КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 463922 томов
Объем библиотеки - 671 Гб.
Всего авторов - 217602
Пользователей - 100970

Последние комментарии

Впечатления

greysed про Агишев: Зеленый фронт [СИ] (Боевая фантастика)

какую только дичь не придумают

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Савин: Вперед, Команданте (Альтернативная история)

Забавно, что основной герой кубинской революции - Че, а Кастро так, сбоку постояли-покурили.

Не менее забавно, что то, что человек что-то совершил в иной истории, рассматривается как абсолютная гарантия, что уж в этой-то он вообще мир перевернет и горы сдвинет.

Ну и рад, что автор начал с войны, с 1942 года. Начни он с 1930 и подойди к войне только сейчас - у него бы наши точно немок сотнями миллионов насиловали, а немецких детей из пулемета косили - чем дальше, тем больше у него по отношению к врагам позволено абсолютно всё, и даже больше... :(

Рейтинг: -3 ( 1 за, 4 против).
kiyanyn про Щепетнов: Олигарх (Альтернативная история)

Ну все, очередной заболевший Украиной головного мозга. Киселев, Соловьев, Скабеева и - Савин и Щепетнов :)

Всё как всегда - все украинцы - бандеровцы, всех расстрелять, язык запретить, территорию превратить в море :)

Кастрюлька на голове - она всегда кастрюлька, даже если ее вывернуть наизнанку. Только тогда еще хуже - мозг ручками передавливается...

И без того была бесталанная книга, а теперь уж и вовсе г...

Рейтинг: -4 ( 1 за, 5 против).
Stribog73 про Броуди: Начальный курс программирования на языке Форт (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

С этой классической книги начинали знакомство с Фортом большинство форт-программистов мира. Кто хочет освоить Форт обязательно должен начать именно с этой книги.
Правда, она несколько устарела - соответствует стандарту Форт-83. Я выложу версию, соответствующую стандарту ANS Forth 94, но она на английском языке. На русский, к сожалению, до сих пор не переведена.

P.S. Если в процессе или после прочтения книги вы будете изучать стандарт ANSI на язык Форт, то столкнетесь с некоторым расхождением в терминологии. Стандарт написан так, чтобы максимально не зависеть от конкретной реализации. Книга же ориентирована на 16-битную Форт-систему с косвенным шитым кодом.
Но большинство примеров будут работать и на современных 32-битных Форт-системах.

Рейтинг: +4 ( 5 за, 1 против).
Sasha-sin про Скляренко: Далёкие миры (Боевая фантастика)

Типичная ерунда. Когда куча нейросетей и денег. Герой бе характера и не шибко умный, Он не может быть умнее автора. И вообще все пресно

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Micro про Якубович: Война Жреца. Том II (СИ) (Фэнтези: прочее)

Отсутствует Глава 2.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).

Цикл: "Инспектор Уэксфорд" и другие триллеры и детективы. Компиляция. Книги 1-35 (fb2)

- Цикл: "Инспектор Уэксфорд" и другие триллеры и детективы. Компиляция. Книги 1-35 (пер. Елена Гутарук, ...) 32.99 Мб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Рут Ренделл - Барбара Вайн

Настройки текста:



Рут Ренделл С любовью насмерть, Дун…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Уходя, еще раз ее позовите,

Еще раз пошлите привет.

Криком знакомым ей память верните:

«Маргарет! Маргарет!»

М а т ь ю  А р н о л л. Покинутый Мерман

— Мне кажется, вы зря так беспокоитесь, мистер Парсонс, — сказал Берден. Он устал, а ему предстояло сопровождать жену в кино. Да еще эта полка с книгами, над камином. Одни названия чего стоят: «Палмер-отравитель», «Дело Мадлен Смит», «Три невесты-утопленницы», «Нашумевшие уголовные процессы», «Наиболее известные уголовные процессы Великобритании». От таких книжонок и у вполне нормального человека по спине мурашки забегают, невесть чего в голову полезет.

— Может, вы начитались соответствующей литературы, и она на вас так подействовала?

— Я люблю книги про всякие преступления, — сказал Парсонс. — Это мое хобби.

— Да, я вижу, — Берден не замечал предложенный ему стул, потому что не собирался здесь засиживаться. — Послушайте, с чего вы взяли, что ваша жена пропала? Только потому, что ее нет дома? Вы вернулись домой всего полтора часа назад. Ничего страшного тут нет. Может, она в кино пошла. Между прочим, мы с женой тоже собираемся посмотреть фильм. Наверняка столкнемся с ней, когда она будет выходить после сеанса.

— Нет, Маргарет на это не способна, мистер Берден. Я ее хорошо знаю, а вы ее совсем не знаете. Мы женаты почти шесть лет, и до сих пор я ни разу не возвращался после работы в пустой дом.

— Знаете, что? Я, пожалуй, загляну к вам на обратном пути после кино. Бьюсь об заклад, она уже будет дома, — Берден направился к двери, собираясь уходить. — Вы можете позвонить в полицию, если хотите. Так, для собственного успокоения.

— Нет, не буду я туда обращаться. Я только к вам, как сосед к соседу, и потом, вы ведь тоже из полиции…

«Вот именно, только мой рабочий день уже закончился, — подумал Берден. — Будь я не полицейским, а врачом, отчего бы не подработать на стороне? Знает, что мне гонорары не положены, вот и беспокоит зря».

Сидя в темном полупустом зрительным зале, он размышлял: «Все-таки это странно. Миссис Парсонс — типичная добропорядочная супруга, такая, которая строго соблюдает правила семейной жизни, у которой всегда к шести часам вечера, когда муж приходит с работы, готов для него ужин и накрыт стол. Такая не уйдет из дома, не предупредив его, не оставив записки».

— А ты говорила, что фильм стоящий, — прошептал он на ухо жене.

— Да, судя по отзывам критики.

— Ах, критики! — сказал он.

«Ушла к другому, что вполне вероятно. Да, но такая, как миссис Парсонс? Правда, есть еще возможность несчастного случая. Пожалуй, он совершил промашку, не настояв на том, чтобы Парсонс сразу позвонил в полицию».

— Послушай, любовь моя, — сказал Берден жене. — С меня хватит. А ты можешь оставаться до конца. Я должен вернуться к Парсонсу.

— Жалко, что я не вышла замуж за того журналиста, который так за мной ухаживал.

— Смеешься? Он бы и вовсе не являлся домой по ночам, возился бы в редакции с газетой. Или с секретаршей главного редактора.

Быстрым шагом Берден прошел по Табард-роуд и, подходя к старому дому викторианского времени, в котором жил Парсонс, замедлил шаг. В доме огни не были зажжены, занавески на большом окне на первом этаже, где гостиная выступала «фонарем», не были опущены. Чья-то заботливая рука аккуратно обвела ступеньки белилами, до блеска начистила медную ручку двери. «Да, миссис Парсонс была домашняя женщина. Почему была? Может, и по сей час она не изменилась, и вообще жива и здорова».

Берден не успел постучать в дверь, а Парсонс уже стоял на пороге. Он так и не переоделся, на нем был все тот же костюм, в котором он ходил на работу, старомодный, но чистенький, на шее был туго повязан галстук. Только лицо изменилось — оно стало серым и приняло зеленоватый оттенок, Бердену сразу вспомнилось лицо утопленника, которого он однажды видел в морге. Служители морга надели на нос утопленника очки, чтобы девушка, пришедшая освидетельствовать труп, могла его узнать.

— Ее до сих пор нет, — сказал Парсонс таким голосом, как будто он был сильно простужен. Но это было просто от страха.

— Давайте выпьем чая, — предложил Берден. — Выпьем по чашечке чая, а заодно и побеседуем.

— Все думаю, что бы могло с ней случиться? Тут такое пустынное место, мало ли что. Конечно, это все-таки не город.

— Начитались своих книжек про убийства, — сказал Берден. — Вредно такие читать.

Он снова окинул взглядом блестящие обложки выстроившихся на полке книг. На одной из них была изображена целая груда револьверов и ножей, сверкающих сталью на кроваво-красном фоне.

— Плохо действуют на нормального человека, — сказал он. — Можно мне воспользоваться вашим телефоном?

— Он в гостиной.

— Позвоню в участок. Может, поступили какие-нибудь сведения из больниц.

Гостиная производила впечатление комнаты, которой никто никогда не пользовался. Бердену было как-то не по себе, глядя на эту полированную нищету. Вся мебель в комнате была более полувековой давности. Бердену по роду службы приходилось бывать во множестве домов, и он научился отличать старинную мебель от просто старой. То, что он здесь увидел, антиквариатом никак нельзя было назвать. Вряд ли бы нашелся любитель приобрести такую рухлядь, прельстившись ее красивым внешним видом или приняв ее по ошибке за антикварные вещи. Она выглядела так, как и должна выглядеть самая обыкновенная, обветшалая от времени мебель. «Не старина, а старье, удешевленное старье, еще не настолько древнее, чтобы перейти в разряд антиквариата», — думал Берден.

На кухне засвистел чайник, там Парсонс ставил на стол чайную посуду, заваривал чай. Раздался звон — упала и разбилась чашка. По звуку Берден определил, что в кухне сохранился старый каменный пол. Он опять подумал, что тут любому жуть всякая почудится, в этих комнатах с высоченными потолками, среди старья и зловещих скрипов рассохшейся старой лестницы и этого жуткого буфета, да еще если он подначитается про отравленных, про висельников и всякую там кровищу.

— Я сообщил, что у вас пропала жена, — сказал он Парсонсу. — Из больниц никаких сведений не поступало.

Парсонс зажег свет в другой комнате, в глубине дома, куда вела дверь из гостиной, и Берден прошел за ним. В комнате с середины потолка свисала тусклая лампочка под бумажным колпаком. «Шестьдесят ватт, не больше», — определил Берден. Из-под колпака сноп неяркого света освещал пространство внизу, потолок же оставался в тени. В центре его еле была видна лепнина, изображающая гирлянду спелых плодов, углы потолка тонули в темноте. Парсонс поставил чашки на буфет. Буфет представлял собой огромное неуклюжее сооружение из красного дерева, напоминающее больше замок из страшной сказки, чем предмет обстановки; он весь как будто состоял из выпуклостей и башенок над ними, соединенных галерейками; выпуклые полки и ящички были украшены резным орнаментом в виде бус. Берден сел в кресло с деревянными ручками и с сиденьем, обитым коричневым вельветом. Пол был застлан линолеумом, но даже через толстые подошвы своих башмаков Берден ощущал холод, которым несло от пола.

— У вас есть какие-нибудь мысли относительно того, где может быть ваша жена?

— Я все время об этом думаю. Просто голова раскалывается. Представления не имею.

— Может, поехала к друзьям? Или к матери?

— Ее мать умерла. Друзей в этих местах у нас нет. Мы здесь живем всего полгода.

Берден помешивал чай ложечкой. На улице было тепло и сыро. «В этом темном доме, за толстыми стенами, наверно, всегда холодно и промозгло, как зимой», — подумал Берден.

— Послушайте, мне не хотелось бы говорить на эту тему, но все равно вам должны будут задать этот вопрос. Лучше уж я вас спрошу. А не могла она уйти к другому мужчине? Простите, но я вынужден задать такой вопрос.

— Ну, конечно, это ваша работа. Я знаю, вычитал вон оттуда, — и он показал на полку с книгами. — Обычный следственный допрос по делу, так ведь? Но тут вы ошибаетесь. Маргарет не такая, она не способна. Это даже как-то смешно, — он замолчал, но при этом не засмеялся. — Она порядочная и честная женщина. Она слушает проповеди в церкви, недалеко отсюда.

«От него ничего не добьешься, — решил Берден. — Все равно, нравится ему или нет, кому-то придется его допрашивать и ворошить его личную жизнь, если жена не вернется с последним поездом. И после того, как последний автобус зарулит на ночную стоянку в автобусный парк в Кингсмаркхэме».

— Вы осмотрели весь дом? Вот уже год, как Берден здесь работал, и каждый день проезжал мимо этого дома, причем дважды, но теперь никак не мог вспомнить, сколько в нем этажей — два или три. Он попытался сконцентрироваться и с помощью профессиональной способности воссоздавать в памяти когда-то зафиксированные внутренним видением предметы извлечь оттуда внешний облик дома, в котором находился. Итак, большое окно в гостиной, выступающее «фонарем», на первом этаже, над ним, наверху, два простых окна, да, и над этими еще два небольших окошка, прямо под изгибами нависающей шиферной крыши. «Уродливое здание, что и говорить, — подумалось ему, — нелепое и унылое».

— Я осмотрел спальни, — сказал Парсонс. До этого он нервно расхаживал по комнате, но тут вдруг остановился, его щеки порозовели, в глазах вспыхнула надежда, только на мгновение, и снова вернулся страх, и с ним прежняя бледность. — Может, она на чердаке? Упала в обморок, или с ней еще что там стряслось? — спросил он.

«Если бы она упала в обморок, так долго она бы на чердаке не оставалась. Другое дело, если бы у нее произошло кровоизлияние в мозг, или еще какой-нибудь несчастный случай».

— Непременно надо посмотреть там, — сказал Берден, — хотя, я думал, вы там все обшарили.

— Я покричал туда. Мы не пользуемся теми комнатами и поднимаемся туда редко.

— Пошли, — сказал Берден.

Свет в холле был еще слабее, чем в столовой. Малюсенькая лампочка струила бледные лучи на выцветшую от времени, когда-то розовую, плетеную дорожку под ногами и на линолеум, раскрашенный под паркет в темно- и светло-коричневую шашечку. Парсонс прошел вперед и стал подниматься по лестнице. Берден следовал за ним. Дом был большой, просторный, но сколочен из плохого дерева, недобротно и неумело. На площадку второго этажа выходили четыре двери; неказистые, они были обшиты фанерой безо всякой отделки и казались хлипкими; в обрамлении грубых дверных косяков они напоминали заколоченные окна брошенных домов.

— В спальнях я смотрел, — сказал Парсонс. — Боже правый, а она, может, лежит наверху, на чердаке, совсем беспомощная, одна! — и он указал на голые ступеньки, ведущие на чердак.

Берден поразился тому, что Парсонс сказал «Боже правый». Любой другой человек в таком случае сказал бы просто «Боже мой» или «Боже».

— Вспомнил, на чердаке нет лампочки, — сказал Парсонс.

Он вернулся в спальню на втором этаже и вывернул одну лампочку из люстры.

— Осторожно, смотрите под ноги, — сказал он.

На лестнице была кромешная тьма. Берден распахнул дверь, которую нащупал перед собой, и первым вошел на чердак. Он почему-то в тот момент был уверен, что найдет ее распростертой на полу без сознания, и торопился обнаружить пропавшую. Пока он поднимался по лестнице, он представлял себе, каким будет лицо главного инспектора Уэксфорда, когда тот узнает из его доклада, сколько времени она там пролежала, а Берден, который так долго находился в доме, даже не предпринял попытки сразу осмотреть чердак.

Ему в лицо пахнуло сыростью и холодом и запахом камфары. В комнате почти не было мебели. Берден смог различить очертания кровати. Парсонс неуверенно шагнул вперед и, встав ногами на полотняное покрывало, ввернул лампочку в патрон над кроватью. Лампочка была подслеповатая, как и те, которыми освещались нижние помещения. Слабый ее свет сочился сквозь дырявенький ветхий абажур, отражаясь желтыми зайчиками на потолке и некрашеных стенах чердака. Окна были без занавесок. В черном квадрате окна на мгновение вплыла холодная, яркая луна и снова скрылась за гребнем набежавшего облака.

— Ее тут нет, — сказал Парсонс.

Башмаки его оставили грязные следы на белом полотняном покрывале, больше напоминавшем саван.

Берден приподнял край покрывала и заглянул под кровать. Другой мебели в комнате не было.

— Поищем в другой комнате, — сказал он.

И снова Парсонс принялся вывинчивать лампочку из патрона, томительно долго, с тупым усердием. Их путь во вторую комнатку чердака освещало холодное сияние луны. Эта комнатка была поменьше и тесно обставлена. Берден открыл дверки стоявшего там буфета и осмотрел его внутренность, а затем заглянул в сундуки, приподняв их крышки. Сундуков было два. Он заметил, что Парсонс внимательно наблюдает за его действиями, и подумал, что, вероятно, в это время Парсонс, верный своему хобби, мысленно ищет аналогий в известных ему криминальных сюжетах и пытается вспомнить, что в таких случаях полицейские обнаруживают в старых сундуках. Оба сундука, которые открыл Берден, были битком набиты книгами, старыми книгами, которые редко, но до сих пор еще попадаются на книжных развалах.

Буфет был пуст, и старая бумага на его стенках отклеивалась, но Берден отметил, что внутри было чисто, не было ни пауков, ни следов паутины. Да, миссис Парсонс любила свой дом, она была домашняя женщина.

— Сейчас уже половина одиннадцатого, — сказал Берден, взглянув на часы. — Последний поезд приходит в час ночи. Возможно, она приедет с этим поездом.

— Она никогда никуда на поезде не ездит, — произнес Парсонс с неожиданным упрямством.

Они спустились вниз, немного задержавшись в спальне, где Парсонс опять ввинчивал лампочку в люстру, на свое место. В потемках крутая лестница была похожа на глубокий колодец, и было в этом что-то неприятное и пугающее. А между тем здесь все могло бы выглядеть иначе, если бы стены были побелены и дом поярче освещен. И пока Берден спускался по лестнице, он размышлял о женщине, жившей в доме, о ее ежедневных трудах, хлопотах по хозяйству, радении о чистоте линялого, затертого линолеума, попытках до блеска отполировать старые, пожухшие деревяшки.

— Просто не знаю, что и делать, — вздохнул Парсонс.

Бердеиу не хотелось идти в маленькую столовую с мамонтообразным буфетом, где на столе остались чашки с недопитым остывшим чаем. Кроме того, как раз к этому времени Джин должна была вернуться из кино.

— Попробуйте обзвонить ее друзей и знакомых по церкви, — сказал он, незаметно продвигаясь в сторону входной двери. «Знал бы Парсонс, сколько мужей сообщают о пропавших своих женах в полицию, и как невысок процент разысканных, найденных мертвыми где-нибудь в лесу или в поле, или в виде разрубленных останков в чемодане, а где живые — неизвестно…».

— Что вы, разве можно сейчас звонить? Уже поздно.

В голосе Парсонса прозвучало что-то похожее на возмущение, как будто усвоенное им раз и навсегда правило никому поздно не звонить было для него настолько незыблемым, что он не смел его нарушить даже в критический момент своей жизни.

— Примите две таблетки аспирина и попытайтесь заснуть, — посоветовал ему Берден. — Если у вас что-нибудь прояснится, позвоните мне. Полиция в курсе дела. Пока мы ничего не можем предпринять. Сообщим вам, если поступит информация.

— Что же будет завтра утром?

«Если бы он был женщиной, он упал бы мне на грудь и слезно стал просить остаться: «Умоляю, не уходите, я боюсь одна!»»

— Я загляну к вам по дороге в участок.

Парсонс стоял в дверях и смотрел ему вслед, долго, пока тот не дошел до середины улицы. Здесь Берден остановился и, оглянувшись назад, увидел темную фигуру на крыльце, бледное, испуганное лицо. Блики света из окна падали на медные поручни крыльца. Берден ощутил чувство беспомощности и стыда из-за того, что ему не удалось успокоить этого человека. Он помахал ему рукой.

На улицах было пустынно, стояла тишина, какая может быть по вечерам только вдали от большого города. «Может, она сейчас на станции, бежит по платформе, вниз по ступенькам, виновато соображая на ходу, чтобы ей наплести мужу, какое придумать алиби. Она обязана придумать стопроцентное алиби», — подумал Берден, возвращаясь мыслями к несчастному мужу, который мечется там, в доме, то впадая в отчаяние, то на что-то еще надеясь.

Берден решил немного отклониться от маршрута и вышел на угол Табард-роуд, откуда была видна Хай-стрит и вдалеке — начало Стовертон-роуд. Последние машины разъезжались со стоянки перед гостиницей «Голубь с веткой». Торговая площадь была пуста, и лишь на Кингсбрукском мосту целовалась парочка влюбленных. В это время среди сосен мелькнул автобус из Стовертона. На минуту он скрылся из вида в низине за мостом. Взявшись за руки, влюбленные побежали на остановку, которая была в центре торговой площади, там, где раньше в рядах продавали скот. Автобус подкатил, но никто из него не вышел. Вздохнув, Берден побрел домой.

— Она до сих пор не появилась, — сказал он жене.

— Знаешь, Майк, это очень странно. Вот уж никогда бы не подумала, что такая, как она, может уйти к другому.

— А что, она такая некрасивая?

— Да нет, я бы этого не сказала, — ответила Джин. — Но понимаешь, она с виду очень скромная. Туфли на каблуках не носит, косметику не употребляет, аккуратная завивочка с металлическими заколочками, чтобы волосы не растрепались. Ну, в общем, представляешь. Наверняка ты ее видел.

— Может, и видел, — сказал Берден. — Но не запомнил.

— Нет, все-таки простенькой ее назвать нельзя, это определение к ней не подходит. У нее довольно интересное лицо, но старомодное, теперь такие увидишь только в семейных старых альбомах. Такой тип лица может не нравиться, но впечатление оставляет, его не сразу забудешь.

— Не знаю, я, например, забыл, — сказал Берден. Он решил больше не думать о миссис Парсонс, и они с женой стали обсуждать фильм.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Утром подружка не вилась над гнездом,

Не вернулась в тот день,

не прилетела потом,

Так и не вернулась она.

Уолт Уитмен. Серенькая птичка

Берден спал мало, беспокойная работа приучила его быстро высыпаться. Он считал, что после Брайтона небольшой торговый городок покажется ему тихим и скучным. Но покоя и тут не было. Сыскной полиции везде хватает дел.

В семь часов утра раздался телефонный звонок.

— Берден у телефона.

— Говорит Роналд Парсонс. Она не вернулась. И еще, мистер Берден, — она ушла без пальто.

Был конец мая, погода стояла на редкость холодная и ветреная. Резкие порывы ветра трепали шторы на окнах спальни. Берден сел в кровати.

— Вы в этом уверены? — спросил он.

— Мне не удалось заснуть, поэтому я решил просмотреть ее вещи. Убежден, что она не взяла с собой пальто. У нее их три: плащ, зимнее пальто и еще одно, старенькое, она в нем работает в саду.

Берден высказал предположение, что она могла уйти в костюме.

— У нее только одна костюмная пара, — Парсонс любил вышедшие из употребления выражения. — Она висит у нее в шкафу. Жена, наверно, надела новое ситцевое платье, — он замолчал и откашлялся, — которое недавно себе сшила.

— Хорошо, я сейчас оденусь и заеду за вами, — сказал Берден. — Ждите меня через полчаса, вместе поедем в участок.

Парсонс был выбрит и тщательно одет. В маленьких его глазах застыл ужас. Чашки, из которых они накануне пили чай, сушились на самодельной полке для посуды, сколоченной из деревянных дощечек. Берден удивился, насколько сильна была в Парсонсе привычка соблюдать внешние приличия. Несмотря на беду, он был подтянут и даже привел в порядок дом.

Берден старался не пялиться на убогую обстановку малюсенькой кухоньки: на чугунный котел в углу, старую газовую плиту на ножках, столик, покрытый зеленой клеенкой. Ни стиральной машины, ни холодильника он тут не заметил. Краска на стенах облупилась, все было покрыто рыжей ржавчиной, и потому казалось, что кухня грязная. Только приглядевшись, можно было убедиться в том, что здесь все, до мельчайших предметов кухонной утвари, старательно начищено и вымыто. На это хватило минуты, пока Парсонс не повернулся к нему.

— Вы готовы? — спросил Берден. Парсонс запер входную дверь огромным ключом. Его рука дрожала.

— Вы взяли с собой фотографию?

— Она у меня в кармане.

Когда Берден проходил мимо столовой, ему снова бросились в глаза книги в красных, желтых и черных обложках. Теперь, когда стало известно, что и утром она не появилась, Вердену пришла в голову странная мысль: а не может ли так случиться, что их Табард-роуд суждено войти в хронику трагических историй, наряду с прочими, уже описанными в этих книжках? Не появится ли когда-нибудь книжонка, описывающая историю исчезновения Маргарет Парсонс, где с такой же яркой обложки будет смотреть на читателя искаженное от ужаса лицо Парсонса? Лицо убийцы ничем не отличается от лица обычного человека. В этом весь ужас. Это еще страшнее, чем если бы оно было отмечено печатью Каина и все сразу видели, что этот человек — убийца. Парсонс? Он, пожалуй, и сам мог ее убить, ведь он неплохо для этого теоретически подготовлен, о чем свидетельствуют руководства по криминалистике, которые он почитывает. Да, но одно дело теория, а другое — практика. Между ними пропасть, Берден отогнал от себя бредовые мысли и вышел за Парсонсом на улицу.

Кингсмаркхэм пробудился ото сна и жил полной жизнью. Магазины еще не открылись, но уже два часа как ходили автобусы. Временами солнце пробивало сине-белые набухшие от дождя тучи, и капельки падающей на землю влаги бриллиантами играли в его лучах. Очередь на автобус протянулась до самого моста. На станцию спешили мужчины, поодиночке и парами, все предусмотрительно прихватили с собой зонтики и были при котелках. Они ехали на работу в Лондон, и ежедневное путешествие — час туда и час обратно после работы домой — было им привычно в любую погоду.

Берден притормозил у перекрестка, пропуская трактор, окрашенный в ярко-оранжевый цвет, который направлялся в сторону главного шоссе.

— Жизнь продолжается, — сказал Парсонс.

— Что поделаешь, — ответил Берден. — Да так оно и лучше, это помогает держаться, не дает впасть в отчаяние.

Как заведено, полицейский участок находился на окраине, на самом въезде в город, символизируя собой сторожевой форпост города. Здание было новое, белое и квадратное («Ни дать ни взять, коробка из-под мыла», — подумал Берден), да еще местами раскрашенное под галантерейную живопись, что уж совсем было не к месту. Над зданием высились могучие вязы, а в двух шагах от него находился последний дом эпохи Регентства, историческая достопримечательность города. На этом фоне полицейский участок нахально сверкал неуместной белизной, как грубый инородный предмет, небрежно брошенный посреди нежно-зеленой лужайки.

Так совпало, что строительство полицейского участка было закончено как раз к тому моменту, когда Вердена перевели на службу в Кингсмаркхэм, и до сих пор несуразный облик дома в окружении старинных сооружений его травмировал. Берден решил проследить за тем, какое выражение лица будет у Парсонса, когда он перешагнет порог участка. Что отразится на его лице — страх или обычная для среднего обывателя настороженность? Но Парсонс с почтением перешагнул порог столь уважаемого заведения.

Интерьер тоже не радовал глаз Вердена. Он совершенно не вязался с тем, что люди обычно ожидают увидеть в подобных местах: убедительную, солидную мебель темного дерева, линолеум, зеленое сукно и коридоры, в которых эхом отдаются шаги. Преступникам такие помещения внушают страх, а люди невиновные чувствуют в них себя уверенней. Вместо этого посетители попадали в зал, отделанный мрамором и керамикой, по которой были пущены размытые цветовые пятна, похожие на масляные; тут же помещалась яркая доска для объявлений с кнопками наподобие разноцветных пуговиц, а черная стойка дежурного была спроектирована в форме полукруга и занимала добрую половину зала. Естественно, что такое зрелище должно было внушать мысль о том, что в этом заведении превыше всего ценится порядок и гармония формы и что для главного инспектора Уэксфорда безупречность собственного послужного списка важнее судеб людей, мужчин и женщин, которых пропускали сюда сверкающие стеклянные двери.

Берден прошел в кабинет Уэксфорда, услышав, как тот крикнул, что можно войти. Парсонс остался ждать за дверью. Он был в каком-то оцепенении: стоял между искусственной пальмой и креслом, сделанным в форме ложки, причем углубление «ложки» было обито мягкой ворсистой материей цвета темно-красной микстуры от кашля. Перед тем, как войти, Берден еще раз подумал: что за нелепица была построить бетонную коробку, битком набитую всякими фокусами, и непременно в конце Хай-стрит, прелестную своими Уютными теснящимися друг к другу старинными домиками.

— Мистер Парсонс уже здесь, сэр.

— Хорошо, — Уэксфорд посмотрел на часы. — Я его немедленно приму.

Уэксфорд был крупный мужчина, повыше Вердена, пятидесяти двух лет, но еще не отяжелевший, и очень смахивал на актера, который играл в кино роли высших полицейских чинов. Во всяком случае, он вполне мог бы служить прототипом для подобных персонажей. Будучи выходцем из Помфрета, он прожил в этом районе Сассекса большую часть своей жизни, и потому карта на лимонно-желтой стене служила ему не шпаргалкой и не украшением: он ее знал как свои пять пальцев.

Парсонс вошел в кабинет неуверенно. Он прятал глаза и был явно настороже, словно заранее предвидел, что ему придется защищать достоинство свое и своей семьи, и был готов к обороне.

— Конечно, повод для беспокойства есть, — сказал Уэксфорд. Он произнес это громким, ровным голосом, без выражения. — Инспектор Берден сообщил, что вы не видели свою жену со вчерашнего утра.

— Да, верно, — Парсонс достал из кармана фотографию жены и положил ее на стол перед главным инспектором. — Это Маргарет, — он дернул головой в сторону Вердена. — Он сказал, что вам будет нужна ее фотография.

На снимке была изображена довольно еще молодая женщина в ситцевой блузке и широкой юбке. Она стояла в неестественно напряженной позе, опустив по бокам руки, в их саду. Солнце слепило ей глаза, и она улыбалась нарочито широкой улыбкой. Похоже было, что муж позвал ее, чтобы сделать снимок, и она, бросив важные домашние дела, стирку, например, скинула с себя фартук, вытерла руки и, запыхавшись, прибежала в сад сниматься. Она щурилась от солнца, и от этого лицо ее расплылось и казалось широким. Берден не увидел в нем ничего от той камеи, какой лицо миссис Парсонс представлялось его жене Джин.

Уэксфорд взглянул на фотографию и спросил:

— А другого снимка жены у вас нет?

Парсонс закрыл фотографию рукой, словно защищая от недоброго глаза дорогой для него образ. Видно было, что он борется с гневом, но он только сказал:

— Мы не привыкли заказывать портреты в фотоателье.

— А на паспорте?

— Мы не ездим отдыхать за границу, не можем себе позволить.

В его словах звучала горечь. Он быстрым взглядом окинул жалюзи на окнах, небольшой ковер из бобрика, кресло Уэксфорда, обтянутое темно-красным твидом, как будто эти предметы для него были чертами личности Уэксфорда, а не объективно существующими предметами обстановки.

— Мне хочется, чтобы вы дали подробное описание внешности вашей супруги, мистер Парсонс, — попросил его Уэксфорд. — Вы не присядете?

Берден вызвал молодого Гейтса и поместил его в сторонке, чтобы тот печатал одним пальцем на серой пишущей машинке показания Парсонса.

Парсонс сел. Он начал говорить медленно, с усилием, смущаясь, как будто его попросили обнажить сокровенные части тела его жены.

— Волосы у нее светлые, — сказал он, — светлые и кудрявые, глаза голубые, светло-голубые. Она хорошенькая.

Он с вызовом посмотрел на Уэксфорда, и Берден удивился, что Парсонсу и в голову не приходит, насколько его описание расходится с изображением на снимке.

— Да, по-моему, она хорошенькая. У нее высокий лоб, — он поднес руку к своему низкому лбу. — Она не высокая, может быть, чуть повыше пяти футов росту.

Уэксфорд продолжал рассматривать фотографию.

— Изящная? Хорошо сложена? Парсонс выпрямился на стуле.

— Да, я полагаю, она хорошо сложена, — от смущения его бледное лицо слегка порозовело. — Ей тридцать. Недавно исполнилось, в марте.

— Как она была одета?

— Она была в белом платье с зеленым. То есть в белом платье с зелеными цветами и в желтой кофте. Да, и на ногах у нее были босоножки. Летом она всегда ходит без чулок.

— Сумка?

— Сумку она тоже никогда с собой не берет. А зачем? Она не курит и не пользуется косметикой. Сумка ей не нужна, она берет с собой всегда кошелек. И ключ от дома.

— У нее есть какие-нибудь особые приметы?

— Шрам после аппендицита, — сказал Парсонс и опять покраснел.

Гейтс вынул первый лист из машинки, и Уэксфорд просмотрел его.

— Расскажите, что было вчера утром, мистер Парсонс, — сказал он. — Как ваша жена выглядела? Была ли она взволнована? Чем-нибудь обеспокоена?

Парсонс уронил обе руки на колени. Это был жест отчаяния, отчаяния и усталости.

— Она была такая, как обычно, — проговорил он. — Ничего особенного в ее поведении я не заметил. Видите ли, Маргарет не очень эмоциональная женщина, — он опустил глаза и посмотрел на мыски своих башмаков. — Да, она вчера утром была такая, как всегда.

— О чем вы с ней говорили?

— Не помню. Кажется, о погоде. Мы мало с ней разговариваем. Я выхожу из дома в половине девятого. Я работаю в Стовертоне, в Управлении водоснабжения. Я сказал что-то насчет того, что вроде будет хороший день. А она сказала, что хороший, но уж слишком пока ясный, ни одного облачка. Значит, соберется дождь. Так не бывает, чтобы такой день был без дождя. И она правильно сказала. Потом начался дождь, и сильный, и лил все утро.

— А вы поехали на работу? На чем? На автобусе, на поезде или на машине?

— У меня нет машины…

Похоже было, что он сейчас примется перечислять, чего у него еще нет, кроме машины, но Уэксфорд опередил его:

— Значит, на автобусе?

— Я сажусь на автобус, который отходит с торговой площади в восемь тридцать семь. Я сказал ей «до свидания». Она меня не провожала. Но это необязательно. Она в это время что-то мыла.

— Она не говорила вам, чем будет заниматься днем?

— Обычными своими делами, я думаю. Она ходит за покупками, убирает дом. Делает все, что положено делать женщине. — Он помолчал и сказал неожиданно: — Послушайте, вы не подумайте, что она совершила самоубийство. Такого и быть не могло. Маргарет на это не способна, чтоб самой себя убить. Она верующая женщина.

— Хорошо, мистер Парсонс. Постарайтесь не волноваться, успокойтесь. Мы все сделаем от нас зависящее, чтобы ее найти.

Уэксфорд замолчал, о чем-то задумавшись. Лицо его приняло суровое выражение. Парсонс, очевидно, не так его понял, потому что он вдруг вскочил, весь дрожа от негодования.

— Я знаю, что вы думаете, — закричал он. — Вы думаете, что это я ее убил! Знаю, как у вас мозги работают! Я обо всем догадался.

Берден тут же вмешался, чтобы прекратить эту сцену.

— Мистер Парсонс, между прочим, изучает криминалистику, сэр.

— Криминалистику? — поднял брови Уэксфорд. — Какую такую криминалистику?

— Вас отвезут домой, мистер Парсонс, — сказал Берден. — Вы бы взяли выходной. Я попрошу вашего врача дать вам какое-нибудь снотворное.

Парсонс вышел походкой паралитика, дергаясь, как на шарнирах. Берден наблюдал из окна, как он сел в машину рядом с Гейтсом.

Начали открываться магазины. Зеленщик на противоположной стороне Улицы прилаживал маркизу в ожидании славного денька. «Чем миссис Парсонс обычно занималась по средам? — Размышлял Берден. — Если бы это был самый обычный день в середине недели, Маргарет Парсонс, стоя на коленях под солнцем, полировала бы ступеньки на крыльце, открывала бы окна, чтобы впустить свежий воздух в затхлые сырые комнаты своего дома. А где она теперь? Просыпается в объятиях любовника или, быть может, нашла себе пристанище в ином мире, где обрела вечный покой?»

— Она соскочила, Майк, — сказал Уэксфорд. — Мой старикан отец называл женщин, которые убегают от мужей, скакуньями. Но, конечно, надо все проверить, сделать все, что положено. Ты займись этим сам, раз ты ее видел и знаешь в лицо.

Берден взял фотографию и спрятал ее в карман. Прежде всего, он отправился на станцию и осведомился о ней там, но и кассир и контролер заверили его, что миссис Парсонс на станции не показывалась, хотя на фотографии они ее не узнали.

Женщина в газетном киоске ее узнала.

— Странно, — сказала она, — миссис Парсонс всегда приходит платить за газеты по вторникам. Вчера был вторник, но ее точно не было. Погодите, после полудня работал мой муж, я у него спрошу, — и крикнула: — Джордж, тут из сыскной полиции.

Владелец киоска появился из дверей магазинчика, который выходил фасадом на улицу. Он поискал запись в своей книге счетов.

— Нет, — сказал он, — ее не было. Не значится, что уплачено, — он вопросительно посмотрел на Вердена, ожидая от него объяснений. — Чудно как-то, — прибавил он, — она всегда платит исправно, день в день.

Берден вернулся на Хай-стрит и начал обходить магазины. Он бодрым шагом вошел в большой супермаркет и направился к кассе. Кассирша скучала без дела, убаюканная тихой музыкой. Берден показал ей фотографию, и она заметно оживилась.

Да, она знает, кто такая миссис Парсонс, знает ее по имени и в лицо. Она их постоянная клиентка, и накануне она, как всегда, здесь была, делала покупки.

— Около пол-одиннадцатого, — сказала кассирша. — Всегда точно в это время.

— Она разговаривала с вами? Вы не можете вспомнить, что она говорила?

— А, это вы меня допрашиваете? Сейчас, вспомню. Да, я сказала, что проблема: не знаешь, чем своих кормить, — типа того. А она сказала, не салатом же, тем более что его надо собирать под дождем. И говорит: «У меня есть отбивные, сделаю их в тесте». А я гляжу в ее сумку — где отбивные? А она говорит: «Да они дома, я их еще в понедельник купила».

— Вы не помните, как она была одета? Были на ней белое с зеленым платье и желтая кофта?

— Нет, точно нет. Вчера утром все покупатели были в плащах. Сейчас, секундочку, что-то припоминаю. Она говорит: «Мамочки, ливень-то какой!» Так и сказала. Я запомнила, потому что она сказала «мамочки», совсем как школьница. И еще говорит: надо, мол, купить что-нибудь на голову от дождя. А я ей: «Возьмите косынку, непромокаемую, они там, в уцененных товарах». А она говорит вроде того, что безобразие покупать косынку от дождя в мае. Но все-таки взяла. Я это точно помню, потому что она платила за нее отдельно, за другие товары уже было заплачено.

Девушка провела Вердена к прилавку, где на развале уцененных вещей он увидел гору этих косынок. Там были всякие — розовые, голубые, прозрачные, белые.

— Они, конечно, промокают, — честно призналась девушка, — если сильно льет. Но они красивее, чем пластиковые, более шикарные. Она купила розовую, и я еще заметила, что розовая косынка подходила к ее розовому свитеру.

— Весьма вам благодарен, — сказал Берден. — Вы мне очень помогли.

Затем он прошелся по магазинам, расположенным между супермаркетом и Табард-роуд, и везде он получил один ответ, что во вторник миссис Парсонс среди покупателей не было. На Табард-роуд соседи Парсонсов были ошеломлены известием об исчезновении миссис Парсонс и помочь Вердену ничем не могли. Миссис Джонсон, ближайшая соседка Парсонсов, живущая в доме рядом с ними, сказала, что видела, как миссис Парсонс вышла из дома в начале одиннадцатого и вернулась около одиннадцати. Потом, это было, наверно, уже около двенадцати, находясь в кухне, из окна видела, как миссис Парсонс вышла в сад и повесила на веревку пару носков и прищепила их. А потом, через полчаса, она слышала, как открылась у Парсонсов входная дверь, тихо так, и закрылась. Но ничего такого миссис Джонсон в голову не пришло. Она подумала, что миссис Парсонс могла взять с крыльца бутылки с молоком, поэтому и открыла дверь. Ну, а потом дверь закрыла. Дело в том, что разносчик молока последнее время часто опаздывает, на него даже жаловались.

Накануне днем в аукционных залах на Табард-роуд была распродажа, значит, машины стояли вдоль улицы в два ряда. Берден выругался про себя. Спрашивать миссис Джонсон, что она видела в окно, было бессмысленно. Она могла видеть только машины, стоявшие впритык друг к другу, а на второй этаж она не поднималась.

Он зашел в автобусный парк и в контору по прокату легковых автомобилей, но нигде не получил информации. С тяжелым сердцем возвращался он в участок. «Само — убийство полностью исключается, — размышлял он, медленно бредя по улице. — Не будет женщина весело щебетать про отбивные, которые она собирается зажарить для мужа, если у нее в это время в голове мысль о самоубийстве. А что касается любовника, то вряд ли женщина пойдет на свидание, не надев пальто и без сумочки».

Тем временем Уэксфорд производил тщательный обыск в доме Парсонсов. Он осмотрел все закутки дома, от маленькой уродливой кухоньки до обоих чердаков. В ящике комода в комнате миссис Парсонс он обнаружил две фланелевые ночные рубашки, уже не новые и выцветшие, но аккуратно уложенные, и одну ситцевую, в цветочках. Четвертая, не совсем чистая, чуть засаленная у ворота, лежала у нее под подушкой, ближе к изголовью двуспальной кровати, на которой спала чета Парсонсов. Больше у нее ночных рубашек не было, так сказал Парсонс. Халат из голубой шерстяной ткани с синей оторочкой висел на крючке за дверью спальни. Легкого летнего халата у нее не было, а единственную пару тапочек Уэксфорд нашел на нижней полке буфета, в столовой, аккуратно сложенными, мыском к пятке, в коробке — видимо, их принесли из магазина, но так и не носили.

Очевидно, Парсонс был прав, когда говорил о кошельке и о ключе. Их и в самом деле нигде не было.

Зимой дом отапливался двумя каминами и водяными отоплением. Уэксфорд велел Гейтсу исследовать камины и помойный ящик, который последний раз выгружали в понедельник. Но следов пепла там не оказалось. Каминная решетка в столовой была закрыта сложенной газетой. На газете, слегка испачканной сажей, стояло число: 15 апреля.

Парсонс сказал, что в прошлую пятницу он дал жене на расходы пять фунтов. Насколько ему было известно, от денег, которые он ей дал на хозяйство до этого, у нее ничего не оставалось. На одной из полок в кухне Гейтс нашел бумажную купюру достоинством в два фунта, сложенную в трубочку. Деньги были спрятаны в жестяной коробочке из-под какао. Если учесть, что миссис Парсонс получила от мужа в пятницу всего пять фунтов и три из них истратила на еду, отложив эти два фунта на расходы в конце недели, то в кошельке у нее должно было оставаться не более нескольких шиллингов.

Уэксфорд надеялся, что он наткнется на какие-нибудь записи в дневнике, или на записную книжку с адресами, или, по крайней мере, ему попадется письмо. Нужна была зацепка, ключ к поискам, тут любая из этих вещей могла бы сработать. В столовой на металлической полочке для писем ничего не было, кроме счетов от угольщика, инструкции от фирмы по установке центрального отопления («Уж не мечтала ли миссис Парсонс о центральном отоплении? А почему бы и нет?»), двух проспектов, рекламирующих мыло и бумажки с расценками работ от подрядчика, производящего ремонт по замене гнилых досок, который требовался в кухне.

— У вашей жены были родственники, мистер Парсонс? — спросил Уэксфорд.

— Никого, кроме меня. Мы жили друг для друга. Маргарет не умела… Не умеет заводить новых друзей. Я воспитывался в детском доме. Когда у Маргарет умерли родители, она переехала жить к тетке. Мы уже были помолвлены, когда ее тетка умерла.

— Где это было? То есть где вы познакомились?

— В Лондоне, в Болхэме. Маргарет работала учительницей в детском саду, а я снимал комнатушку в доме ее тети.

Уэксфорд вздохнул. Болхэм! Круг расширялся. И все-таки никто не отправится в Лондон без пальто и сумки. Он решил заняться Болхэмом позже, в свое время, если это понадобится.

— Скажите, вашей жене никто не звонил вечером в понедельник? И еще — она не получала никаких писем вчера утром?

— Никто ей не звонил, не приходил, писем не присылал, — Парсонс даже гордился своей серой, пустенькой жизнью, как будто неприметное существование входило в его понятие о респектабельности. — Мы просто сидели и разговаривали. Маргарет вязала. Кажется, я решал кроссворд.

Он открыл буфет, из которого ранее были извлечены тапочки миссис Парсонс, и достал с верхней полки вязание на четырех спицах, какую-то начатую вещь из шерстяной пряжи.

— Не знаю, закончит она это или уже нет, — проговорил он с болью, сжав в руке клубок синей шерсти. Концы спиц впились ему в ладонь.

— Не беспокойтесь, — с фальшивой уверенностью сказал ему Уэксфорд. — Мы ее найдем.

— Если вы все закончили в спальне, я пойду прилягу. Врач дал мне лекарство для сна.

Уэксфорд отрядил всех полицейских, которые в тот момент были в его распоряжении, осматривать пустые дома в Кингсмаркхэме и его окрестностях, прочесывать поля, еще не возделанные, между Хай-стрит и Кингсбрук-роуд. Поиски тела в речке Кингсбрук решили отложить до вечера, ждали, когда закроются магазины и будет Меньше народа на улицах. Но все же толпа собралась. Люди стояли у парапета и наблюдали, как полицейские шли вброд по реке, обшаривая дно щупами. Уэксфорду претило такого рода любопытство, он видел что-то омерзительное в упоении жуткими зрелищами, которое люди часто скрывают под маской удивления и сочувствия. Он сердито на них поглядывал, убеждал разойтись и освободить мост. Но они, делая вид, что расходятся, снова собирались небольшими группами по два-три человека и продолжали глазеть. Наконец стемнело. Полицейские далеко прошли по реке в южном направлении от города и на север и никакого тела не обнаружили. Уэксфорд приказал прекратить поиски.

В это время Роналд Парсонс, усыпленный сильной дозой амитала натрия, крепко спал на своем стареньком, продавленном матрасе. Впервые за последнее время на туалетном столике, на каминной полке и на линолеуме начала потихоньку оседать и скапливаться пыль.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Руки ее сведенные,

Бледные, холодные,

Сложите на груди, как должно,

Смиренно, покорно,

Смежите ее веки.

Слепые навеки.

Томас Гуд. Мост вздохов

В четверг утром человек, который развозил по домам хлеб, новенький в этой должности, подъехал к ферме, принадлежавшей некоему Пруитту. Ферма была расположена на главном шоссе, соединявшем Кингсмаркхэм с Помфретом. В доме никого не было, поэтому он оставил хлеб на подоконнике снаружи и вернулся к своему фургону, позабыв закрыть за собой калитку. В это время мимо забора проходила корова. Она легонько задела калитку, и калитка широко открылась. Корова вошла в сад, и за ней потянулось остальное стадо, в котором было около дюжины голов. Стадо разбрелось по лужайке, пощипывая траву.

Оно двигалось прямо к участку шоссе, на котором скорость была не ограничена. Но к счастью для мистера Пруитта внимание коров отвлекла молодая поросль чертополоха у края леса. Тут они паслись некоторое время, пощипывая свежие побеги чертополоха, и, двигаясь вдоль обочины шоссе, незаметно углубились в чащу. Лес был густой и зарос кустарником; ни травки, ни молодого чертополоха в лесу не было, все осталось на обочине. Коровы заблудились среди кустов и оказались в ловушке. Они стояли и испуганно мычали, взывая о помощи.

В этом лесу их и нашел скотник Пруитта. Их и тело миссис Парсонс, ровно в половине второго дня.

Около двух часов дня на место происшествия в машине Вердена прибыли Уэксфорд и Берден. Гейтс и еще один сотрудник полицейского участка Брайант привезли доктора Крокера и двух полицейских с фотокамерами. Пруитт и его скотник Байсат, насмотревшиеся детективных телесериалов, знали свое дело и до приезда полиции ничего не стали трогать. Маргарет Парсонс лежала в том же виде, в каком была найдена Байсатом; на лицо жертвы была натянута желтая кофта.

Берден раздвинул ветки, чтобы можно было нагнуться и получше ее рассмотреть. Уэксфорд пролез в образовавшийся проем, и они вдвоем долго разглядывали покойницу. Миссис Парсонс полулежала, прислонившись спиной к боярышнику, который достигал футов восемь в высоту. Ветви его, разросшиеся в разные стороны наподобие раскрытого зонтика, образовывали шатер над ее телом.

Уэксфорд нагнулся и приподнял кофту. Белое платье было низко вырезано по летнему фасону, и шея была открыта. Вокруг нее, начинаясь от горла и уходя назад, к затылку, шла тонкая, красная полоса, как будто шею перевязали красной ниткой. Берден встретил взгляд светлых голубых глаз, которые, казалось, были устремлены прямо на него. Лицо из старых семейных альбомов, как сказала Джин, лицо, которое запоминается. Не запомнится, нет. Со временем он забудет и его, как забывает все эти лица.

Никто не проронил ни слова. Тело сфотографировали в разных ракурсах, и доктор осмотрел шею и распухшее лицо. Затем он опустил ей веки. Глаза Маргарет Парсонс больше не следили за ними.

— Вот так, — сказал Уэксфорд. — Вот так, — и он покачал головой. Что можно было еще сказать?

Потом он, встав на колени, стал шарить рукой в сухих листьях. Ветер не проникал сквозь сплошной кустарник, и воздух здесь был густой и тяжелый, но запаха не было. Уэксфорд взял труп за руки и перевернул его. Он искал кошелек и ключ. Берден видел, как он что-то поднял с земли. Это была спичка, наполовину сгоревшая.

Они выбрались из-под боярышника, раскинувшего ветки над их головами, на небольшую светлую полянку, и Уэксфорд спросил Байсата:

— Долго здесь пробыли коровы?

— Да чего-то часа четыре, а то и больше.

Уэксфорд многозначительно посмотрел на Вердена. Лес был сильно вытоптан коровами, а невытоптанные места смачно политы их навозом. Даже если бы этим утром по лесу пробежали десятки бегунов, все следы были бы уничтожены копытами стада Пруитта. Неважно, будь то следы спортивного бега или борьбы между убийцей и перепуганной насмерть женщиной. Уэксфорд оставил Брайанта и Гейтса шарить в облепленных мошкарой зарослях куманики, а сам вместе с Верденом и фермером вернулся к машине.

Мистер Пруитт принадлежал к местной знати и владел фермой, представляя собой известный тип джентльмена-фермера. Начищенные до блеска сапоги для верховой езды, слегка забрызганные грязью, красноречиво свидетельствовали о его благородном увлечении сельским хозяйством. На нем был табачного цвета приталенный пиджак, и сразу можно было догадаться, что кожаные заплаты на локтях были пристрочены портным; задуманные так с самого начала, они вовсе не были следами починки.

— Кто ездит по проселочной дороге, сэр?

— За шоссе у меня есть пастбище, где пасутся мои племенные коровы, — сказал Пруитт. В его речи слышался говорок, свойственный коренным жителям этого графства, но это не было наречием, на котором изъясняются простые крестьяне. — Байсат рано утром гонит их этим проселком на пастбище, а вечером этим же проселком возвращает их в стойла. Иногда тут проезжает трактор.

— А парочки в машинах?

— Бывает, заезжают, — с неудовольствием сказал Пруитт. — Как вы понимаете, эта дорога частная, такая же частная, господин главный инспектор, как дорожка к вашему гаражу, но кто уважает чужую собственность в наши дни? Не думаю, что местные парни с девушками ходят сюда гулять. Гуляют в поле, там воздух для прогулок — как бы это сказать? — чище. А на машинах здесь ездят. Поставят машину под ветками, как под навес, и можно в темноте пройти и ничего не заметить.

— Я хотел спросить: вы не видели на земле незнакомые для вас следы шин, скажем, между вторником и сегодняшним днем?

— Да что вы! — и Пруитт указал не слишком натруженной рукой на въезд к проселку. Берден понял, что тот имел в виду: проселок был весь изъезжен шинами. Получалось, что машины и накатали здесь дорогу.

— Трактор ходит туда-сюда, скот проселок вытаптывает…

— Но у вас тоже есть машина, сэр, и вы тут все время ездите. Неужели вы не заметили ничего странного?

— Так он для того и существует, этот проселок, чтобы по нему ходили и ездили. Тут никто дурака не валяет, у моих ребят полно дел. Они славные ребята, работают как надо. Все время заняты. Во всяком случае, мы с женой вне подозрений. В понедельник мы уехали в Лондон, а вернулись только сегодня утром. Кроме того, мы всегда пользуемся въездом с улицы, хотя проселком и короче. Но понимаете, проселок больше годится для тракторов, мой автомобиль на этом грунте буксует, — он помолчал и прибавил раздраженно: — А в городе пусть меня принимают за неотесанного деревенского мужлана, меня это не волнует.

Уэксфорд сам прошелся по проселку, осмотрел грунт, который представлял собой месиво из глины, иссеченное вкривь и вкось шинами автомобилей, перепаханное глубокими бороздами трактора, изрытое следами множества копыт. Он решил отложить разговор с четырьмя работниками фермы и девушкой-практиканткой из сельскохозяйственного колледжа. Сначала надо было точно установить, в какое время произошло убийство.

Берден вернулся в Кингсмаркхэм. чтобы сообщить печальную новость Парсонсу. Он должен был это сделать сам, потому что они с Парсонсом жили по соседству и были знакомы. Парсонс открыл ему дверь. Он был как в тумане и напоминал лунатика. Когда Берден, собравшись с духом, сказал Парсонсу, что должен был сказать, — стоя все в той же столовой со страшными книжками на полке, — тот выслушал его молча, только закрыл на мгновение глаза и пошатнулся.

— Я вызову миссис Джонсон, — предложил Берден. — Пусть она придет и приготовит вам чай.

Парсонс кивнул. Повернувшись спиной к Вердену, он смотрел в окно. У Вердена сжалось сердце — он заметил, что носки так и висели в саду на веревке.

— Мне надо немного побыть одному.

— Все равно я попрошу ее наведаться. Она может зайти и попозже.

Вдовец, шаркая ногами в сереньких тапочках, направился в спальню.

— Ладно, — сказал он. — Спасибо вам. Вы очень добры.

В участке Уэксфорд, сидя за своим столом, разглядывал полусожженную спичку. Он произнес задумчиво:

— Знаешь, Майк, мне кажется, что кто-то зажег ее, чтобы посмотреть на убитую. Значит, убийство произошло, когда уже было темно. И этот кто-то держал спичку в руке, пока она не начала обжигать ему пальцы.

— Байсат?

Уэксфорд отрицательно покачал головой:

— Нет, тогда было еще светло, и достаточно светло, чтобы все разглядеть и без спички. Нет, тот, кто зажег спичку, хотел проверить, не оставил ли он после себя инкриминирующих его улик, — он осторожно положил обгорелую спичку в конверт и спросил: — Как Парсонс воспринял известие?

— Трудно сказать. Услышать такое — всегда удар, даже если этого ждешь. Но он все еще под воздействием лекарств, поэтому, кажется, не полностью осознал, что произошло.

— Сейчас Крокер производит вскрытие. Результаты экспертизы будут объявлены следствию в субботу в десять утра.

— Крокер может установить время, когда наступила смерть, сэр?

— Во вторник, в какое угодно время. Это я и сам могу ему сказать. Наверно, она была убита между половиной первого дня и… Когда Парсонс позвонил тебе во вторник вечером?

— Ровно в половине восьмого. Мы с женой собирались в кино, и я все время смотрел на часы.

— Значит, между двенадцатью тридцатью и семью тридцатью вечера.

— Что подтверждает мою версию, сэр.

— Ну-ка, выкладывай. Лично у меня никакой версии нет.

— Дело в том, что Парсонс сказал, что приехал домой в шесть, но никто этого не видел. Только его звонок ко мне в половине восьмого подтверждает, что он уже был дома.

— Так, так, я слушаю, — сказал Уэксфорд. — Только выгляни на минутку за дверь и попроси Мартина принести чая.

Берден крикнул Мартину, чтобы он принес им чая, и продолжал:

— Итак, предположим, что ее убил Парсонс. Насколько нам известно, она никого здесь не знала, и, как вы сами говорите, в таких случаях подозрение должно прежде всего падать на мужа. Можно предположить, что Парсонс назначил жене встречу, скажем, у кингсмаркхэмского автобусного парка.

— Для чего?

— Ну, он мог предложить ей поехать куда-нибудь на пикник, или, например, поужинать в Помфрете, или погулять, ну, что-нибудь в таком духе.

— А как же быть с отбивными, Майк? Она еще ничего не знала о планах мужа, когда беседовала с продавщицей в супермаркете.

— Они договорились по телефону. Он мог позвонить ей в обеденный перерыв, — тогда уже погода начала проясняться, — и предложить отправиться шестичасовым автобусом в Помфрет и там поужинать. В Конце концов, может, у них было заведено ужинать в ресторане. О том, как они жили, мы ведь знаем только с его слов.

Мартин принес чай. Уэксфорд, держа чашку в руке, подошел к окну и стал смотреть вниз, на улицу. Солнце светило ему в лицо, и он зажмурился. Потянув шнурок, он приспустил жалюзи.

— Автобус из Стовертона не идет на Помфрет, — возразил он. — Тот, который отходит в пять тридцать пять. У него в Кингсмаркхэме конечная остановка.

Берден достал из кармана листок с расписанием.

— Да, но тот, который отходит в пять тридцать две, туда идет. Из Стоверстона в Помфрет, через Форби и Кингсмаркхэм, — он помолчал, сосредоточенно изучая исписанную им бумажку. — И тогда получается вот что: Парсонс звонит жене в обеденный перерыв и просит ее подойти к автобусу из Стоверстона, который приходит в Кингсмаркхэм в пять пятьдесят, за две минуты до прибытия автобуса, который отправляется в парк. Он бы успел на предыдущий автобус, выйди он с работы минуты на две раньше.

— Ты должен это как следует проверить, Майк.

— Короче говоря, миссис Парсонс садится в этот автобус. В шесть часов с минутой он минует Форби и прибывает в Помфрет в шесть тридцать. Когда они подъезжают к остановке, которая недалеко от леса, рядом с фермой Пруитта, Парсонс ей говорит, что, мол, прекрасный вечер, давай пройдемся пешком до дома.

— Это добрая миля… Хотя, может, они любители пешеходных прогулок по полям.

— Парсонс сказал, что знает, как сократить путь, если идти полями…

— И зачем-то через непроходимую чащу, заросли чертополоха, по пояс в мокрой траве?

— Знаю, сэр, тут у меня что-то в версии не сходится. Но он мог кого-нибудь в лесу увидеть, зайца или оленя, например. Короче, он мог заманить ее в лес под любым предлогом и там задушить

— Замечательно! Миссис Парсонс с удовольствием принимает приглашение поужинать в уютном сельском ресторанчике и так же охотно забирается в сырую смрадную лесную чащу, преследуя зайчика. А что она будет дальше с ним делать, когда его поймает? Съест его? А ее благоверный бежит за ней по пятам, а потом говорит, когда они оказываются в самой чаще: «Дорогая, ты постой здесь смирненько минутку, а я в это время достану из кармана веревку и задушу тебя!» О, Боже милостивый!

— Он мог убить ее на проселочной Дороге и оттащить тело в кусты. Проселок темный, там высокие деревья, а по шоссе на Помфрет никто не ходит. Он донес ее туда на руках, он здоровый малый. А следов не осталось — коровы все успели вытоптать.

— Это верно.

— Следующий автобус уходит из Помфрета в шесть сорок одну, в семь ноль девять он проезжает Форби и у кингсмаркхэмского автобусного парка останавливается в семь двадцать. Значит, у Парсонса есть пятнадцать минут, за которые он должен успеть убить свою жену и быстро дойти до остановки на другой стороне шоссе. Автобус подходит туда примерно в шесть сорок шесть. Дальше у него остается пять минут, он бежит по Табард-роуд, забегает в дом и успевает позвонить мне ровно в семь тридцать.

Уэксфорд снова сел в свое маленькое вращающееся кресло с темно-красным сиденьем.

— Он ужасно рисковал, Майк. Его могли запросто засечь. Тебе придется собрать сведения у шоферов и кондукторов автобусов. На остановке у фермы Пруитта вряд ли садится много народа. Так, а как в таком случае он поступил с ее кошельком и ключом?

— Зарыл где-нибудь в кустах. Их все равно бессмысленно было прятать. Но дело в том, что я не вижу мотива убийства.

— Ах, мотива, — усмехнулся Уэксфорд. — Да у каждого мужа может быть свой мотив.

— Но не у меня, — рассердился Берден. Постучали в дверь, и вошел Брайант.

— Я подобрал это на опушке леса, у проселочной дороги, сэр, — доложил Брайант; он был в перчатках и осторожно, двумя пальцами держал небольшой золоченый продолговатый предмет в форме цилиндра.

— Губная помада, — сказал Уэксфорд. Он также осторожно взял ее из рук Брайанта носовым платком, перевернул колпачком вниз и прочел, что было написано на дне: — «Полярный соболь», это цвет; а вот цена — восемь фунтов шесть пенсов — поставлена яркими фиолетовыми чернилами. Что-нибудь еще удалось обнаружить?

— Нет, сэр.

— Хорошо, Брайант. Теперь отправляйтесь с Гейтсом в Стовертон, в Управление водоснабжения, наведите там справку: в какое время точно, — я имею в виду с точностью до одной минуты, — Парсонс ушел с работы вечером во вторник?

— Таким образом, Майк, твоя версия оказалась полной чепухой, — сказал Уэксфорд, когда Брайант вышел. — Конечно, надо снять с этой штуки отпечатки пальцев, но скажи, разве может такая помада принадлежать миссис Парсонс? Она вообще ходит без сумочки, не употребляет косметики, бедна, как церковная крыса, — ужин в Помфрете, ну, ты и скажешь! — но зато носит в кошелечке или в лифчике губную помаду, которая стоит, заметь, ни много ни мало восемь фунтов шесть пенсов! И вот они подходят к лесу, и она видит там зайчика. Она достает кошелек и вынимает оттуда револьвер, роняет губную помаду, бежит за зайчиком в заросли, по пути зажигает спичку, чтобы было видно дорогу, и когда она попадает в самую чащу, спокойно садится на землю и позволяет мужу себя задушить!

— Но вы ведь послали Брайанта в Стовертон.

— Ему все равно сейчас нечего делать, — Уэксфорд помолчал, рассматривая помаду. — Между прочим, я навел справки относительно Пруиттов. Они действительно были в Лондоне, тут нет никаких сомнений. Мать, миссис Пруитт, тяжело больна, и по сведениям персонала больницы при университетском медицинском колледже супруги находились при больной довольно долго, приехав туда до обеда во вторник, а уехали поздно вечером и вчера тоже провели в больнице почти весь день. Старушке стало к вечеру полегче; они освободили номер гостиницы на Тоттенхэм-Корт-роуд сегодня утром после завтрака. Таким образом, с них подозрение снимается.

Он поднял лист бумаги, на котором лежала помада «Полярный соболь», и поднес ее поближе к глазам Бердена, чтобы тот мог получше ее рассмотреть. Отпечатки пальцев были смазаны, но наверху, на колпачке, один был виден ясно.

— Помада почти новая, — сказал Уэксфорд. — Ею мало пользовались. Хочу выяснить, кому она принадлежит, Майк. Надо будет еще раз съездить к Пруитту и поговорить с той сельской труженицей, или как там ее.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Златокудра и бела,

Речь свободна, дивна стать,

Ясен взор, — зачем в мечтах

Совершенства нам искать?

Б р а й а н  У о л л е р  П р о к т е р. Гэрмейн

Когда Уэксфорду сообщили, что отпечатки пальцев на губной помаде не совпадают с отпечатками пальцев миссис Парсонс, они с Верденом снова поехали на ферму Пруитта и допросили по отдельности всех работников фермы, в том числе девушку — сельскую труженицу, как ее по-старомодному величал Уэксфорд. Все они, за исключением нее, провели вторник в больших волнениях, но с убийством это никак не было связано.

Все время, пока хозяева находились в Лондоне, на ферме распоряжался Джон Дрейкот, управляющий Пруитта. Утром во уторник Дрейкот в сопровождении работника, по фамилии Эдварде, уехал на рынок Стовертон. Они воспользовались главными воротами фермы. Так дорога получалась длиннее, они делали большой крюк, но они решили не ехать проселком, потому что он был узкий и грязный, и за неделю до этого их грузовик там застрял, засев в глубокой колее.

Байсат и другой работник, на попечении которого были свиньи, оставались на ферме одни, а мисс Свитинг, та самая сельская труженица, отсутствовала, — по вторникам она брала отгулы и ездила на лекции в Сьюингбери, где находился сельскохозяйственный колледж, в котором она училась. В половине первого дня Байсат и второй работник пообедали в кухне. Обед им, как правило, готовила миссис Криви, которая ежедневно приезжала из Флэгфорда готовить еду и убирать в доме. В половине второго дня они встали из-за стола, и работник, который смотрел за свиньями, Трейнор, позвал Байсата в свинарник, там должна была опороситься матка.

В три часа дня Дрейкот и Эдвардс вернулись с рынка, и управляющий тут же занялся своими счетами. Эдвардс, который по совместительству был также садовником, пошел косить лужайку. Дрейкот сказал, что Эдвардс не все время находился в его поле зрения, но Дрейкот совершенно ясно в течение часа слышал, как работал мотор электрокосилки. Приблизительно в половине четвертого к нему пришел Трейнор, и Дрейкот был вынужден оторваться от своих занятий, потому что Трейнор сказал ему, что его беспокоит, как идет у свиньи опорос. Пять поросят уже появились на свет, но остальные шли туго, она продолжала мучиться. Трейнор просил разрешения позвонить и вызвать ветеринара. Дрейкот поспешил с ним в свинарник, осмотрел свинью, поговорил с Байсатом, который сидел при ней на маленькой табуретке, и сам позвонил ветеринару. Ветеринар прибыл около четырех, и следующие полтора часа до пяти тридцати управляющий, Эдварде и Трейнор были вместе. В течение этих полутора часов, как показывал Трейнор, Байсат отлучился ненадолго, чтобы пригнать с пастбища коров и поставить их в стойла, к электродоилкам. По дороге он пересекал лес дважды, когда шел за коровами на пастбище и когда гнал их проселком домой. Уэксфорд упорно его допрашивал, но тот стоял на своем и повторял, что в лесу он ничего не заметил, никакого приближающегося звука мотора он не слышал, никаких машин ни на проселочной дороге, ни на помфретском шоссе не видал. Другие работники свидетельствовали, что он пригнал коров на этот раз даже быстрее, чем обычно. Байсата, объясняли они, так же, как их, беспокоил тяжелый опорос свиноматки.

Только в половине седьмого вечера появился на свет последний поросенок, ветеринар вымыл на кухне руки, и все сели пить чай. В семь он уехал, тем же путем, каким приехал, через главные ворота, и захватил с собой Эдвардса, Трейнора и Байсата, которые жили в домиках для сельскохозяйственных рабочих в поселке Кластервел, в двух милях от Флэгфорда. Когда Пруитты отлучались с фермы и не приезжали ночевать, в доме на ночь оставалась миссис Криви. Управляющий последний раз обошел ферму в восемь часов вечера, ему уже пора было домой; он жил ярдах в пятидесяти по дороге на Кластервел.

Уэксфорд сверил показания работников фермы с показаниями ветеринара и окончательно убедился в том, что никто из этих людей не мог убить миссис Парсонс и спрятать ее тело в лесу. Просто ни у кого из них не было на это времени, а чудеса случаются только в детективных романах. Кроме того, один Байсат побывал в тот день на проселке, но вряд ли он стал бы рисковать, оставляя без присмотра вверенное в его попечение племенное стадо поблизости от участка шоссе с неограниченной скоростью. Конечно, существовала еще миссис Криви, которая с половины четвертого до половины седьмого находилась в доме одна, и ее никто все это время не видел. Но она была женщина лет шестидесяти, пожилая, полная, явно страдающая артритом.

Уэксфорд попытался установить точное время, когда Байсат шел по проселку на пастбище и потом обратно. Но Байсат часов не носил, и время определял по солнцу. Байсат с горячностью заявил, что он думал только о том, чем окончится опорос у свиньи, и ничего и никого кругом не замечал, ни на дороге, ни в лесу, ни в поле.

Можно было бы с натяжкой предположить, что губная помада «Полярный соболь» принадлежит Дороти Свитинг. Но есть что-то беспомощное, оголенное в лице женщины, которая привыкла употреблять косметику и вдруг появилась без нее. Что касается Дороти Свитинг, то лицо ее покрывал плотный загар, кожа была свежая и лоснилась. Похоже, она никогда в жизни не прибегала к кремам для защиты от солнца и не пользовалась пудрой, не говоря уже о губной помаде. Мужчины, работающие на ферме, даже засмеялись, когда Уэксфорд спросил у них, употребляет ли мисс Свитинг губную помаду.

— Вы ведь не могли добираться до фермы целый день, мисс Свитинг?

Дороти Свитинг была хохотушка. Вопрос ее очень рассмешил. Ей нравилось, что ее допрашивают и что все происходит, как в многосерийном фильме по телевизору или в детективном романе.

— Не до фермы, а по направлению к ферме, — сказала она. — Я задержалась кое-где по дороге. Признаю свою вину, милорд!

Уэксфорд не улыбнулся, и она разъяснила:

— После лекции я навещала мою тетечку, которая живет в Сьюингбери. Был такой чудесный день. Мне не хотелось сидеть в душном автобусе, я вылета и дальше шла пешком. Гляжу — старый Байсат гонит коров, и я остановилась с ним поболтать.

— В котором часу это было?

— Около пяти, вроде этого. Я ехала на автобусе, который отходит от Сьюингбери в четыре часа десять минут.

— Хорошо, мисс Свитинг, как только мы сверим отпечатки пальцев на помаде с вашими, мы ваши уничтожим.

Она захохотала во все горло. Глядя на ее большие квадратные руки и мускулы, как у деревенского кузнеца, Берден подумал: «Кем эта девушка станет, что ее ждет после того, как она получит диплом, закончив курс своих буколических наук?»

— Что вы, обязательно их сохраните, — сказала она. — Может, я хочу занять место рядом со знаменитыми злодеями в Музее восковых фигур.

Они возвращались в Кингсмаркхэм по тихому, почти пустынному шоссе. До вечернего часа «пик» оставалось немного времени. Солнце затягивало тучками, барашки на небе сгущались. На кустах по обочине дороги уже облетел майский цвет и показались оранжево-коричневые ягоды; они мелькали мимо окон машины, как искорки пламени.

Уэксфорд первым прошел в свои кабинет. Они незамедлительно сверили отпечатки пальцев мисс Свитинг с теми, которые кто-то оставил на губной помаде, и, как Уэксфорд и предполагал, они не совпали. Подушечки пальцев у мисс Свитинг были толстые и шершавые, как у мужчины.

— Я должен узнать, кому принадлежит помада, Майк, — снова сказал Уэксфорд. — Надо прочесать все парфюмерные магазины в городе. Займись-ка ты этим сам, потому что дело предстоит нелегкое.

— Вы уверены в том, что губная помада имеет какое-то отношение к миссис Парсонс? Ее могла потерять любая другая женщина, которая проходила по дороге.

— Послушай, Майк, помаду нашли не на дороге. Она валялась на опушке леса. Мисс Свитинг и миссис Криви проселочная дорога ни к чему, и помимо всего прочего, они не мажут губы помадой. А если бы и мазали, то не таким розово-коричневым тоном, как этот. Ты знаешь не хуже меня, что, когда женщина красит губы по праздникам или только ради особого случая, желая, например, привлечь к себе внимание, то она изберет ярко-красную помаду. А у этой номады какой-то бурый оттенок. Такую помаду скорее всего выберет богатая женщина, у которой есть дюжина губных помад разных других тонов, а такую ей хочется для разнообразия, к тому же это сейчас модный тон, предположим. На Берден неплохо знал Кингсмаркхэм, но всякий случай посмотрел по справочнику адреса местных парфюмерных магазинов. Он выяснил, что в Кингсмаркхэме на Хай-стрит было семь магазинчиков и аптек, где продавалась парфюмерия; три магазина находились в переулках и один в прилегающей деревне, которая давно превратилась в пригород Кингсмаркхэма. Помня, что говорил Уэксфорд о богатой женщине, Берден решил начать поиски с Хай-стрит.

В супермаркете был отдел косметики, но ассортимент был ограничен и продавали только самую дорогую косметику. Продавщице имя миссис Парсонс было знакомо, и она уже знала из газет, что миссис Парсонс пропала. Она знала ее и в лицо, и поэтому ей любопытно было услышать о ней что-нибудь новенькое. Берден не стал говорить ей, что тело миссис Парсонс обнаружено и быстро прекратил расспросы. Однако он выяснил, что, насколько девушке-продавщице не изменяла память, миссис Парсонс за прошлый месяц купила у них только коробочку дешевой тальк-пудры.

— Это новый тон, — сказала продавщица в следующем магазинчике. — Такую помаду только начали выпускать. Сейчас вообще входит в моду губная помада «под меха». Попадаются очень теплые, нежные тона. Но мы ее не закупаем, она у нас просто не найдет сбыта.

Берден прошел в сторону Кингсбрукского моста мимо дома в георгианском стиле, в котором теперь размещалось бюро по трудоустройству молодежи, мимо дома эпохи королевы Анны, — там теперь была адвокатская контора, — и вошел в новый, недавно открывшийся магазин посреди старых особнячков, росших этажами вверх. В магазине было чисто и светло; полки были заставлены множеством блестящих бутылочек, баночек и флаконов с духами. Здесь ему сказали, что в их магазине имеются товары расширенного ассортимента, и что в настоящее время у них нет, но они со дня на день ожидают партию губной помады так называемых «меховых» тонов.

Течение в реке было спокойное, вода чистая. Вердену были даже видны круглые плоские камешки на дне. Перегнувшись через парапет, он смотрел в воду. Выпрыгнула рыбка и снова нырнула в глубину. Берден побрел дальше, лавируя между стайками школьниц из городской средней школы, одетых в форменные красные блейзеры и с панамами на голове; между прохожими и торговцами, катившими перед собой тележки с товарами.

Он зашел еще в четыре магазина и, наконец, в пятом нашел то, что искал. Там Продавали губную помаду оттенков «под Меха». Пока у них была продана только одна, под названием «Норка-мутант». К тому же определенных цен на свои товары они не устанавливали. Продавщица, величественная девица с прической, напоминавшей торт из ананасного зефира, сказала, что сама употребляет тон «Полярный соболь». Она жила в квартирке над магазином и тут же поднялась к себе и принесла помаду, которой пользовалась. Ее помада была такая же в точности, как та, которую нашли в лесу, но только внизу, на донышке футляра, не было написано цены.

— Вообще это очень сложный цвет, — сказала девушка. — Мы продали еще две помады, других тонов, а этот имеет коричневый оттенок, который отпугивает покупателей.

Больше на этой стороне Хай-стрит магазинов не было, только два жилых дома и методистская церковь, к которой принадлежала миссис Парсонс. Церковь стояла в глубине, а перед ней была площадка, засыпанная мелким гравием. За церковью рядком выстроились коттеджи, дальше шли поля. У гостиницы «Голубь с веткой» Берден пересек улицу и вошел в небольшую аптеку, расположенную между цветочным магазином и агентством по продаже земли и недвижимости. Берден время от времени покупал в этой аптеке крем для бритья и давно знал продавца, который как раз в этот момент появился из подсобного помещения. И тут Вердена ждала неудача — в аптеке подобного товара не держали.

Оставались два варианта: маленькая темная лавочка, где на витрине были выставлены зубные щетки и лак для волос, и большой модный магазин с двумя фасадами, с красивой лестницей, ведущей к дверям, и арочными окнами-витринами. Торговец зубными щетками и лаком для волос и слыхом не слыхал о «Полярном соболе». Он залез на стремянку и достал с верхней полки коробку, в которой лежало много тюбиков помады в зеленых пластмассовых футлярах.

— За неделю ни одна не продалась, — сказал он.

Берден поднялся по ступенькам и переступил порог большого модного магазина. Ковер под его ногами был цвета дорогого красного вина. Казалось, здесь были представлены все самые изысканные ароматы арабского Востока — такими богатствами хвалились роскошные прилавки и позолоченные изящные столики, расставленные в разных местах магазина. Запахи муската, амбры и свежих трав ударили ему в ноздри. За пирамидой коробок, перевязанных шелковыми лентами, была видна голова девушки-продавщицы. Ее белокурые волосы были коротко острижены и закручены в кудряшки. Кофточка на ней была цвета чайной розы. Берден кашлянул, Девушка повернулась, и Берден увидел, что это молодой человек.

— Ну, не прелесть этот оттенок? — сказал молодой человек, когда Берден показал ему помаду. — Такой сочный, свежий, чистый. Конечно же, эта губная помада куплена в нашем магазине. Смотрите, тут мною обозначена цена, вот этой ручкой, — и он показал ярко-красную ручку.

— Вряд ли вы можете знать, кому продали эту помаду?

— О, я люблю всякие загадочные истории и люблю детективы! Ну-ка, сосредоточимся и постараемся произвести настоящее расследование!

Молодой человек нажал хрустальную кнопку, выдвинул ящик и достал поднос с отделениями, в которых лежали губные помады в золоченных металлических футлярах.

— Так, посмотрим, — сказал он. — «Норка-мутант» — три проданы. У меня в каждом отделении было по двенадцати помад определенного тона. «Тринидадский тигр» — Боже мой! — девяти уже нет! Довольно банальный оттенок, ничего особенного. Ага, вот, «Полярный соболь». Продано четыре. А теперь попробуем включить логическое мышление.

Берден решил ему польстить и сказал, что он очень ценит полученную информацию.

— Видите ли, мы имеем постоянных клиентов, принадлежащих к так называемому высшему слою общества. Не сочтите меня за сноба, но мы стараемся держаться на этом уровне. Так, вспоминаю. Мисс Клементс из агентства по торговле недвижимостью купила одну, нет, даже две, одну для себя, а вторую в подарок, кому-то на день рождения. Еще одну купила миссис Даррел. Я точно помню, потому что сначала она выбрала «Норку-мутанта», но потом передумала, вернулась и заменила ее «Соболем». В это время кто-то вошел и попросил показать бледно-розовую помаду…Ну, конечно же, это была миссис Миссал! Она увидела, как миссис Даррел пробует оттенок «Соболя» на кисти руки, и сразу сказала: «Вот, это абсолютно то, что мне надо!» А миссис Миссал, надо сказать, дама с великолепным вкусом, и «Полярный соболь» как нельзя лучше подходит к ее роскошным волосам.

— Когда это было? Когда вы получили помаду? — спросил Берден.

— Секундочку, — молодой человек взглянул в свою тетрадь. — В прошлый четверг, то есть неделю тому назад. Две помады я вскоре продал мисс Клементс, это было в пятницу. В субботу меня не было, а в понедельник покупателей мало, мы делаем уборку. Во вторник мы рано закрываемся, а вчера я не продал ни штуки. Следовательно, это было во вторник утром.

— Благодарю вас, вы мне очень помогли, — сказал Берден.

— Пожалуйста, рад служить. Вы внесли некоторое оживление в томительный для меня рабочий день. Между прочим, миссис Миссал живет напротив «Голубя с веткой», в красивом доме, премило украшенном, а миссис Даррел имеет чудный особнячок, вы, наверно, его знаете, с розовыми занавесками, тот, который в новом квартале, на Куин-стрит.

По счастью, у мисс Клементс оказались обе губные помады; та, которую она купила для себя, уже частично была использована, а другая, которая предназначалась в подарок, так и лежала в целлофановой упаковке. Уходя от агента по торговле недвижимостью, Берден взглянул на часы. Было половина шестого. Он успел закончить дело с магазинами как раз вовремя, потому что уже все закрывалось. Берден нашел миссис Даррел у соседки, в таком же особнячке, в каком она жила сама. Они с подругой пили чай, но тем не менее она была столь любезна, что спустилась по винтовой задней лестнице и по точно такой же лестнице поднялась к себе. Через пять минут она вернулась с нетронутой помадой, все тем же «Полярным соболем»; на донышке футляра фиолетовыми чернилами была помечена цена — восемь фунтов шесть пенсов.

Автобус Стовертон — Помфрет поднимался в гору, к рыночной площади, когда Берден свернул с Куин-стрит и вышел к гостинице «Голубь с веткой». Он снова посмотрел на часы: было без десяти минут шесть. «Наверно, уже поздно возвращаться из Стовертона, с Брайантом так часто бывает. Пропади пропадом эти глупые дамочки с их помадами, — подумал Берден. — Убийство, скорее всего, дело рук Парсонса».

«Красивый дом, премило украшенный» оказался памятником старины, домом эпохи королевы Анны, но он был сильно выбелен и поновлен, а на окнах были приделаны витые чугунные решетки и ставни. Входную дверь покрасили желтой краской, по бокам ее в каменных вазах росли лилии. Вместо звонка у двери был подвешен медный, под старину, колокол. Берден ударил по колоколу медным язычком, и раздался звук, похожий на звон корабельных склянок. Но, как он и предполагал, никто к нему не вышел. Гараж, перестроенный из старой конюшни, был пуст, ворота гаража были распахнуты. Берден спустился по ступенькам, пересек дорогу и направился к полицейскому участку, на ходу размышляя о том, что могли сказать Брайанту в Управлении водоснабжения.

Уэксфорд, казалось, был вполне удовлетворен результатами, которых добился Берден в поисках владелицы губной помады. Они подождали Брайанта с ответом из Стовертона и решили поужинать в «Голубе…».

— Похоже, что Парсонс тут не при чем, — казал Уэксфорд. — Он ушел с работы ровно в пять тридцать, или даже чуть позже. Но ни минутой раньше. На пять тридцать две он не успел бы.

— Нет, не успел бы, — неохотно согласился Берден. — А потом у автобусов перерыв до шести.

В ресторане они попросили, чтобы их посадили за столик у окна, оттуда было удобно наблюдать за домом миссис Миссал.

Отведав жареной баранины, они занялись пирогом с крыжовенным вареньем. Пока они ели, в доме напротив ничего не происходило, ворота гаража по-прежнему были раскрыты, в дом никто не входил и не выходил. Уэксфорд расплачивался у стойки, Берден оставался за столиком. В тот момент, когда Берден встал, чтобы последовать за Уэксфордом на улицу, он увидел, как из-за угла, с Севингбери-роуд, вышла на Хай-стрит девушка, яркая блондинка, в ситцевом платье. Она миновала методистскую церковь, коттеджи, взбежала по ступенькам дома миссис Миссал, открыла дверь и вошла.

— Пошли, Майк, — скомандовал Уэксфорд.

Он ударил по колоколу медным язычком.

— Ты только погляди, Майк, — сказал он. — Терпеть не могу такие штуковины.

Они недолго подождали, девушка открыла дверь.

— Миссис Миссал?

— Миссис Миссал, мистер Миссал и дети нет дома, — сказала девушка с сильные иностранным акцентом. — Все уехать к морю.

— Мы из полиции, — сказал Уэксфорд. — Когда они должны вернуться?

— Теперь семь, — она оглянулась и посмотрела назад, на старинные часы в красивом корпусе из черного дерева. — Половина восьмого, восемь. Я не знаю. Приходите опять. Она скоро придет.

— Мы подождем здесь, если не возражаете, — сказал Уэксфорд.

Пройдя внутрь, они ступили на бархатистый голубой ковер. Холл, в котором они оказались, был квадратным, в глубине его была лестница на второй этаж, она поднималась широким маршем и на уровне десяти ступеней от площадки расходилась в обе стороны. Справа от лестницы была большая арка, которая вела в столовую. Натертый иол столовой сиял, на него были брошены индийские коврики светлых расцветок. Комната выходила окнами в сад, который казался огромным, бесконечным, — высокие окна и стеклянные двери усиливали это впечатление. В холле было прохладно и тонко пахло какими-то редкими, изысканными цветами.

— Вы не могли бы нам представиться, Мисс, и сказать, чем вы здесь занимаетесь? — спросил Уэксфорд.

— Инж Вульф. Я няня Димфны и Присцилы.

Димфна! Берден даже поморщился. Его собственных детей звали Джон и Пэт.

— Хорошо, мисс Вульф. Покажите, где нам можно присесть, а сами продолжайте заниматься своими делами.

Она открыла дверь слева от лестницы и провела их в гостиную. Арочные окна ее смотрели на улицу. Пол покрывал ковер зеленого цвета, кресла и диван были обиты льняной тканью, на которой по зеленому полю были вытканы розовые и белые рододендроны. Живые рододендроны, на длинных стеблях, — каждый цветок величиной с блюдце, — стояли на полу в двух белых вазах. Берден подумал, что когда сезон цветения рододендронов отойдет, миссис Миссал поставит в вазы букеты дельфиний и подберет соответствующие чехлы на мебель.

— Тут битком всяких диковин, — лаконично заметил Уэксфорд, когда девушка вышла. — Вот, что я имел в виду, когда говорил, что бывают дамочки, которым не хватает только «Полярного соболя».

— Хотите сигарету, сэр?

— Берден, ты, видно, совсем спятил! Может, ты еще захочешь развязать галстук? Это тебе не Мексика, а, как-никак, Сассекс.

Берден спрятал пачку в карман, и они сидели еще минут десять молча. Потом он сказал:

— Уверен, что губная помада у нее в сумке.

— Слушай, Майк, ты же говорил, что было продано четыре помады, все помеченные фиолетовыми чернилами, с ценой. Правильно? Две у мисс Клементс, одна у миссис Даррел. И одна у меня.

— Такими же фиолетовыми чернилами могут надписывать цену и в других парфюмерных лавочках, и не только здесь, а где угодно — хоть в Стовертоне, в Помфрете, в Сьюингбери.

— Верно, Майк. И если миссис Миссал покажет мне свою помаду, завтра же утром первым делом ты отправишься в Стовертон и опять начнешь прочесывать парфюмерные магазины и аптеки.

Берден его не слышал. Вытянув шею, он смотрел в окно, на улицу.

— Сюда едет машина, — сообщил он. — Так, приближается. Оливкового цвета «мерседес», модель шестьдесят второго года, регистрационный номер…

— Хватит, Майк. Я не собираюсь ее покупать.

Колеса прошуршали по дорожке, передняя дверца открылась. Берден высунулся в окно.

— Вот это да! — ахнул он. — Шикарная штучка, ничего не скажешь!

Из машины вышла женщина в белых коротких брючках и направилась к крыльцу дома. Пышные рыжие волосы были схвачены яркой голубой косынкой с синим рисунком, голубая блузка сочеталась по цвету с косынкой. С точки зрения Вердена, ее можно было бы назвать красавицей, если бы ее не портили жесткие линии лица, как будто кожа, покрытая нежным загаром, была натянута на металлический каркас. Ее внешность привлекала внимание, но не вызывала симпатии. Однако главным в ее облике для Вердена было то, что на ее губах была помада золотисто-алого цвета, а отнюдь не коричневато-розовая.

— Ой, до чего же мне надоели эти противные дети! Вот увидишь, Пит, гадина Инж еще не вернулась.

Щелкнул ключ в замке, и Берден услышал быстрые шаги Инж Вульф, которая спешила встретить своих хозяев. Кто-то из детей плакал.

— Полицейские? Много их? Не может этого быть, Инж. А где же их машина?

— Я думаю, это ко мне, Хэлен. Я всегда бросаю машину где попало и не включаю подфарники.

Уэксфорд ухмыльнулся.

Позади одной из ваз с цветами резко распахнулась дверь, как будто ее кто-то толкнул ногой, нетерпеливо и в гневе. Первой появилась рыжеволосая женщина. Ее глаза скрывали темные очки, оправа их была усыпана искусственными бриллиантами; и хотя к тому времени солнце из комнаты ушло, она не собиралась их снимать. Ее муж был высокий, толстый мужчина с обрюзгшим лицом, из-под кожи проступали багровые пятна лопнувших кровеносных сосудов. В длиннополой рубахе он был похож на беременную женщину в халате.

Берден слегка зажмурился — так резал глаза пестрый узор на рубахе: на фоне ярко-красной и белой клетки разноцветные бутылки, стаканы, тарелки.

Берден и Уэксфорд поднялись навстречу хозяевам.

— Миссис Миссал?

— Да, я Хэлен Миссал. А какого черта вам здесь надо?

— Мы из полиции, миссис Миссал, мы расследуем обстоятельства, связанные с исчезновением миссис Маргарет Парсонс.

Миссал вылупил на них глаза и облизал свои толстые мокрые губы.

— Садитесь, — сказал он. — Только я не понимаю, зачем вам нужна моя жена?

— Я тоже не понимаю, — сказала Хэлен Миссал. — У нас что, полицейский режим?

— Думаю, что нет, миссис Миссал. Но у меня к вам вопрос: вы покупали новую губную помаду во вторник?

— Ну и что? Это преступление?

— Если вы мне ее покажете, мадам, я буду вполне удовлетворен, мы повернемся и уйдем, и не будем больше отнимать у вас время. Я понимаю, как вы устали, проведя весь день у моря.

— Это точно, — она улыбнулась. Вердену показалось, что она немного потеплела и что, возможно, она и в самом Деле была утомлена. — Вы когда-нибудь сидели на мятных леденцах? — и она засмеялась, показав им неяркое голубое пятно на брюках сзади. — Слава Богу, есть Инж! На сегодня с меня хватит. Видеть больше не могу этих мерзавок!

— Хэлен! — сказал Миссал.

— Мы говорили о губной помаде, миссис Миссал.

— Ах, да, помада. Да, я купила новую номаду, какого-то дерьмового цвета, называлась полярное что-то, уж не помню. Я ее вчера потеряла в кино.

— Вы уверены, что потеряли ее в кино? Вы ее там искали? Обращались к билетеру?

— Что? Поднимать шум из-за каких-то восьми фунтов? Вы что, за нищую меня принимаете? Я ходила в кино…

— Одна?

— Конечно, одна.

Бердену послышалась настороженность в ее голосе, но глаза были закрыты очками, и лицо ничего не выражало.

— Я ходила в кино, а когда пришла домой, помады в сумке не было.

— Это ваша помада? — Уэксфорд раскрыл ладонь, на которой лежала губная помада «Полярный соболь», и миссис Миссал взяла ее тонкими длинными пальцами с серебряными ногтями, похожими на средневековые доспехи.

— Должен вас огорчить, придется пройти со мной в полицейский участок. Необходимо снять отпечатки ваших пальцев.

— В чем дело, Хэлен? — Миссал положил руку ей на плечо, но она стряхнула его руку, как будто он мог ее испачкать. — Хэлен, я не понимаю, что происходит. Может, человек, который был связан с той женщиной, украл ее у тебя?

Она продолжала рассматривать помаду, держа ее своими тонкими пальцами. Берден вдруг подумал: «Неужели она не догадывается, что уже залепила ее отпечатками пальцев?»

— Кажется, это моя помада, — медленно произнесла она. — А где вы ее нашли? В кино?

— Нет, миссис Миссал. На опушке леса, чуть в стороне от помфретского шоссе.

— Что?! — Миссал даже подскочил. Он посмотрел на Уэксфорда, потом на жену. — Сними с себя эти фары! — заорал он и сорвал с ее носа очки.

Вот теперь-то Берден смог разглядеть ее глаза. Они были светлые, зеленовато-голубые, с золотыми искорками. На какой-то миг в них отразился испуг; затем она опустила веки, как будто загородилась ими, и больше глаз не поднимала, упорно глядя себе на колени.

— Ты же ходила в кино, — сказал Миссал. — Ты так мне сказала. Что-то я не пойму, при чем тут помфретское шоссе и лес. Что за чертовщина?

Хэлен Миссал начала говорить, медленно и нерешительно, видно было, что она с трудом придумывает, как выкрутиться.

— Наверно, кто-то нашел мою помаду в кино. А потом они эту помаду потеряли. Вот и всё. И ничего особенного. Просто не понимаю, из-за чего весь шум.

— Так случилось, — сказал Уэксфорд, — что сегодня в половине второго дня в лесу было найдено тело миссис Парсонс. Ее кто-то задушил.

Миссис Миссал вздрогнула и схватилась за ручки кресла. Берден про себя отметил, какого труда ей стоило сдержаться и не закричать. Наконец она сказала:

— Ну и что, разве не понятно? Убийца, а кто он — откуда я знаю, украл мою помаду, а потом уронил ее в… на месте преступления. Мне, например, все ясно.

— Все ясно, кроме одной детали, — сказал Уэксфорд. — Миссис Парсонс была убита во вторник. Ну что же, я вас больше не задерживаю, мадам. Во всяком случае, сегодня остановимся на этом. Да, вот еще что: у вас есть своя машина?

— Да, красный «дофин», она у меня в другом гараже. Ворота выходят на Кингсбрук-роуд. А зачем вы это спрашиваете?

— В самом деле: зачем? — заволновался снова Миссал. — И вообще, к чему все эти расспросы? Мы даже не знаем никакой миссис Парсонс. Вы же не можете обвинять мою жену… Боже, хоть бы кто-нибудь объяснил, в чем дело!

Уэксфорд посмотрел на мужа, потом на жену. Он поднялся.

— Мне хотелось бы взглянуть на шины, сэр, — сказал он.

Пока он это говорил, с Миссалом произошла странная перемена, он как будто что-то понял, о чем-то догадался. Он так побагровел, что его лицо стало почти кирпичного цвета и сморщилось, как у ребенка, который того гляди заплачет. В нем было столько отчаяния и боли, что Берден отвел глаза. Но Миссал тут же переборол себя. Сделав над собой усилие, он произнес сдержанно и спокойно:

— Я не возражаю, вы можете осмотреть машину моей жены, но я понятия не имею, какое она имеет отношение к убитой женщине, — за его сдержанностью чувствовалась боль человека, привыкшего справляться с душевными переживаниями и не выплескивать наружу обиду и горечь от супружеской неверности.

— И я понятия не имею, — бодро ответил Уэксфорд. — Как раз это мы и собираемся установить. Я в таком же неведении, как и вы.

— Ой, дай же им ключи от гаража, Пит, — сказала миссис Миссал. — Говорю тебе, я ничего не знаю. Я не виновата в том, что у меня украли помаду.

— Много бы я отдал, чтобы, спрятавшись за рододендронами, подслушать, что он в эту минуту ей говорит, — сказал Уэксфорд, когда они с Верденом шли по Кингсбрук-роуд к гаражу миссис Миссал.

— И что она ему отвечает, — сказал Верден. — Вы полагаете, сэр, что их можно оставить на ночь без охраны? У нее может быть паспорт, еще уедет за границу… Уэксфорд сказал невинным голосом:

— Мне уже пришла в голову мысль, Майк, что ты будешь волноваться по этому поводу, поэтому я забронировал номер в «Голубе…». Этим займется Мартин, он будет следить да домом всю ночь. Я ему очень сочувствую.

Сад миссис Миссал был разбит в форме неправильного четырехугольника. Северный скошенный угол его огибала речка, противоположный угол зарос кустами тамариска, которые, служа живой изгородью, отделяли сад от Кингсбрук-роуд. Берден открыл ворота гаража, сделанные из кедра, и записал номер машины миссис Миссал. За сиденьем у заднего стекла, почти целиком его закрывая, лежал большой плюшевый тигренок.

— Мне нужен грунт с этих шин, Майк, — сказал Уэксфорд. — У нас есть проба, которую мы взяли там, на проселке, у фермы Пруитта. Нам повезло в том, что почва на проселке насквозь пропитана коровьим навозом.

— Вот это да! — сказал Берден, поднимаясь с колен. Он запер двери гаража. — Да тут живут одни миллионеры! — он спрятал соскобленные с шин комья сухой грязи в пакет и указал на дома, которые стояли напротив, через дорогу: на особняк с башенками, напоминающий замок, бунгало в стиле американского ранчо с двумя двойными гаражами и совсем новый дом под шале, с балконами из резного черного дерева.

— А что, если есть деньги! — сказал Уэксфорд. — Ладно, пошли. Я хочу взять машину и наведаться к Пруитту. Надо бы с ним еще поговорить. А заодно и с директором кинотеатра. Отдай-ка ключ Инж, или как там она себя называет, и можешь быть свободен.

— А когда вы собираетесь снова к миссис Миссал?

— Не сомневаюсь, — сказал Уэксфорд, она сама наведается ко мне, еще до того, как я соберусь к ней.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Отвернется, молвит: «нет!»

Поклонившись, глянешь вслед?

У. Дж. Л и н т о н. Бедное сердце

Когда Уэксфорд переступил порог участка на следующее утро, сержант Кемб говорил по телефону. Прикрыв рукой трубку, Кемб сказал главному инспектору:

— Какая-то миссис Миссал хочет поговорить с вами, сэр. Она уже третий раз звонит.

— Чего она хочет?

— Говорит, что должна вас видеть. Срочно, говорит, — Кемб был явно в растерянности. — Спрашивает: когда вы сможете к ней зайти?

— Да, так и говорят? Скажите ей, что если я ей нужен, пусть придет сюда сама, — он открыл дверь в свой кабинет и снова повернулся к Кембу. — Да, и еще скажите ей, сержант Кемб, что после девяти тридцати она меня здесь уже не застанет.

Открыв окна и наведя беспорядок на своем столе (так ему больше нравилось), он высунул голову в коридор и попросил принести ему чай.

— А где Мартин?

— Все еще в «Голубе с веткой».

— О, Боже! Он думает, что у него отпуск? Позвоните ему и скажите, что он может идти домой.

Было прекрасное утро. Нежный, как ягненок, подходил июнь. Сидя за своим толом, Уэксфорд смотрел на сады Бери-стрит и на коричневые голландские тюльпаны, которые цвели в ящиках на окнах Мидленского банка. Пора весенних цветов проходила, многолетние еще не распустились, за исключением рододендронов. В отдалении зазвонил колокольчик, возвещая начало уроков в средней школе, и под нежный его звон сержант Кемб доставил в кабинет Уэксфорда чай, а вместе с чаем — миссис Миссал.

— Принесите нам еще одну чашку, пожалуйста.

В это утро она заметно изменила свой облик: волосы зачесала наверх и подобрала, сняла очки. На ней была блузка из органди и юбка в складку, и вообще она выглядела скромнее. Уэксфорд подумал: может, сменив вульгарную блузку с бриджами на этот наряд, она переменит и свою резко враждебную манеру общения, станет помягче?

— Мне очень жаль, господин главный инспектор, я вчера вела себя, как глупая девчонка, — сказала миссис Миссал извиняющимся голосом, в котором звучали доверительные нотки.

Уэксфорд взял чистый лист бумаги и начал сосредоточенно что-то на нем писать. Что писать — он не знал, поэтому выводил на бумаге одни и те же слова: Миссал, Парсонс, Парсонс, Миссал.

— Видите ли, я не сказала вам всей правды.

— Да?

— То есть я не имею в виду, что я вас обманула. Просто я кое-что умолчала.

— Да неужели?

— Ну да. Дело в том, что тогда я ходила в кино не одна, а с другом, с мужчиной, — она улыбнулась Уэксфорду как человеку, который должен понимать такие вещи, не маленький. — Между нами ничего нет в этом смысле, но вы знаете, как к подобным вещам относятся мужья.

— Должен знать, конечно, — сказал Уэксфорд. — Я и сам муж.

— Ну, так вот. Когда я пришла домой, я не могла найти свою губную помаду. Я думаю, что выронила ее в машине моего друга. О, чай для меня! Как мило!

В дверь постучались, и вошел Берден.

— Миссис Миссал мне рассказывает, как она в среду вечером ходила в кино, ~~ Уэксфорд продолжал водить ручкой по бумаге. Он уже исписал полстраницы.

— Хорошая была картина, да, миссис Миссал? К сожалению, я должен был уйти с половины, — Берден поискал глазами третью чашку. — А что там дальше произошло с тайным агентом? Он женился на блондинке или на другой девице?

— На другой, — охотно ответила Хэлен Миссал, — которая играла на скрипке. Она зашифровала донесение музыкальным кодом, а потом, когда они вернулись в Лондон, сыграла его спецслужбам.

— Забавно, как они это себе представляют, — сказал Берден.

— Хорошо, больше я не буду вас задерживать, миссис Миссал…

— Да, да, я побегу, меня ждет парикмахер.

— Только скажите мне имя вашего друга, с которым вы ходили в кино.

Миссис Миссал взглянула на Уэксфорда, потом на Вердена, потом снова на Уэксфорда. Уэксфорд скомкал бумажку и бросил ее в корзину.

— Нет, нет, этого я сделать не могу. Не хочу, чтобы он был замешан в этой истории.

— Я на вашем месте подумал бы, мадам, — сказал Уэксфорд. — Поразмыслите как следует, пока будут заниматься вашей прической.

Берден открыл перед ней дверь, и она быстро вышла, не оглядываясь.

— Я говорил со своей соседкой, — сказал Берден, — с миссис Джонсон. Она живет в доме номер девять на Табард-роуд. Во вторник Табард-роуд была забита машинами. Я спросил, не помнит ли она какую-нибудь машину с особыми приметами или очень яркую, и она сказала, что запомнила одну, ярко-красного цвета, с тигром за задним стеклом. Номер ей был не виден, она смотрела сбоку, а машины стояли в два ряда и впритык друг к другу.

— Машина долго там стояла?

— Миссис Джонсон не знает. Но говорит, что первый раз заметила ее около трех часов дня; и она была на месте, когда дети вернулись из школы, но все ли время машина там стояла — она не знает.

— Майк, пока миссис Миссал делает прическу, — сказал Уэксфорд, — пойду-ка я поговорю с Инж. Как говорит миссис Миссал: «Слава Богу, что есть Инж!»

На полу в столовой стояла банка с лаком для пола и валялись тряпки. Индийские коврики были расстелены под окнами на дорожке, выложенной мозаичной плиткой с фантастическим узором. Судя по всему, Инж помимо того, что должна была смотреть за Димфной и Присцилой, имела ряд других обязанностей по дому.

— Все, что знаю, я скажу, — с волнением заговорила девушка. — Пусть хотят уволят. Следующая неделя все равно еду к себе Ганновер.

«Может быть, и поедешь, — подумал Уэксфорд, — а может быть, и нет. Как пойдут дела, а то так получится, что Инж Вульф будет нужна здесь, в Англии, еще несколько месяцев».

— Понедельник миссис Миссал дома весь день. Только магазин утром. И тоже во вторник магазин утром, потому что днем все магазин закрывается.

— А что она делала во вторник днем, мисс Инж?

— Днем она уходить. Сначала мы обедаем, в час дня. Я и миссис Миссал, и дети. Ах, подумать, неделя, одна неделя, и — нет больше дети! После обеда я мою, она идет спальня наверх и ложится. Потом идет вниз, говорит: «Инж, я еду на машина», — и она берет ключ и идет в гараж.

— Когда это примерно было, в котором часу, мисс Вульф?

— В три, или в половина после двух. Не знаю, она пожала плечами. — Потом приедет обратно, в пять или в Шесть.

— А в среду?

— Ах, среда. Я выходной половина дня. Очень хорошо. Димфна приходит домой обедать, потом идет в школа опять. Я ухожу. Миссис Миссал дома с Присцила. А вечером она уходить, в половина восьмого, в семь. Дом — один приходить, другой уходить. Все время. Это как игра.

Уэксфорд показал ей снимок миссис Парсонс.

— Вы видели эту женщину, мисс Вульф, когда-нибудь в вашем доме? Она сюда не приходила?

— Сотни такие женщины в Кингсмаркхэм. Все одинаковые, кто не богатые. Сюда такие не ходят, только богатые.

Уэксфорд вернулся в участок. В вестибюле сидела миссис Миссал и ждала его. Рыжие ее волосы были подняты наверх и уложены красивыми волнами.

— Вы все обдумали, миссис Миссал? — спросил Уэксфорд и провел ее в свой кабинет.

— В среду вечером…

— Честно говоря, миссис Миссал, среда вечером меня не интересует. А вот вторник…

— При чем тут вторник?

Уэксфорд положил фотографию на стол так, чтобы она могла ее видеть. И как будто случайно уронил на стол помаду, прямо на фотографию. Золоченый цилиндрик скользнул по глянцевой поверхности и замер.

— Миссис Парсонс была убита во вторник, — спокойно, не теряя выдержки, сказал он. — Вашу помаду нашли в нескольких шагах от ее тела. Вот почему меня не интересует, что было в среду вечером.

— Не хотите же вы сказать, что… О, Боже! Послушайте, господин главный инспектор! Во вторник я никуда не ездила, я ходила в кино.

— Вы, наверно, решили помочь сделать кассу местному кинотеатру. Жаль, что вы не живете в Помфрете. Там кинотеатр пришлось закрыть: не было зрителей.

Миссис Миссал аж задохнулась. Она зацепилась мысками туфель за ножки стула, на котором сидела.

— Ладно, я скажу вам всю правду, — она произнесла это с досадой в голосе, как будто неохотно делала последнюю вынужденную уступку, которая вовсе не была продиктована соображениями морального порядка.

— Да, так будет лучше, мадам.

— Дело в том, что я сказала, что ходила в кино в среду, потому что мне необходимо было иметь алиби. На самом деле я встречалась с другом, — она улыбнулась обворожительной улыбкой. — Но только его имя пусть будет неизвестным.

— До поры до времени, — сказал Уэксфорд, не желая поддаваться ее чарам.

— Действительно, в среду вечером я встречалась с другом. Разве я могла сказать об этом мужу? Поэтому я ему сказала, что ходила в кино. На самом деле мы с другом катались в машине. Но мне все равно надо было посмотреть этот фильм, правда ведь? Потому что мой муж всегда… То есть он обязательно спросил бы меня, какое я видела кино. Поэтому я и пошла в кино во вторник.

— И вы для этого взяли машину? От вас до кинотеатра всего несколько шагов.

— А, так вы уже успели поговорить с этой гадкой девчонкой Инж. Я нарочно поехала на машине, чтобы она думала, что я еду куда-нибудь далеко. За покупками было уже поздно, магазины закрылись в тот день рано. А пешком я никуда не хожу, и она это знает. Я подумала, что если я не возьму машину, она догадается, что я иду в кино, и решит, что это как-то странно, зачем мне ходить в кино два раза, во вторник и в среду.

— Прислуга может причинять неприятности, — сказал Уэксфорд.

— Вы совершенно правы. Ну вот, я вам все рассказала. Машину я оставила на Табард-роуд… Черт побери, как раз там, где живет эта женщина! Да, она там живет? Но не могла же я ее оставить на Хай-стрит, потому что… — она снова попыталась изобразить милую улыбку, — из-за ваших смешных правил парковки..

— Вы знали эту женщину, мадам? — неожиданно выпалил ей в лицо Уэксфорд.

— Ой, я даже вздрогнула! Дайте-ка я погляжу. Нет, нет, конечно, я ее не знаю. Я с такими людьми не общаюсь, господин главный инспектор.

— С кем вы встречались в среду вечером, когда потеряли свою губную помаду, миссис Миссал?

Улыбки, кокетливые женские признания не сработали. Она вскочила со стула и закричала:

— А этого я вам говорить не собираюсь! Не скажу, и не ждите! Заставить вы меня не можете! И нечего меня тут держать!

— Вы сами сюда пришли, мадам, — сказал Уэксфорд. Он широко распахнул перед ней дверь. — Пожалуй, я забегу к вам сегодня вечером, когда ваш муж будет дома. Может быть, в его присутствии все и выяснится.


* * *


Священник в методистской церкви не сообщил Вердену ничего полезного. Он не видел миссис Парсонс с воскресенья, и когда она не появилась в церкви на службе во вторник, вечером, он сам был очень удивлен. Нет, ни с кем из прихожан она близко Не дружила, и он ни разу не слышал, чтобы кто-то в церкви звал ее «Маргарет», а не «миссис Парсонс».

Верден проверил расписание автобусов в автобусном парке и узнал, что автобус, который уходит из Стовертона в пять тридцать две, в тот день был отправлен четко по расписанию. Кондукторша подтвердила, что видела Парсонса. У нее не было для него сдачи десяти шиллингов, и только когда они уже почти въехали в Кингсмаркхэм, ей удалось набрать мелочи и отдать ему.

— Ну и умора с этой паршивкой миссис Миссал, — сказал Уэксфорд, когда Берден вернулся в участок. — Она из тех женщин, которые врут на каждом шагу, это у них в крови, понимаешь? Она врушка от рождения.

— Что может быть мотивом, сэр?

— Не спрашивай. Например, она крутила любовь с Парсонсом, сама заехала за ним на работу и подкупила весь штат Управления водоснабжения, чтобы они в один голос говорили, что он ушел с работы не раньше пяти тридцати. Может, у нее есть еще один дружок, с которым она встречается по средам, и вообще по приятелю на каждый день недели. А может, она, Парсонс и мистер Икс, имя которого должно оставаться неизвестным (О, Боже милостивый!), на самом деле русские шпионы, а миссис Парсонс перешла на сторону Запада. Все это так интересно и увлекательно, Майк, что я сейчас изблююсь!

— У нас нет даже той штуки, которой она была задушена, — мрачно сказал Берден. — А не могла это сделать женщина?

— Крокер тоже так предполагает. Сильная молодая женщина, которой нечем заняться и которая сидит весь день на своей заднице у зеркала и втирает кремы в физиономию.

— Вроде миссис Миссал.

— Сегодня вечером мы наведаемся к ним, Майк, и попробуем побольше из нее вытянуть в присутствии мужа. Но пойдем не рано, я хочу, чтобы она весь день хорошенько помучилась. Я уже видел результат анализа грунта с шин ее «дофина». Следов коровьего навоза на них не обнаружено. Но она могла воспользоваться другой машиной, необязательно своей. Ее муж перепродает машины, у него магазин в Стовертоне. Такие люди покупают автомобили и меняют их постоянно. Мы и это должны проверить. Завтра будут объявлены результаты вскрытия. Но сначала мне надо будет попасть еще кое-куда.

Верден приехал в Стовертон и остановил свою машину во дворе перед Магазином Миссала. Из стеклянной будки посередине площадки с бензоколонками к нему вышел человек в комбинезоне.

— Два по двадцать, пожалуйста, — сказал Берден. — Мистер Миссал у себя?

— Он вышел с клиентом.

— Очень жаль, — сказал Берден. — Я уже заезжал во вторник, ближе к вечеру, его тоже не было.

— А он так все время. То он есть, то его нет. Протереть вам ветровое стекло?

— А миссис Миссал?

— Не видел ее здесь месяца три. В марте последний раз была. Приезжала поставить «мерседес», который брала. Она его радиатор помяла. Женщина за рулем!

— Он ее очень ругал? Знаю, Пит ей не спускает.

— Тут без дураков. Говорит, чтоб сюда не приближалась. Никаких тебе больше «мерседесов», на этом всё.

— Ну-ну, — сказал Берден и он дал человеку шиллинг, чтобы не вызывать никаких подозрений, — брак — это поле боя, где всякое оружие годится.

— Я передам ему, что вы его спрашивали.

Берден включил зажигание и завел машину.

— Да не стоит, — сказал он, — все равно сегодня вечером я с ним увижусь.

Он едва не столкнулся с желтым пикапом, который на большом вираже, превышая скорость, въезжал во двор. За рулем сидел пожилой мужчина, рядом с ним Питер Миссал.

— Вон он, ловите его, — закричал рабочий из будки.

Берден вылез из машины и открыл шире ворота. Он стоял у малолитражки, которая медленно вращалась на ярко-красном стенде. Ему было видно, как Миссал разговаривает с человеком за рулем желтого пикапа. Наверно, сделка не удалась, потому что мужчина ушел, а Миссал прошествовал в глубь двора.

— Чего еще надо? — обратился он к Вердену. — Терпеть не могу, когда за мной ходят ищейки, да еще там, где я работаю.

— Я вас не задержу, — сказал Берден. — Просто заехал узнать, где вы были во вторник днем и ближе к вечеру. Вы весь день были здесь. Мне так и сказали: «То он есть, то его нет».

— Не ваше дело, где я был, — Миссал смахнул пыль, налетевшую на крыло малолитражки, когда вращающаяся машина повернулась к нему боком. — Между прочим, я ездил в Кингсмаркхэм к клиенту. Больше вы ничего от меня не узнаете. Я считаю, что каждый человек имеет право на личную жизнь, которая никого не Должна касаться. Жаль, что вы таких вещей не понимаете.

— Да, но в деле об убийстве может оказаться, что личная жизнь человека выходит за рамки личного. Ваша жена, кажется, этого тоже не понимает, — Берден направился к своей машине.

— Моя жена… — Миссал пошел за ним и, оглянувшись и убедившись, что никто, кроме Бердена его не услышит, свирепо прошипел ему вслед: — А ну, убирай с дороги свою колымагу, она тут мешается.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Кто был отец ее?

Кто была мать?

Есть ли сестра у нее,

Или, может быть, брат?

Или тот, кто был все же

Ей ближе, дороже,

Всех, всех в этом свете?

Т о м а с  Г у д. Мост вздохов

Книги про убийства с верхней полки шкафа исчезли, полка пустовала. Если Парсонс был не виновен и всей душой скорбел о потере жены, как, должно быть, резанули ему по глазам эти яркие обложки, когда он утром вошел в свою убогую столовую. Или он убрал их, потому что они выполнили свою функцию?

— Господин главный инспектор, — сказал Парсонс, — мне надо знать… Ее только задушили или с ней еще что-нибудь сделали? — он заметно постарел за эти дни. А если он просто-напросто превосходно играл свою роль?

— Об этом вы можете не волноваться, — сказал Уэксфорд. — Ваша жена была задушена, никаких других посягательств на ее тело не было. — Он посмотрел на тусклые зеленые занавески, на линолеум, стертый по краям, и бесстрастным тоном прибавил: — Нет, нападения с целью изнасилования не было.

— Слава Богу! — Парсонс произнес это так, словно верил, что на небесах его методистской Церкви еще остался Бог и слышит, как тот его благодарит. — Я бы этого не пережил. Маргарет не вынесла бы, это ее убило бы, — он понял, что сказал нелепость, и закрыл лицо руками.

Уэксфорд подождал, когда он откроет лицо. Парсонс убрал руки от лица, его сухие глаза снова смотрели в глаза Уэксфорду.

— Мистер Парсонс, я хочу вам сказать, что, насколько нам известно, ваша жена не оказывала сопротивления. Она испытала короткий миг шока, секундную боль — и больше ничего.

Парсонс пробормотал что-то, отвернувшись, и Уэксфорд с Верденом уловили только последние слова: «…Ибо делающие зло истребятся, уповающие же на Господа наследуют землю».

Уэксфорд подошел к книжному шкафу. Он сделал вид, что не заметил отсутствия библиотечки детективов и справочников по криминалистике, взял с нижней полки одну из книг.

— «Путеводитель по Кингсмаркхэму и его окрестностям», — он открыл книгу, и Берден мельком увидел цветную фотографию торговой площади. — Книга не новая.

— Моя жена здесь жила, нет, не здесь, а во Флэгфорде года два после окончания войны. Воздушный полк, в котором служил ее дядя, был расквартирован во Флэгфорде. Ее тетушка имела домик.

— Расскажите, что вам известно о жизни вашей жены.

— Она родилась в Болхэме, — сказал Парсонс. Его лицо свела судорога, и он так и не смог назвать жену по имени. — Ее отец и мать умерли, когда она была маленькая, и ее взяла к себе тетка. Когда ей было около шестнадцати лет, они переехали во Флэгфорд, но ей там не нравилось. Потом умер ее дядя, — нет, он не был убит, понимаете, он умер от сердечного приступа. Они с тетушкой вернулись обратно в Болхэм. Жена окончила колледж в Лондоне и стала учительницей. Потом мы поженились. Вот и все.

— Мистер Парсонс, в среду вы мне сказали, что ваша жена всегда брала с собой ключ от входной двери. Сколько у вас было ключей?

— Всего два, — Парсонс вынул ключ и показал его Уэксфорду. — Вот мой. И еще один был… у Маргарет. Ее ключ на кольце, кольцо на серебряной цепочке, к ней приделан брелок, подковка, — и прибавил спокойно и бесхитростно: — Я ей подарил цепочку с брелком, когда мы приехали сюда. Кошелек коричневый, из пластика, с позолоченной застежкой.

— Скажите, ваша жена никогда не ходила на ферму Пруитта? Вы не знакомы с это семьей или с кем-нибудь из работников его фермы? Там работает девушка, которую зовут Дороти Свитинг. Ваша жена когда-нибудь упоминала ее имя?

Но Парсонс ничего о ферме не знал, впервые услышал о ней, когда там было найдено тело его жены. Что же касается миссис Парсонс, то она ни деревней, ни прогулками по свежему воздуху не увлекалась, а имя Дороти Свитинг ни о чем Парсонсу не говорило.

— Вам фамилия Миссал знакома?

— Нет, не знакома.

— Вы не знаете такую высокую красивую женщину с рыжими волосами? Она живет в доме напротив «Голубя с веткой». Ее муж торгует машинами. Толстый верзила, ездит в большой зеленоватой машине.

— Мы не знаем… Мы с такими людьми не знались, — его лицо судорожно дернулось, и он прикрыл глаза рукой. — Тут полно всяких снобов. У нас ничего с ними общего, нам вообще не стоило сюда приезжать, — он говорил тихо, почти шепотом. — Если бы мы не уехали из Лондона, она была бы жива.

— Зачем вы это сделали?

— В маленьких городках жизнь дешевле, во всяком случае, так кажется, пока в них не поживешь.

— Ваш переезд сюда никак не связан с тем, что она раньше жила во Флэгфорде?

— Маргарет не хотела ехать сюда, но тут для меня подвернулась работа. Бедняки не вольны выбирать, где им жить. В Лондоне ей приходилось работать. Я надеялся, что здесь, наконец, она найдет покой, — он закашлялся, но кашель был больше похож на рыдание. — И она его нашла, разве не так?

— Насколько я помню, у вас на чердаке хранятся книги, мистер Парсонс. Мне хотелось бы их внимательнее просмотреть.

— Берите их, мне они не нужны, — сказал Парсонс. — Я теперь до конца своей жизни ни одной книги в руки не возьму. Да ничего в них нет особенного. Она их и не открывала.

Берден успел пообвыкнуться в этом доме, и лестница на чердак, показавшаяся ему, когда он первый раз сюда попал, темной и Жуткой, бездонным колодцем, уже больше на него такого впечатления не производила. Солнце светило в окошки, и теперь заметен стал тонкий слой пыли, осевший на полу и на всех предметах. В золотистом, мягком освещении дом напоминал старинную Рассохшуюся шкатулку и никак не вязался в представлении Вердена с местом страшного преступления. На чердаке было душно, и Уэксфорд открыл окно. Он смахнул пыль с крышки сундука, который был побольше, и открыл его. Внутри он был забит книгами. Уэксфорд взял несколько книг сверху и принялся их рассматривать. Это были толстые романы: два романа Роды Броутон, «Эвелина» в популярном издании, и «Джон Галифакс, джентльмен» миссис Крейк. Книги были чистые, без надписей, никаких вкладок в них Уэксфорд не обнаружил. Под этими книгами были сборники рассказов для детей школьного возраста, в том числе полное собрание произведений Энджелы Брэзил. Уэксфорд отложил их в сторону, полез дальше и увидел книги определенно старинные и дорогие, в кожаных, муаровых и замшевых переплетах. Уэксфорд взял в руки том в нежно-зеленом переплете с золотым обрезом и открыл его. На титульном листе кто-то аккуратными печатными буквами вывел стихотворение:


«Была бы любовь моя розой,

А я на стебле лепестком,

Не знали б тогда мы разлуки,

Не ведали б горя и скуки…»


Внизу была приписка:


«Стишок весьма сентиментальный, Минна, но ты знаешь, что я хочу сказать.

Желаю счастливого, счастливого дня рождения.

Со всей своей любовью, Дун.

21 марта 1950 года».


Из-за плеча Уэксфорда Берден пробежал глазами текст и спросил:

— Кто такая Минна?

— Надо будет узнать у Парсонса, — сказал Берден. — Возможно, книгу приобрели у букиниста, и она кому-то раньше принадлежала. Выглядит роскошно, наверняка, дорогая. Интересно, почему она не держала их внизу? Ей-богу, это как-то облагородило бы дом.

— А кто такой Дун?

— Ты, кажется, сыщик. Вот и ищи, — Уэксфорд положил книгу на пол и взял следующую. Она называлась «Оксфордская книга стихотворений викторианской эпохи». Обложка была черная, с жемчужно-серебристым орнаментом. Внутри она тоже имела надпись, сделанную рукой Дуна все теми же печатными буквами. Монотонным голосом, без выражения, Уэксфорд прочел:

«Я знаю, Минна, что тебе хотелось обладать этой книгой, и — о, счастье! — мои поиски увенчались успехом, она оказалась у Фойла, просто ждала меня там.

Joyeux Noel[1], Дун.

Рождество, 1950».

Третья книга была еще более Роскошная, в красном муаровым переплете, с ободком из черной кожи.

— Посмотрим, что у нас идет под номером три, — сказал Уэксфорд. «Стихотворения Кристины Россетти». Премиленькая книжица, позолоченное заглавие и вообще. Что нам скажет Дун на этот раз?

«Дорогая Минна, подарок совсем не ко дню рождения, а так, на счастье. Будь счастлива всегда, всегда.

С любовью, Дун.

Июнь 1950 года». — Вероятно, миссис Парсонс купила всю старинную библиотечку подешевке у какой-то Минны.

— Мне кажется, Минной могла быть сама миссис Парсонс, то есть это была вроде как ее кличка.

— Надо же, а я и не догадывался, — не без ехидства ответил Уэксфорд. — Тут всё такая ценность, что вряд ли эти тома попали сюда с церковной благотворительной распродажи. А она ведь только там могла покупать книги, антиквариат ей был не по карману. Майк, ты только погляди: Омар Хайам, «Листья травы» Уитмена, Уильям Моррис. Если не ошибаюсь, Омар Хайам стоит три или четыре фунта. Еще один шикарный том: «Стихотворения Уолтера Сэвиджа Лэндора». Старинный фолиант, ничего не скажешь, листы даже не разрезаны, гляди-ка, — Уэксфорд опять увидел надпись на титуле, четверостишие, и прочитал его вслух:


«Прошу с улыбкою прими

Дар, что достоин лишь тебя,

О том пусть знаем мы одни,

Удел всех смертных жить, любя.


Довольно удачно получилось, ты находишь, Минна?

Дун, с любовью,

21 марта 1951 года».


— Я бы не сказал, что очень удачно получилось, — заметил Уэксфорд. — А ты как думаешь? Минна, кто бы она ни была, даже не потрудилась разрезать страницы. Мне надо перемолвиться еще словечком с Парсонсом, Майк, а потом перевезем все эти сокровища в участок. У меня на их чердаке мурашки по спине бегают.

Но Парсонс понятия не имел, кто такая Минна и слегка удивился, когда Уэксфорд назвал ему дату — 21 марта.

— Никогда про Минну не слышал, — сказал он раздраженно, как будто чужое женское имя оскорбляло его память о жене. — И никто ее так не называл. Моя жена никогда не говорила мне, что у нее был друг по имени Дун. Те книжки я толком и не видел. Мы с Маргарет жили в доме ее тетки, пока не переехали сюда, и привезли с собой эти книжки, вместе с мебелью. Они и там лежали в сундуках. А насчет даты я и сам не могу понять, потому что двадцать первого марта у Маргарет день рождения.

— Может быть, случайное совпадение, а может быть, отнюдь не случайное, — сказал Уэксфорд в машине, когда они ехали в участок. — Дун упоминает Фойла, а магазин Фойла, да будет тебе известно, мой провинциальный друг, находится в Лондоне, на Черинг-кросс-роуд.

— Но в 1949 году миссис Парсонс было шестнадцать лет, и два года она прожила во Флэгфорде. То есть она жила в пяти милях отсюда, когда Дун задаривал ее этими книгами.

— Верно. Он мог обитать поблизости от нее и время от времени наведываться в Лондон. Для меня загадка, Майк, почему он писал свои послания печатными буквами, а не нормальным, своим почерком? И почему миссис Парсонс прятала книги в сундук, как будто чего-то стыдилась?

— Конечно, они внушали бы случайным гостям больше уважения к семейству, чем «Молодожены в ванной», или как там она называется, типа пособия для замужних пар, — сказал Берден. — Дун был сильно ею увлечен, как видно.

Уэксфорд достал из кармана фотографию миссис Парсонс. Невероятно, что такая женщина могла разжечь в ком-то страсть, что ей посвящали возвышенные, пламенные стихотворные строки!

— «Будь счастлива всегда, всегда…» — задумчиво произнес Уэксфорд. — Но любовь не стала розой. А что, если она стала темным, заросшим лесом и веревкой, наброшенной и крепко стянутой на покорной слабой шее?

— Веревка? — сказал Берден. — А почему не косынка? Та, нейлоновая, розовая? Ее в доме не обнаружили.

— Может, и косынка. Головой ручаюсь, что она там же, где ключ и кошелек. А сколько женщин было задушено нейлоновым чулком, Майк! Так почему бы не нейлоновой косынкой?

Берден прихватил с собой Суинберна и Кристину Россети. «Да, — размышлял он, — не густо для начала, всего-навсего стопочка книг и загадочный юноша за всем этим. Дун, — повторял он мысленно, — кто же этот Дун? Минна! Если под этим именем подразумевалось некое существо, способное внушить страсть, то Дун, наверно, тоже что-то вроде псевдонима. Сейчас Дун уже не мальчик, ему должно быть лет тридцать пять, женатый человек, у которого, возможно, есть дети, и который совсем забыл свою старую любовь. Интересно, где он может быть сейчас? — раздумывал Берден. — Затерялся, растворился в огромном лабиринте лондонских улиц, а может, живет где-то поблизости, в двух милях отсюда…». У Вердена сердце упало, когда он представил себе новые промышленные районы Стовертона, бесконечную сеть переулков Помфрета, с одиночными домами, далеко отстоящими друг от друга, а дальше, на север, Сьюингбери — от него, как от центра античного города, лучами расходятся шоссе в разные стороны, а по обочинам стоят одинаковые домики времен послевоенной новостройки. Уже не говоря о самом Кингсмаркхэме и сросшихся с ним Деревнях, о Флэгфорде, Форби…

— Ну, не может же быть Дуном тот парень, как его, Миссал, — затаив надежду, предложил Берден.

— Если это он, — сказал Уэксфорд, — то он чертовски с тех пор изменился.


* * *


«Река моей жизни, Минна, текла лениво, медленно приближаясь к морю вечного спокойствия. Ах, как давно это было, когда мною владела жажда броситься в бурные волны стремительного потока жизни!

Но вчера, вчерашним прекрасным днем, Минна, мне вновь была дарована встреча с тобой, но не во сне, как часто бывало, а въявь, средь бела дня, с живой Минной. Взор мой следил за тобою, когда ты шла, и представлялось мне, что ты ступаешь по лилиям… Но на руке твоей было обручальное кольцо, не кольцо, а узы нежеланного союза, и сердце мое стонало и плакало! О, как до боли мне знаком ужас, тех мучительных ночей!

Но на пиру жизни пищей моей была поэзия, и для существа, соединенного со мною, плоть моя была подобна свече, угасшей в наглухо заколоченном гробе. Пламя моей души потухло, — безжалостный ледяной ветер загасил его. Нельзя восстать из гроба, нельзя раздуть угасшее пламя свечи, но крохотный фитилек души моей страдает, молит, взывает к тебе, чтобы рука, которая еще в силах поддержать огонек старинной дружбы, остатки теплого чувства от того факела, что прежде освещал наш с тобой союз, снова ответила мне дружеским пожатием.

Завтра я увижу тебя, и мы вместе пойдем по залитым серебром улицам нашей юности. Не бойся, здравый смысл будет руководить мной в пути, и кровь не вскипит в моих жилах, покорная моей воле. Как радостно будет нам с тобой, Минна, какой восторг нас ждет, — наверное, такое счастливое блаженство дано испытать маленьким детям, играющим под лучами нежного, ласкового солнца!»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Когда снимет, развяжет путы,

Которыми меня опутала…

Фрэнсис Томпсон. Владычица Ока

В семь часов вечера, когда Уэксфорд и Берден въехали в ворота усадьбы Миссалов, там стоял черный «ягуар», не новый, но чистенький и сверкающий. Только шины были слегка запачканы землей, и на колпаках колес подсыхали брызги грязи.

— Очень знакомая машина, — сказал Уэксфорд. — Но не могу вспомнить, кто ее хозяин. Видно, стар становлюсь.

— Какой-нибудь ваш приятель, с которым на вечеринках распиваете коктейли, — тоном недовольного воспитателя сказал Берден.

— Я могу заниматься этим любезным моему сердцу занятием дома и без приятелей, — проворчал Уэксфорд. Он позвонил в корабельный колокол.

По всей вероятности, миссис Миссал забыла о том, что вечером они собирались ее посетить, или не предупредила Инж. Девушка удивилась, увидев их на пороге, но тем не менее встретила радушно. Как и у хозяйки, волосы Инж были подобраны наверх, но не так красиво уложены. В левой руке она держала баночку с перцем.

— Все дома, — сказала она. — Два приехать на ужин. Какой мужчина! Не хорошо прятать такой мужчина в английская деревня. Миссис Миссал говорит: «Инж, сделай ласанья». Чтобы всё, как Италия, паприка, паста, пименто… Ах, это есть… как игра!

— Хорошо, мисс Вульф. Мы хотели бы поговорить с миссис Миссал.

— Я проводить, — она хихикнула и, открыв дверь в гостиную, объявила с присущим ей простодушием: — Здесь полицейские!

В креслах, обитых тканью с рододендронами, сидели две пары, перед ними на маленьком столике стояли четыре бокала со светлым сухим «шерри». Услышав слова Инж, никто из них не двинулся с места, только миссис Миссал густо покраснела. Потом она повернулась к мужчине, который сидел между ней и ее мужем, приоткрыла рот, как будто хотела что-то сказать, но передумала.

«Так вот, значит, тот самый персонаж, о котором восторженно щебетала Инж там, в холле, — подумал Берден. — Дуглас Кводрант! Неудивительно, что Уэксфорд узнал его машину».

— Добрый вечер, мистер Кводрант, — сказал Уэксфорд, своим тоном давая понять, что не ожидал встретить его в подобной компании.

— Добрый вечер, господин главный инспектор, добрый вечер, инспектор Берден.

Берден его тоже знал. Он был местным адвокатом, и Берден частенько встречал его в городском суде; знал его давно, но по какой-то необъяснимой причине недолюбливал. Он поклонился Кводранту и женщине, которая, по-видимому, была его женой, — она сидела в кресле напротив. В облике этих двух людей было что-то общее: оба худые, темноволосые, с прямыми, тонкими носами; у обоих яркие, красиво очерченные рты. Кводрант напоминал испанского гранда с картины Эль Греко, гранда или же монаха, но, насколько Бердену было известно, он был англичанин. Латинские черты его лица могло объяснять его происхождение — он мог быть родом из маленького городка в Корнише и выйти из семьи потомков матроса с испанской «Армады». Его жена была великолепно одета, с той небрежной элегантностью, какую могут себе позволить только очень богатые люди. Берден отметил, что рядом с туалетом миссис Кводрант голубенькое прямое платье миссис Миссал выглядело заурядной тряпкой, купленной в дешевом магазине на распродаже. Пальцы рук миссис Кводрант унизывали кольца; будь все эти камни не настоящими, ее можно было бы упрекнуть в вульгарности вкуса. Но Берден знал, что тут все настоящее.

— Боюсь, что мы не вовремя, сэр, — обратился Уэксфорд к Миссалу, поглядывая в сторону Кводранта. — Но дело в том, что мне необходимо поговорить с вашей женой.

Миссал поднялся с кресла, его лицо перекосило от злости. В летнем серебристо-сером костюме он выглядел совершенно необъятным. Но тут Кводрант повел себя странным образом. Он достал из коробки, стоявшей на столе, сигарету, взял ее в рот не тем концом, чиркнул спичкой и поджег фильтр. Берден, как завороженный, наблюдал. Кводрант задохнулся, закашлялся и уронил сигарету в пепельницу.

— Мне это надоело! — закричал Миссал. — Нельзя спокойно посидеть вечером с друзьями! И тут за нами шпионят. Меня от вас тошнит! Моя жена вам все объяснила, и хватит с вас.

— Сэр, мы расследуем дело об убийстве, — сказал Уэксфорд.

— А мы собирались поужинать, — сказала Хэлен Миссал расстроенным голосом. Она кокетливым движением расправила платье на коленях и стала играть ниткой бус из слоновой кости. — Пит, мне кажется, нам лучше пройти в твой кабинет. А то в столовую то и дело будет лезть Инж. Черт! Какого дьявола вы не оставите меня в покое! — Она отвернулась к жене Кводранта и сказала: — Фабия, дорогая, извини, но я должна ненадолго отлучиться. Если ты, конечно, предпочтешь остаться и потом поужинать вместе с такими уголовными элементами, как мы с мужем.

— А ты уверена в том, что тебе не понадобится Дуглас?

Фабию, казалось, забавляла вся эта история. Берден подумал, что Миссалы, наверно, предупредили Кводрантов о визите из полиции, но объяснили это недоразумением, связанным с нарушением правил парковки машины.

— Я имею в виду, что он может тебе понадобиться в качестве адвоката, — сказала миссис Кводрант.

Но Уэксфорд подчеркнул — дело об убийстве.

— Только не долго, — крикнул Миссал. Они прошли в кабинет, и Уэксфорд закрыл дверь.

— Я хочу, чтобы вы вернули мне мою губную помаду, — сказала миссис Миссал. — И еще я хочу ужинать.

Оставаясь невозмутимым, Уэксфорд произнес:

— А я хочу знать, с кем вы были, мадам, когда потеряли губную помаду.

— Просто с другом, — жалобным голоском ответила миссис Миссал и, застенчиво улыбнувшись, посмотрела ему в глаза снизу вверх, как девочка, которая просит у папы разрешения пригласить на чай подружку. — А что, мне нельзя ни с кем дружить?

— Миссис Миссал, если вы будете упорствовать и не назовете имени этого человека, мне придется допросить вашего мужа.

Берден привык к неожиданным переменам в поведении миссис Миссал, но к такому яростному взрыву он не был готов.

— Подлец, сволочь, гад, — закричала она.

— На меня ваши оскорбления не действуют, мадам. Видите ли, я привык вращаться в кругах, где подобная лексика в обиходе. Будьте добры, назовите его имя. Расследуется убийство, а это не шутки.

— Ладно, уж если вам так не терпится узнать, кто он, я скажу. Это был Дуглас Кводрант, вот кто.

«Ага, — подумал Берден, — вот почему он так закашлялся в гостиной».

— Инспектор Берден, — сказал Уэксфорд, — пожалуйста, пройдите с мистером Кводрантом в столовую (на мисс Вульф можете не обращать внимания) и выясните его версию, то есть узнайте, чем он занимался и что происходило в среду вечером. Или это было во вторник днем, миссис Миссал?

Берден вышел, и Уэксфорд, вздохнув, сказал:

— Итак, мадам, а теперь я хотел бы знать, чем вы занимались вечером в среду; мне надо знать все, с начала до конца.

— О чем ваш парень собирается его спрашивать, да еще на виду у моего мужа?

— Инспектор Берден очень деликатный полицейский. Если меня удовлетворят ваши показания, вашему мужу можно будет внушить, что мистер Кводрант встречался с вами как адвокат, который ведет ваши дела.

Когда Берден вернулся в гостиную, он и в самом деле воспользовался этим предлогом для отдельного разговора с Кводрантом.

— Скажите, инспектор, у миссис Миссал действительно какие-то неприятности? — спросила Фабия Кводрант. Она говорила так, как обращается хозяйка к младшему лакею, интересуясь, обслужил ли он, как подобает, ее гостью. — Я уверена, что мой муж сможет это уладить.

Кводрант лениво поднялся с кресла. Берден удивился тому, что он не выказал никакого сопротивления. Они прошли в столовую, и Берден выдвинул из-за стола два стула. Стол был сервирован для ужина: на четырех больших салфетках лежали ножи и вилки из шведской нержавеющей стали и стояли матовые темно-красные бокалы, около каждого прибора — салфетка, сложенная в форме лилии.

— Мужская жизнь — дело такое… — непринужденно сказал Кводрант, когда Берден попросил его рассказать о том, как они с миссис Миссал катались в машине. — Миссис Миссал совершенно счастлива в браке. То же самое касается и меня. Но иногда у нас возникает потребность с некоторым риском встретиться где-нибудь, побыть вместе, покататься в машине, выпить… Никому от этого никакого вреда, наоборот, это прибавляет нам всем счастья, — его искренность обезоруживала.

Берден подивился такой откровенности. Она никак не вязалась с тем, как Кводрант вел себя при их появлении. Все счастливы? Но не похоже, чтобы Миссал был счастлив… А та женщина, унизанная кольцами? Ее утешало сознание того, что она богата? Но какое все это имеет отношение к миссис Парсонс?

— Мы катались по проселку, — сказал Кводрант. — Остановили машину на краю леса и решили покурить. Знаете, инспектор, когда оба курят, в машине невозможно дышать, — он обращался к Бердену, как к такому же, как он, светскому человеку. — Вот что касается губной помады, тут я не могу вам помочь. Я ничего о ней не знаю. Миссис Миссал живет, как беззаботная пташка, легко и весело. О таких мелочах не задумывается, — он улыбнулся. — Возможно, этим она мне и нравится.

— Полагаю, то, что вы мне рассказываете, что происходило в среду, — сказал Берден, — а не во вторник днем?

— Минуточку, инспектор. Весь день во вторник я был в суде. Вы же меня видели.

«Разве он его видел? Да, действительно, он попадался Вердену на глаза, но все время быть в его поле зрения, конечно, не мог».

— Нам хотелось бы взглянуть на шины вашего «ягуара», сэр, — но произнеся это, Берден понял, что его просьба бессмысленна, Кводрант сам же сказал, что они катались по проселку в среду.

В кабинете Уэксфорд в это время выслушивал историю, похожую на ту, что рассказал Вердену Кводрант.

— В лес мы не ходили, — сказала она. — Мы стояли под деревьями. Я взяла с собой сумочку, потому что у меня там было много денег. Я думаю, что уронила помаду, когда вынимала из сумочки носовой платок.

— Вы ведь недалеко отходили от машины, она вам была видна?

Силки были расстановлены, и она попалась.

— Нет, недалеко, мы ее все время видели, — сказала она. — Мы просто стояли под деревьями и разговаривали.

— Вы, должно быть, очень нервный человек, миссис Миссал, нервный и очень осторожный. Вы были с мистером Кводрантом, старались не отходить от машины и почему-то боялись, что кто-то украдет у вас сумочку, ну, прямо у вас на глазах.

Секунду она испуганно смотрела на него, и он понял, что она не договаривает.

— Как я вам рассказала, так и было. В конце концов, я не обязана отчитываться за все свои поступки!

— Боюсь, что обязаны. Надеюсь, вы сохранили свой билет в кино?

— О, черт возьми! Вы оставите меня в покое или нет? Зачем мне хранить билет в кино?

— Вы не дальновидны, мадам. Было бы гораздо благоразумнее с вашей стороны его сохранить, на случай, если ваш муж пожелает проверить. Поищите, пожалуйста, билет у себя дома и когда найдете, будьте любезны, принесите в участок. Билеты нумерованы и, кроме того, станет ясно, когда вы на самом деле были в кино — во вторник или в среду.

Кводрант ждал Уэксфорда в столовой. Он стоял у буфета и рассматривал этикетки на двух бутылках белого вина. Берден все еще сидел за столом.

— А, господин главный инспектор, — сказал Кводрант голосом, который он пускал в ход, когда надо было во время слушания дела растопить сердца судей. — «Принявшись лгать, мы сеть плетем, в нее же сами попадем!».

— Хотелось бы, чтобы вы разъяснили миссис Миссал смысл этой цитаты, сэр. Вы, честно говоря, очень некстати выбрали тот проселок для вашего… разговора с миссис Миссал, и именно в среду вечером.

— Уверяю вас, господин главный инспектор, что это просто неудачное стечение обстоятельств, — он продолжал разглядывать бутылки; они были подернуты инеем, их только что достали со льда. — Если бы я знал, что в это время в лесу находилось тело убитой миссис Парсонс, я немедля приехал бы к вам, чтобы оповестить вас об этом. Принимая во внимание особое в данном случае положение, я бы даже сказал — щекотливое положение, в котором я оказался, я бы счел своим долгом сделать все от меня зависящее, чтобы помочь таким симпатичным людям, как вы.

— Это вы называете щекотливым положением? Неудачным стечением обстоятельств? Я бы назвал это трагическим поворотом судьбы.

Дожидаясь их, в гостиной сидели мистер Миссал и миссис Кводрант. Они сидели молча, и было очевидно, что между ними не было и не могло быть ничего общего. Хэлен Миссал и адвокат снова присоединились к компании, весело улыбаясь, как будто то, что здесь происходило, являлось просто забавной игрой, в которой участвовало все их маленькое общество. Например, они как бы разыгрывали шараду. Шарада была разыграна, слово найдено, теперь пришла пора поужинать.

— Кажется, мы уже можем поужинать, — сказал Миссал.

Уэксфорд взглянул на него.

— Полагаю, что во вторник днем вы были в Кингсмаркхэме, мистер Миссал? Не скажете ли мне, где точно вы в это время находились и кто вас там видел?

— Нет, не скажу, — отрезал Миссал. — Будь я проклят, если стану вам отвечать. Вы посылаете своих прихвостней…

— О, Питер! — не выдержала Фабия Кводрант. — Прихвостней! Ну, что за слово!

Берден стоял, словно застыл на месте, и терпеливо ждал.

— Вы посылаете шпионить за мной мелких сошек, и они поганят мое имя в глазах клиентов и служащих моего магазина. Вы преследуете мою жену. Проклятие! Я вовсе не обязан отчитываться перед вами, чем я занимаюсь каждую минуту своей жизни!

— Видишь, а меня заставили, — сказала Хэлен Миссал. Она была вполне довольна собой и даже радовалась, что теперь в центре внимания полицейских оказался ее муж, а она осталась как бы в стороне.

— Мне надо взять пробу фунта с колес вашей машины, — сказал Уэксфорд, и Берден с тоской подумал, что теперь они будут соскабливать грязь с колес всех машин города Кингсмаркхэма.

— «Мерседес» в гараже, — сказал Миссал. — Располагайтесь там, как дома. Вы и так уже распоряжаетесь, как хозяева, я смотрю. Можете даже занять лужайку, пусть там тренируются ваши полицейские любители спорта.

Фабия Кводрант улыбнулась, а ее муж поджал губы и опустил глаза. Хэлен

Миссал не рассмеялась. Она бросила быстрый взгляд на Кводранта, и Вердену показалось, что ее отчего-то слегка передернуло. Затем она поднесла к губам бокал с вином и осушила его до дна.


* * *


Уэксфорд сидел за своим столом и чертил что-то на бумаге. Пора было идти домой, и давно пора, но они еще не перебрали в памяти и не обсудили все события дня, брошенные случайно фразы, уклончивые ответы. Берден заметил, что Уэксфорд опять выводит карандашом на листе бумаги все те же две фамилии, которые он царапал рассеянно утром, когда к ним первый раз приходила миссис Миссал: Миссал, Парсонс, Парсонс, Миссал.

— Где-то тут есть связь, Майк. Но где? — Уэксфорд вздохнул и провел через всю страницу толстую черную линию, словно нанизывая на нее имена. — Знаешь, иногда я жалею, что это не Мексика, и нельзя завести в участке корзину спиртного, текилы, на худой конец. От этого бесконечного чая меня уже мутит.

— Кводрант и миссис Миссал… — задумчиво проговорил Берден.

— У этих самые настоящие постельные дела, — нетерпеливо прервал его Уэксфорд. — Они вовсю трахаются на заднем сиденье «ягуара».

Берден был потрясен.

— Как? Такая женщина? — проговорил он. — А почему они не пойдут в гостиницу?

— И не займут самую шикарную спальню-люкс в «Голубе с веткой»? Ну, подумай. Он не может ходить к ней, потому что там Инж, а она не может бегать к нему, потому что там его жена.

— Где он живет?

— Знаешь, где миссис Миссал держит свою машину? На другой стороне улицы, на том месте, которое наши коллеги, из тех, что гуляют в формах, называют перекрестком Верхней Кингсбрук-роуд. Такой дом с башнями. Так вот, она не может туда ходить из-за дорогой Фабии. Мне кажется, они поехали на тот проселок, потому что Кводрант очень хорошо знает это место и всегда им пользуется, когда ему приспичивает заняться своими гнусными делишками. Там тихо, темно, мерзко. Самое подходящее место для плотских забав с миссис Миссал. Повозившись и позабавившись на заднем сиденье, они идут в лес…

— Возможно, миссис Миссал увидела зайчика, — невинным голосом подсказал Берден.

— О, ради Бога, только не это! — захохотал Уэксфорд. — Я не знаю, что им понадобилось в лесу, ну, например, миссис Миссал придумала, что ей хочется еще немножко прямо под кустиками, под открытым небом, на свежем воздухе. Они могли в результате набрести на тело…

— Кводрант сразу сообщил бы нам.

— Нет, не обязательно. Миссис Миссал могла его отговорить, сказав, что тогда его Фабия и ее Питер все о них узнают. Она его очень уговаривала, и наш любезный Дуги, который никогда и ни в чем не может отказать женщине, — у меня есть дар провидения, Майк, я тебе точно говорю, — и наш любезный Дуги дал слово молчать.

Берден задумался. Наконец, он сказал:

— Кводрант испугался, сэр. Когда мы пришли, его просто парализовало от страха.

— Думаю, он понял, что дело рано или поздно выплывет на поверхность, а тут еще была жена. Так что это вполне естественно.

— Но тогда разве не естественно было бы, если бы он вилял и лгал, а он, наоборот, был, можно сказать, излишне откровенен.

— Возможно, — сказал Уэксфорд, — он боялся не того, что мы будем его расспрашивать, а о чем мы будем его расспрашивать.

— Или о чем может рассказать миссис Миссал.

— Как бы то ни было, мы или не спросили его о том, чего он боялся, или она дала правильный ответ. Правильный с его точки зрения, я имею в виду.

— Я спросил его про вторник. Он ответил, что был целый день в суде. Сказал: «Вы сами меня там видели». Ну, видел, как он входил, выходил.

Уэксфорд застонал.

— Я тоже его видел. Но я же не следил за ним, а это сильно меняет все дело. Я был наверху, в первом зале суда, а он внизу защищал дело пьяного водителя. Дай-ка, я подумаю. Они сделали перерыв в час дня и разошлись, а в два часа собрались опять.

— Мы пошли в «Карусель» пообедать…

— И он тоже. Мы поднялись на второй этаж, Майк. Может быть, он тоже, не знаю. Он вернулся в суд к двум часам, и он был без машины. Когда ему не надо далеко ходить, он машиной не пользуется.

— Миссал мог отчистить колеса бумажкой, — сказал Берден. — Как следует поползать, попотеть. Все-таки он гнусная скотина, сэр. Прихвостень, — прибавил Берден с отвращением.

— Мелкая сошка, Майк, — усмехнулся Уэксфорд.

— А почему он не говорит нам, где он был во вторник?

— Кто его знает, но шины у него были чистенькие, не придерешься.

— Он мог оставить свою машину на помфретском шоссе.

— Верно.

— Миссис Миссал могло, например, Прийти в голову, что Кводрант волочится за Миссис Парсонс…

Уэксфорд вдруг сделал страшное лицо.

— Что?! Ой, не надо, — сказал он. — Дуги и миссис Парсонс? Да он давно трахается с дамочками на стороне, уже многие годы. Это всем известно. Ты разве не понял, какие дамочки в его вкусе? Не видел их на Хай-стрит? Гуляют эти бедняжки и жалуются друг другу, что он лишил их девственности и счастливого замужества, и хвастаются друг перед другом колясочками с малютками. Просто миссис Парсонс совсем не в его вкусе. Во всяком случае, миссис Миссал не стала бы ради него стараться, убивать кого-то. Для нее он просто развлечение, так… чтобы скоротать скучный вечерок, все-таки интереснее, чем пялиться в телик.

— Я думал, что это чисто мужской взгляд на эти вещи, — Вердена всегда коробили приступы правды-матки, которые иногда нападали на его шефа. Он знал, что Уэксфорд человек тонкий, способный на лирические порывы. Однако временами он мог быть грубым, циничным. — А она здорово рискует, вступив в связь с Кводрантом.

— Если хочешь освежить свои мысли, Майк, — засмеялся Уэксфорд, — «Оксфордская книга стихотворений викторианской эпохи» — как раз чтение на твой вкус. Я советую тебе взять ее с собой и почитать на ночь.

Берден полистал страницы книги: Уолтер Сэвидж Лэндор, Кавентри Пэтмор, Кэролин Элизабет, Сара Нортон… Имена, явившиеся из далекого прошлого, покрытые пылью забвения. Эти имена и покойная Минна, с ее замаранным именем, и Миссал с фамилией, которая так и режет слух, — что объединяет их? Любовь, грех, боль вопиют из каждой строчки. Какими нелепыми анахронизмами звучат они после легковесной болтовни Кводранта.

— Нужна связующая нить, Майк, — сказал Уэксфорд. — Вот, что нам надо — выявить существующую между всем этим связь.

Но в тот вечер искать ее уже было бесполезно. Уэксфорд захватил с собой для прочтения перед сном книги («А вдруг мистер Дун подчеркнул какие-нибудь слова или вложил закладочки со своими пометками?»), и они вышли на улицу, в прохладу летнего вечера. За мостом все еще стояла черная машина Кводрантов.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Моя кузина как-то раз,

Малюткой в зеркальце глядясь..

Джеймс Томпсон. В комнате

Под окнами кабинета Уэксфорда пела птица; Берден считал, что поет дрозд. Раньше ему нравилось слушать пение этой птички, но однажды Уэксфорд сказал ему, что дрозд выпевает вступление к известной польке, и с тех пор обрывающаяся мелодия, которую он узнавал в птичьем щебете, стала действовать ему на нервы. Бердену хотелось, чтобы в надоевшем мотиве поменялись хотя бы две-три ноты, потому что у него с утра и без того голова была забита дроздами, ласточками и соловьями, а также девами, томящимися в замках, умирающими в расцвете лет от неизбывной любви, и их бледными воздыхателями с лютнями, поющими серенады под окном. Полночи он не спал, штудируя «Оксфордскую книгу…», но так и не понял, какая может быть связь между поэзией и смертью миссис Парсонс, и при чем тут антология стихов.

День обещал быть изумительным, безоблачным, в такой денек сердце не лежало заниматься результатами медицинской экспертизы. Когда Берден вошел в кабинет, Уэксфорд сидел за своим столом и листал том избранных стихотворений Суинберна в замшевом переплете. Оставшиеся на чердаке книги из даров Дуна были перевезены из дома на Табард-роуд и теперь возвышались горкой на шкафу с картотеками.

— Что-нибудь удалось обнаружить, сэр? — спросил Берден.

— Нет, как видишь, — сказал Уэксфорд. — Но у меня возникла идея, какая — скажу потом. Сначала прочти справку из Болхэма, а только что получена. Документ был отпечатан на двух листах крупного формата. Берден сел и начал его читать:

«Маргарет Айрис Парсонс, урожденная Маргарет Годфри, родилась в Болхэме, в доме номер 213 на Холдернес-роуд 21 марта 1933 года; отец Джозеф Годфри работал санитаром, мать Айрис Друсилла Годфри — домохозяйка. Маргарет Годфри с 1938 года по 1940 год посещала детский сад на Холдернес-роуд, а затем начальную школу. Там же, на Холдернес-роуд, с 1940 по 1944 год. Родители Маргарет Годфри были убиты во время бомбежки Болхэма в 1942 году, и с тех пор Маргарет жила у своей тетки по материнской линии, а также официальной опекунши, миссис Этель Мэри Ивс, которая была замужем за Джеффри Ивсом, старшим рядовым авиации, входившим в регулярный состав Военно-воздушных сил Великобритании; семья проживала по адресу: Болхэм, Сейнт Джонс-роуд, дом номер 42. В то время с ними также проживала их дочь, Энн Мэри Ивс, родившаяся в Болхэме 1 февраля 1932 года.

Старший рядовой авиации Ивс в сентябре 1949 года (точная дата неизвестна) был переведен на службу на военно-воздушную базу во Флэгфорд, Сассекс. Миссис Ивс, Энн Ивс и Маргарет Годфри последовали за ним во Флэгфорд; в собственности миссис Ивс остался дом в Болхэме на Сейнт Джонс-роуд.

После смерти Джеффри Ивса, наступившей в результате тромбоза коронарных сосудов (в госпитале Военно-воздушных сил в июле 1951 года) миссис Ивс с дочерью и Маргарет Годфри вернулись в Болхэм и снова поселились в доме номер 42 на Сейнт Джонс-роуд. С сентября 1951 года по июль 1953 года Маргарет Годфри училась в женском педагогическом колледже Альберта Лейка, находящемся в Стоук Ньюингтоне, в Лондоне.

15 августа 1952 года Энн Ивс сочеталась браком с капралом армии Соединенных Штатов Америки Уилбером Стобартом Кацем; бракосочетание состоялось в методистской церкви Болхэма, после чего в октябре 1952 года (точная дата неизвестна) Энн Мэри Кац уехала с мужем из Великобритании в Соединенные Штаты Америки.

В сентябре 1953 года Маргарет Годфри была зачислена в штат детского сада на Холдернес-роуд, Болхэм, в качестве преподавателя.

В апреле 1954 года Роналд Парсонс, двадцати семи лет, служащий, снял комнату в доме номер 42 по Сейнт Джонс-роуд. В мае 1957 года миссис Этель Ивс скончалась от рака (в клинической больнице Гью, в Лондоне); ее смерть была зарегистрирована в присутствии Маргарет Годфри. Маргарет Годфри и Роналд Парсонс сочетались браком в августе 1957 года в методистской церкви в Болхэме, после чего супруги оставались жить в доме номер 42 на Сейнт Джонс-роуд, который по завещанию миссис Ивс после ее смерти перешел в совместное владение миссис Парсонс и миссис Кац.

В ноябре 1962 года дом номер 42 на Сейнт Джонс-роуд отошел во владение муниципального совета Болхэма; мистер и миссис Парсонс переехали в Кингсмаркхэм, Сассекс; предварительно миссис Парсонс уволилась из штата детского сада на Холдернес-роуд с должности преподавателя.

Материалы для справки подготовили: чиновник бюро записей актов гражданского состояния, Болхэм; Преп. Альберт Дервент, священник методистской церкви, Болхэм. Были использованы материалы: архивы Королевских военно-воздушных сил; архивы Военно-воздушных сил Соединенных Штатов Америки; архивы Лондонского окружного совета, отдела образования; клинической больницы Гью в Лондоне; Городского совета Болхэма».

— Интересно, а где сейчас живет миссис Кац?

— У тебя есть двоюродные братья или сестры в Америке, Майк? — спросил Уэксфорд тихим, ласковым голосом, который явно таил насмешку.

— Думаю, что есть.

— И у меня есть, и еще у половины моих друзей и знакомых, у всех есть родственники в Америке. Только где они живут, никто не знает. И вообще никому не известно, живы они или нет.

— Вы сказали, сэр, что вам пришла в голову идея?

Уэксфорд взял справку из Болхэма и ткнул толстым пальцем во второй абзац.

— Да, меня действительно ночью посетила одна мысль, — сказал он, — как раз когда я переходил от Уитмена к Россетти. Звучат, как гангстерские фамилии, тебе не кажется? Боже милосердный, Майк, как я раньше об этом не подумал! Парсонс сказал, что, его жена приехала сюда, когда ей было шестнадцать, и я, дубина полицейская из заштатного городишки, почему-то решил, что к тому времени она уже в школе не училась. Но ведь миссис Парсонс была учительницей, закончила педагогический колледж. Значит, когда она жила во Флэгфорде, она ходила в местную школу…

— В Кингсмаркхэме только две школы для девочек — женская средняя школа Кингсмаркхэмского округа и школа при женском монастыре Святой Екатерины в Сьюингбери.

— При монастыре она не стала бы учиться, поскольку принадлежала к методистской Церкви, так же, как и ее тетка. … А нам, как всегда, везет — сегодня суббота, и школа закрыта.

— Я хочу, чтобы ты разыскал директрису школы. Заседание экспертной комиссии можешь пропустить, достаточно того, что там буду я. Директриса, некая мисс Фаулер, живет на Йорк-роуд. Попробуй покопать там. У них должны быть архивы. Нам нужен список девочек, которые учились в классе вместе с Маргарет Годфри, начиная с сентября 1949 года по июль 1951 года.

— Нелегкая предстоит работенка, сэр.

— Я знаю, Майк, но нам необходимо так или иначе идти на прорыв. Может, именно в этом месте и стоит попробовать. Теперь мы все знаем о жизни Маргарет Парсонс, и складывается впечатление, что это было серенькое, скучное существование. В ее жизни имели место всего два из ряда вон выходящих события, как мне представляется, а именно — любовь и смерть. Да, Майк, любовь и смерть. Беда в том, что оба эти события произошли здесь, в окрестностях Кингсмаркхэма, то есть во вверенном мне районе. Здесь кто-то ее любил, а когда она вновь приехала сюда, кто-то ее убил. А вдруг ее бывшая соученица вспомнит мальчика, с которым Маргарет дружила, своенравного и ревнивого юношу, который так и не смог ее забыть.

— Как хорошо бы было, — сказал Берден, — если бы к нам в участок пожаловал этакий приличный, сознательный, законопослушный гражданин и сообщил, что он когда-то знал миссис Парсонс, что в 1950 году он с ней дружил, и они вместе ходили в кино, и что на прошлой неделе он случайно встретил ее в магазине… — Берден снова пробежал глазами документ, присланный из полиции в Болхэме, и задумался над ним. — Все-таки, они какие-то слабые, нездоровые, правда, сэр? У кого рак, у кого тромб в коронарных сосудах…

Уэксфорд медленно заговорил:

— Помнишь, когда Парсонс рассказывал нам историю своей жены, коротко и урывками, я еще тогда заметил с недоумением, что он как-то особо подчеркнул, что ее дядя сам умер, а не был убит. Вроде бы незначительная оговорка, но очень важная, имея в виду ее судьбу, и я это теперь понимаю. Ее родители были убиты, но не в том смысле, в каком обычно понимаем убийство мы, полицейские. Ему не хотелось, чтобы мы неправильно подумали…

Берден прошел в здание суда, которое находилось позади полицейского участка, и оттуда позвонил мисс Фаулер. Ему ответил интеллигентный голос низкого тембра. Берден начал было излагать, по какому делу он звонит, но мисс Фаулер прервала его и сказала, что да, Маргарет посещала среднюю школу, но вряд ли она помнит что-либо существенное после стольких-то лет. Однако недавно она ее встретила на улице в Кингсмаркхэме, а потом узнала на фотографии в газете, в той самой газете, где сообщалось о ее гибели.

— Честно говоря, инспектор, это просто возмутительно!

Она сказала это так, словно печальное происшествие оскорбило ее в гораздо большей степени, чем огорчило, видимо, подразумевая под этим, что ученицы, вооруженные знаниями, приобретенными в ее школе, должны быть раз и навсегда застрахованы от руки убийцы.

Берден принес извинения за то, что позвонил не вовремя и спросил, не может ли она предоставить список учащихся, который требовался Уэксфорду.

— Я сейчас же позвоню нашему школьному секретарю, миссис Морпет, — сказала с готовностью мисс Фаулер. — Попрошу ее забежать в школу и поискать в архивах. Можете мне позвонить ближе к обеду, инспектор?

Берден ответил, что он чрезвычайно ей благодарен.

— Не за что, какие пустяки, — сказала мисс Фаулер.

Заседание экспертной комиссии продолжалось всего полтора часа. Доктор Крокер выступил с десятиминутным заключением. По его словам, смерть была вызвана удушением с помощью веревки; возможно также, что для данной цели была использована косынка, шарфик или кусок материи. На теле миссис Парсонс не было обнаружено следов побоев, кровоподтеков и других следов насилия, в том числе сексуального. Миссис Парсонс была здоровая женщина, с некоторым избытком в весе по отношению к росту. Уэксфорд, выступая, констатировал, что факт сопротивления со стороны пострадавшей установить было невозможно в связи с тем, что земляной покров в лесу был сильно вытоптан стадом Пруитта. Затем снова заслушали врача, который сообщил, что на ногах женщины были обнаружены легкие царапины, но трудно сказать, были они нанесены до или после смерти. В заключение зачитали решение комиссии, которое гласило, что убийство было совершено неизвестным лицом или неизвестными лицами.

Все это Роналд Парсонс выслушал молча. Он сидел, уронив руки на колени и комкал носовой платок. Крокер произнес обычные, подобающие случаю слова соболезнования, Парсонс низко опустил голову и ответил ему еле заметным кивком. Казалось, он был совершенно раздавлен горем.

Когда Уэксфорд шел по мощеному двору суда, кто-то тронул его за рукав, и он был удивлен, увидев перед собой Парсонса. Без всякого вступления Парсонс сказал:

— Сегодня утром пришло письмо для Маргарет.

— Что? Какое письмо? — остановившись, спросил Уэксфорд. Он видел, какие «письма» она получала: счета от угольщика и рекламные проспекты.

— От кузины из Соединенных Штатов, — ответил Парсонс. Он судорожно вздохнул, и его передернуло, как будто ему было зябко, а между тем на улице пекло солнце.

Уэксфорд посмотрел на него внимательней и понял, что Парсонс, наконец, стряхнул с себя оцепенение, сковывавшее его до сих пор. Теперь в нем больше было горечи и обиды.

— Я его вскрыл.

Произнес он это так, как будто ему было стыдно. Жены нет, а они роются в ее вещах. Теперь даже ее письма, которые она все еще будет получать после смерти, не избегнут той же участи — их будут вскрывать, прочитывать, будут копаться в каждом слове, подвергать анализу, разглядывать, искать, как в ее теле во время вскрытия.

— Я не знаю… и представления не имею, — сказал он, — но, понимаете, там в письме есть про того человека, про Дуна, того самого.

— У вас оно с собой? — быстро спросил Уэксфорд.

— В кармане.

— Пойдемте ко мне.

Возможно, Парсонс и заметил сложенные на шкафу книги, когда-то принадлежавшие его жене, но, во всяком случае, он вида не подал. Он сел на стул и вручил Уэксфорду конверт с письмом. На обратной стороне конверта под порванным краем был от руки написан адрес: «От миссис Э. М. Кац, 1183 Санфлауэр-Парк, Слейт-Сити, Колорадо, Соединенные Штаты Америки».

— Ваша жена регулярно с ней переписывалась? — спросил Уэксфорд.

— Не то, чтобы регулярно, — ответил Парсонс, — ну, раз, или два в году. Я с миссис Кац не был знаком.

— Не знаете, ваша жена случайно не писала ей недавно, уже после того, как вы сюда переселились?

— Не могу сказать, господин главный инспектор. По правде говоря, она была мне как-то ни к чему, эта миссис Кац. Она присылала Маргарет такие письма, и без конца в них описывала, что она еще себе купила — какой новый автомобиль, какую стиральную машину и тому подобное… Не знаю, огорчали Маргарет ее письма или нет. Она вообще любила свою кузину и никогда слова не сказала, что ей неприятно читать про то, что та без конца все покупает. Ну, я как-то сказал Маргарет, что я сам про ее кузину думаю, и она перестала мне показывать письма от этой самой Кац.

— Мистер Парсонс, насколько я понимаю, по завещанию миссис Ивс после ее смерти дом перешел в совместную собственность вашей жены и миссис Кац. Вы, конечно…

Парсонс перебил его с раздражением:

— Ее долю мы у нее выкупили, господин главный инспектор. Отдали все, до последнего пенни, все семьсот фунтов, которые она с нас потребовала, и оформили и перевели ей в Америку через банк в Лондоне. Моя жена тогда работала, поэтому мы смогли собрать эту сумму. А когда мы расплатились с ней, муниципальный совет заставил нас продать дом в их собственность, и всего за девятьсот фунтов. Какой-то у них был ордер на покупку, что ли.

— Принудительная покупка в связи с неуплатой налога, — сказал Уэксфорд. — Понятно, — он высунул голову в коридор, — сержант Кемб! Мне чаю, да, и еще одну чашку, пожалуйста! Я прочту это письмо, если вы не возражаете, мистер Парсонс.

Письмо было написано на тонкой голубой бумаге. У миссис Кац новостей для кузины хватало. На первых двух страницах она повествовала о том, как вся ее семья — мистер и миссис Кац с тремя детьми отдыхали во Флориде; далее шло описание новой машины, которую купила себе миссис Кац; и какую печь для жарения мяса на вертеле купил ей муж. Затем она писала, что приглашает мистера и миссис Парсонс погостить у них в Слейт-Сити. Уэксфорд начал понимать, что в этой самой миссис Кац вызывало раздражение у Парсонса.

Следующая страница содержала более интересные сведения.

«Ну, ты знаешь, Мэг, — писала миссис Кац, — я прямо поразилась, когда узнала, что вы с Роном переехали в Кингсмаркхэм. Готова спорить, что это Рон придумал, а не ты. И опять ты и Дун вместе, и опять встречаетесь? Ну, надо же! Ой, до чего хочется знать, кто же Дун, в конце концов! Напиши мне прямо, хватит говорить намеками.

Все-таки никак не могу взять в толк почему ты так боишься этой встречи. Ну, скажи, чего там бояться? Между вами же не было ничего такого (ты знаешь, о чем я говорю, Мэг). Я не думаю, что Дун по-прежнему горит к тебе любовью. Вечно ты со своими подозрениями! Если вы просто покатаетесь в машине пару раз и пообедаете вместе в ресторане (да еще за тебя заплатят) — не знаю, на твоем месте я не была бы такой щепетильной.

Когда вы с Роном соберетесь купить машину? Уил говорит, что он никак не может понять, как вы умудряетесь сводить концы…».

Дальше в том же духе, с множеством восклицательных знаков и подчеркнутых слов. Письмо заканчивалось так: «…Привет Рону, передай ему, что вас обоих ждет у нас в Санфлауэр-Парк теплый, радушный прием, в любой момент, как только вы решите нагрянуть в Колорадо, США. С любовью от Энн, Грег, Джоанна и Ким обнимают свою любимую тетеньку Мэг».

— Письмо может сильно помочь в деле, мистер Парсонс, — сказал Уэксфорд. — Я хочу им серьезно заняться.

Парсонс поднялся, собираясь уходить. Он так и не дотронулся до своей чашки чая.

— Лучше бы его и вовсе не было, этого письма, — сказал он. — Я думал запомнить Маргарет такой, какой я ее знал. Думал, что она совсем другая, не такая, как все. Теперь знаю, что она ничем не отличалась от других женщин, которые путаются с мужчинами, чтобы чего-то от них получать.

Уэксфорд тихо сказал:

— Да, к сожалению, похоже на то. Скажите, у вас, у самого, никогда не возникало мысли, что ваша жена может встречаться с этим неизвестным человеком, Дуном? Ведь все говорит о том, что Дун знал ее раньше, еще когда она жила во Флэгфорде, а когда она приехала сюда второй раз, их отношения возобновились. Она, вероятно, училась в местной школе, мистер Парсонс. А вы этого не знали?

Парсонс замялся, и было не понятно — то ли он утаивал что-то, то ли не желал о чем-то говорить, пытаясь сохранить хоть капельку нетронутой памяти о жизни с ней, теперь, когда он ясно сознавал, что брак их разрушен и что разрушила его не только смерть жены, но и ее измена. Оттого-то и бросилась кровь ему в лицо, и его перекосила болезненная гримаса.

— Она не была счастлива во Флэгфорде. Она вообще не любила вспоминать, как она жила раньше, и я не стал ее спрашивать. Думаю, ей было трудно здесь, кругом нее были всякие снобы. Понимаете, я считал, что она имеет право держать при себе свои тайны.

— Она вам что-нибудь рассказывала о своих приятелях?

— Для нас обоих это была закрытая книга, — сказал Парсонс. — Я не желал ничего об этом знать, понимаете? — Он подошел к окну и посмотрел на улицу, вглядываясь в белый день так, как будто за окном стояла кромешная тьма. — Мы были совсем не такие, как другие люди. Никто из нас никогда не имел интрижек на стороне, — он осекся, очевидно, вспомнив о письме. — Нет, я не верю. Не верю, что Маргарет была способна на такое. Она была порядочная женщина, господин главный инспектор, порядочная и любящая. Как хотите, а мне кажется, что эта Кац много чего выдумывает, и неправда все это, из собственной головы она это взяла.

— Не беспокойтесь, многое выяснится, когда мы получим сведения из Колорадо, — сказал Уэксфорд. — Я хотел бы узнать, какое письмо, я имею в виду ее последнее письмо, написала ваша жена миссис Кац. Мне необходим его текст. И уж, конечно, не собираюсь его от вас утаивать.

— И на том спасибо, — сказал Парсонс. Он нерешительно потоптался на месте и, протянув руку, нерешительно дотронулся до зеленого переплета томика стихов Суинберна. Потом повернулся и быстро вышел из кабинета.

«Кажется, наметился прорыв, — подумал Уэксфорд, — незначительный, но все-таки прорыв». Уэксфорд поднял трубку и попросил телефонистку заказать разговор с Соединенными Штатами Америки. «Да… странная она была женщина, — размышлял он, — пока ждал ответа у телефона, — странная, скрытная женщина, жившая двойной жизнью. Для собственного мужа, а также Для стороннего наблюдателя она была благоразумной, бережливой домохозяйкой, ходила в босоножках и скромненьком ситцевом платьице, учила маленьких детей, старательно вылизывала и полировала свое гнездышко, регулярно посещала молитвенные собрания в церкви. И все это время рядом с ней анонимно существовал кто-то, человек явно щедрый и благородный, романтически возвышенный и страстный, которого любовь к этой женщине сводила с ума, терзала и мучила долгих двенадцать лет».

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Порою стайка резвых дев…

Теннисон. Колдунья из Шалота

Вопреки ожиданиям Вердена квартира мисс Фаулер никаких признаков академичности не носила, и шкафы тут не ломились от книг, их тут не было и в помине. Берден, зная за собой нехорошую черту делить людей по типам, постарался заранее не представлять себе мисс Фаулер этакой старой девой. Но увы, так оно и оказалось. Комната, в которую провела его мисс Фаулер, была битком набита всякими самодельными вещицами. Наволочки на подушечках были старательно вышиты, любительские акварели, развешанные по стенам, свидетельствовали об упорном и настойчивом труде их авторов, а поделки из керамики являли собой нечто наивное и кричащее. Похоже, поколения любимых учениц мисс Фаулер несли и несли ей свои дары, плоды собственных трудов, а она не могла отказать и принимала их. Однако эта коллекция ученических творений не радовала и не успокаивала глаз.

— Бедная, бедная Маргарет, — сказала мисс Фаулер.

Берден сел на стул, а мисс Фаулер устроилась в кресле-качалке напротив него, поставив ноги на маленькую табуреточку.

— Ах, это что-то ужасающее! И бедный муж, который остался вдовцом. Я приготовила для вас тот список.

Берден пробежал глазами список имен и фамилий, аккуратно напечатанных в столбик.

— Расскажите мне, пожалуйста, о ней, — попросил он.

Мисс Фаулер смущенно засмеялась, но тут же спохватилась и закусила губу, очевидно, вспомнив, что смех в данном случае был неуместен.

— Честно говоря, инспектор, — сказала она, — я ее не помню. Видите ли, у нас учится столько девочек… Конечно, мы не всех забываем, естественно, мы помним тех, кто заканчивает с наилучшими результатами или после окончания школы становится известной фигурой на каком-нибудь видном поприще. Такие в нашей памяти остаются. Ее выпуск, на мой взгляд, не был выдающимся. Правда, некоторые из них были способные, обещали со временем состояться, проявить свои способности, но не получилось. Я ее видела, уже после того, как она вернулась, примерно месяц тому назад, — мисс Фаулер взяла с каминной полки пачку дешевых сигарет, которыми обычно балуются школьницы, одну предложила Вердену и сама с жадностью затянулась, когда Берден поднес ей спичку.

«Они так никогда и не взрослеют, — подумал Берден, — остаются на уровне своих девчонок».

— Я оказалась на Хай-стрит, — продолжала она. — Как раз кончились занятия в школе. А она выходила из магазина. Она сказала: «Добрый день, мисс Фаулер». Честно говоря, я понятия не имела, кто со мной здоровается. Но тут она сама мне подсказала, что ее звали Маргарет Годфри. Подумайте, инспектор, они считают, что мы должны их всех помнить.

— В таком случае, как вы…

— Как я узнала, что она и есть миссис Парсонс? По фотографии. Вы знаете, я потом даже пожалела, что мы с ней не поговорили. Я постоянно встречаю своих бывших учениц, но, честно говоря, не могу вспомнить, как их зовут и сколько им может быть теперь лет, уж если до конца быть честной. Для меня они какие-то все одинаковые, будь им восемнадцать или тридцать, для меня никакой разницы. Человеку пожилому трудно угадать возраст людей, которые намного его моложе, — она взглянула на Вердена и улыбнулась: — А вы еще молодой.

Берден снова погрузился в список. Фамилии девочек были расположены в алфавитном порядке. Он начал читать вслух, медленно, ожидая, что мисс Фаулер захочет дать какие-либо пояснения.

— Лин Ансли, Джоан Бертрам, Маргарет Годфри, Уэнди Дитчам, Маргарет Долан, Джиллиан Инграм, Энн Келли, Клэр Кларк, Хэлен Лэрд, Марджори Миллер, Хильда Пенстман, Джэнет Проубин, Фабия Роджерс, Дердри Сакс, Дайана Стивенс, Уинифрид Томас, Гвэн Уильямс, Мэри Хэншоу, Айвон Янг…

В конце списка, под именами и фамилиями девочек миссис Морпет добавила от себя ликующую строчку: «Мисс Клэр Кларк входит в состав преподавателей нашей замечательной школы!»

— Я должен поговорить с мисс Кларк, — сказал Берден.

— Она живет на Стовертон-роуд, в персиковом коттедже, надо свернуть в первый переулок налево, и до конца, — сказала мисс Фаулер.

Берден произнес с расстановкой:

— Фабия… очень необычное имя.

Мисс Фаулер пожала плечами, затем рукой взбодрила свои густые седые кудряшки.

— Вот уж не сказала бы, что необычное, — возразила она. — Она была в числе тех многообещающих учениц, их которых ничего не вышло. Насколько мне известно, она живет где-то недалеко отсюда. Они с мужем принадлежат к так называемым высшим слоям общества. Была еще одна весьма одаренная ученица, Хэлен Лэрд. Очень хорошенькая, ужасно самоуверенная. Вечно попадала в истории. Связанные с мальчиками, конечно. Но, по правде говоря, жуткая дурочка! Я считала, что она пойдет на сцену, в актрисы, но она на сцену не попала, вышла замуж. Ну, и, конечно, мисс Кларк…

Бердену показалось, что мисс Кларк тоже вот-вот упомянут в числе неудачниц, но профессиональная гордость взяла верх, и мисс Фаулер продолжать не стала. Берден решил не торопить ее мысль. Пока мисс Кларк его не так интересовала, его насторожило предыдущее имя.

— Так что, вы говорите, случилось с Кален Лэрд?

— Совершенно ничего о ней не знаю, инспектор. Просто миссис Морпет как-то сказала, что она вышла замуж за торговца автомобилями. Так глупо распорядиться своей жизнью! — мисс Фаулер затушила сигарету, ткнув ее в керамическую пепельницу, гоже, очевидно, самодельную, покрашенную в ядовитейшие цвета красками, которыми пестрят плакаты с рекламой.

Когда она заговорила снова, в ее голосе послышалась легкая грусть:

— Они заканчивают школу и уходят, и мы забываем их, а через лет этак пятнадцать в первом классе появляется кроха, и ты смотришь и думаешь: где я видела эту мордочку раньше? Ну, конечно, я ее видела — это же была ее мама!

«Димфна и Присцила, — подумал Берден, — вот тебе пожалуйста. Пройдет немного времени, и мордочка Димфны с рыжей копной волос всколыхнет в памяти мисс Фаулер давно ушедшее».

— И все-таки, — сказала она, словно прочтя его мысли, — всему есть предел. Думаю, что через два года я удалюсь на покой.

Берден поблагодарил ее за список и попрощался. Когда он вернулся в полицейский участок, Уэксфорд показал ему письмо от миссис Кац.

— Все указывает на то, что убийца — Дун, сэр, — сказал Берден. — Кто бы этот человек ни был. Так что нам остается ждать известий из Колорадо.

— Нет, Майк, надо действовать дальше. Абсолютно ясно, что миссис Кац не знает, кто такой Дун. Самое лучшее, на что мы можем теперь надеяться — это если она сумеет нам побольше сообщить об этом деле и пришлет последнее письмо, которое получила от миссис Парсонс. Между прочим, Дуном может оказаться какой-нибудь приятель миссис Парсонс, с которым она дружила, когда училась в местной школе. Будем надеяться, что у нее таких приятелей было не так уж много.

— Я размышлял над этим, сэр, — сказал Берден, — и решил, честно говоря, как сказала бы мисс Фаулер, что послания к Минне в тех книгах совсем не похожи на творения молодого парня, если, конечно, это не был какой-то особо одаренный молодой человек. Уж слишком они изящны, отточены. Дуном мог быть мужчина в возрасте, который увлекся юной девушкой.

— Да, я тоже об этом подумал, — сказал Уэксфорд. — Потому и проверил все, что касается Пруитта и его рабочих. Пруитт купил ферму в 1949 году, ему тогда было двадцать восемь лет. Он образован и мог бы писать письма в таком духе, но во вторник он точно и определенно находился в Лондоне. Тут не может быть никаких сомнений. Если не предположить, что он вошел в сговор с двумя врачами больницы, с видным специалистом-кардиологом, с медсестрой и вообще с бесчисленными нянечками и сестрами и прочим персоналом больницы и еще в придачу со своей собственной женой. Так, дальше: Дрейкот живет в наших краях всего два года, с 1947 по 1953 год он жил в Австралии. Байсат с Фудом может нацарапать свое имя, а уж о том, чтобы откопать в старинных книгах кусочки поэтических произведений и послать их любимой девушке — и говорить нечего. То же самое относится к Трейнору. Эдвардс в 1950 и 1951 годах был в армии, а Дороти Свитинг вряд ли может что-либо знать о том, как разворачивалась любовная история девушки Минны двенадцать лет тому назад, самой Дороти в то время было не больше семи лет.

— Тогда, выходит, нам ничего не остается, кроме как поработать с этим списком, — сказал Берден. — Думаю, вам будет интересно узнать тут кое-какие имена.

Уэксфорд взял листок и стал его читать. Когда он дошел до Хэлен Лэрд и Фабии Роджерс, он громко выругался. Прежде чем давать список Уэксфорду, Берден написал карандашом рядом с соответствующими именами: «Миссал», «Кводрант» и поставил вопросительные знаки.

— Кто-то считает себя умнее всех, — сказал Уэксфорд. — А я этого терпеть не могу. Роджерс. Вот, из какого она рода. Ее отец — старый Роджерс со своей женушкой живут в Помфрет-Холле, в родовом поместье. Ну, они и богатые! Живут — сплошная показуха, высший шик. С ними все ясно. Поэтому она и не сказала нам, что знала миссис Парсонс. Кто для нее миссис Парсонс? И в разговоре с Дуги тема Дуна могла и не возникать, не было никакого смысла вообще говорить об этом. Но миссис Миссал… Оказывается, она не знала миссис Парсонс и понятия о ней не имеет а ведь они учились в одном классе!

Он даже побагровел от гнева. Берден знал, в какую ярость впадал его шеф, когда его пытались обвести вокруг пальца.

— Я хотел забыть ту историю с кино, Майк, но теперь я, кажется, изменю свое решение. Пожалуй, эту миссис Миссал стоит снова как следует потрясти, — он ткнул пальцем в список. — Пока меня не будет, ты можешь попробовать связаться с женщинами, которые перечислены в списке.

— Надо учитывать, что это все-таки женская школа, — проворчал Берден недовольно. — Девушки, выходя замуж, меняют фамилии, не то что мужчины.

— Ничем не могу помочь! — рявкнул Уэксфорд. — Ко мне уже дважды наведывался мистер Грисвальд с тех пор, как началось следствие, все время торопит, держит за горло.

Грисвальд был главным констеблем. Берден уловил, о чем идет речь.

— Ты же его знаешь, Майк. Чуть следствие затянется — он тут же поднимает на ноги весь Скотленд-Ярд, — Уэксфорд повернулся и вышел, а Берден остался в кабинете с письмом и списком.

Но прежде чем начать охоту за женщинами, соученицами Маргарет Годфри, Берден решил еще раз внимательно прочесть письмо. Оно показалось ему интересным в том смысле, что вносило поправку в сложившееся у всех предубеждение относительно цельности ее характера. Получалось, что она была не столь уж чиста и непорочна, и ей были свойственны слабости.

«Если вы просто покатаетесь в машине пару раз и пообедаете вместе в ресторане (да еще за тебя заплатят) — не знаю, на твоем месте я не была бы такой щепетильной», — писала миссис Кац. А между тем она и представления не имела, кто такой Дун. Миссис Парсонс всегда это скрывала, в том-то и заключается загадка, да и вообще это как-то странно: почему надо было утаивать имя молодого человека, которому она нравилась, от кузины, своей родственницы и к тому же близкой подруги?

«Странная женщина, — думал Берден, — и очень странный молодой человек. И отношения между ней и Дуном, если подумать, тоже какие-то ненормальные. Миссис Кац пишет: «Все-таки никак не могу взять в толк, почему ты так боишься этой встречи…» — и дальше: «Между вами же не было ничего такого…» Что значит: «ничего такого»? Что она имеет в виду? Но миссис Парсонс чего-то боялась, а чего? Сексуальных домогательств? Миссис Кац считает, что миссис Парсонс всегда была излишне подозрительной. Как оказалось, имела на то основания. Любую порядочную женщину насторожило бы столь ретивое ухаживание со стороны мужчины. И однако «ничего такого» между ними не было. И миссис Парсонс совсем не стоило быть такой уж щепетильной».

Берден ломал голову, а разгадка не приходила. И письмо, и женщина, которой оно было адресовано — все было покрыто тайной. Отложив в сторону письмо, Берден снял телефонную трубку. Пока ему были ясны две вещи: Дун не домогался миссис Парсонс в том смысле, в каком это принято понимать; он ждал от нее чего-то другого, и это пугало ее, а в глазах кузины представлялось чем-то невинным, вполне безобидным и потому проявление щепетильности в данном случае выдавало ненужную подозрительность со стороны миссис Парсонс. Берден понял, что зашел в тупик, и замотал головой, как человек, замороченный путанной, трудноразрешимой проблемой, от которой надо избавиться. Он начал набирать номер.

Он попробовал набрать номер телефона, стоявший напротив фамилии «Бертрам», потому что фамилия на букву «А», Ансли, в телефонном справочнике отсутствовала. Кроме того, там не значились Пенстман и Сакс. Вердену ответил мистер Бертрам, который сказал, что он холост и ему восемьдесят лет. Затем Берден попробовал позвонить Дитчамам (других Дитчамов в книге не было), но ему никто не ответил, хотя он долго не опускал трубку, с бессмысленным упорством слушая мерные гудки зуммера.

У миссис Долан было занято. Берден подождал минут пять и позвонил еще раз. Она сняла трубку. Да, ответила она, Маргарет Долан ее дочь, но теперь она не Долан, а Хит, миссис Хит, и живет не здесь, а в Эдинбурге. Но, во всяком случае, Маргарет никогда не приводила домой девочку по фамилии Годфри. Она дружила с Джэнет Проубин и с Дердри Сакс, и, насколько верно она помнит, у них была своя постоянная, тесная компания.

Мать Мэри Хэншоу умерла, и Берден разговаривал с ее отцом. Да, его дочь все еще живет в Кингсмаркхэме. Замужем ли? Мистер Хэншоу неожиданно разразился громким хохотом. Берден не прерывал его, терпеливо ожидая, когда тот отхохочется. Наконец мистер Хэншоу успокоился и сказал, что его дочь определенно замужем, и чем нет никаких сомнений, и зовут ее не Мэри Хэншоу, а миссис Хедли, и что в настоящий момент она находится в больнице.

— Мне бы хотелось с ней поговорить, — сказал Берден.

— Конечно, это можно, — ответил мистер Хэншоу и опять развеселился. — По вам придется надеть белый халат, вот что. Она как раз сейчас производит на свет дите, оно у нее уже четвертое. Я-то думал, вы оттуда звоните, хотите мне сообщить радостную весть.

Вслед за этим Берден позвонил миссис Инграм и через нее связался с Джиллиан Инграм, ныне миссис Блумфильд. Она ничего не знала о Маргарет Парсонс, только вспомнила, что Маргарет была хорошенькая, серьезная, любила читать и была застенчива.

— Вы говорите — хорошенькая?

— Да, хорошенькая, я бы сказала — очень даже привлекательная. Ах, да, понимаю. Я тоже видела фотографию в газете. Но, вы знаете, красота не вечна.

Берден это знал и, тем не менее, был удивлен.

Энн Келли перебралась в Австралию, Марджори Миллер…

— Моя дочь погибла в автомобильной катастрофе, — ответил ему визгливый голос, в котором звучала старая боль, растревоженная понапрасну его звонком. — Я-то думала, уж кто-кто, а полиция должна быть осведомлена о таких вещах.

Берден тяжело вздохнул. Проубин, Роджерс… Так, эти были охвачены. А что касается остальных… В местной телефонной книге он обнаружил одних только Стивенсов двадцать шесть, сорок человек под фамилией Томас, пятьдесят два Уильямса, двенадцать Янгов.

Чтобы их всех обзвонить, придется потратить добрых полдня, да еще целый вечер. Одна надежда на Клэр Кларк. Должна же она ему помочь. Он захлопнул телефонную книгу и отправился в «персиковый» коттедж на Стовертон-роуд.


* * *


В зале, куда провела Уэксфорда Инж Вульф, большие французские окна были раскрыты настежь, и из сада доносились пронзительные крики — там ссорились дети. Дальше он прошел за ней в сад, они пересекли лужайку, и Уэксфорд увидел двух маленьких девочек; старшая девочка была точной копией своей матери, только в миниатюре, худенькая и с более острыми чертами лица, глаза, как у матери, были зеленовато-голубые, яркие, волосы рыжие; девочка помладше была толстая, со светлыми волосами, лицо ее было в веснушках. Ссорились они из-за качелей, устроенных по типу подвесной люльки, напоминающей лодку, раскрашенной желтой и красной краской, с зайчиком на носу. На таких качелях развлекаются дети в парках, на ярмарках — везде, где положено резвиться детям.

Инж бросилась к ссорящимся сестричкам, крича:

— Вы маленькие девочки или грубые, нехорошие мальчики? Зачем так играть? Вот приходит сейчас полицейский, он вас забрать!

Но девочки еще крепче вцепились в веревки, и Димфна, которая стояла, начала пинать ногой сестренку, сидящую на качелях.

— А если он полицейский, — сказала она, — то почему он не в форме?

Кто-то засмеялся, и Уэксфорд, быстро повернувшись, посмотрел в ту сторону. В гамаке, протянутом между шелковицей и стеной летнего домика, лежала Хэлен Миссал и пила чай из стакана, ее золотистая от загара рука лениво свисала из гамака. Подойдя ближе, Уэксфорд понял, что она принимает солнечную ванну. Она была почти обнажена, и только бикини, два ослепительно-белых островка на золотистом теле, наверху в форме восьмерки, а внизу — треугольника, скрывали грудь и низ живота. Уэксфорд растерялся и от этого еще больше разозлился.

— Ой, опять! — произнесла миссис Миссал. — Я себя чувствую, как лисица, загнанная в нору, и уверяю вас, мне это тоже не больно-то нравится.

Самого Миссала не было видно, но из-за густо посаженных темно- зеленых кустов доносилось жужжание мотора электрокосилки.

— Не могли бы мы пройти в дом, миссис Миссал?

Она ответила не сразу. Уэксфорд решил, что она прислушивается к звуку работающей электрокосилки по ту сторону сада. Мотор на секунду заглох, и миссис Миссал как будто напряглась, затаив дыхание. Но мотор опять заработал. Тогда она перекинула ноги через край гамака. Уэксфорд заметил, что щиколотку ее левой ноги украшала тонкая золотая цепочка.

— Пожалуй, что можно, — сказала она. — А что мне еще остается?

Она прошла вперед, в открытые двери столовой, и, миновав столовую, в которой Кводрант в прошлый раз рассматривал, какой марки было приготовленное к ужину вино, провела Уэксфорда в рододендроновую гостиную. Там она опустилась в кресло и произнесла:

— Ну, что вам опять от меня надо?

Она сидела, небрежно развалившись в зелено-розовом кресле, ничуть не стесняясь своей наготы, и в ее позе было столько откровенного вызова и вместе с тем издевки, что Уэксфорд не выдержал и отвел глаза. В конце концов, она у себя дома и вольна вести себя, как хочет. Не мог же он ей посоветовать надеть что-нибудь на себя. Поэтому он просто достал из кармана фотографию и протянул ей.

— Почему вы не сказали, что знали эту женщину раньше?

Страх в ее глазах сменился удивлением.

— Я ее не знала.

— Вы учились вместе с ней в школе, миссис Миссал.

Она вырвала из его руки фотографию и долго, пристально ее изучала.

— Нет, я с ней не училась, — ее волосы рассыпались по плечам, каскад кудрей, отливающих красной медью. — По крайней мере, мне так кажется. Да это же видно — она намного меня старше, значит, училась раньше меня. Наверняка она была уже в шестом, когда я поступила в первый класс. Откуда я могла ее знать?

Уэксфорд сурово ей возразил:

— Когда миссис Парсонс умерла, ей было столько же лет, сколько вам, тридцать. Ее девичья фамилия Годфри.

— Обожаю это выражение — «девичья фамилия». Очень трогательно звучит, правда? Ладно уж, господин главный инспектор, скажу вам: теперь я ее вспомнила. Но как она постарела, изменилась…

И она улыбнулась. Это была улыбка самодовольного, счастливого животного. И Уэксфорд был поражен — насколько она действительно выглядела моложе по сравнению с тем несчастным, измученным жизнью существом, бедной женщиной, труп которой был обнаружен ими в лесу.

— Очень неблаговидным обстоятельством для вас являлось то, что вы все никак не могли вспомнить, что делали во вторник и в среду, миссис Миссал. Вы показали себя в очень невыгодном свете, во-первых, солгав, и притом намеренно, инспектору Вердену и мне; а во-вторых, скрывая от полиции важные факты. Мистер Кводрант может подтвердить, что я вправе предъявить вам обвинение за соучастие…

Покраснев, миссис Миссал прервала его:

— А чего вы ко мне-то пристали? Фабия тоже ее знала… И еще много разных людей тоже ее знали…

— Я у вас о ней спрашиваю, — сказал Уэксфорд. — Расскажите о ней.

— А если я расскажу, вы обещаете, что уйдете и больше никогда сюда не придете?

— Расскажите мне все, что знаете, мадам, то есть правду, И я с радостью уйду. Ведь на самом деле у меня много работы, я очень занят.

Она скрестила ноги и погладила свои колени. Ноги у Хэлен Миссал были совсем как у девочки, которая никогда не лазит на деревья, зато любит лежать в ванне.

— Я ненавидела школу, — призналась она. — Там все запрещалось, сплошные строгости, ну, понимаете, что я хочу сказать. Я так умоляла папочку забрать меня из школы в конце первой четверти, когда я была в шестом…

— Вернемся к Маргарет Годфри, пожалуйста, миссис Миссал.

— Ах, да, Маргарет Годфри. Она была такая непонятная, какая-то зашифрованная. Хорошее слово, да? Я его взяла из какой-то книжки, название не помню. Вроде как зашифрованная. Совершенно незаметная, ничем не выделялась. Ни умом, ни внешностью, — миссис Миссал еще раз взглянула на фотографию, — …Маргарет Годфри. Знаете, просто не верится, что такую могли убить. За что?

— А какую, по-вашему, могли убить, миссис Миссал?

— Ну, например, такую, как я, — ответила она и хихикнула.

— Кто были ее друзья, с кем она ходила гулять в кино?

— Дайте вспомнить. С ней ходила Энн Kелли, и еще та хилая маленькая сучечка, кажется, ее фамилия была Бертрам, и Дайана, как ее там…

— Наверно, Дайана Стивенс.

— Черт побери, да вы сами все знаете, правда ведь?

— Мне хотелось бы знать, с кем из мальчиков она дружила.

— Откуда я знаю? Я тоже была в этом смысле очень шустрая, — она взглянула на него и соблазнительно выставила губки, и первый раз Уэксфорд немного ее пожалел, подумав вдруг о том, что с возрастом ее красота увянет, а ужимки маленькой девочки останутся, и наверняка в этом гротеске будет много смешного и жалкого.

Энн Келли, Дайана Стивенс, Девочка по фамилии Бертрам… А что вы Можете сказать о Клэр Кларк и о миссис Кводрант? Могли бы они хоть что-нибудь Вспомнить?

Она сказала, что ненавидела школу, но когда она снова заговорила, он услышал в ее голосе теплоту, на которую она, как ему казалось, была неспособна. Даже лицо ее стало мягче, нежнее. И он вдруг забыл весь свой гнев, ее постоянное вранье, перестал замечать вызывающе наглую позу в бикини и начал жадно слушать.

— Чудно как-то, — сказала она, — но эти имена как будто вернули меня в прошлое. Около школы был сад, весь заросший, заброшенный, и мы там любили сидеть — Фабия, я и та девочка, ее фамилия Кларк, я иногда вижу ее в городе, и еще с нами были Джил Инграм, Келли, и — да, та самая Маргарет Годфри. Вообще-то нам давали задание, и мы должны были заниматься в саду, но мы не особенно старались. Мы просто сидели и разговаривали… Ой, я даже не знаю, о чем… Обо всем, о…

— О мальчиках, миссис Миссал? — спросил Уэксфорд и тут же понял, что ляпнул глупость.

— Да нет, — резко оборвала она его. — Вы неправильно меня поняли. Там, в саду, мы об этом не разговаривали. Вокруг нас были тенистые деревья, настоящие заросли, и старый пруд, заросший тиной, и под кустами пряталась скамейка, на которой мы всегда сидели. Мы сидели и говорили… Мы говорили, какими мы хотим стать, и кем, и чем бы мы хотели заниматься, когда вырастем, гадали, какая нас ждет жизнь, делились своими мечтами, тайнами…

Она замолчала. Уэксфорд не подгонял ее. Пока она рассказывала, в его воображении возникла ярко, как наяву, эта картина — густой зеленый сад, девочки с книжками в его укромном уголке, и он как будто слышал их голоса — шепчутся, смеются, затаив дыхание, слушают, как подружки по очереди изливают душу, делятся своими сокровенными мечтами.

Он даже вздрогнул, когда она опять заговорила — так изменился ее голос. Она перешла на шепот, яростный и злобный, не сдерживаясь и словно позабыв, что ядом сидит Уэксфорд:

— Я стремилась на сцену! Я хотела играть! А они меня не пустили, мои родители, мой отец и мать! Я подчинилась, ослушалась, и что? Все, чем я жила, к ему стремилась, — позабылось, ушло. Осталась пустота, — она откинула назад растрепавшиеся волосы и кончиками пальцев разгладила две резкие морщины, которые обозначились у нее на переносице. — Встретила Пита, вышла замуж, — миссис Миссал сморщила нос, усмехнулась и сказала: — Вот и вся история моей жизни.

— Ну что же, не все желания исполняются, — сказал Уэксфорд.

— Да, — согласилась она, — и в этом я не одинока…

Она задумалась, и Уэксфорд внутренне напрягся. Интуицией он почуял, что она собирается сказать что-то очень важное, чрезвычайно важное для него, что помогло бы распутать все дело, разложить его по полочкам, чтобы потом собрать в одну большую папку, готовую для доклада мистеру Грисвальду. Зеленые глаза ее стали огромными и вспыхнули, но только на миг, и тут же потухли, вместе с той горячей искрой подлинного переживания, что согрела и растопила ее холодную душу.

В холле скрипнула половица, и Уэксфорд услышал тяжелые шаги — резиновые подошвы шлепали по густому ворсу ковра. Хэлен Миссал вдруг страшно побледнела.

— О, Боже! — быстро проговорила она. — Только умоляю, не просите, чтобы я показала вам тот билет в кино, ну, пожалуйста!

Уэксфорд мысленно выругался, когда открылась дверь и в гостиную вошел Миссал. Он был потный, под мышками на майке проступали два темных пятна. Он сразу бросил взгляд на жену, и непонятно, чего было больше в его взгляде — ненависти или похоти.

— Надень на себя чего-нибудь! — заорал он. — Пойди, прикройся!

Она как-то боком, неуклюже поднялась и пошла, а Уэксфорд подумал, что хамские слова мужа хлестали ее тело, как скабрезные слова на порнографических открытках.

— Я загорала, — сказала она. Миссал злобно накинулся на Уэксфорда:

— А, пришли посмотреть шоу типа «погляди и проходи»? — лицо его налилось кровью, он ревновал и бесился.

Уэксфорд хотел его осадить, погасить ярость, бушевавшую в ревнивце, льдом своего сдержанного гнева и не смог, — ничего, кроме жалости, он к Миссалу не испытывал. Он только сказал:

— Ваша жена мне очень помогла.

— Да уж, конечно, она это умеет, — Миссал открыл перед ней дверь и почти вытолкнул из комнаты. — Помогла, да? Она добрая, всем помогает. Разным там Томам, Дикам, всем, кто попросит, — он ощупывал свою мокрую майку, как будто не майка, а собственное тело вызывало у него отвращение. — Валяйте, теперь принимайтесь за меня. «Что вы делали в Кингсмаркхэме во вторник вечером, мистер Миссал? Будьте любезны назвать имя вашего клиента, мистер Миссал. Вашу машину видели па кингсбрукской дороге, мистер Миссал…» Давайте, давайте, спрашивайте. Или вам не интересно?

Уэксфорд встал и направился к двери, задевая брюками тяжелые, розово-коричневые и белые чаши рододендронов. Миссал, тяжело дыша, следил за ним. Он был похож на ожиревшего, засидевшегося на привязи, заброшенного хозяином пса, которому хочется выть.

— Так и не хотите послушать? А я вам скажу: меня никто не видел, и никто не знает, что я делал. Я ведь мог задушить ту женщину, я, я! Почему нет? Хотите знать, чем я занимался? Хотите?

Уэксфорд отвернулся. Слишком часто ему приходилось наблюдать, как люди в припадке отчаяния обнажают боль своей души.

— Знаю, чем вы занимались, — сказал он, не прибавив обычное «сэр». — Вы сами сказали мне, только что, здесь, вот в этой комнате. — Уэксфорд открыл перед собой дверь и повернулся к Миссалу: — Мне было достаточно всего нескольких ваших слов.


* * *


Дом Дугласа Кводранта был больше дома Миссалов, но по сравнению с ним особой красотой не отличался. Он стоял на пригорке посреди заросшей кустами лужайки, в глубине, ярдах в пятидесяти от дороги. Мрачный его силуэт немного оживлял кудрявой своей листвой огромный кедр. Направляясь по тропинке к крыльцу. Уэксфорд вспомнил, что такие дома, похожие на замки, он видел на севере Шотландии; они были построены из темного гранита и имели по углам башни с остроконечными крышами, это и придавало им вид готических замков.

Сад был тоже необычен, и Уэксфорд не сразу сообразил, в чем его необычность заключалась. Газоны были ровно подстрижены, кустики рассажены и ухожены, но среди зелени царил странный сумрак. Тут не было цветов. Сад Дугласа Кводранта словно повторял пейзажи Моне — многообразием оттенков зеленого, тонувшего в серовато-коричневых тенях.

После голубых лилий в саду у миссис Миссал, роскоши живых и вытканных на ткани рододендронов в ее гостиной суровая однотонность красок в усадьбе Кводранта, наверно, должна была успокаивать глаз. Но место этого создавалось ощущение страной жути. Тут могли бы расти, оживляя картину, цветы, но их никто не посадил, и потому казалось, что сама почва этих мест не способна произрастить цветы и что даже воздух здесь был чем-то отравлен.

Уэксфорд поднялся по широкой лестнице с невысокими ступенями. На него смотрели, выглядывая из-за ветвей олив, увитые диким виноградом, темные, пустые окна. Уэксфорд позвонил, и ему открыла старуха лет семидесяти в очень необычном наряде — на ней было длинное темно-коричневое платье с передником цвета беж, голову украшал, как в старину, чепец того же цвета. Уэксфорд припомнил, что в своей молодости он еще застал таких старух. К ним действительно вполне было применимо определение «благородная старость». «Да уж, тут вряд ли встретишь игривых блондинок в тевтонском стиле», — подумал он.

В свою очередь, она его внимательно рассматривала, и притом неодобрительно, очевидно, причисляя его к «каким-то там», видя в нем существо маловажное, скорее всего торговца чем-нибудь, который набрался наглости явиться прямо в дом рекламировать свой товар.

Уэксфорд спросил, может ли он видеть миссис Кводрант, и показал свое полицейское удостоверение.

— Мадам пьет чай, — сказала она строго. Его могучая, прямая фигура, само воплощение законности и порядка, не произвели на нее никакого впечатления. — Подождите, я спрошу, сможет ли она вас принять.

— Передайте ей, что с ней хочет поговорить главный инспектор Уэксфорд, — и, поддаваясь общему духу, царившему в этом доме, прибавил: — Будьте любезны, если вам не трудно.

Переступив порог, он вошел в холл и оказался в очень большой зале, со стенами, которые украшали гобелены, натянутые на темные деревянные рамы. Считается, что гобелены в интерьере визуально сокращают размеры помещения, но тут такого эффекта не было. Гобелены изображали сцены охоты. И снова та же монотонная цветовая гамма, отсутствие ярких красок. Но нет, не совсем отсутствие: Уэксфорд разглядел вкрапленное в темную фактуру гобеленов золото камзолов охотников и кое-где ярко-алые цветовые пятна, — то была кровь убитых буйволов, а выше, в очертания сцен охоты, вплетались пурпурные контуры геральдических знаков.

Старуха сердито смотрела на него, очевидно, не желая его дальше пропускать, но он решительно захлопнул за собой дверь и в это время услышал чей-то голос:

— Кто там, няня?

Он узнал голос миссис Кводрант и вспомнил, как она улыбнулась в тот вечер в гостиной у Миссалов, когда Миссал отпустил грубую шутку.

Няня первая оказалась у высоких двойных дверей и распахнула их тем особым Жестом, какой увидишь теперь только в кино — например, в том фильме производства, кажется, «Маркс Браверс», который он когда-то видел; там распахивались двери, и следующий кадр: ужасно неприличная, гротескная и невероятно смешная сцена. Воспоминание исчезло, и он вошел в комнату.

Дуглас и Фабия Кводранты сидели друг против друга за низким столиком, покрытым кружевной скатертью. Они были одни. Чай, по-видимому, был только что подан, потому что на мягком подлокотнике кресла миссис Кводрант лежала открытая книга, и вот его внесли, и она занялась чаем. Старинный чайничек из серебра, уже немного оплывший от времени, кувшинчик для сливок и сахарница были так старательно начищены, что в них отражались тонкие пальцы миссис Кводрант, разливавшей чай, и ярко сверкали на фоне сумрачного интерьера комнаты. Большой медный чайник попыхивал паром тут же, на слабом огоньке спиртовки. Уэксфорд уже лет сорок как не видел ни таких чайников, ни спиртовых горелок.

Кводрант ел хлеб с маслом, простой хлеб с маслом, но с хлеба были аккуратно срезаны корочки, и ломтики были тонкие, как вафли.

— Какая приятная неожиданность, — сказал он, поднимаясь. На этот раз никакой заминки с сигаретой не последовало. Он изящным движением поставил чашку на стол и указал Уэксфорду на кресло.

— Вы уже знакомы с моей женой…

«Он похож на кота, — подумал Уэксфорд, — молодого, гибкого, ласкового котика, с независимым нравом, который мурлычит у ног хозяйки весь день, а ночью выскальзывает на чердак. И эта комната — то еще зрелище: полумрак, старинное серебро, фарфор, свешивающиеся до пола тяжелые шторы цвета темного красного вина, оставляющие неприятное чувство, будто бархат пропитан кровью. И среди всего этого — миссис Кводрант, вся в черном, одета богато и изысканно, черные волосы уложены в красивую прическу, кормит сливками своего котика. Но как только приходит вечер и зажигают огни, он, крадучись, уходит погулять, насладиться своими кошачьими играми, туда, где глухие заросли и кромешная тьма».

— Чаю, господин главный инспектор? — она подлила немного кипятка в маленький чайничек.

— Спасибо, я не буду.

«Да, время сильно изменило ее, — думал Уэксфорд. — Трудно узнать в ней ту девочку в заросшем саду. Хотя, кто знает, может быть, уже тогда ее школьная форма была получше сшита, и фасон стрижки был более изысканным, чем у ее подружек. Конечно, ей нельзя отказать в красоте и утонченности, — размышлял он, — но она выглядит, как пожилая женщина, гораздо старше, чем Хэлен Миссал. Детей нет, куча денег, и весь день никаких занятий, ну, совсем нечего делать, разве только кормить сливками любимого блудливого кота. А если миссис Кводрант знает, что он изменяет ей, как она к этому относится? Или, может быть, она ничего не знает? А не ревность ли, та самая жгучая ревность, от которой кровь бросается в голову Миссалу и на лице вздуваются пунцовые сосуды, — не ревность ли обесцветила и состарила жену Кводранта?».

— Чем могу вам служить? — спросил Кводрант. — Я почти был уверен, что сегодня утром надо ждать вашего визита. Насколько я понимаю, судя по газетным сообщениям, вы до сих пор не слишком-то продвинулись в расследовании дела, — и, чтобы подчеркнуть, что он, как всегда, на стороне закона, прибавил: — Убийца на этот раз оказался неуловим, если я не ошибаюсь?

— Нет, постепенно что-то проясняется, — уверенно сказал Уэксфорд. — Между прочим, я пришел для того, чтобы поговорить с вашей женой.

— Со мной? — Фабия Кводрант подняла руку и дотронулась до одной из своих платиновых сережек.

Уэксфорд заметил, какая тонкая и сухая была кисть ее руки, а выше к плечу кожа сморщилась и повисла, как у старой женщины.

— А, я понимаю. Потому что, как вы считаете, я ее знала. Но мы никогда с ней не были особенно близки, господин главный инспектор. Существуют десятки людей, которые рассказали бы о ней гораздо больше, чем я.

«Вполне вероятно, — подумал Уэксфорд, — надо только знать, где их искать».

— Я совершенно потеряла ее из вида, когда она с семьей уехала из Флэгфорда, и совсем случайно встретила ее в Кингсмаркхэме несколько недель тому назад. Мы с ней столкнулись на Хай-стрит и зашли в кафе выпить кофе. Нам, конечно, сразу стало ясно, что с тех пор мы еще больше разошлись во всем, и… Ну, что там говорить?

«Мягко сказано», — подумал Уэксфорд, представив себе убогий дом на Табард-роуд и мысленно сравнив его с особняком, в котором он теперь находился. И, как всегда, по профессиональной привычке включив воображение, он попытался воссоздать картину их встречи: миссис Кводрант, утонченная, со своими аристократическими руками, унизанными перстнями, стильной линией гладкой прически, скромно-роскошно одетая, и Маргарет Парсонс, неуклюжая и простенькая, в кофточке и босоножках, которая так уютно и удобно себя во всем этом чувствовала, пока не встретила на грех свою старую подругу. «В самом деле, что между ними могло быть общего и о чем они могли говорить?».

— О чем вы с ней говорили, миссис Кводрант?

— О том, как здесь многое изменилось с тех пор, о девочках, с которыми мы учились вместе в школе, и тому подобных вещах.

«Владетельная госпожа, хозяйка большого, роскошного дома — ничего не скажешь!». Уэксфорд ощутил острое чувство жалости к миссис Парсонс.

— Вы не знали девушку, которую звали Энн Ивс?

— Вы говорите о двоюродной сестре Маргарет? Нет, я ее никогда не видела. Она с нами не училась. Помнится, она работала машинисткой, или где-то служила, что-то в этом роде, — сказала миссис Кводрант.

«Девушка из простонародья, как и сама Маргарет Парсонс, — домыслил за нее Уэксфорд, — представительница масс, презренных низов, тех самых семидесяти пяти процентов английского общества».

Кводрант сидел, легонько покачивая ногой в элегантном ботинке, и молча слушал, что говорит его жена. Казалось, ее демократичность его забавляет. Он допил чай, скомкал салфетку, небрежно бросил ее на стол и закурил сигарету. Уэксфорд наблюдал, как он достал из кармана коробку и чиркнул спичкой. «Спички! Тут что-то не то. Логичнее было бы, если бы он воспользовался настольной зажигалкой», — подумал Уэксфорд, снова вызывая в своем воображении сцену трагедии, разыгравшейся в лесу: рядом с телом миссис Парсонс ничего, кроме одной-единственной спички, наполовину сгоревшей …

— Так, а теперь давайте перейдем к приятелям Маргарет Годфри. Вы кого-нибудь из них помните, миссис Кводрант?

Уэксфорд даже подался вперед, стараясь внушить ей, как важно для него это знать. В какой-то момент ему померещилось, что у нее в глазах мелькнули недобрые искорки. Или просто в них выразилось усилие мысли, она с трудом пыталась вспомнить? Но это прошло.

— Был один мальчик, — сказала она.

— Постарайтесь вспомнить, как его звали, миссис Кводрант.

— Ну, конечно, я должна его вспомнить, — сказала она, и Уэксфорд с уверенностью почувствовал, что она вспомнит обязательно, что она уже знает, как его зовут, но медлит, чтобы усилить впечатление. — Насколько я помню, его фамилия каким-то образом связана с названием театра… Да, вот именно, театра в Лондоне.

— Палладиум, Глоуб? Может, Хеймаркет? — Кводрант упивался затеянной им игрой. — Или театр принца Уэльского?

Фабия Кводрант тихонько засмеялась. Смех был неприятный, — она как бы выражала одобрение Кводранту, отдавая должное его остроумию, и одновременно иронизировала над Уэксфордом. «Кводрант мог быть неверным мужем, но между ним и его женой была какая-то очень сильная связь, которая была прочнее брачных уз», — вдруг дошло до Уэксфорда.

— Вспомнила. Его звали Друри. Дадли Друри. Он жил во Флэгфорде.

— Благодарю вас, миссис Кводрант. Кстати, мне пришла в голову мысль: а не мог ли ваш муж знать Маргарет Парсонс?

— Я?! — предположение, судя по всему, показалось Кводранту столь невероятным, что его голос, когда он произносил это «Я?!», истерически сорвался. И он покатился со смеху. Он хохотал, но хохотал беззвучно, со свистом выдыхая воздух, и этот злой свист был, как дыхание нечистой силы, обитавшей в доме. Нет, он не разразился презрительным, громким смехом, но в том, как он хохотал, ядовито и тихо, было больше презрения и насмешки, скрытой ярости и гнева, того самого гнева, который является одним из самых страшных, смертных грехов человека. — Я?! Ее знал? В каком смысле? Нет, дорогой господин главный инспектор, я категорически заявляю, что мне она абсолютно не знакома!

К горлу подступило отвращение, и Уэксфорд отвернулся. Миссис Кводрант сидела, опустив глаза, наверно, ей было стыдно за мужа.

— Так, значит, Друри, — сказал Уэксфорд. — Вы не помните, она при вас когда-нибудь называла его Дуном?

Почудилось ему, или просто это была случайность, — но в тот же момент Кводрант резко оборвал свой смех, как будто в нем кончился завод.

— Дун? — произнесла его жена. — Нет, нет, никогда не слышала, чтобы она кого-нибудь называла Дуном.

Она не поднялась, когда Уэксфорд начал прощаться, только поклоном головы дала понять, что отпускает его, и снова взялась за книгу, которую читала до его появления. Кводрант проводил его и с излишней поспешностью захлопнул за ним дверь, не дождавшись, когда Уэксфорд спустится с лестницы, словно он был торговцем щеток для пола или еще какой дребедени или приходил сверять цифры счетчика.

«Дуги Кводрант! А ведь точно есть, есть такой мерзавец, который был способен задушить одну женщину и тут же, рядом, в двух шагах от ее тела, заняться любовью с другой… Но зачем?»

Погруженный в размышления, Уэксфорд побрел по Кинсбрук-роуд, пересек улицу и так и прошел бы мимо гаража миссис Миссал, никого не заметив, но его окликнул знакомый голос.

— Вы были у Дугласа? — спросила миссис Миссал вполне миролюбиво. Выглядела она веселей и увереннее, чем во время их недавней встречи. Вместо бикини на ней было цветастое шелковое платье, на ногах — туфли на высоких каблуках, на голове — шляпа с широкими полями.

Уэксфорда немного покоробил ее вопрос.

— Миссис Кводрант разъяснила мне кое-что в связи с этим делом, — сказал он.

— Да ну? Фабия? Она ужасно скрытная. Еще бы, живя с таким мужем, как Дуглас, — ее лицо вдруг преобразилось, на нем появилось выражение необузданной страсти. — Потрясающий мужчина, да? Сногсшибательный! — по телу ее пробежал трепет, и она закрыла лицо рукой, но тут же отняла ее, и Уэксфорд увидел, что выражение страсти с ее лица исчезло, как ни бывало, словно она сорвала с него маску, изображающую похоть. Она снова была веселой и озорной. Отперев гараж, она открыла багажник своего красного «дофина» и вынула оттуда пару туфель на плоской подошве, для прогулок.

— У меня было впечатление, — заметил Уэксфорд, — что тогда вы хотели мне еще что-то сказать, — он остановился и сделал паузу. — Но вам помешал муж.

— Может, хотела, а может, и не хотела. И сейчас не скажу! — скинув туфли на высоких каблуках, она надела туфли для прогулок, танцующей походкой подошла к передней дверце машины и распахнула ее.

— В кино собрались?

Она села в свой «дофин», сильно хлопнув дверцей, и включила зажигание.

— Подите к черту! — перекрикивая шум мотора, отозвалась она.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Мы были юны. беззаботны, просвещенны и мудры.

Жить обещала вечный праздник нам…

М а р и  К о л ь р и д ж. Лишние

«Персиковый» коттедж стоял в сыром, низком месте. Здесь, в стороне от стовертонского шоссе, рельеф местности образовывал впадину, которая поросла куманикой. Крутая тропа спускалась к дому, петляя между рытвинами и кустами, и была небезопасна. Поэтому мисс Кларк предусмотрительно развесила везде таблички, предупреждающие об опасности, и по мере того, как Берден приближался к коттеджу, его гостеприимно встречали словами: «Приподнимите калитку и посильнее толкните!» — это у входа; дальше, когда он уже сделал шагов десять вниз по тропе, он прочел: «Берегитесь колючей проволоки!» Слова были написаны карандашом на линованной бумаге. Куманика кончилась, и начались более или менее возделанные угодья, что-то похожее на огород. На грядках среди сорняков произрастала красная капуста и наливался спелостью хорошо удавшийся горох, отгороженный от чертополоха подобием парника. Сверху на стекле была прилеплена бумажка, которая гласила: «Стекло не сдвигать!» Возможно, у мисс Кларк были не очень ловкие друзья, а может, ее огород страдал от вторжений неизвестных воришек. Что было вполне оправдано — пока что никаких следов человеческого жилья он не замечал, если не считать табличек и грядок с овощами. Он заметил коттедж, когда очутился неожиданно в конце тропы прямо над ним, и только потому, что чуть не наступил ногой на его крышу.

Дверь была раскрыта нараспашку, и из дома доносились звуки, свидетельствовавшие о том, что там идет веселье, — уж очень кто-то захлебывался от смеха. Он даже решил, что не туда попал, но, с другой стороны, никаких других домов вокруг не было. Он тихонько постучал, в ответ раздался новый взрыв хохота, и кто-то крикнул:

— Додо, это ты? Мы думали, что ты не придешь.

Додо мог быть мужчиной, могли так звать и женщину, но, скорее всего, они ждали женщину. Берден басовито кашлянул.

— Черт подери! Это, наверно, тот самый любимый полицейский нашей уважаемой старушки Фанни Фаулер. Бедный, он простудился, кашляет.

Берден понял, что неожиданно попал в глупейшее положение. Он громко крикнул:

— Инспектор Берден, мадам!

Дверь тут же открылась, и к нему вышла женщина, одетая в костюм тирольской крестьянки. Ее светлые волосы были заплетены в тугие косы и уложены вокруг головы.

— Ой, мамочки, а я и не знала, что входная дверь открыта. Извините, что я пошутила насчет любимого полицейского мисс Фаулер. Просто она звонила и сказала, что вы придете.

— Вы мисс Кларк?

— А кто же еще?

«Чудная женщина, — подумал Берден, — казалось бы, вполне взрослая, а одета, как Гретель в опере Хампердинка».

— Пошли, там мы слегка подкрепляемся с Ди, и вас приглашаем, если хотите, — сказала она.

Берден прошел с ней на кухню. Не заметив ведущих туда трех ступенек, он едва не скатился с лестницы и не грохнулся па покрытый плиткой пол, но все-таки вовремя успел прочесть очередную табличку на двери: «Осторожно, ступеньки!» Кухня, пожалуй, была еще менее привлекательна, чем кухня в доме Парсонсов, уже не говоря р том, что она была несравненно грязнее. Но в окно весело светило солнце, и к стеклу снаружи приникла ярко-красная роза.

В облике женщины, которую мисс Кларк назвала «Ди», ничего экстравагантного не было. Перед Верденом за столом в кухне, сидела, казалось, двойняшка миссис Парсонс и уплетала тост. От миссис Парсонс ее отличали очки, и, кроме того, она была брюнеткой.

— Ди Планкет, инспектор Берден, — представила их друг другу мисс Кларк. — Присядьте, пожалуйста, ой, не сюда, ну, понимаете, тут жиром запачкано. Чай будете?

Берден сказал, что чай пить не хочет, и, поискав глазами стул почище, выбрал относительно чистый деревянный стул и сел.

— Если вы будете говорить, а я в это время есть, вы мне не помешаете, — сказала мисс Кларк и опять залилась смехом. Потом, взглянув на банку с джемом, обратилась недовольным голосом к подруге: — Проклятие! Он южноафриканский. Я такой не люблю, — она состроила гримасу и прибавила: — прямо язык щипет!

Но Берден заметил, что она, тем не менее, густо намазала нелюбимый джем на хлеб и стала есть с жадностью. Набив полный рот, она сказала:

— Теперь давайте, выкладывайте. У меня ушки на макушке.

— У меня к вам единственный вопрос: знаете ли вы, с кем из мальчиков дружила миссис Парсонс, когда она была Маргарет Годфри и училась с вами в одном классе?

Мисс Кларк причмокнула губами.

— Вы пришли, куда надо, — сказала она. — У меня память, как у слона.

— Это точно, — сказала Ди Планкет. — И не только память.

Они обе засмеялись, особенно весело мисс Кларк, — она оценила удачную шутку подруги.

— Я прекрасно помню Маргарет Годфри. Средние мозги, на вид вялая, сонная, такая вся зажатая, — в общем, ужасно посредственная. Но, как говорится, de mortuis [2]… и все такое прочее, сами понимаете. (Скорей убей ту муху, Ди, там, за твоей толстой спиной, баллончик с вонючкой!) Не очень общительная, нет, душой общества ее нельзя было назвать. Она дружила с девчонкой, этой, как ее, по фамилии Бертрам, которая потом растворилась в неизвестности. (Так ее, Ди!) Гужевалась еще с одной, с этой, как ее, с Фабией Роджерс, истинная правда, разрази меня гром, но так, одно время, и еще с одной, не к ночи будь она помянута, с Дайаной Стивенс…

Мисс или миссис Планкет разразилась громким смехом и, размахивая баллончиком со средством против мух, сделала вид, что хочет направить струю прямо в голову мисс Кларк. Берден дернулся на стуле, боясь, что попадет в него. Закрывая голову и хихикая, Клэр Кларк продолжала:

— … И которая ныне известна во всем стовертонском крае как миссис Планкет, супруга прославленного своими подвигами честного сына нашего древнего города, мистера Уильяма Планкета!

— От тебя можно загнуться, