КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 584410 томов
Объем библиотеки - 881 Гб.
Всего авторов - 233372
Пользователей - 107226

Впечатления

Azaris4 про (Айрест): Играя с огнём (СИ) (Фэнтези: прочее)

Прочитав почти половину книги, могу ответственно сказать, что это фанфик на мир Гарри Поттера. Время повествования 30-е годы 19-ого века. Попаданец с системой, но не напрягучей. Квадратных скобок и записей на пол страницы о ТТХ ГГ тут нет. Книга читается легко, где то с юмором, где то нет(жалко было кошку в первых главах). В общем не плохая такая книга-жвачка на пару дней. На твердую 4.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Гравицкий: Четвертый Рейх (Боевая фантастика)

Данная книга совершенно случайно попалась мне на глаза, и через некоторое время (естественно на работе) данная книга была признана «ограниченно годной для чтения»))

Не могу не признаться (до того как ее открыть) я думал, что разговор пойдет лишь об очередном «неепическом сражении» с «силами тьмы» на новый лад... На самом же деле, эта книга оказалась, как бы разделена на две половины... Кстати возможность полетов «в никуда» и «барахлящий

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Доронин: Цикл романов"Черный день". Компиляция. Книги 1-8 (Современная проза)

Автор пишет-9-ая активно пишется. В черновом виде будет где-то через полгода, но главы, возможно, начну выкладывать месяца через 2-3.Всего в планах 11 книг.Если бы была возможность вместить в меньшее число книг - сделал бы. Но у текста своя логика, даже автору неподвластная. Только про одиннадцать могу сказать, что это уже всё, точка.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
pva2408 про Кокоулин: Бог-без-имени (Самиздат, сетевая литература)

Такая аннотация у автора на странице.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Azaris4 про lanpirot: Позывной «Хоттабыч» (Альтернативная история)

У этой книги должно быть возрастное ограничение 60+. Вроде описание мира нормальное, но вот подача такое себе. Бросил книгу прочитав от нее 2/3. Не советую.javascript:void(0)

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
дохтор хто про Тримбл: Рапунцель (Сказки для детей)

Неплохая новеллизация мультфильма.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Azaris4 про Гримм: Гридень и Ратная школа! (Альтернативная история)

Мне понравилось. Весьма интересно мир описан.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

На неисследованном Мадагаскаре [Лотта Гернбек] (fb2) читать онлайн

- На неисследованном Мадагаскаре (пер. Ю. Котлярский) (и.с. Путешествия. Приключения. Фантастика) 1.26 Мб, 120с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Лотта Гернбек

Настройки текста:




ЛОТТА ГЕРНБЕК
На неисследованном Мадагаскаре

*
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ

ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ


Сокращенный перевод с немецкого Ю. Котлярского


М., «Мысль», 1969.

*
Фото автора


Книга подготовлена к изданию

при участии Института этнографии

Академии Наук СССР


На первой странице обложки:

Резчик по дереву из племени махафали

в традиционной одежде со своими изделиями


На контртитуле:

Женщины толкут рис


На последней странице обложки:

На пироге по реке Манамбулу




Стояло пасмурное утро, когда наш корабль вошел в гавань Мадзунги. Мадагаскар! Наконец-то завершилось наше трехнедельное плавание и мы сможем сойти на берег! Март был на исходе, сезон дождей подходил к концу. Воздух был влажно-горячий и душный. Сквозь пелену дождя проступали портовые сооружения и темно-зеленые деревья. Я испытывала радостное чувство при мысли о том, что скоро буду снова прочно стоять ногами на земле.

Я собиралась ехать дальше, в Тананариве. Чемоданы стояли наготове, и я нетерпеливо ждала окончания таможенного осмотра. Небольшой катер уже отвез первых пассажиров на берег.

— Ваш обратный билет? — обратился ко мне чиновник, проверив мой заграничный паспорт и свидетельство о прививках.

— Он в чемодане.

— Без обратного билета вы не сможете покинуть корабль.

Пришлось распаковывать чемодан и доставать билет. Когда наконец все формальности были соблюдены и я сошла на берег, автобус уже уехал. Следующий отправлялся в Тананариве только через три дня. Один миссионер, мой корабельный знакомый, устроил меня временно у сестер-католичек, которые руководили Мадзунге школой для девочек.

Прогуливаясь по городу, я повстречала двух рабочих-итальянцев, которые, как и я, опоздали на тананаривский автобус.

— Завтра в столицу отправляется частный автобус-такси. Если хотите, присоединяйтесь к нам.

— Боюсь, это окажется мне не по карману, учитывая расстояние между городами.

— Это обойдется вам не дороже, чем поездка в рейсовом автобусе, — возразили они. — Но если желаете, мы разузнаем все поточнее.

После обеда появился владелец такси, и началась бесконечная дискуссия о плате за проезд. Наконец этот вопрос был улажен, и мы договорились выехать завтра в шесть утра.

Ровно в шесть машина стояла во дворе. Я быстро отнесла в нее чемоданы и побежала в номер за сумочкой. Но когда я снова вернулась во двор, автобус исчез.

— Возможно, шофер решил заехать вначале за другими пассажирами? — пытались успокоить меня сестры. Однако час шел за часом, а автобус не возвращался.

— Вы хотя бы запомнили имя шофера? — спросил меня священник, прохаживавшийся с молитвенником в руках взад-вперед по двору и бормотавший молитвы.

— Нет, но я надеюсь, итальянцы не дадут ему уехать без меня в Тананариве.

Близился полдень, и я потеряла уже всякую надежду когда-либо снова увидеть свой багаж. Я поклялась ездить в будущем только с перекидными сумками и не расставаться с ними ни на миг.

Оставшись без гроша в кармане, без дорожных чеков и обратного билета, я пришла в отчаяние.

Пошел пятый час томительного ожидания. Неожиданно в узких воротах показалась доверху нагруженная машина, имевшая лишь отдаленное сходство с элегантным «пежо», который сегодня утром въезжал во двор: на крыше громоздились туго перевязанные корзины, чемоданы, огромные свертки и разная мебель. Над кабиной красовался большой щит: «Такси: Мадзунга — Тананариве — Мадзунга».

Интерьер машины также претерпел значительные изменения: исчезла задняя, обитая кожей скамья, на ee месте стояли теперь две узкие, деревянные. Подле шофера на одноместном кожаном сиденье, тесно прижавшись друг к другу, сидели трое пассажиров. Я с трудом устроилась передней скамье возле итальянцев. За нами сидели двое индийцев, две малагасийки и молодая няня с младенцем на руках.

В машине было жарко и тесно, и обоим итальянцам попеременно становилось дурно. Они уже раскаивались, что, прельстившись красочными рекламными проспектами, подписали контракт с французской фирмой в Тананариве.

Решив их немного подбодрить, я предложила им освежиться одеколоном. Они воспользовались предложением, а затем передали флакон впереди сидящим, которые начали столь щедро опрыскивать себя одеколоном, что вскоре от литра осталось не больше четвертой части, зато в течение нескольких часов в автобусе сохранялся приятный запах. Из-за бесконечных выбоин наша скамейка то и дело соскальзывала вперед, и мы вынуждены были упираться ногами в передние сиденья. Это раздражало и утомляло. От духоты и пыли пересохло в горле, но на всем пути не было ни одного заведения, где можно было остановиться и выпить стаканчик прохладительного напитка. К тому же дорога из Мадзунги в Тананариве, расположенная на высоте от тысячи трехсот до тысячи пятисот метров над уровнем моря, изобиловала серпантинами и головокружительными поворотами.

Водитель гнал машину до самого Тананариве, нигде не останавливаясь, и уже в четыре часа утра мы прибыли в столицу Малагасийской Республики.

Мне рекомендовали гостиницу «Меллис», однако в ней не оказалось свободных номеров. Высадив одного за другим всех пассажиров, шофер стал возить меня по гостиницам, но нигде не было свободного номера.

— До рассвета вы можете оставаться в автобусе, — сказал наконец шофер, — а я отправлюсь на поиски пассажиров. Сегодня в полдень я должен выехать обратно.

— Это невозможно! Вам обязательно нужно выспаться, — возразила я.

— Я только поем и снова могу вести машину. Уже привык, — равнодушно ответил он и ушел. Я осталась в машине.

Неожиданно и как-то сразу наступил рассвет. По улицам заспешили смуглые изящные малагасийцы, многие несли большие свертки, держа их на голове или надев на палку, перекинутую через плечо.

В лучах солнца заблестели маленькие домишки из красного кирпича; появились такси, машины и пуссе-пуссе, как здесь называют рикшей.

Я отправилась пешком по городу и в конце концов нашла номер в какой-то гостинице. Он оказался неописуемо грязным, полотенце было влажным и рваным, из крана сочилась вода, на кровати и стульях лежал слой пыли; даже завтрак, поданный на перепачканном подносе, по которому ползали мухи, сосавшие кофейные выплески, не приободрил меня. Это и есть хваленый Мадагаскар? Лучше бы я осталась в Европе!» Как выяснилось впоследствии, я по неопытности попала в самую захудалую гостиницу во всем Тананариве.



Остров Мадагаскар,
на врезке: Географическое положение о. Мадагаскар

Поев, я взяла такси и отправилась на поиски одного бизнесмена, с которым познакомилась еще в Западной Германии. Тогда он много и интересно рассказывал о Мадагаскаре и обещал помочь мне на первых порах в далекой стране. Он сдержал слово. Благодаря ему я познакомилась в Тананариве с одной семьей, которая оказала мне самое радушное гостеприимство.

Власти и научно-исследовательские институты Тананариве приняли во мне живое участие. Однако, когда я сообщила, что приехала, чтобы познакомиться со знахарями, а также для сбора целебных трав, мои собеседники только развели руками.

— К сожалению, именно в этом вопросе мы ничем не можем вам помочь. Дело в том, что уже в течение нескольких лет деятельность знахарей запрещена и правительство преследует всех, кто занимается знахарством, так что знахарей почти не осталось, а те из них, кто не бросил своего ремесла, занимаются им тайком. Вам придется нелегко. Во всяком случае желаем вам успеха и счастливого возвращения.

Тем не менее я не пала духом. Я была заочно знакома с одним немцем, уже тридцать два года живущим на юге Мадагаскара, в Ампанихи, где он управлял небольшим прииском, на котором добывают драгоценные камни. Когда он пригласил меня в гости, я решила воспользоваться приглашением. Хотя поездка на автобусе из Мадзунги в Тананариве была еще слишком свежа в памяти, я тем не менее отправилась на юг, воспользовавшись примерно таким же видом транспорта: мне хотелось поближе познакомиться со страной и ее жителями.

Плато, расположенное во внутренних районах острова, благодаря более благоприятному климату имеет наибольшую плотность населения. Жители занимаются главным образом выращиванием риса, а там, где рисоводство невозможно, культивируют маниок, бататы, фасоль и кукурузу. Большую часть стада крупного рогатого скота на юге и западе Мадагаскара составляют быки. Скот служит крестьянину своего рода сберегательной кассой. Его продают, если в доме не остается продуктов, если нужно заплатить за визит врача, похоронить члена семьи или внести налоги; наличных денег у крестьян очень мало, они расплачиваются крупным рогатым скотом, овцами или козами.

Итак, я заняла место в одном из рейсовых автобусов, и мы тронулись в путь. Дорога от Тананариве до Фианаранцуа оказалась ровной и приятной: она бежала вдоль зеленых рисовых полей, расположенных в долинах или террасами спускавшихся со склонов гор; небольшие кирпичные домики красного цвета выглядывали из зелени. Фианаранцуа, центр одноименной провинции, — конечная остановка автобуса. Вокруг города — поля племени бецилео, что значит в переводе «рисоводы». Бецилео исключительно прилежны и трудолюбивы. Именно они снабжают рынки городов фруктами и овощами. На плато хорошо растут наряду с тропическими почти все европейские фруктрвые деревья и овощи; всевозможные плоды, в том числе бананы, ананасы, апельсины, мандарины, манго, продаются на рынках Тананариве и других городов.

В Фианаранцуа я пересела в «Трансюг» — автобус, повезший меня еще дальше на юг, в Тулеар. Мы ехали целый день. Дорога была после прошедших ливней плохая, глинистый грунт размяк и скользил под колесами. В дороге нас застала тропическая гроза. Реки, через которые нам пришлось переправляться, вздулись от воды.

Уже в темноте мы подъехали к большому броду. У берега теснилось несколько грузовых автомашин, рядом спорили люди. Шофер нашего автобуса, посоветовавшись с напарником, направил машину прямо в воду. Под напором мощного потока, с шумом и бульканьем проносившегося мимо окон, стенки автобуса мелко дрожали.

Сквозь многочисленные щели внутрь устремилась вода, и вскоре наш багаж основательно подмок. Я дрожала в своем углу и никак не могла понять, почему так спокойны остальные пассажиры. Наконец мы благополучно перебрались на противоположный берег и стали подниматься по крутому скользкому склону. Неожиданно автобус забуксовал и заскользил вниз; я уже увидела себя тонущей в реке, но в последнее мгновение водителю все-таки удалось подчинить машину своей воле.

Наступила глубокая ночь, и шоферы, учитывая трудность предстоящего пути, решили заночевать в соседней деревушке. Разумеется, в ней не было гостиницы. Мои попутчики-малагасийцы разместились в «Отеле гейзи» — большой комнате для проезжих. На меня никто не обращал внимания, и я беспомощно стояла, не зная, как быть. Наконец мне посоветовали обратиться к местному священнику: «Может, он приютит вас».

В ответ на мою просьбу священник-мадагаскарец сердечно пригласил меня в свой дом.

— Все мы братья и сестры.

К сожалению, у него оказалась всего одна комната, но делать было нечего, пришлось разместиться на полу вместе со всей семьей. Дождь по-прежнему лил как из ведра, и я радовалась, что проведу ночь если не в постели, то хотя бы под крышей.

Из-за этой остановки мы слишком поздно приехали в Тулеар и опоздали на автобус, курсировавший между Тулеаром и Ампанихи. Следующий отправлялся только через три дня.

Несмотря на все старания, я очень долго не могла найти даже такси — микроавтобуса, прозванного малагасийцами милле-кило, так как его полезный груз не должен превышать тысячи килограммов. Эти такси курсируют без расписания. Они отъезжают, когда шофер набирает достаточно пассажиров, и останавливаются по требованию. Они почти всегда переполнены и перегружены, поэтому часто выходят из строя, а их водители нередко попадают в полицию. Один из владельцев небольшого автобусного парка сказал, что все его машины потерпели «аварию», а один шофер сидел даже в тюрьме за то, что перегрузил автобус пассажирами и багажом. Лишь случайно я натолкнулась на один допотопный автобус-такси, водитель которого согласился выехать утром в Ампанихи, если ему удастся починить машину.

С утра пораньше я явилась в гараж со всем багажом.

— Мотор немного барахлит, но машина уже ходит, — сказал шофер, молодой симпатичный индиец.

Мне повезло: я устроилась на лучшем в автобусе одноместном переднем сиденье справа от шофера. Правда, у этого места был один недостаток: всякий раз на остановках я должна была вставать, чтобы пропустить пассажиров. Не успели мы отъехать от Тулеара, как в битком набитую машину влезло еще несколько человек. Многочисленные корзины с курами, горшки, связки сахарного тростника и кукурузных початков были рассованы под сиденья и ноги пассажиров, наложены на крышу машины. Дети, которых тоже оказалось немало среди пассажиров, устроились в ногах и за спинами взрослых. Они сосали сахарный тростник, пачкая всех клейким соком, но это, казалось, никого не беспокоило. Когда ветер сдул одну курицу с крыши, шофер погнался за ней на машине прямо по полю, потом выскочил из кабины, схватил беглянку, швырнул ее в автобус и поехал дальше. Курица пролезла вперед и стала клевать мою ногу. Наконец я не выдержала и попросила шофера забрать ее. Спросив несколько раз, чья это курица, и не получив ответа, шофер швырнул ее в конец автобуса, где она с грозным квохтаньем приземлилась между пассажирами.

Через десять часов утомительной езды мы прибыли наконец в Ампанихи. Машина остановилась перед ослепительно белым домом, окруженным ярко-зелеными цветущими деревьями и метровыми кактусами. После покрытой терновником равнины, пыли и духоты сад господина Шомеруса, пригласившего меня в гости, показался мне райской кущей.

Увидев господина Шомеруса, пвжилого, интеллигентного вида мужчину в белых шортах и рубашке, я была приятно удивлена. Я ожидала увидеть «полуодичавшего» европейца в глиняном жилище, а он жил на роскошной вилле!

Хозяин провел меня в большой, покрытый коврами салон и спросил, не желаю ли я принять душ.

— Нет, нет, спасибо, ни к чему, — заикаясь, пробормотала я, застигнутая врасплох его предложением. В Тананариве меня предупредили, что на юге почти нет питьевой воды, что ее выдают в лучшем случае по кружке в день и что мыться там — расточительство. И вдруг… Впоследствии господин Шомерус рассказал, что этот дом он построил своими руками всего лишь с одним помощником-малагасийцем. Участок, некогда каменистый, голый кусок земли, он засадил вначале кактусами, а затем и деревьями.

Цистерна на крыше была предназначена для сбора дождевой воды. Однако сезоны дождей здесь столь непродолжительны, что влаги не хватает; впрочем, при экономном пользовании она долгое время заменяет не слишком чистую воду из протекающей неподалеку речки, которая вскоре после сезона дождей, в феврале, настолько высыхает, что воду приходится черпать из ям, специально вырытых для этой цели в растрескавшемся русле. Иногда эти ямы достигают двухметровой глубины.

Господин Шомерус представил меня в деревнях племени махафали как свою «люнгокарацани» — одноплеменницу. Я заметила, что жители деревень любили господина Шомеруса, так как он никогда не отказывал им в помощи. Благодаря его авторитету мне довольно быстро удалось завоевать их доверие. Вскоре после моего приезда господин Шомерус уехал в отпуск в Европу, впервые за последние тридцать лет. Я обещала ему лечить больные, воспаленные глаза детей и взрослых целебной мазью, как он делал это сам. Он посоветовал мне брать с собой конфеты для детей и жевательный табак для женщин и стариков.

Я прожила в окрестностях Ампанихи всего семь недель — слишком небольшой срок для проведения глубоких этнографических исследований: ведь только на то, чтобы завоевать доверие жителей, уходит иногда несколько месяцев. Тем не менее я смогла за этот краткий период довольно подробно познакомиться с образом жизни махафали.

Это племя скотоводов до сих пор несправедливо считается отсталым, живущим в «каменном веке». Только у поверхностного наблюдателя может сложиться подобное впечатление. Махафали живут на засушливой земле. Они разводят крупные стада зебу, коз и овец. Эти же стада являются своеобразной «сберегательной кассой» и «неприкосновенным запасом». Во многих случаях крупный рогатый скот служит средством платежа. Так, например, постройка небольшой деревянной хижины о крышей из травы стоит два буйвола. Буйволами платят подушные налоги; овец и коз продают, если случается неурожай.

Но махафали не только пастухи. У каждого жителя племени, будь то мужчина или женщина, есть свой сад и огород, где они выращивают кукурузу, фасоль, маниок и бататы, а кое-кто — тыквы и помидоры. Но стоит не пойти дождю, как все выгорает и наступает голод. На этот случай у махафали припасены животные: их обменивают на продукты питания.

Я побывала во многих деревнях, собирала лекарственные растения. Но никто не хотел знакомить меня со знахарем, поэтому и спустя несколько недель я была все так же далека от основной цели своего путешествия, как и в день приезда. Когда я заводила об этом разговор, мне вежливо отвечали:

— У нас больше нет хомбиаса (знахаря).

Сбор лекарственных трав утомлял, доставляя одно раздражение и разочарование. Травы, собранные за день с помощью двух малолетних слуг господина Шомеруса и вывешенные для сушки во дворе, ночью растаскивали собаки. Днем этим занимались куры.

Моя деятельность привлекла к себе всеобщее внимание. Женщины и мужчины, приходившие на рынок в Ампанихи из отдаленных деревень, не упускали случая побывать у нас во дворе, чтобы посудачить о моей работе.

Однажды ко мне пришел мужчина из племени махафали и спросил, зачем я собираю фанафоди гази (целебные травы). Ведь у вазаха (европейцев) есть куда лучшие лекарства.

— В Андафи (Европе) существует немало болезней, против которых пока не найдены лекарства, — отвечала я. — Мы в Андафи знаем, что на Мадагаскаре есть не известные нам лекарственные травы. Я приехала на Мадагаскар, чтобы найти их и отвезти в Андафи.

— И много растений вы уже собрали? — спросил он.

— Да. Но все они нам давно известны. Я же хочу найти новые целебные травы.

— Я вижу, вы нашли много фанафоди гази против болей в желудке, а также от грудной и головной боли. Какие же фанафоди вам нужны еще?

— Лекарства против болезней сердца и крови, а также растения, которые применяют тогда, Когда человек потеряет разум или в него вселятся духи.

— Эти растения известны только хомбиаса, знахарям.

— Я знаю и поэтому очень хотела бы познакомиться о хомбиаса, чтобы вместе с ним искать травы.

— Это очень трудно. Хомбиаса боятся вазахов, потому что они сажают их в тюрьму.

— Я не посажу хомбиаса в тюрьму! Я знаю, что хомбиаса не колдуны, а хорошие люди. Они так же лечат людей, как у нас в Андафи врачи.

— Если хотите, я могу познакомить вас с одним знахарем. Только вам придется три дня идти пешком. Кроме того, вы не должны никому говорить об этом и никого не брать с собой. Пойдем только вы и я.

Ловушка? Я припомнила, как меня предупреждали об опасностях, которые будут подстерегать меня во время моих Изысканий. И все-таки я решила рискнуть.

— Согласна. Когда мы пойдем?

— Завтра утром перед восходом солнца я буду ждать вас за деревней Белаза.

С бьющимся сердцем явилась я на другое утро к условленному месту. Ретолани, как звали моего спутника, уже ждал меня. Мы молча вошли в кустарниковые заросли. Будь я одна, я бы наверняка заблудилась в этом терновнике!

Ретолани вел себя как настоящий рыцарь. Он раздвигал ветки и помогал мне перепрыгивать через широкие ямы. Уже рассвело, когда мы вышли наконец на прогалину с одиноким засохшим деревом. К нему-то и направился Ретолани.

— Вы доверились мне, теперь я откроюсь вам. Я сам знахарь, хомбиаса. Нам не придется идти пешком три дня, как я говорил вчера. Я выдумал это, чтобы испытать вас. Я вижу, что вы смелая. Здесь, в этом дереве, спрятано все, что мне необходимо. Сюда не придет ни один жандарм, но и никто другой не знает, что здесь что-то спрятано.

С этими словами он сунул руку в дупло и, достав всевозможные предметы, разложил их на земле.

— Этот рог — рог буйвола, он обладает особой силой, — сказал Ретолани и показал мне буйволий рог, украшенный жемчугом и наполненный каким-то веществом, похожим на смесь смолы с животным жиром. В массу была наполовину воткнута старая монета.

— Этот рог дает мне власть над мпамозави, колдуном, и его злыми поступками. С этим рогом я сильнее его. А этот нож — мой инструмент.

Он упаковал все в небольшую корзину и, повесив ее на палку, перекинул через плечо.

Мы тронулись в путь.

— Вы видите этот куст? Его плоды смертельны. Количества, которое уместится под моим ногтем, достаточно для того, чтобы мгновенно убить человека.

Он растер пальцем кусочек плода и дал мне понюхать: в нос ударил сильный запах миндаля.

— Это яд, который применяют мпамозави, колдуны, когда они хотят сразу умертвить человека.

— Хомбиаса не пользуются ядом?

— Все целебные травы — яд, если их неправильно применять. Хомбиаса применяют эти яды не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы помогать больным.

— А мпамозави — колдуны?

— Мпамозави работают тайком. Конечно, их знают, боятся, но не почитают. Им нравится убивать. Человек, имеющий врага, от которого он хочет избавиться, приходит ночью к колдуну. Мпамозави знает все яды, и ему ничего не стоит убить человека. Раньше, когда у нас были короли, пойманного на месте преступления мпамозави приговаривали к смерти, теперь сажают в тюрьму.

— Но разве сейчас есть мпамозави? Я думала, что их давно уже нет.

— Несколько недель тому назад мпамозави угостил одного ребенка в Тулеаре рисовым пирожком. После первого же проглоченного кусочка ребенок потерял сознание и умер. Зачем колдун так поступил? У родителей ребенка был враг, он решил отомстить им и подослал мпамозави.

— А может ли знахарь победить колдуна?

— Хомбиаса обычно сильнее мпамозави, и у него есть противоядия. Если его вовремя позвать, он может иногда помочь больному. Однажды я вернул зрение одному мужчине, которого ослепил мпамозави.

— Каким, образом? — с любопытством спросила я.

— Это пока моя тайна, — улыбнулся Ретолани.

— А кто может стать хомбиаса?

— Любой юноша, если он умен и обладает хорошей памятью. Кроме того, он должен быть хорошим человеком.

— Женщина не может стать хомбиаса?

Он испытующе посмотрел на меня.

— Для женщины это слишком опасная и тяжелая профессия. Хомбиасакели, то есть ученик знахаря, должен от десяти до шестнадцати лет ходить у хомбиаса в помощниках, прежде чем он получит право лечить больных и приготовлять лекарства. Немало женщин, особенно старух, знают целебные травы и могут лечить некоторые заболевания. Но нет ни одной женщины хомбиаса.

— А могла бы я пойти в учение к какому-нибудь хомбиаса? — спросила я.

Его испытующий взгляд смягчился.

— Вы стали бы хорошим хомбиаса, потому что вы знаете как некоторые наши целебные травы, так и лекарства из Европы. Уже сейчас люди говорят, что вы хомбиаса. Поэтому я к вам и пришел. Я хотел узнать, что вы за человек и что вы умеете, — и он снова испытующе взглянул мне в глаза.

— Ах, я почти ничего не умею, — потупившись, смущенно призналась я. — Мне еще много, очень много надо учиться, чтобы знать столько, сколько знает хомбиаса.

— Вам хватило бы одного года, — подумав, ответил он.

Далее он сообщил, что хомбиаса не может стать мастером, пока ему не исполнится сорок лет. У него должен быть богатый жизненный опыт и хорошее знание людей. Первые пять лет учения являются испытательным сроком. В это время проверяются ум и сила характера молодого человека. Ему ставят ловушки. Лишь выдержав эти испытания, он посвящается в тайны целебных трав. Его учат, какие части растения обладают целебными свойствами и в каких дозах их следует применять. С помощью продолжительного испытательного срока стремятся воспрепятствовать тому, чтобы ученики, прогнанные учителями, не занялись врачеванием и шарлатанством. Вместе с мпамозави такие опальные ученики-шарлатаны способствовали тому, что знахари приобрели дурную славу.

Все знахари на Мадагаскаре хорошо знают друг друга и знают, кто из них настоящий лекарь, а кто шарлатан, злоупотребляющий невежеством людей.

— Хорошего знахаря можно отличить от плохого потому, сколько у него буйволов, — сказал мне впоследствии другой хомбиаса. — Если у него мало буйволов, он хороший знахарь, так как лечит больных не ради денег, а чтобы поставить их на ноги; если же много, значит, он использует больных в корыстных целях. Выявить таких шарлатанов среди настоящих знахарей можно только хитростью и коварством.

— Как же бороться против лжезнахарей? — спросила я Ретолани. Вместо ответа он рассказал следующую историю:

— Несколько лет назад на юге, у Белоа, жил один хомбиаса, о котором было известно, что он требовал за лечение от трех до четырех буйволов. Он уже давно был бельмом на глазу у других знахарей, не только потому, что разорял людей, но и потому, что использовал свои мнимые знания для запугивания и одурманивания жителей. Он был шарлатаном, недоучкой. Однажды, когда его снова вызвали к одному богатому больному, который уже много лет не вставал с постели, в деревню пришел настоящий знахарь. Он смешался с толпой, пришедшей посмотреть на больного, так как на Мадагаскаре существует обычай никогда не оставлять больного в одиночестве; чем влиятельнее и богаче больной, тем больше толпа посетителей.

