи-то руки сняли половину опасно подрагивающей башни и поставили на стол. Она благодарно улыбнулась, пристраивая рядом остальные тома, и, развернувшись, застыла. Слова признательности застряли в горле — напротив стоял «неуловимый» профессор Ланской и чуть насмешливо улыбался.

— Да, прогуливаю, — гордо заявила Стана и сощурилась. — Здравствуйте, профессор.

— Скай, — отрывисто бросил он и занял один из стульев. — Или Влад. Обращение «профессор» вызывает у меня нездоровые ассоциации.

Она аж закашлялась от такого заявления. Панибратство между преподавательским составом и студентами в университете было, ну, не принято. Правда, и не запрещено, вроде бы.

— Стана, — придушенно пробормотала она.

Но руку для пожатия все-таки протянула. Скай улыбнулся проказливо, как мальчишка, и прижался губами к тыльной стороне ладони, введя ее в абсолютный ступор. Потом помахал рукой перед глазами и засмеялся, когда она не отреагировала, еще осознавая, что именно он только что сделал.

— Отчего же будущее светило отечественной микробиологии гуляет пары по профильному предмету? — поинтересовался он парой минут спустя, дав ей время прийти в себя.

Стана неопределенно повела плечами. Как объяснить ему, что происходит, не пускаясь в пространные рассуждения?

Сказать, правду, разумеется.

— Мой хороший знакомый — модификант, — она замолчала, подбирая слова. Скай поощрительно кивнул. — Он пострадал на работе, сейчас восстанавливается. Но…

— Но?

— Он провалил последнее тестирование.

Профессор вздернул бровь и неопределенно хмыкнул, но больше ничего не сказал. Стана тоже молчала, глядя на то, как он выбивает пальцами по столешнице замысловатую дробь.

— Я могу попросить немного подробностей?

Этот осторожный вопрос, заданный обманчиво мягким тоном, заставил девушку невольно улыбнуться. Ну, впрочем, не худший вариант, мог бы устроить форменный допрос.

— Он работает в госбезопасности, пострадал на задании. Был на восстановлении, но… Вы же понимаете? — он кивнул. — Я просто не знаю, как можно ему помочь, и можно ли вообще.

Она вздохнула, Скай мягко улыбнулся, накрывая ее ладонь, сжавшуюся в кулак, своей.

— Я постараюсь узнать, что можно сделать в такой ситуации, но, Стана, — он осторожно отвел с ее лица прядь волос. — Пожалуйста, не делайте глупостей.

С души — с грохотом и фанфарами — свалился уже почти приклеившийся за эти дни камень. Признаться честно, она ждала, что Скай назовет ее сумасшедшей. Или просто пошлет к черту, но уж точно не попытается помочь. Она радостно кивнула ему, широко улыбнулась и развернулась к учебникам, пробормотав, что все, конечно, отлично, но экзамены за нее ни ранее упомянутый друг-мод, ни уважаемый профессор Ланской сдавать не станут.

— Влад, — строго поправил профессор.

— Или Скай, — закончила за него Стана. — Я помню.

Пока она старательно выбирала нужные материалы, он сидел рядом, улыбаясь и листая какую-то книгу. Хотя, может, и читал. Его модификация вроде как позволяла воспринимать информацию с нечеловеческой скоростью. Стана украдкой покосилась на обложку: Данте Алигьери «Божественная комедия». Что-то она слышала про это произведение, но навскидку вспоминалось только то, что оно в стихах.

— Любите поэзию?

— Люблю умных людей, даже если они говорят устами своих героев, — он улыбнулся, поднимая глаза от книги, и медленно, лениво продекламировал. — Поверь — когда в нас подлых мыслей нет, нам ничего не следует бояться. Зло ближнему — вот где источник бед, оно и сбросит в пропасть, может статься*.

Стану передернуло. Это четверостишие отчего-то было слишком похоже на пророчество, слишком созвучно ее мыслям. Помочь Алеку сбежать — это «подлая мысль», или нет? Ну, точно не «зло ближнему», по крайней мере. Она хотела попросить Ская почитать еще, но писк коммуникатора на запястье сбил ее с мысли. На экранчике высветилась эмблема нового сообщения и имя отправителя: «Джейк». Стана довольно улыбнулась и, торопливо извинившись, сбежала, оставив профессора Ланского расставлять по полкам оставшиеся на столе книги.

Джейку она написала буквально вчера, окончательно отчаявшись. Ей вспомнилось, что он-то ездил к Алеку, видел его. Набирая сообщение, на редкость туманное и непонятное, она надеялась, что друг сможет хоть чем-то помочь, решит поучаствовать в ее сумасбродной затее. Его ответ был коротким, но Стане хотелось петь. «Приходи», — написал Джейк. Это было не «нет». И не «да», конечно, но он не отказался.

В его квартире было, как всегда, не убрано. Стана вошла без стука, осторожно притворив за собой дверь, и пробралась в комнату, спотыкаясь о щедро наваленные на пол провода, микросхемы, коробки из-под еды и какие-то тряпки. В воздухе при этом разливался аромат морской свежести, видимо систему кондиционирования друг-нейр настраивал под себя. Джейк сидел за терминалом, откинувшись на спинку кресла, и задумчиво барабанил пальцами по подлокотнику. На мониторе при этом бежали строки кода, периодически поверх разворачивалось окно с какими-то графиками.

Нейр за работой — это всегда выглядит жутковато, но Стана уже почти привыкла и к терминалу, казалось, работающему самому по себе, и к отсутствующему взгляду, сидящего скорее рядом с ним, чем за ним, человека. Вернее, не человека. Прямое подключение, как она знала, проявлялось по-разному у каждого модификанта. У Джейка это было абсолютно пустое, безэмоциональное лицо и невозможность свободно передвигаться. Мелкая моторика, при этом сохранялась, как ни странно. Когда друг только рассказал ей все эти детали, она еще с месяц бегала вокруг него с блокнотиком и фотоаппаратом, записывая и исследуя, пока Джейк не вызверился окончательно, пообещав сдать на опыты ее саму. Успокоилась она, правда, не испугавшись угрозы, а просто потому что ничего не получалось. Ни зависимостей, ни закономерностей, ни отклонений от нормы — если она была вообще, эта норма для модификантов, — не нашла.

— Джей, — негромко окликнула она, подходя ближе.

Пальцы замерли, потом оторвались от ручки в приветственном жесте. Окна на мониторе стремительно закрывались, потом экран мигнул в последний раз и погас, а друг вздрогнул всем телом и медленно поднялся, держась на кресло. Его первые шаги всегда бывали такими: неуверенными, осторожными — через мгновение он уже возвращал себе контроль над собственным телом. Джейк подошел ближе и обнял ее, взъерошил волосы каким-то неуловимо знакомым жестом. Он попытался что-то сказать, но изо рта вырвался лишь хриплый неразборчивый шепот.

Он нахмурился и снова погрузился в себя, а Стана осторожно высвободилась из кольца чужих рук и пошла на кухню варить кофе. Когда она вернулась, друг уже был в норме. Скупо улыбнулся и благодарно кивнул, забирая у нее одну из чашек.

— Богиня! — воскликнул он, сделав большой глоток. — Спасительница!

— Шут! — отозвалась Стана в тон.

Джейк рассмеялся, но тут же посерьезнел.

— Итак, к чему были эти сумбурные сообщения?

Обреченный вздох вырвался сам собой. Стана замялась, не зная, что ему ответить. Как сформулировать ее на диво бредовые идеи, чтобы друг сходу не вызвал добрых людей в белых халатах?

— Ты помнишь моего подопечного, Джей? — она решила начать издалека. — Он почти в норме, но его не выпустят оттуда, потому что из-за своей болезни он стал слабее. Я хочу ему помочь.

Друг молчал и смотрел на нее, то ли ожидая продолжения, то ли пытаясь сообразить причем тут он. А Стана и сама не могла этого понять. Попросить его о помощи — это была одна из тех гениальных идей, что посещали голову сами по себе, берясь непонятно откуда и непонятно куда исчезая.

— Помочь ему сбежать? — наконец медленно произнес он.

Стана отвела глаза и кивнула. Он снова замолчал, потягивая стремительно остывающий кофе. Просто думает или считает вероятности исхода этого безумного предприятия? Хотелось бы знать.

— Я знаю, что слишком много прошу, но… — она тяжело вздохнула. — Мне больше не к кому пойти, Джейк. И я не хочу, чтобы он остался там навсегда.

На этот раз была его очередь кивать. Он опять задумался — надолго: девушка успела сделать еще кофе и выпить его, прежде чем он тихо спросил:

— Стана, это любовь?

— Я не знаю, — неразборчиво пробормотала она в ответ, чувствуя, как стремительно краснеет.

Джейк улыбнулся и прикоснулся кончиками пальцев к ее щеке. У него были холодные руки, или это ее щеки пылали? Черт.

— Я буду рад помочь и ему, и тебе, Стан. Охранная система там не очень навороченная, — он задумался на миг. — Мне понадобиться пара вещей, я напишу тебе позже. Устроит?

— Да, — выдохнула девушка.

Она была счастлива. Абсолютно счастлива. Все ее тело, все ее существо наполняла какая-то странная эйфория, на волне которой отступила даже мучающая ее уже которую неделю, слабая, почти неощутимая, головная боль. Расцеловав Джейка в обе щеки, она помчалась сначала в библиотеку (но учиться не получалось), потом домой, где завалилась на диван, что-то радостно напевая.

Мир был прекрасен, жизнь была прекрасна. А скоро — уже очень и очень скоро — рядом с ней будет Алек. И будут карусели, и мороженое. И много-много счастья. Как и в прошлом году, наступала весна, и в жизнь Станы возвращалась ее личная маленькая сказка.

Непременно со счастливым концом.

Комментарий к Акт одиннадцатый — Cogita et visa (Замыслы и намерения)

* - Данте Алигьери, “Божественная комедия”.

========== Акт двенадцатый — Auspicium melioris aevi (Примета лучшей поры) ==========

Человеком был я в мире,

Это значит — был борцом!

(Иоганн Вольфганг фон Гёте «Фауст»)

Весна все сильнее заявляла свои права на мир: снег стремительно стаивал, солнце пригревало уже не на шутку, а кое-где на деревьях вовсю набухали почки. На остановке рядом с университетом начали продавать пушистую вербу — Стана купила три веточки и поставила на стол в комнате. В них было что-то трудноопределимое. Вроде и не цветы, вроде и не красивые, ну, в привычном смысле этого слова. Но что-то было.

«Надежда», — думала она, не в силах подобрать лучшее слово, и, наверное, это определение и было самым верным. Неказистые с виду веточки дарили ей надежду на лучшее.

Неделя пролетела для нее незаметно. Казалось, еще вчера она сидела у Джейка, и вчера же он прислал ей список необходимого. Еда, сменная одежда, немного денег, билет городской транспортной системы — по идее, все это он мог купить и сам, но Стана не возражала. Ей тоже не хотелось, чтобы, в случае чего, госбезопасность имела к Джейку какие-то претензии. Это ее идея в конце концов.

Она купила все, а потом, подчиняясь какому-то странному наитию, вложила в кармашек забитой серой холщовой сумки ключ от родительской квартиры, завернутый в бумажку с адресом. Сама она не была там уже полтора года. Да и выйдя из приюта, и недели там не прожила. Поступила и сбежала, не желая вспоминать то жуткое прошлое, которое она символизировала. Убирались в ней по контракту, Стана исправно оплачивала все счета, даже за техобслуживание никому не нужного репликатора. Можно бы продать, но для этого придется ехать туда. Видеть все эти вещи, фотографии, а главное, светлый след от очистителя на ковре в гостиной. Там, где лежало тело ее матери, где пролилась ее кровь.

Она почти надеялась, что пригодится ли этот ключ — или нет — он пропадет с концами, и прошлое ее, наконец, отпустит.

Сумку она оттащила Джейку в тот же день. Друг улыбнулся и обещал припрятать, куда следует. А дальше: Стану закрутила учеба, экзамены, нормативы. Даже с работы ее почти не дергали. Лишь однажды вызвали уточнить, навещает ли она подопечного. Стана предъявила ключ-карту, записывающую время и даты ее визитов, и на этом вопросы закончились.

Про самого Алека ее не спрашивали, это было странно. Хотя, соцслужба напрямую к госбезопасности не относилась, ее начальство могло и не знать, как о тестировании, так и о нынешнем состоянии ее «рабочего объекта». Правда, после того вызова Стана не удержалась и поехала к нему, но дверь не открылась, как она не билась над замком, а на ее звонок никто не ответил. Алек не хотел ее видеть — и не видел. Даже не пускал к себе. Или ущербного мода перевезли, ее ключ деактивировали, а саму Стану пометили, как «неблагонадежную», но об этом думать не хотелось.

Тем более, что сегодня был тот самый день икс, и Стана ерзала на стуле, нетерпеливо постукивая стилусом по многострадальной столешнице. Историк что-то воодушевленно рассказывал, а она косилась то на часы, то на пустое место рядом с собой, где обычно сидел Джейк. Друга не было.

«Операция началась», — написал он ей парой часов ранее.

Да, началась, и теперь ее потряхивало от волнения и нетерпения. Она дергалась на каждый писк, на каждую вибрацию. Раньше, она смеялась над историями в стиле: «А у вас бывают фантомные сообщения?» — теперь понимала.

Пары уже кончились, а Джейк все не звонил. И не писал. Вообще никак на связь не выходил. От Алека тоже не было никаких сообщений, и Стана с трудом сдерживалась, чтобы не сорваться в позорную истерику. Выпила кофе с сокурсниками, пытаясь смеяться и шутить. Держалась до последнего, но из кафетерия уходила, пошатываясь. Голова трещала, раскалывалась, пульс набатом стучал в виски.

«Слишком много кофе», — подумала она, пристраиваясь на первую попавшуюся скамейку. Сначала села, потом легла. Перед глазами плавали цветные точки и концентрические круги, объединяясь и распадаясь, будто в странном, неведомом танце. Когда кто-то опустился рядом и переложил ее голову к себе на колени, она благодарно вздохнула, и, чуть повернувшись, прижалась лбом к пряжке пояса. Железо приятно холодило разгоряченную кожу.

— Проблемы с сосудами или мигрени? — тихий знакомый голос заставил ее слабо улыбнуться и приоткрыть один глаз. Она не обозналась — это был Скай.

— Ни то, ни другое. Погода, наверное.

Она попыталась пожать плечами и тихо выругалась, когда от ее движения в висок впилась острая игла боли.

— Да, давление скачет, — он нарочито, по-старчески закряхтел, Стана слабо усмехнулась. — Но болеть лучше в кровати и с кружкой чая.

— У меня его нет, слишком дорогой.

Скай виновато улыбнулся. Она попыталась ответить тем же, но сама поняла, что выходит какая-то кошмарная гримаса. Проклятая голова.

— Пора увеличивать стипендии, наверное. Извещу ректора, что студентам не хватает на чай.

На лоб легла прохладная ладонь, и Стана чуть не застонала от удовольствия. Боль постепенно отступала, будто от его прикосновения.

— А вы с ним на короткой ноге? — спросила она, чтобы поддержать разговор.

Скай кивнул.

— Никто его не узнает, но я все равно каждый раз удивляюсь, — он поймал ее вопросительный взгляд и засмеялся. — Это Блэк, Стана. Наш ректор.

Ступор. Полнейший.

Она бы потрясла головой, чтобы сложить обрывки мыслей воедино, но это было слишком болезненно. Блэк? Здесь?

Хотя почему бы здесь не быть еще одному герою войны. Лучшему другу Ская, если верить прессе. Оставшемуся лучшему другу.

— Алый тоже преподавал?

— Нет, — профессор заметно помрачнел и тяжело вздохнул. — Алый… не слишком любил людей. Он пытался исправиться, но стало только хуже.

Она недоуменно посмотрела на него и озвучила вопрос вслух:

— В смысле?

Скай замолчал, перебирая ее волосы. Казалось, он пытается сформулировать ответ, подобрать правильные слова. Или просто решал, можно ли ей это знать?

— Стана, вы многое знаете о модификантах, как мне рассказывали. А конкретно о нейрах?

— Неприлично мало. В основном, общеизвестное, ну, и по мелочи…

— Например? — он смотрел на нее заинтересованно.

— Что у них индивидуальная реакция на синхронизацию с приспособленной для этого техникой. Что настройкой индивидуальных чипов и глубинных защит занимаются только они. Вроде все.

Рассеянный кивок Ская заставил ее слабо улыбнуться. Он казался еще более задумчивым, чем раньше. Потом его лицо просветлело, будто он что-то понял.

— А, да, тот ваш друг, Джейк, кажется. Тогда вам будет легче понять, — помедлив на мгновение, он продолжил. — На самом деле, Стана, нейры всегда примерно такие же как за работой. Ну, двигаться могут, конечно, но в остальном…

— Отсутствие эмоций? — заинтересованно спросила она, приподнимаясь на локтях.

— Нет, — он взглянул в ее недоверчиво сощурившиеся глаза. — Точно нет. Я очень долго общался с нейром близко и лично, Станислава. Там нет отсутствия эмоций, скорее наоборот. Нейры очень эмоциональны, зациклены на собственных переживаниях, но абсолютно не могут их проявлять. У них логика и восприятие машины, но человеческие чувства. Это дает адский коктейль, накладываясь, и здорово портит характер. Говорят, со временем проходит.

— Я не замечала, — растерянно пробормотала Стана.

— И не могли. Это не заметно до определенного момента, когда у конкретного нейра случается расхождение логического и чувственного. То есть, оно есть всегда, но в определенный момент накапливает критическая масса, и мы имеем срыв, — он бросил взгляд на нее и вдруг засмеялся. — Вы так смотрите, как будто обезьяна заговорила. Или тупой вар не может быть умнее дубинки?

Она яростно замотала головой, как он мог только подумать такое?!

— Нет, просто не ожидала такой лекции. Вам бы биологию читать…

Его передернуло.

— Нет уж, увольте. Так вот, выходов из такого срыва два: либо нейр сам разберется в своей голове, что отнимает немало времени, либо он создаст и установит искусственную личность. Второе не решает проблему, но, в таком случае, даже в срыве он продолжит нормально функционировать. Проще говоря, пациент весел и хорошо кушает. Алый выбрал второй вариант, но где-то напутал. Его «маска», как он ее называл, сводила его с ума, а мы… — Скай тяжело вздохнул. — Мы слишком поздно это поняли, Стана.

— Да, — она помолчала, глотая слезы и запихивая свою звериную тоску как можно глубже. — Он покончил с собой.

Скай коротко кивнул. Потом поднялся и осторожно помог встать ей.

— Могу я предложить вам чашечку чая и свое гостеприимство на этот вечер, Станислава? — почти торжественно спросил он, глядя на нее какими-то мертвыми, пустыми глазами.

И она просто не смогла отказаться.

По дороге Стана убежала вперед, отговорившись необходимостью забрать учебники, а потом ворвалась в комнаты Ская, прижимая к себе охапку веточек вербы. Профессор, казалось, ошалел, когда увидел эту замечательную картину. Хлопал глазами, даже чай чуть не пролил, но успел выровнять чашку прежде, чем с нее закапало.

Отмер он лишь спустя пару минут: быстрым отточенным движением поставил чашку и захохотал, сложившись пополам. Да так заразительно, что Стана засмеялась сама, сгрузив свою ношу на диван и рухнув следом за ней. Какие-то банки, бутылки, чтобы поставить ветки в воду, они искали вместе. Облазали все шкафы, но нашли и разместили. А потом все-таки уселись пить чай посреди этого импровизированного леса, и тонкий аромат жасмина и ванили мешался с запахом вербы.

В этот миг, растянувшийся в вечность, Стана забыла про все. Она просто смеялась, торопливо глотала кипяток и строила страшные гримасы, вызывая смех у сидящего рядом мужчины. Она осталась на ночь — она не смогла не остаться. Но Скай был джентльменом, и уступил ей диван, сбежав спать в кабинет, лишь напоследок чмокнул ее куда-то в макушку и растрепал волосы.

Он был настоящим героем, принцем из сказки практически. Честным и благородным.

Но, засыпая в одиночестве среди догорающих свечей и черно-белых пушистых веток, Стана об этом почти жалела.

Ей снился сон: мир вокруг был окрашен в красный. Багровые тени метались по стенам, алые отблески неровно ложились на окна, мебель, держащие ее чьи-то руки. Она зарычала и рванулась, но чужая хватка оказалась крепкой.

На периферии сознания выла тревожная сирена, перед глазами мелькали сообщения о критических ошибках. Мелькали — и пропадали, скрытые алым маревом.

Руки у нее на груди сжались крепче, предвосхищая ее рывок. Она отчаянно завыла, дергаясь, пытаясь освободиться от этой хватки. Искры разума вспыхивали — ошибка, ошибка, критическое состояние системы — и гасли, и тогда проснувшийся зверь поднимал свою голову и требовал крови. Этот зверь жил внутри нее, трогал ее вещи, говорил ее голосом. Этот зверь не умел думать. Только ненавидеть и убивать.

Требуется перезагрузка.

Темнота.

Алые сполохи, похожие на пламя. Багровые тени, как лужи крови.

Она метнулась: вперед, вниз и вбок — высвобождаясь из чужих рук, уходя от новой попытки поймать ее. Отскочила к стене.

Ошибка. Обнаружено несертифицированное программное обеспечение. Выполняется удаление. Критическое состояние системы.

В голове прояснилось, она сжала ладонями виски, и фигура напротив нее чуть расслабилась. Он передумал ее ловить? Она улыбнулась и хихикнула, потом засмеялась дольше и громче, чувствуя, как из глубины души поднимается волна опаляющей, жаркой ярости.

Они сделали ей больно. Они заплатят.

Кто — «они»?

Удаление завершено. Требуется обновление системы.

На периферии зрения что-то шевельнулось, и она отреагировала раньше, чем успела осознать, что делает. Кулак врезался в чей-то живот, заныли отбитые костяшки. Локтем в затылок, потом вцепиться туда же пальцами, швыряя чье-то тело на пол, и кинуться сверху, погружая пальцы в незащищенную шею. Рвануть, чувствуя, как поддается плоть с влажным, чавкающим звуком, и отшвырнуть от себя, вытирая кровь с пальцев о чужую рубашку.

Синхронизация завершена, система готова к работе.

Разум вернулся, алые тени испарились, будто их и не было. Она вздрогнула, глядя на свою ладонь, на грудь мужчины, неподвижно лежащего под ней, щедро залитую кровью, будто вишневым соком. Она смотрела на разорванное горло, и из глубин живота рвался на волю крик ужаса. Внутренности скрутило тугим узлом, рот наполнился тягучей предрвотной слюной.

Она тяжело сглотнула и посмотрела в лицо своей жертвы.

И закричала.

Скай смотрел на нее, и его глаза были еще живы, кровь пузырилась в страшной ране, выплескиваясь небольшими порциями с каждым ударом сердца. Кровь стекала на пол, капли стучали, отсчитывая ход времени.

Кап — она больше не пузырится.

Кап — струйка иссякает.

Кап — останавливается взгляд.

Она кричала. Долго, страшно — но никто не отзывался, никто не приходил. Она обнимала его, баюкала мертвое тело в своих руках, прижимала к груди. Он был легким, в его глазах была пустота, но ее не должно было там быть. Ведь она была рядом, ведь они были вместе, а там, где есть они — нет пустоты.

Лучик закатного солнца скользнул по его лицу, но глаза — пустые глаза — не захотели светится подобно ему. В них не было понимания. В них не было любви. В них не было даже страха, хотя сошел бы и он. В них было пусто. Скай, Скай, что с тобой, ты же знаешь, что я боюсь пустоты еще больше, чем людей?

— Скай, улыбнись мне…

У него всегда были слишком бледные губы, а она смеялась и утверждала, что в трупной синюшности не может быть эстетики. Она погрузила пальцы в лужу, натекшую на пол, и провела ими по его губам. Красный — красивый цвет. Пол был красным. И стены. И обивка белого дивана — тоже красная. Так и раньше бывало, но отчего-то не вспоминалось — когда.

Теперь так было и будет всегда.

Она рассмеялась, и эхо гулко разнесло ее смех по комнате.

Он говорил, что красный цвет слишком агрессивный, но сейчас он успокаивал, а вот зеленые пятна деревьев за окном наоборот раздражали. Ей хотелось выкрасить и их, но нигде не хватит краски на весь мир. Что же делать?

Ответ пришел неожиданно, от переизбытка чувств она страстно поцеловала ледяные губы Ская и уложила его на пол, осторожно, ласково.

Влажные пальцы прошлись по оконному стеклу, оставляя неяркий след. Скай… у него уже не хватит крови, чтобы выкрасить это стекло в красный.

Но есть ведь еще и она, верно?

Ногти легко вонзились в кожу на запястье, а боль на миг окрасила мир алой дымкой. А где зверь? Почему его нет? Почему ей так страшно и так больно?

Она затрясла головой: это было слишком сложно и ей не хотелось об этом думать. Хотелось покрасить окно, но кровь из вены текла слишком медленно и неохотно.

— Это ничего, любимый!

Она знала, как сделать это быстрее. Она повернулась к окну и вцепилась пальцами в собственное горло. У нее в школе было плохо с биологией, но она знала, что из ран на шее кровь бьет фонтаном.

Это все ради него. Ради них.

Они здесь, а значит — здесь не будет пустоты.

Вспышка боли окрасила мир алым, а потом он налился чернотой, и она едва успела нащупать ледяную ладонь Ская. Это ничего, что мир черный, главное — они будут.

Она еще успела подумать, что неровно выкрашенные в алый их красной кровью стены можно оставить пустоте.

И умерла.

Сердце бешено колотилось. Рассвет окрасил белые стены в розовый, и это был почти красный — тот самый жуткий цвет из ее сна. Стана закрыла лицо руками и разрыдалась, громко, сильно, до икоты и неразборчивых то ли всхлипов, то ли проклятий.

Кошмар был хуже, много хуже, чем все ее предыдущие сны. Страшнее и сильнее. Она не знала, как будет смотреть на собственные руки без истерики. Прижатые к лицу ладони намокли, и снова вспомнился сон, кровь, стекающая с пальцев, по запястьям. Так много крови…

Она беззвучно закричала, вцепившись в одеяло до побелевших костяшек пальцев. Тело били судороги, ужас сковывал, сердце пропускало удары и бешено стучало, пытаясь нагнать само себя.

— Стана, — кто-то вцепился ей в плечо, кто-то звал ее по имени, но звуки доносились глухо, будто издалека. — Стана!

Она открыла глаза и заорала в голос, увидев нависшее над ней лицо. Сон снова ожил, но теперь он был реален. Глаза Ская, губы Ская…

Разорванное горло и кровь, кровь, кровь.

Стана захлебывалась рыданиями, и ощущение объятий, ощущение его рук, обхвативших ее, удерживающих — только усиливало истерику, ведь ее сон начинался точно так же, и Скай, кажется, это понял. Он отпустил ее и куда-то ушел, вернувшись спустя мгновение со стаканом воды. Немного успокоившаяся девушка взяла его с благодарственным кивком, попыталась отпить, но зубы клацали по краю, а в рот не попало ни капли — только футболку забрызгала.

Профессор забрал у нее стакан и поставил его на столик, усаживаясь прямо на пол рядом с диваном. Он ничего не говорил, просто смотрел тяжелым, немигающим взглядом, пока она, силясь справится с собой, косилась на него и тут же отводила глаза, кусая кулак, сдерживая приступы накатывающей истерики.

— Извините, — хрипло шепнула она спустя то ли мгновение, то ли час. — Я… я сейчас уйду, просто…

Стана попыталась встать, но ей на плечо легла тяжелая рука и придавила девушку к подушке.

— Лежать, — коротко бросил Скай, и она подчинилась.

Привычно ныли виски, кошмары всегда оставляли ей чувство опустошенности и головную боль. Стана поморщилась и перевернулась на живот, обнимая подушку. Профессор так и сидел на полу, спиной к ней, привалившись к дивану. Стане был виден затылок и часть лица: щека, ресницы, кончик носа. Его глаза были закрыты, по выступающим желвакам можно было легко догадаться, что он сжал зубы.

— Что тебе снилось?

Он даже не обернулся, как будто спросил сам у себя. Девушку соблазняло отмолчаться, но он слишком много для нее сделал, чтобы так его игнорировать.

— Кошмары. Со мной бывает, ничего страшного, — она замялась. — Ну, то есть, страшно, конечно, но… я привыкла.

Скай запрокинул голову назад и провел руками по лицу. Глухо застонал.

— Стана. Что. Конкретно. Тебе. Снилось?

Интонация, с которой он это произнес, металл в его голосе, заставили ее вздрогнуть и сесть. Теперь она смотрела на него сверху вниз, и эта поза чем-то напоминала часть этого проклятого сна: его голова у нее на коленях, перепачканные кровью пальцы на губах.

— Я не помню! — взвизгнула она, убеждая в этом то ли его, то ли саму себя.

Он встал и навис над ней, упираясь руками в спинку дивана по обе стороны от ее плеч. Под его тяжелым взглядом девушке хотелось исчезнуть, раствориться, только не видеть больше этот расплавленный, обжигающий металл, не чувствовать себя так, как будто он заживо сдирает с нее кожу маленькими кусочками.

— Ты говорила во сне, Стана, — его шепот был слишком интимным, слишком проникновенным. Она зажала уши, но все равно слышала этот обманчиво ласковый голос. — Ты звала меня. Что тебе снилось, Стана?

Тело била крупная дрожь, во рту появился металлический привкус крови: кажется, она прокусила губу. Стана вжалась в диван, отрицательно мотая головой, но Скай не уходил, напротив, он наклонился ниже и взял ее за подбородок, принуждая смотреть в глаза. Она зажмурилась, часто и поверхностно дыша. Так легко заработать гипервентиляцию, но это не пугало, ведь потерять сознание сейчас было бы высшим благом. Темнота не приходила. Как назло.

— Твоя смерть, — еле слышно шепнула она.

Тишина стала абсолютной. Стана слышала биение собственного сердца, частое-частое, слышала свое дыхание. И ни звука от нависающего над ней мужчины. Скай молчал. Скай смотрел не на нее даже, в стену. Пальцы, удерживающие ее лицо, разжались, рука безвольно повисла.

«Спаси меня, Скай»…

А мгновением спустя он с присвистом втянул воздух и — она не заметила даже намека на движение — впечатал кулак в стену над ее головой. Стана жалобно вскрикнула, сжимаясь в комок, но Ская уже не было, ни над ней, ни, даже, рядом. Профессор ушел, оставив ее дрожать от страха, пытаясь осознать, что именно только что произошло. Только мысли путались, и остатков сознания хватило растянуться на диване, завернуться в плед и закрыть глаза, уплывая в чудесный мир сна без сновидений.

Где не было ни боли, ни Ская, ни этого отвратительного цвета.

Алого.

========== Акт тринадцатый — Metus, dolor, mors ac formidines (Страх, боль, смерть и ужас) ==========

Вот мысль, которой весь я предан,

Итог всего, что ум скопил:

Лишь тот, кем бой за жизнь изведан,

Жизнь и свободу заслужил.

(Иоганн Вольфганг фон Гёте «Фауст»)

Стана проснулась, ощущая себя на редкость отдохнувшей и полной сил. Паника и боль отступили, а кошмар казался таким далеким и нереальным, будто все это снилось давно и не ей. Даже память о случившемся после ее первого пробуждения подернулась дымкой: теперь мысли о Скае вызывали не страх, а недоумение. Что произошло, она так и не понимала. Нет, была у нее, конечно, пара предположений, но слишком сложно судить, насколько они далеки от истины. Или насколько близки.

Вспоминая его реакцию, его побег, она также вспоминала их давний разговор о том, что, возможно, она ловит его эмоции и его память. Вот только тогда у него был повод так думать, а теперь? Он опять пытался что-то с ней сделать?

Стане ужасно не хотелось подозревать его в этом, так что она просто тряхнула головой и встала. Обязательный утренний ритуал — душ, умывание, чистка зубов — занял от силы десять-двадцать минут. Выбравшись из ванной, она бросила взгляд на часы, выругалась и поспешила на последнюю пару. Ей живо вспомнилось, что «завтра» уже наступило, а, значит, Джейк должен вернуться. Значит, можно узнать, удалась ли их безумная затея.

Очень хотелось верить, что удалась.

В аудиторию она бежала со всех ног, успела не просто вовремя — даже чуть раньше, чем нужно. Минуты до пары тянулись, как часы, но вот уже и госпожа Осаки вошла и заняла свое место за кафедрой, вот и лекция идет вовсю — а место рядом с ней все еще пустовало. Джейк не пришел.

Стана негромко выругалась и отстучала ногтем по экранчику комма короткое сообщение старосте. Ответ пришел почти моментально: «Не знаю, его сегодня не было».

Она похолодела. Да, разумеется, это могло значить что угодно. Может быть, все удалось, и друг просто отсыпается. Или все удалось, но Алек плохо себя чувствовал, и Джейк повез его до квартиры. Может, остался с ним. А может — и об этом ей думать не хотелось — их схватила охрана. И сейчас, вот в этот самый момент, обоих допрашивают в участке, а они, как благородные идиоты, не сдают ее — идейную вдохновительницу всего этого безумия. Могло произойти все что угодно. Единственный вариант, который исключало отсутствие Джейка — это то, что Алек его просто не впустил. Хотя как знать, может друг просто увлекся, заработался? Может он вообще забыл про их план и передумал, а теперь избегает встречи, чтобы не объясняться?

Гадать можно было до бесконечности, а прояснить что-то, сидя здесь, она просто не могла. Так что остаток пары Стана просидела, как на иголках, сорвавшись с места в тот же миг, когда профессор объявила конец занятия. К Джейку она домчалась рекордно быстро, но видеофон молчал, на стук никто не отзывался, а дверь была заперта. Стана мстительно вскрыла щиток и вырубила электричество. Об успехе предприятия доложил жалобный, приглушенный тяжелой дверью, писк системы кондиционирования, но в остальном квартира осталась все так же мертва и безлюдна. Друга здесь не было, в этом Стана была уверена, иначе — при отключении питания — он бы вывалился в коридор даже спящим, голым или в мыле.

Она ощутила легкое чувство вины, представив, что скажет ей Джейк, узнав кому он обязан обрывом электропитания во всех многочисленных приборах, но тут же успокоилась — в конце концов, оправдание у нее было. Она ведь так волновалась! А он — хоть бы сообщение написал, скотина такая! Стана возмущенно фыркнула и, гордо развернувшись на каблуках, зашагала прочь.

Сидение в кафетерии и, позже, в библиотеке результата тоже не принесли. Друг все так же не отвечал на сообщения и вызовы, а его комнаты оставались пусты — проверять Стана ходила регулярно. Волнение постепенно перерастало в панику, перекрывшую все, о чем она переживала раньше. Поэтому, встретив Ская в один из своих марш-бросков, девушка даже испугаться забыла. Скривилась, сжала зубы, созналась, какую пропажу ищет, и с радостью — действительно с радостью — приняла приглашение на чай. По пути Скай косился на нее как-то странно, но она почти не обращала внимания на эти взгляды, так, отмечала на периферии сознания.

Пока они пили чай, Скай, казалось, пытался о чем-то заговорить, но каждый раз обрывал себя на полуслове, а Стана отвечала и комментировала невпопад, ежеминутно проверяя папку с входящей почтой. «Нет новых сообщений», — послушно отображал раз за разом дисплей, а потом коммуникатор жалобно пискнул и вырубился, села не привыкшая к такой активности батарея.

Скай как раз вроде бы собрался что-то спросить, но успел только сказать:

— Стана… — когда она оборвала его на полуслове и, сказавшись уставшей, по полному праву гостьи заняла диван.

— Спокойной ночи, — безо всякого выражения бросила она в стену и закрыла глаза.

— Хороших снов, — отозвался Скай после небольшой паузы.

Стана слышала его дыхание еще около часа, делая вид, что спит, и зная, откуда-то точно зная, что он все так же стоит рядом и смотрит на нее все тем же растерянным взглядом. А потом — то ли он ушел, то ли она все-таки заснула. Как ни старалась, она не могла вспомнить, что в тот вечер случилось раньше.

Ей снился сон: она лежала и не могла пошевелиться. В тело впивались туго затянутые ремни, скобы холодного металла, болели руки. Она открыла глаза и по ним резанул нестерпимо яркий свет. Что-то взвыло в ушах, будто тревожная сирена. На миг она ослепла, но зрение тут же вернулось, только мир вокруг стал казаться каким-то серым. Она опустила взгляд: чужое мужское тело — ее тело — прикованное к операционному столу. По венам на руках тянулись ряды игл, в которые по тонким трубкам сбегали жидкости всех цветов радуги, лекарства, наверное. Боль стала нестерпимой, она попыталась закричать, но горло свело судорогой, а скобы на плечах и груди сжались сильнее.

Изо рта не донеслось ни звука. Сердце жалобно стучало в висках, легкие раздувались, тщетно пытаясь напитать кровь кислородом, но лишь усиливая ощущение беспомощности. На задворках сознания прерывисто шипел механический голос.

Синхронизация невозможна, ошибка связи.

Слева донесся звук шагов. Она попыталась развернуться, но скобы-оковы и ремни держали крепко, не позволяя сдвинуться с места. Она услышала чей-то вздох и чей-то смешок. Интонации, звуки — были разными.

«Двое», — отрешенно подумала она и закрыла глаза.

Ошибка, ошибка, ошибка — перед глазами всплывала куча окон, прерывистый писк в ушах сводил ее с ума.

Функциональность ограничена, безопасный режим. Необходимо сервисное обслуживание.

Тело прошило судорогой: она услышала, как кто-то испуганно вскрикнул и выругался. Мелкие иголочки боли расползались по венам, ее бросало из жара в холод, и она знала, просто знала, что это ее организм бессильно пытается побороть тот смертоносный коктейль, что вливают в нее сейчас. Боль усиливалась, тревожные сигналы становились громче, а сознание погружалось в вязкую муть анабиоза.

— Отключи, — негромко сказал кто-то рядом.

Щелчок, второй.

Писк стал тише, потом пропал вовсе.

Синхронизация?

Режим ограниченной функциональности.

Зрение — сорок процентов, синхронизация невозможна.

Слух — восемьдесят процентов, требуется сервисное обслуживание.

Синтезатор речи — пятьдесят два процента, требуется сервисное обслуживание.

Двигательная функция — ошибка, ошибка. Синхронизация невозможна, аварийное состояние системы. Продолжить?

Нет.

Она осторожно вдохнула: боль отступала, но тело почти не чувствовалось, будто ниже шеи ее не существовало, будто там была пустота. Но чьи-то пальцы прикоснулись к груди, и она ощутила это прикосновение.

— Живучая тварь, — восхищенно бросил кто-то.

А потом в ребра впечатался кулак: раз, другой — но она не чувствовала боли, только само соприкосновение своей кожи с чужой. Перед глазами появилось окно диагноста: бешеные проценты инородных веществ в крови, три сломанных ребра.

— Сука, — прохрипела она.

Кто-то рассмеялся, но это был не тот, кто назвал ее тварью. Этот голос приказывал до того. «Отключи», — вспомнила она и зажмурилась. Тело стремительно расщепляло наркотики, думать становилось легче.

Анализ спектра.

Внимание, аварийное состояние системы! Требуется сервисное обслуживание.

Обнаружено совпадение, вероятность восемьдесят два процента.

Она улыбнулась. Это было так неожиданно и столь же ожидаемо.

— Действительно, живучий, — сухо сказал тот же голос. — Подключай его обратно.

Она медленно открыла глаза, глядя ему прямо в лицо. Широко и радостно улыбнулась.

— Я убью тебя. Богом клянусь, — голос был неожиданно твердым.

Боль нахлынула волной, затопила сознание. Она успела сохранить второй голос, чтобы опознать его позже. А потом пришла тьма, и, прежде чем упасть в ее жадные объятья, она успела лишь повторить из последних сил:

— Я убью тебя, Блэк…

Сон закончился резко: в ее ушах еще звенело эхо произнесенного вслух имени, а сама она уже сидела на диване, растерянно глядя в темноту широко раскрытыми глазами.

— Спаси меня, Скай, — хрипловато шепнула она пустоте. — Спаси меня, пожалуйста.

Но пустота молчала, а Скай спал в своей постели и не слышал ни ее слов, ни ее рыданий.

***

За окном медленно занимался рассвет. Рассеянные лучи по-весеннему яркого солнца скользили по стенам комнаты, по расставленным везде и всюду бутылкам и банкам, на четверть заполненным водой, по стоящим в этих банках черно-белым веточкам. Лучи избегали лишь одного угла, где, сжавшись в комочек и закутавшись в плед по самые уши, сидела девушка — но недолго.

Первый же лучик, пробежавшийся по ее лицу, вывел Стану из состояния странного ступора, в который она впала после того странного сна. Девушка слабо улыбнулась, подставила солнцу ладонь, наблюдая как играет свет на чуть влажной от пота коже, а потом встала. Она неуверенно дошла до стола и щелкнула выключателем весело зашумевшего чайника.

Мысли разбегались в стороны. Она не понимала ровным счетом ничего.

Тело в ее снах точно — абсолютно точно — не принадлежало Скаю, в этом Стана была уверена. Да и в прочих кошмарах она видела его будто бы со стороны. Хотя… выверты сознания, кто их знает. А было бы забавно подойти к Скаю с вопросом «как помнят моды». Но тогда придется рассказывать ему свои сны, а этого девушке отчаянно хотелось избежать.

Короткая трель известила ее о том, что вода закипела. Стана заварила чай, разлила его по чашкам, взяла одну из них и примостилась на диван, обхватив пальцами термостойкое, чуть теплое стекло. Она просто не знала, что делать. Разбудить Ская и спросить, когда, где и с кем это было? Глупо. Пойти к ректору, он-то точно был там? Еще глупее, ведь вариант, что все это просто ее фантазии на заданную тему, тоже не исключен. Сидеть здесь и, как обычно, ждать, что все решится без ее участия?

Неплохой вариант, в другой день она бы выбрала его. Но не сегодня.

В ней что-то сломалось с этим сном. Вернулось почти исчезнувшее после встречи с Алеком отчаяние, неуверенность в себе и своих силах. Вернулась она — такая, какой была уже почти год назад, впервые заходя в тот благословленный — проклятый? — дом. И ей было страшно.

Стана посмотрела на мертвый коммуникатор на запястье, слабо улыбнулась и, отставив чай, к которому так и не притронулась, обулась и вышла из комнаты. Из чашки поднимался пар, свиваясь в кольца и пытаясь дотянуться до далекого потолка, а девушка уже спешила, ежась от холода, к остановке.

За всеми этими метаниями она совсем забыла о главном.

Первый автобус пришлось подождать. Она пританцовывала, стоя на месте, и с тоской вспоминала об оставленной на столике чашке. Чего-нибудь горячего хотелось безумно, но девушка опасалась, что, даже просто забежав за кофе, уже не найдет в себе сил и смелости вернуться сюда. Когда автобус, наконец, подошел, она сидела на скамейке, нахохлившись и стуча зубами, и еле заставила себя подняться и залезть в его теплое нутро. Мягкость сидения и струи горячего воздуха из системы климат-контроля усыпляли. Стана позволила себе задремать — волноваться и переживать было уже выше ее сил. Лишено смысла, к тому же.

Ее разбудил тихий писк над головой. Умный софт запомнил введенную остановку и сигнализировал, что пора готовиться к выходу. Стана встала и подошла к дверям, чувствуя себя, в кои-то веки, отдохнувшей. Кажется, на этот раз ей ничего не снилось, ну, или она не запомнила свой сон, что, в общем-то, равноценно. Автобус плавно затормозил, двери с шипением открылись, и она выпрыгнула наружу, радуясь, что снег здесь уже стаял окончательно, а асфальт успел высохнуть: ни луж, ни сугробов ее кеды бы не пережили. В них только по университету хорошо ходить было. Не холодно — ноги не успевали замерзнуть за пробежку от корпуса до корпуса, но и не жарко в аудиториях. Вот ведь, не хватило мозгов зайти к себе и переодеться! Но у Алека, вроде, лежало что-то из ее вещей. Даже если они успешно сбежали, никто не мешал ей зайти вовнутрь и их забрать.

Стана улыбнулась собственным мыслям и нажала расшатанную кнопку. Светофор противно запищал, извещая, что переходить рано, но уже скоро, скоро. Писк становился чаще и громче; девушка задумчиво разглядывала светящиеся окна КПП напротив. Кажется, охранники сменили шторы: она точно помнила, что раньше они были голубыми, а не бордовыми.

Писк стал частым и прерывистым. Стана аккуратно прошагала по зебре, избегая впадин между полосами, в которых скапливалась вода. В конце — перепрыгнула через лужу на бордюр, опасно зашаталась, но выровнялась и пошла дальше, свернув на выложенную желтым кирпичом пешеходную дорожку.

Она умиляла ее с того самого, первого, дня: практически живая иллюстрация к детской сказке, а она — Элли двадцать первого века, увешанная электроникой и с чипом в голове — идет к своему волшебнику изумрудного города. Смешок вырвался сам собой, и следующие несколько шагов Стана сделала, утрированно пританцовывая. Жаль башмачки не волшебные — можно было бы ударить каблуком о каблук и оказаться дома в тепле. Знать бы еще, где это «дома» находится…

Она подошла вплотную к воротам и сунула карту под глазок камеры. Никакой реакции.

Стана нахмурилась и развернулась к входной двери, над которой красовалась еще одна камера. Может, они лицо ее не разглядели? Но замок не реагировал, диод подмигивал красным, а дверь все не открывалась.

Пальцы — и рук, и ног — начали уже замерзать, когда ее, наконец, осенило. Джейк же шел вытаскивать Алека отсюда, естественно, он отключал охранную систему. Она хлопнула себя по лбу: логично же, и как она сразу не догадалась? Странно, правда, что друг не включил ее обратно, но мало ли что. Может быть смог только сломать, а восстановить не получилось. Или не успел.

Стана пошла к КПП, к каморке охраны, поднялась по скользким ступеням и потянула за ручку. Дверь легко поддалась, пропуская ее внутрь. В лицо пахнуло сладостью и металлом. На руку, которой она оперлась об косяк легли отблески алого света.

Она смотрела вперед и не понимала, что видит. Мозг отказывался воспринимать картинку, в голове надсадно выл тоненький, противный голосок паники. Она почувствовала, как стремительно намокает одна нога, и опустила взгляд. Алая лужа обтекала правый ботинок и подбиралась к правому. Она подняла глаза, снова глядя на кресло и, наконец, осознавая.

Охранник сидел в кресле… тело сидело, тело, у которого не было верхней части черепа — кровь и мозги разлетелись мелкими каплями-крошевом, сложившись в причудливые узоры на шторах и оконном стекле. Второе тело лежало у ног первого с разодранным горлом, в луже собственной крови. И эта же лужа собиралась у ее ног, затекала в обувь, пропитывала носки.

Стана закричала и подалась назад, но споткнулась и села на пол. Ковер влажно хлюпнул, кровь мгновенно пропитала джинсы и белье. Она подняла руку — ладонь была ярко-алой…

Стана вскочила и метнулась прочь. Перед глазами стремительно темнело, мир вертелся: то пропадал, то проявлялся вновь. Она почувствовала удар — светофорный столб встретился с далеко не бетонным лбом. Стана рухнула прямо на шоссе и потеряла сознание.

========== Акт четырнадцатый — Abjuratio (Отречение) ==========

Из лени человек впадает в спячку.

Ступай, расшевели его застой,

Вертись пред ним, томи, и беспокой,

И раздражай его своей горячкой.

(Иоганн Вольфганг фон Гёте «Фауст»)

Первыми вернулись звуки: писк системы жизнеобеспечения и чьи-то негромкие голоса. Потом характерный запах: лекарства и стерильный горьковатый воздух. Она приоткрыла глаза — все выглядело слегка размытым, но белые больничные стены и огоньки системы жизнеобеспечения она узнала. Кто-то взял ее за руку, Стана повернула голову: мир завертелся, и ей пришлось на миг зажмуриться, переживая всплеск головной боли. Первым, что она увидела, когда боль отступила, было чуть встревоженное и непривычно серьезное лицо профессора Ланского. Заметив, что она смотрит на него, Скай криво улыбнулся и крепче сжал ее ладонь.

— Вы заставили нас поволноваться, Станислава, — раздался откуда-то слева холодный и смутно знакомый голос.

Она попыталась развернуться, но первое же движение отозвалось такой невыносимой болью, что Стана рухнула на подушку, сдавленно застонав. Чей-то вздох, звук шагов — и за спиной Ская возникла фигура в строгом костюме. Господин ректор решил навестить заболевшую студентку?

Мысли путались то ли от боли, то ли от лекарств. Стана судорожно сглотнула и попыталась поздороваться, но из горла вырвался только сиплый хрип, перешедший в кашель. Блэк налил в стакан воды и помог ей напиться; когда он уложил ее обратно и поправил подушку, Стана бросила на него благодарный взгляд. Ректор скупо улыбнулся в ответ и вышел, но ненадолго — вернулся он меньше, чем через минуту со вторым стулом и пристроился рядом со Скаем. Стана заметила, что тот непроизвольно слегка дернулся от такого соседства, но совладал с собой и остался сидеть на месте.

— Я… — говорить было тяжело, каждое слово отзывалось новыми вспышками боли в голове и горле. — Что произошло?

— Именно это я и надеялся у вас узнать, — Блэк откинулся на спинку стула, вертя в руках ключ-карту. Стана со своей койки не могла разглядеть надпись и рисунок, но догадывалась, чья она. — Я помню, что вы работали в том… санатории, — перед тем как закончить фразу, он помедлил, а Скай искоса бросил на него какой-то странный взгляд. — Вчера вы приехали навестить своего подопечного?

Вчера? Но… она была без сознания сутки?

— Да, но… вчера?

Ректор кивнул. Профессор Ланской гладил ее ладонь с отсутствующим взглядом, будто напряженно о чем-то размышляя, но его прикосновение успокаивало Стану, в памяти которой снова всплыла картина КПП. Тела и кровь, так много крови. На глаза навернулись слезы, она с трудом удерживалась от позорной истерики.

— Станислава, — голос Ская был ласковым и слегка печальным. — Расскажи нам подробнее про своего подопечного и про то, что произошло тогда.

Она прикрыла глаза: соблазн солгать был так велик. Только в голове надрывался в паническом ужасе здравый смысл, требующий поведать им правду, и немедленно, пока она не оказалась в застенках департамента госбезопасности. Тем без разницы будет, насколько благими намерениями она руководствовалась: два трупа — это два трупа. Стана вздохнула и открыла рот, собираясь рассказать все как есть, но слова, вырывавшиеся из ее горла, ей не принадлежали.

— Мой подопечный: мужчина двадцати-двадцати пяти лет, слепой, возможно, немой. Передвигался самостоятельно. В мои обязанности входило поддержание чистоты в доме, кормление, отслеживание состояния здоровья. За время моей работы ни ухудшений, ни улучшений не происходило. Несколько раз из-за излишней загруженности в рамках университетского курса обучения на работе меня подменял Джейк, о чем мы уведомляли, как ректорат, так и мое начальство.

Блэк согласно кивнул, внимательно глядя на нее. А она хотела закричать, хотела зажать себе рот, но тело не подчинялось. Чья-то воля железной рукой удерживала ее от глупостей. Кто-то говорил ее голосом, двигал ее губами. Кто-то слабо улыбнулся и сжал пальцы Ская, нервно и неуверенно. Кто-то играл ее, лучше, чем она сама смогла бы. Она читала про феномен множественных личностей, она многое читала по психологии, но ни одна из книг не описывала того, что происходило с ней сейчас. Вопреки всем исследованиям, она осознавала, что происходит. Она чувствовала себя марионеткой, которую дергают за ниточки, вот только чревовещателя рядом не было.

— Вчера? — Скай казался странно растерянным.

«Вчера Алек с Джейком должны были сбежать, все что я говорила раньше — ложь, кто-то управляет мной», — хотела прокричать она, но голос был тихим и спокойным, а слова — другими:

— Вчера я по расписанию поехала навестить моего подопечного. Однако, ключ не сработал. Я сочла, что причиной могли быть неполадки оборудования, и решила заглянуть к охране, — на белые стены легли красные тени. — Там… там… — она задохнулась и почувствовала, как по щеке сбегает одинокая слеза. — Я упала, а везде была кровь. Я побежала к дороге, но, кажется, мне стало плохо. Я не знаю, что было дальше.

— Вас заметил водитель автобуса, и, так как вы были вся в крови, он вызвал полицию, — успокаивающе произнес Блэк — не Скай! — и погладил ее по щеке, стирая слезы. — Мне жаль, что вам пришлось это пережить, Станислава. Позвольте еще раз предложить вам перевод на мой факультет, а также на полную государственную стипендию. Мне кажется, за этот ужас мы должны вам много большее.

Ректор ободряюще улыбнулся, и кто-то губами Станы улыбнулся ему в ответ.

— От таких предложений невозможно отказаться, — произнесли ее губы.

— Я рад. Выздоравливайте, Станислава.

Он коротко склонил голову в знак прощания и вышел, а Стана почувствовала, как покидает ее чужая стальная воля, а из глаз начинают течь уже ничем и никем не сдерживаемые слезы.

— Хорошо, что ты не стала ему врать, — тихо сказал Скай, обнимая ее и успокаивающе гладя по спине.

Голова больше не протестовала, будто Стане вкатили дозу хорошего обезболивающего. Она всхлипнула, судорожно вцепившись пальцами в плечи мужчины, и отодвинулась.

— Почему?

— Он тебя слушал. Из камер на КПП видео вытащили, их перестрелял твой друг. Джейк, — добавил он, видимо заметив панику в ее глазах. — Он был один, и его так и не нашли.

Стана рухнула на подушки, сжимая пальцами виски. Это был бред.

Она бы поверила в Алека, убивающего охрану. Она бы поверила в них двоих, перестрелявших тех, если им не оставили другого выхода. Но Джейк…

— Я не понимаю, — тихо и жалобно сказала она.

— В его комнатах нашли запрещенное оборудование, Стана. Помнишь девушку, убившую двоих, а потом покончившую с собой? — она кивнула, Скай вздохнул и продолжил, не глядя на него. — Ее контролировал он. И тебя пытался, судя по тому, что вечером, перед поездкой в этот… санаторий, ты искала его, а защита у тебя прыгала, то усиливаясь, то почти пропадая.

— Ты не говорил, — голос дрогнул.

— Она стабилизировалась, когда мы пришли ко мне. А я помнил, как ты в первый раз отреагировала на мои вопросы, и не стал… — он заглянул ей в глаза. — Прости, мне следовало сказать.

— Я… слишком остро реагирую на некоторые вопросы, — забавно, но при взгляде на него она больше не вспоминала тот проклятый сон. Да и Блэк сегодня не вызывал ту ярость, что накрыла ее тогда в библиотеке. — Все в порядке. Скай, на самом деле…

Стана так хотела сказать правду хотя бы ему, но горло свело судорогой. Профессор улыбнулся и погладил ее по голове.

— Все будет хорошо, выздоравливай.

Скай встал и ушел, аккуратно закрыв за собой дверь, а она откинулась на подушку, в полной прострации глядя на потолок. Это было в духе фантастики, причем не новейшей, а древней. Теперь все знают, что такой контроль над чужим сознанием не может быть незаметным. Не может быть постоянным. Это все было просто невозможно, нереально — но это было, это происходило. Прямо сейчас и прямо с ней. И Джейк… верить в то, что ее друг был как-то причастен к тем кошмарным происшествиям в университете Стана отказывалась, но кто мог подбросить в его комнату улики? Кто мог подделать видео на КПП, в конце концов, ведь в то, что Джейк убил охранников, она тоже не верила.

Все было слишком запутано, все было слишком сложно.

Все было слишком страшно.

Пришедший врач осмотрел ее и восхищенно поцокал языком, сказав, что она очень быстро поправляется, и буквально через пару дней будет как новенькая. Забежавшие однокурсники принесли сладостей и фруктов, а ближе к ночи дежурная медсестра притащила огромную охапку вербы и пачку дорогущего чая со вкусом клубники. Записки не прилагалось, но Стана и так знала, от кого, и глупо улыбалась, прижимая к себе черно-белые ветки.

Только засыпая, она поняла, что забыла спросить Ская о самом главном.

Об Алеке.

***

Дни в больнице то ли тянулись невозможно долго, то ли пролетели незаметно — Стана до сих пор не могла решить, какое определение вернее, хотя с тех пор, как ее отпустили, прошла уже неделя. Самая странная неделя в ее жизни. Сперва Скай, забравший ее на машине и в парадной форме. Черт, поглядеть на это представление собралось полбольницы, и медсестрички завистливо вздыхали, а Стана густо краснела и хвостом тащилась за широко улыбающимся профессором, глядя в пол и стараясь не смотреть по сторонам. Потом на пороге общежития ее встретил заискивающе улыбающийся комендант и, косясь на Ланского сообщил, что Станиславе выделены новые комнаты в основном жилом корпусе. И вещи уже перевезли, не извольте беспокоиться, мол, а ключи в секретариате.

Стана тогда ярко представила себе реакцию на Ская работавших в администрации университета дам и позорно сбежала, всучив невинно хлопающему глазками герою сумку. Герой заливисто и обидно ржал ей вслед, но Стана не оборачивалась. В секретариате ей выдали ключи и сообщили о повышении стипендии. В два с лишним раза. Пока девушка собирала мозги в кучку, строгого вида дама сунула ей пачку банкнот с коротким комментарием:

— Больничные.

И заставила расписаться в ведомости. Стана поставила закорючку в указанном месте, приложила палец к сканеру и попыталась сбежать. Ее поймали на входе, вручили объемную спортивную сумку и, наконец, выпустили из на редкость оперативно работающей сегодня обители бюрократии и разврата. Свою новую квартиру Стана нашла сама, она была в разы просторнее и светлее прежней. В выданной ей сумке обнаружилась странная форма, планшет с гербом факультета госуправления и такой же коммуникатор. Еще прилагалась распечатка с инструкцией: форму вне здания факультета не носить, планшет и комм не светить, для включения последних использовать персональные логин-пароль, узнать которые можно у куратора. ФИО куратора не прилагались, зато прилагалось расписание занятий, судя по которому свободных вечеров у девушки больше не предполагалось.

Помимо занятий по профилю в расписании стояли общеобразовательные предметы, ходить на которые надо было со всеми студентами, и Стана всерьез задумалась, сколько из ее однокурсников принадлежали к этому «особому» факультету. И Джейк?

Нет, в это она не верила.

Она сильно удивилась, когда впервые пошла на занятия. С ней здоровались, ее хлопали по плечам те из ее однокурсников, которых она заподозрила бы в последнюю очередь, но все они были в этом корпусе, в этой странной форме. И все встали и вытянулись в струнку, когда в аудиторию в почти такой же форме вошел господин ректор. Лекцию по информационной безопасности Стана тогда слушала вполуха, все больше думая о том, что такое на самом деле факультет госуправления с такими преподавателями, такими лекциями и почти военными порядками.

Сейчас — неделю спустя — все это стало почти привычным. Стана ходила с утра на лекции, обедала, сидела в библиотеке или дома, а потом, закинув на плечо приснопамятную сумку, шла в корпус ноль, как его называли студенты. Переодевалась в черно-белую форму, необычайно ей шедшую, и отправлялась на пары. Экономические и, как ни странно, технические дисциплины вел Блэк. Физподготовку, которая была тут в разы серьезнее, чем у основного курса — Скай, он же занимался с ними математикой и ее производными и грозился учить летать тех, кто рискнет пойти по специализации в летное. Гуманитарные предметы читала не знакомая ей ранее рыжая девушка по имени Юлия. Добила Стану биология и химия. Увидеть здесь за кафедрой знакомое холеное лицо с раскосыми глазами и высокомерно поджатыми тонкими губами было для нее настоящим шоком, но госпожа Осаки ничуть не удивилась — лишь слегка кивнула своей новой-старой студентке.

Учиться на госуправлении было тяжело. Потоки информации просто вываливались на них, предполагалось, что структурировать ее и разбираться студенты должны сами. Спрашивать при этом предпочитали по дополнительным, вообще не освещенным на установочном курсе лекций темам. Стана корпела над книгами и выматывалась до седьмого пота в тренажерном зале. Утаскивал ее оттуда Скай. За полночь и, как правило, на руках: ходить Стана была уже не в состоянии. В такие дни они пили чай и разговаривали обо всем на свете. Порой Стана ловила себя на том, что в этих разговорах начинает цитировать собственные сны, а Скай тогда становился странно печален. В его глазах появлялось выражение затаенной боли, и, вскоре, он сворачивал беседу и сбегал спать. Стане это не нравилось, но контролировать такие свои «озарения» она не могла. Как и рассказать Скаю правду о случившемся, горло пересыхало, его сводило, она начинала кашлять. Однажды, Стана даже потеряла сознание.

Она не могла говорить о попытке вытащить Алека. Она не могла говорить о самом Алеке. Она не могла говорить о своих снах. В последнем Стана была не уверена, но именно это — не хотелось и пробовать. Она усиленно пыталась забыть и о кошмарах, и об их содержании, благо жуткие сны прекратились и возвращаться, вроде бы не планировали.

Стана вздохнула, натягивая водолазку, и, накинув на плечи пиджак, пошла в аудиторию. Сегодня по расписанию была микробиология. И снова — «модификация человека». Эта тема преследовала ее. Она уселась в самом центре первого ряда и достала планшет. Госпожа Осаки сосредоточенно подключала проектор, студенты шумели и обсуждали грядущую аттестацию, но, когда профессор выпрямилась и встала за кафедру, все разговоры, как по волшебству, стихли.

— Уважаемые студенты, — тон был почти торжественным. — Профессор Блэк сделал нам настоящий подарок! Он передал нам часть материалов по исследованиям, проводившимся над модификантами первого поколения. Эти записи были доступны лишь членам академии наук. Теперь мы также сможем увидеть и изучить их. Это великолепный шанс, и я надеюсь, что вы его не упустите.

Она щелкнула кнопкой. Стало темно, единственным пятном света была проекция на стене, с которой на них смотрело сосредоточенное и спокойное лицо Блэка. Тот смотрел не в камеру, куда-то ниже. Потом он отступил на шаг и поднял глаза:

— День тридцать второй, — скучающе произнес он. — Показатели жизнедеятельности объекта в пределах нормы. Возможности модификации снижены. Разум сохранен, — ректор коротко усмехнулся. — Был, по крайней мере. Включай! — приказал он кому-то.

Камера отъехала. Стана увидела смутно знакомую комнату, посреди которой стоял операционный стол и какие-то приборы. Она узнала систему мониторинга жизнеобеспечения, но эта выглядела куда как более навороченной, чем та, что стояла у нее в палате. От приборов тянулись провода и полые трубки.

Камера развернулась: на столе был привязан-прикован человек — ремни чередовались с металлическими скобами. Он выглядел исхудавшим. Обритую наголо голову удерживала сложная конструкция из ремней, к вискам и груди были прикреплены электроды. По венам в его руках тянулись стройные ряды игл, к которым и вели те полые трубки. Спиной к камере стоял мужчина в белом халате и шлеме. Мужчина повел рукой, будто отодвигая невидимую занавеску, и система жизнеобеспечения ожила: замигали лампочки, что-то зашумело, а по трубкам потекли десятки разноцветных жидкостей.

Прикованного мужчину выгнуло, подбросило. Ремни затрещали.

Стана, зажав рот руками, смотрела, как его бьют судороги, как он стонет, рычит, периодически бессильно опадая на стол. В такие моменты он казался сломанной куклой, но миг покоя — и все повторялось заново.

— Отключи, — бросил холодный голос Блэка.

И Стана помнила его. Этот голос. Это слово.

Она зажмурилась. Это был сон, это был просто сон.

Этого не могло происходить.

— Живучий, — восхищенно протянул второй знакомый голос.

Стана открыла глаза: мужчина в белом халате подошел к операционному столу и стягивал шлем, глядя на подопытного, губы которого кривила то ли усмешка, то ли гримаса боли.

— Да, — сухо бросил Блэк и вошел в кадр.

На нем были хирургические перчатки, в руке он держал скальпель. Стана закусила губу, чтобы не закричать. Блэк провел скальпелем по груди прикованного человека, но крови из разреза не потекло — только какая-то странная черная жидкость, переливающаяся на свету всеми цветами радуги.

— Как вы можете видеть, организм объекта отторгает введенные седативные препараты и стремится избавиться от них при любой возможности.

Рана начала срастаться на глазах, напоследок выплеснулась тонкая струйка крови. Блэк стер ее пальцами — под красными разводами была ровная, нетронутая кожа. Мужчина, снявший шлем радостно заржал.

— А так? — спросил он, нажимая на какую-то кнопку.

И развернулся лицом к камере.

Стана почувствовала, как задрожали руки, а из глаз потекли слезы. Она знала это лицо. Она знала эти невозможно синие глаза. Она знала эти губы, только обычно они не презрительно кривились, как сейчас, а улыбались — весело и нежно.

Она закрыла глаза, сползая по стулу. Она не дышала — не могла дышать. Она больше не плакала — слезы кончились. Ей хотелось умереть, ей хотелось проснуться, потому что это просто не могло быть правдой.

Потому что Джейк — ее Джейк — не мог быть таким.

— Нет, ну какой же живучий, — насмешливо произнес Джейк в кадре. — О, очнулся, надо же.

Стана бросила взгляд на экран: Блэк небрежно выдергивал иглы, разрывая кожу. Из ранок сочилась все та же черная жидкость. Джейк стоял в изголовье и глумливо улыбался, глядя в лицо подопытного, который часто и поверхностно дышал.

— Су-ка… — по слогам прошелестел на грани слышимости механический голос.

— Блэк, оно разговаривает!

Она была почти счастлива, что ее друг пропал, потому что она не смогла бы находиться рядом с ним после этого видео. Она почти жалела, что он пропал, потому что ей хотелось убить его своими руками.

— Отойди.

Строгий приказ ректора заставил Джейка отшагнуть в сторону. Камера задвигалась, приближаясь к лицу «объекта». Правильные черты, впалые щеки, изящно очерченные потрескавшиеся губы.

— Что еще скажешь, тварь? — бросил за кадром Джейк.

— Вы… сдох… — прикованный закашлялся. — Сдох-не-те…

— Как видите, разум сохранен, — равнодушно констатировал Блэк.

Раздавшийся скрипучий смех прошелся по нервам наждаком. Стана почувствовала, как по телу бегут мурашки и обхватила себя руками. Стало холодно, сердце пропускало удары, ее била крупная дрожь. «Объект» закашлялся, пошевелился, а потом густые темные ресницы разошлись, и Стана взглянула в такие знакомые серо-стальные глаза.

Последним, что она видела, было встревоженное лицо метнувшейся к ней госпожи Осаки, а потом сознание заволокла милосердная тьма.

========== Акт пятнадцатый — Alienatio mentis (Помрачение ума) ==========

Вы не хотите мне внимать?

Не стану, дети, спорить с вами.

Чёрт стар, и чтоб его понять

Должны состариться вы сами.

(Иоганн Вольфганг фон Гёте «Фауст»)

Ей снился сон: она смотрела в зеркало и видела чужое лицо, лицо Алека. Она улыбнулась — и он улыбнулся вместе с ней, а может быть ей. Она повернулась и пошла в комнату.

Мышцы ныли и судорожно сокращались. От силы с десяток метров прошла, а чувствует себя так, будто пробежала многокилометровый кросс. Она вздохнула, опускаясь на диван и вгрызаясь в опостылевший гематоген. Слишком сладкий, приторный, но это самое питательное из того, что она нашла в этом доме.

Дом… он был враждебным сам по себе. Наверное, ее мучители подбирали специально. Электроники по минимуму, а та, что есть — тупая, как пробка. Механические запоры, старые кондиционеры вместо современных систем климат-контроля. И ничего, имеющего доступ к сети.

Не выбраться. И даже не узнать, что происходит.

Но недавно у нее появилась надежда. Надежда носила модные пальто и красивые сапожки. Надежда — в лице ее ангела — смотрела на нее с отчаянием и жалела, жалела, жалела. Ее ангел хотела ей помочь. Черт, только Бог знал, как она нуждалась в помощи. И только она знала — в какой.

Она посмотрела на часы. Настенные, механические. Настоящий антиквариат. Но время показывали, и пока этого было довольно. Пока.

Она улыбнулась, залпом допивая коктейль и устраиваясь на диване удобнее. Номер был давно и неоднократно отрепетирован, но по опыту она знала, что достоверность не бывает излишней. Ей нужна была жалость ангела, но еще больше ей нужно было ее доверие. Ведь стоит ей на миг усомниться — и это может все испортить.

Проверка системы.

Синтезатор речи — семьдесят девять процентов. Механические повреждения, процесс восстановления активен.

Мелкая моторика — шестьдесят восемь процентов. Процесс восстановления активен.

Для продолжения сбора данных требуется синхронизация. Продолжить?

Нет.

В гостиной, как всегда, было тихо и сумрачно, она лежала на диване, и перед ее закрытыми глазами скользили окна с настройками.

Слух — восемьдесят процентов. Дальнейшая загрузка может привести к непредвиденным ошибкам. Запустить процесс восстановления? Да.

Зрение — сорок восемь процентов. Ошибка соединения, модуль поврежден, требуется сервисное обслуживание. Недостаточно ресурсов для самостоятельного восстановления работоспособности.

Двигательная активность — пятьдесят четыре процента. Механические повреждения модуля. Рекомендуется восстановление до порогового значения.

Синхронизация.

Мелкие иголочки боли вонзились в тело. Боль растекалась по венам, прошивала все мышцы и все органы. Она едва сдержала стон. Так было надо. Чтобы выжить, чтобы жить.

Чтобы отомстить.

Она шептала это, повторяла раз за разом одними губами. Даже когда пришла ее ангел — она не сразу смогла остановиться. Боль отступила. Она села и открыла глаза, глядя в свое собственное лицо.

— Здравствуй, — сказала она своим-чужим голосом.

Слова ободрали горло, прокатились волной дрожи по груди и спине. Она с трудом поднялась. Отрепетированным движением попыталась скинуть все со стола и упала сама, внимательно отслеживая реакцию своего ангела. Перед глазами мелькали проценты. Какова вероятность того, что системы анализа данных работают корректно? Какова вероятность того, что пострадало только тело?

Недостаточно данных для анализа. Скорректируйте и повторите запрос.

Она встала.

— Извини, — прохрипела она и натужно откашлялась. — Пить я, кажется, разучился.

Стоять было больнее всего, в пояснице пылал пожар, огоньки от которого разбегались по всему телу. Она осторожно опустилась обратно на диван и запустила имитатор личности, прощупывая защиту ее милого, любимого ангела.

Внешнее подключение — чисто и пусто. Какая доверчивая девочка. Синхронизация? Да.

Осталось девяносто пять процентов.

Осталось восемьдесят процентов.

Осталось пятьдесят четыре процента.

Внимание! Обнаружено несанкционированное подключение!

Чужая защита активировалась, виски пронзили иглы резкой боли. Она скривилась, а пальцы судорожно сжались на подушке. Ткань опасно затрещала.

«Я знаю форму боли»…

Ангел кудахтала что-то рядом, а она сосредоточенно уничтожала присосавшиеся к ней жадные щупальца чужой поделки.

— Надо… спать… — еле слышно процедила она сквозь сжатые зубы.

Программа деактивирована.

Пальцы разжались и расслабились.

Процесс синхронизации перезапущен.

Осталось пятьдесят процентов.

Тридцать… двадцать… десять…

Осталось пять процентов.

Она открыла глаза — ее ангела не было рядом, откуда-то сверху доносились шорохи. Она скривилась, но поднялась с тихим стоном. С каждым движением возвращалась боль. Мозг, отвыкший работать в многопоточном режиме, пытался переключаться, но запреты возвращали его к главному. К ее ангелу.

Она поднялась по лестнице и заглянула в спальню: ее ангел стояла посреди комнаты с бумагами в руках.

— Читай, если хочешь.

Два процента.

Ангел вздрогнула и развернулась, едва сдержав изумленный вздох. Спросила:

— Что у тебя с голосом?

Программа имитации запущена.

Остался один процент.

— Ясно, — неизвестно к чему произнесла ее ангел, встала и успела сделать два шага, прежде чем ее повело в сторону.

Синхронизация завершена.

Она сорвалась с места и метнулась к ней, подхватывая ее и легко удерживая. Ангел обмякла в ее руках, и она довольно улыбнулась, прижимаясь лбом к ее плечу. Полдела было сделано.

Она с трудом оттащила ее вниз: каждое движение сопровождали всплески нестерпимой боли. Хотелось лечь и умереть, но она шла, шла, шла. Шаг за шагом, пока не сгрузила свою драгоценную ношу на диван и не растянулась рядом, обхватывая ее голову пальцами.

— Не сопротивляйся, девочка, — хрипло шепнула она, прежде чем погрузиться в чужую жизнь.

Идет процесс компиляции.

Компиляция завершена.

Внимание! Данная версия системы…

Отмена.

— Да заводись же ты…

Программа имитации установлена.

Подключение к сети: скорость… Сохранить настройки? Да.

Внешнее хранилище: объем памяти… Сохранить настройки? Да.

Программа защиты установлена.

Программа защиты установлена.

Программа шифрования установлена.

Завершить сеанс? Да.

Она встала и, насвистывая, пошла на кухню, остановившись у аптечки и забрав с собой половину ее содержимого. Когда ангел очнется, ей будет очень плохо.

Но это было необходимо.

Она взглянула в глаза своего-чужого отражения в вытяжке и улыбнулась, насмешливо сощурившись

Она сделает все, что необходимо, чтобы выжить.

Чтобы выбраться отсюда.

Чтобы убить его.

— Что с ней? — голос доносился откуда-то издалека.

Стана попыталась открыть глаза, но веки будто налились свинцом и не поддавались. Она жалобно застонала.

— Кажется, приходит в себя.

Она знала этот голос, он принадлежал человеку, которого она отныне будет ненавидеть, равно как и ее бывшего друга.

— Я спросил тебя, что с ней?

И этот голос она тоже знала.

«Спаси ее, мой милый рыцарь», — прошептал кто-то в ее сознании.

— Кто ты? — она даже не осознавала, что сказала это вслух.

«Мефистофель, конечно же», — ее персонифицированная шизофрения рассмеялась.

— Стана, что с тобой? — Скай склонился так низко, что девушка почувствовала его дыхание у себя на лице и аромат его одеколона.

— Пепел, — прошептала Стана.

Перед глазами возник образ: низкое, давящее серое небо, почти желтые облака и невыносимый запах гари.

«Нет, милая, нет, — голос в ее голове возмущенно закашлялся. — Этого тебе видеть не надо. Спи».

Стана закрыла глаза и провалилась в сон.

***

Проснулась она в своей постели. Блека со Скаем рядом не было, зато в глубоком кресле с книгой в руках сидела та, кого она меньше всего ожидала здесь увидеть — профессор Осаки. То ли увидев, что Стана открыла глаза, то ли просто почувствовав на себе ее взгляд, женщина отложила книгу, встала и пересела на край кровати, скупо улыбаясь.

— Как вы себя чувствуете, Станислава?

Голос был сухим и равнодушным. Госпожа Осаки неукоснительно следовала правилам хорошего тона, но не считала нужным даже делать вид, что это ее хоть сколько-нибудь волнует.

— Хорошо, спасибо.

Стана действительно чувствовала себя хорошо, ну, если не считать накатывающего ужаса при воспоминаниях о вчерашнем дне. И отвращения. И понимания, что она не может, просто не может смотреть в их глаза. В памяти всплыл отчаянный взгляд распятого на операционном столе Алека, она судорожно сглотнула. К горлу подкатывала тошнота. То, что им показали было отвратительно. Это было не исследование — простая пытка. И поступать так с живым, чувствующим, находящимся в сознании человеком…

— Вы меня совсем не слушаете, Станислава, — профессор чуть повысила голос, и Стана вздрогнула от неожиданности. — Вам стало дурно всего лишь от обучающего фильма? Как же вы планировали работать на ниве микробиологии?

Надо было соврать. Надо было ответить «правильно», но она просто больше не могла врать и делать вид, что все в порядке. То выражение серых глаз, то презрение, которое в них было: к своим мучителям, к тем, кто это увидит, ко всему человечеству — оно что-то в ней сломало. Или просто оголило нервы и чувства.

— Я не планировала пытать людей.

Госпожа Осаки рассмеялась, легко и радостно, с каким-то непонятным девушке облегчением.

— Ей-Богу, Станислава, слышать это от вас, зная, как вы относитесь к модификантам… — девушка попыталась вложить во взгляд всю свою ненависть, и, кажется, ей это удалось: профессор замолчала. Но, ласково улыбнувшись, накрыла ее ладонь своей и продолжила. — Милая, разумеется, это не афишируется. Не сейчас, еще рано, но вам следует знать: существа с модификацией свыше семидесяти процентов, не прошедшие психологическое тестирование, уже пять лет как не считаются людьми. Это машины, Станислава. Роботы, если пожелаете, киборги, но никак не люди.

Мысли путались, наверное, именно это состояние раньше называли: «Как обухом по голове». Стана чувствовала себя так, как будто ее действительно чем-то ударили. Смешно: она столько лет убеждала всех, что модификанты не люди, а теперь, когда кто-то другой это подтвердил — ей хотелось кричать. Хотелось орать в голос, что это не правда.

Ярко вспомнился вчерашний сон-видение. Черт, если это правда, то сколько из того, что она чувствует сейчас, принадлежит ей, а сколько навязанные Алеком мысли и чувства? Она была им, в этих своих снах — понимание пришло легко и также легко улеглось среди прочих констант-аксиом, живших в ее сознании. Но… она ведь действительно была им. И его ощущения, мысли, восприятие, они были человеческими. В большей, а не меньшей степени. Разницы-то: ей, чтобы посмотреть почту надо было протянуть руку и включить комм, а ему — подумать.

Стана открыла рот, чтобы сказать все это профессору Осаки. Это было так важно, убедить ее в собственной правоте, заставить понять, что «человечность» — это не просто жизнь в том же теле, в котором ты родился, что ее нельзя определить никакими тестами. Но слова, вырывающиеся изо рта, ей опять не принадлежали.

— Вы правы, профессор, — она почувствовала, как сократились мышцы лица. Улыбка или оскал? — Я просто никогда не думала, что мое личное отношение к модам может быть так близко к прописной истине. Вчера я была потрясена скорее участием Джейка, ведь мы… — голос дрогнул. «Я ненавижу его», — подумала Стана. — Мы были близки, — сказал кто-то ее голосом.

— Джейк воспитанник и ассистент господина ректора уже более десяти лет, Станислава, — госпожа Осаки вздохнула. — Мы все потрясены его преда…

Профессор замолчала резко, оборвав себя на полуслове, торопливо распрощалась и ушла, почти сбежала. «Предательством», — хотела она сказать? Стана не знала точно, но была почти уверена. Джейк предатель и палач. Скай человек только до тех пор, пока проходит нужные тесты. Блэк — герой и уважаемый член академии наук. Она сама –жертва обстоятельств, которой прочат большое будущее. А еще она — послушная запрограммированная кукла в руках бездушной машины с процентом модификации выше семидесяти.

Стане вспомнился рассказ Алека: мод, второе поколение, тридцать пять процентов — и она рассмеялась, до слез и икоты, как безумная. «Слишком маленький процент модификации», да? Интересно, в его рассказах ей было хоть слово правды? Да и вообще, есть ли хоть кто-то, не лгавший ей в последний год? Джейк, помощник Блэка уже десять лет. Понятно, почему у него не было друзей среди студентов, почему он спал на парах и редко на них ходил. Алек — ну, про него она уже вспоминала. Скай. Интересно, а он ей в чем соврал? И кто та женщина, из-за портрета которой он был готов ее убить, женщина, которую она видела в насланных Алеком снах?

Одни вопросы и никаких ответов.

Стана с тяжелым вздохом поднялась с постели, оделась и пошла в библиотеку. Ей надо было отвлечься, надо было перестать думать о том фантастическом бреде, в который невесть когда, превратилась ее жизнь.

В обители книжной мудрости было пустынно. Стана набрала с десяток томов и забилась в самый темный угол, погружаясь в чтение. Повествование было на редкость унылым: герои куда-то шли, что-то делали, влюблялись и умирали — а ей упорно вспоминались сны и мемуары военных, которые делали все то же самое, но в их исполнении это было реальным. Что значат чувства персонажей книг, тех кого никогда не существовало, в сравнении с людьми, потерявшими все, но продолжавшими стоять против мира? Не ради того, чтобы выжить — ради того, чтобы выжили другие.

Стане вспомнился отчим и его горькая улыбка, когда мамы не было рядом, когда он смотрел на нее, маленькую глупенькую девочку, бегающую к нему с охапками цветов и поломавшимися кукольными машинками. Что потерял он на этой войне? К кому не смог вернуться? Кого он видел на месте ее матери, когда убивал ее?

Она никогда раньше не могла найти для него оправданий, но сейчас была удивительно близка к тому, чтобы понять. И простить. Просто, потому что раньше она никогда не осознавала глубину их отчаяния, их боли, их безумия. Мир выжил, они выжили, но ничего больше не осталось. Закончилась война, а умели ли они просто жить и не радоваться каждому рассвету, а не замечать их, как что-то обычное, не заслуживающего внимания? Отчего-то казалось, что не умели. Что война кончилась для всех, кроме них. Потому что они навсегда остались в ней, борясь за каждый вздох и не понимая, как смеют безмятежно радоваться жизни все остальные, тех кого этот вечный бой задел краем и выпустил без потерь.

Стана отложила книгу и легла на стол, на свои собственные сложенные руки. Осознавать такую очевидную и такую неожиданную истину было болезненно. Понимать, что добрый десяток с лишним лет проклинала человека, которому, наверное, от его поступка было еще хуже, чем ей — невыносимо. Девушка достала планшет и быстро, чтобы не передумать, написала запрос в социальную службу на свидание с осужденным за убийство ее матери. Приложила палец к сканеру, подтверждая личность, и нажала «отправить». Письмо улетело с тихим писком, а Стана все потерянно смотрела на светящийся экран, понимая, что у нее, скорее всего, не хватит смелости поехать туда и взглянуть отчиму в глаза.

«Все ты сможешь, девочка», — успокаивающе шепнул кто-то в ее голове, и Стана вздрогнула. Это было неожиданно. Никогда еще это ее сумасшествие не проявлялось вдруг, ни с того ни с сего. Ее сумасшествие или… у него было имя?

— Отдыхаете?

Скай, снова Скай, всегда Скай. Он будто чувствовал моменты, когда ей нужен. Вот только сейчас она сама не могла понять, нужен ли?

— Решаюсь на самый глупый поступок в жизни, — она заглянула ему в глаза, но тут же опустила взгляд.

Вспомнилась обнаженная фигура, держащая ее, обнимающая. Вспомнилась рыжая, выходящая из его спальни, до боли похожая на их преподавательницу. Вспомнилось ощущение его кожи, лопающейся под пальцами.

Стану затошнило.

— Какой же?

— Неважно.

Она встала и пошла расставлять книги по полкам, но вездесущий Скай забрал половину стопки. Нашелся помощничек. Стана фыркнула себе под нос и усмехнулась, но эта кривая усмешка была чужой. Профессор странно вздрогнул, глядя на нее.

— Знаете, Стана, иногда я жалею, что ваша защита не позволяет считать даже поверхностные эмоции. Хотел бы я знать, о чем вы думаете.

— Почему? — она недоуменно уставилась на него, рука с зажатой в ней брошюрой по психологии модификантов зависла в воздухе.

— У меня была знакомая, которая улыбалась точь-в-точь, как вы, когда ей хотелось убивать.

Знакомая? Та темноволосая? Но, черт, она же совсем не это имела в виду…

— Нет, я имею в виду, почему нельзя считать эмоции? У меня стоит только глубинная защита от прямого подключения, — голос дрогнул. — Джейк ставил, как раз после того случая с девушкой.

Скай медленно развернулся. Она знала, что он опасен, но такие его превращения из безобидного профессора в подобравшегося хищника всегда бывали неожиданностью. Только на этот раз она не испугалась. Рука сама по себе положила брошюру на полку, Стана почувствовала, как двигается, меняя положение. Странно вывернулись в суставах руки и ноги, со стороны это смотрелось смешно, она точно знала. Потому что уже видела эту стойку со стороны в исполнении Ская.

— На вас другая защита, Станислава, — Скай сделал шаг, ее тело метнулось в сторону. — Глухой щит, мне не пробить, никому не пробить. Блэк говорил, что смог, но…

Она рассмеялась чужим лающим смехом.

— Наш аналитик пробил мою защиту? — эта насмешливая интонация, эта эйфорическая улыбка маньяка, они не принадлежали Стане. — И зубки не обломал?

— Стана?

Скай медленно шел к ней. Короткие шаги, плавные. Он замирал после каждого движения и заглядывал ей в глаза, а она панически кричала в собственной голове, понимая, что окончательно потеряла контроль над собственным телом.

«Не сопротивляйся, девочка, — прошептал чужой, но такой знакомый голос. — Так надо».

Скай метнулся к ней, преодолевая последние метры единым броском, но Стана видела движение, видела его изумленные глаза, когда она легко ускользнула в сторону. Заныли перегруженные мышцы, колени подкосились. Она упала в его руки, как сломанная кукла, чувствуя пустоту в голове и боль во всем теле.

— Что с вами, Станислава? — тревога в его голосе была неподдельной.

— Не знаю! — взвизгнула она и разрыдалась, вцепившись в его рубашку. — Это все из-за них! Все! Я не хочу это знать, не хочу! Джейк… за что?!

Она кричала что-то бессвязное, перемежая жалобы и восклицания именами Джейка, Блэка, госпожи Осаки. Она орала, пока на смену слезам не пришло вселенское спокойствие, пока не отступила невозможная, невероятная боль, пока Скай не начал просто гладить ее по голове, укачивая в кольце своих рук. Потом он куда-то ее понес, но ей, плавающей в сером, туманном мареве, было уже все равно — куда.

***

Стану разбудили голоса: громкий и надрывный — Ская, тихий и уверенный — Блэка. Кажется, они спорили. Она прислушалась.

— Ты ебнулся, скажи мне? Показывать студентам пытки в качестве учебного материала, только чтобы посмотреть, как они отреагируют?

— Как она отреагирует, — смешок. — И, заметь, ее реакцию и близко нормальной не назвать.

— Кир…

Усталый вздох.

— Я уже столько лет «Кир», а ты все туда же, — Блэк снова тяжело вздохнул. — Скай, ты сам притащил меня сюда. Ты в голос кричал, что Джейк не ставил ей защиту, ты орал, что с ней происходит что-то странное. А теперь ты отчитываешь меня за то, что я решил это спровоцировать?

— Ты… — Скай задохнулся. Стана почти что слышала, как скрипят стиснутые зубы. — Ебанутый, конченный аналитик! Она живой человек, а не объект твоих экспериментов!

— Тогда расскажи мне, о великий, что же с ней происходит? — иронию в его голосе можно было черпать большой ложкой.

Она открыла глаза: Блэк сидел на кровати спиной к ней. Скай напротив него, в кресле. И сейчас профессор Ланской, опустив глаза, сосредоточенно изучал собственные колени.

— Я не знаю, Кир, — наконец, тихо сказал он. — Временами она похожа… неважно.

Спина Блэка напряглась.

— Договаривай, — отрывисто бросил-приказал он.

Скай поднял глаза и недоуменно посмотрел на него. Стана крепко зажмурилась, молясь, чтобы они не заметили, что она проснулась.

— Нет.

— Влад, твою мать…

— Да хоть бабушку! — она снова осторожно приоткрыла один глаз и увидела, как Скай вскочил с кресла и заметался по комнате. — Она мертва, блядь, она все равно останется мертвой, а то, что мне мерещатся ее призраки во всех встречных женщинах — это моя проблема. Хочешь, присылай психолога, но с тобой я об этом говорить не буду!

Она ждала смеха или возмущений, но Блэк почему-то сгорбился, закрывая лицо руками. Он просидел так несколько минут, молча, только странно вздрагивала спина. А потом распрямился, и в его голосе, когда он начал говорить появилось что-то такое… Стана не знала, как определить это. Вина? Сожаление?

— Не хочешь — не верь, Скай, но я никогда не хотел ее смерти.

— Да, ты просто хотел, чтобы она перестала быть собой, — Блек попытался что-то сказать, но Скай жестом заткнул его. — Не надо, Кир, я читал твои выкладки. Я знаю, что даже Юки с тобой согласилась. Но я никогда в это не поверю.

— Еще одна война…

— Да заткнись же ты!

Она не увидела движения: просто Скай вдруг переместился из противоположного конца комнаты к кровати, а голова Блэка бессильно мотнулась в сторону от удара. Ректор встал и Стане стало страшно — так жутко он выглядел сейчас.

— Ты — мудак, если живешь своими сказочками о доброй девочке, после того как она тебя чуть не убила!

— А кто ты, если знаешь, что из-за этого она убила себя?! — он выкрикнул это и резко замолчал, переведя взгляд на притворяющуюся спящей Стану. — Убирайся, Кир. — добавил вполголоса.

Блэк усмехнулся и пошел прочь, ленивой прогулочной походкой. В дверях он остановился и обернулся: Стана увидела горькую и чуть ехидную улыбку.

— Попыталась. — бросил он и вышел.

Скай завыл, усаживаясь на кровать, обхватив голову руками, в этом вое была какая-то звериная ярость, звериная тоска. Стана не удержалась — обняла его, прижимая к себе, а он выл и матерился, пряча искаженное гримасой боли лицо. Это был тот же самый сильный и непобедимый герой войны, которого она знала, но футболка у нее на груди насквозь промокла от его слез.

========== Акт шестнадцатый — De possibili et impossibili (О возможном и невозможном) ==========

Блуждает человек, пока в нем есть стремленья.

(Иоганн Вольфганг фон Гёте «Фауст»)

Человеческая жизнь очень часто бывает похожа на фильм. Цветной или черно-белый, комедию или драму — все это по сути своей зависит только от самих людей. Нет, от обстоятельств тоже, конечно, но в гораздо меньшей степени. И, оглядываясь на свое прошлое, люди часто видят причудливую череду кадров, в которых прячется любовь, ненависть, память и все то, что им когда-то мечталось забыть.

Стана сидела на кровати, закутавшись в пушистый плед и обнимая себя за плечи, рядом с ней стояла чашка с дымящимся еще чаем, от которого до безумия сильно пахло клубникой. Она улыбалась, а по щекам медленно, оставляя мокрые дорожки, текли слезы. Чем больше слез — тем шире становилась ее улыбка. Когда из ее груди, наконец, вырвался судорожный всхлип, она зажала рот одной рукой, а другой судорожно зашарила по тумбочки, нащупывая оставшуюся от Ская початую пачку сигарет и пепельницу. Прикурила, закашлялась, а потом глубоко затянулась и запрокинула голову, выпуская в потолок тоненькую струйку дыма.

Ей было холодно и очень больно.

Скай недаром не любил рассказывать о себе, не любил вспоминать свое прошлое. Он вообще себя не любил, как выяснилось, и не заблуждался на свой счет. Но сейчас она не хотела и не могла забыть его слова.

Тлеющий окурок неприятно обжег пальцы, и она, слегка поморщившись, затушила его. Встала, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу: за ним крыши домов и небо: чистое, голубое, далекое — словно прямиком из его рассказа.

Стана смотрела вдаль, а перед ее невидящими глазами хороводом проносились картины чужого прошлого. Такого близкого и такого далекого, такого же родного и чуждого, как это проклятое, неправдоподобно голубое небо.

Кадр.

У нее были шальные глаза цвета выдержанного виски, и серебряное колечко в губе. Она смеялась в голос, рассказывала что-то, оживленно жестикулируя, торопливо затягивалась тонкой сигаретой и лезла целоваться к стройной рыжей девушке, сидевшей рядом. Наверное, именно такой он ее и запомнил. Нереально красивой, живой и чуть-чуть безумной.

Тогда он не решился подойти к ним, слишком уж органично смотрелась эта компания из пяти человек за угловым столиком кафе, и слишком чуждо для них выглядел он в своей солдатской форме и со стрижкой под ежика. Но и отвести взгляда он не мог. Минуту спустя, к ним подошла официантка и виртуозным движением сняла с подноса бокалы и бутылку шампанского, разлила, улыбнулась, что-то сказала, вызвав новый приступ смеха у своих клиентов, покраснела и ушла с улыбкой.

Познакомиться все-таки хотелось. Он не мог понять, почему так тянуло туда, за угловой столик, к этой девушке.

Он размышлял долго: две чашки кофе и четыре сигареты. И уже почти решился подойти, когда у причины его задумчивости вдруг зазвонил телефон. Она взглянула на экранчик и чуть поморщилась, кривя губы в какой-то на диво надменной гримасе, но все-таки не нажала на сброс, а ответила:

— Да, зайка? — на ее лице появилась приторно-фальшивая улыбка, в голосе же слышалась почти неприкрытая издевка. — Ну… мы тут с ребятами сидим, празднуем. Когда приду? В душе не… знаю. Я позвоню. Спасибо. Я тоже.

Закрытый телефон полетел в сумку, а темноглазое чудо с еще более шалой улыбкой повернулось к своим друзьям и вопросило:

— Так о чем это мы?

Решивший не вмешиваться, он подумал, что не хотел бы оказаться на месте того человека, которого она назвала зайкой. Но темноглазую девочку с проколотой губой и дивной улыбкой он все-таки запомнил и понадеялся найти ее. Потом. Сам не знал, зачем и почему, но хотелось, чтобы их пути еще раз пересеклись.

Впрочем, как оказалось, им действительно суждено было встретиться, только уже совсем в другом месте и при других обстоятельствах.

Кадр.

-… и забрасываю я, значит, ее ноги к себе на плечи, — вставил кто-то, прерывая затянувшийся рассказ о себе одного из новичков.

Раздался взрыв хохота: всем плевать, что у этой шутки уже давно борода по пояс — хотелось забыться, не думать, не вспоминать. И они балагурили, десятками в час курили привезенные с собой сигареты, пускали по кругу фляжку, в которой попеременно оказывались, то водка, то вискарь, то коньяк.

Никто даже не пытался говорить о серьезном — на повестке дня только юморные истории, постельные приключения и злобный командир, гоняющий до седьмого пота. Насчет последнего, кстати, говорили осторожно, с опаской озираясь по сторонам. А вдруг спрятался где-нибудь в кустах и выскочит с злобными матами. Такого, конечно, не могло быть, но парням нравилось.

— А у меня жена скоро рожать будет, — вдруг вздохнул кто-то из рядовых, вдребезги разбивая всю сложившуюся наигранно-веселую атмосферу. — На тринадцатое вроде назначали.

Нашел, что рассказать. Здесь почти у каждого — либо жена, либо девушка. И все сразу нахмурились, повздыхали и замолчали. И на лицах — страх. Слишком явственный, слишком понятный. Они не за себя боялись — за близких. Они не смерти боялись — войны.

Он хмыкнул, закуривая. Он не боялся, уже давно — или недавно, это не отложилось в памяти — не боялся умереть. Он шел туда, наверное, за этим, или накатило уже там? Хотелось сдохнуть. Сильно хотелось, вот только никак не предоставлялось возможности. Но никто не упрекнет его в том, что он не старался.

Кто-то заявил, что хочет сбросить хоть парочку бомб на головы врагам, а ему было просто смешно. Что те враги? За идею что ли воюют?

Территория, ресурсы. Вечная проблема.

Положат в войне какую-то часть своих, но отхапают себе кусок пожирнее. Плевать на горе тех, кто потеряет в этой войне родных. Плевать на тех, кто погибнет в ней сам.

Что значит несколько миллионов жизней по сравнению с благом нации?

Кадр.

Она улыбалась. Опущенные веки не дрогнули, когда он подошел ближе, а пальцы продолжили выбивать по столешнице рваный ритм. Спускающиеся из-под длинных прядей провода непрозрачно намекали на заткнутые наушниками уши. Культурный отдых, лайт-версия, мать его.

— Аль?

Она даже не шевельнулась, не сбилась с ритма. Только приоткрыла один глаз, оценила обстановку и зажмурилась еще крепче.

— Скай, съеби, будь человеком? — жалобно попросила она.

Он просто сел рядом, глядя в пол. Молчал: минуту, две, бесконечно долго — пока плеча не коснулись тонкие пальцы. Она смотрела на него и улыбалась, протягивая один наушник. Он взял. Музыка оглушила на мгновение, потом он разобрал слова: «… южный намертво впаян в твои поднебесного цвета глаза. Держи меня за руку долго, пожалуйста. Крепко держи меня, я не пожалуюсь…» — и взял ее за руку.

Черт знает, сколько они так просидели, а песня так и играла на репите, а она так и выбивала пальцами нервный, рваный ритм.

И ему казалось, что в этом же ритме бьется его сердце.

Кадр.

Смеющаяся в голос девушка в облегающей черной футболке и камуфляжных штанах припала к губам сидящего рядом парня в жадном, иссушающем поцелуе, а после шало улыбнулась и, почти улегшись на его колени, потянулась за сигаретами. На черной отполированной поверхности стола стояли в ряд полупустые стаканы, свет бликовал на гранях и ему было больно на это смотреть. На свет или на поцелуи? Он не знал, правда, не знал.

Она уронила пачку на пол, вызывая новый взрыв хохота. Он допил коньяк одним глотком и ушел.

Кадр.

Полутемная комната, узкая кровать, на которой еле уместились два сплетенных тела, тихие вздохи и громкие стоны, прекратившиеся лишь под утро. И спутавшиеся черные пряди в лучах восходящего солнца. У её губ был привкус клубники и чего-то желанного, но запретного.

Кадр.

Белые стены, белый потолок, белое лицо. Страшные слова и безумная попытка утопить горе и ощущение постыдной вины в алкоголе.

Кадр.

Блестящая сталь ножниц и темная волнистая прядь, падающая на пол. Серьги и штанги от вытащенного пирсинга на полке. Кровь на белом кафеле.

Она плакала, Господи, как же она плакала. Он готов был отдать жизнь за каждую ее слезинку, но было уже слишком поздно.

Кадр.

Дым сигарет с ментолом, привкус коньяка на языке и темная комната, освещенная неверным огоньком свечи. Он думал, что забыл, как надо молиться, но слова вспоминались сами. Колени болели, спина болела, болели судорожно сжатые руки.

Кажется, он проклинал Бога. Кажется, он умолял Бога.

Кажется, он даже Ему угрожал.

А в соседней комнате надрывалось радио и уверяло, что «мы будем счастливы теперь и навсегда».

Кадр.

Щенячьи глаза, тихий голос:

— Я не знаю, что говорить, Скай.

— Я тоже.

Кадр.

Алый в парадной форме улыбался широко, но чуть фальшиво, а в его глазах была смерть. Он сжимал его ладонь, до боли, почти ломая пальцы.

А надпись на записке, которую они сжигали в языках вечного огня гласила: «Неужели это конец?»

Кадр.

Они пьяны, до безобразия. Блэк ржал, как конь. Алый приставал ко всем встречным, не разбирая ни пола, ни возраста. Юля льнула к нему, а он тоже был слишком пьян, чтобы отказаться. Они целовались под мостом, пока Алый не швырнул ему ключи от своей квартиры.

— Пиздуйте, детки. Трахаться в неположенных местах героям не положено!

— А не положить ли? — глубокомысленно вопросил Блэк, и они заржали.

Кадр.

Чужие пальцы разорвали горло. Кто-то плакал. Кто-то держал его на руках, укачивал, будто маленького ребенка.

Он слышал свое имя, точно слышал, а потом в лицо брызнуло горячей и соленой кровью.

Кадр.

Пустая пачка сигарет, полупустая бутылка и переполненная пепельница. Блэк давно звал его преподавать, почему не теперь? Когда ничего не осталось.

Стана, зажав руками рот, соскользнула на пол. В ушах звенело. Будто через подушку, она все еще слышала его голос и его последние слова: «Знаешь, Стана, мы думали, что всегда будем вместе. Если мы не умрем».

Отчего-то вспомнился Алек и плотный белый лист, исписанный неровным, угловатым почерком. «Здравствуй, Скай…» — ей хотелось вернуться в тот дом, найти эти бумаги и, если не прочитать самой, то отдать тому, кому они были адресованы. Ей хотелось еще раз взглянуть на портрет профессора, точный до мельчайшей черточки. Сколько надо смотреть в лицо человека, чтобы запомнить — так? Или так помнят моды?

По пути в библиотеку Стана улыбалась. Сегодня было не страшно встретить здесь Ская, она даже Блэку, наверное, обрадовалась бы, как родному. Обняла и пожалела, такой уж день. Бесконечный и бессонный, но спать, кстати, не хотелось. Хотелось дописать курсовую, а потом пойти и всем назло отдать документы не на госуправление, не на микробиологию — а на историю. И все-таки написать учебник, в котором будут упоминаться они все. Все миллионы имен и фамилий. Все те, кто отдал жизнь за людей, заплативших им забвением.

До обители знаний она не дошла, свернула на полпути в сторону остановки и села на первый же автобус. Стана сама не знала, на что надеется: ключ-карту забрали в больнице, да и идентификатор ее наверняка выкинули из базы сразу же. Не пустят же даже на территорию поселка, и хорошо, если не арестуют. Но она все равно ехала. В такой чужой и такой родной дом, место, где все начиналось и — она поймала себя на мысли — где все закончится.

Автобус полз медленно, застревая в пробках, собирая все попутные светофоры. Она успела десять раз задремать и столько же — проснуться. Решимость не исчезала. Когда они, наконец, приехали, Стана, едва сдерживая нетерпение, выпрыгнула на землю, перескакивая через все ступеньки, и перебежала дорогу на красный, виновато улыбнувшись гневно засигналившему водителю. Она и так нарушала все мыслимые и немыслимые законы этим своим визитом, что ей еще один административный штраф?

Охранник был новый, незнакомый. Стана помахала ему рукой, прикладывая идентификационную карту к считывателю, и радостно улыбнулась, когда ворота, запищав, открылись. Она торопливо вбежала внутрь, стараясь не думать, куда делись с КПП ее прежние хорошие знакомые. Можно было лишь надеяться, что это не их тела она видела тогда в караулке. Что у них выходной. Отпуск, в конце концов.

Стана остановилась на выложенной неровными камнями дорожке среди исполинских, покрытых редкими листочками и молодыми побегами деревьев и глубоко вдохнула весенний воздух. Пахло свежестью и недавней грозой. Она смотрела на кукольный домик, яично-желтый с красной кровлей и редкими вкраплениями коричневого кирпича, складывающимися в причудливый узор, и думала, что ее сказка оказалась ровно такой, как надо. Наверное, стоило все это пережить, для того чтобы снова научиться не бояться. Чтобы просто жить и дышать полной грудью, пусть даже будучи полностью, совершенно, абсолютно безумной. Солнечный луч, пробежавшийся по лицу и, напоследок, подмигнувший ярким бликом на круглом чердачном окне, только укрепил ее в этом мнении.

Она широко улыбнулась своим глупым мыслям, танцующей походкой подошла к такой знакомой двери и дернула за ручку. Та охотно поддалась, открывая правильный прямоугольник коридора с пятном света, падавшего со второго этажа, и темным зевом в кои-то веки открытой подвальной двери. Из подвала доносились приглушенные голоса, Стана, стараясь не шуметь, сняла туфли и проскользнула вовнутрь.

В свою прежнюю жизнь.

Она легко сбежала по ступеням, прислушиваясь к чужой беседе: сначала были лишь отзвуки слов, а потом она узнала голоса и ей стало немного страшно — это были Скай и Блэк. Снова. Эти двое, положительно, преследовали ее.

В конце лестницы была очередная дверь, полуприкрытая. Она осторожно выглянула из-за нее — мужчины стояли около металлического гроба-репликатора, раскуроченного чуть более, чем полностью, и спорили. Стана вздохнула. Была — не была: она вошла в комнату и кашлянула. Они синхронно обернулись. У Ская на лице появилось недоумение, Блэк лишь вздернул бровь и улыбнулся.

— Отчего-то я не сомневался. Добрый день, Станислава.

Она кивнула, подходя ближе, и чуть не сбежала: пол не был коричневым — это были хлопья засохшей крови, пятнами которой был покрыт и репликатор. Складывалось ощущение, что здесь была страшная драка. Хотя… — ее передернуло — скорее, что здесь кого-то убили.

— Что здесь произошло?

— Как раз пытаемся понять, — Блэк смотрел на нее заинтересованно, но, кажется, не злился. — Не поможете?

Кивать в ответ на его вопросы становилось традицией. Она подошла ближе к искореженному металлическому гробу. Скай передвинулся так, чтобы закрывать ее от Блэка, что-то в его движении заставило ее подумать, что он боится. Вот только чего?

— Что ты здесь делаешь? — тихий шепот на грани слышимости.

— Пришла за своими вещами.

Стана пожала плечами и склонилась над репликатором. Внутри что-то белело — густая желеобразная масса, похожая на синтезированный белок.

— Что это? — голос невольно дрогнул.

— Мод.

Она отшатнулась, врезаясь в подошедшего непозволительно близко Блэка, тот усмехнулся, но поймал ее, помог сохранить равновесие.

— Это… — Стана судорожно сглотнула, впиваясь ногтями в ладони. — Человек?

Скай дернул уголком губ, но промолчал. Блэк скупо улыбнулся.

— Это мод, Станислава. Достаточно высокой степени, чтобы мы не могли найти здесь ничего, позволяющего его идентифицировать, — он помолчал с минуту, позволяя ей осознать услышанное. — А теперь отгадайте загадку: на полу кровь вашего подопечного. Убил охрану и ушел отсюда под камерами Джейк. Потом камеры самопроизвольно отключились и начали стирать записи. Кто в гробике?

Это было невозможно, это было невероятно, это было слишком. Хотелось кричать, но Блэк раздраженно стукнул кулаком по искореженному металлу, и желе колыхнулось, пошло волнами. Зарождающийся крик умер сам собой, на мгновение Стане показалось, что сквозь белую массу проступает лицо, а потом сознание решило, что подвигов на сегодня хватит — и покинуло ее.

Ей снился сон? Нет, она просто видела это, она просто жила.

Она сидела на снегу в полурасстегнутой куртке и курила, выдыхая облачка сизого дыма, терявшиеся на фоне серо-стального неба. Она смотрела вдаль, щурясь от бьющего в лицо ветра с мелкими крупинками снега. Ветер усиливался, она щелчком пальцев выкинула сигарету и, плотнее запахнув пальто, полезла через сугробы. Шаг, горящая кожа, комья снега, забивающегося под одежду. Еще шаг, другой — и она провалилась в этот снег с головой. Не в силах нащупать опору она падала, крича и захлебываясь собственным криком, потом сугроб сменился привычной тьмой, а миг спустя — она лежала на таком родном диване в такой знакомой гостиной.

Тело было чужим — она знала это так же точно, как и то, что у нее пять пальцев.

Мысли были чужими.

Она думала, что эти проклятые сны никогда не кончатся.

«Я знаю форму боли», — подумала она, чувствуя, как рот и нос заполняются горькой жидкостью, как она заполняет легкие.

Она потеряла счет времени. Эта боль длилась и длилась, никакие пытки не могли сравниться с этим.

— Стана?! — чьи-то голоса.

Боль отступала, сознание возвращалось медленно и неохотно. Последней вернулась память. Она чувствовала, как с грохотом опускаются на нее все прожитые…

— Станислава!

Чьи-то крики выдергивали ее из затянувшегося кошмара. Она попыталась открыть глаза, но…

Это было похоже скорее на видение, чем на воспоминание. Она стояла перед зеркалом, поправляя парадную форму. Обреченный взгляд ртутно-серых глаз казался насмешливым, из-за пляшущих по комнате солнечных зайчиков.

Она глубоко вдохнула: сигаретный дым, привкус ментола на языке.

Она улыбнулась, запрокинув голову. Выпустила в потолок струйку дыма, затушила в пепельнице сигарету и надела главную деталь своего сегодняшнего наряда — белую маску.

— Стана! — отчаянный вопль.

Она застонала, выгибаясь, чувствуя, как все мышцы свело судорогой, как со свистом в легкие ворвался воздух, а кожу будто закололо тысячами иголочек.

Из зеркальных глубин на нее взглянул Алый. Серые глаза в прорезях маски горели насмешливым огнем. Он улыбнулся и отдал ей честь.

— Стана…

***

Пока они ехали обратно, Стана боролась с желанием спросить, что же с ними случилось. Что должно было произойти, чтобы Блэк, наплевав на Ская, решил запытать Алого. Решил запереть Алого. Согласился с тем, что моды — некоторые — не являются людьми?

Она не могла подобрать слов, да и вопросов было слишком много. И спрашивать это — было слишком само по себе. Стана просто грустно улыбалась и смотрела вдаль пустыми глазами. По дороге мимо них проносились машины, по тротуару сновали вечно спешащие куда-то люди. Когда они подъехали к университету, за воротами в углу стояла толпа курящих и смеющихся студентов. Скай улыбнулся, глядя на них, слегка печально улыбнулся: и Стане захотелось сказать ему, что Алек — Алый — жив, но горло свело и изо рта вырвался лишь кашель. Любимый герой войны тщательно оберегал свои тайны.

Они распрощались на крыльце ее корпуса общежития, и Стана побежала домой. Завернутые в платья вдвое сложенные исписанные листы жгли руки даже сквозь сумку, она мечтала скорее спрятать свою драгоценную ношу, среди книг и фотографий, оставшихся ей от матери, среди орденов отца. Она мечтала когда-нибудь набраться смелости и прочитать их, но… самой не верилось.

Поздним вечером уже, вернувшись с занятий, Стана достала эти листы и сунула их под подушку. Звезды за окном были невероятно, невозможно яркими, они подмигивали ей и манили куда-то вдаль, в небо, в мир, где нет ни боли, ни печали.

Сегодня они отчего-то напоминали ей о войне.

В эту ночь Стана лежала на холодных простынях, куталась в одеяло и смотрела на небо, на звезды, холодные, сияющие и бесконечно далекие. Но, когда наступил рассвет и первые, еще тусклые лучи скользнули по светлым стенам, она уже спала.

Крепко спала. Без сновидений.

========== Ars vitae (искусство жизни) ==========

Кто сделает повреждение на теле ближнего своего, тому должно сделать то же, что он сделал: перелом за перелом, око за око, зуб за зуб; как он сделал повреждение на теле человека, так и ему должно сделать.

(Левит 24:19–20)

Он ждал. Терпеливо, спокойно. Он был пауком — и паутина надежно спеленала его жертву. Он был змеей и яд уже подействовал. Он был языком пламени, и мотылек спешил к нему, сжигая собственные крылья.

Он был, и он молился, чтобы Стана не приехала вместе с ним.

Он встал, прошелся по комнате. Остановился у шкафа, глядя на шкатулку, достал горсть медалей и сжал их, чтобы почувствовать резкую, режущую боль, чтобы вспомнить, что такое быть человеком, но на пол закапала слишком густая и темная, для того чтобы быть человеческой, кровь. Он разжал кулак — кусок покореженного металла со звоном упал на пол.

Изо рта вырвался смешок. Он протянул руку, порезы на которой стремительно затягивались, и достал из шкатулки Алую Звезду. Улыбнулся, как-то мечтательно и нежно. Засунул ее в карман плотных черных штанов: уже не брюки — еще не джинсы. Одернул рукава рубашки, тщательно проверяя, не заляпалась ли она кровью. Остановился, задумавшись, потом стащил с себя и рубашку, и брюки, натягивая валяющиеся на диване тренировочные штаны.

Он ждал.

Он прикрыл глаза — и мир налился чернотой. Он распахнул их, что-то шепча себе под нос, тихо-тихо, на пределе слышимости, даже губы почти не шевелились:

— И вам привет, Олеж, — усмехнулся. — По делам, по работе — как всегда. Не будет здесь больше этой девочки, уж поверь. Ага, я ненадолго.

Потом он замолчал, напряженно глядя перед собой. Неосознанно поднял руку, делая характерное движение, будто дверь открывал: и из коридора донесся звук открывающейся двери.

Джейк вошел в комнату и замер у дверей, он встал с дивана и пошел ему навстречу. Остановился напротив. Замер. Потом в слишком быстром для человека движении взметнулась рука — и Джейк полетел на пол. Хрустнуло что-то в шее. Он смотрел на его тело, сломанной куклой валяющееся на полу и не чувствовал ровным счетом ничего.

Только отпустила туго сжатая пружина где-то глубоко внутри. Он расправил плечи и рассмеялся, склоняя голову на бок.

— Живучий, тварь, — явно передразнивая, протянул он.

Давным-давно, годы назад, эти слова говорил Джейк. Сейчас Джейк недвижно лежал, а он улыбался, широко и радостно.

— Пора вставать, красавица моя, — глумливый шепот. — Пора идти.

Джейк послушно поднялся. То ли кости, то ли суставы вернулись на места с протяжным хрустом. Движения стали угловатыми, чуть резче, чем обычно. Они вышли в коридор вместе, Джейк встал перед входом в подвал и точными, уверенными движениями открыл замок. Дверь открылась с тихим шипением, пахнуло металлом, лекарствами и чем-то горько-сладким. Он знал этот запах расходников для репликатора.

Он так хорошо его знал.

Сожаление, которое он почувствовал, когда они спустились вниз, было острым до боли. Почему, ну почему просто нельзя просто лечь в этот гроб и вернуть себе все некогда потерянное. Нельзя восстановить себя до точки, когда он сможет разнести и этот дом, и этот поселок. Он хотел убивать. Он хотел искупаться в крови, и это было не безумие — о, нет! — это был холодный отрешенный расчет напополам с ненавистью.

— Рано, — хрипло шепнул он, проводя пальцами по отполированному металлическому ящику.

Он достал из шкафа пистолеты. Они выглядели старыми, слишком старыми — но Джейк уверенно взял их из его рук и пошел прочь. Он проводил его взглядом и опустился на пол. Пальцы выбивали по бетону нервную дробь, то быстрее, то медленнее, будто в ритме какой-то незнакомой ей мелодии.

А потом Джейк вернулся и мир сошел с ума.

На нем не было ни капли крови, только запах пороха и металла, но все, что произошло на КПП он и так видел его глазами. Он-Джейк спускал курок, Он-Джейк улыбался, тщательно обходя лужи и вырубая все камеры. Он-Джейк программировал чересчур умную, чтобы быть быстрой, машину утонуть в ближайшей речке.

А просто Джейк смотрел прямо перед собой и на его лице не было ни капли раскаяния. На нем вообще ничего не было — бессмысленная маска. Джейка не было. Его время еще не пришло.

— Вы хорошо объяснили мне, что надо делать, малыш Джеки, — тихий смешок. — Не так уж ты и крут, малыш Джеки. А ты живучий, малыш Джеки?

Он забрал пистолеты и бросил их в репликатор. Нажал на кнопки — сложная, с трудом воспроизводимая последовательность, которую он знал наизусть и мог набирать с закрытыми глазами. Да, все мог. Гроб ожил: засветился экран, радостно замигали лампочки. Он улыбнулся, блаженно прикрывая глаза и глядя на комнату в другом спектре — переплетение тонких невидимых нитей, сеть щупалец на теле его «мотылька». Потом он шевельнул пальцами, и нити исчезли, а в глазах Джейка появилось что-то разумное. И страх. Озеро страха.

— Ты живучий, Джеки? — повторил он, склонив голову на бок.

Они бросились друг на друга одновременно. Джейк кричал, Джейк старался изо всех сил, Джейку наконец-то стало страшно — и он пил его страх, как самое лучшее вино. Это было избиение младенца: руки врезались в чужое тело, пальцы сминали кожу — и Джейк кричал вновь и вновь, выл, хныкал. А он — смотрел и улыбался, тщательно следя, чтобы на пол не упало ни капли крови.

Когда у Джейка ни осталось ни одной, кажется, целой кости, он уложил его в репликатор. Защелкнулись скобы: Джейк был прикован в металлическом гробу, как он сам до того, на том операционном столе.

— Очень просто, да, тварь? Ты сам говорил, когда я пытался умолять тебя. Пара циклов очистки и генный код не воспроизводим, — он усмехнулся. — «Как же хорошо, что ты мод», — он скопировал голос Джейка так точно, что тот вздрогнул, дернулся, но тело — перебитое, сломанное тело — ему уже не подчинялось. — Мне кажется, ты все-таки недостаточно живучий, Джеки, — почти ласково улыбнулся он. — Прощай.

Крышка репликатора с тихим шипением опустилась. Тонкие музыкальные пальцы скользили по сенс-панели, будто лаская, а по экрану бежали строчки: «выбор программы — цикл очистки — биоотходы, тяжелые металлы, опасные соединения — тройной цикл».

«Запуск», — загорелось на дисплее.

Он нажал на ввод.

Он стоял рядом, слушая крики Джейка, словно музыку, пока тот не перестал кричать и просить пощады. А потом залез в шкаф и вытащил скальпель.

Себя он резал спокойно и безэмоционально, сцеживая на пол капли густой крови, буквально выдавливая ее из себя. Та текла неохотно, раны стремительно затягивались, и лезвие вновь и вновь впивалось в его тело, пока ему не показалось довольно. Он перепрыгнул через лужу, внимательно следя, чтобы не испачкаться и не наследить, поднялся в гостиную и переоделся обратно, стерев с себя кровь многострадальными штанами. В кармане брюк звякнуло: он достал Алую Звезду, подержал ее на ладони, рассмеялся, и положил обратно.

Уходил из дома он неторопливо и спокойно. В куртке Джейка и с его идентификатором в кармане. И не надеясь, а точно зная, что даже сканер сетчатки сможет убедить в том, что он и есть Джейк. Малыш Джеки. Маленький и совсем мертвый теперь щенок.

Алек шел за его хозяином.