КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 439057 томов
Объем библиотеки - 609 Гб.
Всего авторов - 207368
Пользователей - 97886

Впечатления

Михаил Самороков про Злотников: Путь домой (Боевая фантастика)

Гораздо хуже, чем первая. Ни о чём.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Башибузук: Господин поручик (Альтернативная история)

как-то не связано с первой книгой, в третьей что ли встретяться ГГ?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Захарова: Оборотная сторона жизни (Юмористическая фантастика)

а где продолжение?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
martin-games про Теоли: Сандэр. Царь пустыни. Том II (Фэнтези: прочее)

Ну и зачем это публиковать? Кусочек книги, которую автор только начал писать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Богородников: Властелин бумажек и промокашек (СИ) (Альтернативная история)

почитал бы продолжение

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
martin-games про Губарев: Повелитель Хаоса (Героическая фантастика)

Зачем огрызки незаконченных книг публиковать?????

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Tata1109 про Алюшина: Актриса на главную роль (Детективы)

Не осилила! Сломалась на середине книги.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Братство Астарты (СИ) (fb2)

- Братство Астарты (СИ) (а.с. Месть Империи-1) 850 Кб, 231с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Дмитрий Анатолиевич Емельянов (D.Dominus)

Настройки текста:



Месть Империи. Братство Астарты

Глава 1


Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию .

Провинция Северия


От кромки леса оторвался всадник и наметом погнал коня к вершине холма. В ответ наверху надрывно застонал охотничий рог, и пестро разодетая группа охотников засуетилась, горяча коней. Заметались серые волчьи шапки, забряцало оружие и сбруя, а рэкс Элисун взревел над сородичами боевым кличем вендов, больше похожим на волчий вой.

— Началось, — с тоской вздохнул Иоанн. Морщась от режущего ухо гвалта, он покосился на вопящих в радостном предвкушении варваров и обреченно поднял глаза к небу: — Господи, дай мне силы вытерпеть это безумие.

Цезарь Иоанн не любил охоту, не очень любил этих вечно орущих, шумных вендов и сегодняшнее утро предпочел бы провести как обычно — в привычной прохладе библиотеки, в своем уютном кресле, закутавшись в шерстяной плед и просматривая старинные фолианты. Но нет же, эта чертова ежегодная охота, будь она неладна! Вожди союзных племен и цезарь провинции Северия на большой охоте — единение империи и варваров! Что за чушь! Он бы непременно отказался, поблагодарил, конечно же, и отказался, но Прокопий… Вспомнился поднятый вверх указательный палец советника и его менторский тон: «Рескрипт императора прямо указывает всеми силами поддерживать с союзными варварами хорошие отношения, а дикари непременно воспримут отказ от приглашения как оскорбление».

— Хорошие отношения, — Иоанн еле слышно спародировал легкую картавость своего наставника. — Ирония судьбы — еще и года не прошло, как мы резались с ними насмерть в долине Невер, а сейчас изображаем друзей и союзников. Кого мы хотим обмануть!

Он окинул взглядом гомонящих варваров. Странно, вон у того, в шапке с лисьим хвостом, уж больно знакомая рожа. Иоанн обернулся к комиту своей охраны и кивнул в ту сторону.

— Не помнишь его?

Лу́ка Велий криво усмехнулся.

— Как не помнить! Это Ван Сорока, вождь полянских вендов, год назад мы его еще повесить собирались.

Иоанн сразу же вспомнил тот день и буйного варвара, отличающегося от прочих пленных своим неистовством. Потрясая цепями, он клял на своем тарабарском наречии империю, императора и вообще всех туринцев, призывая небесные кары на их головы.

— Так чего же не повесили? — В глазах цезаря сверкнула смешливая искра. — Глядишь, сейчас хоть на одну глотку было бы потише.

Ответ пришел с другой стороны от маленького дородного человека, закутанного в дорогой шерстяной плащ с темно-синей каймой.

— Неужели не помните, цезарь? Рескрипт басилевса, позволяющий варварам селиться в разоренной части провинции, пришел именно в тот день.

Иоанн проигнорировал своего первого советника и наставника, желая показать Прокопию, что все еще помнит, по чьему мудрому совету он здесь торчит.

Тем временем всадник взлетел на холм и осадил скакуна перед своим вождем.

— Нашли! Загонщики гонят его сюда. Кабанище здоровенный!

Рэкс Элисун вздыбил коня, потрясая в воздухе копьем.

— Пошла забава!

И прежде чем бросить жеребца вперед, оглянулся на Иоанна.

— Не отставай, цезарь!

Затянутые в меха всадники с воем понеслись вслед своему вождю, и Иоанн нехотя ткнул пятками бока лошади. Чем раньше начнем, тем раньше закончим. На этой мысли кобыла пошла галопом, и цезарю стало не до размышлений. Он был сносным всадником в рамках манежа, но здесь, на пересеченной местности, надо было держать ухо востро.

Логофет двора и первый советник цезаря Прокопий Авл Граций бросил суровый взгляд на комита сотни охраны.

— Ни на шаг от него, Лу́ка. Слышишь, ни на шаг! Головой отвечаешь!

Лу́ка Велий, набирая ход, успел лишь молча кивнуть и недовольно буркнул, уже пристроившись сбоку от лошади цезаря:

— Что бы я делал без его советов…

Пестрая кавалькада варваров на глазах Иоанна с ходу влетела в лес, и ему, скрепя сердце, пришлось последовать за ними.

Нестись галопом в лесу — полное безумие. Иоанн, пригнувшись, увернулся от пролетевшей над головой шипастой ветки. Деревья замелькали справа и слева, задевая листвой. К черту варваров и их дикие забавы! Не в состоянии реагировать на все сразу, он отпустил поводья, оставляя своей кобыле право выбора дороги.

Чертыхаясь и прилагая все мыслимые усилия, лишь бы усидеть в седле, Иоанн все еще держал в поле зрения несущихся впереди вендов, но когда толстый ствол дерева пролетел всего в пальце от его левого колена, он плюнул.

— Пропади все пропадом — и дикари эти, и охота их идиотская!

Лошадь как раз выскочила на небольшую поляну, и Иоанн натянул поводья. Тяжело дыша, он обернулся к остановившемуся за его спиной комиту.

— Все, дальше только шагом, еще убиться не хватало из-за такой ерунды.

— Совершенно верно, цезарь, нам торопиться незачем.

К удивлению Иоанна Лу́ка Велий выглядел так спокойно, словно трусил рысцой по деревенской дороге, а не мчался между деревьями за ним вслед.

Даже не запыхался, а я…

Мысль Иоанна не успела сформироваться, как вдруг кобыла под ним вскинулась на дыбы и, дико заржав, рванулась в сторону. Не сумев удержаться, цезарь неловко взмахнул руками и, испуганно вскрикнув, кулем полетел на землю. Мазнула по лицу трава, плечо с хрустом приняло удар. Перед глазами поплыла синева безоблачного неба.

«Все-таки опозорился», — с горечью пронеслось в голове, прежде чем тело с глухим звуком тяжело впечаталось в твердый грунт. Свет на мгновение померк и тут же вновь резанул по глазам ослепительным солнечным лучом. Жмурясь и морщась от боли, Иоанн приподнялся и, постанывая, встал на колени. Травяной ковер заколыхался на уровне груди, и по ушам ударила какофония: стрекот кузнечиков, заливистый гомон птиц и еще что-то… Цезарь обернулся на непонятный звук и обмер. Огромная серая туша с клинками желтых клыков тараном неслась прямо на него, рассекая зеленое море, как боевая галера.

Бежать! Ватные ноги совсем не слушаются, а жуткая морда вепря, пригнувшись, уже нацелила смертоносные клыки. Не успею! Иоанн, сжав зубы, приготовился к боли, и в этот момент мимо промелькнула черная тень боевого жеребца. Перед глазами сверкнула рука, бросающая копье, и стальное жало, блеснув на солнце, вонзилось прямо в загривок страшного зверя.

Удар комита был такой силы и точности, что, прошив шею вепря, наконечник вошел прямо в сердце. Передние ноги кабана тут же безжизненно подкосились, и серая гигантская туша, ткнувшись мордой в землю, пропахала ее уже по инерции, оставляя за собой просеку смятой травы.

Мертвый зверь остановился буквально нос в нос с цезарем, и тот, надо отдать ему должное, без истерики, обессиленно уселся на задницу.

— Велий, — облегченно выдохнув, он поднял взгляд на возвышающегося в седле комита, — если когда-нибудь еще мне надо будет ехать на охоту, просто убей меня сразу, без всего этого дерьма.

Лу́ка улыбнулся в ответ одними глазами.

— Не могу вам этого обещать, мой господин.

Иоанн лишь печально вздохнул и поднялся на ноги.

— Прокопию только не рассказывай, ради бога.

— А вот это я вам пообещаю с удовольствием.

Комит соскочил с седла и поддержал неуверенно ступающего цезаря, но тот отвел его руки.

— Не надо, со мной уже все в порядке.

— Тогда, с вашего позволения, я пойду поищу вашу кобылу.

Получив кивок в знак согласия, Велий привязал своего жеребца и размашистым солдатским шагом двинулся в темноту леса.

Проводив взглядом широкую спину комита, Иоанн запоздало подумал, что даже не поблагодарил его за спасение, и тут же пробежавшая нервная дрожь напомнила ему, в какой близости от смерти он только что был. Взгляд непроизвольно повернулся к серой туше, горбом вздымающейся над зеленой травой.

— Это ж надо, какой он огромный!

Цезарь примерился к возвышающейся кабаньей холке — почти по грудь! — затем осмотрел торчащее древко. Вот уж не думал, что в Велии столько силы — с одного удара загнать копье в зверя почти на треть!

Ухватившись за древко, он попытался вытащить его из туши, но то даже не шелохнулось.

— Обидно, — пробурчал Иоанн про себя и взялся двумя руками.

Результат не изменился.

— Теперь обидно вдвойне. — Цезарь раздраженно сплюнул под ноги и полез на кабанью спину. С первого раза ему это сделать не удалось и, скатившись вниз по серой щетине, он попробовал снова, затем еще раз и еще, пока все-таки не забрался. При всей своей видимой изнеженности, юноша обладал завидным упорством и совершенно непомерной работоспособностью.

С довольным видом Иоанн встал на ноги и, схватив двумя руками копье, потянул его на себя. Засевший наконечник, жалобно скрипнув, все-таки пошел вверх, и со второго рывка цезарь выдрал из туши окровавленное оружие. С довольным видом он поднял голову, и в этот момент, продираясь сквозь густой кустарник, на поляну вылетел десяток варваров во главе с рэксом.

Вид щуплого Иоанна, попирающего ногами мертвую громадину, заставил их осадить лошадей и замереть с открытыми ртами. Как бы ни были они разочарованы потерей добычи, но не признать удали цезаря не могли. Уложить такого зверя в одиночку!

Рэкс Элисун соскочил с седла и подошел к туше. Опытному охотнику хватило беглого осмотра и, обернувшись, он крикнул своим:

— Одним ударом!

Восторженно-одобрительный гул прокатился над поляной — венды умели ценить мастерство и храбрость.

Иоанн, чувствуя неловкость положения, не знал, что делать. Попытаться на ломаном варварском диалекте объяснить им, что это совсем не его заслуга? Но разве их переорешь? Он поднял взгляд и увидел выходящего из леса Велия. На миг их глаза встретились, и комит, с ходу прочитав ситуацию, лишь отрицательно помотал головой — мол, не надо, не говорите ничего.

Варваров на поляне прибавилось, и все они теперь толпились вокруг убитого кабана, гомонили и восхищенно цокали языками, поглядывая на цезаря, а он не знал, куда деть глаза от стыда. Верхом абсурда стал момент, когда Элисун забрался к нему наверх и, тряся его, как грушу, прокричал:

— Слава цезарю! Слава великому воину!

Венды снизу радостно подхватили приветствие, и под общий гвалт Элисун смял в объятиях худую фигуру Иоанна.

— Ты великий воин и наш гость! Сейчас поедем в городище, зажарим этого славного кабана и отпразднуем великую победу!

Варварский вождь оглушительно треснул кулаком себя в грудь.

— Рэкс Элисун приглашает цезаря Иоанна на пир!

Чувствуя, как трещат кости в дружеских объятиях этого медведя, цезарь в отчаянии прикрыл глаза — за что ты караешь меня, господи?! Его жалобный взгляд безмолвно уперся в спокойное лицо главного охранника и получил от него такой же молчаливый ответ.

Придется соглашаться, другого выхода нет! В данной ситуации отказ уж точно будет воспринят как оскорбление.

Глава 2

Длинное бревенчатое сооружение под соломенной крышей, что варвары называют большим домом, было забито народом. Лавки ломились от плотно усаженных именитых гостей, но за широким Т-образным столом все равно не вмещались все приглашенные, и народ попроще сидел на полу до самого выхода.

Среди общего гвалта и звука рьяно работающих челюстей изредка поднималась фигура одного из вождей и без особой фантазии изрекала: «Да будет славен и вечен союз вендов и империи!» Звучал дружный вопль одобрения, и медовая брага вновь наполняла деревянные плошки.

Иоанн уже смирился с положением и, наверное, смог бы найти хоть познавательный интерес во всем этом бедламе, если бы его не мучило чувство голода. Кроме кабанины на столе ничего больше не было, даже хлеба, а те обгорелые по краям и сырые внутри куски мяса, что лежали на блюде прямо перед ним, есть было совершенно невозможно. К урчащему животу добавлялась та напряженно-нервозная обстановка, что создавали беспокойно ерзавший рядом Прокопий и Лу́ка Велий, застывший с маской ледяного спокойствия на лице. Все это не способствовало ни познавательному интересу, ни хорошему расположению духа. Причиной недовольных мин на лицах его ближайших советников был недавний горячий спор между ними. В спешке решали вопрос, в каком составе ехать к варварам. Ехать втроем или брать с собой охрану? А если брать, то сколько? Патрикий требовал брать, Лу́ка стоял на своем — нет! Со стороны Прокопия дело дошло до крика и обвинений в измене.

Иоанн улыбнулся, припоминая, как удивленно вытянулись лица обоих, когда он, подбросив монету, прихлопнул ее на ладони. Он ничего не загадывал, но, решив довериться мнению комита, просто пощадил самолюбие Прокопия. Одно дело судьба, и совсем другое — если твой ученик игнорирует «самое правильное и разумное мнение».

Прокопий Авл Граций, патрикий в десятом поколении, чувствовал себя на варварском пиру, как на сковороде в преисподней Ариана. Вокруг красные урчащие рожи, грызущие полусырое мясо… В этот момент он думал лишь о том, что только идиот согласился бы поехать в подобный вертеп без охраны. Эта мысль крутилась и крутилась в его голове, и всякий раз, повторяя про себя: «Идиот!», он кидал злобные взгляды в сторону Велия. Тот же, замечая косые взгляды патрикия, лишь качал головой.

Ведь умнейший же человек и школа жизни у него за плечами немалая, а таких простых вещей не понимает! Венды — они же безбашенные, про их буйный нрав поди каждый в Северии знает. Вот сейчас они напьются своего прокисшего меда, и начнется настоящее «веселье». Так они хоть между собой передерутся, а если бы схола моих ребят во дворе стояла, то куда бы пьяные варвары отправились задираться?

Лу́ка вновь поймал раздраженный взгляд Прокопия и, едва заметно улыбнувшись, продолжил про себя: «Правильно мыслите, господин патрикий, — именно во двор они бы и отправились. И что бы получилось через пару минут? Опять верно, уважаемый патрикий. Резня бы получилась! И кому бы от этого стало хорошо? Никому! Так что зря вы на меня злитесь. Мы — гости, а гость у вендов — личность неприкосновенная. Даже если, к примеру, гость оскорбил хозяина, и тот по всем законам имеет право его убить, то все равно венд сначала, улыбаясь, проводит его за ворота, а только потом догонит и убьет. Поэтому, по моему приказу, вся сотня в полной боевой готовности стоит в полуверсте отсюда и к утру подтянется к самым воротам городища».

Лу́ка вновь ухмыльнулся: сюрприз, господа варвары!

Прокопий логику Велия отлично понимал и от этого злился еще больше. Такой неоправданный риск, и это после всего того, что им пришлось пережить, после стольких усилий, после того, как они вытащили Иоанна практически из пасти чудовища.

Патрикий устало прикрыл глаза. С тех пор, как пятнадцать лет назад погиб на охоте Димитрий Корвин — отец мальчика, он вынужден был встать на его защиту. И все пятнадцать лет он не переставал бояться нависшей над ним страшной угрозы. Угрозы, имя которой — злобный и подозрительный нрав императора Великой Туринской империи Константина II. В тот год, когда умер Димитрий, странная череда смертей косила потомков царского рода Корвин, и чьих это рук дело, ни для кого не было секретом — Константин расчищал поле для себя и своих детей. Он, правнук Корвина Великого, получил право на престол от своей бабки Василисы Страви, и это неправомочное наследие по женской линии навсегда оставило темное пятно на легитимности династии. Осознание собственной ущербности, помноженное на безграничную мнительность и злопамятность, сделали из этого человека настоящее чудовище. По его тайным указам умирали старики, ни разу в жизни не помышлявшие о престоле, пропадали дети, не способные даже произнести это слово. Уничтожались все, кто хоть как-то принадлежал к великому роду Корвина.

Так дождливой ночью в дом Прокопия ворвалась Элиния Граций, его любимая младшая сестра и уже вдова Димитрия Корвина. Она прибежала к нему в одной рубахе, мокрая, с переполненными ужасом глазами и с трехлетним ребенком на руках. «Помоги, брат!» — это все, что она смогла произнести дрожащими губами. Конечно, и тогда, и позже Прокопий отлично понимал, что, встав на их защиту, он подставил свою шею под топор палача, но бросить сестру он не мог. С тех пор страх поселился в его сердце и не покидал все эти долгие пятнадцать лет.

Сестра хотела бежать, скрыться в каком-нибудь глухом уголке самой далекой провинции, но Прокопий решил иначе. Бежать означало показать свой страх, а раз человек боится — значит, чувствует за собой вину. Змей затаился и ждет: любой шорох, любое движение — и он ударит!

Они поступили иначе. Демонстративно и прилюдно царственное имя Корвин по отцу Иоанну заменили на не менее старинное и аристократичное, но не претендующее на трон имя Страви, что носила его бабка Стефания. Во дворце жест приняли и оценили положительно — уже занесенный нож убийцы был на время отложен. На сколько? Этого не мог, пожалуй, сказать даже сам Константин. С этого момента вся жизнь патрикия Прокопия Авла Грация была посвящена спасению ребенка его сестры. Немалые деньги были потрачены на распространение слухов о нездоровье и умственной отсталости Иоанна — настолько большие, что не только императорский двор, но и весь Царский Город поверил. Сама судьба смилостивилась над Иоанном, подарив ему мягкий покладистый характер, пытливый ум и непомерную тягу к знаниям. Он рос тихим, вдумчивым мальчиком, проводившим все свое время наедине с книгами и считавшим их единственными друзьями. Это тоже играло им на руку и способствовало «правильным» слухам, ведь столичный двор даже представить себе не мог, что нормальный, полноценный юноша добровольно предпочел бы пыльные подвалы библиотек азарту охоты и пышным развлечениям золотой молодежи.

В конце концов поверили все. Поверили и забыли. Все, кроме главы имперской канцелярии, логофета двора Варсания Сцинариона. Этот хитроумный паук, опутавший всю империю своей паутиной, никогда не ставил на одну лошадь — его изворотливый ум просчитывал комбинации и их хитросплетения на десятилетия вперед. Поэтому два года назад, в день, когда Иоанну исполнилось шестнадцать, Прокопия позвали на ужин. Поздний ужин проходил в загородном дворце Сцинариона подальше от любопытных ушей.

— Как здоровье Иоанна?

Речь Варсания тогда напомнила Прокопию шуршание змеиной чешуи, и ему пришлось собрать волю в кулак, чтобы голос не дрогнул.

— Не очень, как обычно. Головные боли мучают бедного мальчика.

Варсаний, откинувшись в кресле, изобразил сочувствие:

— Бедный, бедный юноша. Может быть, свежий горный воздух Северии пойдет ему на пользу?

Что это? Разум Прокопия тут же начал просчитывать возможные комбинации. Ссылка? Инициатива Варсания или приказ Константина? Нет, будь прямой приказ, все было бы обставлено иначе. Тогда что? И каков интерес этого паука?

Насладившись произведенным эффектом, Сцинароин продолжил как ни в чем ни бывало:

— Тем более возраст юноши уже позволяет занять государственную должность. Что вы скажете, патрикий?

Что я скажу? В голове Прокопия тогда решались десятки многоходовых задач. Он предлагает должность в провинции Северия. Какую? С одной стороны, это хорошо, подальше от дворца и глаз Константина, но с другой — придется выйти из тени. Опасно!

Прокопий, сложив руки на животе, решил потянуть время.

— Государственная должность может стать неподъемной ношей для неокрепшего молодого рассудка.

Всемогущий логофет любил поиграть в такие игры, дать мышке почувствовать глоток свободы, прежде чем прихлопнуть, но в тот день он был не в настроении затягивать разговор. Дав знак наполнить бокалы, Варсаний снисходительно взглянул на патрикия:

— Думаю, с таким советником, как вы, мой дорогой Прокопий, ему будет несложно выполнять обязанности цезаря провинции, и он по-прежнему сможет проводить все дни в библиотеке.

Сделав упор на последнем слове, Сцинарион недвусмысленно дал понять, что все их ухищрения напрасны и истинное состояние здоровья Иоанна для него не секрет.

Это предложение, понял тогда Прокопий, от которого отказаться невозможно. В противном случае, вероятно, уже в следующий бокал ему капнут яда, а сестру и Иоанна убьют этой же ночью. Ведь в глазах Константина подобное предложение есть ни что иное, как укрывательство его личного врага, а такого император не простит никому, даже Сцинариону. Тут либо мы участники одной из будущих комбинаций этого паука, либо трагическая «случайная» смерть — выбор небогат.

Он согласился, зная, что за «дружескую услугу» очень скоро потребуют заплатить, но выхода не было, и уже на следующий день, поспешно собравшись, они выехали в Бенарию — главный город далекой северной провинции Северия.

Грохот ударившихся о стол серебряных кубков вырвал Прокопия из тумана воспоминаний.

— Цезарь, выпьем за нерушимую дружбу вендов и туринцев!

Изрядно накачавшийся рэкс Элисун громыхнул о стол двумя полными кубками.

— Выпьем!

Он протянул вино Иоанну.

— Не бойся, это ваше туринское — купчина сказал, что хорошее.

Прокопий скосил испуганный взгляд на цезаря — господи, он же не пьет совсем!

Элисун, тыча чашей чуть ли не в лицо Иоанна, явно не собирался успокаиваться:

— За императора, за вендов!

Не понимая, как избавиться от назойливого рэкса, Иоанн взял кубок и, пригубив, непроизвольно поморщился. Вот же кислятина!

— До дна! За дружбу! — завопил Элисун и опрокинул в себя серебряную чашу.

Глава 3

По кругу пошла объемистая братина, и каждый из вождей, прикладываясь, кричал: «За дружбу!», получая громогласное одобрение зала

Иоанн, одолев первый кубок и ощутив теплую волну расслабления во всем теле, вдруг подумал, что вино не такое уж и плохое, а посидев и почувствовав приятное кружение в голове, поймал себя на мысли, что эти венды в целом хорошие ребята, а рэкс Элисун вообще славный парень. Вонь и грязь — мелочи. Главное, все они добрые, достойные люди!

Лу́ка Велий не разделил бы мнение своего захмелевшего цезаря о качестве вина, но насчет «ребят» тоже был приятно удивлен. Пир протекал на редкость мирно. Была небольшая потасовка в конце зала, но быстро затихла, и он даже не увидел обнаженного оружия в руках. «Странно», — подумал комит. Он не любил сюрпризы, даже приятные.

Прокопий, с тревогой наблюдая за быстро пьянеющим Иоанном, раздумывал о том, как бы побыстрее и понезаметней увести его из этого вертепа. На ум патрикию ничего не приходило, а вот Элисун был полон идей. Вскочив со своего места, он гаркнул, перекрывая шум:

— За союз империи и вендов!

Совсем молоденькая девчушка тут же наполнила кубок цезаря вином. Рэкс с поднятой чашей в руках кинул взгляд на Иоанна, и тот поднялся, подхватив тост:

— За союз империи и вендов!

— До дна! — заорал Элисун опрокидывая кубок в глотку.

— До дна! — поддержали своего рэкса собравшиеся из всей имеющейся посуды.

— До дна! — выдохнул Иоанн и в несколько глотков осушил свою чашу.

Милая девчушка улыбнулась ему широкой открытой улыбкой, и цезарь совсем размяк. Какая она… Его взгляд ощупал аппетитные женские формы.

— Нравится? — Широкая лапа рэкса понимающе легла на плечо Иоанна.

— Красивая! — Пьяно блуждающий взгляд цезаря взлетел вверх, и скуластое лицо Элисуна расплылось в ответ широкой радушной улыбкой.

— Понравилась — бери! Этой ночью моя дочь с радостью согреет постель дорогому гостю!

Иоанн зарделся в смущении, а рэкс, словно не замечая, довольно загудел:

— А если ты в постели так же силен, как и в бою, то можешь взять и этих двух! — Он довольно заржал. — Все мои дочери будут счастливы вырастить в себе семя героя!

Беспокойно ерзавший на месте Прокопий после слова «семя» панически закатил глаза. «Ах ты, хитрожопая тварь, — в сердцах он молча обложил Элисуна. — Ах ты, ушлая варварская лиса! Вот ради чего ты хвостом мел перед цезарем — захотел, чтобы твоя девка понесла от прямого потомка Корвина Великого. Задумал разбавить свое ничтожное имя голубой императорской кровью! Этого никак нельзя допустить! Константин нас живьем сожрет за такой политический провал!

Он открыл глаза и уставился на Иоанна, пытаясь всеми силами привлечь его внимание, но потомка императорской крови в этот момент больше интересовали три ластящиеся к нему девушки.

Одна из них, прижавшись всем телом, уже ласково шептала на ухо:

— Пойдем с нами, не пожалеешь!

Прокопий вскочил, выпучив от ужаса глаза:

— Мой цезарь!

Глас вопиющего в пустыне! По пьяно-безумному взгляду Иоанна было понятно, что словами его не остановить, и если он еще чем-то и способен думать в эту минуту, то явно не головой.

Патрикий безнадежно опустился на свое место. Катастрофа! Через неделю слух дойдет до Царского Города, а через три нас ждет срочный вызов в канцелярию Сцинариона. Его взгляд уцепился за невозмутимое лицо Велия и безмолвно завопил: «Что делать?!»

Лу́ка Велий видел страх в глазах Прокопия и понимал его причину. Во всей этой ситуации он находил и свой просчет. Нельзя было такого допускать. Ладно, что сделано, того не вернешь.

Лихорадочно заработал мозг, привычный находить выход в любой ситуации. Что остается сейчас? Увести цезаря силой? Вряд ли получится тихо: Элисун уже нацелился получить царственного внука и без крика Иоанна не отпустит. И это еще неизвестно, как поведет себя сам цезарь. Вполне вероятно, что он, мягко говоря, будет возражать. Получится громкий скандал, роняющий честь и достоинство цезаря, а значит, и всей Туринской империи. Задача!

Он задумчиво почесал лоб, наблюдая, как Иоанн неумело мусолит губы варварской принцессы. «Задача!» — мысленно повторил Велий, и в его карих глазах заплясали веселые бесенята.

С шумом, привлекая внимание, Лу́ка резко встал на ноги и, вскинув свой кубок, проорал во все горло:

— За императора Константина II!

Получилось впечатляюще: у Прокопия полезли на лоб глаза, а зал даже затих на мгновение. Но мгновение было недолгим, а пьяным вендам уже было все равно за что пить — лишь бы наливали.

— За императора! — равнодушно загудел народ, запуская братину по кругу.

Упоминание имени царственного дяди на миг вернуло Иоанна в реальность, и Велий, воспользовавшись этим, громогласно отчеканил:

— Кубок цезарю!

Прокопий взглянул на комита, как на безумца, а Элисун добродушно поддержал рвение спутника Иоанна и, сграбастав со стола кубок, рявкнул:

— Вина!

Но Лу́ка вдруг заупрямился:

— Раз уж мы на пиру у славных вендов, то и пить должны их добрый хмельной мед.

Рэкс расплылся в счастливой улыбке:

— Верно говоришь, туринец! Медовуха то куда вкуснее вашей кислятины!

Крикнув еще раз: «За императора!», Велий проследил, чтобы Иоанн допил все до конца. Когда, обливаясь и булькая забродившей брагой, Иоанн наконец домучил свой кубок до дна и дочери Элисуна уже подхватили плохо стоящего цезаря под руки, Лу́ка вскочил снова.

— За императрицу Феодору!

Зал добродушно поддержал, вновь пуская братину по кругу:

— За императрицу! Здоровья славной женщине!

Велий взглядом потребовал наполнить кубок цезаря, и вот теперь Элисун заподозрил неладное. И было от чего. Тело Иоанна постоянно сотрясалось от «благородной» отрыжки и совершенно не держалось на ногах, а полное отсутствие сознания в глазах заставляло сомневаться в его способности оплодотворить женщину. Но отказать цезарю в тосте за императрицу невозможно. Рэкс дал знак наполнить кубок Иоанна.

— За императрицу! — еще раз рявкнул Велий, наблюдая, как цезарь, давясь, глотает хмельной напиток. После того как пустой кубок выпал из руки Иоанна, Лу́ка оценивающе посмотрел ему в глаза и так выразительно сел на свое место, словно сказал вслух: «Теперь он ваш. Забирайте!»

Девушки, подхватив пьяного цезаря под руки, потащили того вверх по лестнице, а Прокопий с гневным лицом рванулся к Велию:

— Комит, вы отдаете себе отчет в том, что натворили?

В очередной раз подивившись умению сановника «правильно» расставить акценты и назначить виновных, Лу́ка иронично поинтересовался:

— Как вы думаете, патрикий, им удастся дотащить его до кровати, или он наблюет еще в коридоре?

Прокопий сразу даже не понял:

— О чем вы говорите?

— Я говорю о том, что смесь кислого вина с местной брагой — это адски взрывная штука. Не советую вам пробовать!

До Прокопия начало доходить, и, прислушиваясь, он поднял глаза вверх.

— Думаешь?..

— Посмотрим.

Лу́ка тоже поднял взгляд. Раз старик снова начал ему тыкать, значит, все в порядке — поверил и успокоился.

Ждать пришлось недолго. Шумные шаги затихли, стукнула о косяк закрывшаяся дверь. Через минуту тягостного ожидания дверь бухнула снова, и Прокопий, довольно улыбаясь, посмотрел на Велия. Сверху донеслись характерные звуки, с которыми человек опустошает желудок.

— Надо ему помочь!

Патрикий поднялся, не осмеливаясь идти один.

— Пожалуй, да!

Велий тоже встал на ноги и решительно взглянул на Элисуна.

— Ты понимаешь, рэкс, чем рискуешь, если с цезарем сейчас хоть что-нибудь случится?

На лице варварского вождя застыло разочарование: он тоже слышал все, что творится наверху, и понимал — замечательно-грандиозный план только что рассыпался в труху.

Прокопий, не став дожидаться комита, шагнул к лестнице, но в этот момент раздался грохот катящегося по ступеням тела, и через мгновение к его ногам свалился Иоанн. Раскинутые в стороны руки, побелевшее лицо, плотно закрытые глаза… Патрикий похолодел от дурного предчувствия и сумел только еле слышно прошептать:

— Велий, что с ним?

Лу́ка рванулся к распростертому телу, но оно вдруг вскочило и, зажимая рукой рот, помчалось в сторону неосвещенного коридора.

Бросив на ходу вопрос рэксу, есть ли там выход, и получив утвердительный кивок от впавшего в ступор венда, комит кинулся в темноту. Промчавшись по пустым коридорам и открывая все попадавшиеся на пути двери, Лу́ка выскочил на черное крыльцо и в нерешительности остановился. Цезаря нигде не было!

Глава 4

К своим восемнадцати годам Иоанн, как ни странно, был еще девственником. Посвящая все свое время книгам, он сторонился женщин, и женский пол отвечал ему в этом полной взаимностью. Среди тех немногих сверстниц, с которыми он встречался, Иоанн слыл скучным недотепой, а для их матерей, кои могли бы рассматривать его как выгодную партию, был темной лошадкой с неясными и весьма рискованными перспективами. Избегая общества, Иоанн не особенно тяготился своей девственностью, но в последнее время природа начала брать свое, и мысли его все чаще и чаще стали сворачивать в неприличную сторону. Мать и Прокопий, конечно же, заметили эти изменения и в срочном порядке начали искать ему невесту, но, покинув столицу, они столкнулись с практически неразрешимой проблемой. Иоанн — цезарь провинции, потомок царского рода! В этой северной глуши для него невозможно найти достойную партию! Время тянулось, а судьба не любит ждать и умеет очень странно шутить. Иоанн хотел женщину, и он ее получил, даже целых три.

Это было одуряюще восхитительно! Он целовался с одной, потом с двумя, они смеялись, шатаясь от одной стены до другой, задевая косяки и целуясь взасос через каждый шаг. Потом распахнулась дверь. В чадящем свете лампы маленькие цепкие ручки стаскивали с него одежду. Перед глазами замелькали гривы черных волос, холмики упругих грудей. Где-то внутри заворочалась упругая сила.

Дикий смех. Толчок, и он уже летит на мягкую перину постели. В голове настоящая карусель, тонкие черты девичьего лица прямо перед глазами.

— Ей-ей! Не отключайся!

Его пальцы смяли темные торчащие соски.

— Ты прекрасна!

Возбуждающая пелена застилает сознание. Мелькают упругие ягодицы, бесстыдно вьются обнаженные тела. Задранная до груди исподняя рубаха, и полный хаос в башке! Он слышит, но не понимает смысла долетающих до него слов.

— Отец сказал, что та, кто понесет от него, станет царицей. Думаете, правда?

Огромные блестящие глаза в облаке распущенных волос, жадные малиновые губы творят что-то невыносимо приятное с его возбужденной плотью.

— Не увлекайся, Нера. Если он кончит тебе в рот, ты не забеременеешь!

Громкое хихиканье и прерывистое дыхание. Мягкая округлость живота. Его рука втискивается в жар подставленных бедер.

— Почему ты первая, Альда?

— Я старшая!

Темный силуэт запрыгивает сверху, как кошка. Над лицом колышется тяжесть полных грудей, его пальцы яростно впиваются в крепкий широкий зад. Темный треугольник курчавых волос, насаживаясь, опускается все ниже и ниже.

Хриплый предвосхищающий стон, жгучее нетерпение, и вдруг, с отрезвляющим ужасом, Иоанн ощутил первый болезненный спазм. Беспощадная скручивающая волна прокатилась по всему телу, поднимая изнутри желудка забродившую муть. Иоанн булькнул выходящими газами, понимая, какой кошмар и позор сейчас произойдет. Бульк! Пошла вторая волна, и он подскочил с переполненным ртом, сбрасывая с себя женское тело.

Два шага и, бухнувшись на колени, он изверг из себя содержимое желудка. Брррр! Заурчала следующая тошнотворная волна. Полубезумный взгляд поймал в ошалевших женских глазах жалость, перемешанную с отвращением. Бежать! Бежать отсюда! Единственная разумная мысль, пронесшаяся между спазмами.

Одним рывком, почти головой Иоанн распахнул дверь и его вывернуло тут же в коридоре. Бежать! Запутавшись в длинной рубахе, он, не сделав и шагу, споткнулся и с грохотом покатился вниз по лестнице.

Раскаленный лоб прижался к холодному полу. Господи, за что! Обессиленное тело дрожало от слабости. Больше всего хотелось просто лежать и не шевелиться, но новый спазм всколыхнул желудок и, зажимая рукой рот, Иоанн рванулся в темноту. Все равно куда, лишь бы подальше с людских глаз, подальше от позора.

Черный, воняющий затхлостью коридор, дверь — и он вылетел на крыльцо. Еще пара ступенек и тело рухнуло в мокрую траву, содрогаясь от мучительных спазмов пустого желудка.

— Убейте меня, — еле слышно прошептали губы. — Господи, какой позор!

Тело вновь изогнулось от спазма, не принеся хотя бы кратковременного облегчения. Блевать было уже нечем. Стоя на коленях, уткнувшись лбом в холодную землю, Иоанн вдруг ощутил бесшумные шаги, остановившиеся возле него.

Мягкий насмешливый голос обращался к кому-то третьему:

— Ну что, Го, может быть, поможем хорошему человеку?

Иоанн, напрягшись, приподнял голову. На него смотрели цепкие холодные глаза, так не вяжущиеся с ироничной вальяжностью говорившего.

— Подите прочь! — зарычал цезарь, вновь утыкаясь лицом в траву.

Голос никуда не пропал, а продолжил все с той же легкой издевкой:

— Вижу, Го, ты сомневаешься, а хороший ли человек перед нами? Что же, разумно. Мне нравится твоя принципиальность.

Молчаливый собеседник не произнес ни слова, но это нисколько не обескуражило разговорчивого незнакомца.

— Раз уж ты настаиваешь, Го, то я, пожалуй, соглашусь. Давай посмотрим, насколько чиста душа этого человека, а то, действительно, вдруг она полна тьмы, зачем нам тогда ему помогать.

— Идите к черту! — вновь прошипел Иоанн, булькая новой тошнотворной волной.

Растянув губы в улыбке, незнакомец повернул голову в темноту.

— Не обращай внимания, Го, это человек не со зла. Бери его и пойдем, а то здесь сейчас станет слишком шумно.

Иоанн смог оторвать голову и поднять возмущенный взгляд.

— Не тро…

Готовые слова застряли в глотке, и он еле выдавил из себя:

— Что за образина!

Прямо над ним согнулся огромный детина, больше похожий на ту жуткую гориллу, что он видел в зверинце Царского Города. Длинные здоровенные ручищи на почти квадратном торсе, короткие кривые ноги и серое неживое лицо под низким скошенным лбом.

От вида этого чудовища вновь подкатил рвотный спазм, но проблеваться цезарь смог только уже на спине гиганта. Тот одним движением закинул его на плечо и, не проронив ни слова, двинулся вслед уходящему незнакомцу.

Пройдя по пустой улице городища к самому частоколу наружной стены, они подошли к одной из десятка крытых соломой землянок. На удивление бесшумно отворившаяся дверь впустила их в пропахшее затхлостью нутро. Свалив Иоанна прямо на земляной пол, его носильщик беззвучно опустился рядом на корточки, а другой незнакомец, пододвинув деревянную колоду, сел напротив и, пощелкав кресалом, запалил масляную лампу.

Взглянув при мерцающем свете на замершего рядом гиганта, цезарь невольно вздрогнул и отшатнулся. На него смотрели жуткие, абсолютно безжизненные глаза, застывшие на коричнево-сером лице трупа, только-что выкопанного из могилы.

Резко отвернувшись, он выкрикнул почти на истерической ноте:

— Кто вы такие? — Прокаченная адреналином кровь на миг вернула рассудок в его голову. — Убийцы? Дядя решил от меня избавиться?

Лицо напротив озарила ироничная улыбка.

— Убийцы! Будь мы убийцами, то проще всего было бы оставить вас там, где нашли. Вы легко могли там скончаться без всякой посторонней помощи.

Он поднял взгляд на своего молчаливого спутника.

— А что, Го, может, действительно бросить все к черту и податься в наемники? Насколько все стало бы проще. Пришел, убил, получил денежки! Никаких тебе идиотских заданий «поди туда, не зная куда, принеси то, не знаю что»!

Не получив никакого ответа, странный похититель, тем не менее, обреченно вздохнул.

— Ты прав. Конечно, ты прав. Скучно! Мы бы умерли от скуки! — На секунду задумавшись, он хмыкнул и добавил: — Хотя тебя, Го, это наверняка не пугает.

Лицо его вдруг перестало улыбаться, в одно мгновение застывая в суровую маску.

— Не бойтесь, цезарь, мы не от вашего дяди. Как-то мы с ним не ладим, не находим общего языка, знаете ли, не любим почему-то друг друга.

В его руках вдруг появилось небольшое зеркальце в оправе из почерневшей бронзы.

— Нас послали совсем другие люди. И знаете почему?

Он дождался, пока Иоанн отрицательно мотнул головой.

— Очень, очень хорошие люди хотят с вами познакомиться, цезарь, но, к сожалению, не могут ни посетить вас, ни тем более пригласить к себе.

— Какие люди? — Иоанн еще не пришел в себя и не понимал, как ему на все это реагировать.

Незнакомец вновь продемонстрировал свою иронично-невозмутимую улыбку.

— Оно вам надо, цезарь? Многие знания рождают многие печали. Считайте, просто люди, которым небезразлична ваша судьба и судьба страны. Кстати, меня вы можете называть Странник.

«Странник», — мысленно повторил про Иоанн, чувствуя себя немного лучше. Желудок, избавившись от «отравы», перестал бунтовать, и даже в голове восстановилась прежняя рассудительность, но общее состояние было по-прежнему отвратительным. Больше всего хотелось лечь на землю и не шевелиться, и уж точно не вести малопонятные разговоры. До невыносимости потянуло заорать во весь голос: «Отстаньте! Что вам всем от меня надо!»

Странный человек продолжил так, словно услышал невысказанный вопрос.

— Я вам отвечу, цезарь. Они хотят знать, что вы за человек, можно ли на вас рассчитывать и, самое главное, какова ваша ближайшая судьба?

Иоанн только хмыкнул в ответ:

— Я бы и сам не против.

— Так давайте узнаем.

Странник протянул открытую ладонь с лежащим на нем зеркалом.

— Взгляните сюда. Что вы видите?

Цезарь непроизвольно наклонился над крохотной зеркальной поверхностью, где в появившихся из ниоткуда клубах дыма зиял овал черной пустоты.

— Ничего! Одна чернота! — Он поднял удивленный взгляд. — Что это значит?

Странник молча убрал зеркало и в задумчивости уставился на Иоанна.

— Не знаю, обрадует вас это или нет, но у вас нет будущего.

Он заметил испуг в глазах цезаря, и его бесстрастное лицо дернулось едва заметной улыбкой.

— Нет, нет, не пугайтесь — не в этом смысле. У вас нет точно определенного будущего.

— Как это?

Ухоженное, гладко выбритое лицо с интересом уставилось на цезаря.

— Скажем так. Если бы этот кусочек стекла показал, как вы будете выглядеть в старости, то у вас не было бы поводов беспокоиться. Если бы вы увидели свой труп с ножом в груди, то следовало бы поторопиться и написать завещание. А темнота означает, что в отношении вас судьба еще не определилась. Вы можете прямо сейчас упасть и сломать шею, а можете прожить долгую жизнь. Развилка еще не пройдена, и какое событие станет поворотным, судьба, видимо, до сих пор решает.

— Вот вы удивили! — Иоанн позволил себе язвительность. — Не морочьте мне голову! Никто не знает своей судьбы.

— Да-да, никто, — Странник произнес это, словно успокаивая капризного ребенка, и продолжил говорить сам с собой: — Скорее всего, ваша судьба тесно переплетена с судьбой другого человека, и в этом противостоянии должен остаться лишь один из вас, но пока не решено кто. С одной стороны, новость неважная, но с другой, если вопрос до сих пор открыт, значит, за вас еще можно побороться. Наших друзей это должно вполне устроить.

Он вдруг замолчал, и впившийся в лицо Иоанна взгляд блеснул безжалостной сталью.

— Вы хотите жить, цезарь?

Под этим ледяным пронизывающим взглядом Иоанн вдруг в одночасье безоговорочно поверил — сейчас решается его судьба, и ответ его должен быть без всяких оговорок, в одно простое слово.

Он встретил бесстрастный взгляд незнакомца и выдержал его до конца.

— Да!

— Это хорошо.

Взгляд напротив по-прежнему замораживал душу.

— Умеете ли вы ценить и помнить услуги, оказанные вам?

О какой услуге идет речь Иоанн понимал, как и то, что цена за нее не обсуждается. Сколько попросят неведомые спасители, столько и придется отдать. «Договор, прямо скажем, кабальный, — мелькнуло в его голове, — но скупиться, когда речь идет о твоей жизни, глупо».

Еще мгновение он позволил себе подумать и все-таки произнес то, что хотели от него услышать:

— Такие услуги я не забываю.

После этих слов взгляд странника оттаял, и в нем вновь засквозила скрытая ирония.

— Последний вопрос. Скажите мне, цезарь, в кого вы верите? В нового огнерожденного Митру, ходите по воскресеньям в церковь или предпочитаете древних изгнанных богов? А может быть, в вас вообще нет веры?

Иоанн был не готов к такому вопросу, да и понимал — это не теологический спор, это все еще проверка, понятная только странному человеку напротив. Он задумался и произнес очень тихо, стараясь быть абсолютно честным с самим собой:

— Я сомневаюсь.

Ирония продолжила лучиться из глаз незнакомца.

— Сомнения — это хорошо! Сомнения всегда лучше следования догмам. Раз человек сомневается, значит, он мыслит, а разве не тем он отличается от животных?

Иоанн не ответил, осознавая, что его не спрашивают.

А незнакомец продолжил:

— Предположим, вы вдруг стали властителем империи.

Иоанн протестующе замахал руками, и Странник понимающе хмыкнул:

— Я же сказал — предположим. Чисто гипотетически, что бы вы сделали? Продолжили гонения на древнюю веру предков, казни и пытки ее адептов или предоставили своим подданным право выбора?

Этот вопрос Иоанн не единожды обсуждал с самим собой, и действующая политика империи не находила понимания в его сердце, а та жестокость и нетерпимость, с какой действовала новая церковь в союзе с властью, была и вовсе ему неприятна.

— Я считаю, что преследование за веру недостойно величия нашей истории.

Он постарался высказаться максимально обтекаемо, но точно знал, что даже такой ответ, если бы его донесли до Священного Трибунала, повлек бы за собой немедленное расследование.

По бесстрастному виду Странника невозможно было сказать, удовлетворил его ответ или нет, он все также продолжал вести какую-то одному ему понятную игру.

— Что ж, будем считать, мы договорились, и если стороны не имеют больше вопросов друг к другу, то пора заканчивать. А ты что скажешь, Го? — Незнакомец, по-прежнему держа на лице ироничную улыбку, повернулся к своему безмолвному спутнику. — Молчишь! Сомневаешься?

Насмешливая маска вновь обернулась к Иоанну.

— Вот видите, цезарь, сомнения мучают не только вас.

Иоанн не понял, издевается над ним этот человек или говорит абсолютно серьезно. Он был полностью уверен, что сидящий за его спиной полутруп не только не чувствует сомнений, но и вообще ничего не чувствует. Хотя это сейчас его мало волновало, у него остался один невысказанный вопрос, и его указательный палец, как на уроке, поднялся вверх, но Странник, не замечая, вдруг застыл, словно прислушиваясь.

— Кажется, вам пора идти. Вас там уже обыскались.

Он поднялся, и зеркальце растворилось в его ладони.

— Ступайте, цезарь!

— Подождите…

Иоанн еще что-то пытался сказать, а огонек лампы уже колыхнулся и потух. Он завертел головой, пытаясь сориентироваться во вдруг сгустившейся темноте и неожиданно осознал, что никого рядом нет, что он один в пугающей бесконечной черноте.

Глава 5

Если бы кто-нибудь спросил Лу́ку Велия, испытывает ли он страх, то, наверное, тот непонимающе пожал бы плечами. За свою долгую военную жизнь он видел столько крови, что попросту привык к ней.

Комит Лу́ка Велий тянул солдатскую лямку с самого детства и честно прошел длинный путь от простого пехотинца до сотника кавалерийской схолы, прошел без протекции, поднимаясь только за счет своего звериного чутья, везучести и таланта убивать. Он убивал на западе и на востоке, в горах и на море, убивал без ненависти и без сострадания. В трудах историков это называлось войной, а Лу́ка считал, что он просто служил своему императору. Его собственное тело украшало не меньше десятка шрамов. Половину ран полевые костоправы назвали в свое время безнадежными, но он выжил и с полным правом мог сказать, что видел смерть в лицо, и не раз. Да, небеса хранили своего любимчика, потихоньку превращая его из зеленого юнца в матерого волкодава. В том далеком гарнизоне, которым он командовал перед самым уходом из армии, солдаты называли его счастливчиком и были искренне огорчены его отъездом, ведь везение командира не купишь и не приобретешь с опытом — они это понимали, как никто.

Жизнь простого служаки изменилась в тот самый миг, когда он получил письмо от своего дяди Эстерия Велия. Дядюшка «надрывался» писарем в имперской канцелярии и предлагал пропихнуть племянника на место командира охраны отъезжающего Иоанна.

Честная служба на границе приносит много проблем и мало денег, а маленькие гарнизоны в забытых богом песках или на продуваемых всеми ветрами перевалах навевают лишь тоску и безысходность. Тот пыльный городишко на границе с Сардией, где застрял Велий, был одним из таких, поэтому, недолго думая, он собрал все, что удалось скопить за годы службы и отправился в столицу. Аппетиты дядюшки и Царского Города оставили неприятный осадок в душе бывалого вояки. Сбережений всей его жизни едва хватило на бесчисленные взятки и подношения, но все равно он был благодарен судьбе за этот счастливый шанс. Ведь для него, выходца из родовитой, но давно обедневшей семьи, было несказанной удачей в свои неполные сорок лет получить чин комита гвардейской схолы племянника императора. К тому же назначение Иоанна цезарем провинции по традиции Туринской империи делало командира его первой сотни стратилатом всех вооруженных сил провинции.

За все два года, что провел Велий в Северии, он ни разу не пожалел о своем решении. За все два года, кроме сегодняшней ночи. Бегая с факелом по темному городищу, он клял себя на чем свет стоит за тот момент, когда согласился на этот пир, когда позволил Иоанну напиться, и вообще за то, что взялся за охрану этого мальчишки. За всю свою жизнь он не испытывал такого дикого безотчетного страха. Настоящий ужас леденил его кровь. Он не уберег цезаря! Ему страшно было смотреть в глаза бегущему следом Прокопию, а от мысли, как будет смотреть на него Элиния, хотелось биться головой о стену.

Рядом метались факелы вендов, слышались взволнованные голоса — кажется, весь город искал пропавшего Иоанна.

— Этого не может быть! — зарычал Лу́ка, сделав уже десятый круг по одним и тем же улицам и останавливаясь у крыльца длинного дома. — Этого не может быть!

Выкрикнув, он уперся взглядом в побелевшее лицо Прокопия и понял: надо взять себя в руки — из них двоих хоть кто-то должен мыслить разумно. Мозг лихорадочно начал просчитывать варианты. Если его убили, мы бы нашли труп. Значит, похитили! Надо срочно слать гонца в лагерь. Схолу немедленно в седло, и к утру оцепим это чертово городище. Перетрясем здесь все, но найдем хоть какие-то концы.

— Найди его, Лу́ка, найди! — Трясущиеся руки Прокопия вцепились в его рукав.

— Найду, патрикий, найду. Вы только не волнуйтесь, ради бога!

Лу́ка, как мог, успокаивал Прокопия вслух, а про себя решил жестко и безжалостно: не найду — лично спалю это варварское гнездо дотла!

Темнота загудела голосами множества приближающихся людей, и в круг света влетел донельзя взбудораженный Элисун в окружении ближников.

— Комит, господин патрикий, вы должны знать! Клянусь, я здесь совершенно ни при чем! Сам не понимаю, куда он подевался!

Стоящие дыбом рыжие волосы и бешено горящие глаза говорили о том, что рэкс вендов перепуган произошедшим не меньше туринцев. У него не было ни капли сомнений, на кого спихнут вину за пропажу цезаря. Кто поверит, что он тут ни сном ни духом!

В голове Велия росло непонимание. Он видел — рэкс не врет. Тогда кто? Кто похитил Иоанна? В этих горах только две силы — империя и венды!

Лу́ка решительно шагнул к рэксу.

— Поднимай всех! Обшарить городище еще раз, дом за домом, обыскать лес вокруг. Искать любой след! Любой! — Его взгляд впился в лицо Элисуна. — Время до утра! Не найдете — ты знаешь, что будет!

Угроза подействовала на рэкса, как кадушка холодной воды. Он вдруг выпрямился и огладил торчащие вихры.

— Ты, туринец, войной нас не пугай — венды войны не боятся! Мы искали и будем искать цезаря, но не потому что боимся твоих угроз, а потому что он наш гость, а пропажа гостя — позор для венда.

Он развернулся и кивнул своим:

— Поднимайте всех, искать по всей округе!

Люди уже помчались выполнять, когда вдруг раздался удивленно-радостный крик.

— Нашли! Нашли, вот он!

Прокопий бросился бежать так быстро, что даже Велий мог бы позавидовать его реакции. Голос раздавался совсем близко и, обогнув угол дома, патрикий чуть не сшиб двух мальчишек, тыкавших пальцами в заросли травы.

— Вон он!

Прокопий не верил своим глазам: они перерыли здесь каждый сантиметр, но то, что на земле лежал цезарь, сомнений быть не могло.

— Иоанн!

Завопив во всю силу своих легких, Прокопий бросился к лежащему. Лу́ка и еще с десяток вендов кинулись помогать патрикию. Они, мешая друг другу, перевернули тело, и у всех одновременно вырвался вздох облегчения. Иоанн дышал и что-то бормотал в пьяном сне.

— Несите его в дом! — заорал Элисун, и четверка вендов, подхватив распростертое тело, потащила его к крыльцу. Прокопий беспокойно семенил следом, а Велий, притормозив, подозрительно осмотрел место. Он мог поклясться, что прошел здесь раза три, не меньше, и не заметить лежащее во весь рост тело просто не мог.

— Чертовщина какая-то, — пробурчал он вполголоса и, не найдя ответа на свои вопросы, пошел вслед за всеми.

Глава 6

Иоанна уложили на ту же постель, с которой он совсем недавно с таким позором вскочил. Горницу, конечно, выдраили, перину поменяли, но очнувшемуся цезарю все равно повсюду чудился кислый запах блевотины. Рядом возвышались взволнованные лица Прокопия и Лу́ки, у дверей в толпе своей родни застыл Элисун, все они что-то спрашивали, сами же отвечали, и в конце концов создавали один невообразимый гул в похмельной голове Иоанна. В этом всеобщем словоизвержении он уловил только одну приятно удивившую вещь — никто не вспоминал о его позоре.

«Моя пропажа, — подумал Иоанн, морщась от головной боли, — спасла меня от унижения».

Он еще раз взглянул на запавшие глаза своего дяди и добавил уже с присущей ему иронией: «Если не считать близкое к инфаркту состояние Прокопия и чуть не разразившуюся войну с вендами, то мое похищение имеет одни положительные последствия».