Вокруг этого больного собрались не только члены его семьи и родственники, но и посланцы соседних селений, таи как больной был старейшим жителем деревни. Они принесли ему кур, овец, коз и даже телят, и все дружно желали ему здоровья и долгих лет жизни.

В хижине и вокруг нее сидело много людей. В помещении было темно, окна и двери закрыты. Все присутствующие затаили дыхание, так как мнимый хомбиаса уже вызывал духов. Он заговорил голосом, который, казалось, принадлежал не человеку, а другому, неземному существу. Ужас и страх овладели всеми: коколампи — духи, сидевшие в хомбиаса, — требовали очень высокую плату.

Неожиданно возвысился другой, духоподобный голос:

— Мужчины и женщины, не верьте тому, что говорят эти лжекоколампи. Это всего лишь измененный голос мужчины, который хочет вас обмануть!

С этими словами настоящий знахарь распахнул дверь: в помещение брызнул солнечный свет, чары были разрушены.

Все засмеялись, так как поняли, что не духи вещали из чрева хомбиаса, а сам лжезнахарь. После этого он навсегда лишился всякого авторитета, а через месяц умер, отравившись или отравленный кем-то — кто знает?

— Но не все хомбиаса лгуны и обманщики, как полагают вазахи, — закончил свой рассказ Ретолани.

— Такое мнение сложилось потому, что европейцы никогда не видели настоящего хомбиаса, — ответила я. — Я бы и сама хотела посмотреть, как лечит настоящий хомбиаса.

— У европейцев много сильнодействующих лекарств. Принимая их, невозможно ошибиться: дозы точно определены. Растениями же надо пользоваться очень осторожно. Поэтому мы вначале даем маленькие дозы, а когда видим, что они не помогают, увеличиваем дозу.

Мы вышли на прогалину, на которой стояло несколько хижин.

— Идемте со мной, — сказал Ретолани, — я должен осмотреть больную женщину.

Лай собак возвестил о появлении незнакомцев.

Навстречу нам вышел старейшина и, поздоровавшись, спросил:

— Талило? Что нового?

— Мбои зоа. Пока все в порядке, — ответил Ретолани. Староста подозрительно взглянул на меня.

— Что нужно здесь этой вазахе?

— Она знает фанафоди чужеземцев и знает наши фанафоди, но не все, Поэтому она хочет взять некоторые наши фанафоди Ё Европу, так как в других странах есть болезни, которые можно лечить только травами, растущими на Мадагаскаре.

— Эта вазаха, наверное, богата, как все вазахи. Она будет по высокой цене продавать фанафоди в Европе — недоверчиво произнес староста.

— Я не богата, — возразила я, — я не могу купить себе столько буйволов, сколько вы.

— Потому что они вам не нужны. Но я знаю, что все вазахи богаты. Если у вас нет денег, то как же вы приехали на Мадагаскар?

Я не знала, что отвечать, и промолчала. Спорить с ним было бессмысленно, так как все мы в глазах этих людей богачи, потому что владеем вещами, которых У них нет, например кинокамерой или магнитофоном.

— Где больная? — спросил Ретолани.

— Там, на севере.

На Мадагаскаре не говорят: направо или налево, а указывают сторону света.

Мы прошли к дому, расположенному на северной окраине деревни. Я решила остаться на улице, но Ретолани пригласил меня в дом. У южной стены головой на восток лежала женщина, укутанная в несколько одеял. Между тремя камнями очага на глиняном полу горела лучина. В помещении было жарко и душно.

Ретолани присел перед больной, несколько минут смотрел на нее и наконец сказал:

— Я должен спросить сикиди, какая у вас болезнь и какие фанафоди я должен вам дать.

Он достал из кармана «волшебные» палочки и стал складывать их в различные фигуры. Это продолжалось довольно долго. Перекладывая палочки, он в то же время незаметно наблюдал за женщиной.

— Сикиди открыл мне болезнь и сказал, какое лекарство вам необходимо, — наконец произнес ой. — Сегодня вечером я вернусь и принесу фанафоди.

Затем староста пригласил нас к столу. Нам подали белый рис и вареную курицу. На юге Мадагаскара рис почти не культивируют: слишком сухой климат, не хватает воды; следовательно, нас угостили праздничной трапезой. Основными продуктами питания здесь служат кукуруза, просо и фасоль. Если урожай плохой, перебиваются маниоком и бататами. В последнее время предпринимаются попытки построить в долинах крупных рек оросительные системы, надеясь с их помощью освоить эту область для рисосеяния.

После вкусной еды и отдыха Ретолани сказал:

— Андао ицахаи, пора идти.

Солнце уже поднялось высоко над горизонтом, припекало. Когда мы остались одни, я, не в силах сдерживать любопытство, спросила:

— Что назвал вам сикиди: болезнь или целебную траву?

— Зачем спрашиваете? — улыбнулся Ретолани. — Вы же все равно не верите в сикиди!

— Если я не знаю, как действует сикиди, я не могу в него верить, — дипломатически возразила я.

— Все вазахи хотят знать, как действует сикиди, но это наша тайна.

— Я и не хочу этого знать. У каждой профессии свои тайны. Можете оставить свой секрет при себе.

— Я вижу, вы не любопытны, как другие женщины. Ну хорошо, признаюсь только вам: к болезни сикиди не имеет никакого отношения. Я давно знаю, что женщина больна, и знаю ее недуг. Но я хотел действовать наверняка и поэтому так долго наблюдал за женщиной. Если бы я сразу сказал, что для этой болезни мне нужны, например, листья бока, люди сами достали бы лекарство. Но они не знают, как нужно его дозировать и приготавливать. Они бы только отравили больную. Люди должны верить, что лекарство лишь тогда может принести пользу и не причинить вреда, когда его получают из моих рук.

Мы еще долго беседовали о различных способах лечения. Затем мы с Ретолани нашли боку, и я наблюдала, как он, спрятавшись в лесу, варил зелье в горшке, поставленном на трех камнях. Когда отвар стал определенного цвета, Ретолани наполнил лекарством закрашенную сажей бутылку и отнес ее больной.

Несколько дней спустя я узнала, что женщина выздоровела. В качестве гонорара Ретолани получил барана.

Когда несколько лет спустя я снова приехала на юг, Знахарей там больше не было. Но меня помнили и по-прежнему считали знахаркой. Несколько раз я помогала больным, получая в благодарность не только яйца и кур, но даже баранов.

А пока я собирала лекарственные растения, училась у Ретолани методам лечения и дозировке лекарств при различных заболеваниях.

Как лечить перелом предплечья? Нужно снять наружную кору одного дерева, вырезать из ствола лубки, наложить их на руку, предварительно растянув место перелома, между лубками положить мягкий внутренний слой коры и все это плотно обвязать лыком. Больной должен постоянно шевелить рукой. Даже открытые переломы легко заживают при таком способе лечения. Подобным же образом лечат перелом ноги. И только пролом черепа, что случается относительно редко, предоставляют лечить природе, так как знают, что в этом случае спасение почти невозможно, особенно тогда, когда из носа, ушей или глаз начинает идти кровь. Об операциях здесь имеют самое приблизительное представление.

Ретолани посоветовал, как мне вести себя при встрече с другими знахарями. Он также рассказал, что знахарь получает право на самостоятельную практику лишь после того, как, пройдя испытательный срок и Закончив ученье, поклянется на могиле умершего хомбиаса, что будет хранить свои знания в вечной тайне. Потому-то знахари и относятся с таким недоверием к пришельцам. Однако друг с другом они обмениваются и рецептами, и опытом. Они достают друг другу за незначительную плату растения, кору или корни, растущие только в их местности. Знахарь, идущий к другому знахарю, передает ему устную рекомендацию от знакомого коллеги, а также произносит слово-пароль. Кроме того, он должен примириться с тем, что его подвергнут пристрастной проверке.

Ретолани дал мне рекомендации к одному знахарю в Тулеаре и одному в Закарахе. В дальнейшем я действительно встречалась с этими людьми и долго беседовала о вопросах терапии. За время пребывания на Мадагаскаре я познакомилась с тринадцатью знахарями и их учениками и почерпнула от них много полезного.

Как-то я познакомилась на одной хлопководческой ферме со старухой, слывшей колдуньей и мудрой женщиной. Но я напрасно старалась завоевать ее доверие. О чем бы я ни заговаривала с ней, она только таинственно улыбалась и молчала. Каждый вечер она приготавливала для фермерской семьи чай, бледно-желтый и почти безвкусный напиток, который, однако, оказывал определенное и весьма благотворное влияние на самочувствие. Вся семья ежедневно пила этот чай. Я тоже испытала его благотворное влияние на свой организм, ослабленный малярией. Чтобы основательно подлечиться, я решила сделать «чайный день» и высказала пожелание старухе. Она не отвергла моей просьбы, но на следующий день исчезла.

— Ну что же, пусть повар приготовит вам чай, — решила сноха фермера, молодая, приветливая швейцарка. — В нашем саду его сколько угодно.

Чай был приготовлен и налит в чайник. Он оказался очень горьким на вкус.

— Возможно, чай слишком долго кипел, но он совершенно безвреден, иначе бы повар предупредил нас, — успокоили меня.

Вскоре у меня появились сильные головные боли, началась рвота. К вечеру я дрожала, несмотря на жару, ночью меня всю трясло, сердце гулко колотилось в груди, затем появились признаки паралича. На рассвете я с трудом дотащилась до комнаты хозяев, которые немедленно накрыли меня одеялом, положили в постель грелку и дали корамин.

Наконец вернулась Катрин, старуха колдунья. Увидев меня, она заявила:

— Вы умрете, это сильный яд, действующий на сердце. Его следует принимать не больше, чем может поместиться между указательным и большим пальцем. Эту щепотку на короткое время погружают в горячую воду, пока она слегка не пожелтеет. Но и этой жидкости можно пить не больше чашки в день.

— Почему же вы не сказали мне об этом, когда я просила вас приготовить чай?

— Говорить «нет» — невежливо. Кроме того, я считала, что вазахи настолько умны, что делают все правильно. Но теперь я вижу, что вы не знаете фанафоди гази.

В тот же день я уехала в госпиталь на машине, ежедневно отвозившей хлопок в Тулеар. Осмотрев меня, главный врач пришел в ужас и предрек мне «смерть в кустарнике», если я буду и впредь столь неосторожна. Он прописал мне лекарство, и через неделю все прошло.

Я с прежней энергией взялась за дело, хотя европейцы в Тулеаре, прослышав про мое отравление, были убеждены, что на меня совершено покушение за то, что я пыталась проникнуть в секреты хомбиаса.

В конце июля, путешествуя по плато, я оказалась в Фианаранцуа, где познакомилась с тогдашним префектом господином Ракотомизой, высокодбразованным, общительным малагасийцем.

Он проявил большой интерес к моим этнографическим исследованиям и объективно отнесся к знахарям, не отказав им целиком и полностью в праве на существование.

— Вы что-нибудь слыхали о племени микеа во время своего путешествия по западу? — спросил он.

— Да. Мне говорили, что примерно в шестидесяти километрах к северу от Тулеара в недоступной болотистой местности якобы живет небольшое племя пигмеев. Мне также говорили, что они питаются корнями и клубнеплодами. Дикий мед, собираемый ими в лесу, они используют для так называемого немого товарообмена.

— Да, я тоже слыхал, — подтвердил господин Ракотомиза, — что по ночам они будто бы кладут мед и жареных ежей в определенном месте, а члены другого племени, мази-коро, оставляют им в обмен табак, платки и другие товары. По слухам, микеа говорят на языке, не понятном для мази-коро. Кстати, у вас нет желания изучить условия жизни пигмеев на Мадагаскаре? — неожиданно обратился он ко мне. — Вот настоящая работа для этнографа!

— Мне известно, что многие пытались обнаружить мифических пигмеев, — засмеялась я. — Некоторые ученые высказывали даже предположение, что именно они являются древнейшими, коренными жителями Мадагаскара.

— Вы имеете в виду вазимба? Они действительно пигмеи. Их потомки по сей день живут на западе острова.

— Да, я слыхала про вазимба, но сейчас у меня нет никакого желания браться за это дело: слишком трудно и, как мне кажется, бесперспективно. Я не честолюбива.

— Подойдите сюда, — пригласил меня префект, остановившись перед большой географической картой на стене. — Вот здесь, на восточном побережье, находится Нусиварика. Поднимаясь отсюда вверх по реке Сакалеуни, можно добраться до Ампасинамбу; в его окрестностях по соседству с водопадом в большой пещере обитают пигмеи.

— Откуда вам это известно? — недоверчиво спросила я. — Подобные истории регулярно появляются на свет, а когда начинаешь их проверять, выясняется, что все это не более чем слухи.

— Эти сведения я получил от людей, заслуживающих полного доверия. Поезжайте туда и осмотрите пещеру! Я уверен в успехе экспедиции. Я бы не хотел, чтобы там раньше всех оказался какой-нибудь любитель сенсаций, «после чего во всех газетах появились бы сообщения вроде: «Наконец-то разгадана тайна коренных жителей Мадагаскара! Это голые дикари, все еще живущие в каменном веке!» Эти пигмеи — такие же малагасийцы, как и мы.

— Будьте уверены, что, если мне посчастливится найти их, я не напишу о них ничего унизительного. Мы, этнографы, знаем, что диких и примитивных людей нет, что культура народа не зависит от технических достижений.

— Я рад, что не ошибся в вас. Поэтому я прошу вас от имени малагасийских властей дать свое согласие на эту экспедицию. Все формальности я беру на себя. Вам будет оказана всевозможная поддержка на месте.

В конце концов я уступила его настойчивым просьбам, однако мы решили пока держать наш план в секрете. Официальная версия гласила, что я собираюсь познакомиться с образом жизни небольшой этнической группы, обитающей в районе селения Бецимисарака в районе восточного побережья.

Я прибыла в Манандзари в полночь. И хотя я знала, что префект извещен о моем приезде по телефону, тем не менее решила не тревожить его в столь позднее время. Утром выяснилось, что его личный представитель (сам префект был в отъезде) всю ночь прождал меня в префектуре.

Мне отвели бунгало для почетных гостей, из окон которого открывался чудесный вид на море. Вдоль всего берега протянулись высокие кокосовые пальмы, сияло солнце, шумел и пенился прибой.

На волне покачивались большие шлюпки, предназначенные для прибрежной транспортировки кофе. Это очень опасная работа. Нередко шлюпки разлетаются в щепки на коралловых рифах, груз идет ко дну, а пассажиры и матросы или становятся жертвами акул, или разбиваются прибоем насмерть о скалы.

Манандзари — город-сад с цветущими деревьями и опьяняющими запахами. С кокосовых пальм шлепаются на землю зрелые плоды. Часто идут ливни, и тогда солнце играет в бесчисленных капельках воды, повисших на кустах и травах.

Я провела в Манандзари несколько дней, дожидаясь возвращения префекта. К моему несказанному удивлению, вскоре весь город говорил о том, что я отправляюсь на поиски таинственных пигмеев.

Все жители Манандзари уверены в существовании пигмеев. По их словам, люди племени, которое называется то ли ангалампона, то ли ангалампи, очень низкорослы — их рост колеблется в пределах от сорока до ста тридцати сантиметров, — не уступают в проворстве зверям, умны, сверхъестественно сильны и с головы до пят покрыты волосами. По ночам можно услышать, как они кричат, однако крики ангалампи не похожи на звериный вой. С наступлением темноты они пробираются в деревенские хижины и крадут рис.

Часто меня останавливали на улице и поучали, как лучше всего поймать ангалампи.

Один местный учитель совершенно серьезно советовал:

— Придя в лес, положите в первую ночь перед хижиной немного риса. Запах вареного риса приманит ангалампи. Вот увидите, они придут и возьмут рис. На вторую ночь проделайте то же самое, а на третью — поставьте рис на пол хижины и откройте дверь. Когда ангалампи войдут и набросятся на пищу, вы сможете легко их поймать. Вам они, возможно, ничего не сделают, потому что вы вазаха. Вообще же они убивают всех, кто выслеживает их.

— Я не верю вам, — осмелилась я возразить.

— Ангалампи могут все, они сверхъестественные существа.

Эти качества, которыми учитель наградил ангалампи, на юге острова приписываются коколампи, на плато — племени вазимба. О вазимба рассказывают, будто они не выше тридцати сантиметров ростом, умеют становиться невидимыми, причинять людям зло или приносить добро, то есть обладают теми же свойствами, какие в наших сказках приписываются домовым и гномам. Если житель плато заболевает, то говорят: «Возможно, он плюнул на могилу вазимба (за таковые принимаются выложенные камнем круги и каменные холмы), и те наслали на него болезнь».

Как и ангалампи, вазимба якобы живут вблизи пещер и водопадов, и, если ребенок капризничает, мать грозит: «Не будешь послушным — тебя утащит вазимба».

Про вазимба, коколампи, ангалампи и других сложено много историй, которые взрослые рассказывают детям. Сказки имеют всегда поучительное содержание.

Вот одна, услышанная мною в Манандзари:


Отец крабов и водяная девушка.

Некогда жил в Танганаве бедный мужчина, который зарабатывал себе на пропитание ловлей крабов. Поэтому его называли Райнипаца, то есть «отец крабов».

Однажды, когда он выехал на лодке ловить крабов, из воды появилась цацававиндрано, то есть водяная девушка. Водяные девушки живут в деревнях, расположенных на дне больших озер. Они питаются рыбой, которую ловят во время своих игр. Крокодилы для них то же самое, что собаки для людей. У водяных девушек длинные, гладкие, белокурые волосы, большие глаза и светлая кожа. Иногда они живут вблизи водопадов и вместе с падающей водой ныряют в озеро, а затем снова всплывают на поверхность.

И вот однажды водяная девушка вынырнула около Райнипаца и спросила:

— Как твои дела, человек?

— Все хорошо, — ответил Райнипаца, — но было бы еще лучше, не будь я так беден.

— Я помогу тебе, если ты пообещаешь, что никому не скажешь, кто я и что сделала для тебя.

— Обещаю! — поклялся Райнипаца.

— Тогда возвращайся домой и построй большой загон для скота на берегу озера, а сам оставайся всю ночь дома.

Рыбак возвратился в хижину и построил большой загон как раз напротив лагуны. Ночью пришла водяная девушка и пригнала много-много омбирано (водяных коров).

Когда на утро Райнипаца вышел из хижины, он не поверил своим глазам: загон был полон коров.

На другую ночь девушка снова пришла к рыбаку и сказала:

— Райнипаца, я вышла из воды, чтобы стать твоей женой, но ты не должен никому говорить, кто я.

— Не беспокойся, я никому не скажу! — ответил Райнипаца.

— Сегодня ночью не закрывай дверь в хижину: мои слуги внесут мои вещи.

И правда, ночью пришло много слуг с ящиками, полными серебра и дорогой материи, с плетеными матами и разнообразной домашней утварью.

Той же ночью Райнипаца и цацававиндрано, захватив свое добро, снялись с места и поселились в другой деревне, Амбонирано, что значит «Над водой». Они купили рабов, которые пасли их стада, у них родилось четверо детей, и супруги долгое время жили счастливо. Но Райнипаца распирало желание рассказать людям о происхождении своего богатства, и однажды он разболтал всем в деревне, что его жена была цацававиндрано.

Придя домой, он узнал, что жена вернулась в озеро, захватив с собой двух младших сыновей. Старшие сыновья, которых она оставила рыбаку, плакали и звали мать. Потом один из них умер, а другой, помоложе, вырос и унаследовал дом отца и коров, тех самых, которые вышли из воды.


…Вернувшись из служебной поездки, префект, господин Иохази, пришел в негодование, узнав, что вездеход, на котором меня должны были отвезти в Ампасинамбу, все еще находится в ремонте. Он назначил отъезд на следующее утро:

— Если вездеход не отремонтируют до утра, мы найдем Другую машину.

На другой день я выехала на правительственной машине из Манандзари в сопровождении двух представителей местных властей.

Но едва мы оказались за чертой города, как заглох мотор. Потратив два часа на ремонт, мы поняли, что только зря теряем время. Пришлось погрузить багаж на случайно подвернувшееся маршрутное такси, направлявшееся в ту же сторону.

Дорога была очень плохая. Непрерывные ливни сильно размягчили грунт, и наш «пежо» то и дело застревал в грязи.

Мы подкладывали под колеса сучья и общими усилиями вытаскивали машину из слякоти. Лишь поздно ночью добрались до Нусиварики.

Субпрефект с женой ждали меня за празднично накрытым столом. Несмотря на поздний час, было подано шесть блюд. Затем я великолепно выспалась в бунгало для гостей, расположенном в бамбуковой роще.

Я проснулась с первыми лучами солнца, встала и прогулялась по деревне.

В девять часов утра повар субпрефекта принес завтрак: кофейник душистого горячего кофе, молоко, сыр, масло, белый хлеб, жареную рыбу и жареное мясо, апельсиновое повидло и апельсиновый сок. Едва я позавтракала, как подъехала машина субпрефекта, на которой мне предстояло ехать дальше в Амбодилафу.

Субпрефект строго-настрого приказал шоферу никого не брать в машину, однако при выезде из города нас уже поджидал бургомистр с женой и двумя детьми, которому также нужно было в Амбодилафу.

Малагасийцы любят путешествовать, и, если только представляется возможность прокатиться на машине, они пользуются ею, мирясь с любыми неудобствами.

Но к сожалению, на проселочных дорогах слишком много желающих и слишком мало машин. Поэтому в глазах малагасийца четырехместный автомобиль с четырьмя пассажирами выглядит почти пустым. В нашем маленьком «пежо» было действительно всего четыре места, но родители решили, что одного ребенка можно легко уместить между шофером и мной. Договорились, что ребенок будет стоять, но всякий раз на повороте он падал прямо на меня, и в конце концов мне не оставалось ничего другого, как посадить его к себе на колени.

В пути нам приходилось неоднократно переправляться на паромах через реки. Один раз, въезжая на палубу, машина соскользнула наполовину в воду; мы едва успели открыть дверь, которую, как назло, заклинило, и выкарабкаться на берег. Мы с большим трудом подняли машину и втащили ее на паром.

Дождь лил не переставая, и машина то и дело застревала на размытых грязных дорогах. Наконец мы добрались до Амбодилафы. Несмотря на поздний час, нас встретила большая толпа людей. Они окружили нас, молча глядя на меня широко открытыми глазами. Я прошла через узкую дверь в дом заместителя префекта.

— Извините их, — сказал он. — Они никогда в жизни не видели белого человека и с нетерпением ждали вашего приезда.

Дом заместителя префекта состоял из двух комнат: одна из них служила кабинетом, другая — гостиной и спальней для всей семьи. Эту спальню-гостиную хозяин предоставил мне, а сам вместе с домочадцами расположился на полу кабинета.

— К сожалению, мы не можем предложить вам хлеба, у нас только рис, — сказал он утром за завтраком.

— О, это неважно, — ответила я. — Мне достаточно немного горячей пищи.

Через несколько минут в комнату влетел какой-то мальчуган с батонами под мышкой.

— Мой отец испек для вас белый хлеб, он знает, что вазахи едят только хлеб.

Позавтракав, мы продолжали поездку в Ампасинамбу. На этот раз вместе с нами ехали обе жены одного депутата и его дочь. Время от времени всех трех дам, не привычных к автомобильной езде, тошнило, и шофер вынужден был часто останавливаться. Когда крутые скользкие подъемы оказывались маленькому «пежо» не под силу, мы вылезали из машины и общими усилиями толкали ее на вершину холма. Когда наконец добрались до цели, я облегченно вздохнула.

Мэр Ампасинамбу уже был извещен о моем приезде и пришел встречать меня вместе со своей женой.

— К сожалению, у меня нет комнат для гостей, но вы можете провести ночь в моем кабинете, хотя в нем и не очень удобно, — сказал он. — Проводника я тоже еще не нашел: нет желающих. Говорят, слишком опасно.

— Скажите, как найти пещеру, где живут пигмеи. По словам господина Ракотомизы, она расположена примерно в тридцати пяти километрах от Ампасинамбу, вблизи водопада.

— У нас три водопада. Один из них находится в получасе ходьбы отсюда. Хотя там и есть несколько пещер, но они необитаемы. Прогуляйтесь туда после обеда и убедитесь сами. Другой водопад расположен на северо-востоке, примерно в тридцати пяти километрах от Ампасинамбу. Но там нет ни одной пещеры и тем более нет карликов или пигмеев. Если бы они жили там, кто-нибудь давно бы их увидел. Мы хорошо знаем свои окрестности. Третий водопад находится в западном конце долины реки Сакалеуни. Говорят, где-то есть еще один водопад и большая пещера, но они расположены в девственном лесу. Тропинка же обрывается у деревни Антробака. Я никогда не был в долине и не знаю, живут ли там люди. Если вы что-нибудь и сможете найти, так только там. Я дам вам схему местности. На ней нанесены все известные нам реки и деревни. У вас есть компас?

— Да, но я не хотела бы полагаться только на него. Я заметила, что местные жители великолепно ориентируются в лесу. Без проводника, хотя бы и с компасом, я все равно заблужусь.

— Я послал за человеком, который понимает местный диалект. Может быть, нам удастся склонить его к участий в экспедиции, — вздохнул мэр.

— Вы сами что-нибудь слыхали о низкорослых пещерных жителях? — спросила я.

— Иногда люди рассказывают о маленьких лесных человечках ростом не выше сорока сантиметров.

— И все-таки они, наверное, выше сорока сантиметров. Пигмеями называют низкорослые африканские племена, но и среди этих племен нет ни одного человека ниже ста тридцати пяти сантиметров. Средний рост женщин — сто сорок пять, а мужчин — от ста пятидесяти до ста шестидесяти пяти сантиметров.

— Таких людей вы найдете и в Ампасинамбу. Сегодня вечером мы прогуляемся по деревне, и я покажу их вам. Однажды я встретил у нас на ярмарке женщину, рост которой не превышал одного метра.

— Откуда она пришла?

— Она вышла из лесу и снова скрылась в лесу. Потом кто-то, правда не помню, кто именно, рассказывал мне, будто он лет пять назад поймал в лесу маленького мужчину, который вскоре умер.

После обеда я выстирала в близлежащем водопаде свое затвердевшее, покрытое глиняной коркой белье. Сверху меня с любопытством рассматривали десятки женских глаз. Шел дождь, и просушить белье было негде. Поэтому я облачилась во все сырое и, чтобы обсохнуть, присела в одной из пещер. Там оказалось довольно тепло; в этом дождеобильном тропическом лесу восточного побережья люди не зря селились в пещерах. Несколько обсушившись, я вернулась в деревню.

Мэр повел меня по Ампасинамбу. Под моросящим дождем деревня производила жалкое впечатление. Для защиты от воды и сырости дома были поставлены на сваи, стены сплетены из расщепленного бамбука или сделаны из тонких бамбуковых стеблей; крыши покрыты листьями пальмы равенала, известной также под названием «дерево путешественников».

По деревне стелился голубой дым: около очага грелись все, кто не работал в поле (поля, как правило, расположены далеко от деревни, в то время как сады, в которых выращивают сахарный тростник, бананы, фасоль и ананасы, примыкают к домам). Около хижин стояли женщины и с любопытством смотрели на нас. Большинство было одето в платья из лубяного волокна, но на некоторых были блузки и юбки из хлопка, вне сомнения завезенные в деревню торговцами. Люди казались в целом несколько низкорослыми, что, на мой взгляд, объяснялось неполноценным питанием. Лес кормит плохо, а продукты растениеводства удовлетворяют лишь часть потребности организма в витаминах и особенно белках. В лесу почти нет промыслового зверя, не считая кабана и дикой кошки.

Под вечер в кабинет мэра вошел человек и сказал, что он проводник и готов провести меня к водопаду. Его внешность не вызвала у меня особого восторга: он казался слишком маленьким для предстоящих трудностей. Но поскольку у меня не было иного выбора, я скрепя сердце дала свое согласие. В дальнейшем я убедилась, что он не только хороший проводник, но и прекрасный товарищ.

Утром следующего дня мы вышли в поход. Вся деревня высыпала из домов и провожала нас глазами до тех пор, пока мы не скрылись за поворотом дороги. Пошел неприятный, моросящий дождь, и узкие тропинки стали опасно скользкими. Нередко через глубокие овраги был перекинут всего один-единственный тонкий ствол, по которому, чтобы не сорваться, приходилось идти босиком.

— Не смотрите вниз, смотрите на конец ствола, — поучал проводник.

Разумеется, я боялась сорваться, особенно когда тонкий ствол подо мной начинал прогибаться.

Мы вошли в небольшую деревню, и проводник стал расспрашивать жителей, как пройти в долину, — даже он не знал туда дороги. Двое мужчин — один постарше, другой совсем юноша — вызвались проводить нас.

Несколько женщин угостили нас бананами. Я попыталась дать им деньги, но они воспротивились:

— Нет, нет! Возьмите так.

Тогда я подарила им коробок спичек, зная по опыту, что здесь, в лесу, это самый ценный подарок. К сожалению, я забыла спросить, умеют ли они с ними обращаться. Но вспомнила я об этом значительно позже, когда мне случайно стало известно, что они не знали, что делать с подарком.

Потом ко мне подошел мужчина и предложил курицу. Я хотела купить ее, но мужчина, оскорбленный, ушел вместе с птицей.

— Курица это подарок вам от всей деревни, — пояснил проводник. — Этим они приглашали вас остаться у них в гостях. Теперь мужчина оскорблен, так как вы отвергли его подарок.

Поздно вечером мы вошли в другую деревню, решив в ней заночевать.

Нас торжественно проводили к хижине для гостей. На полу лежали свежие маты. Меня пригласили войти. Я села на высокий табурет, сплетенный из волокон пальмовых листьев, а старики и староста присели на более низкие табуреты, так как почетный гость всегда должен сидеть выше остальных. По обычаю, приветствуя незнакомца, обращаясь с просьбой или разговаривая со старшим по должности, следует присесть на корточки. Многие европейцы, не знакомые с обычаем, раздражаются, когда перед ними садятся на корточки, чтобы поговорить.

По знаку старосты маленький мальчик преподнес мне живую курицу и корзиночку с белым рисом. Затем он произнес приветственную речь:

— Мы рады, что вы пришли в эту деревню, и благодарим вас за честь, которую вы нам оказали, остановившись у нас. Курица и рис — подарок деревенской общины, и мы просим вас принять его как символ дружбы.

Я сердечно поблагодарила за гостеприимство.

Тем временем сын деревенского старосты внес огонь и вложил его в очаг, сооружение из глиняного основания и трех камней.

Затем вошла жена старосты и поставила на огонь горшок с водой, в которой плавало несколько стеблей сахарного тростника. Когда вода закипела, она перелила ее в высокую цилиндрическую корзиночку, в которую еще раньше насыпала толченый кофе. Сочащийся каплями кофейный напиток стекал в подставленную под корзиночку большую чашу. Первую порцию напитка она слила в маленькую чашку, поставила ее на большое блюдце, трижды поклонилась мне, затем, сидя на корточках, сделала один глоток, поклонилась еще раз и подала мне напиток.

Я выпила кофе и вернула чашку. Ее снова наполнили и передали старосте. Затем каждый из присутствующих по очереди, в порядке старшинства выпил по чашке кофе.

По древнему обычаю, повар, прежде чем подать гостю блюдо или напиток, обязан вначале попробовать их сам, чтобы гость видел, что пища не отравлена.

В то время как мы пили кофе, сын старосты готовил ужин. Он вылил из двухлитровой бамбуковой трубы, заменяющей ведро, воду в горшок и положил туда курицу.

— У вас есть соль? — спросил он.

— К сожалению, нет.

Я совершенно упустила из виду, что здесь, в горах, соль— редкий и драгоценный продукт. Из-за этой оплошности пришлось во время всего путешествия питаться пресной пищей.

Когда курица была готова, ее отложили в сторону и стали в другом горшке варить рис, причем большие мясистые листья заменяли крышку. Через некоторое время листья по краям горшка приобрели коричневый оттенок: рис сварился. Повар высыпал его на небольшую циновку, украшенную геометрическими узорами. Затем деревянной ложкой переложил оттуда немного риса на другую циновку, поменьше, и положил ее у моих ног, наконец достал из раскрашенного деревянного ящичка новую алюминиевую ложку и протянул ее мне. Остальные ели деревянными ложками. Курицу также положили к моим ногам, чтобы я могла выбрать себе лучший кусок.

Затем все, кроме повара и моих спутников, вышли из помещения, так как смотреть на гостя во время еды нельзя. Повар принимает участие в трапезе, чтобы доказать, что пища не отравлена. Я отдала курицу мужчинам, так как не в силах была заставить себя жевать несоленое мясо, а сама поела немного риса. Он недостаточно разварился, и, проглотив две ложки, я закашлялась и перестала есть.

— Твердый рис потому вызывает боли в горле и груди, что вы устали и у вас мало жидкости во рту, — объяснил мне проводник. — Выпейте немного воды.

Мы сидели вокруг обеденной циновки. Мои проводники и повар ели с аппетитом, бесшумно и очень аккуратно, чтобы не просыпать рис на пол. Согласно здешним правилам, нельзя также выедать со своей стороны блюда риса большую воронку, чем у других, или съесть весь рис. Необходимо оставить по крайней мере половину блюда, которое затем передают деревенскому старосте для раздачи бедным. После еды место трапезы подметают маленьким веником, просыпавшиеся сквозь щели в полу остатки пищи достаются курам. Горшок, в котором варился рис, еще раз ставят на огонь. Рисовые зерна, прилипшие к стенкам и дну, поджариваются до тех пор, пока не покоричневеют; затем сосуд наполняют холодной водой и снова ставят на огонь. Получается золотисто-коричневый напиток — рановари (рисовый чай), который пьют в конце еды. Если привыкнуть к нему, он окажется приятным на вкус.

Торжественный ужин затянулся на три часа, давно стемнело, и я облегченно вздохнула, когда на полу наконец расстелили мат, набитый рисовой соломой. Мой проводник повесил москитную сетку и вышел вместе с хозяином, так как мужчине нельзя оставаться наедине с чужой женщиной даже на несколько минут. Эту ночь я тоже спала очень плохо: дым тлеющего очага ел глаза и крысы носились по балкам и москитной сетке.

На следующий день погода не улучшилась. По лесу плыли обрывки тумана, и так же регулярно низвергались ливневые потоки. Тучи, накопившие влагу в Индийском океане, отдавали ее здесь, в горах Бецимисарака. Староста посоветовал мне переждать непогоду в деревне, но я спешила вперед, памятуя о том, что моего возвращения с беспокойством ожидают в Ампасинамбу. Мое платье и обувь, как и смена белья, за ночь так и не просохли, и только теперь я поняла, что выбрала для похода совершенно неподходящую одежду.

В Фианаранцуа я спросила одного знакомого, как мне следует одеться для путешествия по тропическим влажным лесам восточного побережья.

— Возьмите две пары длинных брюк, — ответил он, — для защиты от пиявок и разных насекомых. Платья и юбки — излишняя роскошь. На ноги для перехода вброд болот и ручьев наденьте резиновые сапоги, чтобы не заболеть бильгарциозом. В основном же ходите в носках и теннисных тапочках. Дождевую накидку не берите из-за влажности и духоты. Свитер и джемпер тоже ни к чему, как и спальный мешок. Вместо этого возьмите две простыни, и все.

Уже после первого дня я поняла, что экипировалась никуда не годно. К тому же в спешке я примерила только один резиновый сапог из двух, одолженных мне субпрефектом Нусиварики, не предполагая, что второй, левый, окажется на два номера меньше. Мои теннисные тапочки от дождя и грязи совсем размокли, а ступни так опухли, что я предпочла идти босиком.

Однако, карабкаясь по скалам, взбираясь и спускаясь по узким тропинкам, трудно обойтись без обуви. Нам не раз приходилось переходить вброд реки, и мои брюки сразу намокли до колен и отяжелели от глины. Поэтому в первой же деревне я укоротила их ножницами наполовину. Иногда проводнику приходилось топором пробивать дорогу в густых зарослях. Мои добровольные помощники постоянно наблюдали за моими руками и ногами и, увидев готовую присосаться пиявку, немедленно срывали ее. Как мне не хватало простой юбки и шорт, а также крепких сандалий. Куда девалась душная тропическая жара? Я ужасно мерзла и радовалась, что вопреки добрым советам знакомого захватила с собой хотя бы два тонких пуловера и спальный мешок. Правда, пуловеры давно насквозь промокли, но они хотя бы защищали от холодного ветра. Даже перчатки оказались как нельзя более кстати. А как мне недоставало хорошего теплого плаща! Приходя в деревню, я сидела, дрожа, у костра, закутавшись в свой пуховый спальный мешок. К утру становилось настолько прохладно, что я мерзла даже в спальном мешке.

Мои спутники подготовились к походу значительно лучше. На каждом из них было по две рубашки из лубяного волокна, которые не промокали и защищали от ветра. Нижняя рубашка была всегда сухой и хорошо сохраняла тепло. При первой же возможности я купила лубяное волокно, и проводник сшил мне такую же рубашку. Здесь все мужчины сами шьют себе рубашки. Для этого материал, сотканный из луба пальмы рафия, складывается пополам, в середине сгиба проделывается отверстие для головы, и оба края сшиваются до проймы. Впереди делают обычно большой накладной карман для мелочей, которые мужчина всегда должен иметь при себе. Женщины шьют из этого материала нечто вроде юбки, которая похожа на длинную трубу, доходящую до плеч. Верхняя часть стягивается, связывается узлом и над грудью заправляется вовнутрь.

Когда я облачилась в лубяную рубашку, все неодобрительно закачали головами, не понимая, как может женщина носить мужское платье.

— Возможно, в Андафи женщины и мужчины одеваются одинаково, — говорили они друг другу.

Проводник вырезал длинный шест, чтобы я могла, так же как и он, перепрыгивать через впадины, ямы и другие препятствия. Положенные на плечи два длинных банановых листа защищали меня от проливных дождей.

Отправляясь в поход, я не ожидала, что он окажется настолько тяжелым. Извилистые, узкие, порой едва заметные тропки круто поднимались по склонам; латерит был таким гладким, словно его смазали мылом, а мокрый травяной покров на скалах делал их еще более скользкими. Почти все время дорога шла по краю ущелья, усыпанного огромными неровными валунами. Один неверный шаг — и прощай, жизнь. Однако все эти трудности были хорошо известны моим спутникам. Длинные шесты заменяли нам канат, с помощью которого альпинисты страхуют друг друга.

Горные ручьи разлились и с шумом неслись в долину. Местные ручьи теплее горных речушек в австрийских Альпах, но не уступают им в темпераменте. Из воды выглядывают камни, положенные в местах перехода; только по ним и можно перейти на другой берег: во время разлива поток достигает двухметровой глубины. Но всего через два месяца, в сухой сезон, те же самые ручьи легко перейти вброд. Не помню уже, через сколько речек и ручьев нам пришлось перебираться в этом походе — так много их встретилось на нашем пути. Одна, без помощи провожатых я бы никогда не достигла цели.

Однажды я едва не наступила на голову крокодила, которую приняла за камень; я уже приготовилась к прыжку, как вдруг проводник рванул меня сзади на себя. Крокодил удивленно открыл глаза. И это был не единственный случай, когда проводник спасал мне жизнь.

Однажды, перебираясь через бурную реку, я сорвалась с камня. Проводник не отпустил моей руки и вместе со мной оказался в воде; увлекаемый течением, он тем не менее несколькими метрами ниже чудом уцепился за большой валун. Я стала карабкаться по скользкому, крутому, глинистому берегу, сорвалась и снова очутилась в воде. Мои провожатые, парализованные ужасом, безучастно смотрели, как я скользила назад в воду. Однако мне снова удалось выкарабкаться на берег. Провожатые к тому времени пришли в себя: несколько рук дружно подхватили меня и поставили на ровное место. Увидев, что я наконец в безопасности, все стали громко смеяться. Я тоже засмеялась.

Несмотря на плохую видимость, жители небольших деревушек издали замечали наше приближение и обращались в бегство. Поэтому я всякий раз высылала вперед одного из провожатых, хорошо известного в здешних местах, чтобы он подготовил жителей деревни к нашему приходу, а сама терпеливо ждала сигнала, и, только услышав пение и хлопки в ладони — знак, что меня приглашают в гости, — я входила в деревню. Лишь когда я оказывалась в центре толпы, пение обрывалось. Деревенский староста брал обеими руками мою правую руку и произносил приветствие. Остальные присутствующие приветствовали меня таким же образом. Даже дети стремились пожать мне руку. Некоторые из них, побоязливее, при моем приближении начинали плакать. Старшие дети, особенно девочки, дотрагивались до моей спины, проверяя, настоящая ли у меня белая кожа.

Хижина для гостей к тому времени уже бывала устлана свежими матами, мальчик приносил бамбуковую трубу с речной водой и ставил ее в угол. Первое время я никак не могла приспособиться к этому сосуду. Однако затем я наловчилась осторожно наклонять трубу, так, чтобы вода стекала прямо в полиэтиленовый мешочек, который я держала в левой руке. Наполнив мешочек, я ставила трубу на место, смачивала в воде тряпку и таким образом умывалась.

Ночью я спала на бамбуковом полу. Вскоре я привыкла к новой постели и отлично высыпалась. Менее приятным было присутствие крыс, носившихся в темноте по хижине. Крысы, завезенные на Мадагаскар морскими судами, быстро расплодились, поскольку у них не оказалось естественных врагов, и превратились в настоящий бич островитян. Правда, на Мадагаскаре есть кошки, но из-за тропического климата они размножаются медленно и плохо выживают.

Во всех деревнях я расспрашивала жителей о лесных людях.

— Сейчас их больше нет, — отвечали мне. — Раньше было несколько человек. Они жили под открытым небом, ходили непричесанные, не обрабатывали полей. Ночами они прокрадывались в деревни и воровали рис и маниок.

Однако один из стариков совета старейшин деревни Антробака заявил, что в лесу до сих пор живут маленькие человечки ангалампи.

— Они похожи на мальчиков и девочек. Они не стригутся, не выщипывают волос на лице и теле, питаются медом диких пчел, корнеплодами, дикорастущими фруктами и с помощью деревянных и бамбуковых копий охотятся на кабанов. По ночам они приближаются к деревням и крадут то, что растет на полях. Ангалампи часто оставляют следы на влажной земле, однако преследовать их нельзя, потому что они убивают преследователя или насылают на него болезнь.

— Возможно, они ничего не сделают вам, потому что вы вазаха, — добавил староста.

Он сообщил также, что эти человечки живут в пещерах или хижинах, сделанных из веток и листьев и напоминающих временные жилища охотников и земледельцев племени бецимизарака. Бецимизарака ставят такие хижины в лесу или поле на период охоты или сельскохозяйственных работ.

— Возможно, вы обнаружите их у водопада, хотя они очень пугливы и постараются избежать встречи с вами.

Утро следующего дня мы снова встретили в пути. По дороге нам попадалось немало деревень, не обозначенных на карте, но мне было некогда взбираться по крутым склонам и осматривать деревушки, часто состоявшие всего из двух или трех хижин.

Дождь наконец перестал, выглянуло солнце, но было по-прежнему прохладно. Горная долина напоминала мне одну из долин в австрийских Альпах, только растительный покров был совершенно другой. Здесь, на этих высотах, растет высокий папоротник, орхидеи и деревья с толстыми стволами и густой листвой. К моему удивлению, в некоторых деревнях более половины жителей были низкого роста и хрупкого телосложения. Еще раньше я нанесла на свою одежду метки, чтобы с их помощью, как бы случайно остановившись рядом с «объектом», с которого я хотела «снять мерку», незаметно определить его рост. Мне удалось с достаточной точностью установить, что рост местных жителей колебался от ста тридцати восьми до ста пятидесяти сантиметров. Однако ни один из них не был уродлив, скорее, своим телосложением они походили на детей; женщины производили впечатление двенадцатилетних девочек, и такие же невысокие и хрупкие были мужчины; бросались в глаза морщинистые лица и многочисленные кожные складки на теле. Все жители панически боялись фотоаппарата, и я долго не знала, как мне их сфотографировать. Однажды я пошла на хитрость. Подойдя к толпе, я попросила проводника сделать групповой снимок. Маневр удался. Однако впоследствии, проявив пленку, я обнаружила на ней только небо да облака.

Если представлялась возможность, я расспрашивала мужчин и женщин об их жизни, происхождении, но они скупо отвечали на вопросы. Тем не менее мне удалось узнать, что они всегда жили в лесу и еще ни разу не выходили за пределы долины.

Связь между деревнями слабая! узкие, труднодоступные тропки, которые к тому же большую часть года вообще непроходимы, не способствуют взаимному общению. Я обратила внимание, что на мужчинах одежда из лубяного волокна и характерные четырехугольные шапочки из панданусовой соломы. Все были босиком.

Ежедневно проводя в пути от десяти до двенадцати часов, мы все еще не достигли конца долины. Горы становились все выше, ущелья глубже, а долина уже.

На небольшой открытой площадке раскинулась деревня Аниворона; многочисленные жилища теснились вокруг площади, окруженной бамбуковой изгородью. Нас встретили едва ли не с королевскими почестями. И здесь мужчины носили рубашки из лубяного волокна, украшенные коричнево-голубыми и красными полосатыми узорами, на головах — традиционные шапочки. Но особенно бросились в глаза всеобщая худоба и «азиатская» внешность жителей: жидкие бородки мужчин и монгольские черты лица. Все население было также низкого роста.

Нас торжественно проводили в трановахини — местную гостиницу. Затем группа молодых людей стала под дверью и под аккомпанемент барабана и бамбуковых дудок исполнила веселую серенаду. Высокие трели и ликующие «юххуу» многократным эхом возвращались к нам, отражаясь от скал. Деревня радостно приветствовала гостей.

— Мы приглашаем вас погостить в деревне несколько дней, — обратился к нам староста от имени жителей.

Я бы с удовольствием приняла приглашение, но, к сожалению, времени оставалось в обрез: в Манандзари мы условились, что, если экспедиция в течение недели не вернется в Ампасинамбу, будут начаты ее поиски.

По нашим расчетам, дорога туда и обратно должна была занять два дня, а мы находились в пути уже неделю: видимо, когда меня уверяли, что от города до водопада всего тридцать пять километров, имели в виду путь по прямой. Заблудись мы в этом густом девственном лесу — ни одна спасательная экспедиция не нашла бы наших следов.

Мы уже собирались уходить из Анивороны, когда к нам подошла группа жителей и попросила взглянуть на девочку, которая на руках ползла в нашу сторону, волоча за собой непослушные ноги.

Я подошла к ней и заговорила. Она стыдливо спрятала в ладони лицо.

— Ступайте к ее отцу и передайте, что он должен положить девочку в больницу, если хочет, чтобы она стала на ноги, — сказала я.

Меня проводили к отцу девочки. Я предложила ему свою помощь.

— Нет, — покачал он головой, — я не отпущу девочку. У меня никого нет, кроме нее, с тех пор как от родов умерла жена. Девочка не чувствует себя несчастной. Она не знает, что значит ходить. Она привыкла к такой жизни и обязательно умрет, если покинет деревню.

Делать было нечего. Мы повернулись и пошли.

Нас провожали так же торжественно, как встречали, и еще долгое время, углубляясь в лес, мы слышали звуки песен и игру молодых музыкантов Анивороны.

Когда мы вошли в следующую деревню, был поздний вечер. Здесь нас тоже встретили хлопками в ладоши. Согласно древнему обычаю, путников полагается накормить и устроить на ночлег. Когда мои провожатые намекнули на это, нас отвели в полуразвалившуюся хижину и оставили одних, не предложив ни риса, ни курицы. Тогда мы сами развели огонь и сварили рис.

Поев, мужчины натянули москитную сетку и отправились на поиски ночлега для себя. Я осталась одна. Но едва я залезла в спальный мешок, как целая свора собак пробралась сквозь дырявую бамбуковую дверь внутрь и набросилась на остатки ужина. Я схватила палку и прогнала их. Затем я забаррикадировала поленьями дверь и отверстия в стенах. Не успела я, однако, снова забраться в спальный мешок, как началось нашествие крыс. За время похода я привыкла к их беготне, но на сей раз было что-то ужасное. Полчища крыс носились по полу, грызли москитную сетку и прыгали на меня. Они забирались на потолок и оттуда сваливались вниз. Я снова вскочила и стала без разбора колотить палкой вокруг себя. Ничего не помогало. Затем я услыхала, как крысы принялись грызть мой рюкзак. Помахав палкой еще некоторое время, я окончательно выдохлась; обессиленная, залезла в мешок и заснула мертвым сном.

Меня разбудила большая тяжелая крыса, свалившаяся сверху вместе с оторвавшейся от крыши доской. Крыса запуталась в москитной сетке, которая тоже упала, и пыталась вылезти из нее с помощью острых зубов. Я выползла, дрожа от страха, из мешка, с помощью большой палки отбилась от крысы, пытавшейся укусить меня, и выбежала на улицу, проложив себе дорогу сквозь свору собак, царапавшихся в дверь. Я твердо решила не оставаться здесь больше ни минуты и отправилась на поиски провожатых.

В одной из хижин я заметила слабый огонек и постучала. Пожилая женщина отворила дверь, но, увидев меня, тут же ее захлопнула и, несмотря на мои увещевания, что ей нечего бояться и что я ищу своих провожатых, больше не открывала. Я попытала счастья еще в нескольких местах и, не добившись успеха, вернулась назад. Собаки, рыча и скаля зубы, следовали за мной по пятам. Я уже не могла заснуть и всю ночь просидела на полу, обороняясь от крыс.

Наконец наступило утро, улица пришла в движение, и вскоре появились мои провожатые.

— Немедленно уходим отсюда, — сказала я проводнику, сообщив ему о событиях ночи.

Не теряя времени, мы Отправились в путь. По дороге я узнала от одного из провожатых, что эта деревня славится во всей долине своими дурными обычаями.

— В ней царят грязь и беспорядок, но староста не обращает на это никакого внимания. Вот почему община в Анивороне хотела оставить вас у себя.

— Отчего же вы не сказали мне об этом сразу? Тогда бы я, конечно, заночевала в Анивороне.

Молчание.

После шестичасового подъема мы вышли к деревне Маровато, что значит «Много камней». Деревня расположена на небольшом плато и окружена лесистыми горами. Воздух был чист и свеж, сияло солнце.

Староста встретил нас и сразу провел в небольшой деревянный домик, похожий на домики пастухов в австрийских Альпах. Стены были сколочены из досок; широкий, устланный травой настил, служащий постелью, делил помещение пополам. Кроме него в комнате стояло несколько табуреток. Нам подали воду в деревянных сосудах и мед. После еды староста спросил, зачем мы пришли в долину. Как провожатые, так и я плохо понимали местный диалект, но, проявив терпение, мы все-таки смогли объясниться. Я сказала, что мы слышали, будто в пещере у водопада живут маленькие люди, тампонтани, которые говорят на языке, отличном от языка племен танала и бецимизарака, и которые не выращивают рис, а только собирают мед диких пчел и охотятся на кабанов.

— В пещере у водопада никто не живет. И раньше там тоже никто не жил. К тому же пещера недоступна, потому что находится в скале под водопадом. Мы сами по многу месяцев живем в лесу, собирая мед и охотясь на кабанов, но еще ни разу не видели людей, о которых вы говорите.

— Вы всю жизнь живете в Маровато? — спросила я.

— Деревня построена всего три года назад, — ответил староста. — Раньше мы жили в лесу.

— А вам известны другие деревни, построенные в последнее время, жители которых раньше тоже жили в лесу?

— Маленькие деревни разбросаны здесь повсюду. Ведь с тех пор, как многие мужчины племени бецимизарака бежали в эту долину, спасаясь от жандармов, прошло не так много времени. У них не было денег, чтобы заплатить подушную подать, и поэтому они бежали сюда. Здесь они построили дома и женились на женщинах нашего племени. Теперь мы живем вместе. Бецимизарака обрабатывают поля, которые находятся в лесах и на горных склонах. Они выращивают маниок, горный рис, кофе и бананы, а мы рубим лес и охотимся на кабанов.

— Как вы охотитесь на кабанов?

— На тропке, ведущей к водопою, мы втыкаем в землю за кустом острое копье. Кабан, перепрыгивая через куст, натыкается на копье и пропарывает себе брюхо.

— Вы танала? — спросила я.

— Нет, мы не танала.

— Откуда пришли ваши предки?

— Этого я уже не знаю. Мы всегда жили здесь в лесу.

— Где вы ночуете, когда охотитесь в лесу?

— Если есть пещеры, то в них. Там тепло и сухо. Если пещер нет, делаем шалаши из листьев и ветвей.

— Вы не боитесь оставаться в лесу одни? Говорят, что здесь обитают ангалампи — маленькие человечки, которые могут становиться невидимыми. По ночам Они якобы жутко кричат и воруют в деревнях продукты.

— Никогда не видел таких людей, — покачал головой староста. — Вероятно, это маки, полуобезьяны; ночью они кричат, как маленькие дети.

— У вас поют поминальные песни, посвященные предкам?

— Да, у нас есть одна очень древняя песня. Мы споем ее вам.

По просьбе старосты все мужчины и женщины собрались на площади. Они исполнили песню, сопровождая ее хлопками ладоней. Староста был запевалой.

Мои провожатые подтвердили, что это очень старинная песня, которая уже не известна бецимизарака и танала. Я записала песню на магнитофон и проиграла ее.

Слушатели восторженно вслушивались в пение и радостно смеялись, слыша свои голоса.

По их просьбе я проиграла все песни, записанные мною в других деревнях.

Уже из-за одного только магнитофона меня с радостью оставляли в Маровато. Но мы торопились.

Попрощавшись, вскоре двинулись в обратный путь. Идти было легче: дожди прекратились, припекало солнце. По дороге устроили стирку белья в чистой воде спокойной речушки. Когда мы вошли в Антробаку, нам сообщили, что ее староста, который рассказывал нам об ангалампи, тяжело заболел. Я дала ему хинин, но одного хинина было, разумеется, мало. Я обещала послать ему нарочным другие лекарства.

Там же я распрощалась со своими добровольными провожатыми, которые так часто помогали мне перебираться через бурные горные потоки.

После нескольких дней напряженного перехода проводник и я вернулись наконец в Ампасинамбу.

Из Ампасинамбы я сразу же отправилась взглянуть на водопад, расположенный к северо-востоку от деревни. Там многие жители небольшой деревушки занимаются немым товарообменом: кладут в определенном месте в лесу или на перекрестках дорог собранные плоды и мед диких пчел, а жители соседних деревень обменивают их на рис, сахарный тростник и маниок. Если предложенное количество удовлетворяет лесных жителей, они забирают его, если нет, то не трогают до тех пор, пока им не добавят еще продуктов.

Теперь мне стали понятны источники слухов о «дикарях». Что же касается пигмеев, то рассказы о них оказались чистым вымыслом.

Под проливным дождем я, промокнув до нитки и насквозь продрогшая, вернулась в Ампасинамбу, мечтая только об одном: переодеться, выпить чашку горячего чая и послушать радио. Тропический лес, восхитительный вид на банановые рощи, ананасовые поля и орхидеи, свисавшие с деревьев, больше не восторгали меня. На другой день дождь продолжал лить как из ведра. Об отъезде, разумеется, не могло быть и речи.

Наконец тучи иссякли, и мэр, несколько других представителей власти и я выехали на джипе в Манандзари. Мы прибыли как раз к праздничному ужину, который давался по случаю приезда министра. Я также оказалась в числе приглашенных. За столом меня попросили поделиться впечатлениями об экспедиции. Лишь после полуночи мне удалось прилечь на часок, так как уже в два часа ночи отправлялся автобус в Фианаранцуа.

Субпрефект, господин Ракотомиза, которому я нанесла визит сразу по прибытии в Фианаранцуа, остался очень доволен результатами экспедиции.

— Не хотите ли не теряя времени совершить путешествие к вазимба? — предложил он.

— Нет, мне пора возвращаться в Европу, — улыбнулась я. — Но возможно, я еще вернусь. Страсть к открытиям и экспедициям отныне цепко держит меня в своих когтях.

— Ну что ж, тогда до встречи на Мадагаскаре в будущем году. Я уверен, что вы вернетесь и найдете вазимба!

* * *
Господин Ракотомиза оказался прав. Два года спустя я села в самолет, отлетавший на Мадагаскар. Все это время меня не оставляла мысль о вазимба. Результаты моей поездки и предположения других исследователей указывали на то, что, по всей видимости, на Мадагаскаре некогда обитали племена пигмеев, занимавшихся охотой и сбором лесных даров. Я решила отправиться на поиски этих племен, к которым, возможно, принадлежат и вазимба.

Передо мной стояла довольно сложная задача. О вазимба было лишь известно, что они, по рассказам Жителей плато, обитали когда-то на территории, где теперь находится столица Мадагаскара Тананариве. Некогда дикое и воинственное племя, вазимба были изгнаны с родной земли племенем хова, которое оказалось сильнее якобы потому, что его воины были вооружены копьями с железными наконечниками, в то время как наконечники копий у вазимба были из глины. Потомки этого племени, по слухам, до сих пор обитают где-то на западе.

Если бы мне удалось отыскать потомков мифического племени, сохранивших обычаи и нравы предков, можно было бы не только доказать существование вазимба, но и сравнить их обычаи и нравы с традициями африканских и индонезийских народностей и таким образом прояснить их пока еще довольно неясное прошлое. Само название «вазимба» позволяло предположить, что это племя африканского происхождения. Однако Грандидье, крупнейший естествоиспытатель XIX века и исследователь Мадагаскара, считал, что родина вазимба — Индонезия. На западе Мадагаскара, в верховьях реки Манамбулу, он обнаружил группы людей, называвших себя вазимба. На песчаной отмели они совершали обряд поминания умерших: мыли их кости и клали на своего рода помост «для просушки».

По приезде в Тананариве я первым делом навестила господина Ракотомизу. К тому времени он уже занимал пост генерального комиссара малагасийских кооперативов. Он искренне обрадовался, увидев меня и узнав о цели моей экспедиции.

— Не ходите на восточное побережье, — посоветовал он. — Вы только напрасно потеряете время. Вы уже знаете, как выглядят местные жители, чем занимаются, как живут, а об их происхождении вы едва ли узнаете что-либо новое. О вазимба же вам ничего не известно. У нас даже нет прямых доказательств их существования. В то же время есть все основания предполагать, что в окрестностях Анкавандры, а также вдоль дороги на Миандривазу живут вазимба, которые, правда, называют себя сакалава. Думаю, пришла пора выяснить наконец, как выглядят и живут эти люди. Снова и снова приходится слышать, будто это самое низкорослое племя на всем Мадагаскаре, будто у них другие язык и обычаи, указывающие на африканское происхождение. Поезжайте в Амбуситру, ее субпрефект мой друг. Он поможет вам добраться до Миандривазу, а оттуда рукой подать до деревень вазимба. Когда вы вернетесь из экспедиции, в успехе которой я не сомневаюсь, вас ожидает триумфальная встреча.

Я сердечно поблагодарила его за теплые слова и стала деятельно готовиться к отъезду. Прежде всего я заручилась рекомендательными письмами ко всем префектам и субпрефектам, побывав с этой целью в министерстве внутренних дел, В письмах говорилось, что я выполняю научное задание, и содержалась просьба к префектам и субпрефектам (Указывать мне всевозможную поддержку и таким образом содействовать успеху экспедиции.

Я взяла себе помощника, молодого студента-малагасийца по имени Жерар, которого мне очень рекомендовали. Он вырос в состоятельной семье, живущей в Тананариве, получил хорошее образование, говорил по-французски и по-малагасийски, а также немного по-немецки. Жерар уже отслужил в армии и не сомневался, что выдержит длительные пешие переходы. Отец разрешил ему принять участие в экспедиции в качестве помощника. Я со своей стороны обязалась нести все расходы и, разумеется, заботиться о его здоровье и благополучии.

Однако в дальнейшем я глубоко раскаялась, что польстилась на такую кандидатуру. Жерар оказался избалованным юношей, привыкшим к столичному комфорту. Из-за него мне пришлось набивать рюкзак консервами, какао, сухим молоком, маслом, кексами и т. д., без которых я лично вполне могла обойтись. Кроме того, Жерар захватил с собой три книги на немецком языке и несколько смен белья, чтобы не утруждать себя в походе стиркой. Но обо всем этом я узнала слишком поздно.

Итак, набив до отказа рюкзаки магнитофоном, тяжелой кинокамерой «Болекс», двумя штативами и большим количеством других кинопринадлежностей, мы выехали на рейсовом автобусе из Тананариве.

Приехав в Амбуситру, расположенную между Тананариве и Фианаранцуа, мы прежде всего зашли в префектуру. Префекта не оказалось на месте, и нас не слишком приветливо принял его помощник. Лишь прочитав письмо министра внутренних дел, он любезно улыбнулся и предложил нам присесть. Выслушав нас, помощник заявил, что, к сожалению, ничем не может помочь, и посоветовал вернуться в Анцирабе и уже оттуда попробовать добраться на попутной машине до Миандривазу.

Он посоветовал нам перед отъездом подняться на гору, которая находится в окрестностях города; оттуда открывается прекрасный вид на окружающую местность.

Мы так и поступили. Больше в Амбуситре делать было нечего, и мы выехали на стареньком автобусе в Анцирабе. Ехать было неудобно: я сидела на шаткой скамеечке и всякий раз, когда шофер тормозил, слетала с нее, ударяясь о спины впереди сидящих пассажиров; руки мои были заняты кинокамерой и магнитофоном, на коленях лежали оба фотоаппарата, которые я прижимала локтями, предохраняя их от падения и ударов.

Вопреки совету префекта я решила не ехать из Анцирабе прямо в Миандривазу. Еще в Амбуситре, тщательно изучив карты, я решила избрать другой маршрут, который показался мне более перспективным и интересным: по следам отступления вазимба, теснимых их более сильными соперниками из района Тананариве на запад.

Если вазимба живут в окрестностях Анкавандры, размышляла я, то и их предки могли избрать только прямой путь через горы Бунгулава. Даже на новейших картах эта область обозначалась как необитаемая; говорили, что лишь узкая тропка пролегает через горы. В таком случае это идеальный путь для отступления теснимого и преследуемого племени, а следовательно, вперед, в горы Бунгулава!

В Анцирабе мы сравнительно легко нашли такси и в обществе пятерых детей и восьмерых взрослых выехали в Тананариве.

Из Тананариве до Цируанумандиди мы добрались на частном автобусе-такси. Почти все время дорога пролегала по сухой холмистой степи, лишь изредка встречались небольшие деревушки.

Под вечер, когда мы уже подъезжали к Цируанумандиди, пассажиры спросили нас о цели нашего путешествия.

— Мы хотим добраться до Анкавандры через горы Бунгулава, — ответила я.

— Что вы?! Что вы! — встревоженно замахали они руками. — Пешком в Анкавандру? Это невозможно! Туда ведет лишь одна крутая и узкая тропка. Бездорожье, безлюдье, ни капли воды! В лесу живут разбойники, нападающие на пешеходов! А где вы будете спать? На скалах?

— Этого не может быть, — недоверчиво засмеялась я и взглянула на Жерара. — Ничего, мы не из трусливых!

— Но там действительно живут разбойники! — не сдавались пассажиры. — Они уже погубили много людей. Чтобы вас защитить, мало одного жандарма. С вами не пойдет ни один проводник. Возвращайтесь лучше в Тананариве.

На Жерара эти слова произвели впечатление.

— Все, что рассказывают эти люди, правда, — сказал он. — Нам действительно лучше вернуться в Тананариве.

— Не пугайтесь, — успокоила я его. — Люди часто преувеличивают. Приедем в Цируанумандиди, а там видно будет.

Поздним вечером автобус въехал в город.

Мы остановились в гостинице «Отель вазаха».

На другое утро мы нанесли визит субпрефекту. Он прочел рекомендательное письмо и приветливо обратился ко мне:

— Чем могу служить?

Я рассказала, что уже в 1961 году я по инициативе бывшего субпрефекта Фианаранцуа господина Ракотомизы выполняла на острове официальное задание: искала остатки одного племени — коренных жителей Мадагаскара. Теперь думаю продолжить свои изыскания, начав их с экспедиции в горы Бунгулава.

Я заметила, что субпрефект скептически отнесся к моим намерениям. Здесь, на Мадагаскаре, давно привыкли к тому, что экспедиции и разные исследователи приезжают на джипах и вездеходах с целым штатом помощников и переводчиков. Таким экспедициям любой субпрефект почтет за честь оказать посильную помощь. Я же приехала на частном автобусе-такси и мало что значила в глазах местных чиновников.

Но я знала по опыту, что шумные экспедиции пугают жителей небольших деревушек; кроме того, в отдаленные деревни ведут узкие тропки, а не шоссейные дороги.

Когда я рассказала субпрефекту, что собираюсь пешком пересечь горы Бунгулава, он заметно разволновался:

— Что вам нужно в горах Бунгулава? Там ничего нет!

С большим трудом мне удалось убедить его в своих добрых намерениях. Я сказала, что хочу найти в горах следы томпон-тану (туземцев, коренных жителей), не обмолвившись, однако, ни словом о вазимба, так как жители плато боятся таинственных пигмеев, а «просвещенные» люди не верят в существование вазимба.

— Но ведь в Белобаку не ходят такси.

— Может быть, у вас найдется машина напрокат?

— Дайте подумать… Завтра туда отправляется небольшой грузовик с мебелью для учителя. Вы можете поехать на этой машине.

Затем субпрефект написал рекомендательное письмо бургомистру Белобаки с просьбой подыскать нам проводника, который согласился бы провести нас через горы Бунгулава в Анкавандру.

Мы распрощались, и я, довольная результатами переговоров, в хорошем настроении отправилась на рынок, чтобы посмотреть на скот, который согнали сюда из самых отдаленных уголков страны, даже из-за гор Бунгулава, чтобы сбыть скотопромышленникам из Тананариве. Из разговоров я узнала, что прежде на рынок Цируанумандиди пригоняли из прибрежных районов запада через Бунгулава тысячи быков. Но так как за время долгого перехода через горы и перегона до столицы скот значительно терял в весе, его цена падала в несколько раз по сравнению с первоначальной. Откормленный бык, стоивший от пятнадцати тысяч до двадцати тысяч франков, приносил в конце концов своему владельцу всего тысячу — три тысячи франков. Поскольку скотоводы племен бара и сакалава сами не в состоянии совершать далекие путешествия в Тананариве, чтобы проверить продажные цены на волов, они уверены, что торговцы надувают их, тем более что сами они не умеют ни читать, ни писать. Поэтому они продают скот только в случае крайней нужды.

Люди на рынке охотно отвечали на мои вопросы и в свою очередь спрашивали, что я делаю в Цируанумандиди.

— Я приехала сюда потому, что хочу изучить ваши обычаи и нравы, и еще потому, что слышала, будто где-то здесь живут потомки древних томпон-тани.

Но люди только покачивали головами: томпон-тани давно вымерли; до того как сюда переселились люди народа амбаниандро (которых также называют хова или мерина), местность была совершенно необитаема.

Когда я осталась одна, ко мне подошел старик, долгое время наблюдавший за мной со стороны.

— Я вижу, вы интересуетесь древними обычаями, — обратился он ко мне на диалекте жителей плато. — Это хорошо. Молодежь, особенно в городах, совсем пренебрегает обычаями предков. Все хотят говорить по-французски и жить как французы. Скоро люди совсем забудут старинные обычаи, предания и песни. Я рад, что вы, вазаха, хотите познакомиться с ними.

— К сожалению, я недостаточно хорошо говорю по-малагасийски, — сказала я, — и меня не всегда понимают.

— Я, например, хорошо понимаю вас, — вежливо возразил он. — И тот, кто хочет, всегда поймет, что вы хотите сказать.

От этого старика я узнала, что томпон-тани не кто иные, как вазимба.

— Вазимба не духи, а такие же люди, как мы с вами, — сказал он. — Амбаниандро прогнали их из района Тананариве на запад. Впоследствии там поселились также сакалава.

— В настоящее время, — продолжал он, — вазимба ведут такой же образ жизни, как все прочие жители Мадагаскара. Их захоронения охраняются как святые места. Их памятники высечены из фатоманга (голубого камня, сорт гранита). На памятниках установлены изготовленные искусными гончарами узорчатые глиняные сосуды. Некоторые вазимба до сих пор живут в горах Бунгулава и Бемараха. Они не платят налогов и не общаются с другими племенами.

Далее старик сообщил, что знает одного деревенского старосту из племени бара, который живет в горах Бунгулава и женат на женщине из племени вазимба. Правда, он не знает, где именно живет этот староста и как его зовут, но бургомистр Белобаки может сообщить дополнительные сведения.

После обеда я еще раз встретилась с субпрефектом и в беседе упомянула об утреннем разговоре на рынке. Однако субпрефект не поверил ни единому слову старика, заметив, однако, что он тоже слышал, будто какой-то мужчина женат на женщине из племени вазимба.

Слова субпрефекта не обескуражили меня: я была уверена, что напала на след, который, возможно, приведет меня прямо к вазимба.

Утром следующего дня мы выехали на грузовике из Цируанумандиди. Вместе с нами в Белобаку ехало шестеро человек, и Жерару с тремя другими пассажирами пришлось устраиваться на груде мебели. Мы с учителем сели в кабину. Ее дверца оказалась без ручки и прикреплялась веревкой. Как обычно, я держала на коленях магнитофон и кинокамеру и повесила крест-накрест через плечо оба фотоаппарата. Дорога и здесь была плохой, и мне, чтобы не вылететь через еле державшуюся дверцу, то и дело приходилось хвататься рукой за металлический выступ над головой. Вскоре мы с головы до пят покрылись красной пылью, проникавшей в кабину через щели и открытые окна.

Дорога изобиловала ухабами, и нас основательно протрясло. Из мотора поднимались горячие пары бензина. Учитель сидел еле живой, и я уступила ему более удобное место у окна.

Время шло, но безлюдной, истомившейся от зноя степи, казалось, не будет конца. Несколько раз нам попадались сгоревшие дома. По словам пассажиров, дома были сожжены разбойниками. С тех пор здесь никто не живет, а на местность наложено фади, табу. На острове немало районов, над которыми довлеет фади, поскольку там совершено убийство или другой акт насилия; жители строго соблюдают табу и обходят эти места стороной.

Около Белобаки нам повстречалась машина префекта.

— Очень рад, очень рад! — приветливо поздоровался он, К сожалению, у меня мало времени: спешу в Цируанумандиди. Но к вечеру я вернусь в Белобаку. Буду счастлив увидеть вас у себя в гостях. Жаль, что мне не сообщили о вашем приезде заранее.

— У меня рекомендательное письмо субпрефекта к мэру Белобаки.

— Прекрасно! Поезжайте к мэру, он позаботится о вас до моего возвращения. Велома, до вечера! — И он помахал на прощание рукой.

Вначале шофер подвез меня к зданию мэрии, а затем поехал в школу сгружать мебель. Кабинет мэра оказался на замке. Обед. Нас окружили несколько мужчин.

Я спросила, где мэр. Мне ответили, что его нет, но что здесь его помощник. Я передала помощнику письмо, и вскоре мы уже находились в местной гостинице. Ее владелица любезно встретила меня, но, видимо, была смущена и озадачена.

— К сожалению, у нас нет хлеба, — извинилась она, — только рис и ромазава; кроме того, у нас всего один номер, но он еще не прибран.

Она провела меня в номер. Он действительно имел непривлекательный вид: деревянный лежак с грязным матрацем, деревянная скамья и стол составляли всю обстановку.

— У нас есть еще одно помещение, но оно промыто сильно пахнущим дезинфекционным раствором. Если угодно, можете лечь там, а ваш спутник переночует в этом номере.

Я согласилась и принялась распаковывать вещи. Хозяйка обрадованно засуетилась: приезжих было мало, и дела в гостинице шли неважно. Вместе с мужем она приготовила нам дешевый и вкусный обед. Пообедав, мы прогулялись по деревне. Меня удивило, что ее жители, едва завидев нас, обращались в бегство. Это было тем более странно, что Белобака находится всего в двухстах километрах от столицы. Мэр также не показывался, и его кабинет был по-прежнему на замке.

В гостинице меня ждали трое мужчин. Они слышали, сказал один из них, что я собираюсь пересечь горы Бунгулава и ищу носильщиков и проводников. Они готовы, продолжал он, наняться за 2500 франков и питание. Я ответила, что, во-первых, нам нужно всего два человека, так как у нас мало поклажи, и, во-вторых, так много я заплатить не могу.

Я как-то сразу прониклась ко всем троим недоверием. Но что особенно настораживало, так это поразительное упрямство, с которым они предлагали свои услуги, хотя все, с кем я ни разговаривала, пытались отговорить меня от моей затеи. Меня убеждали, что в Бунгулава живут разбойники и что я ни за какие деньги не найду носильщика. И вдруг сразу трое… В конце концов я попросила визитеров подождать до вечера, сказав, что хотела бы прежде переговорить с префектом.

Тем временем к гостинице приблизилось несколько любопытных. Я попыталась завязать беседу. Вначале они испуганно отмалчивались, но затем разговорились. С бьющимся сердцем я узнала, что в Белобаке случайно находится Махатао, тот самый деревенский староста, который женат на женщине из племени вазимба и живет в горах Бунгулава, что он хорошо знает древние обычаи и историю Мадагаскара и что он единственный человек, который действительно может мне помочь. Я верила и не верила своему счастью: неужели я действительно нашла этого человека?

Несколько мужчин охотно согласились проводить меня к Махатао. Он сидел в одной из хижин в компании стариков. Он уже давно узнал о моем приезде, но тем не менее, увидев меня, изобразил на лице изумление. Я поздоровалась и подсела к кружку. Постепенно мы разговорились, и я, мучимая любопытством, засыпала его вопросами.

Он отвечал сдержанно, причем смысл его ответов сводился к одному: убедить меня отказаться от экспедиции. Однако я сделала вид, что не поняла намеков, и, улыбнувшись своей самой обворожительной улыбкой, спросила:

— Я слышала, что вы прекрасно знаете историю страны и древние обычаи. У меня к вам большая просьба: разрешите мне пожить несколько дней в вашей деревне в горах Бунгулава, Я хочу изучить древние обычаи племени бара.

— Где вы выучили наш язык? — спросил он.

— О, я очень плохо говорю по-малагасийски, — скромно отвечала я. — Два года назад я уже приезжала на Мадагаскар. Я была на юге и востоке.

— Что вы там делали? — спросил он.

— Я собирала вместе с хомбиаса целебные травы и училась лечить людей.

В его глазах блеснула заинтересованность. Поговорив еще немного, он обратился к присутствующим:

— Эта женщина — хороший человек, она много знает и знакома с нашими обычаями. Я приглашаю ее к себе в деревню.

Некоторые старики попытались отговорить Махатао от этой затеи:

— Будь осторожен! А вдруг она шпионка?

Но Махатао объявил, что я его гостья, и все замолчали. Он же нашел мне немного погодя двух носильщиков, и на следующее утро мы тронулись в путь. Префекта я так и не дождалась: по дороге у него случилась авария с машиной.

— Не берите с собой продуктов, — посоветовал Махатао. — Бара — гостеприимное племя, у вас всего будет вдоволь.

Тем не менее я купила в магазине рис, соль, сахар, табак, спички и керосин — товары, которых нет в горах Бунгулава. Дорога сразу запетляла по голым холмам, поросшим выжженной травой. Узкими тропками мы карабкались по крутым склонам и затем осторожно спускались в долину. Несколько раз мы переправлялись через реки, кишащие крокодилами. По команде Махатао мы выстраивались на берегу и, громко крича, хлопали в ладоши. Затем один из сопровождающих входил в воду и начинал изо всех сил хлопать по воде руками, чтобы спугнуть крокодилов, так как увидеть их приближение в мутном потоке было невозможно. Потом в воду входили оба носильщика, за ними следовала я, за мной — мужчина с копьем в руке, замыкал цепочку Махатао.

У копьеносца был солидный опыт охоты на крокодилов.

— С ним вы можете смело входить в воду и ничего не бояться, — сказал Махатао. — Если крокодил схватит вас за йогу, он воткнет ему копье прямо в глаз, и крокодил сразу отпустит вашу ногу.

Я не сомневалась в сноровке и опыте копьеносца, однако надеялась, что дело не дойдет до демонстрации его навыков. Я держала в руке металлический штатив и каждый раз, прежде чем сделать шаг, вонзала его острый конец в воду. К счастью, крокодилы нас не беспокоили, и мы благополучно перешли вброд все реки.

Встречая по дороге людей, Махатао громко кричал:

— Эта вазаха — наша гостья, она идет к нам в деревню, чтобы изучить обычаи бара. У нее есть вещь, с помощью которой она может воспроизвести песни бара, а с помощью другой вещи она может сделать картинку с танцующими бара.

Во всех деревнях, находившихся в сфере влияния Махатао, меня представляли жителям и старосте. Это имело большое значение, так как без поддержки уважаемого члена деревенской общины или старосты я бы не только не смогла установить контакт с населением, но даже переночевать в деревне.

На полпути нас встретила старшая жена Махатао. У нее было отсутствующее и непроницаемое выражение лица. В пути она упорно молчала, несмотря на все мои попытки завязать разговор. Я сгорала от желания узнать, вазимба она или нет, но не решалась задать вопрос; впрочем, она не была похожа на тех вазимба, которых я знала по описаниям. Я решила запастись терпением.

Жители деревни Андаканы, старостой которой был Махатао, оказали нам довольно холодный прием, выражая открытое недовольство моим появлением. Нас проводили в дом Махатао, разделенный перегородкой на две просторные половины, одна из которых принадлежала старшей жене, а другая — младшей. Под крышей хранился запас риса. К дому примыкал небольшой загон с кроликами.

Нам положили чистые маты, и мы присели, утомленные долгим и опасным переходом. И в то время как жена старосты готовила нам традиционный праздничный ужин, мы вели неторопливую беседу. Случайно оказавшийся в деревне пастух развлекал нас игрой на местном музыкальном инструменте — церцилаве.

— Завтра меня не будет в Андакане, — сказал Махатао. — Я отправляюсь искать украденных быков.

Кража скота — излюбленный вид «спорта» молодежи. Таким путем они не только демонстрируют свою смелость и завоевывают уважение, но и заводят собственные стада. Раньше кража скота нередко приводила к кровавым войнам между племенами. Сейчас вора наказывают тюрьмой. Почти в каждой деревне есть хороший следопыт, который довольно быстро находит украденных животных, а заодно почти всегда и воров.

Мы не пробыли в деревне и трех часов, как Жерар заявил:

— Эта примитивная жизнь не устраивает меня. Я не останусь здесь ни одного дня. Я сегодня же возвращаюсь домой.

— Сегодня мы все равно не можем уйти, у нас нет ни проводника, ни носильщика, — возражала я. — Если мы одни попытаемся переправиться через реку, нас съедят крокодилы, К тому же я не могу уйти отсюда, не выяснив некоторых вопросов. Потерпите хотя бы несколько дней.

Мне важно было узнать, кто из обеих жен Махатао вазимба, хотя я и не верила, что найду среди них настоящую вазимба. Я-то знала, как легко люди выдумывают подобные истории.

В то время как Махатао обсуждал с мужчинами различные события, происшедшие в его отсутствие, я наблюдала за женщинами, которые выискивали насекомых в головах детей.

Затем я попросила проводить меня к воде. Тонкий ручеек, растекавшийся двумя небольшими заводями, находился в получасе ходьбы от деревни. Из верхней заводи берут питьевую воду, в нижней стирают белье и моются. Но так как воды мало, ее вначале черпают кувшином, а затем обливаются. Эту воду уже нельзя сливать в ручей, чтобы не загрязнить его. Белье стирают на камне возле берега: руками или миской зачерпывают воду и выплескивают ее на белье, которое намыливают, если есть мыло, долго бьют по камню и наконец прополаскивают, протягивая несколько раз по поверхности ручья (лучший способ не взбаламутить илистое дно, находящееся всего под десятисантиметровым слоем воды). Ах, как мне хотелось вернуться на восточное побережье, где можно было сколько угодно мыться и купаться в мягкой, чистой воде!

В конце сухого сезона в горах почти совсем нет воды. Эту область называют «тану майки», что значит «сухая страна». Только на дне долин, где есть грунтовые воды, возделывают сахарный тростник, кукурузу, маниок, немного бататов и значительно реже рис.

У жителей Андаканы также есть такая долина, расположенная в часе ходьбы от деревни. В периоды сева и сбора урожая все жители, как мужчины, так и женщины, кроме пастухов, охраняющих стада, отправляются на сельскохозяйственные работы. В остальное время поля обрабатываются женщинами да несколькими стариками, которые уже не способны поспевать за быками. Землю разрыхляют мотыгами с короткой ручкой, сидя на корточках: в таком положении можно часами рыхлить землю, не опасаясь, что заболит спина.

Однако главным занятием племени бара остается скотоводство. Поросшие травой склоны гор и холмов — хорошие естественные пастбища. К сожалению, на обширных сухих территориях каждый год случаются опустошительные пожары. И хотя правительство запретило выжигать землю под пашню, вести эффективную борьбу с пожарами — чрезвычайно трудно. В конце сухого сезона достаточно одной искры и легкого ветра, чтобы превратить обширные пастбища и леса в пепелища. Лишь начинающиеся в октябре и ноябре дожди останавливают губительный огонь.

Кочуя со стадами с места на место, пастухи по ночам занимаются охотой на кабанов, чтобы хоть немного разнообразить рисовый рацион. Охотиться на кабанов с копьем и собаками — дело нелегкое, но как раз во время нашего пребывания в Андакане одному из охотников улыбнулась удача. Я дала старшей жене старосты сковороду, масло и соль, и она приготовила отличное жаркое. После еды зазвучала музыка и начались танцы под открытым небом.

Барабаны выбивали зажигательные ритмы, но даже они не могли растормошить Жерара. Его неудержимо тянуло в Тананариве. Но особенно он раскапризничался ночью.

Его поместили в смежную с моей комнату, где находились кролики. Конечно, запах был не из приятных. Однако Жерар боялся, что они его искусают, и мне не оставалась ничего другого, как дать ему свой надувной матрац, на котором он улегся на полу в комнате старшей жены. Но и там оказалось не лучше: блохи и крысы, шнырявшие по комнате, нагнали на него страху пуще прежнего; к утру у него окончательно сдали нервы.

Я поняла, что бессмысленно удерживать Жерара, но дело осложнялось тем, что я обязалась лично отвезти его домой. Поэтому, когда Махатао снова появился в деревне, Я сообщила ему о своем решении вернуться в Тананариве.

— Так скоро? — удивился он и предложил: — Погостите у нас еще несколько дней. Моя старшая жена отправляется в скором времени с партией табака в деревню, расположенную севернее Анкавандры. Она знает дорогу через горы, которая хотя и тяжелее и длиннее первой, но зато безопасна.

— Неужели здесь действительно есть разбойники? Как-то не верится!

— Да, есть. Поэтому все боятся идти в Анкавандру.

— Они опасны?

— О да! Хотя они и не убивают людей, но перерезают им на пятках сухожилия; люди не могут передвигаться и умирают от голода и жажды. Поэтому на всем пути нет ни одной деревни. Поверьте, будет лучше, если вы послушаетесь моего совета.

— Хорошо. Вы лучше знаете страну, чем я, и, кроме того, я буду рада, если Мартина, ваша старшая жена, пойдет вместе с нами.

— Я позабочусь о надежных носильщиках, — пообещал Махатао.

— А есть ли вообще смысл идти в Анкавандру? — спросила я. — Правда, там живут люди, предки которых были вазимба.

— В Анкавандре живут много вазимба, и в районе между горными отрогами Бунгулава и Бемараха также немало деревень, в которых живут вазимба. Моя вади-кели (младшая жена), например, тоже вазимба.

— Пела?

— Да, Пела.

— Но она совсем не похожа на вазимба, скорее на бара или сакалава.

— Она сакалава-вазимба из Итонди.

— Знает ли она обычаи своих предков?

— Нет, не знает. Сакалава-вазимба ничего не знают о древних обычаях; потому их так и называют, что они переняли обычаи сакалава.

— А вы знаете древние обычаи, вазимба?

— Да. Я бывал в деревнях, где они живут так, как жили их предки.

— Где находятся эти деревни и как они называются?

— Если вы снова приедете в Андакану, я сам поведу вас в деревни вазимба. Эти деревни расположены в труднодоступных районах, и только посвященный знает туда дорогу, В одиночку вы никогда не доберетесь до них, и, кроме того, вазимба просто не пустят вас к себе.

Мне как-то не верилось, что я так близка к цели.

— Я обязательно вернусь, обязательно вернусь!

— Тогда мы вместе отправимся к вазимба, — пообещал Махатао.

— Почему жители плато так боятся вазимба? И почему столь живучи слухи, будто вазимба злые духи?

Махатао рассмеялся:

— Я расскажу вам одну историю. Во времена правления Андрианампоймерина, сильного и энергичного короля племени мерина, память которого чтится до сих пор, племя амбаниандро потребовало у вазимба, чтобы те платили им дань рисом и кукурузой. Вазимба не могли открыто восстать против амбаниандро и поэтому решили пойти на хитрость. Они положили кукурузные початки в горячую воду, отчего початки раздулись, но потеряли всхожесть. То же самое они проделали с рисом. Затем они отнесли посевное зерно в хранилища. Когда посланцы короля явились за данью, они получили ее без всякого сопротивления. Через некоторое время амбаниандро посеяли зерна, но посевы не взошли. «Вазимба заколдовали наши посевы, они злые духи!» — воскликнули амбаниандро. С тех пор они стали ненавидеть и бояться вазимба.

— Кем были вазимба раньше: пастухами или рисоводами? — спросила я.

— Вазимба возделывали рис, кукурузу и маниок. И только позже стали скотоводами.

— Им было известно железо?

— У них имелись орудия и оружие из железа. Среди вазимба было много искусных кузнецов.

— Я видела вчера на плантации сахарного тростника несколько человек, у которых кожа была очень тёмной, а волосы не гладкие, а курчавые. Эти люди — вазимба?

— Нет, не вазимба, а бара. Вазимба ниже бара и сака-лава, и, кроме того, у них более светлая кожа.

— Какого они роста?

— Вот такого, — и Махатао показал мне рукой метра на полтора от земли.

Все это было очень интересно и взволновало меня. Неужели я действительно напала на след таинственных вазимба?

Мы могли трогаться в путь, но у нас был всего один носильщик, остальных добровольцев староста забраковал. Однако Жерар не желал больше ждать. Примитивная жизнь в деревне окончательно доконала его.

— Я совсем не так представлял себе работу этнографа, — откровенно признался он мне.

— А как?

— Интереснее и опаснее. Во всяком случае теперь я знаю, что никогда не стану этнографом. Это слишком тяжелая и утомительная работа. Когда же мы наконец уйдем отсюда?

— У нас всего один носильщик.

— Мы можем взять этого старика. Он же дал согласие.

— По-моему, старик слишком стар и слаб. Он не выдержит утомительного перехода.

— Здешнее население привычно к большим переходам и тяжелой ноше, — возразил Жерар.

Старик, прислушивавшийся к нашему разговору, закивал головой и подтвердил, что он еще достаточно силен и может целую неделю, не уставая, идти по горам.

Делать было нечего, и я согласилась. На следующее утро мы вышли в поход. Было пять часов утра, чуть брезжил рассвет, день только начинался.

Мы шли гуськом по узкой тропке, проложенной в степной траве высотой с человеческий рост; впереди — Мартина, старшая жена Махатао, с поклажей на голове, весившей добрых сорок килограммов, за ней — Сомила, сильный мужчина из племени бецимизарака с восточного побережья. Он давно жил в горах, привык к трудным переходам и тяжелым ношам и передвигался по крутым склонам с легкостью серны. Старик тяжело дышал и все время отставал. После одного из подъемов по крутому склону у него случился сердечный приступ; лицо стало землистым, он задыхался. Лишь после того как я дала ему таблетку, он немного отошел.

— Что с ним делать? — обратилась я к Мартине. — Отослать назад?

— Пусть идет с нами. Он может нам пригодиться, — решила она, — надо только забрать у него ношу.

Мы подождали, пока он окончательно придет в себя, и перераспределили груз. Жерару пришлось-таки нести самому свой тяжелый рюкзак, килограммов тридцать весом, который он бездумно набил лишними вещами, уверенный, что к его услугам всегда найдется носильщик. В моем рюкзаке общим весом килограммов двадцать кроме кинокамеры с двумя штативами поместились магнитофон и два фотоаппарата. Около девяти часов — к тому времени воздух стал уже горячим, как раскаленные угли, — мы спустились в долину. Сомила, который, несмотря на тяжелую ношу, далеко опередил нас, успел уже развести костер и повесить на деревянную перекладину посуду с водой для варки риса.

Мы позавтракали вареным рисом с остатками свиного жаркого, освежились в чистой воде небольшого ручья и пошли дальше. Солнце поднималось все выше и выше и припекало все немилосерднее. Мой термометр показывал пятьдесят градусов в тени. Лямки натерли мне плечи, и ко всему прочему я получила солнечные ожоги.

Жерар настолько ослаб, что едва волочил ноги.

— Эта жара уморит меня! — стонал он.

Я поменялась с ним рюкзаками, но вскоре и двадцать килограммов оказались ему не под силу. Пришлось остановиться на кратковременный отдых. Пока мы отдыхали, Сомила и Мартина поймали двух угрей. Мы решили приберечь их на ужин.

К пяти часам жара заметно спала. Тени стали длиннее. Мы карабкались по голым скалам, помогая себе руками; тропа давно кончилась; взобравшись на очередную вершину, мы видели позади и впереди себя только голые скалы и крутые склоны.

От бесконечных спусков и подъемов я почти совсем потеряла ориентацию. Тем не менее я пыталась запомнить дорогу с помощью карты и объяснений Мартины.

— Вон там, на востоке, находится Белобака, а западнее и немного севернее от нее — Андакана, — и Мартина показала пальцем на далекий горизонт. Но, несмотря на прозрачный сухой воздух и хорошую видимость, я так и не увидела обеих деревень.

— Видите вон ту гору, плоскую, как стол?

— Вижу, — ответила я.

— Протяните вперед руку и подведите указательный палец к ее северной оконечности.

Я протянула руку.

— К северу от пальца находится Белобака.

Только теперь я заметила серебристую полоску — гофрированную жесть крыш.

— К северо-западу от нее, в низине, расположена Андакана.

Но я видела только темное пятнышко — окружающий деревню лес. Мартина же различала даже Цируанумандиди и еще более отдаленные населенные пункты. Просто удивительно, какая поразительная зоркость и какое великолепное чувство ориентации у жителей гор.

— Пора останавливаться на ночлег, — сказала Мартина, — скоро стемнеет.

Время от времени нам попадались кучи камней — доказательство того, что многие до нас пользовались этим путем. Камни служат дорожными указателями: всякий проходящий мимо бросает в кучу камешек в знак благодарности за успешное окончание перехода; это фато-мазина, святые камни.

Когда мы спустились в небольшую долину, солнце уже скрылось за хребтом.

— Переночуем вон там внизу, за рощей, — предложила Мартина.

Мужчины срезали всю траву на месте ночлега, прикрепили к фиговым деревьям москитные сетки и надули матрацы.

Вскоре над одним костром на трех камнях уже стоял горшок, в котором варился рис, а на другом чуть поодаль поджаривались на вертеле два угря. В небе ярко светили звезды, потрескивал костер, и в воздухе стоял чудесный запах от сгорающих сучьев кустарника катрафая. После ужина оба мужчины и Мартина спели для меня несколько пастушьих песен. Я была им чрезвычайно благодарна.

Посидев у костра, мы стали укладываться спать. Неожиданно загремел гром, и почти мгновенно небо заволокло тучами.

— Горы Бунгулава сердятся на вазаху, — пошутила Мартина.

— Ави орана, надвигается гроза, — сказала я.

— Нет, грозы не будет. Дожди не начинаются раньше середины октября, а сейчас только сентябрь.

Но не прошло и минуты, как на нас обрушился ливень. Мужчины со всей поспешностью собрали вещи и сняли москитную сетку. Где-то совсем рядом вонзились в землю молнии. Я страшно перепугалась, как бы молния не ударила в наш лагерь.

— Нам нельзя быть вместе, да еще так близко от воды. У нас слишком много металлических предметов, — испуганно сказала я и откинула оба штатива в поле.

— Молнии не ударяют в дерево адабо, — пробормотала Мартина и, закутавшись в свою ламбу, заснула.

Почти всю ночь бушевала гроза; лишь около четырех утра стало тихо, и только где-то в стороне все еще погромыхивал гром. Я промокла до костей и дрожала от холода. За всю ночь я ни на минуту не сомкнула глаз, удивляясь, как чуду, тому, что мои спутники спали крепким сном, лежа в мокрой одежде на сырой земле.

Мы поднялись на рассвете, упаковали багаж и тронулись в путь. И снова подъемы и спуски, одна цепь гор за другой, и так много часов подряд.

К обеду мы вышли на альпийский луг с тремя пастушьими хижинами; в них жили пастухи из племени бара, стада которых паслись неподалеку.

— Сегодняшнюю ночь мы проведем здесь, — решила Мартина.

Я не соглашалась, предлагая идти дальше, но Жерар поддержал Мартину.

— Я больше не могу, — сказал он, — эта жара сведет меня с ума.

Пришлось остановиться. Жерар и старик обессиленно свалились в тени хижины, Сомила ушел в лес за дровами, а мы с Мартиной отправились к ручью, находившемуся в часе ходьбы от стоянки. Возле ручья росли несколько бананов с недозревшими плодами и дикие лимоны.

Вернувшись, мы увидели двух пастухов, которые принесли для обмена кислое молоко, налитое в большие сосуды из тыквы, оплетенные ремнями из воловьей кожи. Мартина дала им за это рису, соли, сахару и немного табаку. Здесь, в горах, денег не берут, а обменивают товар на товар, так как ближайший магазин находится на расстоянии нескольких дней нелегкого пути. Зная об этом, я основательно запаслась продуктами и некоторыми необходимыми в горах предметами, которые дарила в благодарность за гостеприимство или обменивала на другие необходимые мне изделия.

Мартина и Сомила снова попытали счастья в ловле угрей, но в обмелевших ручьях совсем не было рыбы. Мы поужинали рисом с дикорастущими овощами и улеглись спать в одной из хижин, которая защищала только от ветра, но не от непогоды.

Восход солнца мы, как обычно, встретили в пути. Идти становилось все тяжелее и тяжелее; по-прежнему немилосердно пекло солнце, воздух, казалось, окаменел от жары, но мы с опасностью для жизни продолжали карабкаться по осыпающимся склонам. Ужасно хотелось пить, язык разбух и прилип к нёбу, но у нас оставался всего литр воды. Мартина раздала вареные бататы, но жажда не проходила. Термометр показывал пятьдесят восемь градусов. Деревья и кусты не спасали от жары. Жерар и старик все время отставали: приходилось останавливаться и поджидать их.

Наконец Мартина не выдержала:

— Если мы не прибавим шагу, то погибнем: здесь нет воды, и мы все умрем от жажды раньше, чем кто-нибудь придет нам на помощь! Мы должны не останавливаясь идти вперед, пусть мужчины поспевают за нами как хотят!

Я облегченно вздохнула, когда наконец начался спуск в долину реки Манамбулу. Горы Бунгулава остались позади. Мы осматривали каждый желоб в скале, разгребали песок в пересохших руслах в надежде добыть хоть каплю воды, но все было напрасно: земля пересохла и сама томилась от жажды, и мы снова плелись, шатаясь от усталости, вперед, сквозь колеблющийся от жары воздух. Около трех часов пополудни мы, утомленные до последней степени, добрались до Анкарабо. Вода! Мы долго и жадно пили драгоценную влагу из пузатой калебасы.

Утолив жажду, мы свалились в тени какой-то хижины и заснули как убитые.

Анкарабо — небольшое селение племени бара, связанное проселочной дорогой с Анкавандрой.

Издалека послышался шум мотора. Он становился все сильнее, и вскоре на дороге показался переполненный людьми джип с прицепом, на котором под брезентовой накидкой громоздился багаж. Поравнявшись с нами, машина остановилась, и из-за руля поднялся мужчина в ковбойке и шортах цвета хаки, должно быть руководитель экспедиции.

— Как вы сюда попали? — обратился он к нам по-французски.

— Мы пересекли Бунгулава, — ответила я.

— Не может быть! — изумился он. — Еще ни один европеец не переходил горы в этом месте. Шапо, — представился он и поклонился. — Куда же вы направляетесь теперь?

— В Анкавандру.

— Без машины вы не доберетесь до Анкавандры. Я бы с удовольствием подвез вас до Миандривазу, но сами видите: джип переполнен. С другой стороны, кроме нашей, здесь нет ни одной машины, да и мы-то очутились здесь случайно.

— Не беспокойтесь о нас, — равнодушно ответила я, все еще слишком утомленная для того, чтобы думать о будущем. — Как-нибудь доберемся.

Джип развернулся и вскоре исчез в пыли, но минут через пятнадцать снова послышался характерный шум мотора.

— Все-таки я должен захватить вас, — сказал мужчина, — иначе вы проторчите тут несколько недель в ожидании попутной машины.

Учитывая состояние Жерара, я приняла приглашение, торопливо распрощалась с Мартиной и рассчиталась с обоими носильщиками. Я испытывала угрызения совести оттого, что так вдруг приходится бросать своих добрых и верных спутников, но иного выхода не было.

Из девяти человек, сидевших в задней половине джипа, одному пришлось устроиться на штанге, соединяющей прицеп с джипом, освободив место мне и Жерару. Я кое-как примостилась на перевернутом ведре, не выпуская из рук кинокамеру и магнитофон.

В Миандривазу мы остановились в небольшой гостинице. Вскоре все уже знали, что я пересекла горы Бунгулава, и засыпали меня вопросами: как это я, женщина, решилась на столь изнурительный переход и зачем я вообще ходила в горы? Я ограничивалась односложными, уклончивыми ответами.

На другой день мы отправились на рынок на поиски такси, которое бы отвезло нас в Анцирабе. Вскоре такси было найдено, но, как обычно, нам пришлось прождать еще несколько часов, пока не набралось достаточно пассажиров. Позади меня сидел мужчина, везший на крыше гроб с телом своей бабушки. К гробу, обернутому полотном, был прикреплен небольшой флажок. Время от времени мужчина поднимался на крышу и поливал гроб водкой, приготовленной из сахарного тростника. И поскольку мой багаж находился рядом, то и он хлебнул порядком клейкой жидкости. Кроме того, водка протекала через крышу и капала мне на плечи, что побудило пассажира к шутливому замечанию.

— Разако, моя бабушка, благословляет вас и вашу экспедицию.

Все засмеялись, и в автобусе воцарилась дружеская атмосфера.

Кстати, подобные транспортировки на крышах междугородних автобусов довольно обычное явление. В прохладный сезон, с июля по сентябрь, на дорогах Мадагаскара, особенно на плато, можно увидеть на крышах многих автобусов гробы или ящики, к которым прикреплены маленькие флажки. Это родственники перевозят останки членов своих семей, умерших вдали от родины, в места родовых захоронений. Поскольку, однако, такая перевозка стоит дорого, случается, что проходят годы, прежде чем удается скопить необходимые для этого средства.

Подобное переселение останков не свойственно племенам на юге острова. Если член племени умирает на чужбине, семья устанавливает каменный или деревянный столб, чтобы душа умершего обрела покой на родине. Возведение таких каменных столбов в память об усопшем весьма распространено на Мадагаскаре. Мы также видели много больших и маленьких фатолахи, как называются эти камни, вдоль дороги, поднимавшейся из Миандривазу на плато.

Наконец удушающая жара низменности, на которой расположено Миандривазу (даже ночью температура не опускалась ниже тридцати пяти градусов по Цельсию), стала спадать, и навстречу нам повеял прохладный горный ветерок. Когда мы приехали ночью в Анцирабе, температура упала до минус двух градусов.

На другое утро мы выехали поездом в Тананариве, разумеется в вагоне первого класса, так как второй класс был слишком грязен для Жерара.

— Наконец-то я снова человек, — вздохнул он, когда поезд остановился на вокзале в Тананариве.

Жерар, кстати говоря, не исключение. Многие молодые люди в Тананариве видят главную цель своей жизни в том, чтобы «жить по-европейски». Они тратят все свои деньги на то, чтобы одеваться по европейской моде. Старшее поколение, особенно те, кто недавно переселился из деревни в город, осуждают подобные устремления, но это мало помогает. Западные фильмы и иллюстрированные журналы, часто далеко не лучшего качества, вызывают у части столичной молодежи желание вести роскошную жизнь, причем под этим подразумеваются собственная машина с шофером, дом, полный прислуги, высокий доход, такой, какой имели некоторые служащие колониальной администрации, — то есть вести такую жизнь, которая им известна по фильмам и журналам и которую, как им кажется, ведут все европейцы. О том, что и в Европе нужно много трудиться, что и там еще немало людей живет в бедности и нужде, знают лишь немногие.

После печального опыта с Жераром я отказалась от всяких дружеских предложений подыскать мне нового помощника. Семья Жерара, одна из наиболее известных в Тананариве, пыталась отговорить меня от новой экспедиции.

— Это путешествие не под силу даже мужчине, откажитесь от него! Если вы снова отправитесь туда, вы уже не вернетесь!

И так думали многие.

Мое упорство объяснялось не жаждой приключений и не погоней за сенсациями. Мне доверили важное поручение, и я считала себя обязанной успешно выполнить его.

На сей раз я выехала в Цируанумандиди одна. В Миаринариву я сделала остановку, чтобы нанести визит префекту Лак Итаси, другу господина Ракотомизы.

Он принял меня с большим радушием и пригласил на аперитив и ужин, в котором кроме меня принимал участие правительственный чиновник, статс-секретарь, совершавший инспекционную поездку. Благодаря господину Ракотомизе они уже знали о цели моего путешествия, и во время ужина завязалась оживленная беседа о возможных коренных жителях Мадагаскара, вазимба.

Неожиданно статс-секретарь вскочил как ужаленный.

— Но ведь год тому назад в горы Бемараха направлялись три экспедиции, во время которых в скальных пещерах были обнаружены хорошо сохранившиеся скелеты людей, рост которых не превышал полутора метров! — воскликнул он. — Перед каждой пещерой стоял глиняный сосуд. Кажется, тогда же были найдены деревни вазимба.

— До сих пор я ничего не слыхала об этом, — растерянно призналась я, ошеломленная новостью. — Даже господин Ракотомиза не обмолвился ни словом. Если это правда, мои поиски теряют всякий смысл.

— Я знаю человека, руководившего этими экспедициями, он живет в Тананариве. Я могу отвезти вас к нему, Я сегодня возвращаюсь в Тананариве.

Итак, в блестяще-черном правительственном лимузине с шофером в униформе за рулем я снова выехала в Тананариве, третий раз за последние недели. Неподалеку от Аривонимамо мы увидели на поле толпу, собравшуюся вокруг одного из типичных погребальных сооружений племени мерина.

Уже издалека до нас донеслась характерная музыка: играли трубы, барабаны и дудки. Машина остановилась, и мы полем направились к собравшимся.

Своим внешним видом гробница напоминала дом без окон. Один-единственный вход, прикрытый тяжелым камнем, ведет внутрь склепа, где на каменных скамьях лежат останки, укутанные подобно мумиям. Через определенные промежутки времени, обычно каждые четыре-пять лет, особенно когда семья добивается определенного материального благосостояния, останки выносят из склепа, перепеленывают в новые саваны, так называемые ламба мена, и торжественно проносят по деревне.

Данный обычай встречается только на плато. Объясняется он по-разному. Одни ученые считают, что праздник отмечают тогда, когда семья добивается известного благосостояния и хочет показать предкам рисовые поля; другие же полагают, что первые поселенцы Мадагаскара взяли со своих детей слово, что после их смерти дети доставят тела родителей на родину. И вот, чтобы показать предкам, что обещание не забыто, хотя возвращение на родину и невозможно, потомки время от времени выносят их останки из склепов и проносят по деревне.

На высокой глиняной стене вокруг гробницы сидело много людей в праздничном одеянии, с перекинутыми через плечо белыми ламба. Статс-секретарь попросил главу семьи разрешить мне присутствовать на празднестве.

— Эта женщина, — сказал он, — приехала из Андафи, чтобы изучить обычаи малагасийского народа. Она уже много слышала об обряде фамадихана, но ни разу не видела его.

Глава семьи важно кивнул головой, и снова заиграла музыка. Увлеченная зрелищем, я переходила с места на место и даже сделала несколько снимков.

Тело вынесли из склепа и завернули в свежую ламба мена, что значит «красное полотно» (в прежние времена для этой цели использовался тяжелый шелк красного цвета). Шелковые полотна грубого прядения выделывают из нити мадагаскарского шелкопряда. Вероятно, благодаря краске с высоким содержанием дубильной кислоты трупы хорошо мумифицируются. Рассказывают, что труп одного члена бывшего королевского дома племени хова, «перепеленатый» в тридцать смен ламба мена, отлично сохранялся в течение целого столетия.

Помимо жителей плато, всем остальным племенам Мадагаскара этот обычай незнаком. Более того, у племен на юге острова вскрытие могил запрещено, к ним никогда не приближаются, а если нужно пройти мимо, то обходят их стороной, чтобы не потревожить покой предков. Поэтому захоронения, лишенные ухода, разрушаются.

Постепенно стемнело, пора было ехать дальше.

По прибытии в Тананариве мы немедленно отправились к руководителю экспедиции, и от него я узнала следующее.

Еще несколько лет тому назад он побывал в малоизученной западной части острова. Однажды, плывя на лодке по реке Манамбулу, он заметил, что в одном определенном месте, в ущелье реки, люди замолкали и переставали грести. В тот раз тайна так и осталась нераскрытой, но в нем пробудилось любопытство, и на следующий год они с другом предприняли экспедицию из Белобаки в горы Бемараха. Спустившись на канате в ущелье Манамбулу, исследователи обнаружили пещеры, в одной из которых в полумраке белел человеческий череп. Тогда они решили исследовать другую большую пещеру, уходившую в глубь горы. Там-то они и нашли несколько скелетов вместе с различными предметами, включая золотые монеты XVII века. Скелеты были сложены в мешок и доставлены в Тананариве. Антропологическое исследование показало, что скелеты принадлежали людям ростом около ста пятидесяти сантиметров, занимавшимся выращиванием риса. Однако в Белобаку, где, по некоторым предположениям, живут вазимба, ученые не заходили.

Все, что я узнала, было очень интересно, но не могло служить причиной для моего отказа от продолжения экспедиции. Поэтому на другой день я снова выехала в Цируанумандиди, твердо решив больше нигде не останавливаться.

В Цируанумандиди меня ожидал приятный сюрприз — встреча с Махатао. Он пришел в город, чтобы узнать цены на скот и дождаться моего возвращения.

— Я знал, что вы вернетесь, — сказал он и обратился к сопровождавшим его мужчинам:

— Эту вазаху я люблю, как свою старшую дочь, и буду охранять ее, как отец.

С быстротой молнии в Цируанумандиди распространилась весть о том, что на другой день в Белобаку отправляется машина.

Придя утром на стоянку, я увидела, что кузов маленького грузовика полон народа.

Малагасийцы любят путешествовать. Им ничего не стоит вернуться назад пешком, если есть возможность прокатиться на автомобиле. Ходьба не утомляет их, и они охотно путешествуют. Если необходимо, они много и добросовестно работают, но не любят, когда их к этому принуждают: они привыкли вести свободную и независимую жизнь. Если у них появляется желание посетить родных в деревне, находящейся на расстоянии трехдневного перехода, они без долгих раздумий отправляются в путь. Точно также пассажиры, заполнившие грузовик, ехали в Белобаку лишь затем, чтобы повидать родственников, поболтать с ними о семейных делах, о ценах на быков и предстоящей уборке риса; их ничуть не смущал тот факт, что возвращаться домой придется пешком, то есть провести на ногах ни много ни мало целый день.

Примерно в восьми километрах от Белобаки мы нагнали троих мужчин.

— Остановитесь! — попросила я шофера. — Подвезем их до деревни!

Неожиданно все трое словно сквозь землю провалились.

Шофер нажал на клаксон, а мужчины в кузове стали звать их громкими криками. Наконец все трое выползли из ямы, поросшей густой травой, и забрались в кузов. Придя в себя, они рассказали о причине своего страха.

— На прошлой неделе, — сообщил один из них, — трое разбойников в одежде жандармов разграбили целую деревню. Они приехали на такой же, как ваша, машине и, угрожая пистолетами, вызвали старосту и потребовали у него отчета о делах деревни, а затем велели собрать всех жителей на сходку. Вначале их приняли за настоящих жандармов, и лишь после того, как они потребовали заплатить немедленно, да еще в небывало высоких размерах, налоги и, кроме того, у одного мужчины, продавшего недавно большую партию волов, отобрали всю выручку, люди поняли, что перед ними не жандармы, а разбойники.

Далее он рассказал, что жителям ничего не оставалось делать, как отдать все наличные деньги. Пассажиры оживленно принялись обсуждать происшествие.

— Вам нельзя идти без оружия через Бунгулава, — озабоченно сказал мне мэр, с которым я встретилась по приезде в Белобаку. — Разбойники давно уже узнали о вашей экспедиции и о том, что вы несете с собой много ценных вещей.

— Не думаю, что они осмелятся убить меня.

— Они не убьют вас, но заберут все, что у вас есть, даже одежду, а затем перережут вам сухожилия так, что вы не сможете передвигаться и умрете от голода и жажды.

Сразу же по приезде в Белобаку Махатао подобрал хороших носильщиков, и вскоре мы уже бодро шагали по направлению к Андакане.

Я знала, что отправилась в поход в опасное время: наступал дождливый сезон, на реках начались паводки, и крокодилы, по словам Махатао, были особенно кровожадны, изголодавшись за время сухого сезона.

В Андакане меня встретили как старую знакомую. Даже деревенские собаки, обычно с лаем бросающиеся на всякого пришельца, приветливо завиляли хвостами. Как и в первый раз, Махатао предложил мне поселиться в его доме.

Мартина, старшая жена, еще не вернулась, ее комната была на замке, и меня поселили на другой половине, в которой жила младшая жена — Пела. Едва я успела разобрать багаж, как ко мне явилась целая делегация.

— Это правда, — торжественным тоном спросили меня, — что вы хотите жить с нами так же, как живем мы? Это правда, что вы хотите изучить наши обычаи? Это правда, что вы будете соблюдать наши фади (запреты)?

Я была несколько обескуражена столь неожиданным визитом, однако сказала: «Да, правда», решив, что они хотят убедиться в моих добрых намерениях. Кроме того, я знала, с какими трудностями сопряжено вступление в деревенскую общину. Многие исследователи пытались вступить в нее, но удавалось это лишь единицам.

— Я же говорил, что она ответит именно так, — улыбнулся Махатао, обращаясь к делегации.

Лишь теперь я узнала истинные причины их визита. Махатао, которому, по моим предположениям, шел седьмой десяток, был знаменитым знахарем, но, к сожалению, без преемника. Во время моего первого пребывания в деревне он проверил мои знания и остановил свой выбор на мне. Я должна была по его замыслам поселиться здесь, в Андакане, в собственной хижине как жена вождя племени бара. Пела, младшая жена Махатао, должна была готовить мне пищу и стирать белье. Носить воду, собирать дрова, подметать хижину, мыть мне спину и причесывать волосы должна была служанка. В мои же обязанности входило медицинское обслуживание всех деревень, находившихся в ведении Махатао, а также забота о чистоте и порядке в Андакане, контроль за воспитанием детей и даже замещение старосты на время его отсутствия. В связи с этим я должна была как можно скорее познакомиться со всеми видами табу этого племени, выучить местный язык, которым владела лишь частично, и досконально изучить их обычаи.

Члены делегации выразили надежду, что моя кожа со временем потемнеет и приобретет такой же коричневый оттенок, как у светлокожей женщины племени бара — слишком темная кожа была бы нежелательна, — а мои светлые волосы предполагалось покрасить в черный цвет с помощью местной краски для волос.

Первое время откровенность и привязанность жителей меня забавляла и трогала; кроме того, это очень помогало мне в моей научной работе. Но уже несколько дней спустя я поняла, что живу как в плену. Я не могла ступить и шагу без своих «телохранителей», двух молодых, здоровых парней, сопровождавших меня во всех моих походах. Вскоре к ним присоединилась еще и Пела, младшая жена старосты. Даже ночью меня не оставляли в покое: одна из дочерей Махатао, примерно того же возраста, что и Пела, спала в одной комнате со мной. Я не имела права заниматься физическим трудом (хотя мне очень хотелось поработать): толочь рис, стирать белье; я даже не имела права носить воду и тем более трудиться в поле. Мне только разрешалось снимать киноаппаратом, делать записи в блокноте и фотографировать.

Махатао редко бывал в деревне. Несмотря на преклонный возраст и повторяющиеся время от времени сердечные приступы, он все время был на ногах, поддерживая порядок на своей обширной территории. Впоследствии я узнала, что раньше Махатао жил в низовьях реки Манамбулу, где он был не только влиятельным вождем одного тамошнего племени, но и руководил бандами похитителей скота. Администрация боялась его знахарских чар и не трогала его, тем более что Махатао невозможно было в чем-либо уличить. Поэтому по некотором размышлении начальство пришло к выводу, что наиболее разумный способ отделаться от Махатао — это официально назначить его управителем какого-нибудь труднодоступного района в горах Бунгулава, который все равно оставался неподконтрольным правительственной администрации. С того времени, как по волшебству, на всей большой территории, подчиненной Махатао, воцарился порядок. Авторитет этого человека оказался настолько велик, что даже самые богатые скотовладельцы подчинились его власти.

Махатао был мудр как змий. О его доброте свидетельствует история с Пелой. Пела родилась в семье бедного вазимба из деревни Итонди. Махатао, знавший все семьи племени сакалава-вазимба в окрестностях Анкавандры и Итонди, видел, что тринадцатилетняя девочка обладает пытливым умом, но воспитывается в дурной среде. Он не мог ее удочерить, так как она не принадлежала к его племени. Поэтому он взял ее к себе в качестве младшей жены, но обращался с нею как со своей дочерью. Родители были рады избавиться от лишнего рта и отдали ее в обмен на несколько быков. Однако подобная «купля невесты» является здесь редким исключением. Махатао порвал всякие отношения с родителями Пелы, да она и сама не вспоминала о них.

Пела была совсем ребенком и очень привязалась ко мне, так как, кроме Махатао, у нее до сих пор не было никого, кто бы действительно любил ее. Наоборот, женщины и мужчины, даже молодые парни, говорили о ней:

— Она не умеет вести домашнее хозяйство, не умеет варить, не может сплести корзину или мат. Она не хочет ничему учиться и работать. Устав, она тут же ложится спать, даже днем. К тому же она неряха. Одним словом, настоящая вазимба.

— А вы видели других женщин-вазимба? — спрашивала я.

— Нет, но говорят, что в Итонди и Анкавандре их очень много. Мужчины племени бара охотно берут в жены девушек-вазимба, потому что они красивы. Но красота преходяща, — продолжали мои собеседники. — Главное, чтобы жена была аккуратной, умела хорошо варить и держала дом в чистоте. Она также не должна быть ворчливой: возвращаясь с поля, мы хотим спокойно поесть рис и мирно побеседовать, а не выслушивать до полночи, как и почему сегодня днем бранились в деревне женщины.

— Пела еще совсем ребенок. Она всему научится, — защищала я бедную девочку.

— Она женщина не нашего племени и никогда ею не будет.

Я очень сожалела, что молодые люди так относятся к Пеле, ибо знала, что Махатао подобно многим зажиточным старикам брал себе в младшие жены девочку из бедной семьи для того, чтобы впоследствии выдать ее замуж за трудолюбивого юношу, дав за ней хорошее приданое. Но где могла Пела найти себе мужа, если все отвернулись от нее?

Я занялась немного воспитанием Пелы. Прежде всего я отучила ее от непрерывных плевков. Я заметила, что уже маленькие дети то и дело далеко и сильно плюют, копируя взрослых, которые постоянно жуют табак и отплевываются.

Кроме того, я дала Пеле мыло. Она им экономно пользовалась, стараясь, чтобы его хватило надолго. И нужно было видеть, как она была счастлива, когда я одолжила ей свой гребень.

Впрочем, я сделала это не бескорыстно. Для антропологических исследований мне требовались образцы волос вазимба. Однако, несмотря на нашу дружбу, Пела наотрез отказалась дать мне прядь своих волос. Древний обычай запрещает отрезать волосы, а также передавать их другим людям. Я причесала Пелу и быстро спрятала вычесанные волосы. Почти в то же время Пела схватила гребень, чтобы зарыть оставшиеся на нем волосы, и чрезвычайно удивилась, не обнаружив ни одного волоска.

Пребывание в деревне становилось для меня все более тягостным. Все что-то делали, только я была обречена на безделье. Поэтому я, к радости старосты, пользовалась всякой возможностью посетить окрестные деревни, находившиеся примерно в полудне ходьбы друг от друга. Кроме Пелы и обоих «телохранителей», постоянно сопровождавших меня с копьями в руках, с некоторых пор в наших вылазках стал принимать участие маленький внук Махатао. Он часто скучал, так как, кроме трехлетней сестры, у него не было товарищей для игр — детская смертность здесь очень высока. Поэтому чаще всего ребенок играл сам с собой. У него был большой «выгон», на котором он пас целое стадо деревянных быков, телят и коров, часами изображая из себя пастуха.

Каждое животное имело у него свою кличку. Пастухи, пасшие вблизи стада, часто приносили ему новые игрушки. Он очень обрадовался, когда однажды один из его лучших друзей принес деревянную тележку. Он впряг в нее самого большого деревянного быка и поехал на нем от хижины к хижине, развозя «дрова» и высушенные стебли трав. Все охотно приняли участие в игре. (Игры, имитирующие деятельность взрослых, являются здесь средством воспитания.)

Иногда малыш передвигался на ходулях, как это делают пастухи, наблюдая в высокой, полутораметровой траве за пасущимся стадом.

Всюду, где бы мы ни появлялись, нас принимали с большим радушием. Все знали, что Махатао собирался оставить меня в деревне. Я же, разумеется, вела себя так, словно считала все это не более чем шуткой, и всякий раз, когда заходил разговор на эту тему, грустно отвечала:

— К сожалению, это невозможно: в Андафи у меня осталась семья.

— Это неважно, — убеждали меня, — семья обойдется и без вас, а мы — нет, теперь мы — ваша семья.

— Я останусь здесь лишь до тех пор, пока Махатао не проводит меня в деревни вазимба-талона.

Вазимба-талона называются вазимба, живущие обособленно от других племен и сохранившие в чистоте обычаи предков. Все, в том числе и Махатао, знали, какова цель моего путешествия, и охотно рассказывали мне все, что им было известно о вазимба. От нескольких стариков, переселившихся сюда из деревень, расположенных где-то в окрестностях Амбаловао и Ихоси, я узнала много интересных подробностей об истории загадочного племени.

В далекие времена вазимба жили вместе с бецилео на территории, расположенной к югу от Амбуситры. Вазимба возделывали рис в болотистых долинах, а бецилео — на склонах гор, так же как они это делают по сей день. У вазимба были такие же дома, как у бецилео: из плетеных прутьев, обмазанные глиной снаружи и изнутри. Ни бецилео, ни вазимба не пользовались рабами для полевых работ. Во главе каждого племени стоял вождь. Оба вождя заключили союз кровного братства, и, когда однажды между ними вспыхнула вражда, вазимба, чтобы избежать братоубийственной войны, снялись с насиженных мест и двинулись на север. Одна группа, которую также называют кимоси, поселилась в массиве Андрингитра и заимствовала обычаи бара, другая осталась с бецилео и усвоила обычаи последних; третья группа осела в горном массиве Анкаратра. Эти вазимба называют себя ан-танкаратра и ведут такой же образ жизни, как племя мерина. Остальные ушли еще дальше на север и поселились на территории нынешней столицы острова — Тананариве. Они снова занялись возделыванием риса и жили тихо и мирно, пока на их земле не появились «желтые», как зовут светлокожих жителей племени хова. Первое время вазимба и хова жили в мире и согласии, и даже первые две королевы объединенного королевства были из племени вазимба. Но в XVI веке чрезвычайно усилившиеся хова отказались подчиняться вазимба.

Под их нажимом часть вазимба снова снялась с места и переселилась еще дальше на север, к озеру Алаотра.

Когда стало ясно, что вот-вот разразится открытая война между хова и вазимба, последние отправились на запад через горы Бунгулава.

Согласно преданиям хова, вазимба были потому побеждены королем хова Андрианьяком, что его воины пользовались копьями с железными наконечниками, в то время как наконечники копий вазимба были из обожженной глины. Когда я пересказала эту легенду деревенским старикам, они скептически покачали головами:

— Хова утверждают, будто вазимба из страха перед ними оставили свою землю. Это неверно. Вазимба тоже знали железо, у них были кузнецы и изделия из металла. Просто они не хотели кровопролития, не хотели, как рабы, трудиться на полях хова. Поэтому они переселились на запад в поисках новой родины.

— Хова утверждают, будто вазимба очень маленького роста и могут превращаться в невидимок, что они якобы злые духи.

— Это тоже неправда. Вазимба, живущие на западе, похожи на нас. Только они несколько ниже ростом, чем бара и сакалава, и их кожа немного светлее. Они очень чтут своих предков. Тот, кто оскорбит память предков или войдет в склеп, заболеет и умрет.

Где находятся их деревни?

— В окрестностях Анкавандры и Итонди живут много вазимба. Однако только Махатао знает, где находятся деревни вазимба, сохранивших свои древние обычаи.

Я уже давно поняла, что должна терпеливо ждать того времени, когда Махатао сочтет возможным повести меня в деревни вазимба. Но прошло еще немало дней, прежде чем моя мечта воплотилась в действительность.

В самой Андакане жили только ближайшие члены семьи Махатао: его дочери и оба сына. Из них лишь младшая дочь была еще не замужем. Каждая семья в деревне имела свой дом, разделенный на две половины. В деревне всегда бывали гости: пастухи, пасшие в окрестностях свои стада, путники, остановившиеся в нем на краткий отдых, и т. д.

Жители деревни, особенно Пела, старательно обучали меня своему языку. Они терпеливо объясняли мне значение новых слов при помощи слов, которые мне уже были известны. Хотя я и захватила с собой грамматику и словарь, пользы от них было немного, поскольку к тому времени только язык жителей плато, хова, имел свою письменность. Во время царствования Радомы I, довольно прогрессивного короля, малагасийский язык, на котором тогда говорили жители плато, был записан при содействии лондонского миссионерского общества и затем объявлен государственным письменным языком. Постепенно он пополнялся иностранными словами и техническими терминами. Этот письменный язык является в настоящее время наряду с французским государственным языком.

Параллельно с ним, однако, существует много диалектов. Почти каждая деревня говорит на своем диалекте. К счастью, едва ли не в каждой деревне встречаются талантливые самородки, умеющие буквально на лету схватить суть того, что беспомощно пытается выразить гость, и мгновенно перевести его мысль на понятный местным жителям язык; таким образом они выступают в роли переводчиков, не зная других языков, кроме родного.

Благодаря им я довольно успешно объяснялась с населением. Кроме того, меня обучили нескольким фразам вроде «Я хочу пить, дайте мне воды» и другим на случай, если я ненароком потеряю сопровождающих, заблужусь или попаду в чужую деревню.

Среди жителей Андаканы нашлось много добровольцев, которые изъявили желание стать моими учителями. Мы очень привязались друг к другу. Мои новые друзья старались подбодрить и развлечь меня. Они боялись, что меня начнет одолевать тоска по родине, и всячески стремились отвлечь меня от «черных» мыслей. Им очень хотелось, чтобы я навсегда осталась в деревне. Я была им чрезвычайно благодарна, однако в разговорах не упускала случая, хотя и в шутливой форме, упомянуть, что я всего лишь вахани, то есть гость, и должна буду вернуться домой. Но они не хотели даже слышать об этом.

— Не уходите! Небо, горы Бунгулава и их жители будут плакать, если вы покинете их. Мы любим вас, и вы должны навсегда остаться с нами.

Я слушала этих людей, и у меня сжималось сердце.

Вечерами, когда становилось темно, мужчины доставали свои музыкальные луки и начинали играть. Пела изготовила и подарила мне один такой лук. Эти луки (церцилава) изготовлены из изогнутой палки примерно двухметровой длины, концы которой туго стянуты тонкой струной. Пользуются ими следующим образом: палочкой, с толстую соломину, ударяют по струне; возникающие колебания регулируют ногтем среднего пальца левой руки. Нижний конец лука ставят на половину полой тыквы, которую кладут срезом на живот игрока для усиления резонанса. При этом колебания диафрагмы придают инструменту исключительно оригинальное звучание. Под аккомпанемент церцилавы исполняются песни, сочиненные пастухами в поле. В них поется о борьбе между крокодилами и людьми, о воинах-героях и удачливых скотокрадах прошлого. Многие песни посвящены душевным переживаниям. «Когда-то мое сердце было легкое, как птица, — поется в одной из них, — и уносилось в небо. А теперь оно лежит камнем в душе, потому что я поссорился с братом…»

Очень популярны также песни, в которых высмеиваются знакомые. Вот содержание одной из них: «Вараца похож на женщину. Он любит большие шляпы, потому что боится, что у него потемнеет лицо. Он всегда утомлен и плетется, как женщина, у которой за спиной ребенок, а на голове тяжелая ноша. Отправляясь в путь, он, как беременная женщина, быстро устает, ложится спать в тени хижины и ждет, когда другие мужчины приготовят ему поесть. Однако пальмовое вино он пьет, как мужчина, а живот у него болит после этого, как у ребенка». Подобные сатирические песни очень распространены и являются отличным лекарством для нерадивых членов общины. Однако физические недостатки и уродства никогда не служат темой для насмешек. Насмешки над физическими недостатками строго запрещены. Даже дети знают об этом.

Недавно в соседней деревне произошел следующий эпизод. Одна женщина упала и, ударившись ртом о камень, лишилась двух верхних зубов. Некоторое время спустя между ней и мужем вспыхнула ссора. Женщина обрушила на голову супруга поток брани, но только выставила самое себя в смешном свете, так как, ругаясь, то и дело просовывала в отверстие, образовавшееся на месте двух верхних зубов, кончик языка.

Обруганный муж воспользовался этим и стал высмеивать ее физический недостаток. Если муж в общественном месте высмеивает жену, то, согласно древним строгим законам о бракосочетании, это является поводом для развода, причем виновным признается мужчина. Он должен отдать жене треть своего стада и своих полей и публично перед ней извиниться.

Так случилось и на этот раз. Хотя женщину в деревне не любили, все жители приняли ее сторону. Муж вынужден был публично принести извинения и заплатить за оскорбление определенную часть своего скота.

Шли дни. Приближалось 14 октября — День независимости Малагасийской Республики. В Белобаке готовились к большому празднеству, в котором могли принять участие жители всего кантона. Накануне праздника во всех деревнях пекли рисовые пирожки. Их изготавливают следующим образом: в большом плоском камне проделывают от десяти до двенадцати больших круглых отверстий, камень накаляют и заливают отверстия жидким тестом из рисовой муки, воды и сахара. Дети очень любят лакомиться этими пирожками. В праздничные дни ими торгуют на всех рынках по цене один далла (так называют здесь пятифранковую монету) за штуку. Эта монета является минимальной денежной единицей в сельских районах страны. И хотя существуют также монеты достоинством в один и два франка, их не возьмет даже нищий. Все, что продается и покупается, стоит как минимум пять франков.

Мне разрешили вместе с Пелой и маленьким внуком Махатао отправиться на празднество в Белобаку. Само собой разумеется, что вместе с нами в Белобаку отправилась целая группа сопровождающих. Во всех деревнях, через которые мы проходили, царило праздничное оживление. Воздух был напоен запахом риса и жареного мяса, небольшие оркестры разучивали на барабанах и струнных инструментах мелодии. Слышались шутки и смех. Я захватила с собой киноаппарат и магнитофон, надеясь записать на пленку и снять наиболее интересные моменты гулянья.

В какую бы деревню мы ни заходили, нас везде угощали водой и жареным арахисом и приглашали отдохнуть. Со всех сторон через холмы и горы стекались к месту празднества музыканты и группы певцов.

В Белобаке меня сердечно приветствовал мэр.

Согласно древней традиции, народное гулянье открывается обрядом жертвоприношения: у цангамбато, заменяющего жертвенный камень или столб, закалывают вола. По случаю Дня независимости цангамбато — в дословном переводе «вертикально стоящий камень» — устанавливается в каждом крупном населенном пункте.

Наконец настал праздничный день. Первыми на деревенскую площадь вступили школьники с национальными флажками в руках; за ними прошли ветераны освободительной борьбы, делегации отдельных деревень; далее следовали певцы, музыканты, танцевальные группы и в заключение остальные участники торжеств.

Мэр, украшенный широкой, расписанной национальными цветами лентой, открыл праздник вступительной речью. Это была великолепная речь, произнесенная звучным, красивым голосом. После мэра выступил префект, который в своем приветствии, обращаясь к почетным гостям, упомянул и мое имя. От имени населения кантона он поблагодарил меня за то, что я почтила праздник своим присутствием, за мою готовность запечатлеть для потомков — заснять на пленку и записать на магнитофон — этот праздник, в том числе народные песни и танцы. Его теплые слова взволновали и тронули меня. Парад и торжественные речи продолжались три часа. Все это время я усердно строчила кинокамерой и записывала, что могла, на магнитофон. Солнце поднималось все выше и выше и припекало все сильнее, но люди стояли и ждали главного события праздника — жертвоприношения.

— Начинайте! — разрешил наконец префект.

Я торопливо поменяла кассету и нацелилась на быка, и, когда жрец воззвал к богу на небесах и усопшим предкам: «Андриаманитра си тани мази си рацана малагази со тендро бохитра роамбифоло…» — я снова нажала на кнопку. Через несколько секунд один из мужчин приблизился к быку и перерезал ему горло.

Брызнула кровь. От рева и хрипов умирающего животного, потока крови и ужасной жары я едва не упала в обморок, однако взяла себя в руки и, с трудом держась от слабости на ногах, продолжала снимать. Скорей, скорей, пока не кончился обряд! Мясо жертвенного быка было разделено на части и роздано почетным гостям. Префекту — должностному лицу, как некогда королю, поднесли печень. Ее зажарили и разделили на кусочки. Один кусочек достался мне.

Торжественная часть закончилась, и началась развлекательная часть программы. Певцы и танцоры приняли участие в конкурсе на лучший танцевально-музыкальный коллектив. Через несколько часов первыми были признаны две группы, которые и продолжили соревнование между собой. Весь день они демонстрировали свое искусство публике: танцевали, пели, стучали на барабанах. Победители выявились лишь к вечеру.

Довольные победой, они явились к дому префекта, чтобы исполнить ему свои песни. Тот угостил взрослых вином, а детей конфетами.

Уже стемнело, когда я тоже удостоилась серенады. «Благодарим вас, мадам, — пропели певцы, — что вы пришли в горы Бунгулава. Вначале мы боялись вас, но вскоре поняли, что нам нечего бояться. Мы все хотим, чтобы вы остались с нами навсегда. Да благословит вас бог и дарует вам здоровье и богатства!»

Неожиданно на веранде появился мужчина и сказал:

— Прошу прощения, но только что умерла старая женщина…

Музыканты тотчас оборвали пение и молча удалились.

— Нас посетила смерть, — сказал префект. — Сегодня же вечером мы пойдем в траурный дом и принесем свои соболезнования. Правда, по обычаю, являться с соболезнованиями можно только на другой день, но, поскольку вас завтра уже не будет в Белобаке, я думаю, семья разрешит нам это сделать сегодня.

— Что я должна сказать?

— Положитесь на меня.

Мы приготовили денежные купюры, чтобы передать их близким покойницы. Это также является традицией, ибо обряд погребения связан для семьи с большими расходами, и отправились в траурный дом.

Среди голых стен за невысокой глиняной перегородкой завернутая в белую ламба лежала покойница. Рядом с ней сидели на корточках ее старший сын и две женщины, закутанные с головы до ног в белые платки; виднелись только лоб, глаза и нос. От сильного запаха карболки, наполнявшего комнату, у меня навернулись слезы. Покойница была вымыта в карболовой кислоте, так как хоронить ее собирались не здесь, а на родине, в Амбуситре. Она родилась в племени бецилео, но еще в раннем детстве переселилась вместе с родителями в Белобаку, потому что в Амбуситре для быстро растущего населения не хватало рисовых полей. Ее дети и внуки родились уже в Белобаке. Однако сама она должна была быть похоронена в стране своих предков, ибо в противном случае душа ее не обретет покоя.

— Прошу прощения за то, что я сегодня нарушил глубокий траур вашей семьи, — сказал префект. — Дело в том, что вахини завтра рано утром покидает нас.

Затем он в длинной речи выразил свое соболезнование и передал деньги.

— Мы удивлены, — ответил мужчина, — что вазаха явилась к нам со словами соболезнования. Когда она впервые пришла в Белобаку, наша мать тяжело заболела. Мы думали, что приход вазахи — причина болезни нашей матери, и молили бога, чтобы она как можно скорее ушла. Когда вазахи не стало, матери полегчало, но едва она снова появилась в деревне, как мать опять заболела и вот сегодня умерла. Но теперь мы видим, что вазаха не виновата в смерти нашей матери, потому что она уважает наши обычаи.

Префект произнес несколько утешительных слов и заключил их молитвой к Андриаманитре.

— Я плохо говорю по-малагасийски, — сказала я, — но я хочу сказать, что тоже глубоко скорблю о смерти вашей родственницы. Я тоже вознесу молитву к Андриаманитре и буду просить его успокоить ее душу.

Они поблагодарили нас, и мы вышли.

Вернувшись домой, префект достал петарду, запалил ее и швырнул в темноту.

— Покойница была старой женщиной, — пояснил он. — Надо отпугнуть ее душу, чтобы она не проникла в наш дом.

Мурашки побежали у меня по спине. Мне вдруг почудилось, что вокруг дома невидимыми птицами порхают души. Однако в гостиной в уютном свете керосиновой лампы видение исчезло.

Жена префекта внесла легкий ужин.

— Сегодня ночью вам нельзя отправляться в далекий и опасный путь в Андакану. Если хотите, можете переночевать у нас, — предложила она мне и обратилась к мужу:

— Пусть предупредят Махатао, что мадам вазаха останется у нас.

— Что вас, собственно, интересует в Бунгулава? — спросил меня префект. — Вы здесь совсем одна, без защиты, живете у бара, которые слывут дикими, нецивилизованными людьми. Меня, естественно, очень беспокоит ваша судьба. И, откровенно говоря, я не верю, что вы можете обнаружить там что-нибудь интересное.

Тронутая его искренним участием, я решила сообщить ему о подлинных целях экспедиции.

— Я ищу в горах Бунгулава племя вазимба, — сказала я. — Мне стало известно, что Махатао знает деревни, где живут вазимба, которые не смешались с другими племенами и целиком сохранили обычаи своих предков.

И я рассказала ему о предварительных результатах поисков.

— Теперь я наконец понимаю, почему вы проявляете столь большой интерес к этой деревне. Однако я опасаюсь, что Махатао не захочет отпустить вас домой. Иначе бы он давно выполнил свое обещание. Вам следует поторопиться: вот-вот зарядят дожди, и реки выйдут из берегов. Там, куда вы идете, нет ни лодок, ни мостов; небольшое промедление — и вы застрянете в Андакане по крайней мере еще на полгода.

— Что же мне делать? Я не могу заставить Махатао отвести меня к вазимба. А кроме него, никто, даже его старшая жена Мартина, не знает туда дороги.

— Я поручу Махатао отвести вас в деревни вазимба. Пока Махатао с вами, я могу быть спокоен. Он знает горы и тропки, с ним вам не угрожает никакая опасность. Ему известно, где укрываются разбойники, потому что прежде он сам был главарем таких банд. Вместе с ним я пошлю его зятя. Этот человек ничего не боится, настоящий сорвиголова. Поговаривают даже, будто он тоже занимается разбоем. Кроме того, вас будут охранять двое молодых парней из Белобаки. Каждый из них получит разрешение носить с собой копье. В Анкавандре Махатао должен будет явиться к мэру, чтобы тот отметил в своей книге дату вашего прибытия. Это все, что я могу сделать для вас, если уж невозможно убедить вас отказаться от опасного путешествия.

Мы поговорили еще немного о предстоящей экспедиции. Неожиданно префект оживился:

— Мне, кажется, пришла в голову неплохая мысль, А что, если вам взять с собой несколько петард из лавки местного торговца? Вы будете взрывать их в тех местах, где обитают разбойники. Возможно, вам удастся перехитрить их, и они решат, что вы вооружены винтовками.

Махатао, узнавший на другой день об этой идее, пришел в восторг. Я купила сто петард, и наш отряд, провожаемый добрыми пожеланиями, выступил из Белобаки.

Вскоре, однако, я поняла, что глубоко ошибалась, полагая, будто теперь-то мы немедленно отправимся в горы к вазимба.

Вернувшись в Андакану, Махатао сказал:

— Сегодня мы никуда не пойдем. Вскоре разразится послеобеденная гроза, а по дороге нет ни одной деревни, ни одной рощи, где бы мы могли укрыться. Кроме того, реки разольются, и мы не сможем перейти их вброд.

Мне стало окончательно ясно, что Махатао не хотел вести меня к вазимба. Я не могла приказать ему и поэтому пустилась на хитрость.

— Если я не вернусь и не выполню задания, в Андафи очень рассердятся и пошлют сюда за мной жандарма.

Это подействовало. Прошло еще несколько дней и Махатао окончательно сдался.

— Завтра выступаем в поход, — сказал он.

Во всяком случае он взял с меня слово, что я вместе о ним вернусь в Андакану.

— У меня есть фанафоди, которое заставит вас снова вернуться к нам, — для вящей убедительности пригрозил он.

Постепенно в мою душу закрался страх. Разумеется, я не верила в подобные средства, однако чувствовала, что каждый новый день все сильнее привязывает меня невидимыми нитями к этим людям и что мне необходимо сконцентрировать всю свою силу воли, чтобы разорвать их. Во что бы то ни стало следовало уходить.

Прощание было обильно полито слезами. Обнимая меня, женщины плакали.

— Перестаньте реветь, — убеждал их Махатао. — Она вернется, я твердо знаю, что она вернется.

Еще до восхода солнца мы выступили в поход.

Впереди шел Махатао, за ним следовали Пела, я и трое носильщиков. Рядом с нами бежала деревенская собака, не желавшая отставать, хотя мы и отгоняли ее камнями. Меня всегда поражало, как эти деревенские дворняги привязывались к человеку. Их не холят и не балуют, кормят в лучшем случае полугнилыми отбросами и угощают пинками. И тем не менее своры собак охраняют хижины, и горе пришельцу, который попытается без сопровождающих войти в деревню: псы разорвут его на куски. Лишь через несколько дней, когда собаки привыкнут к нему, они не только перестанут на него рычать, но даже будут его защищать и, как верные оруженосцы, всюду следовать за ним по пятам.

Примерно через два часа мы остановились в небольшой деревне — последнем населенном пункте на нашем пути через горы Бунгулава. Здесь мы приготовили себе завтрак из курицы и риса и в первый и последний раз за день плотно поели. Махатао с гордостью рассказал изумленным жителям, никогда прежде не видевшим европейку, что я пришла из Андафи, чтобы навсегда поселиться в горах Бунгулава.

— Она очень много знает. Она знает наши обычаи, малагасийские и европейские лекарственные травы; она знает также обычаи бара, махафали и бецимизарака. Она много путешествовала по Мадагаскару. Через три месяца она станет коричневая, как Пела, и все будут думать, что она бара.

Будучи и в этой деревне самым почетным гостем, я должна была, как и в Андакане, сидеть вместе со старостой на возвышении и есть с ним из одной миски. Пела сидела, как обычно, на полу и ела из своей миски.

Дорога оказалась не столь крутой и утомительной, как во время моего последнего путешествия с Мартиной. Однако жара стояла ужасная. Особенно невыносимо становилось к полудню.

Когда отряд спускался в небольшие долины, Махатао собирал и варил травы. Мы пили отвар и всякий раз чувствовали, как к нам снова возвращаются бодрость и свежесть, как утоляется жажда и усталость оставляет члены. Я спросила Махатао, как называются эти травы.

— Вернетесь — все узнаете, — уклончиво ответил он.

В одной небольшой долине, пощаженной лесным пожаром, росли дикие апельсиновые деревья, усыпанные сотнями зрелых плодов; на ветках, несмотря на наше появление, продолжали кувыркаться, лопотать и шуметь полуобезьяны. Впечатление было такое, словно мы попали в школу во время перемены. Вокруг благоухали орхидеи.

— Ах, если бы я могла взять несколько цветков для своей мамы. Но при такой жаре они завянут раньше, чем мы дойдем до Анкавандры, — с сожалением сказала я Махатао.

— Не завянут, — уверенно возразил он и, сорвав несколько белых, изумительно благоухающих орхидей, завернул их в травы и кору и перевязал сверток лубом.

— Отошлите все это в Андафи, — сказал он, засовывая его в мой рюкзак.

Я не стала выражать вслух своих сомнений относительно его чудодейственных знаний, однако была уверена, что, придя в Анкавандру, вместо благоухающих цветов обнаружу лишь засохшие лепестки.

В Анкавандре Махатао напомнил мне о цветах. Я достала букет: он был так же свеж и благоухал, как в первый день. По совету Махатао я отправила его вместе с письмом на родину. Орхидеи прекрасно сохранились в дороге, несмотря на середину зимы, и прибыли в Зальцбург в отличном состоянии; и затем еще долгое время они цвели и благоухали.

Во время похода нам не раз попадались дикие коровы и быки; их предки некогда отбились от стада, и через несколько поколений рожденные на воле животные настолько одичали, что их приходилось ловить с помощью лассо и затем долго и упорно приручать. Они не раз проносились мимо нас тяжелым галопом. Я очень боялась диких быков, однако меня успокоили, уверив, что они не нападают на людей.

Ночь мы провели в самодельных шалашах. Эти шалаши, изготовленные в течение получаса из травы, хотя и не спасают от дождя, однако хорошо защищают от ветра.

На другой день, шагая по гребню одной горы, мы увидели на противоположном склоне трех мужчин, которые стояли в лучах заходящего солнца у большой хижины.

— Мы бы могли сегодня переночевать в этой хижине, — предложила я Махатао.

— Ни в коем случае! — ответил он. — Это олона мазиака — злые люди, разбойники. Но вы не беспокойтесь, нам они ничего не сделают.

Мои сопровождающие подняли копья таким образом, что они засверкали в лучах солнца. Четвертый мужчина вскинул на плечо штатив киноаппарата, словно нес ружье. Когда мы спустились на дно долины, Махатао сказал:

— Здесь мы переночуем.

Он отыскал небольшую яму и бросил в нее одну за другой пятнадцать петард; со стороны казалось, что стреляют из пистолета. Затем Махатао послал двух человек, вооруженных копьями, к хижине, возле которой мы видели трех мужчин.

— Спросите, не продадут ли они нам сушеного мяса, — напутствовал он. — Хотя у нас достаточно продуктов, но мясо на ужин не помешает. Если они спросят, куда и зачем мы идем, скажите, что мы сопровождаем вазаху в Анкавандру и что весь багаж уже доставлен туда на самолетах. У нас нет с собой ничего, кроме продуктов питания и ружей.

Через два часа посланные вернулись и подробно рассказали о встрече с разбойниками.

— Сколько у вас ружей? — первым делом спросили те.

— Пять ружей и пять пистолетов. Вазаха очень хорошо стреляет. Она попадает в птицу на лету.

Понятно, что все это было выдумкой. У нас не было другого оружия, кроме копий, и я никогда в жизни не стреляла, даже на ярмарке в тире.

Мы посмеялись над удачной проделкой носильщиков, поужинали и улеглись спать.

Зять Махатао всю ночь продежурил у костра, не выпуская из рук копья.

В три часа утра мы поднялись и в полной тишине снялись с места. Чтобы обмануть разбойников, мы не только не погасили костер, но даже подкинули дров; они не могли заметить издалека, что мы оставляем лагерь, но хорошо видели горящий костер.

После долгого, утомительного пути мы вышли на узкую тропку. Я взглянула на часы: только восемь утра. Справа и Слева круто уходили вниз зеленые склоны. Густой лес подступал к самой тропе.

— Идите тихо и не разговаривайте, — приказал Махатао. — Это второй опасный участок. Здесь мы должны держаться ближе друг к другу, чтобы в любой момент суметь отразить нападение.

Однако все обошлось благополучно. Мы спокойно миновали лес и вышли в долину.

— Возможно, никаких разбойников и не было, — предположила я.

Мои слова рассердили Махатао.

— Разбойники до сих пор нападают на пастухов, которые перегоняют стада через горы в Цируанумандиди, и грабят их. Богатые скотовладельцы платят разбойникам дань скотом. Я знаю, где они скрываются. Вот почему мы так рано отправились в путь.

Около часа дня начался спуск в Анкавандру. Перепад высот составлял примерно тысячу метров. Стояла изнуряющая жара, солнце накалило скалы, по которым мы осторожно спускались вниз. На одном небольшом пятачке мы остановились передохнуть, и Махатао снова сварил свой тонизирующий напиток. Я бы предпочла ему маленькую тень.

Около пяти часов пополудни мы наконец спустились на равнину и расположились на краткий отдых в небольшой хижине. Я испытывала смертельную усталость, однако твердо решила сегодня же вечером достичь Анкавандры.

Когда показались первые дома, Махатао подобно средневековому герольду принялся восклицать:

— Мы спустились с Бунгулава! Вазаха уже дважды пересекла горы, она сильная и мужественная, как мужчина! Она ничего не боится! А теперь мы направляемся к вазимба, томпонтани, которые еще сохранили обычаи и нравы предков!

Со всех сторон сбегались люди. Дети смотрели на меня, разинув рты. Это всеобщее внимание сильно смущало меня, а Махатао, шагая рядом, указывал пальцем на отдельные фигуры и говорил:

— Этот мужчина — вазимба, и эта женщина — вазимба, и тот мужчина тоже.

— По-моему, между ними и остальными жителями нет никакой разницы, — заметила я.

— Вазимба отличаются тем, что втыкают себе в мочку уха небольшую палочку. Раньше они носили тяжелые колышки, сильно оттягивавшие уши. Взгляните направо. Видите вон ту женщину? Это мать господина Вазили, она из племени вазимба. Некогда у нее тоже были большие отверстия в ушах, однако муж настоял, чтобы она сделала себе операцию.

Несмотря на поздний час, мы отправились к мэру, который выслушал рассказ Махатао и прочел письмо префекта. Он никак не мог поверить тому, что я вопреки всем опасностям и тяготам перехода пришла в Анкавандру живая и здоровая.

Он попросил Махатао описать ему подробно внешний вид деревень этого племени, а затем по совету Махатао послал за вазимба, который уже много лет жил в Анкавандре, но неоднократно бывал с поручениями в отдаленных и неизвестных селениях своих соплеменников. Когда мужчина явился, мэр сказал:

— Я поручаю тебе проводить эту женщину в деревни, где живут вазимба. Завтра утром мы отправляемся в путь, — и, взволнованный, с заблестевшими глазами, повернулся ко мне:

— Я сам пойду с вами! Махатао и остальные могут возвращаться домой. Они нам не нужны.

Услышав сей вердикт, мои провожатые раскрыли от удивления рты и как-то сразу сникли: они надеялись, что я, побывав с ними у вазимба, снова вернусь в Бунгулава.

Мне тоже было немного не по себе. Конечно, я уже давно ломала голову над тем, как мне расстаться с ними. Ведь не могла же я в самом деле навсегда поселиться в горах! Однако я хотела это сделать как можно тактичнее, по-дружески. Отставить же их столь бесцеремонно в сторону было в высшей степени несправедливо.

Я отправилась с ними к торговцу-индийцу и купила всем подарки. Кроме того, я попыталась щедро расплатиться с Махатао, Пел ой и носильщиками за их большую помощь, но, увидев деньги, они оскорбились:

— Мы были хорошими друзьями, вместе делили трудности и невзгоды, а за дружбу платят дружбой, а не деньгами.

Тем не менее мне с помощью небольшой хитрости удалось убедить их принять причитающийся им заработок.

Затем наступили минуты прощания. Пела плакала, не таясь, мужчины отворачивались и украдкой вытирали глаза ладонями.

На другое утро мы сели в пирогу и поплыли вниз по реке Манамбулу. Жители прибрежных деревень встречали нас пением и игрой на барабанах.

В этих деревнях живут сакалава, а также племена с восточного побережья острова, переселившиеся некогда на запад для работы на табачных плантациях. Затем, когда плантации были заброшены, они остались на насиженных местах и занялись скотоводством. Из Маролаки, небольшой деревни племени сакалава, нас пришла приветствовать целая танцевальная группа. Я бросилась записывать их песни на магнитофон и так увлеклась, что почти не обращала внимания на толпу зрителей на берегу, и лишь когда мэр спросил: «Вы что же, не узнаете старых знакомых?» — я подняла глаза и увидела Пелу и двух молодых носильщиков. Они попросили подвезти их немного на лодке. Мэр в знак согласия кивнул головой. Оказалось, что мои друзья еще ночью вышли в Маролаку, чтобы вновь повидаться со мной.

— Теперь я действительно верю, что вы обладаете чудодейственной силой привораживать сердца людей, — сказал по-французски мэр.

— Впервые вижу, чтобы туземцы так полюбили европейку.

Мы обменялись несколькими фразами по-французски, и тогда один из молодых людей печально произнес:

— Мадам уже больше не говорит по-малагасийски. Мы больше ничего не значим для нее, она совсем забыла своих друзей.

Им хотелось знать, о чем мы говорим, и, когда мы снова перешли на их родной язык, все радостно заулыбались.

Проплыв порядочное расстояние, мы вдруг увидели на берегу Махатао. Он стоял, прижав к груди французско-малагасийский словарь, который я подарила ему на прощание, хотя он почти не умел читать. В юности он учился чтению, но потом почти все забыл. Он дружески улыбнулся мне и сказал:

— Я не грущу, потому что знаю: вы вернетесь. Я дал вам очень сильное фанафоди, которое приведет вас назад в горы Бунгулава.

Я была далека от веры в подобные чудодейственные средства, но, когда Пела и молодые люди стали прощаться, у меня защемило сердце, и я с трудом скрыла слезы за темными очками и низко надвинутой соломенной шляпой.

— Вы европейка, но вас не боятся, а любят, — с удивлением произнес мэр. — Просто удивительно!

Мы плыли все дальше вниз по Манамбулу. Мэр стрелял с лодки по куропаткам, а мы с поваром вычерпывали со дна воду, прибывавшую через многочисленные отверстия. Хотя мы и затыкали дыры тряпками, но пользы от этого было мало. На песчаных отмелях нежились на солнце крокодилы. При приближении лодки они торопливо соскальзывали в воду. Я не верила, что крокодилы действительно так опасны, как о них говорят, и беззаботно держала руки в прохладной воде. Однако мэр сказал предостерегающе:

— Будьте осторожны! Иначе крокодилы утащат вас в воду.

Я поверила в это лишь после одного эпизода. Обогнув небольшую излучину, мы увидели на берегу мужчину, который бегал вдоль берега и словно что-то искал.

— Что ищешь? — крикнул кто-то с лодки.

— Я ищу брата, которого утащил крокодил, — отвечал тот. — Мы вместе пошли купаться. Когда крокодил схватил его, я находился слишком далеко и не мог ему помочь. От него осталась только одна сандалия да кусочек ламбы. Это все, что я нашел.

Чуть ниже по течению мы увидели лежащего на берегу теленка. Его голова находилась наполовину в воде.

— Это тоже жертва крокодилов. Они подкарауливают животных, спускающихся на водопой, хватают их за морду, как только те наклоняются к воде, и держат голову под водой, пока животное не задохнется. Утащить же мертвое тело в воду не составляет труда. Затем крокодилы прячут его в укромном месте и оставляют лежать до тех пор, пока мясо не становится достаточно мягким для их нёба, — объяснил мэр.

— Неужели крокодилов так много? Я думала, их основательно поистребили охотники в погоне за ценной кожей.

— Сейчас, конечно, крокодилов поубавилось, однако их все еще достаточно много.

— Махатао рассказывал, что на Мадагаскаре есть святые озера, в которых запрещено убивать крокодилов, даже наоборот, им регулярно приносят в жертву быков.

— Первоначально это делалось для того, чтобы собрать в определенное время всех крокодилов в одном месте и дать возможность людям выкупаться в другом. К тому же регулярное кормление делает животных ленивыми и лишает всякой агрессивности.

Однако крокодилы никогда не считались святыми зверями: их убивали и убивают, особенно тогда, когда они нападают на человека.

Наше плавание продолжалось уже несколько дней. Ночевали мы в деревнях, расположенных на возвышенностях по обеим сторонам Манамбулу. Всюду нас встречали музыкой, песнями и танцами. В одной из деревень я встретила Мартину, старшую жену Махатао: все это время она ждала меня в надежде, что я вернусь с нею в горы.

Постепенно путешествие начинало утомлять меня, мне не терпелось наконец увидеть вазимба.

Однажды я заметила на берегу трех чернобородых коренастых мужчин.

— Это вазимба, — сказал проводник.

Мы пристали к берегу. Мужчины холодно приветствовали нас и молча повели сквозь камыши по болотистой почве в деревню.

— Неужели это вазимба? — изумленно спросила я.

Во время своих походов я не раз встречала людей такого типа. Они отличались от остальных малагасийцев лишь густой черной бородой да более упитанной фигурой. Они несколько ниже ростом, чем племена на западе и юге острова, однако их рост колеблется в нормальных (в среднем сто шестьдесят сантиметров) пределах.

Деревня приятно поразила меня. Она стояла на возвышенности, окаймленной многочисленными речными рукавами. Дома и деревенскую площадь осеняла тень тамариндов. Площадки перед домами и переулки, покрытые светло-серой глиной, были чисто подметены. Да и вся деревня выглядела исключительно чистой и опрятной. Дома были обмазаны серой глиной и покрыты рисовой соломой. Каждый дом состоял из двух жилых помещений, кухня была вынесена во двор, чтобы избавить спальные комнаты от крыс.

Нас проводили в «резиденцию» деревенского старосты. В первой комнате находилась большая постель, изготовленная из досок, и грубая москитная сетка, во второй — простой деревянный стол с двумя стульями.

Жена старосты нежным голосом произнесла традиционное: «Добро пожаловать!» — и предложила нам оба стула. У нее было светло-коричневое лицо и черные, очень волнистые волосы, заплетенные в косы. Бросались в глаза азиатские черты ее лица; точно так же выглядели и остальные жители деревни.

Говорили они медленно, мелодично, на богатом гласными звуками диалекте, сильно напоминавшем мне диалект южан и очень похожем на диалект жителей плато.

Мэр отправился на деревенскую площадь, чтобы выступить с традиционной речью перед мужчинами деревни.

— Оставайтесь здесь, пока я не расскажу жителям о вас и не объясню, что они могут вас не бояться, — предупредил он меня перед уходом.

Я молча подчинилась его распоряжению. И в то время как он упражнялся в ораторском искусстве, я сидела одна в доме и скучала. Неожиданно в оконном проеме показалось лицо старой женщины. Она улыбнулась мне и спросила:

— Вы не устали? Хотите искупаться в реке?

— О, с удовольствием! — сказала я и выскользнула через заднюю дверь.

Она проводила меня к реке, и я окунулась в чистую, прохладную воду.

Кроме нас на берегу находилось много женщин и детей. Дети играли, а женщины стирали белье и носили воду.

Дождавшись, когда я выкупаюсь, они сгрудились вокруг меня. Увидев на моих плечах рубцы от солнечных ожогов и следы от ремней фото и киноаппаратов, а также голубые и красные пятна на ногах — следы воспалений и укусов насекомых, они с удивлением спросили:

— Откуда это у вас?

Пришлось рассказать о переходе через Бунгулава и о цели моего путешествия. Однако они никак не могли взять в толк, зачем мне понадобилось бросать родину и отправляться на поиски вазимба, изучать историю их переселения, их обычаи и нравы.

— Да, мы, вазимба, — сказали они, — живем, как наши предки. У нас еще сохранились старинные песни и обряды. Но истории своего народа мы не знаем. Однако в Бебузаке живет много стариков, которые знают историю племени. Там до сих пор празднуют все обряды жертвоприношения. Но вазимба из Бебузаки не любят, когда к ним приходят чужие люди. Даже бара и сакалава не смеют входить в их деревню.

— Как жаль! Ведь я должна обязательно узнать, почему газимба в старину переселились на запад.

— Зачем вам это нужно?

— Возможно, вы тоже слыхали, что почти все малагасийцы убеждены, будто вазимба — это маленькие человечки, духи, которые могут причинить людям зло или сделать добро, будто они живут в пещерах и говорят на непонятном языке.

— Да, мы знаем, что многие боятся вазимба и даже считают нас зверями. Поэтому мы рады, что вы пришли, чтобы увидеть все своими глазами. Что вас интересует? Старые захоронения в пещерах?

Конечно, я бы охотно взглянула на могилы вазимба, но внутренний голос шептал мне, чтобы я не делала этого. Поэтому я сказала:

— Нет, захоронения не интересуют меня. Я не хочу тревожить покой усопших.

— Это правильно, — обрадованно согласились женщины. — А то мы испугались, что вы хотите нарушить их покой. Не так давно здесь побывали вазахи. Они украли останки наших предков вместе с украшениями. Когда мы собрались на ежегодный праздник, посвященный поминанию умерших, то увидели пустые гробы. Это могли сделать только вазахи. Вы ничего не слыхали о них?

— Нет, ничего, — ответила я, хотя точно знала, кто вскрыл могилы.

— Мертвые отомстят им и живые тоже.

Мы возвратились в деревню. Всю дорогу около меня вертелись дети. Они хотели со мной играть и непрерывно совали нос в мои одежды: «Как хорошо ты пахнешь!» — и спрашивали: «Почему у тебя розовые уши и белые пальцы? А под платьем у тебя кожа тоже белая? Почему ты говоришь не так, как мы? Ты мужчина или женщина?»

Я дала каждому по конфете. Дети были счастливы.

Тем временем наступил вечер, стемнело, однако мэр все еще держал свою речь, и мне снова пришлось вернуться в дом старосты. Наконец явился посыльный и сказал, что мэр хочет представить меня жителям деревни.

На следующее утро мы переправились на лодке через Манамбулу и, ведомые проводником из Мареарану, отправились в деревню Бебузаку.

Нас там встретили более чем холодно. Лишь несколько мужчин пришли на сходку. Тем не менее после традиционной речи мэра один старый вазимба согласился рассказать об истории своего племени при условии, что я буду слушать его из соседней комнаты. Однако все, что он рассказал, было мне давно известно.

Перед заходом солнца вазимба принесли жертву предкам. Но прежде чем приступить к обряду, они спросили умерших, могу ли я принять в нем участие. Предки дали свое согласие, и благодаря их разрешению я могла заснять всю церемонию.

Под тамариндом расстелили мат и в стакане с водой размешали немного меду. Затем жрец, окруженный несколькими стариками, вознес к предкам долгую молитву, поднял стакан и отлил одну половину содержимого женщинам, а другую отдал мужчинам. Каждый сделал из стакана по маленькому глотку. После этого все сели лицом на восток и запели старинную поминальную песню, сопровождая ее хлопками в ладоши и игрой на барабанах.

Несмотря на плохое освещение, я смогла снять эту важную сцену от начала до конца.

Мэра ждали дома срочные дела, и он настоял на том, чтобы завтра утром мы тронулись в обратный путь. Он был удовлетворен результатами нашей экспедиции.

— Мы видели вазимба, мы знаем теперь, как они живут, — говорил он. — Мы знаем, что они не пигмеи, хотя, по их собственным словам, раньше они были ниже ростом. Во всяком случае они не духи, а люди, как мы с вами. Их язык всего лишь один из малагасийских диалектов. Если бы вы не отправились в горы Бунгулава, мы бы никогда не узнали о деревнях вазимба.

Я, разумеется, была настроена менее оптимистично. Три месяца беспрерывных утомительных поисков, жара, изнурительные переходы, перенесенные мною во имя достижения одной цели, — все это давало мне право на более достойное научное вознаграждение.

— Я обязательно вернусь, — пообещала я. — У меня сломался магнитофон, его нужно починить. Кроме того, в следующий раз я привезу необходимые лекарства.

С наступлением утра мы тронулись в обратный путь. Как обычно, припекало солнце, но мы шли и шли вперед по горячему песку. Лишь иногда нам попадались небольшие ручейки, в которых едва заметно струилась вода, горячая, как кипяток. Но и ее мы пили с жадностью — настолько у всех пересохло в горле.

К полудню после шестичасового перехода мы вошли в Мареарану.

Почти одновременно туда же приплыли на небольшой лодке три женщины из Бебузаки. Они рассказали мне, Что в деревне умер трех летний ребенок: пятый за последние недели.

— У старосты скоро тоже умрет ребенок, — сказала одна из них, — помогите нам!

Почти одновременно в комнату вошел мужчина с пятилетним малышом на руках.

— Мой сын тоже заболел, — сказал он. — Что с ним?

— Я не врач, — ответила я. — Кроме того, у меня нет медикаментов.

У ребенка был вздутый, упругий живот и с трудом прослушивался пульс. Он метался в жару.

— Его рвет каждые пять дней, — сказал отец.

— Возможно, у него приступ аппендицита, хотя и говорят, что на Мадагаскаре это случается очень редко, — сказала я и обратилась к мэру: — Его нужно отправить для тщательного медицинского освидетельствования к врачу.

— Сейчас уже поздно нести его в Анкавандру, — ответил отец ребенка. — Идти туда ночью тяжело и небезопасно. Кроме того, на руках у жены грудной ребенок. Она не может пойти с нами.

Тогда я осталась с ребенком, сделала ему холодный компресс и дала таблетку, стимулирующую деятельность сердца, — единственное оставшееся у меня лекарство. Вскоре, однако, стало ясно, что у ребенка не аппендицит, а катар кишок — довольно распространенная детская болезнь. Я попросила принести несколько лекарственных растений, целебные свойства которых мне были хорошо известны. Однако никто не знал, что это за растения.

— Быть может, у вас есть кофе? — спросила я.

— У меня есть немного, — ответила одна женщина.

— Принесите его! Мы обжарим зерна до почернения и размелем.

Женщина принесла кофе, и я, приготовив черный порошок, смешала его с размятыми бананами; получилась кашица, которой я покормила с ложечки ребенка.

— Мы знаем, что кофе — фанафоди, и поэтому всегда держим его дома. Но мы никогда не знали, что его можно жарить, пока он не станет черным, как уголь, — удивились женщины.

Я всю ночь просидела с ребенком, кормя его время от времени кашицей из бананов и жареного кофе. Утром ребенок сам поднялся с постели и, ни слова не говоря, выбежал на улицу. Все облегченно вздохнули.

Несколько дней спустя мы были в Анкавандре.

Вскоре к нам пришел туда из Бебузаки посыльный с известием, что ребенок чувствует себя хорошо. От имени соплеменников он пригласил меня на ежегодный праздник, посвященный поминанию умерших. По его словам, праздник, на который соберутся все вазимба, продлится целую неделю.

Вазимба пригласили меня только потому, что я спасла жизнь их ребенку. Я решила возвратиться в Бебузаку. Мэр выделил мне в помощь повара, а также одного мужчину, служившего в Анкавандре помощником полицейского. Правда, они не понимали ни слова по-французски, но зато я знала, что на них можно положиться и что они будут ценными помощниками. Оставалось только найти носильщика. После некоторых усилий наши поиски увенчались успехом. Мы назвали нового носильщика Амбаниандро, потому что я никак не могла понять, как его в действительности зовут.

Один миссионер из Анкавандры довез нас на своем джипе до последней деревни, до которой еще можно было добраться на машине, и, пожелав счастливого пути, развернулся и через минуту скрылся за горизонтом. Очень скоро выяснилось, что мы сделали неудачный выбор, наняв Амбаниандро носильщиком. Едва мы тронулись в путь, как он стал жаловаться, что груз слишком тяжел и что, кроме того, он болен, и вскоре отказался нести поклажу. Я остановилась в растерянности, понимая, что мне не дотащить такой груз на своих плечах. К счастью, на помощь немедленно пришли повар и полицейский, разделившие между собой поклажу нерадивого носильщика.

К вечеру запахло гарью: мы вступили в полосу лесного пожара. Наступила ночь, но небо было красно от огненных всполохов, едкий дым ел глаза.

— Это не опасно, — успокоил меня полицейский.

Поздно ночью мы вошли в деревню племени бара.

Деревенский староста, с которым мы познакомились еще во время первого путешествия в район Манамбулу, очень обрадовался моему приходу. Несмотря на поздний час, он велел приготовить праздничный ужин. После ужина между нами завязалась дружеская беседа. Староста проявил большой интерес к моей работе. Он оказался местным богачом, владельцем стада зебу в пять тысяч голов. Он рассказал, что не так давно купил у одного индийца транзисторный приемник и каждый день слушал передачи малагасийского радио. Однако несколько дней назад приемник замолчал. Тогда он отправил к индийцу человека с просьбой починить сломанный аппарат, но торговец ответил, что приемник умер и больше не заговорит, и предложил посланному приобрести новый транзистор.

— Вы не умеете чинить приемники? — в заключение рассказа спросил он у меня.

Я ответила, что совершенно не разбираюсь в них.

— Вазахи умеют все! — уверенно возразил он. — Они умеют делать самолеты и радио и даже оживлять мертвые приемники. Если мертвый приемник снова заговорит, я заколю завтра молодого быка.

Я подумала, что, возможно, у него всего лишь сели батареи. И действительно, едва я заменила их на новые, как «мертвый» транзистор ожил.

— Что вам дать за это? — спросил меня осчастливленный владелец.

— Ничего. Я дарю вам батарейки в благодарность за гостеприимство.

Хотя уже было довольно поздно, около двух часов ночи, староста, казалось, не чувствовал усталости, обсуждая со мной события в мире. Он, например, интересовался, почему у нас была война. Сложный вопрос!

— Почему вы прежде вели войны? — спросила я. — Почему вы убивали друг друга?

— Потому что люди всегда недовольны тем, что имеют. Наши вожди хотели иметь больше скота, больше власти и больше земли. Наверное, у вас было то же самое. Я слышал по радио, что у вас много людей голодало.

Когда я рассказала о послевоенной нужде, все сокрушенно закачали головами.

— Если бы мы раньше узнали друг друга, — заявил староста, — мы бы могли послать в Андафи большой мешок риса. Если вам снова нечего будет есть, сообщите нам, и мы вышлем рис.

Он произнес это столь обыденно, словно в мире не было более простой вещи.

За ночь гроза и обильные дожди затопили все вокруг. О том, чтобы выступить спозаранку, нечего было и думать. Пришлось выждать, пока солнце подсушит землю. Когда мы наконец вышли из деревни, было жарко и душно. Около шестнадцати часов, как обычно, разразилась пополуденная гроза. Небесные хляби разверзлись, и в четверть часа сухое песчаное русло, по которому мы шли, превратилось в бурный поток. Пришлось спасаться от ливня и наводнения в близлежащей деревне, расположенной на небольшой возвышенности.

Наступила пятница, день открытия праздника, а мы все еще находились в пути. В этот день я подняла своих провожатых рано утром, хотя за ночь дороги, как обычно, основательно развезло. Однако ни слякоть, ни грязь не могли сдержать мой порыв. Около двух часов пополудни мы вошли в небольшую деревню, и тут мои спутники отказались идти дальше.

— Скоро разразится гроза, а впереди ни одной деревни, где бы мы могли укрыться от дождя, — сказали они. — До Бебузаки еще далеко, и сегодня нам все равно придется заночевать в пути.

— Но я обязательно должна сегодня быть в Бебузаке, — с мольбой в голосе обратилась я к Азизаме, полицейскому. — Если я сегодня не попаду к началу праздника, все мои усилия пойдут прахом. Вазимба пригласили меня, оказав мне большую честь.

И я испытала чувство глубокой благодарности к Азизаме, который в этот решительный момент поддержал меня, хотя и сам смертельно устал и с него, как со всех, градом катил пот.

— Мы все здесь товарищи! — воскликнул он. — Если нужно, мы пойдем дальше и сегодня же будем у вазимба.

Угрожая копьем, он заставил трех молодых парней, которых мы наняли в пути носильщиками, взять поклажу, и мы снова тронулись в путь.

На этот раз мы шли значительно быстрее обычного. Я едва поспевала за мужчинами. Гроза застала нас в тот момент, когда мы поднимались на один из холмов. Я быстро завернула в дождевик кинокамеру и фотоаппараты, и мы пошли дальше. Грозно сверкали молнии, и грохотал гром, но мне некогда было бояться разгневанной природы.

В мгновение ока мы промокли насквозь, шагая по щиколотку в воде. Сильный, порывистый ветер, дувший навстречу, хлестал нам в лицо каплями дождя. На дне долин шумели полноводные ручьи, мы перебирались через них по пояс в воде.

Наконец снова засияло солнце и с помощью ветра высушило наши одежды. Я не имела понятия, где мы и как далеко еще было до Бебузаки. Сердце билось учащенно, перед глазами танцевали звезды, но я знала, что сдаваться нельзя. На минуту я опустилась на землю.

— Я так и думал, что вы заболеете! — беспокойно воскликнул полицейский. — Мы должны здесь заночевать, иначе вы умрете!

— Нет, я чувствую себя хорошо, — ответила я, вставая. — Просто поскользнулась.

В наступивших сумерках мы перебрались по осыпавшимся склонам через скалистую гору и в течение часа шли по колено в воде по руслу ручья, усеянного бараратрой — разновидностью камыша. Вскоре мы уже не видели ничего вокруг себя, кроме трехметрового камыша.

— Мы заблудились, — обеспокоенно заявили носильщики.

Полицейский взял одного из троих парней и отправился с ним на поиски дороги. Примерно через час они вернулись и сообщили, что недалеко отсюда находится деревня племени сакалава. Не успели мы выбраться из камыша, как снова пошел проливной дождь. Пока мы добежали до домов, на нас не осталось сухой нитки.

Едва мы чуть-чуть обсушились, как меня огорошили новостью, что идти в Бебузаку не имеет смысла, так как праздник кончился.

— Этого не может быть! — в отчаянии воскликнула я. — Неужели все мои усилия пошли прахом?

— Мы должны заночевать в этой деревне, — сказал полицейский. — Дальше идти сегодня нельзя. Дорога пролегает через горы и ущелья. Идти по ней ночью слишком рискованно.

Я была настолько разбита и разочарована, что мне захотелось остаться одной. Я вышла на улицу. Дождь давно прекратился, и я пошла куда глаза глядят. Я не сразу заметила, что на некотором расстоянии за мной следовал Азизаме.

— Я вижу, вы огорчены, — сказал он. — Вы очень хотите попасть сегодня же в Бебузаку?

— Да, очень!

— Хорошо.

Мы вернулись в деревню, и полицейский разбудил парней, которые тем временем улеглись спать. Несмотря на их сопротивление, мы все-таки пошли дальше, уговорив одного местного жителя стать нашим проводником.

Было далеко за полночь, когда мы наконец вошли в деревню вазимба.

— Мы ждали вас целую неделю, — сказал деревенский староста, разбуженный нашим приходом. — На праздник собрались все вазимба. Они ждали вашего прихода. Но вчера вечером праздник закончился.

— Я не знала, что праздник начался неделю назад. Выходит, что мы ушли от вас за день до его открытия?

— А мы-то спешили к вам через горы, долины и болота! — огорченно добавил полицейский.

Меня проводили в чистую, просторную хижину. Жена старосты тоже поднялась, чтобы приготовить ужин, но мне хотелось только одного: спать.

Трое парней-носильщиков потребовали немедленного расчета, не собираясь ни минуты задерживаться в деревне, хотя староста и приглашал их остаться. Я щедро расплатилась с ними за все, что им пришлось вынести в последние дни.

В шесть утра меня разбудили:

— Староста хочет показать вам площадь торжеств.

Мы пересекли рисовые поля и стали спускаться вниз по течению Манамбулу. Часа через три нам встретилась группа женщин-вазимба с матами за спинами и горшками на головах.

— Площадь опустела, — сообщили они. — Все вазимба разошлись по своим деревням.

Делать было нечего. Пришлось возвращаться в Бебузаку.

— Эта женщина не гостья. Она для нас больше чем друг, она — наша родственница. Она спасла жизнь нашему ребенку и перенесла много разных трудностей, чтобы прийти к нам. Для нас она тоже вазимба, — сказал староста.

Жители Бебузаки решили разослать по всем деревням, спрятанным в густых лесах, гонцов и собрать в Бебузаке стариков и старух, которые хоть что-то могли рассказать об истории племени.

Так и поступили, объявив, что вечером будет совершен обряд жертвоприношения предкам. Мне позволили снять обряд на кинопленку и записать песни на магнитофон.

Наступил вечер. Собравшиеся на площади запели «Песнь на песке».

«Майнти копи ро мандроха хееееее эхей ееее. — Черна пещера, в которой погребены мертвые», — пели они, сопровождая пение игрой на барабанах и фамепеке — палочках, которыми ударяют друг о друга.

Песня заканчивалась словами о том, что от печали у живых разрываются сердца и живот, и тоскливыми восклицаниями: «Уа, уа, уа!»

Когда умирает соплеменник, у вазимба принято приносить в жертву речную черепаху. Умерших хоронят в пещерах в ущелье Манамбулу.

После жертвоприношения один из самых старых и уважаемых вазимба, Винахаци, рассказал мне во всех подробностях историю своего племени. Время от времени я задавала наводящие вопросы и таким образом узнала много подробностей, подтверждавших рассказы бара о вазимба.

В старину вазимба жили вместе с бецилео на одной территории. В то время как рисовые поля бецилео располагались террасами на горных склонах, вазимба выращивали рис в болотистых долинах. Кроме того, вазимба ловили с лодок рыбу в реках и озерах. Поэтому их питание состояло из риса и рыбы. Скотоводство развилось значительно позже. Как бецилео, так и вазимба строили свои дома на сваях. Стены сплетались из прутьев и обмазывались для защиты от холода снаружи и изнутри глиной. Спали вазимба на дощатых постелях. Одежда изготовлялась из нитей мадагаскарского шелка. Золото и серебро издавна использовались для изготовления браслетов, серег и бус. Вазимба мог иметь только одну жену. После свадьбы жених переезжал в деревню родителей жены. Главой семьи считался отец, но сыновья и дочери обладали равными правами. Умерших хоронили в выдолбленных стволах деревьев и возводили над гробом пирамидальное каменное строение. На гроб устанавливали вертикально-продолговатый камень. Вазимба заключили с бецилео союз кровного братства. Но однажды, после того как между вождем вазимба и вождем бецилео произошла ссора, вазимба во избежание кровопролития покинули землю отцов.

Однако часть племени никуда не ушла. Их потомки, известные под названием химоси, живут в труднодоступных районах массива Андрингитра. Та же часть, которая двинулась на север, осела на большой равнине (где сейчас находится Тананариве), изобилующей болотами и озерами, — идеальном месте жительства для вазимба. От этой части впоследствии откололась небольшая группа, которая отправилась еще дальше на север и поселилась у озера Алаотра. Третья же группа двинулась на юг. Потомки этих вазимба называются антанкаратра или вакинанкаратра и живут в массиве Анкаратра. Вазимба, поселившиеся в окрестностях теперешнего Тананариве, мирно выращивали рис, пока не появились хова. Первое время хова признавали над собой власть королей вазимба. Между королевскими семьями хова и вазимба не раз заключались браки. Когда же хова вывели новый способ выращивания риса — рис больше не высевался непосредственно в болота, а предварительно выращивался на грядках, и лишь затем рассаду переносили на поля, — рабочих рук стало не хватать, и хова решили заставить вазимба работать на себя. Вазимба в отличие от хова не знали рабовладения. Они всегда делились на королей и свободных крестьян. Хова же, обращавшие в рабство военнопленных других племен, должников, преступников, негров племени банту, захотели превратить в своих рабов также и вазимба. Поэтому вазимба решили тайком покинуть страну. Они углубились в горы Бунгулава и шли безостановочно до тех пор, пока не вышли к Манамбулу; там, в окрестностях деревни Маролака, они и основали свои поселения. Но не все добрались живыми до Манамбулу: многие умерли в пути, не выдержав тяжелого, изнурительного перехода. В поисках мест захоронения вазимба случайно набрели на пещеры, где и погребли умерших. Когда же удары молнии еще более сократили численность группы, они решили перебраться в пещеры. Почти ничего не захватив с собой во время бегства в Бунгулава, вазимба на новом месте испытывали крайнюю нужду. Сбор дикорастущих трав, рыбная ловля и охота на мелких зверей с помощью примитивного воздушного ружья и пращи являлись их единственными источниками пропитания. Мед диких пчел они использовали только для поминальных обрядов жертвоприношения.

Живя в пещерах слишком скученно, вазимба разослали разведчиков на поиски новых жилищ. Через некоторое время разведчики вернулись и сообщили, что нашли в ущелье Манамбулу много новых пещер.

Вазимба построили несколько больших и маленьких лодок и спустились на них вниз по Манамбулу к новым пещерам. Одну часть этих пещер они использовали под жилье, а другую — для захоронения умерших. Жили они по-прежнему бедно, как и раньше промышляя охотой на мелких животных, ловлей рыбы и сбором дикорастущих плодов. Один из потомков первых переселенцев по имени Ндренаво занялся разведением коз. Но поскольку козы являются для вазимба табу, ему неоднократно предлагали бросить это занятие. Он отказался, однако был вынужден покинуть общину и поселиться в горах Бемараха. Его потомки живут там по сей день. Соплеменники называют их беози (бе — много, ози — козы). Вазимба с Манамбулу, то есть из деревень Бебузаки и Мареарану, до сих пор избегают беози и не желают иметь с ними ничего общего. Беози остались такого же низкого роста, как их предки.

Примерно сто лет назад вазимба оставили ущелье Манамбулу и перебрались в затопляемый район реки. Там на возвышенностях они построили свои деревни. Попасть в эти деревни чрезвычайно трудно, только посвященные знают туда дорогу. В сезон дождей сообщение с ними вообще невозможно.

В настоящее время вазимба занимаются выращиванием риса и ловлей рыбы в Манамбулу. Кроме того, они занялись скотоводством. Однако крупный рогатый скот используется не столько для личного потребления, сколько для обмена и продажи на рынке, а также в качестве страхового резерва на случай неурожая. Пастухами являются бара, они же продают скот на рынках и покупают для вазимба необходимые продукты и товары: замки, топоры, лопаты, ножи, предметы домашнего обихода, одежду, чай, сахар, соль и так далее. Обычно они доставляют товары не на дом, а складывают в условленном месте, откуда их забирают вазимба. Но так как вазимба и сами иногда появляются инкогнито на рынках, они хорошо знают цены и не дают себя обмануть. По этой причине в Бебузаке и Мареарану довольно высокий уровень жизни. Вазимба никого не пускают в свои деревни из опасения, что пришельцы могут дурно повлиять на их обычаи.

В Бебузаке есть даже свой «бизнесмен». Это сравнительно молодой человек. Он регулярно спускается на лодке вниз по Манамбулу и делает закупки у оптового торговца. В Бебузаке он оборудовал небольшую лавочку, помещение с бамбуковыми перекладинами вдоль стен, на которых аккуратно развешаны товары. Благодаря умеренным ценам торговля идет хорошо. Однако в деревне очень мало наличных денег. Каждый может купить товары в кредит, который он погашает после очередной продажи скота. Я хотела приобрести в лавке кое-какие товары, однако торговец не смог разменять мне купюру. На помощь ему пришла вся деревня. С большим трудом они общими усилиями наскребли сдачу.

Так я узнала много важных подробностей об истории, жизни и обычаях вазимба.

На другой день, в воскресенье, с утра зарядил дождь.

— Теперь вы уже не сможете вернуться назад, — сказал староста.

— Вода затопила все вокруг. Наша деревня тоже окружена водой.

Мы прошли к вздувшейся реке, которая чуть больше недели назад текла маленьким ручейком по большому руслу, а теперь с ревом мчалась вперед, унося в океан вырванные с корнем деревья, пчелиные улья и даже мертвых быков. Черно-коричневая, сметающая все на своем пути, она представляла грозное зрелище. А дождь шел и шел. После обеда вазимба пропели мне все песни, какие знали, и в заключение, уже совсем неожиданно для меня, один молодой человек обратился ко мне с благодарственной речью, слова которой ему тихо подсказывал староста.

— Мы благодарны вам, мадам, за то, что вы посетили нас. Ваш приход доставил нам много радости. Мы все благодарим вас: и мужчины, и женщины, и дети Бебузаки. Но особенно вас благодарит Вараци Пела.

Все засмеялись, так как Вараци Пела это и был сам оратор. Последние слова он произнес по собственной инициативе.

В понедельник дождь по-прежнему лил как из ведра.

— Если в течение ближайших дней погода не улучшится, — озабоченно сказал староста, — вам действительно придется надолго задержаться в деревне.

К счастью, после обеда дождь перестал.

— Как вы думаете, мы можем завтра утром пуститься в обратный путь? — спросила я.

— Трудно сказать: все затоплено, в том числе и дороги. А если снова пойдет дождь, вы погибнете.

— И все-таки мы должны попытаться, — сказала я.

— Я дам вам надежного проводника. Он хорошо знает местность и проведет вас прямо по воде. А из Анкавандры он сможет вернуться назад на лодке.

Путь назад оказался очень тяжелым. Чтобы уберечь киноаппарат от воды, я. несла его на голове. Мы брели по руслам вновь обмелевших ручьев, так как идти по плотному песку было намного легче и приятнее, чем по предательским болотистым берегам; кроме того, уменьшалась опасность порезать ноги об острый камыш.

Но и в руслах приходилось осторожно выбирать дорогу, так как уровень воды был все еще довольно высок. Я шла последней, вода доходила мне до колен и выше, и мне приходилось высоко поднимать юбку; но так как видеть ноги женщины выше колен считается у малагасийцев табу, мужчины шли впереди меня. Один раз я провалилась в яму и едва не утонула, не в силах вытащить ногу, все глубже увязавшую в песке. Вода подступала уже к горлу. Наконец провожатые услышали мои крики, торопливо вернулись и, подхватив меня под мышки, вытащили из ямы.

Три дня продолжался переход, во время которого нам не раз приходилось идти кружным путем, вплавь переправляться через реки. К счастью, все это время не было дождей. Лишь когда мы достигли деревни бара, откуда дорога поднималась в горы, небо снова нахмурилось, загремела гроза, и масса воды обрушилась на землю. Несколько хижин были защищены скалой, отводившей в сторону бурные ручьи. Другая же группа домов оказалась в менее выгодном положении. Мы видели, как вода поднималась все выше и выше, угрожая затопить дома. Куры и люди от страха забрались на крыши. Вдали, на маленьком островке, теснилось стадо крупного рогатого скота, но и животные стояли уже по брюхо в воде.

— Предки вазимба спасли вас от смерти, — сказал староста деревни. — Если бы гроза разразилась на несколько часов раньше, вам бы не сдобровать.

На следующий день, когда вода немного спала, мы продолжили поход. По дороге повстречали группу мужчин, несших рис в Анкавандру. Один из них оказался гармонистом. Он все время шел впереди нас, танцуя и аккомпанируя себе на гармонике. Так, веселые и довольные, мы вошли в Анкавандру. Нас встречали толпы народа. Все поздравляли нас с благополучным возвращением, удивляясь тому, что мы все-таки выбрались из Бебузаки. Господин Вазили написал министру внутренних дел письмо, в котором с восторгом сообщал о моей экспедиции. Мы должны были снова и снова пересказывать, как приняли нас вазимба, что говорили, что они знают о своих предках и как в действительности живут.

Удовлетворив свое любопытство, слушатели вспомнили, что мне предстоял еще далекий путь сначала в Тананариве, а затем в Европу.

— Даже не знаем, как вы выберетесь из Анкавандры! — качали они головами. — Вода снесла все мосты, дороги затоплены.

Однако мне повезло: в Анкавандре приземлился один частный самолет местного аэроклуба. Его владелец согласился доставить меня в Миандривазу. Оттуда я на рейсовом самолете вылетела в Тананариве.

Прощание в Анкавандре было очень теплым и дружеским. Пожимая мне руку, мэр сказал:

— Мы надеемся увидеть вас в будущем году снова у себя в гостях!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Мадагаскар часто называют загадочным островом. Надо сказать, что это название вполне обоснованно. Расположен он у берегов Африки, а население его связано по происхождению с совершенно иной частью света— с Азией. Малагасийцы, жители Мадагаскара, говорят на языке малайско-полинезийской семьи. И этот язык, и тип жилища, и утварь, и способы обработки земли, и многие особенности фольклора — все связывает их с народами Индонезии. Да и внешним своим обликом они напоминают не африканцев, а обитателей индонезийских островов.

В самом этом факте давно уже нет ничего загадочного. Установлено, что предки малагасийцев переселились на остров из Индонезии. Известно, что переселение это продолжалось около двух тысяч лет — с X века до н. э. по X век н. э. — и что люди с Индонезийских островов переселялись на запад несколькими волнами…

Но вот тут как раз и начинаются загадки, ответить на которые довольно трудно.

Почему происходило это переселение и по какой причине оно прекратилось? Каким путем двигались переселенцы, где пересекали они Индийский океан? И главное, что застали они на Мадагаскаре? Был ли остров обитаем к началу X века до н. э., или же предки малагасийцев составили первое его население?

Начнем с ответов на последние вопросы. По всем признакам Мадагаскар к X веку до н. э. уже был населен выходцами из Африки — негроидами, о которых неизвестно практически ничего. Как складывались отношения этих негроидов с предками малагасийцев? Единственный источник здесь — фольклор, предания современных мадагаскарцев. В преданиях же весьма настойчиво звучит мотив ожесточенных боев с какими-то свирепыми карликами.

Однако остается неясным весьма существенный момент: действительно ли эти предания отражают события после начала переселения, или их принесли с собой из-за океана предки современных малагасийцев? Ведь в Индонезии и на соседних островах до сих пор распространены легенды о пигмеях, живущих в лесной чаще. Это не удивительно: пигмеи (низкорослые негроидные племена) живут там и поныне. В этой связи можно назвать, например, племя кубу на Суматре. Есть такие племена на Малакке, на Филиппинах, даже на Цейлоне (племя ведда). Наконец если попытаться представить себе путь следования предков малагасийцев с их прежней родины к африканским берегам, то на этом маршруте могли оказаться и Андаманские острова, жители которых также отличаются малым ростом.

Не исключено, конечно, и другое. Весь Мадагаскар (или отдельные его области) мог быть действительно населен какими-то карликовыми племенами. Ничего удивительного в таком допущении нет: известно ведь, что подобные племена встречаются в некоторых районах Африки и по сей день. Во всяком случае легенды о них рассказывают и сегодня, а в южных районах Мадагаскара и на центральном его плато господствует убеждение, что карлики живут в глухих уголках острова и поныне.

Трудную, но интересную задачу — проверить, как обстоит дело в действительности, — поставила перед собой австрийский этнограф Лотта Гернбек, книга которой предлагается вниманию советских читателей.

Надо сказать, что географической и этнографической литературы о Мадагаскаре, особенно популярной, у нас пока издано очень мало. Здесь можно назвать, пожалуй, только одну книгу — путевые заметки польского путешественника А. Фидлера. Уже по одной этой причине появление книги Лотты Гернбек будет с интересом встречено нашими читателями.

По мере знакомства с нею интерес этот перерастет в симпатию к автору, отважной исследовательнице, прошедшей немало трудных дорог, не раз рисковавшей жизнью, чтобы проникнуть в труднодоступные районы Мадагаскара. Часто она оказывалась не только первым представителем науки, но и вообще первым человеком из Европы, первым «белым», посетившим многие местности острова.

Но дело не только и не столько в этом, хотя смелость, целеустремленность, преданность науке — качества, конечно, сами по себе достаточно привлекательные. Люди Мадагаскара, их культура, их быт, их язык — все это вызывает у Лотты Гернбек живой человеческий интерес. Исследовательница смотрит на малагасийцев не как на «объект изучения», но воспринимает их с глубокой симпатией и уважением. Такое отношение, характерное для советских ученых, близкое и понятное нам, советским людям, не так уж часто встречается среди ученых «свободного мира».

Не случайно представитель местной администрации, с изумлением наблюдавший за тем, какие дружественные отношения сложились у Гернбек с местными жителями, признался ей: подобного европейца ему доводится встречать впервые.

Удалось ли австрийской исследовательнице выполнить поставленную ею задачу?

На этот вопрос нельзя дать однозначного ответа.

Лотта Гернбек установила, что вазимба не карлики, не пигмеи, хотя рост их действительно несколько меньше, чем у остальных обитателей Мадагаскара. Еще более важен второй ее вывод: вазимба в общем не отличаются от малагасийцев и по антропологическому типу, и по языку, и в культурно-бытовом отношении. Таким образом, предания о карликах не связаны с этой группой мадагаскарского населения.

И все-таки вазимба существуют обособленно от остальных малагасийцев, и отношения между ними нельзя назвать дружественными. Предания, собранные Л. Гернбек, повествуют о столкновениях, о войнах, об оттеснении вазимба далеко в горы.

Можно предположить, что предки вазимба принадлежали к первой волне переселенцев из Индонезии (само существование нескольких волн — уже доказанный наукой факт). Прибывшие позже индонезийцы постепенно стали оттеснять их из прибрежных районов все дальше и дальше в глубь острова. Возможно, что в этот период рост вазимба был выше, чем теперь; по-видимому, уменьшение его связано с жизнью в условиях полной изоляции. Эта же изоляция привела к тому, что в культуре и быте вазимба, как видно из книги Л. Гернбек, сохранился ряд архаических черт, уже не свойственных остальным малагасийцам.

Вопрос же о настоящих карликах глубинных районов Мадагаскара остается пока открытым. Можно допустить, что где-то, в далеких недоступных местах, они действительно существуют. Значительные пространства внутреннего Мадагаскара пока еще не обследованы, так что разного рода сюрпризы здесь отнюдь не исключены. Хотелось бы только заметить, что не исключено и другое. Переселенцы могли принести с собой предания о карликах, а затем предания эти переплелись уже с местным материалом, с рассказами о борьбе с вазимба. Характерно, что среди этого народа рассказов о войнах с пигмеями Лотта Гернбек не обнаружила. Вероятно, в тех районах, которые она посетила, карликов не было.

Слово — за экспедициями будущего, лучше оснащенными и более многочисленными, чем экспедиция Лотты Гернбек.

Пока на такие исследования у молодой Малагасийской республики нет средств. Сложные социально-экономические проблемы, стоящие перед этой развивающейся страной, долгое время находившейся под колониальным игом Франции, требуют своего разрешения в первую очередь. Автор книги не уделяет специального внимания этим проблемам. Однако даже из беглых зарисовок Лотты Гернбек можно сделать выводы и о низком пока еще уровне жизни населения, о крайнем недостатке специалистов, о тяжелом положении с транспортом (особенно во внутренней части острова).

Но это не пессимистическая книга. С первых же ее страниц перед нами встают простые люди Мадагаскара — мужчины и женщины, трудолюбивые, приветливые, одаренные живым юмором и любознательностью. Показ этих людей, тех, в чьих руках находится будущее страны, — большое достоинство путевых заметок Лотты Гернбек, которые с интересом будут встречены нашими читателями.

Д. Дридзо
канд. истор. наук

INFO

Г39

Гернбек Л.

На неисследованном Мадагаскаре. Сокр. пер. с нем. М., «Мысль», 1969.

111 с. с илл. и карт.; (Путешествия. Приключения. Фантастика).


1-6-2/14-БЗ-36-69

902.7


ЛОТТА ГЕРНБЕК

НА НЕИССЛЕДОВАННОМ МАДАГАСКАРЕ

Редактор Д. Н. Костинский

Оформление художника Л. С. Мороза

Художественный редактор М. Н. Сергеева

Технический редактор В. А. Кудрявцева

Корректор Л. Ф. Селютина


Сдано в набор 7 февраля 1969 г. Подписано в печать 17 июня 1969 г. Формат бумаги 60x84 1/16. № 2. Усл. печатных листов 6,97 с вкл. Учетно-издательских листов 6,28. Тираж 100 000 экз. Цена 30 коп.

Заказ № 3618.


Издательство «Мысль», Москва, В-71, Ленинский проспект, 16.


Ордена Трудового Красного Знамени Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова Главполиграфпрома Комитета по печати при Совете Министров СССР. Москва, М-54. Валовая, 28.





Оглавление

  • ПОСЛЕСЛОВИЕ
  • INFO