В общей какофонии лейтмотивом звучал главный вопрос: где ты был и что с тобой случилось? Иоанну совсем не хотелось рассказывать ни о странных похитителях, ни о разговоре с ними — хотя бы потому, что он сам уже начал сомневаться, а было ли все на самом деле. Поэтому, наступив на свое природное отвращение ко лжи, он впервые соврал своему единственному другу и наставнику:

— Дядя, я лишь смутно помню, как выскочил на крыльцо, упал в траву — и все. Вырубился! Очнулся, только когда вы меня растолкали.

В миг заскучавшие лица вендов наглядно показали, насколько они разочарованы. Неизвестно, чего они ожидали, но поверить в то, что человек, которого всем народом столько времени искали, оказывается, просто спал, к тому же под самым носом, было невыносимо трудно.

Жирную точку этом спектакле поставил Прокопий, неожиданно воспрявший духом. Обведя грозным взглядом собравшуюся в дверях толпу, он потребовал, чтобы все немедленно убрались и освободили покои цезаря. Маленький пухлый человечек наступал на огромных вендов, и они пятились перед ним, уступая его праву заботиться о своем государе.

«Как стая львов перед рассерженным кроликом», — умилительно подумал Иоанн о человеке, заменившим ему отца.

Захлопнув дверь, Прокопий уже не смог остановиться и продолжил командовать.

— Иоанн, вы должны поспать. А вы, Лу́ка, останетесь охранять цезаря.

И, не упустив возможности пустить шпильку, язвительно добавил:

— Надеюсь, в этот раз он у вас не пропадет!

-

Утро, как и предсказывал Велий, началось для вендов с сюрприза. Схола бронированной имперской конницы с развернутыми знаменами и значками выстроилась у городских ворот. Трубач, надувая щеки, протрубил общий сбор.

Завывшая за стеной труба подбросила похмельных воинов с лежанок, и те, кто в чем был, похватав оружие, помчались на стену.

— Тревога! — завопила с башен проспавшая стража.

— Тревога! — орали бегущие по улицам полуголые мужики.

Наблюдая с крыльца за всей этой суматохой, Лу́ка в очередной раз убедился, до какого идиотизма может довести пьянство. Всполошенные венды лезли на стены, и никому даже в голову не пришло, что ворота до сих пор открыты.

— Будь сейчас война, — ухмыльнувшись, комит покачал головой, — мои ребята уже рубили бы этих горе-вояк в капусту.

Рэкс Элисун вынырнул из-за поворота и сразу же бросился к комиту:

— Что это значит? Вроде бы все разрешилось, цезарь нашелся, к чему ваша конница под стенами города?

Лу́ка нарочито развел руками:

— А в чем дело? Отчего столько шума? Это всего лишь охрана, прибывшая для сопровождения своего господина.

Рэкс зыркнул на Велия злыми глазами.

— Сотня тяжелых катафрактов для сопровождения? Ты меня за идиота держишь, туринец?

— Откуда столько недоверия, рэкс? — Губы Велия растянулись в самой бесхитростной улыбке. — Мы же ведь не враги!

Элисун громко перевел слова комита выросшей за его спиной толпе, и та возмущенно загудела. После нервной встряски и пережитого страха теперь можно было расслабиться и выплеснуть недовольство за страх, за беготню в одних портках, за суету и бестолковость. Выплеснуть, естественно, не на себя, а на кого-нибудь другого, на того, кто заставил их это почувствовать!

Толпа вокруг длинного дома росла, и Велий, нацепив маску гордого туринца, сделал вид, что недовольство вендов — это их проблема и его не касается. В этот момент он размышлял, что сделал все правильно. Пусть ничего плохого и не случилось, но демонстрация силы «нашим друзьям» вендам совсем не повредит — пусть запомнят урок.

А вот рэкс Элисун, глядя на гомонящую толпу соплеменников, цедил про себя: «Чего галдите, поздно уже руками махать! С такой дисциплиной мы туринцам не соперники. Стража, несмотря на строгий наказ, все равно проспала, поляне вообще в наряд не вышли, а вождя ихнего до сих пор ищут, дрыхнет где-то, поди! — Он тяжело вздохнул: — Расслабились мы совсем под крылом империи. Всего два года мирной жизни, а бардак такой, словно венды отродясь меча в руках не держали!»

В толпе, заведенной своими же воплями, уже слышались крики: «Пусть туринцы убираются к демонам, мы их брони не боимся!»

Глядя на весь этот бедлам, Велий успел подумать: «Как бы дело не дошло до греха…» К счастью, заскрипела входная дверь, и комит обернулся к вышедшим на крыльцо Прокопию и Иоанну.

— Давайте не будем затягивать прощание, а то хозяева нервничают.

Прокопий был только за, а Иоанн имел такой вид, словно ему вообще все безразлично, лишь бы его не трогали.

Слуги уже подвели лошадей, когда в ворота влетел всадник. Не разобравшись сразу, Лу́ка выругался сквозь зубы:

— Куда! Ведь приказывал же в городище варваров не входить!

Но уже в следующий миг опытный глаз увидел взмыленную лошадь и знак имперской канцелярии на запыленной одежде. Гонец! Комит бросил тревожный взгляд на Прокопия.

Патрикий тоже уже все понял, и его лицо застыло ледяной маской. Из Царского Города хороших вестей ждать не приходилось.

Толпа, затихнув, расступилась, пропуская всадника, и тот, резко осадив скакуна, слетел с седла. Опустившись на одно колено, вестник протянул тубус с пергаментом Иоанну.

— Мой цезарь, послание от логофета двора Варсания Сцинариона!

Прокопий, перехватив тубус, нервно извлек пергамент и начал быстро читать текст, передавая на ухо Иоанну только суть:

— В битве при Эльдозаре величие Огнерожденного Митры даровало победу армии непобедимого Константина над неверными сардами. Император и его Великая армия движутся к городу Ур.

Глаза Прокопия забегали по тексту, пропуская пышные, ничего не значащие фразы, и вдруг остановились, а лицо советника побелело.

— Цезарю Иоанну незамедлительно прибыть в лагерь Великой армии под городом Ур.

Глава 7

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию .

Город Саргоса, провинция Восточная Фесалия


Еще совсем недавно богатый и знаменитый город Саргоса ныне пребывал в запустении. Цветущие сады и парки скрашивали вид с окрестных холмов, но стоило ступить на улицы города, как разруха сразу же бросалась в глаза. Последняя гражданская война оставила незаживающие раны: самая прославленная библиотека мира лежала в руинах, а жители еще помнили, как на площадях горели бесценные пергаменты. Император помиловал жителей города, но не его славу. Храм Астарты, притягивающий когда-то сотни тысяч паломников, сровняли с землей, и только гигантские гранитные колонны, не поддавшиеся огню, торчали из развалин, как скелет доисторического чудовища. Кое-где вместо храмов поменьше поднялись неказистые церкви нового бога, и люди, нуждающиеся в вере и утешении не меньше, чем в хлебе насущном, потянулись теперь сюда, с ужасом и надеждой взирая на лик Огнерожденного. Единственное место, которое, казалось, не затронула минувшая война, — центральный базар. Он по-прежнему кишел народом и оставался главной торговой площадкой восточной Фессалии. Банкиры Саргосы, выплатив базилевсу огромную контрибуцию и выторговав себе прощение, теперь с удвоенным рвением возвращали потерянное.

Загородная вилла Нуклеоса Парастидиса, одного из богатейших купцов Саргосы, расположилась в уютной долине между двух холмов, закрывавших ее от знойного дыхания пустыни. Сам дом больше походил на крепость, чем на шикарную резиденцию. Ров по периметру, двойной ряд стен и особняк с глухими стенами, плоской крышей и внутренним двором, куда выходили все окна и двери дома. Охрана виллы могла совершенно не опасаться шайки грабителей или налета кочевников — такие укрепления были не по зубам даже имперской когорте. Сам хозяин редко и очень неохотно бывал тут, и его можно было понять: эти стены скрывали тайну, которая могла стоить ему головы. Здесь частенько останавливался глава некогда могущественнейшей организации — братства Астарты. В минувшей гражданской войне братство выбрало не ту сторону, и этого победители ему не простили. Священный Трибунал объявил настоящую охоту: за каждого члена братства была объявлена награда, в застенки тащили по любому доносу, не спасало ни богатство, ни положение. За четверть века, прошедшую с окончания войны, братство потеряло практически все, и только жесточайшая конспирация спасла верхушку ордена от уничтожения. Выискивая своего заклятого врага, паутина Трибунала протянулась до самых дальних уголков империи, страх перед его комиссарами, как парализующий яд, проник в самую сущность подданных императора. Жители империи писали доносы на своих соседей и родственников — в страхе, что опоздают, и те напишут на них раньше. Нескончаемый поток арестов, пыток и казней захлестнул и сам Трибунал, превращая его в бюрократическую коррумпированную машину. Верхушка Священного Трибунала озолотилась, прибирая к рукам имущество своих жертв, а комиссии на местах стремились не отставать от высокого начальства.

Шли годы. О братстве уже мало кто помнил, прошлых яростных фанатиков Трибунала сменило новое поколение, опьяневшее от вседозволенности и смотревшее на веру и службу только как на возможность набить свой карман. Братство Астарты, находящееся в глубоком подполье и долгое время думавшее только о выживании, стало понемногу приспосабливаться к новым условиям, и появилась надежда на возвращение.

Глава высшего совета братства, Великий магистр Эрторий Данациус стоял у небольшого бассейна во внутреннем дворе виллы. Огня не зажигали, чистое небо и круглый диск луны позволяли обходиться без светильников и факелов. Он ждал двух других членов высшего совета. Их осталось всего трое из двенадцати, и их встреча в одном месте была серьезным нарушением основ конспирации. Эрторий, конечно же, понимал всю опасность такой встречи, ведь в случае провала братство будет обезглавлено, но риск, по его мнению, был оправдан. Наступил момент, упустить который было бы непозволительной глупостью.

Великий магистр обернулся на звук знакомых шагов. В дверях стоял Алкмен, его многолетний и верный помощник.

— Они пришли.

Эрторий одобрительно кивнул.

— Хорошо, проводи наших друзей сюда.

Он не видел своих ближайших соратников уже больше десяти лет. Каждый из них практически руководил своей независимой организацией в разных концах империи, и то, что они пришли, проделав долгий и опасный путь, уже очень много значило.

Из темноты арки в сопровождении Алкмена появились две фигуры в длинных серых плащах с накинутыми капюшонами. Великий магистр остался у бассейна, позволив гостям самим подойти к нему. В трех шагах — строго по регламенту — они остановились и, обнажив головы, приветствовали главу братства глубоким поклоном.

Время никого не щадит. Данациус непроизвольно отметил постаревший горбоносый профиль Тироса Иберийского и совершенно седую бороду Камола из Афры.

— Я рад вас видеть, друзья мои, и очень ценю, что, несмотря на опасность и тяготы пути, вы все же смогли принять мое приглашение.

Гости еще раз склонили головы, и хозяин вежливо осведомился:

— Вероятно, вы хотите отдохнуть несколько часов после тяжелой дороги? Это место абсолютно безопасно, вы можете не волноваться. — Голос Эртория был тверд, как скала.

— Неужели мы выглядим настолько постаревшими и немощными? — Тирос улыбнулся старому другу.

— Не будем злоупотреблять милостью всевышних богов. Из двенадцати нас осталось только трое — разве это не доказывает, что абсолютно безопасных мест не бывает? — с горечью в голосе Камол поддержал своего спутника.

— Наши люди остались за городом, ночуют под открытым небом, сюда мы с Тиросом не решились взять никого. Когда соблазн велик, предают даже самые близкие.

Главная боль братства отразилась и на лице магистра.

— Это хуже всего. Сомнения и измена точат нас изнутри, и это для братства пострашней любых судов Трибунала.

Какое-то мгновение они стояли молча, словно отдавая дань памяти погибшим и вспоминая свои провалы, но пауза продлилась недолго. Эрторий, первым вернувшись из прошлого, широко улыбнулся и по-дружески приобнял своих гостей.

— Раз уж мы решили обойтись без отдыха, тогда прошу вас вон туда, под навес. Там накрыт стол, где вы сможете выпить по бокалу вина с дороги.

Все трое расположились за столом в маленькой беседке в углу двора, и если хозяин позволил себе расслабиться и откинуться на спинку плетеного кресла, то гостей не покидало напряжение. Они сидели, собранные и готовые к немедленному действию.

После того как Алкмен разлил вино по бронзовым кубкам, Эрторий, пригубив первым, жестом предложил гостям последовать за ним.

— Мне самому не по себе от того груза ответственности, что я взял на себя, пригласив вас сюда, но, повторюсь, ситуация требует немедленных действий и мне нужна ваша помощь. Положение братства настолько печально, что на сегодняшний день я могу полностью доверять только вам двоим.

Великий магистр пристально посмотрел в глаза своих друзей:

— Наступил момент, который поможет нам снова вернуться в игру.

О прямолинейности Тироса, в свое время не стеснявшегося говорить неприятную правду даже царям, ходили легенды, и сейчас он показал, что с годами не изменился.

— Давай без лишних расшаркиваний. Мы все прекрасно понимаем, иначе нас бы здесь не было.

Камол огладил рукой свою седую бороду:

— Ты позвал — мы пришли. По-другому и быть не могло, но нам не совсем понятно, о чем ты говоришь. Ситуация для братства, прямо скажем, не лучшая. Была надежда, что война с Сардией затянется, это ослабило бы врага и дало нам возможность восстановить силы. Но сарды разгромлены. Увы! Если раньше можно было на что-то надеяться, то сейчас остается уповать лишь на помощь всевышних богов.

Тирос раздраженно махнул рукой:

— Это всего лишь вопрос времени. Как только Константин покончит с Хозроем, он вновь примется за нас, и, боюсь, новой волны зачистки нам уже не пережить.

Взгляд Великого магистра заледенел.

— И это говорит легендарный Тирос Иберийский! Никто бы не поверил. Ты сейчас выглядишь, как воробей, преградивший путь кошке. Бесстрашный и жалкий одновременно. Не забывайте, мы братство Астарты. Это они нас бояться, это им мы являемся в кошмарных снах, и никогда не будет наоборот.

Лицо Тироса одобряюще смягчилось.

— Хорошо сказано, хотя местами и обидно. Ну тогда, может быть, ты расскажешь нам что-то, чего мы не знаем?

Эрторий еле заметно утвердительно кивнул и подал знак Алкмену. Тот быстро скользнул к столу и расстелил перед гостями пергамент с красиво вычерченной картой.

— Взгляните вот сюда, — палец Данациуса ткнул в узкую долину Ура. — Что это вам напоминает?

Гости с интересом склонились над картой. Желтый кружок города, рядом белые палатки императорской армии и зеленая долина в кольце темно-коричневых гор.

Камол поднял глаза на великого магистра.

— Очень напоминает мешок.

— Точно. Обратите внимание, из долины всего два выхода. Один — самый короткий путь на просторы Сардии — закрывают стены Ура. Другой ведет в восточную Фесалию и к побережью, и это единственный путь снабжения и связи армии Константина со столицей. Судьба двух царств решается под стенами этого города.

Эрторий поднял вверх указательный палец, призывая к вниманию.

— Теперь главный вопрос. Кто может закрыть пока еще свободный выход из долины и запереть императорскую армию в котле?

Тирос с сомнением покачал головой:

— После разгрома Хозроя, сила, способная на такое, есть только у султана Ибера Муслима III, но я сильно сомневаюсь, что он рискнет всем, особенно после столь убедительной победы Туринской армии.

Ироничная улыбка скривила губы Данациуса.

— Рискнет, если цель будет реальной, а приз вожделенным. В жизни Муслима есть один черный момент, заставляющий его до сих пор скрипеть зубами по ночам.

— Ты имеешь в виду, его брачное посольство к царице Халидада Вирсании?

— Именно, — согласился Великий магистр. — Помните, как Муслим хотел прибрать к рукам богатейший город востока, женившись на его юной царице? Послы султана прибыли не одни, а с серьезным аргументом в виде двух тысяч всадников, поэтому вели себя в вольном городе Халидаде, скорее, как хозяева, чем как просители. Горожане не дали в обиду свою любимицу и одной ночью перебили воинов султана, а послов с побоями и позором изгнали обратно в Ибер. Муслим, говорят, почернел аж от бешенства и повелел стереть город с лица земли, а Вирсанию притащить в цепях. Так бы оно и случилось, но юная царица проявила не по годам тонкий расчет и политическую прозорливость. Посовещавшись с верхушкой города и убедив их выбрать меньшее из зол, она отправилась в Сардогад к Хозрою. Что она пообещала царю, неизвестно, но, видимо, немало, раз вернулась с сардийским войском и договором о протекторате Сардии над Халидадом, подтверждающим все древние права и вольности города. Воевать с Сардией Муслим тогда все-таки не решился — так, погромил окрестности Халидада и убрался восвояси, но ненависть за позор все эти годы в душе султана не угасала ни на миг.

Камол в сомнении сдвинул камешек четок.

— Не пойму, как это нам поможет…

Глава 8

Оглядел своих соратников, Эрторий выдержал эффектную паузу и произнес, совсем не удивившись, увидев помрачневшие лица:

— Мы отдадим ему Халидад!

В целом, Тирос уже понял замысел магистра и как человек, не лишенный понимания добра и зла, внутренне содрогнулся. Эмоции никак не отразились на его лице, а лишь вылились в ряд возражений.

— Он не решится. Напасть на Халидад сейчас — означает пойти не только против Хозроя, но и против империи. Уверен, Константин уже смотрит на город как на свою собственность. И вообще, как мы это сделаем?

Губы Великого магистра сжались в тонкую нить.

— Мы предложим Хозрою отдать в жены султану свою дочь, а с ней как приданое — и протекторат над Халидадом. Муслиму не останется другого выхода, кроме как защитить свою новую родню и имущество, то есть вступить в войну против империи. За такой куш, как Халидад и Вирсания, Муслим будет драться с кем угодно. Восстановить репутацию и растоптать своих врагов одновременно — это дорогого стоит.

По лицу Камола проскочила гримаса отвращения: он, как никто, знал нравы повелителя Ибера.

— Хозрой никогда не отдаст свою любимую дочь в лапы старому извращенцу и изуверу.

Эрторий поморщился. Ему не понравилась импульсивность брата из Афры.

— Царь сейчас не в том положении, чтобы выбирать. Хозрой остается царем лишь до тех пор, пока не пали стены Ура. Потом незавидная судьба ждет не только его дочь, но и его сыновей, его самого, да и всю Сардию. Как вы думаете, что он выберет?

Задумчивый взгляд Тироса уперся в темный угол сада:

— А тебе не жалко Халидад? Султан не пощадит город, да и Вирсанию. Помню, хорошая была девочка, умненькая…

Рассерженный взгляд Данациуса полоснул лицо друга:

— Мы все лишь орудие в руках всесильных богов, и только им решать, какова будет цена победы!

Встречая яростный напор друга, Тирос понимал: то, что предлагает Эрторий, — аморально и цинично. Но в то же время комбинация рисовалась действительно блестящая. Подивившись в очередной раз беспощадной гениальности друга, он поднялся:

— Согласен. Ты прав — какова бы ни была цена, мы все поклялись ее заплатить без тени сомнения. Что я должен сделать?

Слова и готовность Тироса успокоили магистра, и он вернулся к спокойному изложению плана.

— Наш гостеприимный хозяин, Нуклеос Парастидис, недавно вернулся из Сардогада. Хозрой готов принять нашего посланника. Его будет ждать на границе отряд сардийских всадников, они проводят к царю. Я посылаю свою лучшую ученицу.

Взгляд Камола на мгновение оторвался от четок.

— Женщину? Разумно ли? К тому же двор царя — настоящая помойка. Никому нельзя доверять — эту новость уже наверняка продали Варсанию.

Эрторий удовлетворенно кивнул:

— Я подумал также. Поэтому Зара поедет как прикрытие, а с настоящей миссией я посылаю Алкмена. Он пойдет тайно, даже я не знаю, каким маршрутом.

Губы Тироса задумчиво зашевелились.

— Зара… Помню, помню. Выросла уже, говоришь?

Данациус вновь с неудовольствием посмотрел на друга:

— Тирос, что с тобой? Я не узнаю прежнего бойца. Зара сможет постоять за себя, не волнуйся.

Тирос устало прикрыл глаза.

— Я не волнуюсь, брат Эрторий. Просто слегка устал. Слишком много смертей в последние годы, во славу божию.

Помолчав, он продолжил, показывая, что сентиментальность не мешала ему продумывать детали.

— Ну хорошо. Допустим, мы всех уговорим. Но ведь на все требуется время. Посольства, свадьба, сбор армии — это не останется незамеченным. Варсаний немедленно обо всем узнает, и потом, на пути армии султана встанет восточная Фесалия с укрепленными городами и гарнизонами. У императора будет достаточно времени, чтобы вывести армию из котла или хотя бы занять и укрепить перевал. А может, к тому времени падет Ур, и тогда вообще все напрасно.

Эрторий кивнул, соглашаясь с логичностью аргументов.

— Все правильно, но…

Он немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Для этого я вас и позвал. Не будет никаких пышных посольств и пустых договоров. Мы, братство Астарты, и мы сами выступим гарантом исполнения договора. Ни одного лишнего человека — только Хозрой, Муслим и Верховный совет братства в лице наших представителей.

Оба магистра постепенно проникались глобальностью замысла, но все еще были полны сомнений. Первым решился озвучить их Камол из Афры.

— В Сардогаде и в Ибере знают о нашем бедственном положении. Достаточно ли будет им наших гарантий, учитывая, что оба правителя люто ненавидят друг друга и взаимно не доверяют.

В глазах Великого магистра заплясали веселые искорки.

— Наши враги, сами того не подозревая, станут залогом нашей силы и возможностей. Вы думаете, Хозрой не знает, какую ментальную стражу постоянно держит вокруг себя император Константин, или, может, Муслим сомневается, от кого призван защищать орден Огнерожденного Митры? Они оба — и Хозрой, и Муслим — не имеют таких возможностей защиты, поэтому пока жив хотя бы один из нас, наше слово будет весомее любой стали.

Согласившись с доводами, Тирос все же не удержался от сомнений:

— Армия Ибера многочисленна, но плохо вооружена, немобильна и неспособна брать укрепленные города. Как она пройдет незамеченной через Фесалию?

Данациус вновь стал серьезен:

— Чтобы занять перевал, не нужна вся армия. А гвардия султана — это почти десять тысяч первоклассных всадников. Они как нож сквозь масло пройдут через восточную Фесалию. Не останавливаясь на осаду городов, гвардия достигнет перевала недели за три — примерно за то же времени весть о вторжении дойдет до ставки императора.

Он не смог удержаться от довольной усмешки.

— Много бы я дал, чтобы посмотреть в этот момент на лицо Варсания Сцинариона.

Хорошее настроение Эрторию испортило выражение лиц его сподвижников, все еще хранившее вопросительное напряжение. То, что их мучило, прозвучало в словах Тироса Иберийского:

— Ну хорошо. Предположим, все прошло гладко и армия империи разгромлена. Пойдем даже дальше. Предположим, Константин мертв. Что потом? Как нам поможет водворившийся хаос и тотальная резня все против всех?

— Никакой резни, никакого хаоса! — Великий магистр позволил себе нотку торжественности: — Сейчас я назову вам имя, на которое я решил сделать ставку. Иоанн Страви.

На недоуменное пожатие плеч, он ответил с непререкаемой уверенностью:

— Иоанн Страви, сын трагически погибшего Димитрия Корвина, троюродный племянник нынешнего императора Константина II. Вы спросите, почему он? Что мы о нем знаем? И я отвечу. До сегодняшнего дня — немногое, но, тем не менее, он привлек мое внимание, и я попросил Странника встретиться с ним.

Всплеск гнева, вырвавшийся из уст Тироса, прервал плавную речь магистра:

— Неужели ты все еще имеешь дело с этим выродком первородного зла?!

— Не наше дело судить других, если мы не хотим уподобиться Трибуналу церкви Огнерожденного.

Эрторий недовольно посмотрел на друга:

— Кем бы он ни был, свое дело он знает и, самое главное, никогда не ошибается. Судьба Иоанна на распутье и с этого момента в наших руках. Мы защитим его жизнь и посадим на престол, а он прекратит гонения, свернет Трибунал и укоротит руки церкви.

Камол отложил четки.

— Программа, прямо скажем, не простая. Пойдет ли за ним армия? Да и откуда такая уверенность, что после восхождения на трон он сделает все, о чем ты говорил?

— Моя уверенность стоит на выверенном расчете наших возможностей. Как только армия Ибера займет перевал и в императорском лагере начнется паническая неразбериха, мы совершим рокировку. Константин умрет, а Иоанна назовут императором. Этим я займусь сам — потенциал есть! Что делать с Муслимом, мы решим позже, но заставить его вернуть гвардию в Ибер и освободить проход, думаю, будет не трудно. После армия под спасительным предводительством Иоанна вернется домой, все останутся довольны, а на земле воцарится мир, в котором для нас будет место.

Магистр, сделав паузу, на миг задумался о чем-то, известном только ему, и продолжил:

— Что касается выполнения обещаний, то скажу честно: нарушить договор со Странником не решится никто, даже я бы трижды подумал.

Все молча согласились, что план разумен и осуществим, и все же Тирос не удержался от ворчания:

— Зря ты доверяешь магу, перешагнувшему за границу живого мира! У него может быть своя игра.

— Я никому не доверяю, но на сегодняшний день мы союзники. Орден и Трибунал гоняются за Странником не менее рьяно, чем за нами, и ради спокойной жизни он готов с нами сотрудничать. Я говорю только о сегодняшнем дне, а что будет завтра — завтра и увидим. Не все возможно просчитать, и я соглашусь с вами — риск очень велик. Но другого выхода у нас нет.

Брат Камол впервые отложил четки и поднял на магистра выразительный взгляд:

— Пока все выглядит убедительно. Насколько я понимаю, ты хочешь, чтобы мы взяли на себя согласие Хозроя и Муслима?

— Не совсем так. Самым слабым местом нашего плана остается Ур. Если город падет — все лишается смысла. — Тут Эрторий посмотрел на Тироса: — Я хочу, чтобы ты, брат, проник в осажденный город и не позволил ему сдаться. Город должен продержаться как минимум три месяца — за этот срок я надеюсь втянуть султана в войну.

Не получив ответа от Тироса, Великий Магистр не стал давить на него, дав время подумать, и вновь перевел свое внимание на Камола:

— Султана возьмешь на себя ты, брат Камол из Афры. Если вдруг мой прогноз не сбудется и этот бешеный пес захочет поменять правила, то обрати внимание на его старшего сына. Мне кажется, он слишком переживает, что засиделся в наследниках.

Пальцы Камола вернулись к четкам.

— Ситуация в Ибере для меня прозрачна. Думаю, долго уговаривать не придется — план султану понравится. Унизить Сардию и разгромить империю одновременно — такое даже в самых сладких снах ему не могло присниться. Двинусь в путь утром, и через три, максимум четыре недели ты получишь ответ Муслима. Посредником для твоего вхождения будет, как и прежде, мой помощник Никос.

Эрторий одобрительно кивнул на слова Камола и повернулся к Тиросу:

— Что ты ответишь, брат Тирос? Есть мысли, как удержать город?

— Я не был в Уре почти десять лет. Сейчас могу сказать только, что город хорошо укреплен, а жители его несговорчивы, с остальным разберусь по прибытию. Обещаю, Константин обломает зубы под стенами Ура.

— Хорошо, с утра отправляйтесь в путь. Брат Тирос, кого ты возьмешь посредником для контакта со мной?

На лицо Тироса Иберийского легла тень печали.

— Это сложно. Мой старый испытанный друг Фарго перед самым отъездом из Царского Города был схвачен Трибуналом. Кто-то донес, и это ест меня поедом, не давая покоя. Где-то вокруг меня ползает крыса. Сейчас со мной его сын Илларион — он хороший мальчик, но еще не испытан в настоящем деле. Придется использовать его — другой кандидатуры быстро не найти.

Великий магистр согласно кивнул:

— Пусть будет Илларион. Через три недели подготовьте мое вхождение — скоординируем наши действия.

Глава 9

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию .

Долина Ур Нис


Солнце уже скрылось за пиками гор, но было еще достаточно светло. Небольшая деревушка, не больше двух десятков дворов, казалась, специально прижалась к склону горы, чтобы пропустить широкий тракт, ведущий к торговому городу Уру. Несмотря на еще не поздний час, тишину не нарушали ни голоса людей, ни лай собак. Деревня была пуста. В долину Ура страшной грозовой тучей надвигалась война, и последние жители деревни, забрав все, что можно было увезти с собой, сбежали под защиту городских стен. Армия базилевса еще не перешла перевал, но в долине уже было небезопасно — повсюду рыскали шайки мародеров и передовые отряды имперской вспомогательной кавалерии. Закрывшийся город без боя отдавал на разграбление врагу свое главное богатство — плодородную долину Ур Нис.

Тирос Иберийский рассматривал деревню, прячась за большим валуном, а рядом лежал совершенно выбившийся из сил парень. По его осунувшемуся лицу и синякам под глазами было видно, что переход был не из легких.

Тирос взглянул на сына старого друга и подумал, что Иллариону еще расти и расти до высот своего отца.

— В город пойдем ночью. Сейчас слишком светло, чтобы выходить на открытое пространство, — напоремся еще на кого-нибудь.

Ибериец еще раз оглянулся на своего спутника и, со вздохом оценив его состояние, принял решение.

— Хорошо. Зайдем в деревню, передохнем несколько часов и обсохнем. Ночью будет холодно, недолго и лихорадку подхватить.

Илларион благодарно кивнул — на большее выражение признательности у него не хватило сил. Они шли через перевал уже несколько дней, выбирая скрытые от постороннего глаза тропы, а последнюю ночь вообще провели на снегу под открытым небом. Сырые сапоги жутко натерли ноги, и пока они еще двигались, парень терпел, но стоило остановиться, как сразу же стало ясно — идти дальше он уже не сможет. Решение старшего остановиться на ночлег стало настоящим спасением.

Тирос в упор посмотрел на юношу:

— Ты так похож на своего отца, что я иногда забываюсь, и мне кажется, что это мы с ним, только двадцать лет назад. Столько лет прошло, а все как вчера. Наверное, я слишком долго живу — человеческий мозг не способен вместить столько воспоминаний. — По-доброму улыбнувшись, он махнул рукой: — Ладно, не обращай внимание, старики всегда ворчат.

Тирос еще некоторое время оставался неподвижен, прислушиваясь к тишине и контролируя каждое движение в деревне, но птицы по-прежнему беспечно сидели на деревьях и не один подозрительный звук не нарушал гнетущего безмолвия. Наконец он решился и, сделав знак следовать за ним, стал спускаться к крайнему дому с широкой плоской крышей. Илларион, прихрамывая, потащился следом. Дойдя до невысокого забора, магистр еще раз осмотрел двор и, не найдя никаких признаков людей, перешагнул через сложенные полуметровой стеной камни.

С наступлением темноты, когда уже не виден идущий из трубы дым, путники разожгли в очаге огонь — перед ночным переходом нужно было высушить одежду и обувь. Сразу стало теплее, исчезла промозглая сырость нежилого дома. Тирос сидел у огня и следил за развешенной одеждой, а его спутник спал, зарывшись в принесенную кем-то до них охапку старой соломы. В тишине магистр братства размышлял над тем, что ночью в город их наверняка не пустят, но и засветло идти по открытому пространству небезопасно. Оставался единственный путь — подойти к стене ночью, схорониться и ждать до утра, когда рассветет и городская стража сможет их рассмотреть. Этот вариант показался ему наиболее безопасным, но поселившееся в душе чувство тревоги все равно не покидало, точнее, не оставляло ни на мгновение с того самого дня, как они покинули Саргосу. Поэтому, когда запертая на засов дверь вылетела от мощного удара и в дом вломились трое, он даже не удивился. Тирос ждал чего-то подобного, и скорее был близок к тому, чтобы спросить, где же они были так долго, чем удивиться или испугаться. Мужчины в длинных рясах из грубой некрашеной шерсти с прямыми мечами в руках расходились веером от двери, дабы максимально расширить линию атаки. Стремительно ворвавшись в дом, теперь они не торопились и действовали очень осторожно. Из-под надвинутых капюшонов три пары глаз отслеживали каждое движение магистра.

Тирос неспешно поднялся. Его голос прозвучал уверенно, как приговор суда:

— Три рыцаря Огнерожденного Митры в поисках смерти. Вижу, вы знаете, кто я такой и что вас ждет. Даю вам последнюю возможность уйти живыми.

Несмотря на излучаемую уверенность, магистра одолевали сомнения. Что-то с этой троицей было не так. Они явно знали, с кем имеют дело, и все равно нападали. Напасть без ментальной защиты на магистра братства седьмого уровня равносильно самоубийству, и, тем не менее, они здесь. Да, опасаются, но не боятся и не бросаются разом, стремясь достать его сталью быстрее, чем он взорвет им мозг. Они словно чего-то ждут! Страшная догадка ожгла магистра. Тирос бросил взгляд на охапку соломы, где только что лежал Илларион. Она была пуста! И тут же вспышка боли пронзила его правый бок. Мутная пелена затянула глаза, и все поплыло, как в тумане: бегущая ручьем кровь, рукоять торчащего в боку кинжала и безумно выпученные глаза Иллариона.

— Как ты… Твой отец просил…

Больше ему не удалось ничего прошептать. Илларион исступленно наносил удар за ударом, кинжал взлетал и вонзался в уже мертвое тело. Раз за разом, по уже мертвому телу, лишь бы заглушить тот липкий страх, тот отчаянный ужас, что разрывал душу. Он колол до тех пор, пока один из рыцарей грубо не отшвырнул его, выбивая клинок из рук.

— Ты что делаешь, ублюдок? Угомонись!

Голова в шлеме наклонилась и взглянула в мертвые, остекленевшие глаза магистра.

— Да, это Тирос Иберийский! Он мертв!

Второй подошел ближе.

— Подумать только — человек, с которым не справился бы десяток лучших бойцов ордена, зарезан таким ничтожеством, как это.

Он взглянул на лежащего на полу Иллариона, затем снова на магистра и, развернувшись, врезал со всей силы ногой в живот всхлипывающего юноши. Парень отлетел в угол и замычал от боли.

Третий, явно старший, повысил голос:

— Аккуратней, не убей его. Прокуратор приказал привести живым.

— Да плевать мне на Трибунал и всех его канцелярских крыс разом!

Рыцарь, пнувший Иллариона, убрал меч в ножны и поднял с пола увесистую ножку сломанного стола.

— Меч марать не буду, но и жить такая мразь не должна!

— Не порти себе жизнь, Аполинар. Прокуратор Исидор — редкостная гнида, он не простит.

Старший смачно сплюнул в сторону Иллариона:

— А этот все равно не жилец — либо в канцелярии замордуют, либо свои рано или поздно прирежут.

Аполинар остановился, постукивая дубиной по ладони левой руки, словно раздумывая, стоит ли удовольствие размозжить мрази голову будущих неприятностей. Благоразумие и орденская дисциплина взяли верх. Бросив презрительный взгляд на стонущего в углу парня, он развернулся к командиру:

— Что дальше, Дабор?

Взгляд прим-рыцаря прошелся по комнате и остановился на сваленных пожитках.

— Дай мне мешок старика, там должен быть кристалл. — Дабор пристально посмотрел на Иллариона: — Ведь он там, надеюсь?

С глухим звуком содержимое мешка магистра высыпалось на пол у ног командира. Звякнула пара серебряных динаров и рядом упала деревянная резная шкатулка. Дабор присел на корточки и протянул руку, но взять ее он не успел, развернувшись на крик:

— Ну-ка прочь руки, воронье поганое, это добыча воина!

В дверях стояли три варвара-гавелина из конной разведки императорской армии. Сотник с волчьей шкурой на плечах в суматохе спутал серые рясы ордена с одеждой бродячих монахов.

Увидев только троих, Дабор поначалу обрадовался, но его чуткое ухо тут же огорчило, уловив приближающийся топот конских копыт. В голове заметались вопросы. Как мы их пропустили? Сколько их? По звуку явно немало!

Прим-рыцарь был зол и раздосадован задержкой, но свой выбор он уже сделал. Придется договариваться.

Дабор поднялся на ноги и приветствовал варваров легким наклоном головы.

— Прим-рыцарь ордена Огнерожденного Митры. Этот мертвый старик — опаснейший враг императора и церкви. Колдун. Вещи его прокляты и должны быть переданы Святому Трибуналу для очищения огнем и сожжения вместе с телом.

Рыцарям явно не повезло. Может, нарвись они на другой варварский отряд, все закончилось бы иначе, но про жадность гавелинов в армии ходили легенды.

Командир варваров и не подумал представляться:

— Что ты там лопочешь, монах? Забирай своего дохлого колдуна, он мне не нужен, но деньги, доходяга и все, что там лежит, — это наша добыча!

Гавелин в волчьей шкуре что-то гаркнул в открытую дверь, и в дом вошли еще трое с обнаженными мечами в руках.

Дабор уже понял, что миром дело не закончится, но решился на еще одну попытку.

— Хорошо. Деньги, пленник и вещи твои, мы возьмем только шкатулку. В ней священная реликвия, она заколдована и принесет непосвященному большое несчастье.

— Я хочу видеть. Если там кости ваших старцев, как ты говоришь, тогда забирайте. — Варвар сказал что-то своим, и те заржали в ответ. — Мои воины не претендуют на кости, их и так валяется вокруг предостаточно.

Показывать дикарю содержимое шкатулки совершенно не входило в планы орденского рыцаря. Он сделал едва заметный знак своим людям и любезно улыбнулся.

— Конечно. Вот она лежит — возьми и посмотри. — Как ни старался Дабор произнести эти слова мягче, все равно фраза прозвучала угрозой.

Вождь гавелинов с прищуром посмотрел на монахов.

— Я вижу под рясами кольчуги и мечи, но учтите — там за дверью почти сотня всадников. Так что лучше убирайтесь, пока я не передумал.

Аполинар по знаку старшего поднял шкатулку и протянул ее навстречу варварам.

— Можете взглянуть, и мы уходим, как договорились.

Все трое сделали несколько шагов к двери. На расстоянии вытянутой руки рыцари ордена остановились, и гавелин, стоявший рядом с вождем, потянулся к шкатулке.

Дотронуться до нее он не успел. Оружие появилось в руках монахов со скоростью, никак не вяжущейся с их внешностью. Почти мгновенно два варвара упали на пол, захлебываясь кровью, но Волчья шкура как будто ждал чего-то подобного и увернулся от разящего удара Дагора. Трое оставшихся, сомкнув щиты, закрыли собой дверь, тогда как их предводитель, выскользнув во двор, гортанными воплями созывал подмогу.

Гавелины, привыкшие больше крошить убегающего врага или осыпать стрелами стоящего в пятидесяти шагах противника, не выстояли против орденских рубак и минуты. Монахи, казалось, даже не замедлили шаг. Они атаковали стремительно и всегда оказывались вдвоем против одного. Варвар закрывался щитом от удара слева, и тут же получал смертельный удар с другой стороны. Три рыцаря-монаха, действовавшие как шестирукая машина, смяли заслон в один миг, но к сожалению, в дверь эта машина целиком не проходила.

Дабор шагнул первым, и тут же в кольчугу ударило копье, еще два он отбил мечом, четвертое распороло кожу на ноге. Больше он ждать не стал и рванул обратно. В захлопнувшуюся за ним дверь застучали удары копий и вонзившихся стрел.

— Кажись, конец нам, ребята, не выйдем! Их там не меньше сотни.

По крыше затопали шаги и застучали удары.

— Крышу разбирают, хотят нас сверху стрелами забросать!

Дабор лихорадочно заводил глазами в поисках выхода и вдруг остановился на том месте, где только что лежал Илларион.

— А где парнишка?

Аполинар ткнул пальцем в приставленную лестницу:

— Видать, утек через крышу, когда мы в дверь ломились. — Сплюнув себе под ноги, он процедил обреченно и зло: — Даже серебро успел прихватить, гаденыш! Зря ты не дал мне его добить.

Дабор только махнул рукой:

— Не время болтать! Хватай столешницу и в угол. Накроемся ею — сейчас стрелы посыпятся.

Три воина-монаха сидели спиной к очагу, а в столешницу время от времени ударяли стрелы. Били прицельно с крыши, выцеливая любую случайно открывшуюся часть тела. Рядом лежал труп Тироса и его мешок с пресловутой шкатулкой.

Аполинар перехватил столешницу поудобнее.

— Вот скажи мне, Дабор, ты в такие мгновение не начинаешь сомневаться в боге? Возьмем, к примеру нас. Мы всю свою жизнь ему посвятили, а скоро сдохнем здесь ни за грош. Или вон лежит легенда целого поколения, а умер, как собака, без покаяния. Я к тому, что не понимаю, почему нас, своих верных слуг, он бросил, а мозгляку и предателю позволил уйти?

Дабор лишь скептически хмыкнул:

— Незачем тебе понимать божий замысел. Держи лучше столешницу выше, а то в башке тебе сейчас лишнюю дырку сделают.

Помолчав, он через мгновение вдруг продолжил голосом, исполненным глубокой веры:

— Мы должны были сегодня погибнуть в честном бою с Тиросом Иберийским, но решили схитрить, пойти по кривой дорожке, душу испоганить, а Он не позволил! Он нам милость свою выказал — позволил умереть честно, как положено рыцарям Огнерожденного, и предстать перед ним в раю с чистой душой, а не жить, мучаясь подлостью и радуя демонов Ариана. А что касается парня, то у него душа уже черная, в грязи и крови. Нет и не будет для него спасения на небе, а вот грязное дело на земле еще, видать, есть.

Прервав разговор, с крыши на землю упал факел, следом еще несколько. От двери и стен потянуло дымом. Варвары, потеряв терпение и отчаявшись достать своих врагов, решили сжечь все дотла, наплевав на добычу.

Глава 10

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию .

Сардийская равнина


Пять груженых верблюдов, покачивая мохнатыми горбами, неспешно двигались по тракту от границы восточной Фесалии вглубь бескрайней сардийской равнины. Неторопливые гиганты пустыни, изредка поднимая головы, грозно фыркали, недовольные близким соседством боевых жеребцов и сверкающих на солнце шлемов гвардейцев царя Хозроя.

Два десятка всадников из отряда «бессмертных» трусили спереди и сзади маленького каравана, изнывая от скуки и невыносимой жары. Неторопливый верблюжий шаг выводил из себя привыкших к стремительной скачке наездников. Две недели пути по пустыне, где ветер больше поднимал в воздух пыль, чем приносит прохладу, достали элиту сардийской армии до печенок. Они прошли от Сардогада к границе Фесалии, встретили караван и теперь возвращались обратно. Впереди оставалось еще больше половины пути, а унылый верблюжий шаг вместе с песчаными вихрями все чаще и чаще навевал им старую тоскливую песню: «Вы никогда, никогда не вернетесь домой…»

Та, из-за которой они совершили этот бросок, сидела на одном из верблюдов, закутанная с ног до головы в черный бурнус. Платок такого же цвета скрывал ее голову и лицо, оставляя слепящим лучам солнца только глаза, прикрытые длинными густыми ресницами. Кто она такая, воины не знали, и зачем везут ее в столицу — тоже. Единственная причина, по которой они терпели все эти лишения — личный приказ царя беречь ее как зеницу ока.

Зара, покачиваясь в такт верблюжьим шагам, привычно следила за горизонтом, одновременно отмечая унылые лица сардийцев, их мятые, засаленные шаровары и покрытые многодневной пылью сапоги. Поводов для беспокойства вроде не было, армия империи стягивалась к Уру где-то далеко на севере, но червячок тревоги все равно ворочался в душе, не давая покоя. Интуиция подсказывала, что эта унылая безмятежность может взорваться бедой в любой момент, а чутье на опасность у девушки было, как у матерой волчицы — недаром Великий магистр называл ее своей лучшей ученицей.

Утоптанный караванами тракт, изгибаясь, катился между пологими холмами, иногда взбираясь на вершину и пропадая в ложбинах. Зара уже не раз пыталась втолковать командиру отряда Дари Ас Мелику, что было бы правильней посылать вперед разведчиков, прежде чем спускаться в низину.

— Мы должны знать, что творится за ближайшими холмами, — горячилась она.

Но Ас Мелик лишь скалил белоснежные зубы:

— Зачем? Я тебе и так скажу, женщина. Ничего там нет, ничего! Хочешь посмотреть, что за холмами, так оглянись вокруг — там все то же самое, и так до самого Сардогада.

Он хохотал! Хохотали его бойцы!

— Не бойся, женщина! Ты под охраной лучших воинов Сардии!

В тот момент, когда в жарком мареве прокаленной равнины показались всадники, Зара сразу поняла: вот оно, началось!

Приподнявшись, она закричала в голос:

— Разворачиваемся обратно, уходим!

Ас Мелик пустил коня в голову колоны и, проезжая мимо, выразительно посоветовал ей не вмешиваться в дела мужчин и сидеть тихо.

С десяток неизвестных всадников в меховой оборванной одежде, завидев караван, растеряно остановились. Расстояние все уменьшалось, и уже можно было разглядеть исхудавших лошадей, самодельные пики и сбрую.

— Разбойники!

Мелик переглянулся с ближайшими друзьями:

— Великие боги посылают нам развлечение во славу свою!

Глаза сардов полыхнули радостью. Десять вооруженных чем попало бедолаг на еле стоящих клячах — это поистине развлечение для таких воинов, как они.

Командир отряда, затянув ремень шлема, кивнул одному из своих:

— Твоя пятерка останется с верблюдами.

Получив в ответ почтительный наклон головы, он вытащил саблю и гаркнул, пришпоривая скакуна:

— Остальные за мной!

Пятнадцать отборных рубак Сардии понеслись на испуганно разворачивающих коней разбойников. Пустыня вздрогнула от грохота копыт.

— Халла-а-а! — разнесся боевой клич сардов. Нахлестывая коней, разбойники поспешно уходили за холм, но сарды, как распрямившаяся пружина, настигали их. Лучшие степные жеребцы, зло всхрапывая, неслись, разнося по степи дробный стук копыт. Засверкали на солнце вылетевшие из ножен клинки, напряглись лица воинов в предчувствии сшибки.

Прикрывшись ладонью от солнца, Зара смотрела на вершину холма, ни на миг не сомневаясь — это засада. Какие разбойники? На них же одежда из меха! Откуда здесь, в пустыне, возьмутся волчьи шапки?! Идиоты!

Она бы давно уже гнала своего верблюда в обратном направлении, но оставшиеся сарды, словно ожидая от нее чего-то подобного, держали его за повод. Ничего другого не оставалось, кроме как надеяться на лучшее, но когда на вершине вытянулась длинная цепь чужих всадников, рассчитывать на благополучный исход уже не приходилось.

— У-у-у-у!

В воздухе завис клич, до жути похожий на настоящий волчий вой. Вытягиваясь полумесяцем, чужаки помчались вниз, беря сардов в кольцо.

Зара рванула повод у застывшего в оцепенении воина и, скинув бурнус, влепила верблюду хлыстом.

— Пошел, пошел!

Животное недовольно захрапело, но подчинилось и, набирая ход, побежало в противоположную от схватки сторону.

«Сейчас все равно куда, лишь бы подальше», — мелькнуло в голове, и с этой мыслью Зара обернулась. Там уже все было решено! Чужаки с волчьими хвостами на шлемах летели на сардов, как лавина, и это были вовсе не оборвыши на клячах. Блестели добротные кольчуги, и в каждом движении несущейся лавы чувствовалась поразительная слаженность!

«У них единственный шанс, — подумала она о своих бывших защитниках, — бросить караван и уповать на прославленную резвость своих коней».

Но сарды своим шансом не воспользовались, а наоборот, притормозив от растерянности, сбились в кучу, а это означало конец. Растянутая линия нападавших мгновенно сомкнулась, как пасть огромной стальной змеи, глотающей кролика. Замелькали клинки, и сардийские воины начали падать один за другим, получая удары со всех сторон и не имея возможности полноценно ответить.

Зара отвернулась — смотреть уже было не на что. Теперь только вперед! Подхлестнув верблюда, она подняла взгляд и непроизвольно скривилась. Противник словно читал все ходы наперед! Бежать было некуда! Сверху, наперерез ей выкатывался еще десяток чужаков.

— Да что это за демоны такие! — в сердцах выругалась девушка, видя, как всадники разделились, и основная часть полетела навстречу ее последним охранникам, а двое нацелились именно на нее.

Теперь не уйти! Осознание этого резануло по сердцу тоской и безнадегой, к тому же уставший верблюд взбрыкнул и вообще перешел на шаг, отказываясь подчиняться. Остановившись, Зара решила: бежать уже нет смысла, надо ждать и искать свой шанс!

Всадники приближались, и, присматриваясь, она пыталась понять, что это за люди. Ее тренированный взгляд отщелкивал странности, как камни четок. Кованый имперский шлем никак не вязался с простой кольчужной рубахой без воротника и капюшона, а кто мог прицепить к шлему волчий хвост, она даже представит не могла. «Кто-то из северных варваров, — пронеслась первая мысль вместе с сомнением: — Но каким ветром их сюда занесло?»

Невысокий крепыш резко осадив коня, схватил верблюда под уздцы и радостно загукал на непонятном языке. Зара, вновь закутавшись в свой черный балахон, всем своим видом изображала испуг и беспомощность. Это сработало. Крепыш беспечно повернулся ко второму, настоящему гиганту с неприкрытой рыжей шевелюрой, и они, о чем-то громко переговариваясь и смеясь, начали тыкать пальцами в верблюда.

«Как дети, право» — хмыкнула про себя девушка, предчувствуя свой шанс.

Верблюду, который за все годы своей трудовой жизни привык видеть от людей только уважение и уход, такое поведение чужаков крайне не понравилось. Терпел он недолго и, смачно плюнув в лицо крепыша, злобно накинулся на ни в чем не повинную лошадь. Разгневанный человеческий рев перемешался с испуганным конским ржаньем. Вздыбились копыта, неловко взмахнул руками всадник, пытаясь удержаться в седле

«Пора!» — беззвучно крикнула себе Зара и как кошка прыгнула на спину чужака. Блеснуло лезвие целясь в бок под кольчугу. Крепыш, вскрикнув, начал сползать на землю.

Столкнув не желающее падать тело, Зара вцепилась в поводья. Пятки ударили в бока, лошадь рванулась вперед, а девушка, к своему ужасу, почувствовала, что седло выскальзывает из-под нее. Чья-то рука вцепилась в капюшон бурнуса, как медвежья лапа в добычу. Зара слетела с лошади и, уже падая, рубанула не глядя по держащей ее руке. Гневный вскрик боли за спиной, и девушка, почувствовав свободу, прокатилась по земле и вскочила на ноги.

Бежать нет смысла! Пригнувшись и выставив перед собой нож, Зара сделала шаг назад. Сдаваться живой она не собиралась. Весь мир сузился в яростном прицеле ее глаз, отслеживающем каждое движение врага.

Зло захрапел осаженный жеребец, и рыжий гигант, извергая поток ругательств, спрыгнул с седла. На правой руке глубокий порез, и рукав выбившейся рубахи красный от крови, но меч по-прежнему в ножнах. В глазах бесовские искры, и губы явственно шепчут: «Что ж, давай поиграем!»

Демонстративно слизнув кровь с ладони, здоровяк осклабился во всю ширину своего скуластого лица и двинулся вперед. Тело девушки сжалось, готовое к броску, а вокруг уже затоптались лошадиные копыта. Ее взгляд затравленно взлетел вверх. Повсюду скалящиеся довольные рожи, все ржут и что-то орут рыжему на своем диком языке, и вдруг во всем этом бедламе — голос на туринском, словно специально для нее. Зара дернула головой и встретила насмешливый взгляд голубых глаз.

— Эй, Ранди, что за нечестная игра!

Рыжий остановился и возмущенно поднял голову.

— Ты о чем, Лава? Дикий Кот всегда играет честно!

Незнакомец перевел взгляд с рыжего на девушку:

— Ты в броне, а она нет! У тебя меч на поясе, а у нее только нож!

Прибывающая толпа всадников довольно загомонила в предчувствии развлечения, а гигант расплылся в улыбке, тыча в товарища пальцем:

— Я понял, я понял тебя, Лава!

Он резко отстегнул пояс, и тяжелые ножны с мечом упали на землю. Кольчуга, подхваченная крепкими пальцами, поползла вверх по телу и тяжелым кулем полетела туда же.

— Так сойдет?

— Сойдет!

Голубоглазый ответил вновь на туринском, а рыжий, почесав оголившийся под задранной рубахой живот, протянул вперед открытые ладони, показывая, что они пусты.

— А у нее нож, Лава.

Тот, кого назвали Лавой, едва заметно усмехнулся:

— Дикий Кот испугался девчонки с ножом?

Рыжий бешено сверкнул глазами и грохнул себя кулаком в грудь:

— Ранди Дикий Кот никого не боится!

Зара, не понимая, переводила взгляд с одного на другого. Что происходит? Похоже, эти дикари развлекаются, и этому громиле предлагают взять ее голыми руками.

Ранди хрустнул шеей, повернув ее сначала в одну сторону, потом в другую, присогнул колени и, выставив руки, шагнул вперед.

— Ну что, красавица, давай потанцуем!

Зара пошла по кругу, обходя гиганта, ее глаза сузились в щелки, а взгляд замер на лице противника. Губы зло зашептали:

— Думаете, забаву себе нашли? Я посмотрю на ваши рожи, когда из этого дурака кишки повалятся!

Круги сужались и сужались, противники напряженно выжидали момент. Нож ударил резко и неожиданно, целя вниз живота, но рыжий был начеку и отскочил под одобрительный гогот своих товарищей. Скуластое лицо расплылось в довольной усмешке:

— Зубастая!

Зара никак не отреагировала, но для себя вынуждена была признать: скорость реакции этого гиганта совершенно не соответствовала его кажущейся медлительности.

Ложный замах — и режущий удар в грудь. Она была уверена, что достанет. Но нет! Девушка скривилась от досады.

Еще удар! Еще! Короткий, злой, без замаха, но этот медведь словно ждал, и его левая рука железной хваткой вцепилась ей в запястье. Зара безрезультатно дернулась, понимая, как просчиталась — ко всему прочему здоровяк был еще и обоеруким! Но и рыжий обрадовался рано — пять остро отточенных ногтей полоснули его по лицу в тот самый миг, когда он уже хотел прокричать: «Попалась!» Он инстинктивно зажмурил глаза — и пропустил второй удар когтистой лапы. Следы на порванной рубахе окрасились кровью, а девчонка, вырвавшись, отскочила назад.

Под дружный хохот товарищей Ранди ощупал расцарапанное лицо, потом посмотрел на кровавые полосы на груди и зло процедил:

— Ведьма!

Из круга гогочущих всадников послышались обидные выкрики:

— Что, Кот, с бабой справиться не можешь?

Вот теперь Ранди разозлился по-настоящему. Из глаз пропала смешинка, а губы сжались в тонкую линию.

— Сама напросилась!

Он пошел в атаку, как буйвол, решив, что хватит играться — пора заканчивать. Расставив ноги, девушка ждала летящую на нее тушу. Мгновения капали в ее голове: раз, два, три! Пора! Клинок рванулся навстречу огромному телу, но оно вдруг исчезло, и нож провалился в пустоту. Ранди увернулся в последний момент с совершенно потрясающей быстротой: его тело, не снижая скорости, просто нырнуло в песок и, скользя по инерции, буквально снесло хрупкую девушку. Выбитый из рук нож полетел в сторону. Варвар попытался придавить девчонку к земле, но ему это не удалось. Грохнувшись затылком, она не затихла, а, извернувшись, как змея, выскользнула из-под его тела. Вытянувшись в струну и скребя ногтями по песку, рука Зары тянулась к заветной рукояти, когда в голове у нее потемнело и все тело налилось парализующей тяжестью. Глаза закатились, на губах выступила пена, а в сознании зазвучал голос учителя:

— Не сопротивляйся! Пусть они захватят тебя! Предоставь все судьбе, она приведет тебя к новой цели. Его имя Иоанн Страви. Ты должна стать для него всем! Его глазами, ушами, его душой! Не расставайся с ним ни днем, ни ночью, я хочу знать о нем все! О чем он думает, мечтает, чего боится! Найди и защити его, он должен остаться в живых любой ценой!

Глава 11

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию .

Долина Ур Нис


Тяжелая, богато отделанная повозка в окружении вооруженных всадников с огромным трудом ползла по дороге к перевалу. Пешие слуги, упершись босыми пятками в каменистую землю, изо всех сил помогали четверке лошадей втащить колымагу наверх. Последние шаги давались особенно нелегко, люди и животные выжимали из себя остатки сил. Но вот наконец повозка выкатилась на плато, и лошади, невзирая на щелканье кнута, упрямо остановились, а люди в изнеможении попадали прямо у колес.

Иоанн открыл отделанную позолоченной резьбой дверцу кареты и спрыгнул на дорогу. Длинные, давно не мытые волосы черными паклями висели вдоль его худого лица. Дорогая одежда, так заботливо отобранная матерью, теперь выглядела грязной и засаленной. Несколько неуверенных шагов — размять затекшие ноги, — и он решительно зашагал к краю дороги. Там, за густыми деревьями, чувствовалась еще не видимая бездна ущелья.

Вслед ему из темного нутра кареты раздалось кряхтение и голос Прокопия:

— Подождите, цезарь. Я, пожалуй, тоже пройдусь.

Патрикий буквально вывалился наружу и, промокая платком вспотевшую, лысину поплелся следом.

Взгляды всадников охраны вопросительно застыли на своем командире, и Лу́ка Велий, подумав, махнул рукой: привал. Перекинув ногу через седло, он соскользнул на землю и бросил поводья подбежавшему слуге. Его взгляд неотрывно следил за долговязой фигурой, взбирающейся на край обрыва. Покачав головой и вздохнув: «Вот же неймется ему!» — комит двинулся вслед за своим подопечным. Он быстро догнал пыхтящего сановника и помог тому взобраться на каменную гряду из крупных, обточенных ветром валунов. Иоанн уже стоял там, потрясенный величественностью открывшегося вида.

Перед ними стелилась широкая долина с голубой извилистой лентой реки. Зажатая с обеих сторон мрачными скалистыми горами, она, как райский уголок, радовала глаз зеленью садов и желтыми квадратами полей. Картина была бы идеальной, если бы не реалии войны, брошенные на холст жирными черными мазками. Сожженные деревни на склонах долины уже догорели и темнели пятнами уродливых пепелищ, а единственная дорога, бегущая вдоль реки, была забита войсками и обозами. Этот человеческий поток, петляя, упирался в огромный военный лагерь — многотысячный бурлящий людской муравейник, окружающий стены древнего города. Отсюда, с заоблачной высоты, стан осаждающей армии выглядел гигантским, бесформенным грязным пятном, растекшимся вокруг городского рва. В этом царстве хаоса тысяч шатров и бесчисленных повозок ровным белым прямоугольником выделялись лишь стройные ряды палаток имперской пехоты, окруженные смотровыми вышками и частоколом.

Иоанн хорошо знал историю этого города, выдержавшего за свою долгую жизнь немало нашествий и осад. Мало кому удавалось прорвать оборону его стен, которые, как и тысячу лет назад, так и сегодня уверенно смотрели бойницами своих башен на очередную орду завоевателей. Там, за стенами, городские кварталы, как пчелиные соты, лепились и ползли по склону горы замыкаясь в грозную цитадель царского дворца. Город, словно могучий страж, закрывал собой восточный выход, запирая императорскую армию в долине.

Шумно дыша, тучный патрикий подергал носом, принюхиваясь к тянувшимся в небо черным полосам дыма.

— Армия потрудилась на славу — гарью воняет даже здесь!

Лу́ка Велий незаметно поморщился: как и всякого военного, его несколько раздражала лицемерная щепетильность сановника.

Иоанн же, не обращая внимания на слова логофета, обернулся к комиту:

— Почему эти люди сопротивляются? Ведь сардийская армия разбита. Царь Хозрой с жалкими остатками бежит на восток. Помощи ждать неоткуда. Надежды нет. Что это — глупость или героизм отчаяния?

Лу́ка пожал плечами.

— Горцы, мой цезарь! Когда-то они с такой же тупой одержимостью сопротивлялись сардам, а теперь, приняв их, остаются верны им до конца. Они как дети — либо враги, либо друзья. Середины для них не существует.

Иоанн скривился:

— Значит, город ждет штурм, грабеж и резня.

В разговор вмешался Прокопий:

— Грабеж и резня ждали бы город в любом случае. После тяжелой битвы армии нужна заслуженная награда, и горожане это отлично понимают.

В ответ Велий только иронично усмехнулся:

— Боюсь, эту награду получить, будет ой как нелегко. Я прослужил здесь, на границе, много лет и знаю этих гребаных горцев. Все жители, включая женщин и детей, будут биться до последнего.

Патрикий поежился от пронизывающего ветра.

— Думаю, император не станет рисковать армией, посылая ее на штурм. Город возьмут в осаду, а голод и жажда сделают остальное.

Вопросительно-встревоженный взгляд Иоанна обратился к комиту.

— И сколько же тогда мы здесь проторчим? Неделю, месяц?..

Лу́ка прищурившись, посмотрел на город:

— Я думаю, намного больше. Горожане наверняка подготовились, а вот подготовилась ли армия? Удача — дама капризная, а время — верный союзник и надежда осажденных. Посмотрите на долину. Она как каменный мешок: стоит лишь кому-нибудь занять этот перевал, и все мгновенно поменяется — императорская армия сама окажется в западне.

Прокопий, оглянувшись по сторонам, резко прервал комита:

— Велий, если ты хочешь, чтобы твоя мать вновь увидела своего сына живым, то тебе надо поменьше болтать. Хочу напомнить: ставить под сомнение правильность решения базилевса есть государственная измена.

На лице логофета по-прежнему висела ироничная улыбка, но маленькие глазки отдавали таким беспощадным холодом, что комит тут же заткнулся и отступил на шаг назад. После они постояли еще немного, но разговора уже не получалось, и Иоанн, развернувшись, попытался сгладить неловкость:

— Что же, не будем терять время. — приобняв своих спутников, он подтолкнул их обратно к карете. — Поедемте, господа, не стоит заставлять ждать моего багрянородного дядюшку.

Грохоча сплошными деревянными колесами, карета аккуратно спускалась в долину. Безжалостная тряска с упорством садиста продолжила выбивать жизнь из тела Прокопия. Страдая, он обложился горой подушек, подсунув их куда только можно, но ничего не помогало. Охая и проклиная весь мир на каждой ухабе, патрикий с завистью поглядывал на своего воспитанника. Иоанн сидел на голой доске сидения так, будто это было кресло в его гостиной.

— Господи! Ваше Высочество, как вам это удается? Неужели вы действительно не мучаетесь? Мне ужасно стыдно, но я не в состоянии больше выносить дорогу! Поклянитесь всеми святыми больше никогда не брать меня в путешествие — может, хоть это придаст мне силы.

Иоанн поднял на логофета тяжелый взгляд. В этот момент он думал совсем о другом, и его тревожные мысли были заняты приближающейся встречей с человеком, которого он ненавидел и боялся. Неконтролируемый страх исказил его породистое лицо:

— Зачем он вызвал меня?

— Кто?

Прокопий попытался сделать вид, что не понимает, но в голосе цезаря явственно зазвенели панические нотки:

— Зачем император вызывает меня?! — Он вновь заговорил, не дав Прокопию ответить: — Я был еще совсем ребенком, когда видел своего отца последний раз — он собирался на большую императорскую охоту. Отец уехал, а через пару дней курьер канцелярии известил мою мать, что ее муж трагически погиб. Похороны были скромными и быстрыми, меня даже не пустили к гробу проститься. Сегодня я уже не ребенок, и знаю — он погиб не случайно. Тот год, говорят, вообще был несчастливым для родственников Константина — многие умерли от болезни или погибли на охоте. Случайности, в которые никто не верит. Все знают: Константин завистлив и подозрителен до паранойи, ему всюду мерещатся заговоры и мятежи. Весь двор, вся столица не сомневались — моего отца убили по приказу базилевса, он был слишком популярен в народе. Может, и меня…

Прокопий страстно перебил цезаря:

— Вот именно — популярен! В том и была его — я имею в виду вашего отца — ошибка. Цена за популярность бывает очень высока! — Патрикий мягко, по-отечески взглянул на цезаря: — Мы с вашей матерью постарались этой ошибки избежать. Вы столько лет, Ваше высочество, провели в тени библиотек, вдали от армии и народа, что о вашем существовании знает лишь несколько человек из царской канцелярии. Ваш дядя уж точно про вас не помнит — у него сейчас и без вас забот хватает. Я уже говорил, и повторю еще раз! Скорее всего, наше приглашение — лишь издержки дворцового этикета. Ближайшие родственники обязаны присутствовать при триумфе императора, вот Варсаний и позаботился заблаговременно. Цезарь, вы же знаете, я самый осторожный человек на свете, и сейчас я не чувствую опасности. Вы можете не волноваться.

Иоанн выдохнул. Уверенность советника его немного успокоила.

— Спасибо, Прокопий! Извини! Иногда на меня накатывает, но сейчас уже лучше. — Он вдруг улыбнулся: — И знаешь, ты прав. Незачем мучиться и трястись на этих ужасных ухабах. Остановимся на ночлег прямо здесь — куда нам торопиться? Завтра с утра тронемся и к вечеру доберемся до лагеря.

Логофет расцвел и прямо растекся от облегчения:

— Ну слава богу! Я уже и не надеялся услышать эти слова. Думал, вы до ночи будете мучить старика.

И тут же не по-стариковски бодро извернулся и высунулся в окно:

— Эй, Лу́ка! Ищите место для стоянки. Будем ночевать здесь.

Глава 12

Передовой десяток уже втянулся в небольшую, вытянутую долину и остановился в ожидании приказа. Плоская, как блюдце, равнина, покрытая ковром высокой травой, упиралась в стену противоположного, заросшего сосновым лесом склона.

Услышав радостный вопль Прокопия, Лу́ка натянул поводья и прищурился, осматривая долину. «Что ж, — сказал он самому себе, — место не плохое», — и уже поднял было руку, чтобы скомандовать остановку, как вдруг его взгляд приковало какое-то движение у самой кромки леса. Через секунду он уже различил выезжающих в долину всадников.

Велий знаком подозвал своего ординарца:

— Метнись-ка поближе, сынок! Посмотри, кто такие, но не приближайся — как сможешь различить, так сразу назад.

Всадник с места пустил свою лошадь в галоп и понесся навстречу чужакам. Пройдя примерно половину пути, разведчик вдруг резко развернулся и помчался обратно. Холодная волна дурного предчувствия сдавила сердце. Лу́ка уже и сам мог различить остроконечные шлемы и яркие плащи сардов. Щуря один глаз, он считал чужаков, а из леса выкатывались все новые и новые.

— Почти сотня!

Лу́ка лихорадочно соображал, что делать, но пока в голову лезли только бессмысленные вопросы. Откуда здесь сардийцы? Да еще целая сотня! Господи, а у меня всего лишь два десятка совсем зеленых юнцов! Я их и брал-то скорее для острастки, чем для реального дела!

Лу́ка Велий был командиром от бога, он мог думать о чем угодно, а его рот уже выплевывал отрывистые команды:

— Конвой, ко мне! В одну шеренгу! Копья к бою!

— Сарды! Сарды! — донесся наконец голос несущегося обратно ординарца.

Велий резко крутанул жеребца. Сейчас его больше всего беспокоил вопрос, что делать с цезарем? Пройдясь перед строем, он остановился у единственного ветерана в отряде.

— Сервил, возьмешь этого крикуна, — он кивнул на подлетающего всадника, — и перекрывай дорогу! Разворачивай повозки в баррикаду и организуй всех, кого можешь, для обороны.

— Все сделаю, командир!

Старый боец спешился, и ординарец тут же последовал его примеру. Лу́ка подхватив поводья их лошадей и понесся к возвышающейся горбом карете, на ходу обкладывая застывших слуг и обозников:

— Чего встали! Телеги в баррикаду и вооружайтесь! Бежать даже не думайте! Пешим от кавалерии не уйти!

Народ тут же засуетился и, бросившись к возам, начал поворачивать их поперек дороги, попутно вытаскивая припасенные на всякий случай тесаки и топоры.

Иоанн уже стоял возле кареты, а из распахнутой двери высовывалась голова патрикия.

— Что? Что случилось? Какие сарды? Откуда?

Вопросы сыпались из Прокопия, как из рога изобилия, но комит, проигнорировав их все, бросил поводья цезарю:

— Уходите верхом! Немедленно! Обратно к перевалу. Мы задержим их, сколько сможем!

Не дожидаясь ответа, он рванул обратно к своим всадникам. Одного взгляда на неровную, ходящую ходуном шеренгу было достаточно, чтобы понять: его бравое воинство в любой момент может броситься в разные стороны! Молодежь трясло так, что поджилки дрожали даже у топтавшихся под ними лошадей.

Со звериным ревом и бешено вращая глазами, Лу́ка прогнал коня перед строем.

— Каждого, кто двинется без команды, сам зарублю на месте! Копья вниз! Наконечники на уровне глаз! Выровнять строй!

Заняв свое место на правом фланге и видя, как выравнивается и успокаивается шеренга, он уже спокойно добавил!

— Не бои́сь, братцы! Помереть не страшно — опозориться страшнее!

А про себя с холодной рассудительностью обреченного прошептал: «Ничего, вот сейчас сарды притормозят на подъеме, тут-то мы и вдарим! Может быть, в последний раз».

Сардийцы уже развернулись лавой и стремительно приближались с совершенно жутким, почти настоящим волчьим воем. Лу́ку вдруг как ударило — этот вой он уже когда-то слышал! Сердце бешено колотилось, мешая сосредоточиться, но в голове уже всплывало.

Его первый год в Северии. Набег варваров. Венды переправились через Великую реку, минуя кордоны. Вырвались на простор и принялись за грабеж беззащитной провинции. Он встретил их в долине Невер. Три тысячи озлобленного ополчения в центре, слева когорта тяжелой пехоты из резерва цезаря, справа за холмом — его сотня панцирной кавалерии. И вот тогда с точно таким же волчьим воем из леса выкатывались венды. Жуткий, нечеловеческий рев бесчисленной орды разрывал уши. Да, тогда бойня была что надо! Теперь-то уж варвары никогда не забудут, что такое фланговый удар бронированных катафрактов!

Мысли, как удары колокола, забились в голове комита. Венды! Ведь мы же теперь союзники. Что делают здесь имперские наемники, разодетые под сардов. Почему они нас атакуют?

Еще один быстрый взгляд на свою шеренгу, и он почти выругался в голос. Ни одного флага! Ни над обозом, ни над его бойцами. Где значок цезаря, где флаг императора?

Звериный рык вырвался из луженой солдатской глотки:

— Знамя! Ариан вас забери, где, мать вашу, имперское знамя? Сюда, ко мне! Быстрее!

Вот уже древко с белым полотнищем и черным императорским орлом на нем взметнулось в руках кого-то на баррикаде. От страха и в суете про него совсем забыли, и оно лежало на дне телеги, а мальчишка-знаменосец стоял в общем строю с бледным, как мел, лицом. Он сразу вспомнил, как флаг мешал ему отстегнуть копье, и как он положил его на телегу, и как, забыв про него, помчался на крик командира.

Зыркнув бешеным взглядом на знаменосца, Лу́ка выхватил знамя из рук подбежавшего ординарца и пустил лошадь галопом, чтобы ветер развернул и наполнил имперский стяг.

Разглядев цвета флага, идущая на них конная лава сбросила ход и постепенно остановилась. От варваров отделились два всадника и поскакали навстречу.

Они стояли в двух шагах и мерили друг друга взглядами: с одной стороны — два варвара, с другой — комит империи. Наконец венд, что постарше, со странной косичкой за правым ухом, представился:

— Командир вспомогательной кавалерийской сотни первого императорского легиона Лава Быстрый.

Лу́ка привычно отчеканил в ответ:

— Комит охраны цезаря Северии.

Лава перевел оценивающий взгляд с комита на всадников за его спиной и дальше — на забаррикадировавшийся обоз.

— Что-то далеко забрался твой цезарь от своей провинции.

— Не я спрашиваю у цезаря — цезарь приказывает мне! — Велий спокойно встретил пронизывающий взгляд варвара. — Другое дело — почему венды вырядились, как сардийцы? Вот этот вопрос поинтересней будет.

Не дав ничего сказать старшему, вдруг яростно взвился второй венд:

— А ведь я тебя знаю! — Огромный рыжий детина неприятно ощерился. — Помнишь, Лава, я тебе рассказывал про Невер… — Его злые глаза вновь уперлись в комита. — Много, ох много вендской крови на тебе, туринец!

Велий тоже вспомнил громилу. Тот день, кажется, навсегда засел в памяти. Его катафракты врезались в левый фланг варваров, как сверкающий стальной нож в горбушку черняги. Огромные, в белых войлочных попонах лошади, сверкающие, закованные в броню всадники! Варвары не выстояли и минуты. Этот рыжий — один из немногих, кто отступал лицом к противнику. Размахивая гигантской секирой, он отбивался от десятка ополченцев. Те, правду сказать, особо на рожон не лезли, а больше старались достать варвара длинными копьями, но тот отражал все удары, вращая своей секирой, как ветряная мельница крыльями. Лу́ка тогда бросил коня в эту свалку, и пехота охотно расступилась. Варвар, несмотря на габариты, ловко ушел от столкновения и, нырнув под левую, безоружную руку всадника, нанес удар. Комит ждал этого и принял стальное лезвие на щит. Удар был очень силен, даже несмотря на то, что били снизу вверх, и наездник похуже наверняка не удержался бы в седле. Велий удержался, а секира, вонзившись в кромку щита, застряла в ней. Оставалось лишь рубануть по рыжим космам, и все, но жеребец, вдруг захрапев, заупрямился, непослушно рванулся влево и, сбивая варвара с ног, понесся галопом вслед убегающим дикарям.

«Пехота добьет», — подумал тогда Лу́ка и, пожалев рот своего скакуна, не стал рвать поводья.

Прогоняя воспоминания, комит мотнул головой и улыбнулся, словно удивляясь:

— Выжил-таки, везунчик! — И тут же брови его нахмурились, а во взгляде блеснул металл. — Крови на мне много разной, не только вендов. Я служу императору, его враги — мои враги, его друзья — мои друзья! Я так понимаю, сегодня мы на одной стороне.

Старший из варваров поднял руку, останавливая попытавшегося было продолжить разборки рыжего:

— Ты прав, имперец, сегодня, мы все на службе у базилевса. Что было, то было, и быльем поросло! — Он с усмешкой покосился на своего спутника. — Сейчас не время и не место выяснять, чья правда правдивей. Так ведь, Кот? Ты меня услышал?

Командир варваров вновь посмотрел на верзилу, и было в его взгляде нечто такое, что огромный мужик только что рвущийся в драку, сразу как-то сник испокойно, хоть и немного раздраженно, пробурчал:

— Да понял я, понял. Чего уж тут непонятного…

Лава вновь, уже с интересом, посмотрел на комита.

— И чтобы у наших друзей не оставалось вопросов, скажу. Идем мы издалека, из тех мест, где такая одежда вызывает меньше вопросов. — Легким касанием колен варвар развернул своего коня. — На выходе из долины есть родник. Мы остановимся там на ночевку. Если захотите — присоединяйтесь.

Не дожидаясь ответа, он ткнул пятками в лоснящиеся лошадиные бока.

Лу́ка, проводив взглядом варваров, отметил, как слаженно сотня, повинуясь лишь взмаху руки, перестроилась и уже неторопливо тронулась к выходу из долины.

Чудовищное напряжение потихонечку отпускало.

— Ну, и слава богу, что не сегодня. Поживем еще! — прошептал он, повернулся и с грустной улыбкой взглянул на своих бойцов.

Те, счастливые от столь неожиданного и спасительного завершения, уже весело ржали над знаменосцем отпуская на его счет нелестные шуточки. Весь обоз тоже ожил и засуетился. Возчики начали растаскивать баррикаду, слуги забегали, собирая и складывая разбросанное добро, а дальше и чуть выше Лу́ка увидел двух всадников — Иоанна и патрикия.

— Не уехали значит, остались со всеми. Достойно, но неразумно! — хмыкнул про себя комит, пуская жеребца шагом навстречу выстраивающемуся каравану.


Глава 13

Когда караван цезаря добрался до выхода из долины, лагерь варваров уже жил полной жизнью. Горело несколько костров и тянуло приятным запахом жареного мяса. Стреноженные лошади, потряхивая гривами, щипали траву на пологом склоне, а их хозяева толпились вокруг костров, ожидая, когда же наконец можно будет приступить к еде. Ни шатров, ни палаток видно не было — венды всегда ночевали под открытым небом, предпочитая мобильность комфорту.

Лу́ка распорядился разбить лагерь напротив вендов, на другом берегу ручья. Услышав долгожданный приказ, все обрадованно засуетились: распрягали лошадей, привычно споро расставляли шатры и палатки.

Почувствовав себя лишним во всей этой деловой беготне, Иоанн решил спустились к ручью и умыться. Увидев фигуру юношу, направляющуюся в сторону варваров, Прокопий, недовольно ворча, последовал за ним.

Присев у самого берега, Иоанн зачерпнул воды и вылил себе на голову. Его мокрое улыбающееся лицо повернулось к советнику:

— Подумать только, Прокопий, мы могли бы умереть в такой прекрасный день. Ей богу, только после таких потрясений понимаешь, какое это счастье — просто жить! Вот так люди строят планы, чего-то боятся, стараются не рисковать, а погибают из-за нелепой случайности, которую даже представить себе не могли.

Нервный озноб все еще не отпустил Прокопия, и он был раздражителен и ворчлив.

— Если от глупой случайности зависит твоя жизнь, то это уже не случайность, а воля всевышних богов. Кстати, мальчишку этого, знаменосца, надо бы выпороть примерно, чтобы другим урок был.

Иоанн блаженно прищурился на заходящее солнце:

— Да, надо бы, но не будем! Сегодня хороший день — пусть все будут счастливы!

В лагере варваров поднялся какой-то шум, и цезарь повернул голову. На другом берегу ручья рыжий верзила тащил связанную пленницу, а остальные варвары сотрясались от хохота всякий раз, как кто-то из них отпускал в его сторону смачную шутку.

Не отрывая взгляда, цезарь следил, как варвар, привязав женщину к дереву, поднялся, посмотрел на нее, а затем вернулся и с явным удовольствием связал ей еще и ноги.

Иоанн перешагнул ручей и, подойдя, с интересом уставился на пленницу.

— Кто эта женщина?

Рыжий лишь недовольно буркнул:

— А кто спрашивает?

Вперед тут же вылетел насупившийся Прокопий:

— Аккуратнее, варвар! Ты разговариваешь с Иоанном, цезарем Северии.

— Во как! — искренне изумился верзила, не обращая никакого внимания на маленького патрикия и впиваясь в Иоанна восторженным взглядом: — Цезарь! Я говорю с самим цезарем, и где — аж за тыщу верст от Северии! Скажи кому — не поверят. Я ведь сам из Северии…

Иоанн попытался вернуть его к теме.

— Так кто эта женщина?

— Я, Ранди, цезарь! Ранди Дикий Кот. А это! — Он ткнул пальцем в пленницу. — Это не женщина, тут вы сильно заблуждаетесь. Это тварь, зверюга. Вы только взгляните на ее когти!

Ранди задрал свою рубаху.

— Во!

Все уставились на шрам, тянущийся через весь живот, набухший, с толстой коркой запекшейся крови.

— Ее работа! Вот вы скажите, человек такое может?

В разговор влез патрикий:

— Где же вы ее поймали?

Ранди наконец-то удостоил коротышку взглядом и, сделав внушительную паузу, принялся повторять явно уже неоднократно рассказанную историю:

— Мы отбили ее у сардов. Два десятка конвоя, но Лава… — Он довольно покачал головой. — Ох, он и хитрющий! Мы их так зажали… Они бились, как звери, до последнего. Представляете, сардийцы, а все полегли — никто деру не дал, даже не попытались. Все полегли, а у нас ни одного погибшего. Один раненый, да и то его эта тварь ножом пырнула.

Устав разбирать жуткий варварский акцент, Иоанн перебил венда:

— А что она сама-то говорит?

— Да ничего! Сама она ни слова не произнесла. Вот уже неделю как молчит, но двое пленных, пока еще живы были, называли ее ведьмой и кляли по-всякому, а еще слушок был, будто везли ее к самому Хозрою, царю Сардии. По доброй ли воле или нет — не успели ничего сказать, сильно изранены были, померли. Так вот, пока мы эту ведьму вязали, она успела одного нашего ножом пырнуть, а мне вот брюхо расцарапать. Тварь! Я ее за это слегка тюкнул башкой о камень, и с тех пор она в отключке, а надо мной вся сотня потешается. Так что вы близко-то не подходите — мало ли чего, вдруг очухается!

Ранди замолчал, посматривая на слушателей. Не найдя достойного, как ему показалась, внимания к своему рассказу, он развернулся и пошел к кострам, откуда доносились возбужденные голоса варваров.

Иоанн внимательно присмотрелся к связанной женщине.

— Ведьма! И не скажешь — не старая совсем, даже миловидная. Если подлечить и помыть, может, даже….

Не договорив, цезарь отскочил, как ужаленный. Ведьма внезапно подняла голову и вперилась в него желтыми глазами с кошачьими зрачками:

— Иоанн! Сын Димитрия Корвина. Потомок Корвина Жестокого, первого царя Туры.

Она говорила медленно, словно повторяла за кем-то малоразборчивый текст, но цезарю было не до этого — он был ошарашен. Потомок царя Корвина — да он сам о себе такого не знает!

— Откуда ты знаешь? Кто ты такая?

Он почти кричал ей в лицо, но ведьма не отвечала, и глаза ее вновь закрылись.

— Вы видели? Слышали?! — Иоанн судорожно схватил Прокопия за рукав, и тот успокаивающе сжал его руку.

— Не забивайте себе голову, мой господин. Подслушала наш разговор, сложила одно к другому и ловит вас на крючок. Она же ведьма, не забывайте.

Иоанн все же засомневался:

— А Корвин? Мы про Корвина не говорили, да и про отца тоже.

— Цезарь, не будьте ребенком. Посмотрите, она явно не простолюдинка, ее руки еще совсем недавно знали такой уход, — Прокопий с тоской посмотрел на свои ладони, — какого у меня давно уже не было. — Спохватившись, он тут же добавил: — Значит, образованная, знает историю Туры. Вот и ответ.

— Пожалуй, может быть… — Логические построения всегда успокаивали Иоанна, тем более ведьма вновь перестала подавать признаки жизни.

— Пойдемте отсюда, мой господин, вы слишком устали. На сегодня впечатлений уже достаточно.

Патрикий приобнял своего подопечного за плечи, разворачивая и направляя в сторону лагеря. Они успели сделать несколько шагов, когда их догнали слова ведьмы:

— Тебя ждет беда, Иоанн! Смертельная опасность!

Цезарь вздрогнул и застыл, на него опять накатил парализующий страх, а Прокопий аж зло сплюнул с досады:

— Вот ведь сука! Ну неймется же тебе!

Иоанн медленно повернулся на голос:

— Кто ты такая?

На него смотрели уже человеческие — с небольшими зеленными вкраплениями, но вполне человеческие — карие глаза.

— Я та, кто может тебя спасти!

Понимая, что эта женщина играет на его страхах, Иоанн все равно ничего не мог поделать с собой. Его голос дрогнул:

— Спасти от чего?

Глаза ведьмы контролировали каждое движение цезаря. Она подняла голову, отбросив назад колтун из спутанных волос и запекшейся крови.

— Сейчас не знаю, но узнаю, если буду рядом. Ты должен забрать меня!

— Теперь то вы поняли, мой господин, она манипулирует вами! — Прокопий всячески пытался привести в чувство своего воспитанника. — Хочет вырваться, вот и наводит морок! Увидела вас и поняла — вот он шанс. Но мы не так просты, тебе не удастся нас одурачить! — Погрозив ведьме, патрикий вновь повернулся к Иоанну: — Давайте, мой цезарь, вернемся в лагерь, и весь морок как рукой снимет.

Голос ведьмы вдруг взвился пророчеством:

— Бойся не крови своей, бойся глаз и ушей своих, Иоанн!

Прокопий громко затараторил прямо цезарю в ухо, стараясь заглушить гнетущий голос:

— Идемте, идемте! Надо только отойти от нее подальше, и все будет хорошо!

Вид Иоанна его тревожил и не напрасно: тот вдруг выпрямился, расправил плечи, словно скинул невидимый груз.

— О, нет! Только не это! — обессилено прошептал Прокопий. Он знал своего воспитанника: такой вид означал только одно — цезарь принял решение. Обычно мягкий и прислушивающийся к чужому мнению, в этом случае он становился упрямее любого осла. Тут могла помочь лишь его мать — только ей удавалось сломить это непробиваемое упрямство, но, к сожалению, ее тут не было.

Иоанн насупился, как капризный ребенок, приготовившийся отклонить любые, даже самые разумные доводы:

— Мы должны забрать эту женщину с собой.

Патрикий взвыл от отчаяния:

— Как? Как мы можем это сделать? Силой? Выкрасть? Да варвары порубят нас на гуляш, не успеем мы и начать!

Зато к цезарю вернулось его обычное хладнокровие и разумность:

— Купите ее!

Патрикий успел уже устыдиться своей эмоциональности.

— Купить? Это, наверное, возможно! — И тут же добавил с виноватым видом: — Простите меня, мой господин, я был недопустимо несдержан!

— Я прощаю вас, Прокопий Авл, за несдержанность, — тон Иоанна остался подчеркнуто сухим и официальным, — а теперь пойдемте и выкупим ее.

Патрикий схватился за сердце. Он был уже на грани нервного срыва.

— Сейчас я рискую разгневать вас еще больше, но ради вашей матери я обязан спросить. Что, скажите мне ради всех святых, мы будем с ней делать? Трибунал заберет ее, как только узнает, а он непременно узнает! Здесь полторы сотни свидетелей, и, может быть, уже сейчас кто-нибудь из них строчит донос. Нас затаскают по допросам, если не хуже.

— Патрикий Прокопий Авл, соберитесь, и давайте решать проблемы по мере их поступления. — Такой официальностью Иоанн пытался вернуть своего прежнего, деятельного и предприимчивого, наставника. — Сначала купим, а потом уж будем решать, как спрятать.

Махнув рукой, Прокопий окончательно сдался:

— Хорошо, хорошо! Раз уж вы решили влезть в это дерьмо, то я с вами, но ваша мать никогда мне этого не простит!

— Пойдемте, патрикий. Я уверен, мы все делаем правильно.

Уже на ходу, цезарь обернулся к советнику:

— И оставьте, пожалуйста, в покое мою мать!

Глава 14

У костра сидели десятка два варваров и с ними, что очень удивило Иоанна, Лу́ка Велий. Чаша с вином ходила по кругу, все о чем-то оживлено беседовали и весело смеялись.

Иоанн склонился к уху патрикия:

— Что он здесь делает?

— Варвары позвали его выпить поминальную чашу за погибших в долине Невер. Я посоветовал ему пойти, дабы не накалять обстановку, — так же шепотом ответил Прокопий и добавил: — Думаю, шептаться нам незачем: у этих дикарей звериное чутье, они давно уже нас заметили, только вида не подают. Вон сотник, видите, немного правее костра. Пойдемте поговорим. Он нас пошлет подальше, и вы успокоитесь.

Лава занимался своим клинком, не обращая никого внимания на взрывы хохота и веселую попойку в двух шагах от него.

Подойдя, Прокопий начал издалека:

— Хорошее оружие.

— Да! — Лава прошелся взглядом по начищенному лезвию от гарды до сверкающего кончика. — Согласен.

Патрикий интуитивно решил придерживаться уже выбранной тактики.

— Хорошее оружие стоит дорого, а боги не всегда бывают добры и приносят богатую добычу.

— Да уж, в щедрости я бы их не заподозрил. — Сотника разбирало любопытство, но спрашивать первым было дурным тоном, и он, оставив точило, добавил: — Хотя, если до сих пор живой, то и жаловаться грех.

Прокопий был слишком издерган за сегодня и просто физически не способен на длинные, как того требовали варварские приличия, переговоры.

— Я к тому, — продолжил он осторожно, — что всегда надо иметь запас, так сказать, финансовый резерв на всякий случай. Вот возьмем, к примеру, ведьму. Для вас это же обуза: корми ее, пои, а привезете в лагерь — ее тут же заберет Трибунал и ничего не заплатит.

Лава поднял заинтересованный взгляд:

— А вы, стало быть, хотите купить ее?

— Есть такая мысль.

Патрикий решил сильно не напирать, но Сотник вдруг перевел стрелки:

— Так вам не ко мне. Ведьма — это приз Кота. — Он, неожиданно громко заорал через всю поляну. — Эй, Ранди, не хочешь продать свою пленницу? Имперцы дают хорошую цену!

Отметив, как на последних словах болезненно скривилось лицо советника цезаря, варвар с хитроватым прищуром посмотрел на туринцев:

— Ведь даете?

Прокопий не успел ничего ответить, как заорал Ранди — он был уже крепко навеселе и пьяно куражился:

— Не-а! Потащу в лагерь, там за нее больше дадут. Такая баба много кому нужна. Ну, там яду наварить или лекарства какого. Ведьмы, они это могут!

Прокопий переводил нервный взгляд с Лавы на рыжего и обратно. Ситуация ему все больше и больше не нравилась. Вместо кулуарных переговоров теперь, пожалуй, даже белки в лесу сплетничают о покупке ведьмы. Но дальновидность варвара он оценил.

Не прост этот сотник! Ох, не прост!

Авл Страви, сам далеко не мальчик в политике, восхитился простотой и эффективностью маневра. Теперь что бы ни случилось в дальнейшем, никто не сможет обвинить ни самого Лаву, ни его сотню в соучастии.

Патрикий, поглядывая на варваров, лихорадочно обдумывал ситуацию. Продолжать сейчас, после прямого отказа — значит, задирать цену, и без того обозначенную, как «хорошая». Это неприемлемо, но и времени для маневра нет совершенно. Дикари делают вид, что предложение их совершенно не интересует. Лава вон опять точит свою железяку, а Кот этот — ну до чего ж страшен, глаза пучит и что-то орет Велию.

Ранди вскочил, тыча пальцем в сардийскую саблю Лу́ки:

— Да что это за оружие! Игрушка для парадных шаркунов. Или погодите, я понял — это зубочистка для обожравшихся на пиру!

Он заржал, брызгая слюной, и развел руками, призывая всех присоединиться к веселью.

— Вот это — оружие!

Мгновенно вытащив свой длинный кавалерийский меч, Ранди крутанул его в руке. Вокруг рыжего мигом образовалось пустое пространство. Зная бешеный нрав Кота, недаром зовущегося Диким, никто не захотел быть рядом, когда у него в руках обнаженный клинок.

Ранди еще раз крутанул своего любимца, и меч угрожающе засвистел в воздухе.

— Вот оружие для настоящих мужчин, а не для закованных в броню баб!

Это был открытый вызов, а по отточенным движениям было видно, что Дикий Кот больше прикидывается, чем действительно пьян.

— Твоя зубочистка не выдержит и одного удара!

Лу́ка напрягся. Вот же злопамятный гаденыш! Ведь не хотел же идти, знал, чем все закончится, а все Прокопий со своими политесами!

Ругаясь про себя, но не переставая улыбаться, комит поднялся на ноги. Каждый нерв его тела контролировал свистящий перед носом клинок.

— Одного удара, говоришь, не выдержит? Что же, давай проверим. На заклад!

Вокруг раздался одобрительный гул. Все были настроены миролюбиво, и никому не хотелось сегодня крови.

Ранди опустил меч.

— Заклад? Что ж, честный спор воину не поруха. Говори!

Велий сделав небольшую паузу, посмотрел на Иоанна, а затем начал говорить, обращаясь только к варвару.

— Я встану в круг. У тебя будет один удар. Я не смогу ни уклониться, ни отойти за черту — только принять твой удар на свою, как ты говоришь, зубочистку. Если сабля не выдержит и сломается — мне конец, ты выиграл. Это моя ставка! — Тут он многозначительно ухмыльнулся: — Ну а ты поставишь свою пленницу.

Кот взвился мгновенно:

— Ах вы хитрожопые туринцы! Не мытьем, так катаньем хотите! На ведьму мою нацелились? Шиш вам!

Неожиданно подал голос Лава:

— Ты никак сомневаешься в себе, Ранди?

Рыжий от удивления даже опустил меч:

— Кто? Я?

Правда, удивление его длилось недолго и до него постепенно дошел смысл. В раскосых глазах вспыхнул злой азартный огонь.

— Ладно, имперец, давай. Твоя жизнь против ведьмы!

Лу́ка походил, разминая ноги, и наконец выбрал позицию. Вокруг него тут же начертили круг. Линия проходила так близко к его сапогам, что заступить можно было, чуть шаркнув ногой. Лава уже был рядом, безапелляционно взяв на себя роль арбитра.

— С места не сходить! Туринец, за линию не заступать! Кот, у тебя только один удар!

Оба согласно кивнули головами. Они стояли друг напротив друга, внешне ничем не выдавая чудовищного напряжения. Ранди хищно щерился, выписывая кончиком меча замысловатые фигуры.

— Что, имперец, жалеешь уже, что связался?

Меч венда стремительно взлетел слева, но, не атакуя пошел вниз на еще одну восьмерку.

Лу́ка стоял неподвижно, в его правой, опущенной вниз, руке застыла обнаженная сабля, глаза впились в лицо варвара. Еще один замах — и снова ложный. Варвар веселился, нагнетая напряжение. На целую голову выше, с играющим в руке мечом рыжий гигант выглядел куда внушительнее соперника. Неудивительно, что большинство вендов ставили на своего соплеменника, и только Лава, присмотревшись, поставил серебряный динар на туринца. Азарта тут же прибавилось. Наконец, когда зрители уже начали терять терпение, Кот решился. Стальной клинок обрушился справа, сверху вниз, как неудержимая сверкающая лавина. Казалось, остановить ее невозможно. Сабля комита рванулась снизу, и ударила лезвие несущегося меча, слева направо, чуть-чуть меняя направление удара. Клинки встретились — всесокрушающая сила с безукоризненным расчетом. Острие меча, выбив сноп искр, столкнулось с основанием сабли, и клинок венда пронесся так близко от правого плеча Лу́ки, что он почувствовал его холод сквозь кожаный рукав куртки.

Сказать, что Дикий Кот был обескуражен, значит не сказать ничего. Он был потрясен, раздавлен и все это абсолютно ясно читалось на его лице. Он все еще не мог поверить, а туринец, словно издеваясь, вытянул руку с саблей, демонстрируя безупречный клинок и призывая его сделать тоже, самое. Все еще пребывая в ступоре, Ранди поднял меч. Вокруг уже толпились зрители, с любопытством рассматривая клинки. На варварском мече в месте удара зияла значительная щербина. Венды по очереди, словно не веря глазам, водили пальцем по идеальному лезвию сабли и выбоине на острие меча. Прицокивая, они качали головами и громко переговаривались.

— Меч из Руголанда!

— Работа хорошая.

— У Кота меч отличный, но эта-то игрушка ты погляди как сверкает, и ведь ни царапины!

Лу́ка любовно протер лезвие сабли и вложил ее в ножны, отвечая на пораженные взгляды:

— Халидадская сталь. В этом мире еще не сделано оружие лучше!

К Дикому Коту вдруг вернулся дар речи и его обычная детская непосредственность:

— Обманул-таки, туринец! Повезло тебе, ой повезло! Вина я, видать, перебрал. Может, еще разок попробуем?

Варвары вокруг заржали, а комит похлопал венда по плечу:

— Как-нибудь в другой раз! — И, решив подсластить пилюлю, добавил: — А что повезло, так не без этого. Уж больно ты, бугай, силен!

Толпа вокруг довольно зарокотала:

— Да, Котяра здоров!

— Помнишь, как он на спор груженую телегу в гору толкал?

Коллективные воспоминания прервал незаметно подошедший Лава.

— Может, и мне покажешь свою халидадскую красавицу?

Лу́ка вновь вытащил саблю, ловко перекинул ее на указательный палец, демонстрируя идеальный баланс, и протянул Лаве. Сотник осмотрел клинок, чуть дольше задержавшись на гравировке.

— Великолепное оружие, и вижу, тебе не из лавки оружейника досталось.

— Думаешь, не по карману простому комиту?

Лава кивнул в сторону выгравированной на сардийском надписи:

— Думаю, «прощальный поцелуй» — перебор даже для туринца.

Оба воина понимающе улыбнулись, и сотник хлопнул рыжего великана по плечу:

— Ну что, Ранди, придется тебе отдать ведьму имперцам!

Дикий Кот хмыкнул, видимо, вспомнив все связанные с ней злоключения.

— Да пусть забирают! Не очень-то она мне была и нужна. Одни неприятности из-за этой стервы. Пусть теперь они мучаются!

Глава 15

Несмотря на глубокую ночь, в шатре цезаря горел свет. В масляном светильнике плавал язычок желтого пламени, испуская тонкую струйку черного дыма. Света хватало лишь на центр большой палатки, где на полу сидела связанная женщина. Иоанн, стоя в тени, внимательно рассматривал пленницу, а та уже окончательно пришла в себя и выглядела совершенно обычно, ничем не напоминая недавнюю безумную прорицательницу. Комит расположился за спиной цезаря, закрывая своей массивной фигурой выход, а патрикий, единственный кто не стоял на месте, нервно мерил шагами сардийский ковер, изредка бросая ненавидящий взгляд на связанную ведьму.

Первым заговорил Иоанн:

— Не хочешь рассказать нам, кто ты такая? Откуда? Можешь начать с того, как тебя зовут?

Пленница повернула голову на голос цезаря и наконец произнесла:

— Меня зовут Зара.

Прокопий тут же встрял и надавил на замолчавшую женщину:

— Ну, продолжай! Что тебе нужно от нас, ведьма?

— Я не ведьма! Я дочь Нуклеоса Парастидиса, купца из Саргосы, что в восточной Фесалии. Когда напали варвары, я отбивалась, как могла, а после того как я порезала одного из них, он заорал: «Ведьма!» С тех пор они все считают меня порождением Ариана, а я совершенно обычная девушка, никогда ни одной ведьмы в глаза не видела и…

— Стоп, стоп, стоп! — не удержавшись, патрикий оборвал ее на полуслове. У него возникло ощущение, что скользкая рыба пытается вывернуться из рук. — Обычная девушка, значит? А откуда у обычной девушки такой солидный сардийский эскорт?

— Я не знаю! Мы были на нашей загородной вилле, когда напали сарды. Они убили всех, забрали только меня и еще двух молодых девушек. Отец был в городе по делам, поэтому он выжил, я надеюсь. Вы можете проверить. Я говорю правду. Цезарь, молю вас помогите мне!

Молодая женщина говорила с неподдельной искренностью и горечью. Ее глаза наполнились слезами, и она вытерла их связанными руками, размазывая по лицу засохшую грязь.

Мужчины были в замешательстве, ситуация менялась на глазах. Они ждали чего угодно — ярости, проклятий, но только не мольбы о помощи. Иоанн наконец прервал молчание:

— Мне кажется, она говорит искренне. А что ты скажешь, Лу́ка?

— Может да, а может, и нет — проверить-то мы не сумеем.

— Подождите, подождите! — вмешался не поверивший ни единому слову Прокопий. — Если мне не изменяет память, еще недавно она пела совсем по-другому. — Он нагнулся к пленнице: — О какой опасности ты вещала? О чем ты говорила? Ты понимаешь, что играешь с огнем?! Если ты соврала цезарю, то мы сдадим тебя Трибуналу, а у них очень эффективные методы. Они быстро разберутся, кто ты такая на самом деле!

Женщина почти закричала в ответ:

— Мне было страшно! Сначала сарды, затем варвары. Меня били, насиловали! Я была в ужасе! Как я могла еще привлечь ваше внимание? Да, вы были правы — я увидела в вас последнюю надежду вырваться от дикарей!

Криво усмехнувшись, патрикий уставился ей прямо в лицо:

— Почему варвары считают тебя ведьмой? Что ты сделала? Отвечай!

Слезы ручьем покатились по ее лицу.

— Я не знаю! Я просто отбивалась, как могла.

Иоанну все это не нравилось, к тому же он очень устал и ему хотелось поскорее все закончить. В его голосе послышалось раздражение:

— Хватит Прокопий, ты совсем ее запугал!

Лу́ка, до этого молча наблюдавший за всем происходящим, вдруг сделал шаг вперед.

— Вы позволите, цезарь?

Он подошел к пленнице и поднял на ноги. Внимательно осмотрев висящую балахоном грязную рубаху, Велий обошел «ведьму» сзади и внезапно. одним рывком сорвал с нее одежду. Женщина мгновенно прижала руки, закрывая грудь. Теперь, когда она стояла перед ними практически голой, было отлично видно, что это совсем юная девушка.

Иоанн недовольно поморщился:

— Лу́ка, что ты делаешь! Мы же не варвары!

Патрикий тоже вяло возмутился:

— Действительно, комит, что это вы! — Его глазки с интересом рассматривали обнаженное тело. — Хотели показать нам ее фигуру? Согласен, хороша, но мы же не продавать ее собрались.

Велий вместо ответа повернул пленницу к ним спиной.

— Неожиданно! — Патрикий подошел вплотную, рассматривая татуировку на левой лопатке. — Ну и какую сказку ты теперь нам расскажешь?

На плече была выколота змея, душащая льва. Три кольца сжимали тело зверя, а голова рептилии с открытой пастью готовилась к атаке. Вся татуировка замыкалась кругом, начинающимся из хвоста льва.

Иоанн уже понял — поспать сегодня не удастся.

— Что это?

Прокопий с торжеством в голосе обернулся к нему.

— Если я не ошибаюсь, перед нами адепт братства Астарты третьего уровня. Даже не знаю, кто для нас хуже. Пожалуй, я бы предпочел ведьму.

Цезарь сжал ладонью собственный подбородок:

— Это братство объявлено вне закона императором и патриархом…

Патрикий не преминул дополнить:

— Абсолютно верно! Поэтому с каждым мгновением мы все стремительнее скатываемся в пропасть государственной измены.

Когда надо, цезарь мог быть очень осторожным и предусмотрительным. Его взгляд нашел комита.

— Лу́ка, выйди проверь, нет ли кого снаружи. Охрану отпусти спать.

Затем Иоанн вновь повернулся к пленнице:

— Я хочу знать, зачем весь этот цирк? Куда ты ехала? Что ты хотела от меня — действительно лишь вырваться из плена? Учти, мне надоело твое вранье!

Прокопий протер вспотевшую лысину:

— Мой цезарь, она ничего не расскажет. Адепты братства молчат даже в подвалах Трибунала. Надо доставить ее в лагерь и сдать императорской страже — пусть они сами разбираются.

Девушка выпрямилась и, опустив руки, перестала закрывать свои маленькие груди.

— Вы правы, патрикий, мы не разговорчивы, но сейчас особый случай. У меня есть полномочия ответить на все ваши вопросы.

Прокопий не на шутку взволновался:

— Не надо, цезарь, это ловушка! С первым же ее словом мы становимся соучастниками в глазах Трибунала.

Цезарь виновато посмотрел на своего наставника:

— Теперь уже поздно останавливаться. Пусть говорит.

Он дал знак пленнице продолжать.

— Я была послана высшим советом братства к Хозрою.

Опять вмешался патрикий:

— С какой целью?

— Указать ему путь к спасению и убедить принять его. Это все, что я могу вам рассказать о своей миссии.

Ироничная улыбка тронула губы Иоанна:

— Ваш вариант спасения должен был сильно не понравиться царю Сардии, раз его надо было убеждать!

Девушка не приняла иронии:

— Скажем так, он не однозначен. На границе меня встретили два десятка из личной гвардии царя, они знали, кто я такая, и должны были доставить меня любой ценой. Дальше вам известно. Конвой перехватили венды. Но все это теперь не главное!

— Что же главное? — Цезарь нетерпеливо зашагал взад-вперед. — Как все это связано с опасностью для меня?

Зара взглянула прямо в глаза Иоанну:

— Столкнувшись с варварами, я не рассчитывала на помощь. Братству сейчас не до мелочей, идет борьба за выживание. Сражаясь до последнего, я не собиралась сдаваться живой, зная, что меня ждут пытки и костер, но в последний момент получила новое задание — спасти вас, цезарь!

— Как ты получила приказ? Когда? — Голос патрикия источал недоверие.

— Во время схватки с той рыжей гориллой, у которой вы меня выкупили.

Прокопий преисполнился сарказмом:

— Великий магистр явился тебе в образе птицы или, может быть, муравья?

Пленница тяжело вздохнула, демонстрируя неуместность таких высказываний:

— Да, глава верховного совета братства Эрторий Данациус был далеко, но это не помешало ему отдать приказ. Так же, как и там, у ручья, расстояние не помешало ему разговаривать с вами. Я была лишь средством передачи. — Зара повернулась к патрикию: — Вы-то уж наверняка слышали о возможностях магистра седьмого уровня?

— Что это за братство такое? — Иоанн вопросительно взглянул на советника. — Ты что-то знаешь?

Некоторое время Прокопий не мог выбрать, с чего начать, но все же решился:

— Мой цезарь, помните, вы изучали философию школы Высшего разума?

— Конечно помню. Школа философии из Саргосы. — Иоанн недоуменно пожал плечами. — Но ведь это труды древности. Какое это имеет отношение…

Советник непозволительно прервал своего высокородного воспитанника:

— Да, школа существовала с древнейших времен. В те времена еще не создали империю, Тура была всего-лишь безвестной маленькой деревушкой, а вот вольные города Фесалии уже тогда были богаты и знамениты. Множество храмов и школ прославились в те времена, но самой известной была школа Высшего разума из Саргосы. Дети аристократии фесалийских полисов мечтали там учиться, и даже восточные монархи частенько пристраивали туда своих отпрысков. Там преподавали не только философию и риторику — были и естественные науки. Но самым популярным был курс управления человеком и государством.

Цезарь все еще был недоволен бестактностью Прокопия и не преминул это показать:

— Насколько я знаю историю, наука никому впрок не пошла.

Патрикий с наслаждением парировал укол своего воспитанника:

— Если бы правители всегда следовали тому, чему их учили, мы бы сейчас спали, а не ввязывались в сомнительную историю.

Иоанн примиряюще улыбнулся:

— Вы правы, учитель, признаю. Прошу вас, продолжайте.

— Во времена империи слава школы немного угасла на западе, но восток по-прежнему оставался ее верным поклонником. После того, как ваш прапрадед Константин Великий Корвин, а с ним и вся империя, принял веру в Огнерожденного Митру, церковь тут же принялась за чистку мозгов подданных. В первую очередь пострадали храмы старых богов и школы. Начались погромы и пожары, фанатики жгли на площадях древние манускрипты. Одни школы были разграблены, другие закрылись сами, но школа из Саргосы не только выстояла, но вместе с ней и вся восточная Фесалия оставалась верна старым богам. Для новорожденной церкви это было неприемлемо, и она готовилась добить непокорных, как вдруг, не оставив прямых наследников мужского пола, умер Константин Великий. На престол вступил его родной племянник Иоанн. Страшный удар для новой веры, ведь Иоанн не только не принял веру в Огнерожденного Митру, но и являлся выпускником школы Высшего разума. Казалось, история повернулась вспять, но любимец армии Иоанн остро нуждался в деньгах, поэтому начал войну с Сардией, которая, как водится, из быстрой и удачной постепенно превратилась в тяжелую и затяжную. Через полгода под стенами одного из сардийских городов Иоанн умер от лихорадки. Борьба за власть в империи разгорелась с новой силой. С одной стороны — Михаил, родной сын Иоанна, за которым стояли старые храмы и школа Высшего разума, с другой — внук Константина по женской линии Василий. Сын дочери Константина Великого и патрикия Юлиана Страви не имел никаких прав на престол, но церковь это совершенно не волновало. Патриарх и вся мощь церкви Огнерожденного Митры встали на сторону Василия и прокляли Михаила как исчадие Ариана. Разгорелась гражданская война. Три года войны, как вы знаете, закончились битвой у деревушки Зарконь, где Михаил погиб, а его армия была разбита. После победы запылала восточная Фесалия как главный оплот неверных. Церковь для искоренения всякой ереси создала священный Трибунал и его боевой кулак — орден Огнерожденного Митры. Школа Высшего разума была объявлена вне закона и полностью разгромлена.

Глава 16

Сложив руки на груди Иоанн скептически хмыкнул:

— Спасибо за лекцию, но пока я ничего нового не услышал. Расскажите мне о братстве.

Тяжело вздохнув, патрикий нехотя продолжил:

— Несмотря на все усилия церкви, верхушку школы захватить не удалось. Школа реорганизовалась в братство Астарты, по имени древней богини возрождения, и ушла в глубокое подполье. — Прокопий посмотрел на Зару: — Ведь так?

— Да, почти все верно. Для логофета провинциального двора вы хорошо ориентируетесь в политике и истории.

Девушка замолчала, ожидая вопросов, и Иоанн, подойдя вплотную, уперся в нее взглядом.

— Хорошо! Пусть все так, но какой интерес для этого братства представляю я? И зачем вы разыгрывали перед нами комедию, почему не сказали все сразу?

То, что она вдруг оказалась абсолютно голой между двумя мужчинами, Зару нисколько не смутило.

— Давайте по порядку, Ваше Высочество. Первое, как я уже сказала, рассказ уважаемого патрикия не совсем полон. Не знаю, сознательно или нет, но логофет упустил тот факт, что у Иоанна I было два сына. Старший, Михаил, погиб в бою, а вот младший, Феодор, в войне не участвовал — он прилежный сын церкви, отрекся от брата и почти всю жизнь провел в монастыре. Я говорю «почти», потому что до того, как он заперся в монастыре, у него родился сын. Ваш будущий отец, цезарь!

Девушка повернула голову и демонстративно оглянулась назад, на комита. Иоанн, осознав наконец, как двусмысленно они втроем выглядят со стороны, засмущался и резко отошел назад.

— Я правнук про́клятого императора! Вы знали об этом, Прокопий? — Цезарь был ошарашен новостью. — Но почему тогда я Страви?

В этот момент не было на свете человека, которого бы логофет Северии ненавидел больше, чем стоящую напротив него женщину. Вскрывалось то, что они с матерью Иоанна прятали от него столько лет.

— Да, мой цезарь, это правда. Феодора женили на сестре Юлиана Стефании Страви, а после быстро сплавили в монастырь, где он прожил недолго, так что ваш отец по праву носил фамилию правящего дома. Это было своего рода признанием лояльности и гарантией неприкосновенности. Как мы знаем, ему это не помогло. Некоторые знания опасны уже сами по себе. — Патрикий справился с гневом и старался говорить мягко и убедительно: — У нас с вашей матерью была и остается только одна цель — сохранить вашу жизнь. Стоило вам хоть раз, даже самому себе, сказать: «Я Корвин», и вас было бы уже не спасти!

В ответ на открытую неприязнь Прокопия девушка лишь многозначительно улыбнулась:

— Вот видите, патрикий, цели братства полностью совпадают с вашими. Мы вам совсем не враги. — Сказав, она поежилась и обняла себя за плечи. — Могу я что-нибудь надеть, или вы еще не все части моего тела рассмотрели?

— Конечно, конечно! — Иоанн немного смущенно обвел рукой внутренности шатра. — Выбирай, что тебе понравится.

Пока девушка пыталась найти что-нибудь подходящее в походном сундуке цезаря, мужчины, не глядя друг на друга, старались ответить для себя на вопрос, что же делать с ней дальше? Наконец Иоанн, не придя ни к какому решению, вновь обратился к пленнице:

— Ты сказала «во-первых». А что во-вторых? Какими еще сюрпризами ты полна?

Зара все-таки нашла подходящую длинную рубаху из плотного сукна и, надев ее, гордо вскинула голову:

— Во-вторых. Вы спрашивали, зачем я пыталась изобразить купеческую дочку, попавшую в беду? А разве нам всем не было бы сейчас легче, поверь вы мне? Вам не пришлось бы мучительно думать, что делать дальше, а мне, затерявшись среди вашей свиты, было бы легче вас защищать.

Прокопий немного успокоился, но сдаваться не собирался.

— Защищать от чего? О какой опасности идет речь, и почему мы вообще должны тебе верить? За то время, что мы тебя знаем, ты уже дважды солгала нам. Может, и сейчас тоже врешь.

— Потому что у вас нет другого выхода. Цезарь будет убит в ближайшее время.

Зара обвела глазами мужчин, оценивая впечатление, произведенное ее словами.

— Если это неизбежно, какая мне польза от тебя и твоего братства?

Нервозность в голосе Иоанна выдала его попытку скрыть наползающий страх, и Прокопий понял, что нужно срочно вмешиваться, пока цезаря не охватил новый приступ паники.

Он заговорил мягко и успокаивающе:

— Мой господин, не стоит принимать на веру все, что болтает эта ведьма. — И уже зло, развернувшись к пленнице, бросил: — Либо ты прекращаешь трепать языком и рассказываешь нам действительно что-то стоящее: кто, где, когда, — либо тебя ждет Трибунал!

Зара устало развела руками:

— Ваше право. Сейчас я ничем не могу подкрепить свои слова, и ответа на эти вопросы у меня нет. Вы можете просто поверить мне, и тогда цезарь, возможно, останется жив, или сдать меня страже, и тогда…

Иоанн прервал девушку:

— Если ты ничего не знаешь, то в таком случае я не понимаю, какую помощь ты предлагаешь?

— Я всего лишь посредник, помощь предлагает Великий магистр. Он предскажет точный день и место вашей смерти.

— И когда же это случится?

Зара покачала головой:

— Нет, не сейчас! Он сможет точно сказать за день или два до события.

Вот теперь Цезарь раздраженно взорвался:

— Как это знание мне поможет, если смерть уже предопределена?

Пленница по-прежнему осталась невозмутимой:

— Когда школа еще существовала, а Данациус был не Великим магистром братства, а всего лишь ее ректором, он вел курс «Возможности человека влиять на свою судьбу». На своих лекциях он утверждал, что судьба — не одна заранее проложенная дорога, а множество пересекающихся тропинок. Например, в определенном месте в определенное время убивают человека. Значит ли, что именно этот человек должен был там погибнуть? Значит ли, что судьба именно этого человека — быть убитым в это время и в этом месте? «Нет!» — говорил магистр! Судьба — это абстрактное представление и относится, скорее, ко времени и пространству, чем к конкретному человеку. Иначе говоря, в данном месте и в данное время должно произойти убийство — это судьба. А кто будет убит, — возможны варианты, и уже по результатам тропа будущего пойдет в одном из множества направлений, а все дальнейшие события будут развиваться по разным сценариям.

Бледность на лице Иоанна сменилась выражением заинтересованности.

— А если этот человек, узнав об опасности, не придет в то определенное место, и никто не умрет?

— Тогда тропинки судьбы устремятся так, чтобы максимально быстро уничтожить причину дисбаланса. В таком случае у судьбы появится конкретная цель, и гибель этого человека будет уже неизбежна.

Прокопий давно понял, что хочет донести до них Зара, но упирался из вредности:

— Значит, ни имен, ни причин — только место и время?

Девушка вперилась взглядом в патрикия:

— Время и место, в которое мы должны прийти и опередить убийцу. Братство — ваша последняя возможность спасти цезаря. Мы будем точно знать, где и когда, и, возможно, сумеем вычислить кто.

Иоанн нервно хохотнул:

— А если это мой дядя решит избавиться от меня? Мне что, надо убить императора?

Зара не поддалась, оставаясь абсолютно серьезной:

— Давайте не будем смотреть на будущее так мрачно. Шансы есть всегда. Сейчас вам надо определиться, принимаете ли вы помощь братства или нет.

Логофет уже видел, что Иоанн поверил ведьме и отговорить его невозможно. Тогда он решился обсудить условия:

— Хорошо. Если мы согласимся, какова цена? Что Великий магистр попросит взамен?

Зара впервые улыбнулась:

— Магистр рассчитывает на благодарность цезаря в будущем и сейчас никаких условий не выдвигает. Ему достаточно того, что, Иоанн будет жив.

Голос цезаря прозвучал мрачно и торжественно:

— Я согласен! — Его худое вытянутое лицо еще больше осунулось и сейчас больше подходило покойнику, чем живому. — Я понимаю, что, принимая помощь братства Астарты, становлюсь изменником, поэтому пойму вас, друзья мои, если вы захотите уйти. Прокопий и ты, Лу́ка, вы можете покинуть лагерь, пока еще есть возможность. Клянусь не чинить вам никаких препятствий.

В шатре воцарилась мертвая тишина. Иоанн, в отличие от своих советников, знал, почему он согласился. Вот так, в одночасье, поверив на слово совершенно незнакомой женщине. В этот момент перед ним стояло лицо Странника, и он впервые с той ночи осознал, что встреча была не иллюзией, не фантазией одурманенного сознания. Странник, живой труп — все это было в реальности, и он, цезарь Иоанн, заключил соглашение. Он заключил его уже тогда, а вот теперь узнал — с кем. Отдавая себе отчет, что, возможно, совершил самую большую глупость в своей жизни, Иоанн почувствовал в глубине души пугающую пустоту одиночества.

В наступившей гнетущей тишине шаркающие шаги патрикия прозвучали как его извинение за мгновение слабости и сомнения. Прокопий подошел и обнял своего дрожащего от нервного возбуждения воспитанника.

— Я поклялся вашей матери, что привезу вас обратно живым и здоровым. Я с вами, мой господин!

Зара тут же впилась взглядом в комита:

— Ну а вы, Лу́ка? Вы с нами или нет?

Губы Велия растянулись в усмешке:

— Не люблю возвращаться в прошлое. Да и потом, я присягал цезарю Северии, а не императору.

Только услышав эти слова, Иоанн по-настоящему осознал, насколько привык к этому суровому неразговорчивому солдату.

— Я рад, что ты с нами, Лу́ка!

Комит почтительно склонил голову:

— Готов служить вам, мой цезарь.

Решившись и отбросив сомнения, Прокопий уже начал просчитывал все возможные пути выхода из создавшегося положения. В его хитром уме калейдоскопом завертелись возможные варианты, вылившиеся в вопрос:

— Теперь, когда мы все решили с головой окунуться в это дерьмо, возникает вопрос, что делать с ведьмой?

Иоанн непонимающе уставился на стоящего рядом наставника:

— Ты сейчас о чем, Прокопий?

Заходив взад-вперед, логофет заговорил вслух, словно бы рассуждая с самим собой:

— Глупо думать, что Трибунал оставит в покое человека, которого хоть раз назвали ведьмой, а эту женщину считает ведьмой целая сотня вендов и как минимум половина наших людей. Ее нельзя везти в императорский лагерь. Мы не сможем ее защитить. Лучше всего было бы, если бы она умерла, но кем ее заменить?

Взгляд Зары тревожно заметался от патрикия к цезарю:

— Вы что, вновь захотели от меня избавиться? Мы же вроде договорились!

Цезарь сам не совсем понимал, о чем бормочет его учитель. Быстрее всех сориентировался комит:

— Венды говорили, что вчера на спуске с перевала они потеряли одну из пленниц. Молодая девушка не удержалась и упала в ущелье. Это недалеко, и, думаю, ее можно найти. Если выехать сейчас, то я мог бы успеть до рассвета.

— Отлично, а эту надо помыть и постричь покороче. В общем, сделать из нее мальчика. — Прокопий довольно потер руки, упорно не называя Зару по имени. — Груди у нее, как мы видели, совсем девичьи, так что проблем не будет. Свободные сардийские шальвары, и получится мальчишка Зар, которого вы, цезарь, подобрали из жалости на дороге.

Излишняя уверенность патрикия сразу же вызвала возражения Иоанна:

— Подождите, но Зару видели слишком многие, я уже не говорю про вендов. Когда люди увидят труп, то подлог сразу же распознают.

Прокопий остановился:

— Значит, надо сделать так, чтобы опознать ее было невозможно. — Он бросил вопросительный взгляд на комита: — Сумеем?

В ответ на губах Велия появилась многозначительная улыбка:

— Все обгорелые трупы выглядят одинаково.

— Пожар! Превосходная идея, но сомнений, что это именно она, ни у кого быть не должно!

Прокопий и Лу́ка напоминали детей, играющих в заговорщиков.

— Нужна характерная примета, по которой ее опознают.

Комит мгновенно перестал улыбаться:

— Сделаем так. Я вызову конвой, ее закуют в кандалы и отведут в отдельную палатку, по случайности в ту, где хранят сухие дрова и сено для лошадей. Ночью пленница опрокинет на себя масляный светильник, и… Когда все сбегутся, то найдут лишь обгорелый труп ведьмы в кандалах.

Прокопий переглянулся с Иоанном:

— По-моему, лучше придумать мы не сможем. Начинать надо уже сейчас — времени, до рассвета, совсем не много.

Цезарь утвердительно кивнул головой и еще раз внимательно посмотрел на пленницу, словно стараясь запомнить ее в том виде, в котором больше уже не увидит.

Глава 17

Акциния Наксоса вся армия знала под кличкой Акси Добряк, хотя добрым его постеснялась бы назвать и собственная мать. Впрочем, мать свою он никогда не видел, и что она могла бы сказать о своем сыне, ему было совершенно неинтересно. Он не был ни добрым, ни злым, никто бы не смог с уверенностью сказать, что когда-нибудь слышал его громкий смех или видел вспышку его ярости. Он был бесстрастен, абсолютно бесстрастен и рационален. На его малоподвижном лице навсегда застыла маска скрытого раздражения — маска человека, которому осточертел окружающий его мир. Если надо было быть жестким, например, отрезать кому-то ухо, чтобы заставить вернуть долг, его люди отреза́ли. Если калечить не было нужды, то обходились простым мордобоем, но в любом случае перед экзекуцией он, смотря жертве прямо в глаза, монотонно и едва слышно вещал ей о первородности добра и недопустимости зла, тайных происках алчности и стяжательства.

Акси шел впереди своего небольшого каравана: два массивных фургона, с десяток вьючных лошадей, погонщики, слуги и пара верных бойцов — Клешня и Мера. Вокруг догорали остатки деревни, сновали какие-то варвары, растаскивая все, что не разграбили до них. Наксос морщил нос от запаха гари, раздумывая о том, что армия наконец-то остановилась и, судя по высоте стен осажденного города, надолго. Значит, надо подыскивать место для заведения и, желательно что-нибудь понадежнее, поскольку, как подсказывал опыт, полотнище шатра никогда не рассматривалось пьяной солдатней как серьезное препятствие. Вино, шлюхи, гашиш — Акси имел лицензию имперской канцелярии на все виды разрешенных в армии развлечений, и, надо сказать, лицензия эта стоила ему немало. Приходилось платить чиновникам в столице, наместникам в провинции, военным из штаба стратилата, ну и, конечно же, форс-мажор, неизменно сопутствующий его делу.

Они уже выходили из деревни, когда Клешня толкнул Наксоса, указывая на каким-то чудом уцелевшую конюшню. Стены из колотого гранита, пара стрельчатых окон на самом верху и даже почти полностью уцелевшая соломенная крыша. На фоне бушующего огня, черных пожарищ и стелющегося серого дыма этот огромный, не затронутый войной сарай смотрелся, как мираж, наведенный колдовской рукой.

— Надо брать, хозяин. — Простоватый Клешня нетерпеливо теребил пострадавшую от правосудия Царского Города левую руку. Акциний и сам понимал, что этот сарай — настоящий подарок. Лучше и быть не могло, но это-то и останавливало. Акси медлил: не любил он сюрпризы и подарки, справедливо полагая, что за все рано или поздно придется платить. Да и внутренний голос надрывался от крика: «Не ходи! Не ходи! Не ходи!», а своей интуиции он привык доверять как никому, потому-то и был жив до сих пор.

Пауза затягивалась, но все терпеливо ждали в полном молчании, и только лошади, позвякивая сбруей, вытягивали шеи, пытаясь дотянуться до придорожной травы.

— Ладно, берем! — Наксос, обреченно махнув рукой, шагнул вперед.

Весь караван, устав от бесконечных переходов, вздохнул с облегчением и последовал за ним.

Они уже подходили к зданию, когда из-за развалин сгоревшего дома выскочил полуголый варвар с безумно-счастливым выражением на перепачканном сажей лице. В руке он держал пылающий факел, и его желание зашвырнуть его внутрь сарая ни у кого не вызывало сомнений.

Акциний остановил рванувшегося было Клешню:

— Убери нож. Это же гавелины. Тронешь одного — их тут же примчится с полсотни, чтобы выпустить тебе кишки. Да и нам заодно.

Он сделал шаг навстречу пробегающему мимо них дикарю:

— Эй, милейший. Не продашь ли ты мне свой факел?

Акси не знал ни одного языка, кроме общепринятого в империи туринского, но его язык жестов понимали буквально все. Вот и сейчас гавелин остановился, уставившись безумным взглядом на серебряный динар, блеснувший в руке Наксоса.

Потом они еще некоторое время размахивали руками и спорили, говоря при этом каждый на своем языке. Наконец варвар сдался и, сунув факел в руки Акциния, схватил динар. Довольно прицокивая языком, он развернулся и уже неспешно отправился туда, откуда только что прибежал.

— Если подумать, что к этой горящей палке прилагается еще вполне пригодный сарай, то получается не так уж и дорого.

После этой глубокомысленной фразы, которую Акси задумавшись, произнес вслух, весь караван взорвался хохотом. Гоготали погонщики и слуги, ржали, как лошади, Клешня и Мера, шлюхи в фургоне вытирали выступившие от смеха слезы. Смеялись все, кроме, естественно, Акциния — тот продолжал невозмутимо рассматривать свою покупку.

Конюшня и теперь уже к ней прилегающий сгоревший дом потихоньку обживались. Люди занимались привычным делом: разгребали завалы, выносили мусор, чистили и скребли. Нужно было оборудовать питейный зал, комнату для игры в кости и еще много чего, но большинство ходило с Добряком уже не один год и знало свое дело. Сам Акси сидел на походном стуле перед домом и посасывал короткую трубку. Со стороны казалось, что он полностью погружен в раздумья и все происходящие вокруг его мало волнует, но впечатление было обманчивым. Хотя в голове его действительно роилось немало важных мыслей, это не мешало ему замечать любую мелочь, были ли то разборки между девочками, болтовня погонщиков или нерадивость слуг. Ничего не ускользало. Стоило лишь где-то возникнуть неразберихе, как немедленно там появлялся один из стражей Акциния и тумаками или криком восстанавливал порядок.

Вот и сейчас Клешня орал на замешкавшихся погонщиков, а Мера стоял за стулом своего хозяина и что-то нашептывал тому на ухо. Неожиданно привычную суету нарушил грохот лошадиных копыт и бряцание оружия. Наксос напрягся. Он предпочитал работать с простыми легионерами или варварами, а тут, судя по тому, как дрожала земля, явно шел отряд тяжелой кавалерии. «Либо высокое начальство пожаловало, либо вельможные детки из катафрактов», — подумал Акси. И тем, и другим он был совершенно не рад.

Через мгновение из-за поворота в деревню ворвалась кавалькада всадников. Подняв столб пыли, они осадили коней на площади перед конюшней. Из пыльного облака раздался могучий бас:

— Ба, знакомая рожа! Акциний, твою ли воровскую харю я вижу?

— Мою, господин легат, мою.

Акси тяжело поднялся со стула, бурча про себя:

— Принесла же нелегкая. Вот как чувствовал — не будет мне здесь покоя!

Командир первого варварского или, как его называли в армии, дикого легиона Серторий Михаил Вар наехал на Наксоса грудью своего коня.

— Давно не виделись. Я-то думал, тебя уже давно вздернули на виселице.

Отступая от храпящего жеребца, Акциний миролюбиво отшучивался:

— Хвала Огнерожденному Митре, жив еще пока! Да и за что, мой господин? Я торгую честно, плачу вовремя, никто не в обиде.

— За что?! — загрохотал оглушительный бас Сертория. — Да за то, чтобы такие, как ты, небо не коптили, не спаивали и не обирали моих солдат!

Акси попытался изобразить искреннее возмущение:

— Да побойтесь бога, мой господин! Кто кого обирает?! Я лишь тружусь в поте лица своего, на благо базилевса и великой армии. Должны же солдатики где-то выпустить пар после трудов ратных. У меня здесь и накормят, и напоят, и приласкают…

Легат резко прервал излияния Наксоса:

— Хватит! Я не собираюсь выслушивать эту чушь. Ты ставишь свой притон на земле, где стоит мой легион.

Михаил Вар слыл в армии человеком не только очень жестоким, но и патологически жадным.

— Вот что-то не помню, что бы ты спрашивал у меня разрешение на свой вертеп.

— Так ведь ни сном же, ни духом! Так это ваша земля, мой господин? — Правила игры Акциний знал наизусть. — Дикари все одинаковые. Откуда же мне было знать, что они ваши?

В голосе торгаша легат уже слышал ласкающее ухо позвякивание серебра, и это настраивало его на благодушный лад.

— Не надо держать меня за дурака. Все знают — здесь квартирует первый дикий. А ты хочешь, чтобы я поверил, что такой проныра, как Акси Добряк об этом не слышал? Нет! Ты просто пытаешься меня надуть, а это тянет на двойную ставку. — Серторий издевался и был очень доволен собой.

— Да за что, мой господин, вы взъелись на бедного старика! — Ситуация требовала, и Акси поддал в голос всю жалостливость, на какую был способен. — Я разве против заплатить хорошему господину? Да никогда! Вы же меня знаете — я всегда исправно плачу, что полагается.

Акциний, сделав особый упор на слова «что полагается», подошел к легату. Увесистый мешочек серебра, мелькнув на мгновение в руке Акси, исчез в могучей длани Сертория Вара.

Тот чуть подержал его в ладони, прикидывая вес, а затем бросил своему адъютанту.

— Смотри, Добряк, чтобы такое было в последний раз! Больше не спущу!

Легат грозно нахмурил брови, вздыбливая коня, и Акциний замахал руками, изображая испуг:

— Да что вы, что вы! Никогда больше!

Страх Акциния, как и гнев Сертория, были, скорее, спектаклем, частью заведенного ритуала, поскольку взятка в империи с легкой руки всемогущего Варсания Сцинариона давно уже была поставлена на государственную основу. Кто, сколько и кому платит, какая часть должна быть отдана вышестоящему — все было жестко регламентировано, хотя нигде и не записано. Затребовать больше было таким же преступлением, как и не заплатить вовремя. Сцинарион очень высоко ценил порядок и абсолютно не выносил своеволия, поэтому под его неусыпным контролем сотни тысяч тоненьких ручейков по всей империи, сливались в один мощный денежный поток, который наполнял казну императора, не пропуская, конечно, и карман главы имперской канцелярии.

Всадники умчались, оставив после себя лишь кучи навоза и изрытую копытами землю. Акси посмотрел им вслед, потом перевел взгляд на оставленное ими наследство и, сплюнув, повернулся к своему телохранителю:

— Вот помяни мое слово, Мера, не будет нам здесь покоя!

— Смотри, накаркаешь! Хорошее место. Все лучше, чем в голом поле, в палатках.

Мера хотел еще что-то добавить, но забыв что, махнул рукой и пошел к двери заведения. Акциний же, пробурчав что-то невнятное, вернулся на свое место и возобновил попытки раскурить потухшую трубку.

К вечеру кабак наполнился солдатней, по большей части герулами и гавелинами из легиона Сертория Вара. Заведение еще не было готово и на половину, но уже открылось и началась обычная работа. Наемники накачивались вином и орали свои дикие песни, девки визжали, слуги сновали с кувшинами и мисками. Все шло, как и всегда. Наксос уже хотел было подняться наверх, в оборудованную для него под самой крышей каморку, но в этот момент в заведение вошли три монаха. Они, не привлекая излишнего внимания, направились к свободному столу в углу зала. Акцинию одного взгляда на эту троицу хватило, чтобы изменить решение. Он остановился и знаком подозвал Клешню:

— Видишь тех троих за дальним столом?

Клешня прищурился, всматриваясь в полумрак помещения:

— Монахов, что ли?

Тяжело вздохнув, Наксос покачал головой:

— Ох, Клешня, когда ты хоть чему-нибудь научишься? Это такие же простые монахи, как я туринский патрикий. Смотри внимательней! У двоих под рясой кольчуги и мечи, а третий… Уж больно чистый, ряса дорогая и волосы мытые. Ты когда-нибудь таких странствующих монахов видел?

Рука Клешни потянулась к рукоятке ножа.

— Разбойнички, что ли, пожаловали?

— Нет, это не разбойники. Это другого полета птицы, но для нас, пожалуй, похуже бандитов будут. — Акси задумчиво прищурился: — Уж больно они нас, фесалийцев, не жалуют. Пойди проследи, чтобы их обслужили быстро и не мешал им никто. Может, и пронесет.

— Да кто они такие, скажи ты толком?

Акциний взглянул на сбитого с толку помощника и криво усмехнулся:

— Святой Трибунал нашей матери церкви каждый фесалиец должен нутром чуять. — Подтолкнув Клешню, он для понятливости добавил: — Давай, давай, не стой! Я сам тоже сейчас подойду. Надо представиться «дорогим» гостям.

Наксос подошел к монахам, когда те уже заканчивали с цыплятами и хлебом.

— Рад приветствовать у себя таких дорогих и почетных гостей! — Его лицо расплылось в елейной улыбке.

Все трое подняли на него глаза, и он, добавил «сахара» в и без того приторное выражение:

— Такая честь, такая честь, не каждый день у нас останавливаются эмиссары святого Трибунала!

Жующие рты остановились, и три недовольных взгляда уставились на Акциния. В глубоко посаженных глазах старшего из троицы застыло удивление и раздражение.

Напряженное молчание первым нарушил широкоплечий монах с высохшим, словно вырезанным из камня лицом. Кивком головы он указал на соседа в дорогой рясе:

— Трибунал здесь только он, а мы рыцари ордена Огнерожденного Митры.

Акси затараторил, как заведенный:

— Рад приветствовать и господ рыцарей. Большая честь для нас принимать тех, кто не щадит себя ради нашей матери церкви!

— Стоп! Помолчи! — Инквизитор вытер подолом рясы капающий с пальцев, куриный жир. — Я прокуратор Священного Трибунала Исидор Феоклист. — Его запавшие в череп глаза взглянули холодно и оценивающе. — Я спрошу тебя один раз, и ты мне скажешь правду. Ты ведь понимаешь, трактирщик, врать Святому Трибуналу нельзя — это преступление против церкви.

— Конечно, я понимаю. У меня работают только истинно верующие в Огнерожденного Митру. Я стараюсь, слежу по мере сил своих, чтобы не грешили, вот разве что церковь редко посещаем, так только потому что в пути. Это ведь разрешено? Вот вы, как монах, скажите, ведь разрешено?

Наксос старался изо всех сил, прикидываясь идиотом, но прокуратор остался глух к его актерским талантам. Его вопрос прозвучал так, словно он сидел не в кабаке, а в пыточной Трибунала:

— Видел ли ты здесь варваров с пленной женщиной?

— Варваров тут полно, но пленников своих они не таскают, держат в лагере. — Акциний сделал вид, что пытается вспомнить: — Так ведь это, святой отец, мы-то здесь первый день. Сегодня только пришли. Столько дней в походе, все вымотались — люди, лошади, все.

Прокуратор продолжил следовать своей, одному ему известной логике:

— Может, венды проходили?

Обилие вопросов Акси совсем не понравилось, и он решил довести ситуацию до абсурда:

— Нет, вендов не видел. Здесь все больше гавелины и герулы из дикого легиона. Так, святой отец, если вам женщина нужна, то вы только намекните. Это мы мигом организуем!

Исидор бросил на трактирщика испепеляющий взгляд:

— Думай, что говоришь, раб божий!

Акциний виновато потупился:

— Ой, простите меня, дурака. Мысли мои грешные. Вы про женщину спросили, а я, идиот, что подумал. Вы уж простите меня, святой отец.

Звякнув железом под сутанами, спутники инквизитора поднялись, и каменнолицый, сделав последний глоток, бухнул кружкой о стол:

— Прокуратор, если хотим до полуночи добраться до лагеря, то пора ехать.

Священник, недовольно посмотрев на орденского рыцаря, все же поднялся. Проходя мимо, он внезапно впился взглядом в лицо трактирщика:

— Если увидишь вендов с пленницей — черноволосая, тонкие черты лица, невысокая, одета как сардийка, — что ты сделаешь?

— Немедленно извещу Священный Трибунал. Все понимаю!

Наксос преданно посмотрел прямо в прожигающие его глаза, и Исидор удовлетворенно бросил, выходя из-за стола:

— Лично меня! Ты понял?

— Лично вас. Все понял. Можете не волноваться, если что, так мы сразу. Сразу известим.

Акциний бормотал и бормотал, провожая непрошенных гостей до самых дверей.

Глава 18

Было уже далеко за полночь. Заведение закрылось пораньше, поскольку люди с ног валились от усталости. Посетителей удалось выпроводить только после вмешательства самого Наксоса с его безотказным методом убеждения. Тех, кто не смог покинуть зал самостоятельно, вынесли и сложили на травке во дворе.

Когда все уже окончательно уснули, Акси отыскал среди спящих Меру.

— Вставай, найди кирку и иди за мной, — для убедительности он ткнул носком сапога в бок своего телохранителя и, не дожидаясь, пока тот встанет, двинулся к выходу.

Дойдя до соседнего сгоревшего дома Акциний зашел вовнутрь и, осмотревшись, задумчиво произнес:

— Пожалуй, здесь.

Повернувшись к подошедшему, бурчащему на ходу помощнику, он хмыкнул и хлопнул того по плечу:

— Копай вон там в углу!

Мера взялся за лопату, а Акси, присев на небольшой сундучок, начал ему выговаривать, не выдержав и минуты:

— Ну что ты там возишься. Я тут околею от холода раньше, чем ты выкопаешь маленькую ямку.

В ответ он получил возмущенное сопение Меры:

— Можешь сам помахать киркой для согрева. Чего ты вообще сорвался ночью? Не подготовились. Место неудачное. Слишком близко. Земля твердая, одни камни.

Наксос потер замершие руки:

— Ничего. Значит, никому не придет в голову здесь копать. Предчувствие у меня плохое. Слишком суетно здесь, нехорошо как-то. Прокуратор Трибунала опять же! Ты понимаешь, Мера, что подобные чины по пустякам в такую даль из столицы не попрутся. Ищут они что-то, и будут носом землю рыть, пока не найдут. Тут любой может крайним оказаться, тем более, ты знаешь, как они нас «любят». Нет, не засну я, пока мы деньги не спрячем. В нашей ситуации — чем раньше, тем лучше.

Кирка, с трудом отколупывающая маленькие кусочки спрессованной земли, вдруг с хрустом вошла во что-то мягкое. Мера нагнулся рассмотреть и несколько растерянно произнес:

— Тут труп!

Акциний саркастически хмыкнул:

— Тебе удалось меня удивить. Не тупи! Да здесь все ямы завалены трупами! Вытаскивай его — потом выбросишь где-нибудь.

Мера расчистил яму и вытащил обгорелое тело мужчины в остатках некогда серой сутаны. Схватив труп за ногу, он потащил его к выходу. Подол и рукава рясы задрались, и в свете луны блеснула белым единственно не обгорелая левая рука.

Акси проводил взглядом труп и глубокомысленно изрек:

— С уверенностью можно сказать, что мужик при жизни не работал в поле.

Пучок света высветил татуировку на плече покойника, и Наксос заинтересовано вскрикнул:

— Подожди-ка!

Поднявшись, он подошел поближе, всматриваясь в рисунок.

— Ну вот. Мое предчувствие еще никогда меня не подводило! — Акциний прикрыв глаза, вскинул лицо к небу — ну за что, господи!

На левом плече трупа была выколота змея, душащая льва. Семь тугих колец сжимали тело зверя, а голова с открытой пастью готовилась к атаке. Вся татуировка замыкалась кругом, начинающимся из хвоста льва.

Мера бросил ногу и присел рядом с хозяином:

— Да что там? Что это?

Акси заговорил как всегда медленно и невозмутимо:

— Как-то раз я уже видел человека с таким знаком. В Царском Городе, в районе Сартары — ты же знаешь эти места, там всегда небезопасно.

Мера кивнул:

— Ну да, Сартара в Царском Городе — место известное.

— Трое крепких ребят пытались ограбить того человека. Как думаешь, чем все закончилось? — Акциний вопросительно посмотрел на громилу.

Мера равнодушно пожал плечами:

— Они его порезали? Он их покрошил? Ну, или….

Акси прервал своего помощника, и голос его зазвучал так, словно он сам все еще удивляется тому, что произошло:

— Трое громил уже прижали свою жертву к стене, оставалось лишь пырнуть ее ножом и забрать барахло, как вдруг вместо этого, они безо всякой видимой причины набросились друг на друга. Они резались между собой с таким остервенением, как будто были кровными врагами. Бились насмерть, пока на ногах стояли. Кровищи — море. Я много чего повидал в жизни, но это буду помнить до конца дней своих!

— Да ну! А тот, с татуировкой, что?

— Ничего. Перешагнул через трупы и пошел своей дорогой.

— Странно это как-то. Может, ты перепутал чего — темно все же было?

Мера явно не поверил своему хозяину и другу, но Акси даже не заметил этого, он как будто говорил сам с собой:

— После того случая я порасспросил людей, и знаешь, что означает этот знак? Победа разума над силой и властью — символ братства Астарты, а семь колец змеи — это седьмой, высший уровень братства.

Мера лишь хмыкнул:

— Да плевать! Выкинем труп, и дело с концом.

Наксос не слушал, рассматривая покойника и продолжая говорить с самим собой:

— Значит, вот по чью душу прокуратор Трибунала сюда примчался! — Он поднял голову. — Ты, Мера, пошарь-ка в яме — не завалялось ли там еще чего?

Телохранитель снова полез в угол, раскидывая камни и землю. Немного порывшись, он вытащил небольшой заплечный мешок и бросил его к ногам Акциния.

— Интересно, что там?

Акси, развязав тесемки, засунул руку в нутро и начал доставать вещи, перечисляя их вслух:

— Пергамент, бутылочка с чернилами, полотенце. Ого, вот, кажется, и оно!

Он держал в руке шкатулку с темно-синим кристаллом размером с ладонь. Засунув руку в мешок еще раз, он вытащил бронзовую подставку. Примерив камень и убедившись, что они как нельзя лучше подходят друг другу, Наксос поднес кристалл к факелу.

— Ты только посмотри, какой идеальной чистоты камень. Никогда не видел ничего подобного!

В глазах Меры блеснул огонек алчности:

— Да тут и смотреть нечего — даже в темноте видно, что камень огромных денег стоит! Продадим его в Царском Городе — озолотимся!

Акциний все еще любовался камнем:

— Боюсь тебя разочаровывать, мой друг, но эту вещицу продать невозможно. Если хочешь остаться в живых, конечно. Его будут искать. Его уже ищут. Ищет орден. Ищет Трибунал. Ищет братство.

— Да что за братство, Ариан его забери? Плевать нам на всех! Главное, добраться до Царского Города — там я хоть десять таких камней продам, и никто ничего не узнает. Эраст Кривой распилит его на тысячу маленьких кусочков, и все дела.

Акси издевательски усмехнулся:

— Дурак ты, Мера, и как я терплю тебя столько лет! Эраст первый на тебя и донесет. Вопрос только кому или кому первому! Ну надо же, выбрал! Кривой уже давно стучит Трибуналу на всех в нижнем городе. Об этом только ты, наверное, и не знаешь.

— Эраст? Они же ему глаз выжгли и ноги поломали. Как он может им служить?

В глазах Наксоса появилось почти отеческое сострадание:

— Даже не знаю, чего в тебе больше — глупости или наивности. А как ты думаешь, он оттуда вышел? Оттуда ведь только одна дорога — на плаху или в костер.

Грубое лицо Меры вытянулось в искреннем расстройстве:

— А-а-а, вот ты о чем! Ведь он мне как отец был... Что же теперь-то? Придушить его, что ли, как вернемся?

Наксос, не обращая ни малейшего внимания на своего телохранителя, продолжал рассматривать камень, разговаривая с самим собой:

— Я думаю, это тот самый кристалл проникновения.

Услышав слова хозяина, громила встряхнулся от мыслей о расправе с Кривым:

— Что ты сказал, не понял?

— Говорят, что магистры братства могут помещать свое сознание в этот кристалл и отправлять на любое расстояние или проникать в другого человека.

Мера выпучил глаза:

— Колдовство! Может ну его? Сдадим камень Трибуналу, и дело с концом.

— Не хотелось бы повторяться, но ты идиот. Для Священного Трибунала достаточно, что ты видел этот кристалл. Даже того, что ты просто стоял рядом, хватит, чтобы отправить тебя на костер.

Губы Акциния скривились в ироничной усмешке:

— Все, Мера, ты теперь колдун, и дела твои темные.

— Нет! Как это? Убивал — да, грабил — это да, было, признаю! Колдун — нет! Ерунда какая-то, да никто в такое не поверит! Мера — колдун. Скажи кому — засмеют.

Верзила, представив, даже улыбнулся, а вот Акси был абсолютно серьезен:

— Вот на костре вместе и посмеемся. Мы с тобой нашли очень опасную вещь, и что делать с ней, я ума не приложу. Выбросить нельзя, а оставить страшно.

Улыбка мгновенно слетела с лица Меры:

— Акси, как скажешь, так и будет. Скажешь закопать все обратно, я закопаю, и слова не скажу. Все зарою, как было, и забуду навсегда.

Акциний внимательно посмотрел на друга:

— Я и не сомневаюсь. Было бы по-другому, разве были бы мы с тобой живы до сих пор?

Затем, дав себе еще несколько мгновений на размышление, он сложил все обратно в мешок, затянул его и повесил за спину.

— Если боги втравили нас в это дело, значит, мы для чего-то нужны. Кто мы такие, чтобы противиться воле божьей!

С этими словами Наксос поднял второй рукой сундук, на котором еще недавно сидел, и направился к выходу:

— Труп закопай так, чтобы никто не нашел, а для нашего добра утром найдем более подходящее место.

Глава 19

Прокуратор Священного Трибунала нервно ходил из угла в угол своего просторного шатра. Так расчетливо выстроенная паутина рвалась во всех местах. Пропали три рыцаря ордена, посланные за Тиросом Иберийским. Он вспомнил последний разговор с Илларионом, его белое, как мел лицо, страх в глазах и, покачав головой, отмел сомнения.

Нет! Человек предавший собственного отца побоялся бы ослушаться. У него нет пути назад — братство не прощает предательство. Тогда что же случилось?

Исидор Феоклист в задумчивости остановился, раздраженно пробормотав про себя:

— Еще эти чертовы венды шляются неизвестно где! Где посланница магистра? Куда они провалились?

Он не любил ждать и еще больше не любил, когда просчитанные комбинации рушились на глазах. Как все красиво выглядело в мечтах! Он, Исидор Феоклист, приносит патриарху голову Тироса и кристалл проникновения. Да за такое он мог бы просить все, что угодно! Кресло председателя Трибунала, а то и повыше. В глазах прокуратора мелькнул жадный огонек.

Исидор переложил свитки, лежащие перед ним на столе, и нашел тот, что искал. Он развернул его и прочел в очередной раз. Донесение от человека при дворе Хозроя говорило о посланнице братства Астарты к царю. Прокуратор задумался. Допустим, посланный отряд вендов перехватил посла, и когда-нибудь они все-таки доставят ее ко мне живой. Что это даст? Адепт братства третьего уровня ничего не скажет даже под пыткой, у этих еретиков есть какая-то немыслимая способность отключать сознание от тела. Они не чувствуют боли.

Он забарабанил пальцами по столу, озвучивая мысли вслух:

— Что же ты задумал, Эрторий Данациус?

Вопрос не находил ответа, вызывая злобную неудовлетворенность и понимание — второй провал ему не простят.

У входа затопали подкованные армейские сандалии, отрывая Исидора от мрачных мыслей, и он поднял на вошедших тяжелый взор. Откинув полог, в проеме показались рыцари ордена и его секретарь брат Луций. Вслед за собой монахи втащили связанного человека. Прокуратору хватило одного взгляда, чтобы узнать Иллариона, и это сразу же наполнило его злобной радостью. Вот он, тот человек, что ответит за все неудачи последних дней!

Воины ордена бросили пленника на колени посреди шатра и встали за его за спиной. Прокуратор, поднимаясь из-за стола, жестом отпустил орденских бойцов, и только когда за ними заколыхалась ткань полога, заговорил слащавым голосом.

— Где же ты был, друг наш Илларион?

Приторные интонации в голосе прокуратора вызвали у парня паническую дрожь. Все, кто имел дело с Исидором, знали его садистскую привычку предварять пытки ласковой, почти дружеской беседой. Вскинув голову и пожирая прокуратора преданным взглядом, Илларион буквально взвыл от ужаса:

— Я шел к вам, Ваше Преосвященство!

Секретарь тут же нагнулся к уху своего начальника и что-то быстро-быстро зашептал.

Губы Исидора искривились злой ухмылкой:

— Тогда объясни нам, Илларион, если ты шел ко мне, то почему же тебя поймали на пути к перевалу? Мне кажется, это совсем в противоположном направлении.

— Я потерялся, Ваше Преосвященство! Я заблудился, спасаясь от дикарей!

На лице стоящего на коленях парня была написана безграничная искренность, но на прокуратора это не произвело впечатления. Он хорошо знал таких людей — от страха они сами готовы поверить в собственную ложь. Но одно слово его заинтересовало.

— О каких дикарях ты говоришь?

В ответ Илларион начал в красках описывать события той трагической ночи, когда погиб Тирос. Исидор Феоклист слушал молча, теребя пальцами подбородок и заговорил, лишь когда пленник закончил:

— Так значит, кристалл остался в сгоревшем доме?

— Да-да, — затараторил Илларион, — кристалл, Тирос и трое орденских рыцарей — все сгорели в пожаре.

В этот момент прокуратор подумал, что новость о смерти рыцарей надо попридержать — для ордена она слишком ценна, чтобы отдавать ее бесплатно. Они убийство своих не прощают! Но все это второстепенно, главное — кристалл! Раз он не окончательно потерян, то это в корне меняет ситуацию. Надо срочно его найти, и пусть мы не сможем воспользоваться им, как магистры братства, но с его помощью мы точно сможем заставить говорить их посланницу! Если я буду знать планы братства, то игра уже пойдет по моим правилам!

Довольная улыбка зазмеилась на губах Исидора, и он, протянув руку, коротко бросил секретарю:

— Карту!

Пергамент с вычерченным подробным планом долины тут же появился на столе.

— Покажи, где это было?

Взгляд прокуратора прожег Иллариона, и тот с готовностью уставился на рисунок.

— Вот здесь! — его палец ткнул в кружок дома ближней к перевалу деревни.

Как только грязный ноготь указал на точку, в памяти Исидора тут же всплыла умильная рожа идиота-трактирщика и где-то глубоко в душе заворочалось нехорошее предчувствие. Место, указанное Илларионом было тем домом, в конюшне при котором расположился трактир.

Мозг прокуратора, привыкший не верить в случайности, лихорадочно заработал. Через день после нападения какой-то человек организует свое заведение буквально в шаге от места гибели Тироса Иберийского. Это крайне подозрительно! Очень похоже на прикрытие для поиска кристалла. Нужно немедленно послать людей и задержать трактирщика. Если не найдем кристалл, то придется допросить его особенно тщательно.

Решив про себя, он обернулся к секретарю:

— Поднимайте людей, брат Луций. Выезжаем немедленно!

Отдав распоряжение, Исидор вновь обратил взор на Иллариона. По-хорошему, надо бы проверить, не утаил ли чего этот сукин сын, но времени нет — надо торопиться.

В его взгляде проявилось разочарование — вид пытки всегда действовал на него умиротворяюще, и сейчас порция такого успокоительного ему бы не помешала. Исидор уже не мог обходится без этого — запах крови и страха стал для него, как наркотик. Он мог часами сидеть в темном углу пыточной, наблюдая за работой палача. Чужие страдания и муки навевали на него чувство безмятежности. Это началось еще в далекой юности, когда он молоденьким монахом пришел в Трибунал. Место писца в допросной было вакантным, и Исидор, не раздумывая, занял его. Целыми днями он записывал показания, добытые огнем, дыбой и клещами. Эта должность была свободной по одной простой причине — мало кто долго выдерживал вопли истязуемых и вид искалеченной человеческой плоти в сыром подвале, провонявшем кровью и мочой. Монахи старались сбежать оттуда при любой возможности, а вот Исидору понравилось. Его завораживало само наблюдение. Ни разу ему не захотелось самому взять нож или клещи — его восхищало зрелище, оно приносило покой и восторженную эйфорию.

Исидор переборол болезненное желание отдать парня палачу и произнес еле слышно:

— Поедешь с нами, покажешь все на месте.

Глава 20

Отряд всадников ворвался в сожженную деревню ближе к полудню, и двор трактира сразу же наполнился криками и ржанием лошадей. Акси прильнул к щели в дощатой стене своей каморки. В сожженном доме напротив метались серые орденские сутаны и характерные круглые шлемы стражей Трибунала. Его взгляд спокойно пересчитал незваных гостей. Десяток рыцарей ордена и около тридцати бойцов тайной службы церкви!

Оторвавшись от щели, он откинулся на спинку своего походного стула.

«Кажется, ты здорово влип, дружок! — Акциний имел привычку разговаривать с самим собой. — Надо было уходить еще вчера! Надо было вообще проходить мимо этого дома, как советовала тебе интуиция, а не жалеть теперь о содеянном!»

Он уже понял, что с таким трудом налаженной жизни пришел конец — Трибунал его уже не отпустит.

По лестнице загрохотали тяжелые сапоги, и дверь чуть не слетела с петель. С бешено выпученными глазами в каморку ворвался Мера:

— Акси, там солдаты выгоняют всех на улицу и шмонают по полной!

Наксос неспешно поднялся и, глянув еще раз в щель, посмотрел на мельтешащие внизу серые балахоны рыцарей.

— Не дергайся и не суетись. Мы ничего не видели, ничего не слышали — передай это всем.

Спокойный взгляд карих глаз оторвался от дырки в стене и повернулся к телохранителю.

— А теперь пойдем послушаем, чего они хотят.

Акциний вышел на крыльцо вслед за своим помощником и сразу понял, что одним обыском не обойдется. В сгоревшем доме уже слышался стук кирок и лопат, а из трактира серые капюшоны выносили и скидывали во двор все, что только можно было вынести. Всех слуг и шлюх согнали в угол к остаткам забора и усадили прямо на землю, а трое крепких ребят в форме слуг Трибунала взяли их под неусыпное наблюдение.

Прежде чем к ним подскочил стражник, Наксос нашел взглядом глаза Меры:

— Если меня заберут, ты знаешь что делать.

Старый товарищ ответил едва заметным кивком, и уже в следующую секунду страж Трибунала обрушился на них с криком:

— А вы что стоите, вам особое приглашение требуется? Марш к остальным!

Акциний молча пересек двор и присоединился к своим людям, где сквозь толпу к нему тут же протиснулся Клешня.

— Чего они ищут-то?

Акси с обычной невозмутимостью пожал плечами — кто его знает!

Обыск и раскопки продолжались уже достаточно долго, когда во дворе появился Исидор Феоклист. Выцепив взглядом Акциния, он жестом указал на него охране. Два мордоворота в круглых шлемах и кованых кирасах тут же кинулись к толпе и, вытащив оттуда Наксоса, подвели к прокуратору.

Исидор уже знал, что, несмотря на сверхтщательные поиски, ни в доме, ни в трактире ничего интересного не нашли. Теперь оставалось решить, кто из двоих лжет — Илларион или вот этот коренастый человек.

Взгляд прокуратора впился в лицо трактирщика:

— Ничего не хочешь мне рассказать?

Акси в лучших своих традициях принялся изображать идиота:

— Я бы с радостью рассказал представителю нашей Святой матери церкви все, что тот захочет услышать, но вы мне хоть намекните, что вас интересует?

Исидор зло поджал губы:

— В том доме, — он кивнул в сторону сгоревших стен, — недавно копали и явно что-то искали. Кто это был? Что искали? Может, это был ты или твои люди?

— Что вы, что вы, Ваше Преосвященство, зачем нам это! У нас и в трактире работы хватает, люди с ног валятся!

Наксос знал, что прокуратор блефует: он сам проверял — никаких следов Мера после себя не оставил. Изобразив напряженную работу мозга, Акси нарочито громко хлопнул себя по лбу:

— Точно! Позавчера, когда мы только сюда пришли, здесь было полно дикарей. Спросите кого-угодно — гавелины тут как саранча роились, даже конюшню нашу хотели сжечь! Может, они?

Изучая тяжелым взглядом лицо трактирщика, Исидор напряженно размышлял. Опять гавелины! С ними будет сложнее. Без одобрения главы канцелярии и стратилата армии арестовать вождя союзной конницы невозможно, а посвящать лишних людей в свой план ему совсем не хотелось. В любом случае надо проверить слова этого малахольного: с трудом верится, но вдруг он и правда ни при чем?

По протоколу Трибунала пытка должна была применяться во всех случаях, как для получения показаний, так и для подтверждения или опровержения уже полученных. Прокуратор в своих расследованиях никогда не пропускал этот пункт. Вот и сейчас, глядя на человека, что так старательно изображал из себя придурка, он со злорадством представил его на дыбе. Сразу полегчало, и Исидор подозвал секретаря:

— Этого в кандалы и отправить в лагерь. Остальные пусть ждут!

Луций кликнул стражу и вновь склонил голову:

— Дом и трактир обыскали — ничего! Что людям делать дальше?

Разочарованный от несбывшихся ожиданий, Исидор взорвался:

— Искать! Искать по новой, олухи!

-

По тракту, вытоптанному тысячами солдатских сандалий неспешно двигались два всадника. Лошади лениво шевелили ногами, на ходу успевая дотянуться до кустов придорожной травы. Под круглыми шлемами мозги плавились от жары, и больше всего в эту минуту путникам хотелось спрятаться куда-нибудь в тень, подальше от безжалостного солнца, но впереди маячила сутулая спина задержанного, напоминая о долге и тяжести солдатской доли.

Акси брел по дороге, загребая пыль шаркающими шагами, и всеми силами изображал обессиленного немощного старика. С того момента, как его вытащили из толпы, он отчетливо осознавал две вещи: первое — впереди его ждут пытки и мучительная смерть, и второе — в этот раз надеяться не на кого, рассчитывать нужно только на себя самого. Посмотрев в сторону возвышающихся стен города, Акциний прикинул, что сейчас они где-то посередине пути и место, пожалуй, самое подходящее. Справа по каменистым порогам ревела река, а слева уходил вверх поросший лесом склон горы. Если что — шум реки заглушит крики, а в лесу можно будет укрыться. С этой мыслью он нащупал вшитую в шов рукава железную спицу.

Чтобы пользоваться таким оружием, как спица, нужно иметь стальные пальцы и поставленный удар. Акциний не очень хорошо владел мечом, еще хуже — копьем, но вот в искусстве тайного удара был непревзойденным мастером. Большая часть прошлой жизни этого человека прошла в полевых госпиталях армии императора. Правда, звали его тогда по-другому, да и вообще человеком он был другим. Врач от бога, он зашивал раны, вытаскивал обломки стрел и сращивал поломанные кости. Работал не разгибаясь и не ведая усталости, считая помощь страждущим своим жизненным предназначением. Все было так до одного несчастливого дня, когда к нему на стол положили молодого парня. Пустяшная рана — обломок стрелы торчал из правого предплечья. Таких операций он проделал сотни, но в этот раз великие боги решили посмеяться над потугами смертного. Стоило сделать надрез и вытащить наконечник, как кровь хлынула рекой отовсюду: из носа, горла, из незашитый раны. Может быть, раненый получил в бою сильный удар в живот, и разорвалась селезенка, или сломанное ребро проткнуло легкое, но спасти его в тех условиях было уже невозможно. Парень умер прямо на столе, и в довершение всех несчастий оказалось, что он был сыном командующего армией. Провели расследование, больше похожее на сведение счетов: в один день оно началось и в тот же день закончилось, врача приговорили к смерти и заперли в камеру. Утром он должен был расстаться с головой, но ночью центурион охраны, когда-то вытащенный им с того света, позволил ему бежать. С того дня в мире появился новый подданный императора — Акциний Наксос, очень хорошо знающий, куда надо воткнуть спицу, чтобы человек умер.

Покачиваясь в седлах, стражи Трибунала обливались потом и проклинали про себя и прокуратора с его идиотскими приказами, и этого бедолагу, плетущегося в пыли. Они даже не заметили тот момент, когда задержанный вдруг упал и задергался в конвульсиях.

— Вот дерьмо, Ариан его забери! — выругавшись в голос, старший стражник слетел с лошади и бросился к задержанному. Не дай бог этот доходяга окочурится — прокуратор ведь живьем сожрет!

Акциний катался по дороге, страшно изгибаясь и пуская пену из уголков рта. Умело изображая припадок, он дожидался, когда подойдет второй.

Слуга Трибунала, шумно охая и топчась вокруг, наконец не выдержал и заорал на своего напарника:

— Что ты сидишь? Иди сюда!

Послышался звук мягкого прыжка и приближающиеся шаги. Затем обескураженный голос:

— Водой его, что ли, полей...

Акциний различил две пары сапог присевших на корточки мужчин. Струйка воды потекла ему на лицо. Он замер и задержал дыхание. Лица стражников склонились над ним, испуганно всматриваясь в его глаза.

Два коротких удара прямо в бьющуюся яремную вену. Раз! Раз! Четко и спокойно, как на операции. На его глазах две маленькие дырочки зафонтанировали кровью, а лица стражников в момент посинели. Теряющие силу пальцы еще пытались зажать раны, но Акциний знал: несколько секунд — и все будет кончено. Выпрямившись, он осмотрел пустую дорогу, просчитывая, что нужно сделать. Спрятать трупы в лесу, засыпать кровь пылью. Чем позже хватятся, тем больше шансов выбраться из долины живым!

Глава 21

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию .

Лагерь Великой армии под стенами Ура


Маленький караван цезаря Северии почувствовал приближение лагеря Великой армии еще задолго до того, как показались первые шатры. На обочине стали появляться обглоданные скелеты павшей скотины, замелькали безымянные надгробия, а своры диких собак с их приближением лишь рыча поднимали головы, не бросая добычу. Чуть дальше по тракту шеренгой виднелись кресты с распятыми мародерами, напоминая, что грабить и убивать можно только по высочайшему позволению базилевса.

Проезжая мимо, Иоанн отвернулся, стараясь не смотреть на изорванные птицами трупы, но запах мертвечины лез в нос, и от него спрятаться было невозможно.

— Зачем это? — морщась, он посмотрел на Прокопия. — Что за дикость! Если их приговорил суд, то я могу принять необходимость казни, но зачем такое зверство?

Патрикий загундосил в ответ, зажимая нос платком:

— Это не зверство, это необходимость! Люди склонны забывать плохое. Еще более они склонны думать, что именно с ними такой неприятности не случится. Эти кресты, несмотря на вопиющую антисанитарию, несут важный психологический посыл. Покойники словно шепчут каждому проезжающему: «С тобой в любой момент может случиться то же самое. Не забывай, кто здесь решает, жить тебе или умереть!»

Губы цезаря растянулись в ироничной ухмылке:

— Не слишком ли много философии для распятых трупов?

Прокопий лишь пожал плечами:

— На этой философии стоят основы государства.

Иоанн понял то, что хотел донести его первый советник, и в душе не согласился, но спорить не стал — не хотелось. Вообще настроение было паршивое: приближалась ставка, а вместе с ней — и неизбежная встреча с «любимым» дядюшкой. Даже в обычной ситуации встреча с императором — испытание, а сейчас, когда он официально может считать себя государственным изменником, то и подавно.

Пошли первые палатки, землянки, навесы, потянуло запахом человеческих фекалий и лошадиного навоза. С этого края стояли варварские легионы и иррегулярные соединения союзной конницы и пехоты. Разный народ с разных концов империи, по большей части не знающий даже слово «порядок». Они сидели вокруг костров, равнодушно наблюдая за идущим караваном. По этому тракту уже прошло столько всяких повозок, карет и паланкинов, что их уже трудно было хоть чем-нибудь заинтересовать.

Все еще зажимая нос платком, Прокопий отвернулся от окошка:

— Что за рожи — одна страшнее другой!

— Не будьте так строги, господин патрикий, — Иоанн усмехнулся, — эти люди сражаются за нашу с вами страну.

Он знал, что эта фраза заведет Прокопия в момент, но тем не менее не удержался. Результат последовал незамедлительно.

— Дикари сражаются из алчности, а мы учим их воевать и показываем наши слабые места! Рано или поздно нам это аукнется очень и очень больно! Он выглянул в окно, покрутил головой и только убедившись, что никто его не слышит, добавил: — Нашей стране, цезарь, эта война нужна, как мертвому ослу уши, да простит меня Огнерожденный Митра за это сравнение!

— Император получает славу, армия — добычу, государство — новые земли, а враги на границах впадают в ужас от топота наших легионов.

— Все так, только армию нужно кормить, и в результате повышаются налоги. В первую очередь, в метрополии. От земли Туры отрывают лучших сыновей, которые никогда уже не возвращаются. Замирает торговля, падают доходы государства, от тяготы налогов люди бегут на окраины империи, в результате пустеет земля Туры, которая является оплотом силы и связующим звеном всей империи. Добыча моментом утекает в карманы перекупщиков и растрачивается в праздности, а урон, нанесенный стране, залечивается десятилетиями. Поймите, цезарь: когда из крестьянина делают солдата, в этот момент его превращают из кормильца в нахлебника. Границы империи бесконечны, и рано или поздно мы надорвемся. Уже сейчас гнет налогов в стране неподъемен: крестьяне, купцы, ремесленники стонут от поборов и разоряются один за другим. Я не говорю уже о той армии варваров, что ходит под нашими знаменами. Представьте, война закончилась, и вожди герулов, вендов, гавелинов и прочих вернулись в родные леса. Неужели вы думаете, они будут довольствоваться скудным грабежом соседей? Нет, до конца жизни им будет сниться роскошь и богатство империи, и они, затаившись, станут ждать своего часа, чтобы вцепиться и оторвать себе кусочек послаще!

— Что-то уж больно мрачная картина! Тура воевала всегда — от первых царей до рассвета империи — и ничего, как видите, стоит, грозная и непобедимая, как и тысячу лет назад.

Губы Прокопия тронула легкая улыбка снисходительности жизненного опыта к горячности молодости:

— Огромное дерево стоит столетиями и не боится ни короедов, ни древесных жуков, пока сердцевина его крепка, но когда в центре останется лишь гниль да труха, то оно рухнет от первого же серьезного порыва ветра.

Вдуматься в слова своего учителя Иоанну не позволил громкий голос Велия, ворвавшийся в тесный мирок кареты, как раскат грома:

— Мой цезарь, кажется, у нас возникли проблемы, требующие вашего вмешательства.

Первым, разумеется, отреагировал патрикий:

— Что случилось? Объясните толком!

Лу́ка нагнулся к маленькому окошку:

— Нас не пускают за периметр имперских легионов.

— Кто не пускает? Как смеют!

Возмущено ворча, Прокопий рванул дверцу кареты и спрыгнул на утоптанную землю. Иоанн последовал за ним к воротам полевого лагеря.

Лагерь имперской пехоты соответствовал всем канонам, сохранившимся еще с первых завоеваний древней Туры. Ров, вал, невысокий, до груди, частокол по вершине вала. Четыре деревянные вышки по углам и две воротные башни из добротных бревен у фронтальной стены.

Иоанн подошел, когда разгорячившийся Прокопий уже изливал свой гнев на голову невозмутимо стоящего центуриона. Тот выслушивал гневные тирады патрикия с каменным лицом, лишь изредка вставляя:

— Это не моя прихоть, благородный патрикий, это приказ самого императора. Лагерь переполнен, приказано никого за периметр не пускать!

Его непоколебимое спокойствие только бесило Прокопия, и он все больше горячился:

— Ты хоть понимаешь, кому преградил дорогу?!

— Не мое дело! Сейчас подойдет комендант лагеря — с ним и разбирайтесь.

Появление сухого старика с аскетическим лицом ситуацию никак не изменило. Представившись комендантом, тот занял ту же позицию, что и центурион:

— Что вы так нервничаете, патрикий? Поищите лучше место выше по склону. Вы еще мне спасибо скажите, ведь в лагере и правда яблоку некуда упасть, палатка на палатке стоит!

Прокопий обессилено взглянул на своего воспитанника:

— Что будем делать? Надо срочно искать место для стоянки — скоро смеркаться начнет.

Иоанн закрутил головой, но вокруг, насколько хватало глаз, все было забито шатрами, навесами и коновязями. Вот к чему он не был готов в данную минуту, так это к решению организационных вопросов. Его взгляд заметался в поисках того, кто всегда лучше всех справлялся с таким делами.

— А где Лу́ка?

Теперь и Прокопий заметил отсутствующего комита, что никак не улучшило его настроения:

— Ну конечно, как только он понадобился, так его и след простыл! Это возмутительно!

Комит появился так же внезапно, как и пропал. Невозмутимо выслушивая льющийся на него поток недовольства, он деловито раздавал команды:

— Разворачивайте телеги и карету! Всем спешиться! Придется поднапрячься, ребятки!

Когда караван развернулся, а запас претензий у патрикия иссяк, Велий наконец ответил на вопросительный взгляд Иоанна:

— Выше по склону есть отличное место, но затащить туда карету и телеги будет нелегко. Думаю, по этой причине оно до сих пор и свободно.

Цезарю было все равно куда — лишь бы какое-то решение. Он лишь спросил:

— Люди устали. Справятся?

В глазах Велия блеснула бесовская искра:

— Справятся, куда им деваться! Пусть разомнутся, зато там есть родник, а в таких условиях чистая вода дороже золота.

Глава 22

Лагерь ставили почти в темноте. Телеги и карету затаскивали по одной усилиями всего каравана, волокли практически на себе, но люди все равно были довольны. Родник с чистой водой и отсутствие неприятного соседства компенсировали любые усилия. Большинство слуг цезаря были из простых крестьян, и они попросту побаивались того огромного количества вооруженных варваров, что осталось внизу. Уж лучше попотеем сейчас, говорили они себе, но зато будем подальше от этих чертовых дикарей!

Первым поставили шатер цезаря, и он, зайдя вовнутрь, тяжело опустился на стул. Прикрыв глаза, Иоанн ждал, пока слуги закончат заносить его личные вещи и походную мебель. За столько дней дороги он соскучился по одиночеству. Больше всего на свете ему хотелось сейчас спокойно посидеть с книгой и насладиться чтением, но те немногие книги, что он взял с собой, остались где-то на дне сундуков, разбирать которые решили только завтра с утра, поэтому он просто ждал, когда закончится вся эта суета и он сможет хотя бы бездумно полежать в темноте.

Наконец, оставив свечу у разложенной кровати, удалился последний слуга, и цезарь уже собрался вытянуться на ней во весь рост, когда полог вновь колыхнулся. Иоанн недовольно обернулся, но гневный окрик так и не сорвался с его губ. В проеме стояла Зара. Он не видел ее с прошлой ночи и изменения были разительные. Короткая стрижка шла ей, подчеркивая чуть вытянутый овал лица и выразительные зеленые глаза. Сейчас она вообще выглядела по-другому, не имея ничего общего с той пугающей ведьмой. В своей короткой белой тунике, открывающей стройные ноги и точеный изгиб шеи, она смотрелась совсем юной и непростительно обворожительной. Накрашенные ресницы и подведенные черной тушью глаза придавали ее лицу загадочно-восточный оттенок, словно приоткрывая другую, совершенно незнакомую ему часть этой таинственной девушки.

Иоанн застыл, не зная, как себя с ней вести, а она, поставив медный таз и кувшин на столик, улыбнулась, приоткрывая белые ровные зубы:

— Я принесла вам теплой воды, цезарь.

Его всегдашняя стеснительность в общении с противоположным полом сказалась и здесь, вылившись в дурацкий вопрос:

— Зачем?

— Вам надо умыться и подготовиться к завтрашней встрече. Не может же цезарь Иоанн прийти ко двору с покрытыми пылью ногами.

«В этом она права», — мелькнуло в голове Иоанна.

— Хорошо, оставь все на столе. Спасибо!

Зара, опустив на походный столик умывальные принадлежности, вместо того чтобы уйти, подошла к стулу, на котором только что сидел цезарь, и демонстративно передвинула его к столику.

— Садитесь, цезарь!

Несмотря на то, что ее слова прозвучали почти как приказ, Иоанн не смог найти в них ничего обидного или умаляющего его достоинства. Ее загадочная улыбка словно предлагала ему присоединиться к увлекательной игре, о правилах которой он мог только догадываться.

Присев на стул, цезарь выпрямился и непроизвольно напрягся, когда тонкие изящные пальцы, развязав пояс, прошлись вверх и спустили далматику с его плеч. Он сидел перед ней, обнаженный по пояс, и чувствовал возбуждающее волнение от каждого прикосновения ее рук.

Смоченная водой губка скользила по плечам и спине, смывая дневную пыль, а ощущение близкого горячего тела прокатывалось адреналином, прогоняя усталость. Он не видел ее сейчас, стоящую у него за спиной, но ощущал аромат ее тела, и каждое как бы случайное прикосновение ее груди или бедра будило в нем откровенные видения и нарастающее желание помимо его воли. Теперь ему приходилось уже сдерживать себя, чтобы не обернуться или не поймать ласкающую ладонь, и это давалась ему все труднее и труднее.

Зара, словно почувствовав это затаенное желание увидеть ее, обошла Иоанна так близко, что бедро девушки почти коснулось его руки. Мокрая туника, прилипая к телу, очерчивала ее фигуру, просвечивая на животе и груди.

Влажная губка заскользила по груди цезаря, опускаясь еще ниже к животу, и девушка, присев у ног мужчины, призывно вскинула голову, словно подставляя яркие сочные губы. Иоанн осторожно прикоснулся к ее обнаженному плечу и Зара подалась вперед, как будто подсказывая — ты все делаешь правильно, я хочу этого! Тогда он с силой притянул ее к себе, впиваясь в рот поцелуем. Девушка, не отталкивая, позволила ему истязать свои губы, но как только он остановился, ее палец коснулся его губ:

— Не торопись!

Теплая ладонь легла ему на затылок, и Зара поцеловала его сама, показывая, как надо делать, чтобы доставить удовольствие, а не боль. Ее губы и язык заставили его замереть от наслаждения.

Тогда, в городище вендов, в голове, затуманенной алкоголем, не было ничего, кроме похоти и немедленного, сиюминутного желания, а сейчас все было, как во сне, сказочно красивом сне, от которого не хочется просыпаться. Во всем теле разлилась истома возбуждения, и мир вокруг начал расплываться, как волшебное наваждение. Сладкое, упоительное наваждение от прикосновений ее губ, ее рук. В один миг ему вдруг захотелось быть с ней нежным и властным одновременно. Его ладони, сжав худенькие плечи, скатили по рукам бретели туники, обнажая маленькую девичью грудь с торчащими сосками. Еще один долгий поцелуй, и Зара, выпрямившись, одним неуловимым движением тела позволила тунике скатиться к своим ногам. Прошлой ночью он уже видел ее обнаженной, но сейчас перед ним словно встала другая женщина. Не запуганная купеческая дочка, не ведьма и не гордая сестра братства — сейчас перед ним стояла роковая красавица, бесстыдно демонстрирующая идеальное тело.

Зара вскинула руки, отбрасывая челку и показывая себя во всей красе. Крутые бедра, круглые упругие ягодицы, вычерченная линия живота и вздернутые соски высокой девичьей груди. Все ее тело словно говорило ему: я целиком могу принадлежать тебе! Тебе одному, если ты этого захочешь!

Глава 23

Пробуждение принесло Иоанну двойственные ощущения. Хотелось вновь закрыть глаза и предаться приятным воспоминаниям прошедшей ночи, но в тоже время мешало подспудное осознание совершенной ошибки и еще — грызущая изнутри тревога от неотвратимости визита к императорскому двору. Все это давило на сердце тяжелым грузом, а от одной только мысли о возможной встрече с царственным дядей становилось трудно дышать и подступала тошнота.

Мысли лихорадочно забились в голове Иоанна в поисках невозможного: как соблюсти протокол и при этом избежать встречи с императором? В очередной раз не найдя ответа, он почти смирился с неизбежностью.

Тянуть больше нельзя — это становиться уже неприличным и подозрительным. Цезарь сел, спустив ноги с походной кровати.

Подперев подбородок руками, он уставился в одну точку. Откладывать нельзя, но и лезть головой в петлю тоже не хочется.

Вдруг совершенно неожиданно появилась простая, но очень соблазнительная идея: а что, если пойти к Наврусу?

Несмотря на свою грубость и вульгарность, стратилат Великой армии, Наврус Фесалиец почему-то вызывал у него симпатию. Может, тем, что он так же, как Иоанн, не смог стать своим при императорском дворе, а может, из-за подспудного уважения к человеку, пробившемуся на вершину с самых низов.

С другой стороны полога раздалось покашливание, и, не дожидаясь разрешения, вошел Прокопий. Его лицо выражало крайнюю степень недовольства.

— Мой цезарь, простите мою назойливость, но я настойчиво рекомендую вам подняться и немедленно отправиться на доклад к Сцинариону.

Патрикия можно было понять: он заходил уже в третий раз в тщетной попытке поднять своего воспитанника. В этот раз Прокопий решил не уступать и стоять до конца, пока цезарь все-таки не поднимется. Едва зайдя, он сразу же заметил изменения в состоянии Иоанна: во-первых, тот уже сидел, и во-вторых, улыбался.

— Я рад, что у вас улучшилось настроение.

Прокопий с любопытством вгляделся в лицо цезаря, и тот огорошил его своим решением:

— Я считаю, сперва нам следует посетить Навруса, а потом уже видно будет.

Первой реакцией Прокопия было поморщиться: Варсаний будет недоволен! Потом, поразмыслив и вспомнив доподлинно слова предписания — «явиться в лагерь Великой армии», — где прямо никак не указывалось, к кому именно, он решил, а почему бы и нет.

Задумавшись, он простоял так довольно долго, пока наконец не заметил, что Иоанн все еще ждет его реакции, и спохватился:

— Согласен, мысль неплохая! Во всяком случае Фесалиец вам не враг и поболтать любит, как никто. Отметимся, что выполнили предписание, а заодно и разведаем обстановку.

Обрадованный поддержкой наставника, Иоанн радостно поднялся:

— Тогда одеваться!

Умывшись свежей холодной водой и сменив нижнюю рубаху, Иоанн надел парадную расшитую золотом синюю далматику и затянул ее широким кожаным ремнем с золотой пряжкой. Шальвары и сапоги на сардийский манер он надеть не решился.

Иронично хмыкнув: «Война все-таки!» — ограничился классическими туринскими сандалиями на босу ногу. Это задержало их еще на то время, пока ему стригли ногти.

На укоряющий взгляд Прокопия, цезарь лишь пожал плечами:

— Не идти же в ставку с такими ногами — ведь смеяться будут.

В общем, Прокопий кипел, как жерло вулкана, а цезарь оттягивал «радостную встречу» всеми силами. Наконец они все же двинулись — в сопровождении Лу́ки и пары воинов для большей представительности. Выходя из шатра, Иоанн словно ненароком обвел взглядом свой маленький лагерь и сразу же увидел ее. Зара, вернее сказать, мальчишка на все руки Зар, стояла у привязанных лошадей и делала вид, что все происходящее ее совершенно не интересует. Сейчас она выглядела совсем не так экзотично, как прошедшей ночью: грязные, коротко стриженые волосы, грубые некрашеной шерсти штаны и такая же рубаха навыпуск. Настоящий базарный беспризорник, но с одной исключительной особенностью — ее огромные зеленые глаза все так же притягивали его, делая совершенно неважным, во что она одета и как выглядит.

Иоанн бросил взгляд на Прокопия: интересно, он знает? По лицу патрикия и в обычной ситуации трудно было хоть что-нибудь прочесть, а уж если он хотел это скрыть, то и подавно. Не найдя ответа, цезарь взглянул на комита — знает или нет? Да ну, конечно знает — мимо такого человека, как Лу́ка, даже мышь без разрешения не проскочит. Значит, он ее пропустил осознанно. Зачем? Хотя, чего я привязался — она ведь просто принесла воды...

Иоанн подумал, что врет самому себе: если бы она пришла с водой в таком виде, как сейчас, то да — было бы «просто принесла воды», а как она появилась прошлой ночью — совсем из другой песни. Она пришла за тем, что и получила, а Лу́ка ее, можно сказать, на это благословил. Странно!

Иоанн еще раз посмотрел на лицо своего главного телохранителя и начал подозревать, что этот человек читает его желания, как открытую книгу.

Как только они спустились с горы, все посторонние мысли тут же покинули голову Иоанна, поскольку, за исключением императорского периметра и, пожалуй, еще прямоугольников диких легионов, весь остальной лагерь представлял собой настоящий хаос. Сновали какие-то люди с оружием и без, двигались караваны лошадей и верблюдов. Густой запах навоза, немытых человеческих тел и испражнений наполнял землянки и пестрые шалаши из чего придется, а над всем этим безумием стоял сплошной гул говора всех народов империи, собранных здесь волею базилевса.

Патрикий уклонился от столкновения с двумя неприятными субъектами в волчьих шапках и пробурчал, пропуская комита вперед:

— Охрану мы явно взяли не зря.

Иоанн тоже ошарашенно закрутил головой:

— Как здесь вообще можно хоть что-то найти?

Мягко отодвинув стоящего на пути торговца с корзиной на голове, Лу́ка повернулся к цезарю:

— Мой господин, это только первое впечатление. Через неделю вы привыкнете и сможете разглядеть четкий порядок, различия и иерархию.

— Возможно. Если за эту неделю мы не помрем от этой вонищи. — Прокопий брезгливо сморщил нос: — Вонь такая, кажется, ее пощупать можно. И не говорите мне, что к этому я тоже привыкну, не поверю.

Лу́ка и Иоанн одновременно с сочувствием взглянули на патрикия. Учитывая разницу в росте, получилось немного комично, и они рассмеялись. Патрикий, дабы пресечь всякое продолжение, сделал вид, что рассердился:

— Побольше почтения к возрасту, молодые люди, побольше почтения!

-

Стратилат великой армии Наврус Фесалиец был личностью неординарной, и только лишь осознание этого ему было явно недостаточно! Наврусу необходимо было демонстрировать свое превосходство каждый день и над каждым, кто находился с ним рядом. Это здорово бесило окружающих, поэтому друзей у него было, мягко говоря, мало, и даже базилевс, его патрон и защитник, человек вытащивший его с самых низов, предпочитал встречаться с ним как можно реже. Хотя, скорее всего, он делал это для безопасности самого Фесалийца, поскольку в гневе император бывал скор на руку, а довести до такого состояния Наврус мог любого и в кратчайший срок. При дворе ходила легенда, что евнух Наврус был подавальщиком ночной вазы императора, и как-то с утра он споткнулся и опрокинул содержимое вазы на завтрак базилевса. На этом не только карьера, но и жизнь юного скопца, вероятно, закончилась бы, не присутствуй при утреннем туалете государя глава канцелярии Варсаний Сцинарион. Он заметил, как вино, на которое упали капли мочи, изменило цвет, и заподозрил неладное. Подозрения подтвердились — вино оказалось отравленным. В тот день умерло много людей, но не евнух Наврус! Более того, в тот день при Туринском дворе зажглась новая звезда — Наврус Фесалиец, — но зажег ее вовсе не император. Сам Константин тут же забыл о евнухе, посчитав, что, сохранив тому жизнь, и так сделал для него слишком много. Толчок ему дал Варсаний, которого позабавил такой поворот судьбы, и он сделал невольного спасителя базилевса главным над всеми выносителями горшков во дворце. Дальше Фесалиец карабкался сам, полагаясь только на свой интеллект, природную интуицию и невероятную удачливость. Когда Наврус в ночных коридорах набрал такую силу, что стал выглядеть в глазах Варсания опасным, тот не нашел ничего лучше, как отправить евнуха куда-нибудь подальше от дворца. Армия показалась мстительному царедворцу самым забавным местом, но боги опять доказали всесильному логофету, что лучше них никто смеяться не умеет. Крошечный гарнизон, которым сослали командовать Фесалийца, встал на пути огромной орды варваров. Город ждала незавидная судьба — штурм, грабеж и резня. Пока жители оплакивали свою судьбу, а Наврус потел от страха на городской стене, один из вождей герулов получил радостную весть — у него родился сын. Недолго думая вождь собрал своих соплеменников и увел их домой праздновать рождение наследника. Остальные варвары, озадаченные таким поступком, долго спорили, перессорились друг с другом и разбрелись кто куда по своим лесам, так что в скором времени, к вящему удивлению и радости жителей, под стенами города не осталось ни одного врага. Главным героем, естественно, стал Фесалиец. Удачливость — вот, что выше всего ценят туринские легионеры в своих командирах, и за это они могут простить им все что угодно! Именно это неожиданно для себя узнал Варсаний Сцинарион, когда из властителя ночных горшков Наврус Фесалиец вдруг превратился в любимца армии и императора.

Взмокшие Иоанн и Прокопий вошли в полосатый шатер стратилата, вернее, в первую, приемную его часть, оставив Лу́ку и охрану потеть снаружи в компании таких же бедолаг. Приемная была полна народу. Военные чины от легатов до варварских вождей, интенданты, местные купцы — все ждали приема командующего. На вновь прибывших, казалось, никто не обратил внимания, продолжая шептаться и издавая гул, как рой насекомых. Патрикий, не обнаружив никакой реакции на их появление, раздраженно засопел и, буркнув про себя стандартное: «Зажрались, гады!», — попытался сделать вид, что толкаться с другими потными мужиками — предел его мечтаний.

Первое впечатление оказалось обманчивым. Адъютант командующего в другом конце шатра, на мгновение оторвавшись от своих дел, приподнял голову и, оценив взглядом вошедших, сказал: «Цезарь, проходите, стратилат вас примет», — а затем вновь уткнулся в бумаги.

Пройдя в кабинет командующего, Иоанн увидел невысокого пузатого крепыша с копной курчавых волос и приплюснутым носом. Более плебейской наружности невозможно было представить, и Иоанн невольно улыбнулся, но тут же одернул себя и вскинул сжатую в кулак правую руку:

— Цезарь Северии приветствует стратилата Великой армии.

Чего-чего, а внимания он этим добился. Фесалиец удивленно поднял взгляд.

— Вы, цезарь, там на своем севере голову себе отморозили, что ли? Что это вы руками машете и орете как резаный? — Наврус положил ладони на стол. — Не вздумайте выкинуть что-либо подобное при вашем дяде — император терпеть не может все эти старые республиканские штучки. Сейчас в ходу больше поклоны. — Стратилат иронично ухмыльнулся: — Поклоны и еще более глубокие поклоны! Вы, цезарь, потренируйтесь там у себя. Без гибкости позвоночника сегодня при дворе никуда — пропадете!

Иоанн оценил хорошее настроение Фесалийца:

— Именно из-за отсутствия необходимых навыков я и не планировал надолго задерживаться при дворе.

— А придется, Иоанн, придется. Он приказал! — При этих словах Наврус многозначительно поднял указательный палец. — Приказал вас вызвать, а зачем, почему — никто, кроме него, не знает, и как вы понимаете, спрашивать не собирается. — Фесалиец развел руки и закатил глаза: — Вот такие дела. Я хорошо к вам отношусь, цезарь, поверьте. В отличие от всей вашей высокородной родни, вы ничего плохого мне не сделали, поэтому я позволю себе дать вам совет. Не высовывайтесь! Сейчас грозные времена, император не в настроении. Приказали быть в ставке — будьте, но так, чтобы вас было не видно и не слышно.

Иоанн грустно улыбнулся:

— Не видно и не слышно — это мое жизненное кредо.

Стратилат поднялся из-за стола.

— Ну вот и отлично. Я слышал, что вы очень толковый юноша. Пришло время убедится в этом самому. Будете при мне. Ну, скажем, моим адъютантом.

Иоанн вопросительно мотнул головой в сторону приемной:

— А этот?

— Да бросьте! — Фесалиец махнул рукой. — Вся родня жены у меня в адъютантах — одним больше, одним меньше. Вот этот в приемной, видели? Как не выйду, все время что-то пишет. А что? Боюсь даже спросить — чувствую, если узнаю, то выгоню к чертям, а это племянник жены. Нельзя. Крику будет… — Наврус суетливо зашарил по столу. — Где же мой доклад? А, вот он, слава богу! — Фесалиец подобрал упавший тубус с пергаментом. — Вот что, Иоанн, сейчас я иду к базилевсу, намечен большой совет. Вы пойдете со мной — и при деле будете, и императору покажу, что вы здесь. Как вам?

Несмотря на вопрос, мнение Иоанна стратилата совершенно не интересовало. Он вскочил и засеменил короткими ножками к выходу, полностью уверенный, что цезарь следует за ним.

Иоанн пожал плечами и зашагал вслед за Наврусом: все, что тот предложил, устраивало его как нельзя лучше.

В свите стратилата легко мог затеряться не только Иоанн со своими спутниками, но и весь его караван с лошадьми и верблюдами. Носилки, в которые торжественно водрузил свое тело Фесалиец, охрана, слуги, держатели опахала и еще толпа неизвестных людей — вся эта процессия медленно двинулась в сторону императорских шатров. Она степенно и уверенно плыла через лагерь, словно охапка ярких осенних листьев в мутном потоке полноводной реки, но, дойдя до первой линии охраны базилевса, растеклась и остановилась, наткнувшись на непреодолимое препятствие. За периметр, прошли только стратилат, его секретарь и Иоанн, ловко выцепленный из толпы взглядом Навруса.

Глава 24

Огромный шатер для торжественных церемоний был забит народом. По обе стороны пока еще пустующего трона стояли дети нынешней и предыдущей супруги императора. Как и в жизни, трон разделял два непримиримых лагеря. Справа возвышался старший сын и наследник деспот Василий, длинный, нескладный блондин со злыми голубыми глазами. По традиции наследник престола носил титул магистра эквитум, то есть командующего тяжелой панцирной конницы. Рядом с ним его родная сестра августа Зоя, и без того миниатюрная, казалась совсем ребенком, обряженным в тяжелое бархатное платье. Ее волосы, такие же светлые, как и у брата, убранные в жемчужную сетку, лишь добавляли кукольности ее образу. Они были детьми давно уже умершей Софии, прежней жены Константина II. Слева новую семью базилевса представлял цезарь Михаил, первенец царицы Феодоры. Две его сестры и младший брат остались вместе с матерью в Царском Городе — Феодора не выносила тягот путешествий.

На круглом столе в середине залы стоял искусно выполненный макет долины вместе с городом, рекой и осаждающей его армией. Толпа благоразумно расступилась, пропуская стратилата и его секретаря к столу. Иоанн, последовав недавнему совету своего нового командира, предпочел остаться в тени. Отсюда ему был хорошо виден Наврус, прохаживающийся вдоль стола, заложив руки за спину, и та нескрываемая ненависть во взгляде, которой его встретили императорские дети.

Неожиданно в шатре прогремело:

— Император!

Разговоры и перешептывания мгновенно стихли, наступила оглушающая тишина. Затем полог распахнулся и вошла охрана, занявшая места у входа и вокруг трона. Вслед за ними появился высокий крупный мужчина с жесткими цепкими глазами. Лицо Константина II несло уже нескрываемые следы старения и невоздержанности: одутловатое, с мешками под глазами и красным, несоразмерно большим носом с черными точками угрей. Базилевс, расположившись на троне, обвел всех присутствующих не сулящим им ничего хорошего взглядом. За троном тут же возник логофет двора Варсаний Сцинарион — Иоанн мог бы поклясться, что не видел, как тот вошел, хотя смотрел во все глаза.

Император остановил тяжелый взор на стратилате:

— Давай, Наврус, не томи. Поведай людям, как обстоят дела.

Фесалиец не стушевался и, развернув свиток, начал бойко тараторить:

— Два легиона имперской пехоты, четыре диких, двадцать тысяч вспомогательной конницы — все подтянулись и собраны в лагере. Больше пятидесяти тысяч человек, не считая всякий сброд, как то: слуги, погонщики, носильщики и прочие. Все хотят жрать, еды с каждым днем становиться все меньше и меньше, а доставка ее все труднее и труднее.

За подобный доклад даже первенец Василий получил бы такой разнос, что мало не покажется, но Наврусу базилевс прощал и не такое.

— Ну и что ты предлагаешь?

Выдержав испытующий взгляд императора, Наврус почесал голый подбородок.

— Штурм, и как можно быстрее, иначе армия нас сожрет.

— Наврус, ты бы сам поменьше жрал и свиту свою разогнал — глядишь, армии еще на месяц хватило бы. — Константин говорил жестко, но беззлобно, словно выговаривая ребенку.

Варсаний склонился к уху базилевса и что-то быстро прошептал. Император кивнул и поднял взгляд, а логофет выпрямившись бросил в зал:

— Остаются только семья, стратилат и командиры легионов. Остальные свободны.

Видя, что секретарь Навруса уходить не собирается, да и трибуны легатов остались на месте, Иоанн подумал, что тоже может поприсутствовать, даже не причисляя себя к семье.

Базилевс, повернувшись, чуть заметно кивнул Варсанию, разрешая говорить. Тот еще раз оглядел собравшихся и, убедившись, что посторонних не осталось, начал:

— Как сообщает разведка, город хорошо подготовился, и может просидеть в осаде до полугода, ни в чем не нуждаясь. Мы не можем себе позволить такого срока, тут я соглашусь со стратилатом. Штурм неизбежен, но… Тяжелые катапульты доставят и соберут недели через три, это значит, до штурма не меньше месяца. Сейчас я хочу выслушать вас, господа: есть ли у вас предложения, способные ускорить развитие ситуации? — Логофет вновь, уже вопросительно, обвел взглядом легатов. Видимо, никто из присутствующих не был готов к такому развитию событий, поскольку все опускали глаза, боясь посмотреть на Сцинариона.

— Ни у кого никаких идей? — еле слышно произнес император, и голос базилевса подействовал на окружающих, как шипение змеи на мышь. Все замерли, боясь пошевелиться и ожидая смертельного броска на малейший шорох.

— Есть одна мысль!

Слова стратилата были встречены вздохом облегчения. Буря миновала!

— Ну хоть кто-то не зря ест мой хлеб! — Константин удовлетворенно откинулся на спинку и расслабился. — Говори!

Наврус глубокомысленно поднял вверх указательный палец:

— Надо заставить их выйти из города. — Он замолчал, и его мясистые губы растянулись в загадочной улыбке.

Император не любил загадки, в его глазах мгновенно полыхнуло пламя бешенства:

— Если это все…

Змея снова угрожающе заиграла кольцами, и Фесалиец, наступив на горло собственной песне, сократил свою театральную паузу и, взмахнув рукой, продолжил:

— Штурм начнут четыре варварских легиона. Растянутся по максимуму, создавая видимость участия всей армии. Без поддержки варвары особого энтузиазма не выкажут — уверен, они не продержаться и часа, начнут отходить. Напротив ворот поставим две когорты гавелинов, они самые горластые. Пара человек крикнет: «Обходят, спасайся!» — и все побегут. Это я устрою. Видя бегущих гавелинов, и остальные перейдут на бег — на всякий случай. В городе, я знаю, остался отряд сардийской конницы, около пяти сотен, и что-то мне подсказывает, что эти ребята на стены не полезут. Они останутся в резерве, и с начала штурма будут томиться в седле. Представьте, какое искушение: противник бежит, вражеской конницы не видно — ну как тут не выйти и не покуражиться, не показать удаль молодецкую, порубить бегущих дикарей, а?

Рот Навруса растянулся в злой усмешке:

— Итак, ворота открываются, с грохотом падает подвесной мост, кавалерия начинает преследовать бегущих варваров. Тяжелая имперская пехота неспешно выходит из лагеря и строится, чтобы встретить атаку. Все внимание горожан приковано именно сюда: успеет ли конница нашинковать дикарей, прежде чем подойдет помощь? В этот момент, вот отсюда, — стратилат ткнул пальцем в макет, — на перехват сардов выходит тысяча катафрактов Василия. Как вам хорошо видно, вот эта горная гряда скроет их от горожан и позволит сосредоточиться на кратчайшей дистанции.

Фесалиец оторвался от макета и взглянул на наследника. Вид Василия, нервно кусающего нижнюю губу, вдохновил его на красочное описание:

— Наша тяжелая конница появляется неожиданно и имеет преимущество. Теперь паника уже охватывает осажденных: успеют ли сардийские всадники вернуться и не пора ли закрывать ворота? Наступает кульминационный момент, и тогда появляются те, ради кого все и затевалось!

Наврус замолчал, оглядывая собравшихся с довольной улыбкой, но насладиться моментом и потянуть паузу ему не позволил зловещий шепот:

— Наврус, может, отправить тебя в цирк? Там твои актерские ужимки найдут должное понимание.

Стратилат тут же склонился в низком поклоне императору:

— Готов служить своему базилевсу везде, куда бы он меня ни послал, но здесь, на поле боя, клянусь вам, мой император, от меня вам будет куда больше пользы.

Константин не включился в прения и лишь нахмурил брови. Фесалиец, уловив сигнал, не стал более гневить «богов» и перешел к делу:

— Сотня вендов отрывается от общей массы конницы и устремляется к воротам. Солнце светит горожанам в глаза, у вендов прекрасные лошади, и их всего лишь сотня — они должны успеть пронестись по мосту и ворваться в ворота. Как только они займут оборону в воротах, осажденные всеми силами попытаются их оттуда выбить, но у них не будет на это времени. Дикие легионы немедленно развернуться и вновь бросятся на штурм, но уже по-настоящему озлобленные. Сардийская конница будет раздавлена между тяжелой пехотой и катафрактами.

Наврус поклонился, как в театре:

— Все — город ваш, мой император!

Фесалиец замолчал, и на зал опустилась полная тишина, но теперь никто не прятал глаза. Наоборот, все взоры устремились на базилевса, ожидая его решения.

Император, дав себе паузу на обдумывание, произнес:

— Кто-нибудь хочет возразить или добавить?

Константин ни на кого не смотрел и не ждал ответа, прокручивая в голове все аспекты плана. Наконец он огласил вердикт:

— Хорошо! Сколько тебе надо времени на подготовку?

— Все готово, мой император. Дадим день легионам, только чтобы излишне не суетились, и послезавтра с рассветом можно начинать.

Наврус довольно сиял — все прошло как нельзя лучше. А Константин, внимательно посмотрев на стратилата, неожиданно поднялся и, не говоря ни слова, двинулся к выходу. Охрана, грохоча подкованными сандалиями, последовала за ним. Все присутствующие склонились в глубоком поклоне и провели в нем все время, пока полог шатра за ушедшим базилевсом не перестал качаться. Варсаний исчез так же незаметно, как и появился, стоило лишь императору покинуть зал, и поскольку никаких дальнейших указаний не последовало, то все неловко продолжали топтаться, не зная, что делать. Василий, решив немного развлечься, нагнулся к сестре, и прошептал ей на ухо так, чтобы его было слышно в ближайшем окружении:

— Как ты находишь план Навруса? По-моему, глупо и надумано, как обычно.

Зоя подняла на брата невинный взгляд:

— А что, был какой-то план? Я ничего слышала — лишь карканье павлина, распушившего хвост.

Вокруг все замерли, навострив уши. Фесалиец от бешенства сжал кулаки так, что побелели костяшки. Наследник, скривив рот в презрительной усмешке, процедил сквозь зубы:

— Павлин? Не пойму, где ты увидела павлина. По-моему, это был вульгарный петух с претензией на театральность.

Окружение Василия подобострастно захихикало, но большинство в зале шутку не оценило, зато Зоя, впившись взглядом в лицо Навруса, наслаждалась ненавистью, источаемой ее врагом. На ее хорошеньком кукольном лице замерла садистская гримаса, а слова наполнились ядом:

— Не тот ли это кастрированный старый петух, что подобрал и подкармливает из жалости наш отец?

Это было уже прямое оскорбление. Наврус обязан был ответить. Он понимал, что его специально втягивают в скандал, но ничего не мог поделать — ярость захлестнула его:

— Кому, как ни вам, Ваше Высочество, разбираться в петухах и павлинах, ведь у вас вся свита из них состоит.

В зале повисло напряжение тщательно сдерживаемого смеха. Золотую молодежь из гвардейской конницы в армии недолюбливали. Маленькое лицо Зои стало похоже на мордочку озлобленной собачонки, которая вот-вот оскалится и зарычит:

— Зависть — это плохо, Наврус. Не надо завидовать настоящим мужчинам, даже если ты сам жирный кастрированный уродец!

Принцесса никогда не отличалась деликатностью, но и Фесалиец тоже завелся:

— Бог всем нам чего-то не додал: кому красоты и здоровья, кому доброты, а кое-кому он явно поскупился на мозги.

Василий стоял весь бледный, стараясь подобрать хоть какие-то слова, а Зоя, чьи истерические припадки стали настоящим кошмаром для дворцовой челяди, смогла лишь прошипеть в ответ:

— Оскорбление высочеств и императорской гвардии при свидетелях! Думаю, такое, Наврус, тебе с рук не сойдет!

Легаты и секретари штабов, видя, что дело принимает скверный оборот, потянулись к выходу. «Попасть под горячую руку? Нет уж, благодарим покорно!» — говорили их затылки. Наврус почувствовал пустоту за спиной, да и под ногами тоже. Константин сам никогда не стеснялся в выражениях по отношению к своим отпрыскам, мог и ударить, если те попадались в моменты ярости, но ото всех других требовал жесточайшего исполнения этикета. Проявление неуважения к семье — в любой форме — могло стоить не только карьеры, но и жизни.

Помощь пришла с совершенно неожиданной стороны. Михаилу надоело быть сторонним наблюдателем, и он решил принять участие в забаве.

— Я не слышал никаких оскорблений. Напротив, мне кажется, именно ты, Зоя, ведешь себя как тупая злобная сука! — Стянув губы в хищной ухмылке, он просмаковал еще раз, медленно и со вкусом: — Как злобная сука!

Последние слова упали в толпу, как капля катализатора в раствор, мгновенно ускорив стремление почтенных командиров покинуть шатер. Никому не хотелось оказаться втянутым в битву титанов, поскольку ничего, кроме неприятностей, она не сулила.

— Что! — Зою сорвало окончательно, и голос превратился в настоящий вой: — Кого это ты, ублюдок цирковой шлюхи, назвал сукой!

Василий и его свита схватились за пояса, где обычно висело оружие, но на Михаила это не произвело никакого впечатления. Невысокий, на пол головы ниже Василия, он слыл первоклассным бойцом как на фехтовальной дорожке, так и в борцовском зале. Приятные черты лица Михаила испортила злая гримаса:

— Хочешь, чтобы я отлупил тебя и твоих павлинов, как в прошлый раз?

Неприятные воспоминания отразились в глазах Василия, его взгляд заметался, пересчитывая своих и чужих. Подсчеты явно оказались не в его пользу, и он поднял руку, успокаивая свой эскорт:

— Позже! Позже, друзья мои! — И добавил еле слышно, едва шевеля губами: — Придет время, и мы за все поквитаемся!

— Трус! — Зоя, оттолкнув брата выскочила вперед. Она еще не знала, что будет делать, но бешеная ярость, клокочущая внутри, требовала выхода. Выход нашелся в древней амфоре, стоящей на постаменте за троном. Ни на миг не усомнившись, хрупкая девушка метнула дорогущую керамику в голову ненавистного родича.

Несмотря на неожиданность, Михаил увернулся, и тысячелетний фарфор, врезавшись в шатровый столб, со звоном разлетелся на тысячи осколков. Грохот разбившейся амфоры и последовавшая за тем гробовая тишина вернули Зою в реальный мир. Она извиняюще взяла брата за руку и бросила Михаилу в лицо:

— Будь уверен, в следующий раз я не промахнусь!

Пытаясь скрыть растерянность, Михаил с ледяной улыбкой процитировал дворцового поэта:

— Глупец, кто рядом со змеей ведет себя беспечно!

В его памяти все еще стояли безумные, полные ненависти глаза Зои. Он смотрел на своего брата и сестру так, словно увидел их впервые. Внезапное откровение, словно ослепило его: господи, да они меня ненавидят! Будь у нее нож… Они донимали и били его в детстве, пока были сильнее, потом он научился давать сдачи, драки становились все жестче и жестче до того дня, пока он не победил. Тот день они трое запомнили навсегда: у него было расцарапано и залито кровью все лицо, у Василия сломан нос и два ребра, а у Зои рука висела, как плеть. Он и в будущем никогда не жалел в драке ни брата, ни сестру — но ненавидеть? Нет. Ненависти у него не было. Это же игра. Кто сильнее, кто быстрее. Ему хотелось закричать: «Очнитесь! Это же игра! Очнитесь, придурки!»

Внезапно под сводами шатра прозвучал властный бас логофета императорского двора:

— Великий базилевс приказывает своим детям, командующему армией и всем легатам немедленно оставить царский шатер и приступить к подготовке штурма. Штурм начнется завтра с восходом солнца.

Варсаний замолчал, и под его пристальным взором хрупкий мир царской семьи, только что грозивший расколоться, как лежащая на полу амфора, сжался, покачнулся, но в очередной раз устоял.

Глава 25

Приподняв полог, из палатки высунулась башка со всклокоченной рыжей шевелюрой. Палатка была такой низкой, что обладатель огненных волос, с ругательствами и проклятьями на всех местных языках, полз на карачках до тех пор, пока не уткнулся в походные офицерские сандалии с закованным носком.

— Не понял... — только и успел пробормотать рыжий, прежде чем четыре здоровенные ручищи выполнили прогремевшую откуда-то с небес команду:

— Поднять это дерьмо! Вождя этих дикарей сюда, немедленно!

Командующий первого легиона тяжелой императорской пехоты легат Клавдий Агриппа просто кипел от ярости. Утро было паршивым — раз! Он терпеть не мог вспомогательную варварскую конницу — два, и кто-то должен был за все это ответить — три! К тому же ему, как назло, досталась схола из наемников-вендов, и если всех остальных варваров он просто презирал, то с вендами у него были особые счеты. Поговаривали, что когда-то, еще будучи комитом когорты, он встал на пути набега вендов на Северию, но они его обманули и обошли. Пехота попала между двух огней, когорта понесла большие потери, а варвары разграбили провинцию. Говорили так же, что только тяжелое ранение и хлопоты сановной родни спасли его тогда от гнева императора.

Агриппа с ненавистью уставился на рыжую башку:

— Кто такой?

Башка мучительно напряглась и подняла мутные после ночной попойки голубые глаза.

— Ранди Дикий Кот, или просто Кот, десятник из сотни Лавы Быстрого… Но я ничего плохого не сделал, ведь я только что встал и… Или сделал?.. — Он вдруг осознал, что совсем ничего не помнит из прошедшей ночи. — Великие боги, простите меня, если я этой ночью убил кого или покалечил! Не со зла я…

— Заткнись! — побагровевший легат заорал от бешенства. — Мерзавца в яму, а вечером пусть Веригий всыплет дикарю тридцать ударов! Если выживет, то уж пить бросит точно. — Клавдий Агриппа ухмыльнулся собственной шутке, свита тоже загоготала, поддакивая командиру. Даже рыжий непонятно чему по-идиотски лыбился.

Стоявший рядом с легатом комит первой когорты ударил рукояткой меча варвара в живот:

— Чего скалишься!

От чудовищного удара дикарь согнулся пополам и словно в ответ выблевал содержимое своего желудка прямо под ноги легата. Конвой непроизвольно отшатнулся, выпуская рыжего из рук, а Клавдий застыл в пароксизме бешенства, наблюдая остекленевшими глазами, как слизь блевотины заливает блестящую бронзу его сандалий. Через секунду легионеры очнулись и, сжавшись под безумным взглядом легата, накинулись на лежащего венда, избивая его ногами. Яростью ударов они старались изо всех сил вымолить себе прощение командира. Все были так заняты, что не заметили подошедшего немолодого венда в сопровождении ординарца легата. Волосы варвара были коротко обрезаны за исключением тонкой длинной косички за правым ухом, говорившей посвященному об очень высоком племенном ранге.

Подошедший венд сплюнул сквозь зубы, увидев, кого с таким азартом пинают легионеры:

— Мать всех ветров!

После этого абсолютно бесстрастно, но выверено точным ударом в ухо отправил комита первой когорты на землю. Солдаты, бросив бить лежащего, оторопело вылупились на зарвавшегося варвара. Руки потянулись к оружию. Дикарь же, не обращая ни на кого внимания, повернулся к легату и, вскинув от груди сжатую в кулак правую руку, приветствовал Клавдия по имперскому обычаю:

— Командир первой вспомогательной кавалерийской схолы первого легиона Лава Быстрый! — Сделав паузу, но не давая реальной возможности вставить хоть слово, сотник браво заорал вновь: — Схола вчера вечером вернулась из рейда. Преследовали бегущих сардийцев. Сам великий логофет императорского двора Варсаний Сцинарион дал нам день отдыха и сказал дословно: «Молодцы венды, можете нажраться в хлам». Что мы в точности и сделали, исполняя волю наидобрейшего логофета.

Клавдий Агриппа, поморщившись, скрежетнул зубами. Мысли одна мрачнее другой забились в черепной коробке, грозя расколоть ее, как орех.

Поганый день. Поганый с самого утра. Варсаний, грязный ублюдок, боже как я ненавижу этого плебея… Отправить мою кавалерию в рейд, даже не уведомив меня. Неслыханно! Нельзя допустить, чтобы об этом узнали. Моя схола шлялась где-то две недели, а я даже не знал об этом. Никто не должен об этом разнюхать. Варвар ударил моего комита, но если я его арестую, вся армия узнает подробности. Сплетен не избежать. Агриппа потерял свою кавалерию. Позор! И потом, у них разрешение логофета, а ссориться с Варсанием сейчас нельзя. Никак нельзя, он сейчас силен как никогда.

Молчание затягивалось. Все напряженно всматривались в помертвевшее лицо легата, даже рыжий детина, вставший на ноги, мрачно смотрел ему в глаза. Клавдий лихорадочно искал выход, но в голову лезла лишь полная ерунда: господи, какой он огромный, этот рыжий! Сотник крепкий мужик, а рядом с ним — как подросток! Что же делать?

Неожиданно ему вспомнились слова отца и его довольный смех: «Если не знаешь, что сказать, не говори ничего. Нет слова — нет дела!» Видимо, последняя мысль принесла решение, и легат, не произнеся ни единого звука, с каменным лицом и впечатывая в землю каждый шаг прошел мимо варваров и двинулся дальше, в сторону белых палаток имперской пехоты. Свита также в полной тишине поплелась следом. Комит первой когорты, из уха которого тоненькой струйкой сочилась кровь, все еще буравил испепеляющим взглядом Лаву, но прославленная железная дисциплина имперской пехоты все же взяла верх, и он, сняв руку с рукояти меча и понурив голову, зашагал вслед за остальными.

Ранди провел рукой по ребрам и, морщась от боли, улыбнулся своему командиру:

— Хороший удар, Лава! Помнишь, года два назад на празднике весны ты таким же ударом свалил на спор годовалого бычка! — Сплюнув и посмотрев на кровавый сгусток у своих ног, рыжий изобразил глубокомысленный вздох: — Эх, и откуда у людей столько злобы?

В ответ Лава недобро ухмыльнулся:

— Видать, Кот, головой тебя хорошо приложили. Смотри, куда понесло — вопросы умные стал задавать! Может, тебя в сортир поразмышлять отправить? Ты там заодно и дерьмо все вычерпаешь. — Задумавшись и уже немного успокоившись, он добавил: — А удар да, знатный тогда получился!

Перекинувшись понимающими взглядами, они вдруг оба рассмеялись общим воспоминаниям. Ранди хотел еще что-то добавить, но резкий звук оборвал его на полуслове. Внезапно по всему лагерю трубы запели общий сбор.

Лава повернулся в сторону белых палаток императорской пехоты:

— Хотелось бы мне знать, по какому поводу столько шума?

Задавая вопрос, сотник и не думал получить вразумительный ответ от своего друга, да и Ранди никакого ответа давать не собирался — он лишь равнодушно пожал плечами и поморщился, перестав надеяться, что трубы когда-нибудь заткнутся.

В этот момент Лава подумал о том, что второй день его не покидает предчувствие беды. А предчувствиям своим он привык доверять. Вглядевшись в лицо Ранди, он произнес вслух, но опять же, скорее, для себя:

— Что-то мы с тобой, брат, явно пропустили. — И тут же, оставив панибратство, рявкнул: — Ну и что ты стоишь? Давай мухой сотню в седло!

Сотник для ускорения отвесил затрещину своему неадекватному подчиненному. Кот неодобрительно посмотрел сверху вниз на командира, но дожидаться продолжения не стал и бодренько потрусил к палаткам сотни.

Глава 26

Сотня вендов заходила на плац довольно ровным квадратом. Рядом строились такие же квадраты гавелинов и фаргов. Напротив, сверкая начищенным железом, уже замерли идеальные шеренги имперских легионов. Замолчали трубы, отрокотали барабаны. Трибуны отсчитали удары: ровно на триста одиннадцатом стройные линии туринских когорт были выстроены. Конница, конечно же, припозднилась, за что была награждена презрительными взглядами. Варвары есть варвары, что с них возьмешь!

Лава Быстрый никогда на это не обижался. Наоборот, когда его бойцы жаловались на чванство легионеров, он с усмешкой говаривал им: «Вы видели этих ребят в бою? Вот научитесь воевать так же, как они, тогда тоже сможете себе позволить глядеть на других свысока».

Заняв, как положено, свое место справа от выстроенной квадратом сотни, Лава расслабился в седле, зная, что это «веселье» быстро не закончится. Его прогноз оказался верным: минута шла за минутой, а ничего не менялось. Стоящие слева суровые неразговорчивые фарги терпеливо держали квадрат, тогда как строй гавелинов слева потихонечку начал рассыпаться, превращая квадрат в бесформенное пятно.

Войска томились в ожидании. Стоял самый разгар дня, и солнце палило немилосердно. Броня раскалилась, а пот из-под шлемов заливал глаза.

Лава еле слышно пробормотал, едва шевеля губами:

— По всему видать, завтра штурм.

Стоящий рядом Кот все же услышал:

— Ну и ладно. Не наше это дело. Пусть пехота разомнется, а то вон ряхи какие наела!

Снедаемый дурным предчувствием сотник вздохнул:

— Так-то оно так, да всяко бывает.

Наконец показались носилки стратилата. По когортам и схолам пронеслось: «Смирно!» Паланкин Навруса остановился у первого легиона. Фесалиец довольно бойко соскочил на землю и в сопровождении свиты двинулся вдоль строя, внимательно всматриваясь в выправку, обмундирование и выражение лиц легионеров. Гениальность Навруса заключалась в том, что многие свои недостатки он умел использовать как достоинства. Зная, что у него тонкий писклявый голос, он никогда не обращался к армии с трибуны — чем больше стараешься, тем смешнее выглядишь. Наврус не гнушался пройтись по рядам. С его исключительной памятью он помнил очень многих легионеров в лицо и по именам. Обращаясь к ветеранам, а именно они всегда стояли в первых шеренгах, он говорил тихо и отчетливо. Получалось очень уважительно. Маленький круглый человечек рядом с гигантом в броне — тут и тоненький голосок звучал абсолютно к месту. Армия уважение ценила. Ну а чтобы не забывались и помнили, кто есть кто, стратилат частенько, как и сегодня, заставлял их попотеть на плацу.

— А, Нестор!

Фесалиец остановился перед хмурым крепышом с квадратными плечами и безобразным шрамом через все лицо.

— Говорят, ты женился?

Лицо монстра исказила гримаса, слабо напоминающая улыбку:

— Есть такое дело, мой господин.

— А что скажет Фатима?

Если лицо Нестора и могло выражать эмоции, то сейчас был его звездный час. Всем своим видом скалоподобный солдат выказывал удивление:

— Откуда… Вы…

— Ну и хитрожопая ты бестия, Нестор!

Под хохот нескольких десятков воинов, слышавших разговор, Наврус, погрозив ветерану пальцем, зашагал дальше.

Полный обход двух имперских легионов мог занимать до двух часов в зависимости от настроения Фесалийца. Сегодня было слишком жарко, да и настроение стратилата было безнадежно испорчено, поэтому, сделав ряд замечаний, Наврус закончил довольно быстро. И это было не единственное исключение. Завершив осмотр легионеров, он не отправился, как обычно, к носилкам, а, изменив традиции, повернул к вспомогательным схолам. Пройдя перед лошадиными мордами под удивленными взглядами не только свиты, но и самих варваров, он остановился у вендской сотни.

— Хорошие лошади. Быстрые?

Наврус стоял напротив лошади сотника, но вопрос его прозвучал так, словно он обращается ко всем сразу и ни к кому конкретно. Лава тоже ответил, глядя куда-то поверх головы полководца:

— Лучшие!

Фесалиец поднял взгляд, и, посмотрев с прищуром прямо в глаза всаднику, медленно произнес:

— Лава Быстрый, комит вспомогательной схолы первого императорского легиона. Все верно?

Лава не отвел взгляд:

— Абсолютно, мой господин!

— Наслышан… Что, действительно можешь положить три стрелы одну в другую? — Спрашивая, Наврус не отпускал глаза собеседника, его в первую очередь интересовала реакция сотника.

Лава улыбнулся:

— Те, кто видел, говорят, что так и есть.

Подумав, стратилат просто кивнул:

— Хорошо.

Он уже двинулся дальше, но вдруг остановился и, повернувшись к варвару, бросил:

— После смотра зайди ко мне в шатер.

-

Два легионера ввели Лаву в шатер командующего. Наврус стоял у небольшого столика, инкрустированного слоновой костью. Два десятка свечей в литых бронзовых подсвечниках освещали значительную часть просторного помещения.

Стратилат жестом отпустил охрану и спросил, не оборачиваясь:

— Можешь читать карту?

Не получив приглашения пройти, Лава остановился там, где его оставили легионеры и ответил прямо оттуда:

— Если карта туринская или иберийская, то да.

Наврус удовлетворенно кивнул:

— Проходи сюда. Что ты застыл там, как столб?

Сотник, едва заметно усмехнувшись, подошел к столу и остановился, рассматривая крупную карту восточной части долины. Карта была настолько подробной и точной, что Лава не смог удержаться:

— Хорошая работа!

— Лучшая! — улыбнулся в ответ Фесалиец и, выдержав паузу, продолжил: — Сейчас я расскажу тебе то, что на сегодняшний день знают очень немногие.

Услышав это, Лава мгновенно напрягся, припомнив свое предчувствие: ну вот и началось! Он попробовал как можно мягче отказаться, пока еще не зашло слишком далеко:

— Мой господин, я очень высоко ценю ваше доверие, но чужие тайны не способствуют аппетиту, а я, знаете ли, люблю поесть. Можно мне по-прежнему оставаться в числе несведущих?

Наврус с удивлением взглянул на варвара:

— Предложения еще не последовало, а ты уже начал торговаться. Не похоже на венда!

Лава уже понял, что отвертеться не получится и его втягивает в опасную авантюру.

— Мой господин, я обещал вернуть своих ребят домой, по возможности живыми.

— Но также ты давал присягу императору.

— Это так! — Сотник вытянулся и тяжело вздохнул: — Приказывайте!

Наврус поморщился:

— Прикажу, конечно, но мне хотелось бы по-другому. Дело тонкое. Вот, взгляни на карту. — Стратилат ткнул пальцем в лист пергамента. — Видишь распадок? Отсюда пойдет атака панцирной кавалерии. Ты поведешь свою сотню чуть ниже, вот здесь. Знаешь это место?

— Да. Сосны и огромные камни, словно их накидали великаны.

Наврус сложил пальцы в замок:

— Точно! Мчаться во весь опор там решится только безумец, но ведь венды этим и славятся.

— Спорное утверждение. — Лава не любил эту черту своих земляков, но бешеный нрав вендов стал уже нарицательным и отрицать его в любой другой ситуации он бы не стал.

Стратилат пропустил ворчание подчиненного мимо ушей, заостряя внимание на главном:

— Вы промчитесь между камней и сосен прямо к мосту. Пока горожане будут следить за катафрактами, вы ворветесь в город и заблокируете ворота до подхода основных сил.

Лава не торопился соглашаться:

— То есть, если я правильно понимаю, благородные отсекают вылазку, а мы лезем в самое пекло?

Наврус вновь улыбнулся: ему нравился этот варвар, видящий самую суть.

— Ну… Почти так. Тысяча катафрактов против пяти сотен сардов. Они сомнут сардийцев за мгновение. Вам надо продержаться совсем недолго.

— Недолго. На пергаменте. А в реальности всегда всё складывается не так, как хотелось.

Лава уже понял, что отказаться не удастся, и Фесалиец это тонко почувствовал. Он встретил взгляд венда:

— Теперь о приятном. Если продержитесь до подхода главных сил, даю по пять серебряных динаров каждому твоему бойцу и пятьдесят тебе.

Сумма была огромная, но Лава постарался не выказать удивления, подумав про себя: «Видать все еще хуже, чем я думаю». В этой ситуации ему оставалось только набить себе цену:

— Хорошо, но с одним условием. За погибших получат оставшиеся в живых.

Наврус рассмеялся:

— Ты же знаешь, это невозможно. Есть стандартный имперский договор — мертвым деньги не нужны.

Сотник ничего не ответил, продолжая смотреть прямо в глаза стратилата. Пауза затягивалась. Фесалиец умел торговаться и знал, когда надо уступить.

— Ну хорошо, но ты тогда получаешь такую же долю, как и все. Пятьсот серебряных динаров на всех. Даже если вернется живым один из сотни, он получит эту сумму. — Наврус протянул руку: — Согласен?

Лава пожал протянутую ладонь:

— Согласен!

Размяв пальцы после рукопожатия венда, Наврус заложил руки за спину:

— Тогда, пожалуй, всё. Свободен!

Уже у самого выхода Лава вдруг остановился и повернулся к командующему:

— Один вопрос. Можно, мой господин?

Наврус был настроен благодушно. Пока все шло более-менее гладко, и он мог себе это позволить.

— Ну если только один.

— Почему я? Почему венды? Ведь азарская схола первого легиона считается лучшей. — Губы Лавы растянулись в ироничной улыбке: — Хан Менгу не обидится?

Стратилат внимательно посмотрел на сотника:

— Значит, интересуешься, почему ты?

Наврус прошел в угол шатра и вытащил болванчик-неваляшку.

— Перед тем, как что-нибудь решить, я всегда тщательно изучаю вопрос. Я порасспросил знающих людей о твоей жизни, варвар, и поразительное дело — больше всего ты напоминаешь мне эту игрушку.

Фесалиец толкнул неваляшку, та качнулась и выпрямилась вновь. Он ударил ее снова. Игрушка склонилась, закачалась и поднялась, как ни в чем не бывало.

— Теперь ты понимаешь?

Глава 27

В самом центре лагеря имперской пехоты, рядом с багряными шатрами базилевса, расположились три большие палатки логофета двора Варсания Сцинариона. В отличие от сияющих золотом и красным шелком апартаментов императора жилище его первого советника отличалось от палаток простых легионеров разве что размерами, а в остальном — такой же некрашеный войлок и непритязательное убранство. Первый министр двора не любил внешнюю мишуру и показушность. Его одежда и все его вещи имели для него лишь одно основное качество — функциональность. Они должны были быть удобными и надежными, а то, что все остальные люди называли изяществом и красотой, для него не имело никакого значения. Сын простого ремесленника из беднейших кварталов Царского Города, он сумел закончить школу при монастыре Огнерожденного Митры и даже смог пробиться писцом в дворцовую канцелярию. Это само по себе уже огромное достижение для паренька из трущоб, скорее всего, стало бы венцом его карьеры, если бы не новая императрица Феодора. Взлетевшая в одночасье и запылавшая яркой звездой на мрачном небосклоне имперского двора, она остро нуждалась в своих людях, и Варсаний стал для нее таким. Заметив его однажды, в будущем она ни разу не пожалела о своем выборе. Потрясающая работоспособность, исключительная память и умение видеть комбинации на несколько ходов вперед сделали этого человека незаменимым в сложных водоворотах дворцовых интриг. Имея огромное влияние на мужа, Феодора очень скоро протолкнула своего протеже на место управляющего всей обширной империей, и, надо признать, государство и, в первую очередь, сам Константин от этого только выиграли.

Сидя за любимым походным столом, в эту минуту Варсаний ждал не совсем приятного гостя. Представитель патриарха и Священного Трибунала в ставке армии Исидор Феоклист выразил желание встретиться, и ему пришлось согласиться. Варсаний догадывался, о чем будет просить или, вернее, что будет требовать прокуратор Трибунала, и целый день все его мысли были направлены на то, как бы ему отказать. Ссориться с Трибуналом не хотелось, еще меньше хотелось отвечать на упреки патриаршего двора, и вот сегодня на совете, глядя на ужимки Навруса, ему пришло на ум как всегда гениальное в своей простоте решение: почему бы ни позвать на встречу стратилата армии — ведь речь пойдет о его подчиненных.

Сейчас Варсаний предвкушал будущую схватку. Он знал, что безбашенный Фесалиец терпеть не может, когда от него что-то требуют, а Трибунал просить не умеет в принципе, так что Исидору, скорее всего, придется выслушать о себе много нового и по большей части неприятного. Наврус откажет Трибуналу просто из удовольствия и наживет себе еще одного злейшего врага, но ему не привыкать. В душе Сцинарион удивлялся и даже немного восхищался своим давнишним протеже — при таком бешеном и нетерпимом характере он до сих пор оставался не только в живых, но и на плаву.

Полог палатки сдвинулся, и показалась голова секретаря:

— Мой господин, пришел прокуратор Трибунала.

Варсаний слегка кивнул — зови! — и, усмехнувшись, взялся за приготовленное перо и разложенные свитки. Пусть видит, что отрывает меня от важных государственных дел.

Исидор вошел один, без сопровождающих, подчеркивая важность и конфиденциальность разговора. Поприветствовав логофета поклоном, он прошел прямо к столу. Варсаний позволил себе остаться на месте: прокуратор — слишком мелкая сошка, чтобы логофет императора встречал его стоя. Он поднял взгляд, изобразив полное внимание:

— Что так срочно озаботило Священный Трибунал, что его представитель не может подождать до утра?

Прокуратор, сложив руки на животе, изобразил безграничное терпение:

— Только дела государственные тревожат меня, не давая покоя. Враги не дремлют и неустанно плетут злые сети!

Откинувшись на спинку кресла, Варсаний встретил взгляд Исидора:

— Я готов вас выслушать, прокуратор. Продолжайте.

— Очень непонятная история произошла с посланницей братства Астарты, вы не находите? — Маленькие злые глазки впились в лицо логофета: — Отправленный вами отряд вендов перехватывает посланницу Эртория к Хозрою, а дальше начинаются сплошные странности. Они продают ее цезарю Иоанну, у которого она погибает в первую же ночь. Это оставляет массу вопросов!

Варсанию самому эта история не понравилась, но проводить тщательное расследование сейчас он не захотел — не его метод, слишком грубо. Сцинарион предпочитал выждать и понаблюдать: следы обязательно проявятся, а вот тогда можно будет понять весь замысел и вмешаться, но уже со своей игрой и со своими правилами. Трибунал он не уважал за его манеру действовать необдуманно и кроваво, зачастую обрубая концы и теряя связующие нити. На полях политических баталий их пути часто пересекались, но Варсанию до сих пор удавалось улаживать вопросы без конфликта и привлечения базилевса как арбитра. «В который раз, — подумал он про себя, — эти дуболомы хотят мне все испортить».

Несмотря на не совсем приятные для Трибунала мысли, его лицо по-прежнему излучало готовность к сотрудничеству:

— Согласен, история довольно странная на первый взгляд, но мои люди проверили факты, и они полностью подтверждают рассказанное.

Ответ совершенно не устроил Исидора, и он закрутил большими пальцами рук, сложенных в замок.

— Подтвержденные факты не отменяют вопросов. Почему они продали пленницу, хотя должны были доставить сюда, в лагерь? Зачем Иоанну понадобилась посланница братства? Отчего она так внезапно умерла, и умерла ли она вообще? Не кажется ли вам, что на эти вопросы мы должны получить ответы?

Варсаний бросил взгляд на приоткрывшийся полог, и кивок секретаря подсказал ему, что стратилат прибыл. Для него это означало, что пора вводить нового игрока и переходить к заключительной — конфликтной — фазе.

Он мягко посмотрел на прокуратора:

— Так что вы конкретно хотите от меня?

— Для начала я хочу допросить вендов, вождя гавелинов Истилара, людей цезаря и самого Иоанна.

«Недурной аппетит», — сыронизировал про себя Сцинарион и, заметив входящего Навруса, демонстративно обрадовался:

— А вот как раз и тот человек, который поможет вам решить эту проблему, ведь все эти люди — его подчиненные, и даже цезарь Иоанн с сегодняшнего дня его адъютант. Ведь так?

Последнее, как и радушная улыбка, адресовалось уже Фесалийцу, и тот с недовольным выражением лица поинтересовался:

— Могу я узнать, в чем дело?

— Конечно, мой дорогой Наврус, — Варсаний с большим энтузиазмом продолжал разыгрывать из себя радушного хозяина. — Вот господин прокуратор хочет допросить сотню вендов Лавы Быстрого, цезаря Иоанна и его людей. Поскольку это ваши подчиненные и мы на территории вашего лагеря, то вам и решать, позволить ему или нет. — Логофет словно ненароком перечислил желания Исидора с таким упором на слова «сотня» и «цезарь», что даже у незаинтересованного слушателя возник бы вопрос, а не много ли господин прокуратор хочет?

Наврус, конечно же, дураком не был и ясно видел, что Варсаний его подставляет, но после сегодняшнего скандала с императорскими детьми он яснее ясного понимал: если завтра он возьмет город, то ему будет начхать и на Василия, и на эту сучку Зою, и уж тем более на трибунальского стручка Исидора, а если нет, то ему в любом случае конец, и одним врагом больше, одним меньше — какая разница! Перед выходом он как раз выпил пол-амфоры отличного фесалийского вина, и как никогда был намерен кому-нибудь испортить настроение. Поэтому, к явному удовольствию Варсания, он отрезал:

— Знаю я ваши допросы: после них выходят либо калеки, либо сумасшедшие. Нет, я этого допустить не могу!

В эту минуту Исидор осознал, что скользкий червь Сцинарион провел его, как деревенского дурачка, и позеленел от злости, но, взяв себя в руки, прошипел побелевшими губами:

— Надеюсь, стратилат понимает, что своими действиями мешает правосудию и встает на сторону врагов государя?

Наврус шмыгнул своим большим плебейским носом и широко осклабился:

— А представитель Трибунала понимает, что только что назвал врагами не только союзников империи, но и прямого родственника базилевса?

По части жонглирования понятиями Наврус был большим мастером, и Исидору тут было с ним не равняться. Почувствовав себя загнанным в угол, прокуратор сделал последний, как ему показалось, возможный ход:

— Я непременно извещу императора, патриарха и председателя Священного Трибунала, что своими действиями стратилат Великой армии мешает расследованию смертельно опасного для государя и церкви дела!

Варсаний лишь развел руками — мол, я ничего не могу поделать, это решение не в моей юрисдикции, а Фесалиец, блеснув глазами, ударил еще раз и в самое больное для Исидора место:

— А я завтра же напишу базилевсу рапорт, в котором укажу что прокуратор Трибунала своими некомпетентными действиями может устроить бунт вспомогательных варварских частей, и потребую его незамедлительной замены.

После этого разговаривать больше было не о чем, и Исидор, сгорая от бешенства, почти бегом выскочил из шатра.

Когда за прокуратором перестал качаться полог, Варсаний взглянул на своего бывшего протеже:

— Ну, что я могу сказать. Блестяще!

Они оба понимающе улыбнулись, но после короткой улыбки Сцинарион добавил:

— Возьми завтра город, Наврус! Ты же понимаешь, что в случае провала тебе уже никто не сможет помочь!

Глава 28

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию .

Долина Ур Нис


Рассудок и здравый смысл Акциния настойчиво твердили ему: возвращаться к конюшне опасно, брось всех и спасайся сам, пока еще возможно и дорога на перевал свободна! Он соглашался, он всегда соглашался с доводами рассудка, но почти всегда поступал строго наоборот. Вот и в этот раз, несмотря ни на что, он продолжал шагать в сторону сожженной деревни, по привычке рассуждая с самим собой:

«Все это верно: можно по-тихому выкопать деньги и кристалл, да убраться отсюда подальше. Что мне эти люди? Возможно, они заслужили свою участь, и уж точно никого из них праведником не назовешь. А парни — ну что же, видать, такая у них судьба! Подумаешь, привык к ним — ничего, переживу! В первую очередь надо о себе думать. Но с другой стороны, человек — это всего лишь набор устойчивых привычек и принципов. Отними их у него, и человек зачахнет, скукожится и умрет частью своей души. Остаток, конечно, будет теплиться, цепляться за жизнь, постарается вновь обрасти убеждениями и привычками, но сколько раз это может повторяться? Я уже умирал и начинал все заново. Смогу ли я еще раз? Вряд ли! Зная, что я их бросил, оставил в лапах этих изуверов — нет, не смогу! Конечно, ребята не сахар, даже больше скажу — настоящие мерзавцы и головорезы, но это мои головорезы! Я их нашел, вырастил, и я за них в ответе! В конечном итоге, они и есть моя единственная привязанность в этом мире, а бросать то, к чему ты привык, без борьбы нехорошо, для мужчины даже как-то неприлично».

Убеждая самого себя, Акциний спустился к деревне и залег за камнями, высматривая темный силуэт конюшни. Ночное небо, завешенное тяжелыми облаками, давало мало света, и сверху был виден только мрачный контур сарая и желтый огонек костра у дверей. Поскольку ничего больше разглядеть не удалось, ему пришлось просчитывать ситуацию, полагаясь только на свой опыт и умение анализировать.

«Скорее всего, — прикинул Наксос, — всех заперли в сарае. Тащить весь мой табор в лагерь им резона нет, куда их там девать, а здесь можно держать сколько угодно, выдергивая, кого надо, на допрос. Оставлять много охраны тоже глупо — там же одни бабы да слуги. Думаю, человека три, не больше. Двое, скорее всего, спят у костра, а один охраняет. Теперь главный вопрос — что с этими охранниками делать? За сегодняшний день у меня на совести уже два трупа. Добавить к ним еще три?

За время своей второй жизни, Акцинию приходилось убивать, и не раз, но свою кличку Добряк он получил не зря. Убивать он не любил, и по мере сил всегда стремился обходиться без этого. Вот и сейчас он крепко задумался. Забрать три жизни ради спасения двух — справедливо ли? Посидев пару минут в раздумье и осознав, что с такими мыслями ему лучше сразу постричься в монахи, Акси сплюнул и, выругавшись, решил, что не его это дело — заботиться о вселенской справедливости. Они забрали мое, и я его верну, а если кто-то встанет у меня на пути, то это уж его выбор!

Обойдя сарай с дальней от костра стороны, он бесшумно спустился вниз и замер у угла. Сжав рукоятку ножа, Акциний подбросил левой рукой монету, и та, звякнув, откатилась в сторону, свернувшись на плитах серебряным кругляшом. Луна словно специально вышла из-за тучи и, подыгрывая, прошлась по серебру мерцающим лучом.

Звук упавшей монеты матерый вояка не перепутает ни с каким другим, в этом Акси был абсолютно уверен. Если стражник не спит, то он обязательно встанет и пойдет проверить. Пойдет один, не разбудив своих товарищей — ведь тогда не придется с ними делиться!

Акциний замер, прислушиваясь к темноте, и через пару мгновений был вознагражден — за углом послышались осторожные шаги. Они приближались, и вскоре показалась широкая спина стражника. Вот он остановился, заметив серебряный кружок, медленно повернул голову направо, налево и, успокоившись, протянул руку. Белая шея вытянулась, как будто специально подставляясь под удар.

Акси стремительно шагнул вперед, и лезвие ножа прошлось по торчащему над воротом панциря кадыку. Стражник захрипел и, выпучив глаза, стал заваливаться на землю. Наксос придержал тело и аккуратно уложил его без единого звука. Затем, подобрав монету, он хладнокровно вытер нож, не преминув произнести свою обычную в таких случаях нотацию:

— Не возжелай чужого, и будет в твоей душе мир и покой!

Послушав тишину и не уловив ничего подозрительного, Акциний прошел вдоль длинной стены и выглянул из-за угла. Костер догорал, мерцая красными углями, а два стражника мирно спали рядом, кутаясь в шерстяные плащи.

«Надеюсь, Митра примет ваши грешные души», — прошептав про себя напутствие уходящим в мир иной, Наксос беззвучно подошел к спящим. Оба охранника чувствовали себя в полной безопасности, снятые панцири и оружие лежало рядом аккуратно сложенной горкой. Нож пробил грудную клетку одного точно в районе сердца и, не задержавшись ни на миг, взлетел вновь. Еще удар, и второй, вздрогнув, тут же безжизненно вытянулся на земле. Все произошло так быстро, что бедняги даже не успели проснуться.

Выпрямившись, Акциний взглянул сверху на дело рук своих и подумал с фатализмом: «Хорошая смерть. Хотел бы и я вот так же умереть во сне, без страха и мучений!»

Еще раз осмотревшись, он подошел к воротам и скинул засов. Створки, заскрипев, начали открываться, и темнота дохнула затаенным страхом десятков людей. Не желая лезть внутрь, Акси негромко крикнул в густую черноту:

— Клешня, Мера, вы здесь?

Ответом ему послужили быстрые шаги и приглушенный радостный вопль:

— Акси! Мы здесь!

Через мгновение они выскочили с сияющими рожами и накинулись на него с объятиями, как два медведя на малиновый куст.

— Вот не ждали! Как же ты выбрался, старый черт?

Акциний не любил проявлений любых эмоций и, как мог, постарался выбраться из их цепких дружеских лап:

— Хватит вам, не время!

Успокоив своих помощников, он посмотрел на боязливо выходящих женщин. Те, косясь на два трупа, лежащие у костра, жались к воротам.

— Акси, что же теперь будет?! — этот отчаянный крик отразил их общее состояние.

Опережая дальнейшие вопли, Наксос поднял руку, призывая всех к тишине.

— Слушайте меня внимательно! Трибунал никого в покое не оставит, не надейтесь! Не вздумайте пойти с повинной — все равно закончите в пыточной! Единственный шанс — это перевал! Уходите немедленно, но не толпой, а разбейтесь по парам, тройкам и идите не по тракту, а тропами через лес. Все продукты, что остались, разделите поровну между собой. На этом всё. Прощайте и не держите зла, если что не так! За нами не ходите: отныне каждый сам за себя, а я больше за вас не в ответе.

Сказав, как отрезав, он повернулся к Мере:

— Быстро откопай наше добро! Нельзя терять ни минуты!

Глава 29

Обойдя следующей ночью кордон на перевале, Акциний решил двигаться к Царскому Городу. Чем больше народу, тем легче спрятаться, решил он для себя. Кроме ищеек Трибунала над ним висела еще одна проблема: что делать с кристаллом? Несмотря на то, что его мозг второй день кипел, решая эту задачу, ничего путного на ум так и не пришло.

К вечеру второго дня они забрались поглубже в лес и встали на ночевку. Здесь уже можно было не опасаться и спокойно развести костер. Вниз с перевала разбегались десятки дорог в разные концы империи, и даже у Трибунала не хватило бы сил контролировать их все.

Мера подкинул в костер дров и повесил на огонь котелок. Его взгляд стрельнул в сторону старшего:

— Так что ты решил, Акси? Возвращаемся в Царский Город?

Клешня тоже притих в ожидании ответа. Они оба не давили на старшего товарища, готовые подчиниться любому его решению, но любопытство не давало им покоя.

Акциний посмотрел на замерших помощников и, усмехнувшись, выдал уже созревшее решение:

— Да, идем в столицу.

Переварив услышанное, Клешня все же засомневался:

— А не опасно? Нас там многие знают.

Этот вопрос Наксос уже обдумывал, поэтому ответ у него был готов:

— В Сартару, конечно, не полезем, а пойдем сразу в порт. Зафрахтуем корабль, загрузим его сукном, бочками с вином, может, еще чем, и двинем на север. Я прикинул — денег нам должно хватить. — Он, как мог, изобразил позитивный настрой и бодрость. — В общем, пересидим смутные времена у варваров, а там видно будет.

Мера лишь пожал плечами, показывая, что ему все равно — у варваров, так у варваров. У Клешни тоже возражений не нашлось, для него самое главное заключалось в том, что у старшего есть план и он знает, куда идет.

Наличие ясной перспективы всех как-то успокоило и, засыпав пшено в закипевшую воду, Мера присел рядом с другом ждать, когда каша допреет. Акси остался доволен реакцией парней и отсутствием у них вопросов — вдаваться в тонкости ему сейчас совершенно не хотелось. Усевшись поудобнее, он тоже сосредоточился на кипящем котле, поскольку ни чутье, ни тонкий слух не давали ему ни малейшего повода для беспокойства.

Это всеобщее благодушие взорвалось в один миг, когда из темноты на поляну вдруг вышли два человека. Один, явно громадного роста, остался в тени, а второй, спокойно шагнув к костру, дружелюбно произнес:

— Мир вам, добрые люди. Не пустите ли странника к вашему огоньку?

Мера и Клешня тут же потянулись к рукоятям ножей, но Акциний взглядом остановил их — интуиция подсказывала ему, что с этим человеком не все так просто. Изобразив радушную гримасу, Акси гостеприимно развел руками:

— Отчего же нет. Милости просим, у нас и каша как раз поспела.

Он даже сдвинулся в сторону, демонстрируя, что освобождает место гостю, и тот, подойдя, опустился на землю рядом с ним. Теперь в свете костра можно было рассмотреть лицо незнакомца: его правильные черты, коротко остриженные, седые и совсем недавно мытые волосы, улыбку на губах и абсолютно ледяной взгляд голубых цепких глаз.

Акциний отвернулся и посмотрел на второго. Тот по-прежнему стоял на самой границе света и тьмы.

— А что же спутник ваш стесняется? — Наксос решил не менять взятого гостеприимно-радушного тона. — Пусть подходит, всем место найдется!

Незнакомец махнул рукой, словно отметая это как неважное:

— Да не обращайте внимания! Го, знаете ли, не любит огня. С рождения, если можно так сказать, — он довольно хохотнул от одному ему понятного каламбура.

После этого все напряженно замолчали, пока Наксос, старательно изображая абсолютную бесстрастность, не задал вопрос:

— Как звать тебя, странник, куда путь держите в столь неспокойное время?

Незнакомец показательно тяжело вздохнул:

— Да так и зовут меня — Странник. Чего уж там, другого имени и не припомню. А куда идем, так ведь и сами не знаем. Ходим вот по миру туда-сюда, помогаем хорошим людям, чем можем. — Он обвел в момент ставшим жестким взглядом всех присутствующих: — Вот недавно пропала у одних хороших людей вещица. Очень дорогая, надо сказать, вещица. Они сразу ко мне: помоги, говорят, отыскать, а то ведь и до беды недалеко. В чужих да неумелых руках много плохого она может натворить!

Акциний невольно поджал губы, все еще не решив, как реагировать: уж больно уверенно вел себя незнакомец! Он спросил только ради того, чтобы потянуть время:

— Что же за вещица такая?

Странник осклабился:

— Так ты, мил человек, в мешок свой загляни да посмотри, тогда, и вопросов не будет.

После этого сомнений не осталось — надо действовать быстро и жестко. Акси едва заметно утвердительно прикрыл глаза, и в тот же миг Мера метнул нож в маячивший на краю поляны силуэт, а Клешня бросился на сидящего незнакомца. Нож долетел до цели, а вот Клешня нет! Уже в прыжке он словно напоролся на невидимую стену и, размазавшись по ней, рухнул прямо в горящий костер. С шипением во все стороны полетели брызги от опрокинутого котелка, а Клешня, рыча, как дикий зверь, выкатился на траву, туша на себе загоревшую одежду. Рука Акси рефлекторно рванулась к ножу, но ее тут же свело судорогой так, что даже заскрипев зубами, он не смог заставить онемевшие пальцы сжать рукоять.

А над всем этим безумием царил безжизненно-ледяной взгляд почти бесцветных непроницаемых глаз. Стегнув еще раз болью, Странник отпустил руку Наксоса, и тот смог пошевелиться. Его взгляд застыл на самом краю освещенной поляны, где неподвижный контур гиганта тронулся с места и вышел на свет, превращаясь в длиннорукого монстра с неживым землистым лицом. Не обращая внимание на торчащий из груди нож, он угрожающе двинулся на вскочившего на ноги Меру.

Спокойный голос незнакомца попытался остановить разгорающееся побоище:

— Друзья мои, не стоит так горячиться! Пока дело не закончилось чем-то печальным, советую всем сесть на место и держать себя в руках.

Мера то ли не услышал, то ли не захотел услышать. Подобрав здоровенную лесину, он бросился на чудовище, и Клешня, зажав обожженными пальцами нож, поддержал товарища. Все закончилось мгновенно. Дубина обломилась о выставленную руку гиганта, а нож, воткнувшийся в его серый бок, не произвел ожидаемого эффекта. Наоборот, две огромные ладони молниеносно сомкнулись железной хваткой на шеях обоих парней, в один миг отрывая тех от земли.

Резкий окрик незнакомца остановил расправу, но два болтающихся над землей тела по-прежнему оставались висеть в руках звероподобного трупа.

Странник повернул голову к Акцинию, и в его глазах мелькнул лукавый огонек:

— Не обижайтесь на Го, он знаете ли, бывает резковат, но в остальном — милейший человек.

Наверное, впервые в своей жизни Наксос по-настоящему растерялся, не понимая, что делать и как реагировать на этого странного человека, а тот продолжал говорить:

— Итак, мы остановились на том, что вы хотели показать мне одну вещицу, лежащую в вашем мешке.

Акси подтянул к себе мешок и, прежде чем открыть, показал взглядом на своих товарищей, хрипящих в стальном захвате. Незнакомец понимающе кивнул и обратился к напарнику:

— Я понимаю, Го, ты рассержен, но давай относиться снисходительней к человеческим страстям. Они погорячились и извиняются! Ведь так? — Короткий взгляд на Акциния, и тот кивком подтвердил, что ручается за своих людей. — Вот видишь, Го, мы добились полного взаимопонимания. Прояви милосердие!

Гигант опустил на землю свои жертвы, и у Акси возникло стойкое ощущение, что слова незнакомца здесь совсем ни при чем, и этот живой труп подчиняется каким-то другим, не вербальным командам.

Кашляющие и хватающие ртом воздух парни упали в траву, а монстр, даже не подумав вытащить торчащие из него ножи, застыл над ними неподвижной тушей.

— Пока все живы, — Странник сделал особый упор на слове «пока», — давайте все-таки посмотрим на вещицу и убедимся, что я не ошибся.

Акциний вытащил кристалл и протянул его незнакомцу, но тот остановил его, отрицательно покачав указательным пальцем:

— Нет уж, увольте! Я не настолько безумен, чтобы прикасаться к этой чертовщине. Того, что я увидел, вполне достаточно, так что можете убрать ее обратно в мешок.

Запихивая кристалл, Наксос удивленно подумал, что для человека, водящего за собой живой труп, называть кристалл чертовщиной как-то странновато. Он поднял вопросительный взгляд на незнакомца:

— Так чего ты хочешь? Мы этот кристалл нашли случайно и готовы вернуть хоть сейчас.

— Я знаю, — Странник изобразил грустную улыбку. — Но те, кому он принадлежит, не могут сейчас его забрать, а я слишком дорожу своей свободой, чтобы к этой вещице притрагиваться.

Акциний недоуменно пожал плечами:

— Как тогда нам поступить? Хочешь, закопаем кристалл прямо здесь, и, клянусь, мы забудем о его существовании.

— Правильней было бы закопать вместе с ним и вас троих! — Жесткий взгляд Странника говорил, что он совсем не шутит. — В застенках Трибунала мало кому удается хранить молчание, они большие мастера развязывать языки.

Невольно вздрогнув, Акси промолчал, ожидая продолжения, а незнакомец вдруг усмехнулся:

— Ты хоть знаешь, что владелец этой вещицы, что ты таскаешь с собой, может убить тебя в любой момент?

— Так почему же не убил до сих пор? Может быть, потому что его труп мы нашли вместе с кристаллом?

При этих словах по лицу Странника пробежала тень воспоминания:

— Бедный, бедный Тирос! Хоть при жизни мы с ним и не находили общего языка, все равно я никогда не желал ему такой смерти. Нет, он был не владельцем, а всего лишь носителем кристалла. Таких людей много, а владелец всего один!

Незнакомец замолчал, и Акциний повторил свой вопрос:

— Почему он не убил меня, если это так легко?

— А зачем? Хорошие люди не убивают ради убийства! Умрешь ты — кристалл подберет кто-нибудь другой, возможно, даже хуже тебя, а он должен попасть только в предназначенные для него руки. Смерть Тироса многое спутало в большой игре, и кто-то должен это исправить. При всем богатстве выбора на деле оказалось, что кандидатур не так уж и много. Может быть, поэтому ты до сих пор жив. Видишь ли, издалека ты не так уж плох, Акциний Наксос. Твоя личность вызвала интерес, и меня попросили познакомиться с тобой поближе. Решить, так сказать, вопрос на месте.

— Зачем я кому-то нужен?

— У хороших людей есть к тебе предложение. Ведь, как я слышал, ты собираешься на север, к варварам, так?

— Были такие планы.

— Придется отложить! Ты пойдешь в Царский Город!

На удивленный взгляд Наксоса, голубые глаза сверкнули проникающим льдом.

— Хватит бегать, Акциний Наксос, хватит бегать от себя и от людей! Не пора ли вернуться и расплатиться по счетам!

Акси зло поджал губы.

— Тебе какое дело до меня, Странник! Мои счета — это моя забота, и советов я ни у кого не просил!

Незнакомец прошелся взглядом по лицу Акциния и у того в памяти вдруг всплыл тот год, когда он после долгих странствий решил осесть в Царском Городе. После всего что было, он вообще не хотел связываться с людьми, а тем более их лечить, но к сожалению, ничему другому за все годы странствий он так и не научился. Поэтому как меньшее из зол на окраине Сартары появилась аптечная лавка.

Он молча выслушивал жалобы, молча выдавал страждущим мази и настойки, и также молча брал деньги с тех, кто мог заплатить. Время шло, и молва о аптекаре мало-помалу росла, так что на хлеб ему хватало, хотя в нищем районе много кому требовалась помощь и мало кто мог за нее заплатить.

Едва он встал на ноги, как пришли местные бандиты и наложили дань — каждый лавочник в районе Восточных доков должен был платить Пино Шепелявому за крышу. Акси спорить не стал, чужой огород — чужие правила!

Так он и жил в своем тихом внутреннем мире пока в нем не появилась женщина. Маленькая, хрупкая, избитая в один сплошной кусок мяса, такой он нашел ее у своих дверей в одно несчастливое утро. Акси клялся, что никогда больше не возьмет в руки скальпель и не будет лечить людей, но что он мог сделать, перешагнуть и оставить ее умирать? Нет, это было выше его сил.

Несколько операций и молодые кости срослись, почти незаметно зарубцевались шрамы на лице и на теле. Она выздоровела, но никуда не ушла, а в тихом мире Акциния закрутился шальной вихрь по имени Нирида. Ее активности и доброте можно было только позавидовать! Она стирала, убирала, готовила и успевала быть в курсе всего, что творилось в Восточных доках, а еще она подбирала на улице всех страждущих и тащила их в дом Акциния, где тому приходилось их лечить. Так у него в доме появился незадачливый рыночный шулер, которому стража отрубила три пальца, и рука загноилась грозя гангреной, потом крестьянский паренек которого ограбили и проломили башку до самых мозгов, затем какие-то покалеченные проститутки. Она их приводила, он их возвращал к жизни, и многие из них никуда не исчезали, а оставались здесь в его доме. Всю эту ораву ему было конечно не прокормить, и они старались помочь как могли. Так старались, что понемногу его аптека начала превращаться в смесь игорного притона с борделем. Шулер, за свою двупалую лапу, получивший кличку Клешня возглавил игорный зал, крестьянский парень за недюжинную силу прозванный Мерой стоял вышибалой, проститутки трудились по профилю, а над всем этим содомом царила Нирида.

Сейчас, Акси мог признаться самому себе, что влюбился тогда в эту неистовую девчонку, что ей на какой-то короткий миг удалось заразить его своей жизненной энергией, оптимизмом и безграничной любовью. Он любил ее как женщину, как дочь, как воссозданное им прекрасное произведение. Это было как удар молнии, как настоящее безумие, по-другому он не мог себе сегодняшнему объяснить, зачем ввязался во все это тогда.

Заведение росло и приносило неплохую прибыль. Нирида оказалась отличным организатором, этакая прагматичная горожанка с открытым большим сердцем. Шепелявый получал свою немалую долю, и банда особо их не донимала, в общем все были довольны, и все равно Акциний знал — ничем хорошим это не закончится.

В тот вечер он как обычно сидел в своей аптеке и перебирал травы. Когда к нему ворвался Мера весь в крови и с раной на животе, он даже не сразу понял, что происходит. Парень как мог рассказал, что там в зале Шепелявый со своей бандой начали измываться и избивать девчонок. Нирида вмешалась и слов она не выбирала! Пино взъярился и попытался ее ударить, но за спиной хозяйки стоял Мера! В один момент вспыхнула драка! Бандитов было больше, и они все были вооружены, после первых же ударов сразу замелькали ножи.

Акси помнил тот день, как будто это было вчера. Мера стоял виноватый, пряча взгляд в пол, но он и так все понял. Выбежав во двор он увидел белые перепуганные лица девушек и Нириду, лежащую на земле в луже крови, она была уже мертва.

То, что случилось потом он знает лишь с чужих слов. Говорят, он молча обошел дом, закрыл все ставни и подпер двери, а после этого поджег с четырех концов. Когда буйная компания поняла, что горит было уже поздно! Они дико орали, грозили, обещали золотые горы и молили выпустить их, но Акси был глух к мольбам, он стоял и смотрел на пламя пока жуткие крики не затихли.

К несчастью, Пино ушел из борделя на несколько минут раньше и не сгорел вместе со всеми, поэтому город пришлось покинуть еще до утра, но покинул его он не один. Мера, Клешня и все прочие приемыши Нириды пошли с ним, не желая оставлять его одного.

— Ну что скажешь?

Вопрос Странника прозвучал так, словно тот видел все то, что только что промелькнуло в памяти Акциния. Он надавил взглядом.

— Ты же врач, если ты видишь опухоль в теле, разве ты не должен ее удалить?

Этот человек копался у него в душе как в собственном кармане, и Акси это возмущало и злило, но он был слишком рационален, чтобы не признать – незнакомец видит его самые страстные, самые глубинные желания.

Может быть впервые за много лет из него вырвались живые эмоции.

— Я давно уже не врач, и это не опухоль — это метастазы! На смену Пино придет другой, одна банда сменит другую и все! Ничего не изменится!

Странник вдруг довольно улыбнулся, он добился своего, этот всплеск разочарования означал, что человек готов к действию и его надо лишь подтолкнуть.

— Вот мы и подошли к главному! Для этого ты и пойдешь в Царский Город! Для начала расплатишься с Шепелявым за Нириду и возьмешь на себя власть в Восточных доках, а потом и во всем районе Сартаре. В империи грядут перемены, и возможно, нам удастся вылечить больное тело, если начнем действовать со всех сторон одновременно.

Все, о чем говорил незнакомец Акциний принимал душой, но звучало все это словно со страниц философского трактата, а не из реальной жизни. Он возмущенно развел руками.

— Вы за кого меня принимаете? Я не оратор и не полководец, за мной не стоит сотня головорезов, как я смогу взять власть в Сартаре? А Трибунал? Его шпионы идут за мной по пятам! Как вы себе все это представляете?

Улыбка исчезла с лица Странника и глаза вновь наполнились льдом.

— Никак! Это твоя головная боль! Хорошие люди посмотрели на тебя и решили, что ты справишься, я смотрю на тебя сейчас и подтверждаю — да, ты можешь справиться! А как, каким способом, это уж тебе решать!

— Тогда, я не понимаю в чем ваше предложение, пока это больше похоже на приказ!

В душе Акси все еще кипело возмущение этим бесцеремонным вторжением в его жизнь, но на незнакомца это не произвело никакого впечатления.

— Ты не понял, никакого предложения еще не было. Это всего лишь проверка, твой так сказать вступительный взнос, а предложение последует только, когда Сартара будет подчиняться каждому твоему слову.

Акциний надолго замолчал обдумывая все услышанное, и наконец, все же решился на вопрос.

— А если нет? Если я не захочу участвовать в ваших грандиозных и непонятных планах?

На лицо странного человека легла печальная тень.

— Тогда выходит, хорошие люди в тебе ошиблись, и значит, ты не нужен! Ты просто слабый и опасный свидетель, который должен исчезнуть! Скорее всего, вы закопаете кристалл здесь, а потом умрешь ты, умрут эти двое!

Он кивнул в сторону лежащих парней.

— Хотя нет, вон того, что так здорово владеет ножом, я, пожалуй, верну обратно, а то мой друг Го уже порядком поизносился и уж очень сильно привлекает внимание.

Бедняга Мера аж побелел от ужаса — перспектива бродить за колдуном живым трупом вогнала его в полный ступор. Но Акциний упорно не желал признавать за собой чувствительной сентиментальности:

— Откуда такое доверие? Я ведь могу сдать вас Трибуналу.

Странник скептически скривил губы:

— Отнюдь! Никакое это не доверие — это называется правильный расчет. Я посмотрел на твою прошлую жизнь, заглянул в судьбу и перспективы будущего. Ты ни разу в жизни не нарушил данного тобой слова, и клятва для тебя не пустой звук. Твое будущее не однозначно, а значит, все возможно. Я знаю, ты не ценишь свою собственную жизнь, но жизнью вот этих парней точно расплачиваться не станешь. Вы теперь связаны: если ты не справишься, то умрут все, и я обещаю, Акси, эти двое будут долго мучиться на твоих глазах, прежде чем умрут.

Акциний тяжело вздохнул: времена меняются, а правила нет — всегда и во всем правит сила! Он еще подумал и добавил:

— Допустим, я соглашусь. Что мне делать с кристаллом?

Глаза незнакомца залучились иронией:

— Беречь! Беречь как зеницу ока! От него теперь, Акси, напрямую зависит твоя жизнь!

Глава 30

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию .

Лагерь Великой армии под стенами Ура


Наблюдательный пункт для наследника выбрали на заросшей соснами скале: отсюда открывался прекрасный вид на долину, а плотный строй деревьев скрывал конницу от защитников города. Катафракты забирались сюда всю ночь, а венды подошли к рассвету. Лава тут же присоединился к штабу командования, но Василий не удостоил вниманием варварского вождя. Доклад принял магистр имперской конницы, приветливо кивнувший сотнику.

В империи издавна сложилась традиция: наследник престола носил титул деспота и магистра эквитум, то есть командующего императорской конницей. Командовать кавалерией — хлопотное и утомительное занятие, требующее больших знаний и опыта. Естественно, у деспота Василия всегда находилось множество других, более интересных и «важных» дел, а панцирной конницей фактически командовал старый и опытный патрикий Ма́рий Дориан. До войны это положение всех устраивало, но с началом кампании, особенно после победы в долине Варда, Василий вдруг возомнил себя великим стратегом. Его перестала устраивать роль парадного командующего, и он всячески старался проявить неожиданно открывшиеся ему одному таланты. Старого кавалериста Дориана, это, конечно, здо́рово раздражало, но все попытки вразумить царственного юнца ни к чему хорошему не приводили. У него была своя компания из отпрысков самых аристократических родов, которая без устали прославляла полководческие таланты наследника. Василий был не глупым человеком и, пожалуй, в глубине души всё понимал, но лесть изо дня в день — против такой заразы защиты не существует. К тому же наследник обладал совершенно жутким для руководителя качеством: он любым словом, жестом, каждым движением демонстрировал презрение ко всем, кто его окружал, совершенно того не замечая. Его положение и привычки привели к тому, что вокруг деспота собрались люди такого специфического сорта, рядом с которыми честному рубаке Дориану и его офицерам даже стоять было тошно. Василий это чувствовал и отвечал тем же. Между деспотом и командующим произошел раскол и, учитывая, кто есть кто, дни Ма́рия как магистра были сочтены.

Сейчас патрикий Дориан пытался втолковать своему багрянородному командиру все минусы их теперешней позиции.

— Ваше высочество, нам необходимо продвинуться ниже. Отсюда слишком далеко до городских ворот. — Магистр конницы поморщился, ему было неприятно, что приходится объяснять прописные истины. — Больше четырех верст. Галопом в полной броне наши лошади не пройдут и половины.

Василий неопределенно пожал плечами:

— Не преувеличивайте, патрикий. Что вы все время ворчите, как старый дед!

Слова наследника привели Дориана в бешенство. Он с трудом сдержался, но попытался еще раз:

— Даже если лошадям каким-то чудом удастся продержаться, то они будут вымотаны до предела. Ни о какой полноценной атаке не может быть и речи.

Стоящий рядом с Василием его ближайший друг и логофет двора наследника Аврелий Марон панибратски похлопал старого патрикия по плечу:

— Да не переживайте вы так, там лишь жалкие сарды. Мы их раздавим даже шагом. Вспомните, как они драпали в долине Варда!

Василий самодовольно улыбнулся. Битва уже стала легендой, и с каждым днем обрастала все новыми и новыми подробностями, где деспот империи разил врагов десятками и сотнями.

— Право слово, Ма́рий. Не будем ссориться. Посмотрите вниз, — он благодушно указал рукой. — Лучшего наблюдательного пункта нам не найти.

Поняв всю безнадежность своих попыток, Дориан произнес с каким-то уже отчаянием в голосе:

— Вид отсюда прекрасный, но разве я об этом, Ваше Высочество?

Василий даже не ответил. Внизу легионы пересекли ров и пошли на штурм. Свита наследника радостно загомонила, и кто-то с притворным испугом пискнул:

— Смотрите, как дикари бодро пошли. Как бы они всю славу не забрали себе!

Аврелий обернулся на голос и презрительно бросил:

— Никогда! Варвары без поддержки имперских легионов мало на что годны.

Василий согласно кивнул:

— Они, конечно, научились у нас кое-чему, но посмотрите, насколько они далеки от идеала.

От глупости придворных вояк у Лавы начали вянуть уши, и он подошел к магистру конницы:

— Мой господин, сотня готова выдвигаться на позицию.

Эти слова вдруг вызвали неожиданный интерес у Василия.

— А, варвар, подойди ко мне — хочу посмотреть на главную надежду нашего великого фесалийского стратега!

Лава вышел вперед и встал перед деспотом. Взгляд водянисто-голубых глаз Василия уперся в стоящего перед ним варвара:

— Готовы ли твои воины отдать жизнь во славу императора?

Губы наследника непроизвольно презрительно скривились, и волчье чутье Лавы заныло предчувствием опасности, но пока он не мог понять почему. Он ответил так, как посчитал нужным:

— Вся мои люди давали клятву верности базилевсу!

Голос Василия вдруг взвился до почти истерических ноток:

— Не увиливай, венд! Я спросил, готовы ли вы сегодня умереть за императора?!

Разговор начал принимать странный оборот, который нравился Лаве все меньше и меньше, но и прогибаться ни перед кем он не привык.

— Мы клялись воевать за базилевса, а не умирать!

Лицо наследника искривилось, словно он наступил на мерзкую гадину:

— Вот они варвары! Никакой доблести, и что мой отец находит в них — одни трусы и лентяи!

Свита поспешила согласиться со своим деспотом, и в выражениях они не стеснялись.

Лава завелся не на шутку, теряя самоконтроль:

— Пока еще никому не удавалось безнаказанно обвинить венда в трусости!

Над ставкой наследника повисла зловещая тишина, и у Василия от бешенства дрогнула нижняя губа:

— Ты, варвар, угрожаешь наследнику престола!

Вся свита схватилась за мечи, охрана, опустив копья, направила их в грудь венда. Единственный, кто не дернулся, так это Аврелий — наоборот, он склонился к уху Василия и тихо зашептал:

— Мой деспот, если сейчас казнить дикаря, то атака сорвется. Ваш отец разгневается, а евнух будет счастлив обвинить вас, Ваше Высочество, в провале. Мы не должны давать Фесалийцу таких козырей.

Лицо наследника разгладилось, упоминание отца вернуло его на землю. Императора он панически боялся. Сын испытывал почти мистический ужас перед отцом, восхищался им и ненавидел одновременно. Знаком он приказал убрать оружие и даже смог изобразить снисходительную улыбку.

— Ты дерзок, венд, но я прощаю тебя! Надеюсь, на поле боя ты не растеряешь свою дерзость. — Василий махнул рукой, отпуская варвара. — Убирайся с моих глаз!

Лава, перед тем как повернуться, поклонился деспоту империи, ровно настолько, насколько требовалось от варварских вождей, и уходя, прошептал про себя:

— Везучий же ты сукин сын, Лава Быстрый!

Глава 31

Диск солнца еще не показался над горизонтом, но чернота ночи уже начала бледнеть, и на ее грязно-сером фоне проступили очертания зубчатых стен города. Войска потихоньку начали выдвигаться, и Наврус со своим штабом расположился на холме перед городским рвом, чуть ниже императорской ставки.

Константин не мнил себя великим полководцем и ему хватало понимания, что его присутствие в штабе Навруса заморозит всю работу, но отказать себе в любимой привычке держать всех в подвешенном состоянии он не мог. Напоминать всем и каждому в империи, кто здесь дергает за ниточки, ему не надоедало никогда, поэтому сверху вниз муравьиной тропой сновали курьеры-дукенарии. Наблюдая картину разворачивающихся легионов из специально подготовленной для него ставки, Константин внешне старательно демонстрировал, что не вмешивается в дела стратилата и во всем доверяет своему командующему, но без устали бегающие туда-сюда курьеры говорили об обратном. Эта манера базилевса переворачивать все с ног на голову доводила Навруса до бешенства, и свита в такие моменты старалась держаться подальше от своего полководца. Иоанн, уже с ночи маячивший в штабе, к своему сожалению, был не в курсе таких тонкостей и не смог вовремя прочувствовать тот момент, в который лучше было бы куда-нибудь испариться.

Через секунду после того, как очередной дукенарий стремительно влетел в шатер и заорал: «Слово императора!», цезарь удивленно осознал, что в шатре, кроме Навруса, курьера и его самого, никого больше нет. С десяток человек свиты исчезли быстро и так слаженно, словно они и не люди вовсе, а рой пчел.

Фесалиец, лишь мельком взглянув на письмо, бросил его на стол. Лицо стратилата покраснело от с трудом сдерживаемого гнева, а карие навыкате глаза прошлись по кругу в поисках жертвы. Поскольку, кроме Иоанна, он никого больше не нашел, то вся язвительная ярость выплеснулась именно на него:

— Я вижу, цезарь, вам заняться совершенно нечем, раз вы торчите целый день в моем шатре!

Иоанн ошарашенно начал мычать что-то про рассвет и что он бы рад чем-нибудь заняться, но вскоре ему хватило ума понять, в этой сцене от него требуются только уши и покорное выражение лица. Он постарался, как мог, но актер из Иоанна был никудышный, и командующий уставился на него бешеными глазами:

— Я вот вас спрашиваю, где все? Где моя канцелярия, где адъютанты? — Он неожиданно развернулся и рявкнул на застывшего дукенария: — А ты чего стоишь? Пошел вон!

Прооравшись, Фесалиец как-то поостыл и уже спокойней обвел взглядом пустой шатер:

— Итак! — Он произнес это своим обычным, слегка раздраженным тоном, и в палатке тут же стало тесно от народа. Штабные трибуны, клерки канцелярии, вызванные к командующему легаты — все появились, словно из ниоткуда. Они как ни в чем не бывало начали старательно изображать активную деятельность, а Наврус уже спокойным голосом продолжил разъяснять диспозицию, будто и не орал, как бешеный бык, всего мгновение назад.

— Да уж! — потрясенно выдохнул Иоанн, натолкнувшись на выросшего у него за спиной адъютанта. — Мне до таких высот еще ой как далеко.

— Итак! — громко подвел черту Фесалиец уже адресно обращаясь к легату первого дикого легиона Серторию Вару. — Вам задача ясна?

— Абсолютно, мой господин! — без промедления отрапортовал потомок одного из древнейших родов империи. Низкое происхождение Навруса делало его слух очень щепетильным в вопросах этикета. Вот и сейчас, делая вид, что занят совсем другим, он внимательно следил за интонациями Вара, и не дай бог его чуткое, плебейское ухо уловило бы хоть малейшую заминку или иронию во фразе «мой господин».

Удовлетворенно кивнув, Фесалиец, с удовольствием позволил себе панибратство:

— Отлично, мой друг. Отправляйтесь к легиону и начинайте незамедлительно.

-

Первый варварский легион, прогромыхав стальной змеей у подножия холма, начал разворачиваться в шеренги для атаки. Четыре стандартные имперские когорты, сверкая значками и позолоченным орлом, выровняли строй и сверили шаг с равномерным рокотом тяжелого барабана.

Обычно в пехотные легионы имперская канцелярия предпочитала нанимать герулов — уравновешенный характер и необычайная стойкость в бою делали их отличными бойцами. Центурионы всех туринских когорт всегда были рады видеть их в своих шеренгах, но бесконечные войны на границах империи внесли свои коррективы. Герулы обживались на жалованных землях, обрастали жирком, их вожди просили с каждым годом все больше и больше, а Варсаний не любил сорить государственными деньгами. Поэтому все чаще можно было увидеть в составе диких легионов когорты фаргов и гавелинов. Последних в армии не шибко жаловали за их склочный нрав, паникерство и крикливость. Налететь вдесятером на одного, забрать все, что можно унести, и свалить до подхода помощи — вот это было по-гавелински. Все знали: пехота из них никудышная, и чаще всего их использовали в схолах вспомогательной конницы или в отрядах разведки. Первому дикому не повезло: в его рядах стояли две когорты гавелинов, и пусть это были лучшие из всех гавелинских наемников, все равно они приносили своему легату столько головной боли, что он готов был приплатить, лишь бы их у него забрали.

Сидя на белом в яблоках жеребце позади шеренг своего легиона Серторий Вар все чаще и чаще посматривал наверх, на сигнальную мачту. Его свита, включая телохранителей и дукенариев, также томилась в ожидании сигнала к атаке. Наконец над ставкой командующего взвились три треугольных флага.

Серторий взмахнул рукой:

— Вперед!

Вновь зарокотали барабаны, и земля дрогнула от единого шага восьми тысяч человек. Слева и справа, опустив копья, двинулись второй и третий легионы. Четвертый разворачивался у самой реки.

Подойдя на расстояние полета стрелы, шеренги остановились. Вперед выдвинулись инженерные отряды с огромными щитами. Они начали устанавливать их на краю рва, в местах, где планировали насыпать будущие переходы. Оставив первую когорту каждого легиона готовой отразить любую контратаку врага, остальные воины выстроились в живую цепь от куч заранее заготовленных камней до защитных щитов у рва. Четыре десятка тонких ручейков потекли к местам переходов, с каждым мгновением увеличивая завал на дне глубокого рва. Методичность, слаженность и неотвратимость — вот три составляющие первого психического удара по защитникам города. Военная машина империи в действии и правда произвела впечатление: горожане в полной тишине с каким-то мистическим ужасом наблюдали, как, казалось бы, непреодолимое препятствие таяло на их глазах с каждым мгновением.

Наконец осажденные очнулись, и со стен полетели стрелы и камни баллист, но стрелы большей частью вязли в щитах, а точность метательных машин оставляла желать лучшего.

Иоанн впервые участвовал в штурме, и работа легионов поначалу произвела на него не меньшее впечатление, чем на защитников города, но, в отличие от них, он не видел результата и скоро заскучал. Время тянулось медленно. Происходящее на поле практически не менялось: по цепочкам легионеров, как по живой реке всё так же безостановочно текли камни. Лучники на стенах, видя безрезультатность стрельбы, перестали впустую тратить стрелы, и только с грохотом падающие камни баллист вносили диссонанс в томительную скуку ожидания.

В размеренной работе легионов прошло несколько часов, солнце добралось практически до своей высшей точки и палило немилосердно. Иоанн устал стоять, вертеть головой и скучать. Постепенно в его голову стали забираться мысли, что хорошо было бы отлучиться ненадолго. Все равно он тут никому не нужен, а вот позавтракать толком времени не было.

Насладиться жалостью к самому себе Иоанну не позволил скрипучий голос Навруса:

— Цезарь, будьте любезны, подойдите.

Иоанн сделал несколько шагов к командующему, и Фесалиец поманил его пальцем, заставив нагнуться к самым губам.

— Цезарь, не в службу, а в дружбу, скатайтесь в первый легион к Вару.

Иоанн настолько оторопел от самой формы обращения, что даже не уловил суть просьбы. Все, на что он сподобился, был дурацкий вопрос:

— Зачем?

— Ну, поболтаете там о том о сем — мне ли, старику, знать, о чем сейчас разговаривает молодежь.

В полном непонимании цезарь продолжил по инерции отпираться:

— Я с Серторием не знаком, о чем мне с ним болтать?

Несмотря на елейную улыбку, в голосе Навруса зазвучали стальные нотки:

— Не упорствуйте, право слово, езжайте! Поболтаете, а между делом, скажите ему, что четвертый легион уже заканчивает завал рва и с минуты на минуту пойдет на штурм.

На лице Иоанна появилось недоумение.

— Но… Мой господин! Четвертый же ни о чем таком не докладывал.

Стратилат внимательно посмотрел прямо в глаза цезарю:

— Вы меня удивляете, Иоанн. Вроде бы смышленый молодой человек, а иногда такую чушь несете. Вы что, хотите торчать тут до вечера? Посмотрите: еще немного, и эти доходяги заснут в шеренгах. Пусть Серторий взбодрит своих дикарей, да и сам проснется заодно!

Вскочив в седло, Иоанн бросил последний взгляд в сторону ставки. Наврус все также сидел на своем походном стуле и как ни в чем не бывало продолжал наблюдать за легионами.

— Нет, ну каков, а! — цезарь не мог понять, восхищается ли он Фесалийцем или порицает его методы.

Ворвавшись на полном скаку в лагерь Сертория, Иоанн осадил коня и, бросив поводья стременному, направился к застывшему в ожидании легату.

Серторий удивленно поднялся с лавки, на которой сидел, вытянув затекшие ноги:

— Чем обязан такой чести?

Пока ехал, Иоанн все же решил придерживаться линии, выбранной Наврусом:

— Если не прогоните, то я хотел бы увидеть штурм с самой первой линии.

— Ради бога, цезарь, мне не жалко. Только передо мной не стойте. — Легат плюхнулся обратно на лавку и довольный заржал. Церемониться с третьесортной родней базилевса он явно не собирался. Взяв с походного столика свой кубок с вином, Вар сделал слуге знак наполнить еще один.

— Промочите горло, цезарь! — Развалившись, он махнул рукой в сторону цепочек легионеров. — Эта канитель еще не скоро закончится.

Иоанн сделал удивленное лицо:

— Думаете, еще долго?

В ответ легат лишь злобно ощерился:

— Варвары, забери их Ариан! Им бы только вино жрать, да императорское серебро загребать, а как поработать нормально, так их нет! Посмотрите на них — ведь еле шевелятся!

Цезарь покорно посмотрел, для чего-то покачал головой и, наклонившись к Серторию, прошептал:

— Это то и странно, господин легат, ведь четвертый-то легион уже закончил завал рва и вот-вот пойдет в атаку.

Новость задела Сертория за живое:

— Что за чушь! Четвертый? Да этого быть не может!

— Поверьте, я только что из ставки стратилата. Базилевс передал свое удивление и неудовольствие Наврусу. Так и спросил, какой же легион у нас первый?

«Не перебарщиваю ли я? — засомневался Иоанн, увидев напрягшееся лицо легата. — Хотя какого черта — пусть Фесалиец сам разбирается. Я всего лишь выполняю поручение».

Вар вскочил и нервно заходил туда-сюда. Затем вдруг остановился и гаркнул:

— Коня!

Вскочив в седло, легат вздыбил жеребца и понесся к цепочкам своих воинов. Иоанн не успел поставить кубок на стол, как тот уже мчался мимо третьей когорты, и ветер доносил обрывки его воспитательной речи:

— …мать! …дети! …запорю!

Цезарь отметил, как встрепенулись легионеры и скорость движения камней резко возросла. Он не смог сдержать своего отношения и выдал его вслух:

— Не очень понятно, но сразу видно, что эффективно.

Иоанн все еще смотрел, как Серторий Вар несется по полю, когда вдруг его внимание привлек совершенно новый звук. Цезарь поднял голову, стараясь определить, что это и откуда. Раньше со стороны города вылетали крупные одиночные булыганы, и к их гулу все уже привыкли, а теперь же над стеной взвилось маленькое густое облако небольших камней, напоминающее рой пчел. По мере приближения оно разрасталось, превращаясь в грозную, смертоносную тучу. Гул нарастал. Иоанн всмотрелся в приближающейся каменный рой и не поверил собственным глазам. Все, что успел, — повторить недавние слова легата:

— Этого не может быть!

Взметнув огромный столб пыли, заряд ударил прямо в то место, где только-что гарцевал на коне Серторий, и на глазах у сотен бойцов в один миг размазал по земле командующего и стоящих рядом воинов. Едва успела осесть пыль, как донеслись жуткие вопли — изувеченные люди отчаянно молили о помощи. Легионеры, побросав работу, в изумлении уставились на изорванные тела своих друзей, кое-кто даже начал потихонечку отходить назад, надеясь выйти из зоны обстрела.

Одно эффектное попадание за много часов в корне изменило ситуацию. На стенах теперь царило радостное оживление, а в поле, наоборот, уставшие бойцы были на грани все бросить и разойтись по своим палаткам. Особенно близки к этому были те, кто видел все своими глазами.

Оценивая возникшую ситуацию, Иоанн невольно подумал: все дело в том, что этот выстрел сделала человеческая рука, а вот результат, несомненно, дело рук великих богов. Так сейчас считает каждый солдат и в нашей армии, и в осажденном городе.

Внезапно цезарь почувствовал некоторую странность, в одночасье осознав, что только он один смотрит на место трагедии, тогда как весь штаб легиона не отрываясь следит за ним. Десятки глаз: трибуны, адъютанты, писцы — все пялились на Иоанна так, словно чего-то от него ждали.

В этот момент у него промелькнуло запоздалое раскаяние: «А ведь это я убил Сертория. Я своим дурацким обманом отправил его на смерть. Они все поняли и винят меня! Кто-то подслушал… Да нет, это невозможно! Чушь!»

Мысли лихорадочно заметались в голове цезаря. Он переводил взгляд с одного офицера на другого. Они все меня осуждают!

С его губ уже готово было сорваться: «Я не виноват!», но, к счастью, прямо за ним вдруг зазвучал знакомый голос:

— Какого черта, Ваше Высочество, вы тут делаете?! Мы с ног сбились, пока вас нашли! — Лицо Прокопия, стоящего у него за спиной, выражало крайнюю степень недовольства. — Как вы здесь оказались? Вы хоть понимаете, что после смерти легата вы здесь теперь самый старший воинский чин? Хоть как цезарь, хоть как прокуратор провинции — все равно, как вам больше нравится!

— Так вот в чем дело! — облегченно выдохнул Иоанн. — А я то... Вот идиот! Ну, слава богу...

Не понимая настроения своего воспитанника, патрикий пребывал в шоке:

— Чему вы радуетесь? Это же катастрофа! Ситуация безвыходная! Отказаться нельзя, это несмываемое пятно на всю жизнь. А принять командование… Даже не представляю, что хуже! Скажите, цезарь, вы хоть немного разбираетесь в том, что здесь происходит?

Еще раз оглядев окружающих и найдя полное подтверждение словам патрикия, Иоанн вдруг успокоился. Главное, никто не понял, почему Серторий рванул под вражеские снаряды, а остальное… Да черт с ним с остальным, как-нибудь разберемся!

Он нахмурился, пытаясь изобразить максимально грозный вид, и кивнул комиту охраны:

— Возьмите людей и принесите тело легата.

Воины бросились исполнять приказ, но в этот момент вновь раздался характерный свист. Защитники города перезарядили метательную машину!

Глава 32

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию .

Город Ур


Бен Авалар никогда не брал в руки оружия. В том горном селе, где он родился, каждый мальчишка мечтал стать великим разбойником, а он хотел быть строителем. Над ним смеялись, его били, и били жестоко, но оружие так и не появилось в его руке. У горцев долины Ура была поговорка: обнажил кинжал — бей!

Так просто. Нож в руке. Значит, надо бить. Один раз ударил, и ты уже воин навсегда, а он хотел быть строителем. Он был неграмотен, не знал основ математики и геометрии, но был прирожденным инженером. Его перестали бить, когда он поставил ворот на глубокий колодец, куда женщины опускали кожаные ведра и, нагнувшись, вытаскивали их с водой, выбирая веревку. Когда сельские бабы увидели, что достать тяжелое ведро можно, просто вращая ручку ворота, а не напрягаясь изо всех сил, рискуя свалиться в колодец, то тронуть Бен Авалара решился бы только кто-нибудь совершенно отмороженный. Потом он строил мост через расщелину, а когда закончил, ушел из дома. Пристал к проходящему каравану и ушел. Караван направлялся из Ура в Царский Город, и там, после многих лет изматывающего труда, к Авалару пришла слава. Великий зодчий, механик и художник, которого знает сам император, — вот кем стал никому не известный мальчишка, начавший когда-то чернорабочим в мастерской архитектора.

Примерно за год до начала войны совет города Ура пригласил его для строительства храма. Если бы это был какой-нибудь другой провинциальный город, он бы не поехал, но своему родному Бен Авалар отказать не мог. Для него он решил создать нечто грандиозное — храм, который никто никогда не строил, — и прославить тем свой народ на весь мир. Разочарование наступило довольно быстро. Отцы города хотели просто храм, быстро и недорого, главным украшением которого было бы имя самого Бен Авалара. Целый год его кормили обещаниями, но деньги так и не нашлись. В бешенстве Бен Авалар послал городской совет к черту и решил уехать, но тут началась война. Вскоре Хозрой потерпел поражение, и долина Ура наполнилась бегущими войсками. На дорогах стало небезопасно, шайки мародеров грабили у стен самого города, и Бен Авалар позволил уговорить себя остаться. Затем пришли туринцы и взяли Ур в осаду. Наверное, он мог выйти — Константин с радостью бы принял обратно своего лучшего мастера, но Бен Авалар не мог бросить родной город в такой момент. Были долгие бессонные ночи, полные сомнений: должен ли он встать на сторону горожан или осудить их и бежать к императору, а, может, вообще отсидеться и не вмешиваться ни во что? Вчера вечером он сделал выбор. Бен Авалар вошел в зал городского совета со словами, удивившими многих:

— Чем я могу помочь своему народу?

Никто не ждал от него такого поступка. Встать на сторону Ура, пойти против императора — значило поставить крест на своей карьере, а, может, и на жизни. Если бы у них был выбор, то далеко не каждый поступил бы так же.

Командующий городского ополчения подошел вплотную к мастеру:

— Я понимаю, чего будет стоить тебе сегодняшнее решение, и, поверь, мы очень ценим твою решимость. Одно то, что такой человек, как ты, встал на сторону Ура, добавит уверенности в сердцах его защитников. — Бывший глава гильдии торговцев шерстью с чувством затряс руку Бен Авалара.

Командор гарнизона Ван Сид, когда-то дослужившийся до чина комита в имперской пехоте, с интересом взглянул на прославленного мастера:

— У нас серьезные проблемы с баллистами. Ты можешь помочь?

Это было не совсем то, чего ожидал художник. Он думал, ему сразу вручат меч и отправят на стену, где он погибнет в первом же бою и избавится наконец от мучающих его сомнений.

Бен Авалар, растерявшись, ответил, как сумел:

— Не знаю. Я могу посмотреть, но…

Ван Сид предпочел не заметить внутренних метаний Авалара:

— Вот и отлично! Утром я пришлю за тобой людей.

-

Рассвет еще не занимался, когда грохот в дверь сорвал Бен Авалара с постели.

— Мастер, туринцы идут на штурм! Я Салах, десятник личной охраны Ван Сида. Мы за вами!

— Иду! — заорал в ответ Бен Авалар, натягивая на себя рубаху.

Они бежали по узким улочкам в темноте, рискуя разбить себе головы о булыжники мостовой.

Интуитивно уворачиваясь от невидимого угла дома, Бен Авалар горько усмехнулся:

— Мы как ящерицы в каменных норах.

Внезапно Салах остановился и, указав на гигантскую башню главных ворот, крикнул.

— Мастер, вы давайте наверх! Там наша самая большая машина, о вас предупреждены. А мы к Ван Сиду.

Салах с бойцами уже почти скрылся в темноте, но неожиданно обернулся и, словно вспомнив, добавил:

— Да, командир там, зовут Сердар. Он со странностями — так вы не обижайтесь.

Наверху стоял жуткий гвалт. Почти два десятка потных мужиков суетились вокруг баллисты, что-то крутили, что-то таскали и не переставая орали. Их командир, мрачного вида горец, не обратил на Бен Авалара никакого внимания. Бросив мимолетный взгляд на появившегося на башне чужака, он продолжил раздавать хлесткие команды. Дело двигалось медленно. Двенадцать человек, по два на рычаг, напрягаясь изо всех сил, крутили кабестан, натягивая скрученные канаты и поднимая противовесы, остальные тащили здоровенный камень.

Бен Авалар присел на корточки у стены, откуда ему было хорошо видно как катапульту, так и марширующие туринские легионы. Туринцы разворачивались огромным железным зверем, каждым движением демонстрируя свою силу и непобедимость. Забыв на мгновение, зачем он здесь, Бен Авалар залюбовался грозной грацией вражеской армии. Один из стальных прямоугольников остановился напротив городских ворот и мгновенно рассыпался. Воины выстроились в десятки цепочек, по которым под прикрытием щитов потекли камни и корзины с землей. Бронированная лента с бесперебойно плывущими по ней камнями начала свою работу, и крепостной ров стал заполняться. Вокруг защелкали тетивы луков и послышались проклятья лучников, всякий раз, как стрелы застревали в щитах или проносились мимо. Вдруг ухнуло совсем рядом, и башня содрогнулась. Авалар перевел взгляд на разогнувшуюся баллисту и увидел, как огромный валун полетел в сторону врага. Уже достаточно рассвело, что можно было отчетливо различить, насколько медленно летит камень, как загодя расступаются легионеры и как с грохотом, но никого не задев, он падает, взметая комья земли.

Интуитивно, даже не заметив, что сказал это вслух, Бен Авалар отметил:

— Слишком тяжелый для этой машины.

Время текло медленно и ничего не менялось. Все утро прошло в той же безрезультатной возне. Авалар по-прежнему сидел на корточках, ни во что не вмешиваясь, лишь изредка рисуя что-то мелом на камнях. Наконец он поднялся и подошел к баллисте. Обслуга как раз заканчивала взводить ствол. Командир уже не бегал и не кричал: он, как и все, зверски устал — в первую очередь, от бесполезности их адского труда.

Поймав момент тишины, великий мастер с совершенно бесстрастным выражением лица обратился к старшему наряда:

— Вы знаете, что с рассвета вы выстрелили всего четыре раза и не убили не одного туринца?

Лицо командира орудия исказила гримаса ярости: только абсолютно безрассудный человек мог брякнуть подобное в такую минуту. Он уже хотел придушить чужака, но Бен Авалар продолжил, как ни в чем не бывало:

— Слишком неэффективно! Здесь много чего надо поменять, но это позже. Сейчас принесите вон ту сеть, которой вы поднимаете камни на башню.

Выражение лица Сердара начало меняться, уж больно спокойно и уверенно звучал голос мастера.

— Мне приказали во всем помогать вам и не мешать, но я хотел бы знать, чего вы хотите?

Не дождавшись разъяснений, он все же отдал приказ своим людям принести сеть, и Авалар указал им, что делать:

— Сеть прикрепите вот сюда, к концу ствола в виде петли пращи, если кто видел. — Затем мастер все же обернулся к командиру: — Я хочу, чтобы ваша катапульта наносила урон врагу. Этого достаточно?

Его невозмутимость поразила Сердара так, что он заорал:

— Да кто же здесь этого не хочет?! Ты посмотри на моих людей — на них лица нет!

Однако это не произвело никакого впечатления на Бен Авалара.

— Сейчас не время для эмоций. Наколите камней поменьше, не крупнее кулака, и общим весом вполовину вашего обычного заряда.

Командир расчета набычился, но пошел выполнять, бросив на ходу:

— Меньше кулака провалятся в ячейки.

Мастер на мгновение задумался, и в его голосе появился оттенок уважения:

— Вот это уместно! Знаете, положите-ка на сеть рогожу: для первого раза сойдет, а потом уж доведете до ума.

Баллиста была готова к выстрелу, командир сам встал у рычага, но все, не сговариваясь, ждали команды мастера. Бен Авалар взглянул на поле — там между цепочками легионеров метался какой-то всадник в позолоченной, бликующей на солнце броне.

Вздохнув, мастер махнул рукой:

— Давай!

Сердар выбил рычаг, катапульта ухнула, и смертоносный рой, издавая грозный свист, помчался в сторону врага. Бен Авалар видел, как сверкающий всадник остановился, что-то втолковывая своим воинам, затем, видимо услышав незнакомый звук, обернулся и замер. В этот момент адская сила смела его вместе с конем, и, взметая столб пыли, поволокла по земле, корёжа и разрывая на части. Несколько мгновений все, кто был рядом с Аваларом, стояли молча, словно завороженные, не веря в результат своего выстрела. Наконец, когда до них дошло, все двадцать глоток разразились восторженным воплем, его подхватили на стенах. Все, кто видел и кто нет, орали во весь голос, и этот грозный рев на мгновение остановил военную машину империи. Воины всех четырех легионов постепенно останавливали свою монотонную работу, бросали камни под ноги и с удивлением переглядывались, безмолвно спрашивая друг друга:

— Что случилось? Чего это горожане так разорались?

Бен Авалар был единственным человеком на стенах, кто не заходился от радостного крика. Он молча смотрел туда, где валялись в пыли останки пяти человек и лошади. Внезапно он перевел взгляд на свои ладони и, хотя они были пусты, понял: сегодня Бен Авалар предал свою мечту — сегодня он взял в руки оружие.

Глава 33

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию .

Лагерь Великой армии под стенами Ура


Четыре легионера поставили носилки с изуродованным телом Сертория Вара прямо перед цезарем. Иоанн невольно отвел взгляд: на бывшего легата страшно было смотреть.

Прокопий, подавив рвотный спазм, тоже отвернулся:

— Как это его так угораздило?

Не вдаваясь в подробности, Иоанн произнес только одно слово:

— Баллиста.

Не поднимая глаз, патрикий поморщился:

— Не хотел бы я в таком виде предстать перед Всевышним. — И тут же взмолился: — Мой цезарь, прикажите унести тело. Ведь невозможно смотреть!

Иоанн кивнул охране:

— Уносите!

Проводив взглядом носилки с телом человека, к смерти которого он имел прямое отношение, Иоанн тяжело вздохнул:

— Прокопий, это не я его убил, ведь так? И если так, тогда почему меня терзает чувство вины?

— Мой цезарь, не забивайте себе голову этой казуистикой. На данный момент есть проблемы куда важнее. — Как только унесли труп, к Прокопию вернулась его обычная рациональность. — Помните, сейчас вы командир легиона. Все ждут от вас решения, и им плевать на ваши душевные терзания. Цезарь, надо что-то делать, и прямо сейчас!

Посмотрев на поле боя, Иоанн увидел удручающую картину. Военная машина империи пробуксовывала на ровном месте. Большинство легионеров стояло без дела и с опаской поглядывало на стены, ожидая нового выстрела.

Совершенно обескураженный этим зрелищем, он повернулся к своему советнику:

— Есть идеи?

Прокопий даже растерялся:

— Вы шутите? О чем вы меня спрашиваете — я же ни черта в военном деле не понимаю! Может, скомандовать им что-нибудь? «Вперед!», «Построились!» или что там в таких случаях говорят?

Видя, что от советника в этот раз пользы немного, Иоанн растерянно повторил вслед за ним:

— Скомандовать, скомандовать... — И тут его вдруг осенило. — Пожалуй, вы правы — тут нужно что-нибудь. Но не сказать, а сделать.

Цезарь повернулся и посмотрел назад. Весь штаб легиона вытянулся во фрунт, и Иоанн усмехнулся:

— Ну что, господа, ваш выход! За мной!

Выдохнув, Иоанн зашагал к цепочкам легионеров, и штабные с недовольными лицами последовали за ним.

Догнав его через пару шагов, Патрикий засеменил рядом.

— Цезарь, надеюсь, вы не серьезно! Именем вашей матери заклинаю вас! Иоанн, опомнитесь, вы рискуете не только собой, но и всей династической линией!

Видя бесполезность своих усилий, Прокопий остановился, хватаясь за грудь, но тут же сплюнул в сердцах и вновь бросился догонять, бормоча про себя:

— Хотя бы увижу собственными глазами, как ваш дед всыплет вам за вашу легкомысленность!

Процессия подошла к первой цепочке легионеров и остановилась. Иоанн встал в цепь между двумя удивленными воинами. Посмотрев сначала на одного, потом на другого, он произнес громко, чтобы его было слышно всем:

— Я вижу, вы перетрудились! Может быть, мой дядя платит вам слишком много?

Видя, что ирония здесь совершенно не в почете, Иоанн, разинув рот, заорал во весь голос:

— Чего встали?! Шевелитесь, мерзавцы! Ослепли?! Сам цезарь пришел вам в помощь!

Вслед его крику, эхом пронеслось по рядам:

— Шевелись! Шевелись!

А затем шелестом прокатилось по легиону:

— Цезарь! Цезарь! Цезарь!

Никто не спрашивал: «Какой цезарь? Где? Для чего? Причем тут вообще цезарь?». Всем вдруг «просто цезаря» стало достаточно. На лицах легионеров появились непроизвольные улыбки, и, передавая друг другу камни, кто-нибудь иронично бросал:

— Говорят, сам цезарь встал в цепочку.

— Надо же! Ну, пущай поработает, пупок-то чай не развяжется!

Они довольно гоготали, а камни текли быстрее и быстрее. Железная лента заработала вновь!

Весь штаб по примеру цезаря вынужден был встать в цепочки и надрывался сейчас вместе с простыми солдатами, костеря Иоанна на чем свет стоит. Прокопий обливался потом рядом с цезарем. Тучному патрикию каждый камень отдавался болью в пояснице, он демонстративно кряхтел, охал и перед тем, как схватиться за следующий, громогласно просил всех богов о смерти как о милости. Видимо, боги слушали мольбы Прокопия невнимательно, поскольку вслед за оглушающим воем, рой смертоносных камней обрушился почему-то на соседнею цепочку. Теперь каждый выстрел городской метательной машины выкашивал с десяток воинов, но, к счастью для первого легиона, она стреляла не слишком часто.

Увидев у своих ног исковерканные тела, Прокопий сжался, и мольбы о смерти мгновенно прекратились:

— Прости меня дурака, господи! Не ведаю ведь, что прошу! — Патрикий еще раз покосился на мертвецов. — Вот ведь дурак старый, чуть беду на себя не накликал!

Работа кипела. Когда солнце перевалило зенит, переход у первого легиона был завершен. Иоанн, заметив это, выпрямился:

— Ну слава богу, а то еще немного — и спина бы отвалилась.

Он поднял руку и уже собирался выкрикнуть что-нибудь бравое, например, «В атаку!» или «Вперед, бойцы», когда заметил, что легион отлично обходится и без него. Комиты и центурионы командовали самостоятельно так, как делали сотни раз до этого, и когорты одна за другой в плотном строю переходили по завалу и устремлялись к стенам города. Легион шел на приступ!

-

С того момента, как Лу́ка Велий расстался с патрикием, он не переставал на него злиться. Формально чин Велия был ничуть не ниже звания Прокопия и приказывать ему патрикий не имел никаких прав, но фактически логофет всегда оказывался на ступеньку выше. Лу́ка имел спокойный характер и богатейший опыт за плечами, чтобы ни обращать на это внимание, но иногда Прокопий мог задеть за живое. Так было и в этот раз.

С рассветом они втроем выехали из лагеря, но, подъезжая к ставке Навруса, цезарь вдруг передумал и приказал им возвращаться обратно. Никакие увещевания патрикия не помогли: Иоанн уперся и наотрез отказался брать их с собой, уверяя, что адъютанту иметь своих адъютантов — перебор, что он не хочет выделяться и няньки ему не нужны... В таком духе, горячась и доказывая, он распинался минут пять.

Лу́ка в спор не вмешивался, спокойно ожидая заведомо известного конца. Ему с первых слов цезаря стало ясно, что тот уже все решил и переубедить его невозможно. Прокопий не сдавался до последнего, пока они вконец не разругались и Иоанн все равно уехал в одиночестве.

Не сговариваясь, они решили не возвращаться в лагерь, а подождать развития событий здесь, в тени каким-то чудом сохранившегося дуба. Если что, так отсюда все-таки ближе, подумали они оба, и Лу́ка, не расседлывая, привязал лошадей к одной из веток дерева. Прокопий в этот момент, кряхтя и проклиная того, кто первый придумал забраться на спину лошади, устроился в тени кроны. Через некоторое время их безмятежное пребывание нарушил стук копыт, и мимо в сторону передней линии промчался Иоанн.

Прокопий сразу же всполошился:

— Что-то случилось! Нужно немедленно ехать за ним!

Лу́ка, в общем-то, и не возражал: раз цезарь рванул на передовую, то проследить, как бы чего не вышло, его прямая обязанность, но у патрикия вдруг возникла совершенно параноидальная идея:

— Нам понадобятся еще люди. Тебе, Лу́ка, надо срочно ехать за подкреплением.

Велий совершенно логично поинтересовался:

— Зачем? Там четыре легиона: если уж они не справятся, то десяток наших бойцов вряд ли что-то изменит.

В ответ Прокопий просто взорвался, что Велий еще слишком молод, что начальник охраны должен соображать быстрее и что сейчас надо не болтать попусту языком, а четко выполнять приказы. Лу́ка, конечно, понимал, что патрикий попросту волнуется, поэтому и нервничает, но на этой фразе напрягся.

— Я не слышал никаких приказов от моего цезаря, — он произнес это тихо и спокойно, но тем не менее Прокопий понял, что перегнул палку.

— Хорошо, хорошо! Возможно, я слишком эмоционален, но я прошу вас, Лу́ка. У меня плохое предчувствие. Поверьте, оно меня никогда не подводило. Сегодня нам понадобятся все мечи, что у нас есть.

Велий посмотрел прямо в глаза патрикия, покачал головой и подошел к лошади:

— Хорошо, приведу всех. Ждите меня здесь.

— Нет, нет, я не смогу сидеть в безвестии! — Прокопий решительно замотал головой. — Я поеду за цезарем. Ведите людей в сторону позиций первого дикого легиона.

Вспоминая весь разговор, Лу́ка понял, что злится больше на себя — за то, что поддался неразумной эмоциональности патрикия. «Чем может помочь десяток желторотых юнцов? — размышлял он про себя. — Они, скорее, обуза. Зря я его послушал, надо было ехать с ним!»

Задумавшись, он пропустил момент, когда перед лошадью выросла фигура человека. Испуганное животное с хрипом взвилось на дыбы, и только постоянная готовность ко всему на свете позволила Велию удержаться в седле.

Успокаивая животное, он выругался в сердцах:

— Вот ты чертова ведьма!

Под взлетевшими копытами стояла Зара, ее белое, как мел, лицо и черные, не отражающие солнца глаза испугали не только лошадь, но и всадника.

Женщина сделала шаг к храпящей и отступающей от нее кобыле:

— Куда ты едешь, Лу́ка Велий? Почему ты уезжаешь, когда твой цезарь в опасности!

Голос Велия дрогнул. Бесстрашному бойцу явно стало не по себе.

— Чего ты хочешь, ведьма?

— Разворачивайся комит, ты еще успеешь. За поворотом уходи с тропы и гони через лес. — Зара говорила низким монотонным голосом, вбивая каждое слово в висок Велию. — Там крутой спуск, но ты не бойся, дальше пойдет распадок, по нему сможешь идти галопом. Он выведет тебя…. Там все сам увидишь!

Лу́ка одними коленями развернул лошадь. Понятливое животное и само хотело побыстрей сбежать от пугающего ее человека, поэтому уговаривать не пришлось. Бросив кобылу в намет, Лу́ка услышал скребущийся у него в затылке голос:

— Торопись, комит! Торопись!

Глава 34

Шло время, а первый варварский легион все еще копался под стенами. Все попытки подняться по приставным лестницам заканчивались неудачей. Потери росли, а уверенность бойцов таяла. Иоанн с Прокопием в окружении охраны остались у городского рва на самом краю завала. Воины лениво прикрывали их от шальных стрел, поскольку реально по ним никто не стрелял: все внимание лучников было приковано к штурмующим. Под стенами было по-настоящему жарко. Прямо напротив цезаря центурия легионеров пыталась поднять длинную штурмовую лестницу, и вот там-то стрелы сыпались, как капли дождя. Наконец лестница уперлась в зубчатый край стены, и наиболее решительные полезли вверх.

Иоанн, наблюдавший за действиями легионеров, поднял голову и увидел, как защитники в этом месте исчезли с края стены.

У него екнуло сердце. Это не к добру!

И точно. К зубцам выкатилась балка с висящим на ней котлом, и цезарь, с ужасом представляя, что сейчас произойдет, вскрикнул:

— Вот дерьмо!

Балка повернулась, вывешивая котел за край стены, из-за зубцов в него полетел горящий факел. Чан наклонился, масло вспыхнуло, и раскаленная жижа потекла на скопившихся внизу воинов. Раздался жуткий, почти звериный вой. Внизу начался настоящий ад. Горящая смесь, попадая воинам под панцири, выжигала их изнутри. Легионеры, рыча от боли, катались по земле, пытаясь сбить пламя. Те, кто могли, сбрасывали броню, становясь легкой добычей лучников, а те, кто уже не мог, мучительно умирали на глазах у товарищей. Эта капля переполнила чашу терпения. Огромный гавелин с обожженным лицом, выскочивший из клубов дыма, вдруг остановился и, утерев сажу со лба, заорал:

— Всё, баста! Провались всё пропадом!

Затем он развернулся и, прихрамывая, поплелся обратно к завалу, волоча в руке снятый панцирь.

Все остальные восприняли это как сигнал к отступлению, и вот уже весь легион, не спеша, прикрываясь щитами от стрел, начал отходить ко рву. Иоанн молча отступил в сторону, пропуская побитое воинство. Мимо тащились потрепанные когорты гавелинов. Он смотрел на хмурые, залитые кровью лица воинов, на обожженные тела и думал: «Неужели все это может быть на самом деле? Почему люди, совершенно не интересуясь причиной, с таким остервенением калечат и убивают друг друга?»

Его размышления прервал показавшийся ему совершенно неуместным шепот Прокопия:

— Мой цезарь, надеюсь, вы быстро бегаете?

— К чему это ты, Прокопий? — Иоанн недоуменно поднял брови.

— К тому, что лично я бегаю крайне плохо и, боюсь, если не брошусь бежать прямо сейчас, то точно войду в тот самый процент неизбежных потерь. Вы же ведь помните тот хитрожопый план нашего милейшего друга Навруса?

Иоанн посмотрел на своего наставника: эта витиеватость и многословность говорили о том, что он действительно напуган.

— Думаешь, пора?

В ответ загрохотали первые звенья цепи подъемного моста, и откуда-то из глубины гавелинских когорт раздался истошный вопль:

— Обходят, братцы!

Легионеры закрутили головами и прибавили шагу. Не став больше ждать, цезарь скомандовал своему штабу:

— Отступаем!

Вокруг все с облегчением вздохнули: грохот цепи опускаемого городского моста действовал на нервы. Первыми не выдержали, как и предрекал Наврус, гавелины. Они отходили в авангарде, постоянно оглядывались назад, и шаг их с каждой секундой становился все шире и шире. Последней каплей стал очередной вопль:

— Конница! Засада! Спасайся!

После этого гавелины побежали, уже не стесняясь. За ними бросился бежать и весь легион. Штабные, видя удаляющиеся спины, не стали дожидаться команды и припустились вдогонку.

Прокопий покрутил головой, прикидывая расстояние от них до открывающихся ворот и до позиций армии.

— Мой цезарь, может и нам…

Не дав закончить, цезарь рубанул:

— Я лучше сдохну, чем побегу у всех на глазах!

— Сомневаюсь, что лучше... — Прокопий, бормоча и напрягаясь изо всех сил, засеменил вслед прибавившему шагу цезарю.

Городские ворота с лязгом распахнулись, и по мосту застучали копыта сардийской конницы. Первая сотня пролетела мост и рванула вслед за варварами. Бегущие разделились на три неравные группы. Первыми бежали две когорты гавелинов, за ними — когорты герулов, даже в минуты хаоса сохраняющие видимость порядка, и, наконец, безнадежно отставшие Иоанн и Прокопий.

Патрикий отчаянно пыхтел и перейти на бег больше не предлагал. Он и так выбивался из сил, и если бы цезарь побежал, то точно остался бы дожидаться смерти в одиночестве. Оглянувшись на приближающихся всадников, Прокопий обреченно вздохнул:

— Мне очень жаль, мой цезарь, что я не смог вас сберечь!

Иоанн посмотрел назад и, видя отчаянность положения, остановился.

— Это не твоя вина, мой друг! — Он отстегнул ножны и вытащил меч. На солнце сверкнула великолепная халидадская сталь. — Ты был моим наставником, моим лучшим другом, и ты учил меня, что цезарь должен умирать достойно.

Размазывая по лицу текущие слезы, Прокопий все же сохранил присущую ему иронию:

— Дурак, лучше бы я учил вас бегать!

Иоанн заслонил собой безоружного патрикия и выставил вперед меч. Это все, что он мог сделать: его навыки владения мечом ограничивались еще детскими уроками. Сардийская конница развернулась в лаву, и основная масса уходила левее, настигая легионеров, но пять всадников отделились и, прельстившись дорогой добычей, полетели прямо на них. Сердце Иоанна бешено заколотилось, пот полился рекой, застилая глаза, ноги задрожали так, что, казалось, сейчас вылетят коленные чашечки, но он не шелохнулся:

— Ну, вот и все!

Оскаленная конская морда стремительно вырастала. Костяшки пальцев на рукояти меча побелели. Цезарь почувствовал, как сзади присел на землю и закрыл голову руками Прокопий. Нервы старого царедворца сдали, и он сжался в комок, ожидая смерти.

Жаркое дыхание лошади обожгло лицо. Следующее — удар! Иоанн непроизвольно закрыл глаза. Послышался лязг стали, земля заходила от столкновения грудь в грудь. Вокруг затопали копыта, раздалось яростное ржание. Цезарь медленно приоткрыл глаза и непонимающе уставился на рубящегося с сардийцами всадника. Смириться с неизбежной смертью было невыносимо трудно — вернуться обратно оказалось тоже нелегко. Иоанн ничего не контролировал, руки и ноги не слушались. Вокруг него сражались какие-то люди, а он забыл, кто и зачем. Вдруг один из всадников выронил саблю, опрокинулся назад и вывалился из седла прямо к ногам Иоанна. Он интуитивно отметил: сард! И вон еще один лежит!

Реальность понемногу начала возвращаться. Донесся голос Прокопия:

— Лу́ка! Храни его небеса, успел! Неисповедимы пути твои, господи!

Иоанн окончательно пришел в себя, и прошептал, еле шевеля губами:

— Точно, Лу́ка!

Сардов осталось трое: вылетевший из ниоткуда демон оказался неприятным сюрпризом. Два трупа на земле и разрубленная на плече кольчуга у третьего энтузиазма не добавляли, но эффект неожиданности прошел, и опытные воины стали растягиваться, пытаясь зайти врагу в тыл.

Хотя в это время сардийская конница азартно секла спины легионеров, инцидент не остался незамеченным, и на помощь поредевшей пятерке развернулся еще десяток всадников. Увидев это, окружающие Велия сарды предпочли не торопиться и подождать помощи. Осадив коней, они перестали наседать на комита, а Лу́ка, прикрыв своих, желания лезть на рожон тоже не проявлял. Всадники топтались друг напротив друга, удерживая лошадей на расстоянии и осыпая противника отборной бранью. Сарды, предвкушая скорую расправу, были особенно изобретательны и многословны. Лу́ка, хищно оскалившись, лишь рычал в ответ. В этой круговерти они все пропустили момент, когда ситуация на поле боя кардинально изменилась. Сардийская конница неожиданно развернулась и, вырываясь из рядов легионеров в панике уходила обратно, а ей наперерез мчалась имперская панцирная кавалерия. Десятку, шедшему на подмогу, не хватило совсем немного, но он все же решил не рисковать, и осадив лошадей, рванул в сторону городских ворот. Пришел черед улыбаться Велию. Сардийцы же помрачнели, непонимающе завращали головами, а сообразив, не мешкая крутанули коней, и помчались догонять своих.

Лу́ка не стал их преследовать, а, спрыгнув с коня, подошел к цезарю:

— Рад видеть вас обоих живыми и здоровыми!

Прокопий, пытаясь благодарно обнять комита, просто повис на нем, а Иоанн только счастливо улыбнулся:

— Когда я окончательно приду в себя, я придумаю, как тебя наградить, а сейчас могу сказать только одно — мы у тебя в неоплатном долгу, Лу́ка Велий!

Глава 35

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию .

Город Ур


С того момента, как туринцы перешли ров, Ван Сид бился над неразрешимой задачей — как отразить штурм и не потерять все ополчение в первый же день? Лучники вспомогательных варварских когорт методично снимали любого зазевавшегося. Стоило лишь высунуться из-за укрытия, и стрела тут же находила свою жертву. Ван Сид орал, бил, все равно не помогало! Каждый горожанин, кинувший вниз камень или метнувший копье, хотел посмотреть, попал он или нет, и с этим невозможно ничего было поделать. И хотя любопытство почти всегда плохо заканчивалось, они с тупой одержимостью подставлялись под стрелы снова и снова, доводя Ван Сида до бешенства. Как вбить в голову какого-нибудь кожемяки или булочника, что внизу стоят торки — отборнейшие стрелки, непревзойденные лучники варварского мира со своими большими тисовыми луками? Со времен Константина Великого торки всегда составляли основу стрелковых когорт, и империя еще не имела случая пожалеть об этом.

Несмотря на то, что все попытки туринцев взойти на стены были отбиты, Ван Сид пребывал в унынии. Потери были огромны. Немного успокаивала мысль, что в основном ранеными, которых еще можно вернуть в строй. Человек, поднявшийся на башню и вставший за его спиной, как будто прочитал его мысли:

— У туринцев тоже большие потери.

Ван Сид недолюбливал командира сардийской конницы и не собирался этого скрывать:

— У императора неисчерпаемые резервы, в отличие от нас. Я полагал, что такие очевидные вещи вам объяснять не надо.

Личный друг царя Хозроя мирза Сад Девлет широко улыбнулся:

— Конечно не надо, мой друг.

В этот момент Ван Сид смотрел в темные, маслянистые глаза сарда, и думал: «Наверное, с такой же радушной улыбкой он воткнет и свой кинжал мне в спину».

Сардийская конница оказалась в городе совершенно случайно. После разгрома в долине Варда, где гордость кавалерии Хозроя была растоптана коваными копытами имперских катафрактов, несколько сотен во главе с Девлетом спасаясь от преследования, бросились в горы. Они мчались по лесным тропам, пока у лошадей хватало сил, а оторвавшись и придя в себя, выяснили, что заблудились. Оказалось, золотая молодежь — дети лучших сардийских фамилий — ничего не может без своих конюхов, оруженосцев и слуг. Они не сумели найти дорогу, добыть себе еду и накормить лошадей. В результате их недельного блуждания по горам божье провидение вывело их не в Сардию, а в долину Ура. Когда они входили в городские ворота, это было жалкое зрелище: оборванные, голодные, с еле бредущими высохшими клячами, — но горожане обрадовались и такой помощи. Их встречали, как героев, цветами и хлебом, наполняя улицы радостными криками:

— Сарды помнят о нас! Хозрою сейчас нелегко, а гляди-ка, помощь все-таки послал! Да, несладко ребятам пришлось!

Если бы только горожане знали, каким ветром занесло к ним этих бедолаг, то наверняка радости на площадях Ура поубавилось...

Сад Девлет отвлек задумавшегося Ван Сида:

— Об этом я и хотел поговорить.

Ван Сид улыбнулся:

— О чем? Прости, я задумался!

— Я предлагаю хорошенько пустить кровь туринцам. Открой ворота, и мои ребята нашинкуют дикарей так, что они надолго запомнят этот день!

В улыбке Девлета проявился хищный оскал, а Ван Сид сморщился, словно откусил кусочек лимона. С самого начала штурма у него было дурное предчувствие, и со словами сарда оно трансформировалось в понимание: их намеренно подталкивают к вот такому заманчивому и авантюрному шагу. Он решительно покачал головой:

— Нет. Не нравится мне этот штурм: бутафорский какой-то. Как будто напоказ все!

Сад Девлет не собирался уступать так просто:

— Ты дуешь на воду. Посмотри вниз — это что, бутафория?!

Горожанам наконец-то удалось вылить котел с горящим маслом на головы лезущим на стены варварам. Снизу раздались душераздирающие вопли, и завоняло паленым мясом. Крики боли смешались с радостным гулом осажденных.

На Ван Сида это не подействовало.

— Все равно: ни катапульт, ни штурмовых башен и ни одной туринской когорты — на поле лишь варвары!

Вдруг он резко отдернул голову. В щель, где она только что была, влетела стрела и цокнула о камни.

— Везунчик, ты горец! — Девлет подобрал стрелу и, демонстрируя удаль, прошелся у самых зубцов башни. — Решайся. Такой возможности больше не будет!

Прервав сарда, на башню влетели командир ополчения и глава городского совета Сол Абани. С идиотско-счастливыми лицами они сразу же бросились к Ван Сиду:

— Они бегут! Ты видишь — мы победили!

Глава совета схватил за окольчуженое плечо командующего:

— Победа!

Ван Сид аккуратно выглянул из-за зубца. Действительно, варварская пехота откатывалась назад. Хаотично, но не торопясь. Вальяжно, словно напрашиваясь на неприятности.

Рядом выросла фигура сарда:

— Ну! Такой шанс!

Командующий обвел взглядом всю линию боя — никого, кроме бегущего врага.

Ван Сид рубанул рукой:

— А, была не была! Давай!

Сад Девлет уже летел вниз по каменным ступеням.

— По коням! — пронеслось по древним улицам.

Загрохотала подъемная цепь, заскрипели петли огромных ворот. Сардийская конница стальной безжалостной змеей рванулась по гранитным мостовым города.

Ван Сид, уже не опасаясь, уперся обеими руками в парапет и высунулся наружу. Он злорадно отметил, как, заслышав звук опускаемого моста, закрутили головами и ускорили шаг варвары.

— Что, засуетились, гады? Посмотрим, как вы сейчас запоете!

Он с нетерпением ждал появления конницы, а туринцы, словно услышав его слова, начали отступление по всему фронту. По мосту застучали копыта сардийской кавалерии, и неспешный шаг легионов уже превратился в паническое бегство. Асарды, развернувшись лавой, понеслись в стремительное преследование. Дистанция сокращалась буквально на глазах.

Ван Сид до боли в пальцах сжал холодный гранит:

— Давайте, ребятки, за нашу сожженную долину!

На стенах все горожане, затаив дыхание, болели за сардийскую конницу:

— Руби их! Наддай еще! Покажите им, как топтать нашу землю! Этого толстяка наколите на пику!

Ван Сид видел, как двое — смешной толстяк и высокий парень — настолько отстали от своих, что оказались в стороне от линии атаки сардов. Он удивленно хмыкнул про себя:

— Судя по броне, непростые туринцы. Неужто никто из сардийцев не польстится?

Отделившаяся пятерка всадников тут же развеяла сомнения Ван Сида. Полдесятка сардов неслись на двух остановившихся имперцев. Тот, что повыше, сделал шаг вперед и закрыл собой толстяка.

Ван Сид грустью оценил этот жест отчаяния:

— Вряд ли ему это поможет.

Его отвлекли, резко схватив за руку:

— Смотри, догнали! Сейчас начнется потеха! — Глава совета чуть не прыгал от нетерпения.

Кавалерия врубились в крайние шеренги варваров, и стены встретили это воплем восторга. Сардийский клин все глубже входил в рыхлое тело бегущего легиона, яростно работая окровавленными клинками.

Командующий жестко снял руку Абани со своего плеча и снова обратил внимание на двух бедолаг, но там положение резко изменилось. Неожиданно появившийся всадник превратил легкую добычу в неприятный сюрприз. Из пятерки осталось только трое, и те были явно ошеломлены внезапностью атаки.

— Откуда он взялся? — Ван Сид впился взглядом в горную складку, затем перевел его на другую сторону склона. То, что ему открылось, заставило командующего заскрипеть зубами от злости: — Ведь знал же, что засада! Знал же! — Он врезал железным кулаком по каменному парапету. — Трубите отступление! Немедленно!

На открытое пространство выкатывалась стальная лава катафрактов. Яростно заревели трубы: все назад! Теперь уже весь город видел надвигающуюся катастрофу. Горожане прыгали, свистели, орали и махали всем, что попадалось им под руки. Сардийцы наконец заметили опасность и, нахлестывая коней, бросились обратно к воротам. Гонка началась!

Ван Сид впился зубами в собственный кулак: с каждым мгновением становилось все очевиднее — столкновение неизбежно. И чем оно закончится для сардийцев, сомнений тоже не вызывало. Гнетущая тишина опустилась на стены Ура. Горожане, только что ликовавшие, теперь стояли с мрачными побледневшими лицами. Кое-где жалобно заголосили женщины. Казалось, разгром сардийских всадников неизбежен, но проведение имело свое мнение на этот счет. Тяжелая бронированная имперская конница вдруг начала терять ход. Скорость, несмотря на все усилия всадников, таяла на глазах. Катафракты подгоняли своих огромных коней, но те, словно надорвавшись, двигались все медленнее и медленнее. Положение менялось прямо на глазах. Вздох облегчения прокатился по стенам, люди вновь обнимались, плакали и смеялись. Туринская кавалерия практически перешла на шаг и потеряла все шансы отрезать сардов от городских ворот.

— Видно, с нами бог! — только это и смог выговорить Ван Сид, не веря своим глазам.

В этот момент всеобщей эйфории раздался истошный вопль:

— Варвары!!!

Ван Сид бросился к парапету. По подъемному мосту, грохоча копытами по доскам настила, неслась варварская конница.

Глава 36

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию .

Лагерь Великой армии под стенами Ура


Лава вернулся к сотне сам не свой. Его колотила внутренняя дрожь — то ли от осознания, что был на волосок от смерти, то ли от бешенства за пережитое унижение. Мальчишка-конюх принял кобылу сотника и подвел ему жеребца по кличке Бешеный. Гнедой жеребец носил свою кличку так, словно сам ее себе дал. Настоящее воплощение зла, не терпящее рядом с собой ни зверей, ни людей, норовя при каждом удобном случае укусить или лягнуть даже кормившего его конюха. Его не любили воины, его терпеть не могли и боялись слуги, а он, купаясь во всеобщей ненависти, слушался только Лаву. Как сотнику удавалось справляться с этим исчадием ада, было загадкой не только для вендской сотни, но и для всей варварской кавалерии в армии. Ибо известность Бешеного была широка.

Вся сотня, следуя примеру командира, пересаживалась на боевых коней. Подъехал Ранди.

— Что-то ты не весел! Общение с благородными туринцами навеяло на тебя грусть?

Лаву раздражало всё, и рыжий своей болтовней тоже, но он сдержался:

— Построить сотню! Разведку вон на ту скалу! — командир ткнул пальцем в выступающие над деревьями камни.

Ранди ернически изогнулся в поклоне:

— Люди «переобуваются», мой господин, дозор уже на месте.

Его не так-то просто было подловить: как второй человек в сотне он знал свое дело.

Лава взлетел в седло, попутно хлопнув по морде Бешеного, попытавшегося куснуть его за колено. Выпрямившись, он наконец расслабился и улыбнулся:

— Ты прав, Ранди. Общение с благородными плохо влияет на печень!

Кот довольно заржал:

— А я что говорил! Не бережешь ты себя, командир!

Он всегда много болтал и балагурил перед боем.

Сотня стояла в боевом строю, готовая в любую минуту сорваться с места. Отсюда из ущелья ничего не было видно, все ждали сигнала дозорного. Ожидание в полной неизвестности нервировало бойцов, поэтому, когда наконец с горы горошиной скатился дозорный, все поняли: имперцы пошли, — и напряженное ожидание сменилось оживленным гомоном.

Лава встал в стременах:

— Сотня-а-а! В карьер!

Бешеный под ним сорвался с места и огромными скачками полетел по ущелью. Сотня, вытянувшись в цепочку, рванула за ним. Дно ущелья было заполнено валунами всевозможных размеров: от небольших, с человеческую голову до огромных, с армейский шатер. Любой из них мог стать источником больших неприятностей. Всадники неслись галопом, видя лишь спину впереди идущего, всецело полагаясь на опыт своего вождя и чутье его жеребца. Опыт и чутье, действуя в тандеме, провели сотню сквозь опасное ущелье и выплеснули на открытое пространство. Лава, прижавшись к гриве Бешеного, летел по полю у самого городского рва, замечая боковым зрением слепящие вспышки на начищенной броне катафрактов.

«Значит, все хорошо. Все идет, как надо», — подумал сотник и пришпорил жеребца. Тот обиженно захрапел, поскольку и так шел на пределе.

Огромная башня с черным зевом воротного проема и языком подъемного моста вырастала на глазах. Уже было видно, как маленькие фигурки на верхней площадке забегали и испуганно засуетились. Из темноты воротной арки на мост выбежали воины, и командир, дико крича, пытался построить их в шеренги.

Стрелы посыпались на вендов, когда они уже выкатывались на мост.

— Поздно! — оскалился Лава, посылая Бешеного прямо на копья выстроившихся на мосту горожан. Жеребец взвился на дыбы, уходя от смертоносного железа. Передние копыта Бешеного, ломая древки копий, дробили неосторожно сунувшиеся головы.

— Ах ты зверюга! — вскрикнул отшатнувшийся в ужасе горожанин, и ополченцы, неловко затоптавшись, попытались перестроиться и достать жеребца с боку.

Лава не дал им такого шанса. Теперь по головам заработал длинный меч венда, а сзади накатывались все новые и новые варвары. Защитники моста не выдержали и побежали. У них на плечах сотня ворвалась в город, растоптав в арке воротной башни слабую попытку сопротивления. Обезумевшие горожане с криками ужаса рассыпались по привратной площади, пытаясь укрыться от беспощадных варварских клинков. Основная же часть заслона вместе с командиром юркнула в узкий проулок.

Лава звериным рыком остановил наиболее ретивых, рванувших преследовать бегущих:

— Всем спешиться! Лошадей обратно за мост. Вход в арку завалить! Чем? — он повернулся на глупый вопрос. — Всем, что найдете! Вон арба, снимайте двери с домов, бревна, корзины с землей. Торопитесь, сейчас горцы очухаются и попрут на нас!

Небольшая баррикада, выросшая в несколько мгновений, закрыла арку и подход к воротам. Венды, укрывшись за завалом, защелкали луками, успокаивая самые горячие головы защитников города.

Прислонившись к баррикаде, Лава тяжело вздохнул:

— Сейчас подтянут тяжелую пехоту, вот тогда станет по-настоящему жарко.

Ранди, не оборачиваясь, хохотнул в ответ.

— Прорвемся, командир, ты же у нас счастливчик! Любимец богов!

Ответ Рыжего сотника совсем не успокоил. Скорее, наоборот. Предчувствие, не покидавшее с того момента, как он оставил шатер Навруса, теперь просто надрывалось от крика: «Беда!!!» Но откуда? Лава не мог понять, в чем опасность. Мы уже в воротах! Горожане? Не те это бойцы — какое-то время мы легко продержимся. Ну даже если припрет, всегда можем отойти — мост-то мы держим.

Долго мучиться сомнениями ему не дали. С главной улицы показался первый отряд. Большие, туринского образца щиты, шлемы, кирасы или кольчуги — в общем, все лучшее вооружение в городе. Засвистели стрелы, но, как и ожидалось, пользы от них было мало. Кое-кто из горожан иногда вскрикивал, и раненый уходил вглубь строя, но в целом пехота, ощетинившись копьями, неумолимо надвигалась. До баррикады осталось не более пятнадцати шагов, и горожане, перестав испытывать судьбу, бросились в атаку.

Лава хлопнул Ранди по спине:

— Пошел!

Дикий Кот действительно по-кошачьи, одним рывком, взлетел на край баррикады. В то же мгновение тяжелая секира в руках венда одним взмахом отбила два наконечника, устремившиеся ему в грудь. Расшвыряв копья, Ранди что есть мочи ударил ногой в ближайший щит. Удар сверху вниз был такой силы, что державший щит крепыш отлетел назад и обязательно рухнул бы на брусчатку, если бы не стоящая позади шеренга. В получившуюся брешь, не задумываясь, прыгнул Кот. За ним устремились Лава и другие венды. Ранди, орудуя своим чудовищным топором, как ледокол прорубал дорогу: ни щит, ни доспехи не спасали от его ударов. Лава, следуя вплотную за другом, пресекал любую попытку в сутолоке ударить Кота с фланга или сзади. Вокруг них образовалась пустота — никто не хотел связываться с бешеным гигантом. Варвары, врубившись клином в строй горожан, сначала погасили их порыв, а затем начали понемногу теснить, выдавливая обратно с площади. Первый раунд явно остался за варварами!

Лава утер пот, заливающий глаза, и обернулся назад. Из проема воротной арки выскочил молодой венд, которого оставили смотреть за лошадьми. Он яростно махал руками, стараясь привлечь внимание.

— Лава! Лава! — Юнец надрывался во всю силу своих легких, и встревоженный сотник резко скомандовал своим:

— Отходим! Все назад, к башне!

В любом случае слишком удаляться было опасно — могли обойти по соседним улицам и отрезать от ворот.

Перепрыгнув через символическую баррикаду, Лава накинулся на молодого:

— Ты почему лошадей бросил?

Не отвечая, перепуганный венд буквально потащил сотника за руку:

— Лава, быстрей пойдем, там такое!

— Да что случилось-то, скажи ты толком?

Предчувствуя недоброе, Лава почти бежал по каменному коридору башни. За ним, бухая тяжелыми сапожищами, сопел Дикий Кот и еще десяток вендов.

То, что они увидели, выскочив на мост, не укладывалось не в один из самых плохих вариантов, крутившихся у Лавы в голове. Панцирная имперская кавалерия безнадежно опоздала, ее выдохшиеся лошади еле переставляли ноги. Сарды беспрепятственно летели к воротам, самые быстрые были уже практически на другом конце моста.

Ранди в сердцах сплюнул:

— Подставили все-таки! Ненавижу эту имперскую сволочь!

Он перехватил секиру двумя руками, готовясь принять первый удар. В голове у Лавы с бешеной скоростью метались разные мысли. Поднять мост, закрыть ворота — не успеем! На мосту в ряд не больше трех всадников — это хорошо! В проеме башни продержимся, но не долго. С двух сторон раздавят, как вошь. Катафракты подойдут не скоро, да и в пешем строю от них толку немного.

Решившись, он заорал, как боевая труба, не давая ни на миг усомниться в своем решении:

— Все под башню! Сотню пополам на оба выхода! Кот, руби перила моста! Луки к бою, бить по лошадям!

Сотник занял место в первом ряду, готовясь встретить несущуюся конницу.

По мосту загрохотали копыта. Первые три лошади, получив по десятку стрел, упали на дубовый настил. Одна не удержалась и, жалобно заржав, сорвалась с моста в ров, унося с собой запутавшегося в стременах всадника. Следующие, встав на дыбы, отказывались идти на убой. Повторная попытка взять мост нахрапом закончилась для сардов так же печально. Нагромоздив на мосту с десяток мертвых лошадей, сарды начали терять рассудок. Время работало против них и неумолимо сжимало свои тиски. Лавина имперской конницы устрашающе надвигалась с каждой минутой, и сардийские всадники, как перепуганная отара овец, заметались у самой кромки рва.

-

Казалось, всесильные боги вновь улыбнулись вендам, но положение мгновенно изменилось, когда два телохранителя подвезли раненого Сад Девлета. Его взлетевший призыв хлестнул, как кнут:

— Спешиться, сучьи дети! В сабли! Вся Сардия сейчас смотрит на вас! Умирать — так героями!

Девлет оттолкнул стоящего перед ним воина и, опираясь на плечо телохранителя, первым шагнул на мост. Его тут же обогнали. Жгучий стыд наполнил воинов яростью и решимостью! Стыд за бегство, за минутную панику, за то, что они бросили раненого командира! В одно мгновение все встало на свои места: вот цель, ее надо либо взять, либо умереть — другого выхода нет! Всадники слетали с коней, целовали своих любимцев в последний раз и, разверзнув рты в боевом крике, кидались на мост.

Сардийцы бросились на отчаянный самоубийственный штурм.

— Халла-а-а! — Каменные своды многократно усилили сардийский боевой клич.

-

Порыв был велик. Сарды пёрли, как одержимые. Вокруг Лавы падали свои и чужие, меч крутился, как челнок в ткацком станке. Рядом нерушимой скалой стоял Дикий Кот со своей секирой. Сардийцы не лезли на них напрямую, стараясь лишь блокировать, нанося основные удары по товарищам слева и справа. Во владении саблей венды сардам не ровня: в аристократических семьях Сардии сабля была первой игрушкой, которую получал новорожденный мальчик. Венды отчаянно рубились, но в такой схватке побеждало мастерство.

Лава отбил вражеский клинок, целящийся в открытый бок товарища, и ощерившись, закричал, перекрывая шум битвы:

— Держаться, братья! Держаться!

Рубка шла уже под сводами башни. Силы вендов подходили к концу, теперь главное было — не пустить сардийцев за спину. Приходилось постоянно отступать. Рядом тяжело задышал Ранди. Лава бросил взгляд на друга — у того из-под кольчуги струилась кровь. Сзади слышались крики и победный рев горожан — там дела у вендов были еще хуже. Длинные копья ополчения доставали варваров, непривыкших сражаться в тесноте. Две группы встретились почти посередине башни и встали спина к спине. Отступать дальше было некуда. Лава окинул взглядом своих: от сотни осталось человек двадцать, и почти все раненые.

«Это конец», — подумал сотник, отводя очередной удар.

Загрохотали звенья цепи — горожане начали поднимать мост. Передовые катафракты опоздали самую малость. Самые отчаянные спешивались и пытались запрыгнуть на него, но безуспешно — слишком уж много железа было на них навешено. Повисев, смельчаки срывались в ров, а остальные, видя их неудачу, закружили у края обрыва. И хотя ворота были еще открыты, для конницы пути уже не было.

Мост поднимался. В проходе становилось все темней и темней. Натиск на вендов ослабел. Все были на пределе, но сарды и горожане могли теперь вздохнуть свободней. «Главная задача решена, — думал каждый из них, — мост поднят, а варвары — так их осталось совсем немного. «Сейчас передохнём и добьем вражину». Лава тоже перевел дух. Мышцы сводило от нечеловеческого напряжения. В полумраке были видны лишь очертания врагов — они стояли всего в нескольких метрах. Один из последних лучей солнца, скользнул по начищенной гарде и, отразившись, блеснул на медной личине замка.

— Замок! — Мысль засела в голове сотника, как нечто сверхважное. Пользуясь передышкой, Лава протиснулся к тому месту, где сверкнул металл, и ощупал рукой каменную кладку. Внезапно палец дернуло болью, и, взглянув на него, сотник с удивлением обнаружил занозу.

Дерево? Здесь? Венд лихорадочно продолжил поиск и неожиданно нащупал едва заметную щель. Пройдясь по периметру, он уже не сомневался: деревянная дверь. Первый возникший вопрос — куда она ведет? — был мгновенно отброшен. Сейчас это неважно — главное, выбраться из этого каменного мешка!

Лава нашел глазами Ранди и махнул рукой. Дикий Кот, неохотно оставив переднюю линию, подошел к командиру:

— Чего?

Его взгляд и внимание все еще были сосредоточены на темных силуэтах противника.

Лава ткнул рукой в дверь:

— Руби! Вот здесь, поближе к личине.

Кот, разглядев дверь, сразу все понял, и глаза его радостно заблестели:

— Ну и везучий же ты, Лава!

Ранди поудобней перехватил скользкое от крови топорище секиры:

— Нет, я теперь от тебя ни на шаг!

Дверь была очень крепкой, из хорошего сухого дуба, но на замке́ горожане сэкономили. Он предназначался для защиты от городских мальчишек, а в случае войны проход закрывался изнутри. Но не сегодня! Личина вылетела со второго удара, и дверь распахнулась.

В темноте ни сарды, ни ополченцы вовремя не сообразили, что происходит, а когда до них дошло, было уже поздно: большинство вендов уже скользнули за дверь. Первыми очнулись сарды и бросились исправлять ошибку, но теперь их встречали уже совсем другие венды. Надежда вернула варваров к жизни, и сарды не могли понять, что происходит: дикари словно стали выше ростом, а их удары сильнее, реакция быстрее. Длинные копья ополчения могли бы помочь, но в тесноте каменного мешка сардийцы своими спинами закрыли варваров, мешая горожанам использовать оружие.

Лава, втолкнув в дверь Ранди, вошел в проем последним, прикрывая отступление. Узкая каменная лестница вела наверх. Увернувшись от мелькнувшего жала копья, сотник ткнул мечом в темный силуэт. Сарды на миг отпрянули. Воспользовавшись секундным замешательством, Лава развернулся и что есть сил бросился вверх по лестнице. Через мгновение он был уже на самом верху, и за его спиной громыхнула крышка люка. Привыкнув к полной темноте, сотник огляделся. Небольшое помещение посередине башни прямо над проходом. Он пошарил по стене у себя за спиной. Как он и ожидал, в небольшой нише стояла масляная лампа. Внезапно резко загромыхало, и под ногами стоящего на крышке Ранди заходили доски: снизу пытались пробить люк.

Лава защелкал кремнем. Вспыхнул и закоптил маленький огонек лампы. Крошечный язычок света только сгустил тьму, но волчьему глазу венда было достаточно, чтобы увидеть и ужаснуться. Прямо напротив высветилась еще одна дверь. Открытая!

— Дверь! — так еще в своей жизни Лава никогда не орал! Он понимал — счет идет на секунды. — Закройте дверь!

Все засуетились, но было так темно, что никто ничего не понимал, и от этого суета и паника нарастала. Лава в два прыжка пересек комнату, не церемонясь разбрасывая всех, кто оказался у него на пути. Одним рывком он захлопнул дверь и навалился на нее всем телом. Лампа вылетела из рук, зазвенев по камням. Свет погас. В следующее мгновение дверь вздрогнула от удара снаружи.

Сдержав первую попытку прорваться и опустив в паз мощный железный засов, Лава выдохнул с облегчением.

Глава 37

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию .

Город Ур


Когда Ван Сид увидел варваров, несущихся галопом по мосту, у него похолодело в груди и подкосились ноги. Захотелось сползти спиной по каменной стене, закрыть голову руками и заплакать. Городу пришел конец! У него перед глазами пронеслись картины горящих улиц, заваленных трупами площадей. Мелькнула мысль: «Надо бежать!» Остановил вид трясущегося Абани. Глава совета выглядел совсем жалко. Весь белый, с ходящими ходуном руками и трясущейся нижней челюстью, он был олицетворением абсолютного страха.

«Господи, неужели я выгляжу сейчас так же?» — мысленно спросил самого себя Ван Сид, и это подействовало. Проснулся ветеран десятков кампаний, не раз видевший смерть в лицо.

Выхватив меч, он бросился к лестнице:

— Все, кто может держать оружие, за мной!

Пробегая мимо Абани, Ван Сид столкнул его с лестницы.

— Тебя это тоже касается! Сейчас сгодится даже такая задница, как ты!

По пути к командору присоединялись воины, горожане с дрекольем и даже женщины. Во главе этой пестрой компании Ван Сид выскочил на мост и замер. Прямо на него неслось настоящее гнедое чудовище. Бешеные глаза навыкате, оскаленная пасть с летящими во все стороны клочьями пены.

Командор выставил копье и заорал:

— Копья к бою!

Хотя командовал Ван Сид, скорее, для собственного успокоения, рядом выросли два бойца и тоже выставили копья. Командор сделал выпад четко, так, как когда-то учил его первый центурион, но зверюга словно ждала этого и вздыбилась, уклоняясь от удара. Ван Сид повторил, целясь в открытое подбрюшье. Хрусть! Треснуло древко. Бестия, забарабанив копытами, неожиданно пошла в атаку. Хрусть! Так же плачевно закончилась попытка нанести укол воина справа. Рядом с виском Ван Сида просвистело кованое копыто, он еле успел уклониться. Боец слева оказался не так ловок — его настиг длинный меч варвара, и лицо воина мгновенно залило кровью. Командор отбил очередной удар. Рядом в неровный строй его ополчения врезался рыжий гигант с огромной секирой. Свалив сразу несколько человек, он погнал испуганную толпу горожан обратно в ворота. Ван Сид был хорошим и опытным воякой, но остаться одному против орды дикарей — это чересчур! Ноги сами понесли, и он побежал. Страх перерастал в ужас, рядом валились порубленные люди, какая-то женщина, сбитая с ног, отчаянно молила о помощи. Он не остановился. Паника застилала глаза, и только одна мысль терзала мозг: вырваться из этого каменного мешка! Вырваться, во что бы то ни стало!

Немного отпустило только тогда, когда он оказался на узкой улочке, в городе. Крики стихли, копыта не стучали, конница осталась где-то позади. Жгучий стыд заливал лицо — так бесславно он еще не бегал.

«Старею, — подумал командор, — позор, то какой, господи!»

Ван Сид оперся спиной о стену и поднял лицо к небу:

— Неужели это конец? Нет, надо успокоиться и перестать трястись.

Неожиданно до него донеслись крики с соседних улиц, там бежали и переговаривались люди:

— На соборную площадь! Все собираются у храма.

Эти голоса как-то сразу внесли ясность. Командор посмотрел на свои руки, до судороги сжимающие меч:

— Что ты раскис! Еще не все потеряно, варваров было немного. В город они не пошли, держат ворота. Надо собрать боеспособный отряд и сбросить их с моста!

Он оттолкнулся от стены и зашагал за голосами.

Храмовая площадь была заполнена народом. Увидев командора, горожане обрадованно загомонили, а Сол Абани, выскочив из толпы, обрадовано закудахтал:

— Хвала Огнерожденному, ты жив! Я уж думал, тебя растоптали эти ужасные дикари.

Ван Сид неприязненно отстранился, подумав: «Выжил ведь. Вот уж воистину непотопляемый!» И уже во весь голос скомандовал:

— Те, кто со щитами и в броне — направо от меня, остальные — налево!

С приличным вооружением набралось человек двести, всех прочих — еще триста. Построив их в колонну, командор повел отряд к воротам. Выйдя на площадь у ворот, Ван Сид разделил свой ударный отряд еще на четыре части, объясняя самым непонятливым:

— Все вместе полезем — только мешать будем друг другу.

Никто возражать не стал.

Ван Сиду очень не хотелось снова лезть в драку, но он понимал: шансов у них немного, а уж если он не поведет горожан сам — вообще никаких. Командор, сцепив зубы, произнес четко и громко, скорее, для себя самого:

— Я поведу передовой отряд! — И добавил, взглянув на своего главного телохранителя и помощника: — Как только мы сцепимся с варварами, выводи второй и третий отряды, ну а последний — по ситуации, держи в резерве до самого конца.

Салах разглядел все сомнения, мучающие патрона:

— Может, я пойду первым?

Ван Сид грустно улыбнулся в ответ:

— Я бы с радостью уступил тебе это место, но, боюсь, наши земляки заупрямятся. Ты ведь нашу породу знаешь.

Командор вышел вперед, ему подали щит.

— За нашу землю! За город! За Ур! — Ван Сид прикрылся щитом и твердым коротким шагом двинулся к башне.

— За Ур! За Ур! — откликнулись шеренги и, впечатывая шаг, пошли за своим командором.

Стрелы летели густо. Варвары выцеливали незащищенные части тела, норовя ужалить в ноги или неосторожно выставленную голову. К счастью для ополчения, основную часть стрел принимали на себя щиты. Шаг становился все смелее и шире. До башни оставалось совсем немного, варвары трусливо прятались за завалом. Горожане приободрились и, заорав во все горло, бросились в атаку.

Рыжий гигант вырос над баррикадой, как неистовый демон ада! Страшный, с огромной секирой в руках, он ошарашил ополченцев одним своим появлением, а когда спрыгнул вниз и завращал своим длинным топором, пришло время им ужаснуться по-настоящему. Жуткие удары обрушились на щиты и головы, пробивая, ломая и опрокидывая всё и всех. Настоящее чудовище тьмы с развевающейся рыжей шевелюрой, он крушил всё на своем пути, прорубаясь сквозь людей, как сквозь траву. За царем ада последовала его свита — дикие варвары из подземелий Ариана. Крики боли, отчаяние и мистический ужас вихрем ворвались в головы горожан.

Паника застилала глаза, рождая вопль:

— Демон! Против тьмы Ариана бессильны смертные!

Варвары смяли ошеломленных и бегущих ополченцев. Ван Сид вновь оказался отрезан от своих. Все произошло так же стремительно, как и на мосту. Старый вояка начал сомневаться, а с людьми ли вообще он воюет? Только что он был на правом краю фаланги, и вот уже с ним только пять человек отбиваются от осатаневших вендов. Еще немного, и их перебьют поодиночке. Ван Сид собрал всех, кто был рядом, в один кулак. Надо было вырываться из этого ада! Ощетинившись железным ежом, они рванули к ближайшему просвету между домами. Варвары, не желая попусту терять людей, расступились и позволили им уйти.

Сделав круг по переулкам, Ван Сид с остатком людей вновь вышел на главную улицу. Народу еще прибавилось. Салах бросился к командиру, бормоча что-то извиняющее.

Ван Сид был на взводе и отрезал излишне резко:

— Не мельтеши, ты не виноват!

Каждое мгновение в город могли ворваться имперцы, а он ничего не мог поделать. Он заскрипел зубами от бессильной ярости. Надо готовить новую атаку, но где гарантия, что она не закончится так же плачевно? Времени нет!

Командор взобрался на крыльцо. Сил совсем не было. Руки и ноги, словно налитые свинцом, еле слушались. Собрав в кулак всю волю, все силы, что еще оставались, он заорал:

— Братья! Там, — он указал в сторону башни, — там настоящие звери, дикие и беспощадные! Победить их трудно, но у нас нет выбора! Мы должны, ради наших детей, ради жен и матерей, иначе всех нас ждет смерть! Лютая смерть! Мы должны выбросить этих тварей за ворота! Ради жизни, ради города! Сейчас наш последний шанс! Или мы их, или они нас! Кто готов умереть ради Ура — за мной!

Ван Сид спрыгнул на землю и, выхватив меч, не оборачиваясь побежал к башне. Толпа с ревом бросилась за ним единым неудержимый потоком, сплоченным ненавистью и отчаянием.

Отбив один удар, прикрывшись щитом от другого, командор спрыгнул на другую сторону баррикады. За ним — Салах и его телохранители. Лучшие бойцы города, закрывшись щитами, закрепились на плацдарме. За их спинами горожане растаскивали завал. Ван Сид сразу понял, что ни вождя варваров, ни рыжего гиганта здесь нет. Где они? Нет ли здесь подвоха? Разбираться не было ни времени, ни желания. Нет — ну и слава богу! Главное, закрыть ворота!

Без своего вождя варвары были не так страшны. Ван Сид работал в плотной сутолоке боя привычно, как сотни раз до этого. Закрылся! Толкнул щитом! Ударил потерявшего равновесие противника! В такой битве тяжелая городская пехота с большими туринскими щитами имела неоспоримое преимущество. Венды, оставляя тела своих соратников на окровавленной брусчатке, отступали в коридор башни. Круглые кавалерийские щиты были бесполезны без возможности маневра. Жалящие удары копий если и не убивали, то оставляли раны или царапины, а вытекающая кровь уносила силы и веру в победу.

Ван Сид не видел, что происходило по ту сторону стены. В горячке боя до него не доходили вести о прорыве сардов, но скрежет цепи, поднимающей мост, он услышал. Этот звук он не мог спутать ни с каким другим. Знакомый с детства, сейчас он звучал для него по-другому. Как песня, как гимн победы, и не было музыки слаще, чем этот скрип и грохот!

Бой на мгновение затих, и командор смог увидеть всю картину целиком. Горстку оставшихся в живых вендов зажали между ними и сардами. Горожане и сардийцы потрясали оружием и орали, как полоумные, а варвары молчали и лишь по-звериному скалились. Они уже не выглядели такими страшными, как раньше — скорее, измотанными и жалкими. Кажущаяся легкость добычи звала горожан в бой, но Ван Сид резко поумерил пыл наиболее рьяных. Он видел вождя варваров, рядом с ним рыжего, и это значило — трупов еще будет немало.

Мост поднимался все выше, и света становилось все меньше и меньше, Командор послал за факелами и лучниками, объясняя Салаху:

— Время у нас теперь есть, незачем попусту терять людей.

Что случилось потом, Ван Сид понял не сразу. Яростные крики сардов, исчезающие варвары. Как молния сверкнула догадка: штурмовой зал!

Он заорал во весь голос:

— Там дверь в штурмовой зал над башней!

Бежать сардам на помощь было бесполезно: последние варвары исчезали в дверном проеме. Салах наклонился к командору:

— Есть еще одна дверь!

— Точно! — Ван Сид чуть не хлопнул себя по лбу и вновь заорал: — За мной!

Они выскочили из проема и бегом бросились к двери в башню. Рывок, заскрипели старые петли, замелькали ступени винтовой лестницы! Не думая, что его ждет внутри, Салах всем телом бросился на дверь. Она на мгновение поддалась, но тут же неимоверной силы удар толкнул ее изнутри. Дверь грохнула обратно об косяк и застыла! Помочь Салаху никто не мог — на узкой лестнице помещался только один. Послышался звук опускаемого затвора.

Ван Сид обессилено присел на ступеньку:

— Вот дерьмо! Сегодняшний день хоть когда-нибудь закончится?

Глава 38

Несмотря на позднюю ночь, в зале совета собралось много народу. Командор, Салах, почти вся верхушка города и старшины его концов.

Ван Сид коротко доложил:

— Ворота закрыты, посты выставлены. Обе двери в башню завалены, и охрана стережет их, не смыкая глаз, а вот что делать с варварами, тут ясности нет.

Сол Абани подал голос первым:

— Да оставить их там, и все! Замуровать выходы — сами сдохнут от голода.

Сад Девлет поморщился, потревожив раненое плечо:

— А если завтра имперцы снова пойдут на штурм? То, что может сделать даже горстка вендов, мы уже видели. Я считаю, затягивать нельзя.

Ван Сид неуверенно покачал головой:

— Штурм башни? Много народу поляжет.

Вскочив, Девлет нервно заходил перед собравшимися:

— Да, много, но другого выхода нет! Оставлять их в живых и ждать — смертельно опасно!

Нависла гробовая тишина, все понимали, что сард прав, но и помирать никому не хотелось.

Командор, оставив в покое свою бороду, неожиданно повернулся к дальнему углу зала:

— Ну, а ты что скажешь?

Слова относились к сидящему там Бен Авалару, и мастер поднял взгляд:

— Пока ничего.

Сад Девлет не выдержал:

— О чем тут думать! Обложим двери дровами: пока они горят, варвары задохнутся от дыма, а тех, кто останется добить будет легко.

Все собрание посмотрела на сарда, как на душевнобольного.

— Ты думаешь, наши предки — идиоты? Может быть мы все здесь, кроме тебя, идиоты? — вскипел даже обычно спокойный Абани. — Двери из железного дерева. Даже если сгорит вся башня, они останутся. Разве что почернеют слегка.

— К тому же, — добавил Ван Сид, — они пригнаны так плотно, что дым не сможет просочиться внутрь. Эта штурмовая комната. Она рассчитана на то, что отряд сможет находиться внутри, когда противник уже в городе.

— Тогда у вас только один выход!

Неожиданно зазвучавший голос заставил всех обернуться. Все напряженно смотрели на Бен Авалара, но он замолчал.

— Ну?! — в возгласе Сола Абани прорвалось общее нетерпение.

Под прицелом всеобщего внимания Бен Авалар продолжил:

— Вам этот выход не понравится, но если вы хотите сберечь людей…

Мастер снова замолчал, и теперь уже не вытерпел Ван Сид:

— Говори уж!

— Колдун! — Бен Авалар легкой улыбкой ответил на неприязненно скривившиеся лица присутствующих. — Он может помочь.

Командор неуверенно пожал плечами:

— С чего бы ему нам помогать?

— Это другой вопрос, — мастер перестал улыбаться. — Может быть, он захочет выйти из тюрьмы?

Вокруг все разом загалдели:

— Это невозможно! Выпустить колдуна. Безумие!

-

Город Ур, несмотря на то, что входил в Сардийское царство, был митраинским. Культ Огнерожденного проник в город много лет назад. Единожды войдя в Ур, проповедники Митры его уже не покинули. Шли годы, росли храмы. Неизбежно наступило время, когда жрецы прежних богов пожалели о своей терпимости. Новая религия не желала делить город ни с кем другим. Борьба была короткой, но кровавой. Огнерожденный вышел победителем, объявив не только старых богов, но и их служителей вне закона.

Вар Бенаи, некогда верховный жрец храма Атона, сидел в казематах. После разгрома древних храмов ему удавалось скрываться почти десять лет. Он боролся оружием и словом. Его боялись, боготворили и ненавидели, но случилось то, что рано или поздно должно было случиться. Его предали! Предали самые близкие, уставшие от борьбы. И вот он в тюрьме. Отцы церкви Огнерожденного отыгрались за все годы страха, что они терпели от него. В камере нельзя было даже выпрямиться во весь рост, а тяжелые цепи, висевшие на руках и ногах, не давали сделать и двух шагов. Никаких окон, сырость и холод вместо солнечного света, крысы и тараканы вместо послушников. Они объявили его колдуном, а великое учение ересью! Был суд, скорый и беспощадный: допускался любой, кто мог изречь хулу на него и его бога. Вердикт, суровый и обычный одновременно: костер! Война помешала исполнить приговор, но он этого не знал, и каждый день ждал тех, кто отведет его на мучительную смерть.

Вар Бенаи лежал на каменных плитах. Его истерзанное тело не чувствовало холода, потому что сознание отсутствовало, оно было далеко отсюда, где-то на полях нирваны, рядом со своим богом. Его душа растворилась в бескрайнем космосе, наслаждаясь чистой свободой и светом. Время не существовало в этом мире — только безмятежность и покой.

Грохот тяжелых сандалий остановился у двери особого пленника, загремели засовы.

Первосвященник Ура епископ Висарион задал вопрос уже во второй раз:

— Вы уверены, что это необходимо?

Ван Сид раздраженно кивнул:

— Уверены, святой отец!

Сол Абани подтверждающе затряс головой, и Висарион дал знак страже. Повозившись с ключами, те все-таки открыли тяжелую дверь. Из камеры повеяло смрадом экскрементов. Абани заткнул нос и подавил рвотный спазм.

Командор осуждающе взглянул на епископа:

— Он все-таки человек!

Висарион гневно вскинул голову:

— Он колдун, его место в геенне огненной!

Ван Сид прошел в камеру. У дальней стены лежало окровавленное подобие человека. Остатки одежды не могли скрыть следы тяжелых пыток. Стойкий запах гноя, фекалий и крови ударил командору в лицо.

— Вар, ты меня слышишь?

Тишина. Ван Сид повторил, и никто не ответил. Командор остановился в замешательстве. Он готовился к тяжелому разговору, к обвинениям, к презрению, к любому отпору, но молчание… Говорить в тишину, не зная, слышат ли тебя вообще, — такого Ван Сид не ожидал.

Воспрявший епископ тут же разгорячился:

— Ну, что я вам говорил? Он полоумный колдун! Разговаривает только с демонами.

Надо было что-то делать. Командор переглянулся с Сол Абани, тот пожал плечами. Ван Сид переступил с ноги на ногу. Говорить в мутные, ничего не видящие глаза было потруднее, чем идти против варваров. Наконец он решился:

— Вар, я знаю, что не имею права просить тебя. Мы все обошлись с тобой несправедливо.

Епископ немедленно взвился:

— Что?! Вы понимаете, командор, что несете?! Вы отрицаете приговор священного Трибунала. Идете против церкви, против бога! Неслыханно! Да я… Я напишу в Трибунал. Это дело для разбирательства Священной комиссии!

Последняя фраза возмутила даже председателя совета:

— Святой отец, вы сами-то в своем уме? Священный Трибунал там, за стенами, — Абани ткнул рукой, куда-то за дверь. — Вы хотите пожаловаться врагам, алчущим нашей крови.

Ван Сид жестко встретил взгляд Висариона:

— Епископ, вам лучше уйти, или я вынужден буду начать расследование, каким образом вы связаны с врагами города и какие послания вы им передаете.

Висарион уже понял, что сболтнул лишнего и сейчас ничего сделать уже не сможет. У него мелькнула шальная мысль: «Может быть, даже лучше, если меня здесь не будет. Меня изгнали силой, я не смог помешать святотатству, но я помню тех, кто виновен. Придет время, и я не забуду!»

— Хорошо, я уйду! Не могу принимать участие в этом шабаше!

Епископ хлопнул дверью, и церковная стража последовала за ним.

Проводив взглядом разгневанного епископа, Ван Сид повернулся к пленнику. Его встретили изучающие глубокие глаза на обезображенном лице. Командор от неожиданности вздрогнул.

Искра сарказма заиграла в глазах Бенаи:

— Увидел демона?

Ван Сид смутился, а Абани выступил вперед:

— Мы рады видеть тебя Вар.

— Не могу ответить вам тем же. — Бывший жрец Атона поморщился: возвращение вернуло боль в искалеченное тело.

Командор решил не тянуть:

— Мы пришли к тебе за помощью. Город в беде!

— Вы ничего не перепутали? — Бенаи обвел взглядом каземат и цепи. — Если бы я мог кому-нибудь помочь, то начал бы с себя.

Ирония пленника не смутила Ван Сида, и он подошел ближе:

— А народ говорит, что ты просто не хочешь бежать. Предательство родной дочери лишило тебя силы и жажды жизни.

— Если это так, то помощи от меня вам уж точно не дождаться, хотя народ любит придумывать небылицы. — Вар прикрыл глаза: душевная боль жгла сильнее, чем любая из ран на его теле.

Но командор не отступался:

— Еще я слышал вот такую любопытную историю. Говорят, что однажды стражники поймали Вара Бенаи. Была ночь, и они заперли его в чулане до утра, а сами… Неожиданно крепко уснули. Очень, очень крепко. Утром воины нашли открытую дверь и пустой чулан. Никто не заходил, окон нет, а узник исчез. С вечера двери были закрыты, а утром нараспашку, и в камере пустота. Измена? Трибунал допрашивал стражников долго и с пристрастием. Выяснились необычные вещи. Ночью была страшная гроза, но никто ничего не слышал. Как и то, как открытую дверь сквозняком било об косяк. И самое странное! Ключ, висевший на шее у десятника, оказался в руке совсем другого воина. После тщательного расследования комиссия заключила: умысла охранников не было. Все стражники действительно ничего не помнят, начиная с вечера. Зашли в дом и отключились, а проснулись только утром. Вот такая странная легенда ходит в народе. Что скажешь, было такое?

— Возможно, — бывший жрец сделал вид, что тема ему неинтересна. — У Вара Бенаи была длинная насыщенная жизнь.

Ван Сид надавил:

— Спрошу прямо. Ты можешь такое или нет?

Вар горько усмехнулся:

— Разве сидел бы я здесь, если мог провернуть подобное?

Командор засомневался: на миг показалось, что Вар говорил искренне. Он повернулся к Абани, его взгляд безмолвно спрашивал: «Что теперь делать? Ты ему веришь?»

Сол Абани не был храбрецом и плохо владел оружием, но в торговле он понимал толк. Ему доверили управлять городом далеко не за красивые глаза. На рынке любили пошутить: поздоровался с Абани — пересчитай пальцы! Свести несовместимое, сшить расползающееся и остаться в выигрыше. Вот в этом он был лучшим!

Глава города понял — пришло его время. Он начал издалека:

— Допустим на мгновение, что великий Вар Бенаи действительно может то, о чем народ слагает легенды. Что бы тогда он попросил за помощь городу в роковую годину?

Разбитые губы Вара попытались растянуться в улыбку:

— Абани, ты все такой же хитрожопый, как и был!

Сол приложил руки к сердцу, принимая сомнительную похвалу:

— Так все же?

— Мне ничего от вас не надо. Все, что вы могли мне дать, я уже получил, —Бенаи обвел взглядом свое истерзанное тело

Сол выразил на лице максимальное сочувствие, на какое только был способен:

— В тебе сейчас говорит боль и обида. Я понимаю, но если ты ничего не хочешь для себя, то, может быть, есть кто-то? Кто-то очень важный для тебя, кому мы могли бы помочь? Если бы ты, например, захотел… — Абани излагал так запутанно, поскольку представления не имел, что, собственно, он предлагает.

Сначала Вар слушал с иронично-брезгливой усмешкой, но в какой-то момент слова главы города его заинтересовали. Он поднял руку, останавливая словоизвержение Абани:

— Для начала расскажи, что происходит? Что с городом?

Сол облегченно перевел дыхание — слава богу, разговор перешел в понятное русло!

— Город в осаде! Армия Константина штурмует стены. В башне засели варвары, и мы, как бы это сказать, испытываем с ними трудности.

— Значит, выйти из города нельзя? Теперь вы, как и я, под замком, — казалось, Бенаи говорит сам с собой и полностью погрузился в себя. Некоторое время стояла гробовая тишина, но неожиданно он задал вопрос:

— Варвары в штурмовой комнате?

Вопрос Вара прозвучал как утверждение, но Абани тем не менее ответил:

— Да, человек двадцать. Точнее сказать не могу.

Тут вновь неловко вмешался Ван Сид:

— Ты мог бы помочь своему городу!

Сол зашикал на него, но было уже поздно — раздался странный булькающий звук, меньше всего напоминающий смех:

— Ей богу, ты смешон командор! Открой глаза, посмотри! Именно так, в твоем представлении, выглядит человек, желающий помочь?! — Беззубый рот Вара яростно прошипел: — Уходите! Я буду рад увидеть, как сгорит город, предавший своих богов!

Абани укоризненно посмотрел на Ван Сида:

— Прости, Бенаи, командор не хотел тебя обидеть. Мы, горожане, считаем, что церковь поступила с тобой несправедливо. Совет города даже готов дать тебе свободу.

Вар резко прервал его:

— Поздно. Я уже труп.

Абани ничуть не смутился:

— О чем ты? Мы подлечим тебя, и ты еще сто лет проживешь!

— Мозги себе подлечи, идиот! — Вар вдруг остановился. Возникла пауза, но прежде чем кто-то успел вставить хоть слово, он продолжил: — Сейчас я кое-что скажу. Вы либо соглашаетесь, либо убираетесь в ад. — Бенаи чуть приподнялся и оперся спиной о стену: — Вы восстановите храм Атона в городе.

У Ван Сида от безнадеги опустились руки:

— У нас нет полномочий принимать такие решения.

— Я понимаю. Не совсем еще выжил из ума. — Вару было трудно говорить, но он все же пересилил себя: — Весь совет города должен прийти ко мне, сюда, в камеру, и поклясться жизнью своих детей, что сделает это. Только так, а теперь уходите!

Сол Абани переглянулся с командором. Продолжать разговор, не обсудив все с советом, не имело смысла. Надо было уходить, но Абани не был бы легендой, если бы не попробовал выторговать еще что-нибудь.

— Мы должны обсудить твои слова с советом города, но прежде чем уйти, один вопрос. Допустим, случится чудо, и совет согласится. Может ли осажденный город в таком случае рассчитывать и в дальнейшем на помощь Атона и его верховного жреца?

— Вы утомили меня больше, чем все палачи Трибунала. — Бенаи закашлялся и ненадолго задумался, но затем еле слышно прошептал: — Да! Если храм будет восстановлен, верховный жрец Атона скажет вам «да»!


Глава 39

Речная башня Ура, или башня главных ворот, представляла собой квадратного каменного колосса с воротами в четыре имперских шага и проходом посредине. Каждая сторона башни равнялась двенадцати шагам. Четыре площадки для стрелков, плюс та самая штурмовая комната, из которой на головы ворвавшихся врагов должно было литься горящее масло и сыпаться стрелы.

Лава с масляной лампой прошелся вдоль стен, осмотрел и прощупал каждую щель и не отыскал ничего, заслуживающего внимания.

Ранди поинтересовался, скорее, из вежливости:

— Ну что, командир, нашел чего?

Не то чтобы Коту совсем было не интересно, просто он был очень занят. С маниакальным упорством садиста он прижигал раны товарищей. Причем их согласие его не интересовало. Сначала он прижег глубокий порез на своем боку, затем, затянув его лоскутами, нарезанными из рубахи, он направил свою активность на товарищей. Многие, забинтовав свои раны, надеялись этим ограничиться, но куда там! Спорить с Диким Котом было бесполезно, поэтому венды, ворча, стягивали рубахи и разматывали тряпки. В помещении тошнотворно завоняло паленым мясом и кровью.

Лава, посмотрев на старания друга, не стал ничего говорить. Оставив поиски, он заинтересовался большим медным котлом, висевшим посредине зала. Полный масла котел располагался в петлях так, что его легко мог наклонить даже один человек. Масло выливалось в воронку, а затем горящей волной падало на головы осаждающих. Лава походил вокруг, потом подошел и вытащил воронку. Сквозная дыра была слишком мала даже для подростка, но сотник не унимался: он улегся на пол и начал внимательно ее изучать.

Обессиленные венды валялись на полу и с интересом следили за изысканиями своего вождя. Понимая всю безнадежность ситуации, мало кто из них надеялся на счастливый исход. Многие молились, готовясь достойно предстать перед духами предков, но при этом любой, кого не спроси, был уверен: Лава найдет выход. Каждый боец в его сотне был абсолютно убежден: их сотник — любимец Ираньи, и Мать всех богов Лаву никогда не бросит.

Не найдя ничего интересного, Лава поднялся и, подойдя к стене, присел рядом с Ранди. Тот, взглянув на друга и поняв все без слов, все же спросил:

— Что, так плохо?

— Пока да.

Лава прикрыл глаза и затих.

В полной тишине неожиданно раздался голос Савы Сороки — совсем молодого паренька из полянских вендов:

— Вот умеют же строить имперцы! Такую махину сложили! — Он обвел восхищенным взглядом своды башни.

На восторги юнца отозвался Лока Филин, самый старый боец в сотне:

— Это что! Ты бы видел Царский Город — вот где дворцы и башни!

Сава загорелся и даже привстал:

— Нет, ну ты скажи, Филин, ты столько повидал: как они на такую высоту балки поднимают? Мы вот в городище дом строили, так дубовые балки всем скопом тащили, а ведь те были и короче намного, и легче! А здесь-то смотри, пол каменный, плиты. Тяжесть-то какая!

Филин, приподнялся, собираясь пуститься в пространные объяснения:

— Видишь ли, есть у них устройства такие специальные…

Прерывая всех, Лава вдруг резко вскочил на ноги:

— Стоп! Что ты сказал? Повтори!

— Устройства, — начал было Филин, но сотник раздраженно остановил его:

— Да нет, не ты! Ты, молодой, что ты про балки говорил?

В голове Лавы крутилось какая-то идея, и он никак не мог поймать ее. Остальные веды тоже начали поднимать головы — всех заинтриговала горячность вождя.

Сава, перепуганный всеобщим вниманием, замямлил:

— Да я говорил, балку… Как, спрашивал, ее поднимали...

Лава махнул рукой — мол, хватит — и решительно подошел к дыре для масла.

— Кот, Филин, идите сюда! — Лава специально выбрал самых надежных и смышленых. — Видите шов между плитами? Аккуратненько расковыряйте его, но так, чтобы вниз ни пылинки не упало. Хочу посмотреть, что там под плитами. — Он уперся взглядом в обоих: — Повторю еще раз — чтобы вниз ни пылинки! Там, в проходе, наверняка стража стоит.

Лока и Ранди копались довольно долго. За это время все сгрудились вокруг, даже не представляя, что ожидают увидеть. Наконец Кот, уцепившись пальцами и поднатужившись, приподнял плиту, а Лава, распластавшись, заглянул в образовавшуюся щель. Через секунду, вытащив голову, он махнул рукой:

— Все, клади обратно!

Лава поднялся и отряхнул колени. Вид у него был довольный. Все уставились на своего сотника: ведь именно чего-то такого они от него и ждали.

Осторожно положив плиту на место, Ранди присоединился к остальным:

— Ну что там? Не томи!

Сотник обвел своих бойцов хитрым взглядом:

— Если поднять вот эту плиту, то расстояние между балками позволит даже тебе, Кот, свалиться на горожан, как снег на голову.

Сказанное вслух превратило еще только зревшие мысли в готовое решение, и он сам радостно просиял:

— А! Что скажете, черти?!

Восторженный гул был ему ответом:

— Ну, Быстрый, ты даешь!

Ветераны с оживившимися лицами подходили и хлопали Лаву по плечу. Молодежь тоже норовила протиснуться и прикоснуться к величию своего вождя. В этой, казалось бы, хаотичной толчее каждый хлопок по плечу или тычок в бок был, как клятва: мы с тобой, мы с тобой, Лава, до конца!

Сотник, подняв руку, успокоил своих бойцов:

— Тихо, тихо! Пока рано радоваться, все еще впереди! Начнем на исходе ночи, сейчас опасно — еще услышат подозрительную возню и поднимут тревогу.

-

В башне опять царила мертвая тишина, венды дремали в полной темноте. Свет не проникал в помещение, и о времени судил только Лава по своим, одному ему понятным ощущениям. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и размышлял. Нужно было успокоиться и все хорошенько продумать — погубить могла любая мелочь. Лава старался, но сосредоточиться не удавалось, в голову лезла всякая ерунда: обрывки фраз, картинки из прошлого. Почему-то вспомнилась Лирина, ее абсолютно белые волосы и бесцветные, нечеловеческие глаза. Опустив веки, он увидел себя десятилетним пацаном. Рядом с ним стоял брат, сестра и еще много других детей, а чуть в стороне — женщины. Все они пленники! Тут же громко спорят их хозяева, тонгры, такие же светловолосые и белоглазые, как и Лирина. Тонгры напали на городище внезапно. Была пора большой охоты, поэтому мужчин оказалось мало. Тонгры это знали и не боялись: окружили городище и шли, как в загонной охоте, чтобы никто ни сбежал. Потом весь живой товар согнали на невольничий рынок у большой реки. Детей, чтобы не разбежались, затолкали в клетки. Каждый день кого-то забирали. Так забрали сестру, потом брата, пока в один из дней он не остался один. Маленький человечек, забившийся от ужаса в самый дальний угол клетки.

Время торга заканчивалось, и покупатели с юга торопились уйти до холодов. Тонгры тоже засобирались к своим стойбищам. Тащить с собой не проданного мальчишку-венда никому не хотелось. Скорее всего, его прирезали бы или утопили, если бы в один из дней не появилась Лирина. Она посмотрела на перепуганного юнца своими нечеловеческими глазами и сказала:

— Этого я забираю себе!

Спорить с ведьмой дураков не нашлось. Так Лава оказался в пещере самой знаменитой ведьмы тонгрийских лесов. Сначала было страшно. Он пытался бежать, но каждый раз, блуждая по лесу, выходил обратно к пещере.

Лирина смеялась:

— Не получилось? Ничего, попробуешь в следующий раз, но прежде чем бегать по лесу, ты должен… — Следовал длиннющий список домашних работ и жесткий взгляд: — За это спрошу строго!

Шли годы. Мальчишка вырос. Юный мужчина превратился в отличного охотника, следопыта, воина, в кого угодно, но только не в колдуна. Лирина злилась. Лава не видел эманации духов, не мог пересечь черту потустороннего мира. Темная сторона не принимала его!

В один из дней она сказала ему печально, но решительно:

— Ты слишком земной, мой мальчик. Я ошиблась! Уходи, я не могу тратить на тебя свое время!

Лава обиделся. Он привык к этой женщине. Столько лет охотился для нее, готовил еду, помогал во всем, защищал. Хотя нет, защищать ее было не надо: никто не заходил в ее пещеру — ни дикие звери, ни лихие люди. Тогда он не понял ее, ушел с обидой в сердце, но понимал сейчас: она должна была подготовить себе смену, и время поджимало. Так ей приказал тот, кому она беззаветно служила и не могла ослушаться!

Много повидал Лава на своем пути и не раз, когда жизнь его висела на волоске, кто-то словно прикрывал его, нашептывал ему верные решения. Он не знал, зачем могущественная колдунья спасла его тогда, мальчишкой, и почему продолжает защищать сейчас, но чувствовал, что когда-нибудь за все придется заплатить, и цена будет высока!

Тишина вдруг стала такой густой, что начало закладывать уши. Тяжесть давила на веки, сон кружил Лаву, окутывая, словно теплые шкуры. Глаза закрылись, и его подхватило, кружа и укачивая, как младенца.

Сначала появился голос, глухой и скрипучий — он никогда его не забывал. Затем лицо. Бесцветные глаза смотрели в самую сущность Лавы. Наконец плотная молочная пелена разорвалась, и бестелесная женщина, проскользнув, присела рядом с ним.

Губы Лавы растянулись в улыбке:

— Лирина! Кто же сейчас стирает твои белоснежные платья?

— Неважно! — В голосе призрака вдруг послышалась так хорошо знакомая ему ледяная ирония: — Кто бы то ни был, он это делает лучше, чем ты. Тебе это никогда не давалось!

— Я старался!

— Я знаю! — Лирина мягко положила миниатюрную холодную ладонь на глаза венду. — Посмотри! Что ты видишь?

— Ничего! — Перед глазами Лавы стелился лишь грязно-серый туман.

— Посмотри внимательно, напрягись! Это очень важно! — В голосе призрака зазвучала тревога. — Я знаю, ты другой, но ради себя, ради своих ребят, постарайся! Видишь черту, черную линию на полу? Перешагни ее, или все до единого умрут!

«Вот и цена! — вдруг явственно осознал Лава. — Она берегла меня для такого момента, и он наступил! Вот она — граница тьмы!»

Он взглянул на жирную черную полосу, пересекающую комнату, и вздрогнул. Чего только она с ним не делала тогда, каких только заклинаний не накладывала, а он все равно не видел. Не мог он, как она ни хотела, соприкоснуться с тьмой, а вот сейчас смог. Что изменилось?

— Перешагни ее, и ты всех спасешь! — призрак Лирины почти закричал. — Торопись!

Ведьма провела открытой ладонью перед его лицом, и туман рассеялся. Лава увидел своих бойцов. Все безмятежно спали — кто вытянувшись, кто свернувшись калачиком. Дикий Кот сладко похрапывал, подложив под голову сапог.

— Или будет так!

Она махнула рукой в другую сторону, и картинка изменилась. Вместо спящих на полу валялись изуродованные трупы. Весь пол был залит кровью. Страшные колотые раны, разбитые головы и отсеченные руки! Видно было, что рубили и кололи в спешке, в темноте, куда придется и как придется.

Лава встал и подошел к линии.

— Хорошо!

Произнес он, зная: обратного пути не будет, с этого момента он будет видеть и делать то, что превратит его жизнь в кошмар. А может, и не только жизнь. Уж сидеть за столом великого Оллердана во дворце павших ему теперь точно не придется.

Лава сделал шаг, и линия исчезла вместе с Лириной. Туман расползся по углам. Черная кошка, облизнувшись, скользнула в угол и растворилась в темноте. Сотник огляделся. Все бойцы спали, но лежали как-то странно, словно упали и заснули в одночасье. Туман заклубился, поднимаясь к потолку, границы видимости раздвинулись, и Лава увидел Сороку. Юноша шел с закрытыми глазами, осторожно переставляя ноги. Призрак страшно искалеченного старика вел его за руку. Они вместе подошли к двери, и Сава взялся двумя руками за тяжеленный затвор.

— Нет!

Он заорал, что есть силы, но Сорока не услышал. Старик обернулся на крик и обнажил в усмешке беззубые десны. Одним рывком Лава допрыгнул до двери и успел в самый последний момент — по ту сторону уже ждали и давили изо всех сил! Еще мгновение, и было бы поздно! Двумя руками всадив запор обратно в пазы, он навалился на дверь, и в тот же миг старик пропал, а Сава непонимающе захлопал глазами:

— Что случилось?

Парень вдруг рухнул на землю — ноги перестали его слушаться. Исчезнувший призрак отпустил контроль над телом венда, а его собственный еще не успел включиться.

Лава присел рядом со своим бойцом.

— Ничего, сейчас отойдешь. Потерпи!

Он еще раз взглянул на пытающегося совладать со своими конечностями Саву и подумал: «Ишь, глазища-то перепуганные! Нет, объяснять ничего не буду — только испугается еще больше».

И уже вслух успокоил парня:

— Ходил ты во сне, вот лбом и приложился. Давай поднимайся и буди остальных. Время пришло.

Сотник решил, что тянуть дольше опасно — мало ли какие еще напасти в загашнике у горожан.

Глава 40

С того момента, как подняли одну плиту, стояла полная тишина. Лава заранее предупредил: ни звука, ни шороха, дышать — и то через раз. Внизу стояла охрана. Сколько их там, было не видно, но чуткое ухо сотника выделило пять голосов.

Щель между балками оказалось не столь широка, как хотелось. Пролезть в броне невозможно. Поэтому все разделись заранее, обмазались маслом и сажей, и теперь стояли, похожие на два десятка чертей. В руках только мечи и сабли, никакого другого оружия. Брать что-либо еще Лава запретил: когда все решает скорость, ничего лишнего в руках быть не должно — ничего, что может зацепиться, не вовремя упасть или задержать. Вторую плиту поднимали очень аккуратно, не дыша, но песок все же посыпался и маленький камушек упав вниз, звонко заскакал по каменному полу.

Снизу раздался встревоженный голос:

— Ты слышал? Шум какой-то странный.

Второй голос, более низкий и вальяжный, явно принадлежал старшему:

— Ну-ка, иди посмотри!

— Да чё-то боязно мне одному идти!

Звук презрительного плевка, и команда старшего:

— Фарух, сходи с молодым — посмотрите, что там!

Венды застыли в напряжении. Светлое пятно факела приближалось. Все было уже обговорено: сначала идет сотник, остальные за ним по одному.

Фарух шел первым, светя факелом себе под ноги, молодой вслед за ним. Если бы они хоть раз взглянули наверх, то, наверное, судьба была бы к ним более благосклонна. Лава возник перед Фарухом, как черный демон ада, только почему-то упав сверху. Горожанин не успел даже вскрикнуть, как меч венда пронзил ему сердце. Факел упал и потух под ногой сотника. С огромными от ужаса глазами и разинутым ртом молодой не попытался ни бежать, ни защищаться. Ударить так же коротко и экономно, как первого, уже не получалось, и Лава рубанул с плеча. Брызнула кровь, парень захрипел и осел на землю. Рядом приземлился еще венд, но не так удачно, как командир: вскрикнул и упал, держась за ногу. Но Лава этого уже не видел. Он мчался к тому месту, где в свете факелов стояли еще трое.

Оставалось всего несколько шагов, когда началось:

— Тревога! Варвары!

Один из трех стражников бросился через площадь в город. Оставшимся повезло меньше. С факелами в руках они были как на ладони, тогда как вымазанный сажей Лава почти не выделялся на фоне черных прокопченных стен. Может статься, в другой ситуации, при свете дня, эти ребята продержались бы дольше, но там, в темноте, они успели увидеть только взмах клинка.

Все закончилось в один миг, и почти тут же подбежал Ранди:

— Все внизу, мы открываем ворота! Сорока подвернул ногу!

С главной улицы все явственней слышался шум бегущих людей. Лава развернулся:

— Уходим!

Со всех улиц на площадь уже стекались сотни горожан. Они бежали молча, стиснув зубы и размахивая оружием.

«Слишком быстро, не успеем опустить мост», — мелькнуло в голове у Лавы, и он помчался вслед за Котом. Они неслись по темному проходу, диск луны в открывающихся створках ворот был им путеводной звездой. Пронзительно заскрипела мостовая цепь, на миг заглушая топот многочисленных преследователей.

В ожидании венды сгрудились перед опускающимся мостом, и, подскочив к ним, Лава заорал:

— Бросайте мост, не ждите! Прыгайте в ров и уходите по одному!

Венды, оставив ворот моста, начали выскакивать за ворота и прыгать в ров. Сзади нарастал рев толпы. С башни и со стен полетели вниз факелы, и вслед за ними защелкали луки и арбалеты.

Подхватив сидящего у стены Сороку, Лава закинул его руку себе на плечо:

— Что ж ты такой невезучий-то, парень? Ну терпи теперь!

С этими словами Лава сиганул вниз. Разрывая уши, заорал от боли Сава. Рядом кубарем прокатился Ранди. Все ободрались до крови, пока долетели до дна, а Сорока совсем затих, потеряв сознание. Лава огляделся и увидел своих, уже карабкающихся по склону наверх. Луна, как назло, вышла из-за туч и светила так, будто ненавидела вендов. Ребята были как на ладони, и стрелы посыпались на них плотным смертоносным дождем. Вот сорвался один, второй, третий!

— Черт! — выругался от бессильной злости сотник. Вылезти из рва оказалось еще труднее, чем в него попасть. Рядом скатился еще кто-то. В темноте Лава не успел рассмотреть и даже подумать, кто это может быть, как скатившийся перевернулся и с ножом в руке бросился на него. Венд успел увернуться, но горожанин не унимался. Еще удар, еще! Сотник перехватил руку с ножом, а Ранди вовремя пришел на помощь. Схватив за длинные торчащие волосы, он саданул нападавшего головой о камень. Раздался противный хруст, и горожанин затих. Слева и справа послышалось шуршание сползающих тел — жители Ура спускались в ров. Оставаться дольше в укрытие не имело смысла.

Лава приподнялся, пытаясь взгромоздить неподвижного Сороку себе на плечо.

— Выхода нет — полезем под стрелы. Здесь все равно добьют, а стрела в спину или нож под ребра — разница невелика!

Ранди, отобрав тело Савы, перебросил его себе на плечо и ухмыльнулся:

— Мне-то сподручней будет.

Кивнув, Лава поднялся во весь рост и заорал что есть сил:

— Братья! Слушай меня! Все разом, одним рывком — наверх! Не останавливаясь! Кто упал — тому вечная память, встретимся на пиру в зале павших! Пошли!

Лава прыгнул на стену и полез вверх. Рядом с ним полз Кот. Одной рукой он держал Сороку, другой цеплялся за камни, кусты и все, что могло выдержать их обоих. Венды, вынырнув из укрытий, где они прятались от стрел, рванулись следом. Лава не смотрел по сторонам и не думал о смерти, он цеплялся и полз. Наверх пядь за пядью! Прилетавшие с противным свистом стрелы ломались о камни рядом или втыкались в то место, где он только что был. Он полз, и всякий раз, как стрела находила цель и кто-то из его бойцов, сорвавшись, скатывался на дно, он чувствовал эту смерть, как свою собственную! Лава скрипел зубами от бессильной ярости, но руки и ноги цеплялись и тянули его наверх, а темнеющий край приближался. Лава перекатился через бруствер и пополз в сторону имперского лагеря. Чмяк! Последняя стрела вонзилась в мягкую землю позади ног сотника. «Всё, — подумал он, — ушел!»

Начинался рассвет, солнце еще не показалось над горизонтом, но было уже достаточно светло. Лава уселся на землю и закрутил головой, стараясь понять, где он находится. Вокруг, насколько хватало глаз, по самые плечи колосилась трава.

— Братья! Есть кто живой? Отзовитесь! — негромко позвал Лава, и в ответ услышал лишь пугающую тишину. — Братья! — он заорал уже во весь голос. — Отзовитесь!

Где-то рядом вдруг раздался знакомый голос:

— Здесь!

И вслед за ним еще два:

— Здесь!

— Здесь я!

Голоса были свои, родные, но того, что жаждал услышать, не было, и Лава запаниковал:

— Кот! Кота видел кто?

Мысль о том, что рыжий погиб, была невыносима, и он отчаянно заорал во всю глотку:

— Кот, ты где?!

Вместо Ранди отозвался Филин:

— Я видел его. Здесь, недалеко, и Сава с ним. А живые, нет ли — не знаю.

-

Солнце уже поднялось над горами и жарило вовсю. Обычно в лагере великой армии в это время все прятались, стараясь найти тень. Сегодня же все было наоборот. Вся армия высыпала на центральный тракт. Варвары, имперская пехота, слуги и купцы. Заносчивые туринские офицеры, не стесняясь, стояли рядом с простыми инородцами, и все не отрываясь смотрели на дорогу, а там, еле переставляя ноги, шли семь человек. Вернее, сами шли только четверо, троих они тащили на себе.

Вся армия знала о сотне вендов. Вся армия видела, как закрылись ворота города и поднялся мост. Вся армия попрощалась с ними, а теперь семеро из сотни возвращались, и лагерь встречал их гробовым молчанием.

Над головами тысяч людей, как общий выдох, прошелестел шепот:

— Как они вышли?

— Может, это призраки? — по рядам варваров побежал пущенный кем-то слух. — Пришли спросить с Василия за смерть своих братьев.

И тут же более громкие крики заглушили его:

— Какие призраки, идиоты! Да у них же кровь хлещет из ран!

До толпы начало доходить, что перед ними люди, вышедшие из закрытого города. Те, с кем уже попрощались навсегда. После вчерашнего позора всеобщее уныние охватило всю армию от сиятельных туринцев до последнего варвара, серая пелена отчаянной безнадеги опустилось на лагерь. А тут такое!

Искренний восторг потихоньку начал вытеснять первое удивление:

— Это ж надо, из-под самого носа у горцев ушли!

Какое-то безумное веселье вдруг охватило армию. Словно все поменялось в одночасье и еще недавнее поражение в один миг сменилось победой. Толпа бросилась навстречу израненным вендам.

Приветствием и данью восхищения пролетел над толпой боевой клич туринских легионов:

— Барра! Барра!

Несколько десятков подхватили раненых вендов на руки и понесли, а стоящие вдоль тракта легионеры, не сговариваясь, ударили себя в грудь. Удар железной перчаткой в панцирь, сначала сотен, а потом тысяч воинов разнесся над лагерем. Вся армия отбивала ритм. Железный ритм героям! Под барабанный бой бронированных кулаков на руках сотен добровольцев вендов вносили в лагерь. Такой встречи никогда не удостаивались даже легендарные туринские императоры.

Конец первой книги.


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • Глава 30
  • Глава 31
  • Глава 32
  • Глава 33
  • Глава 34
  • Глава 35
  • Глава 36
  • Глава 37
  • Глава 38
  • Глава 39
  • Глава 40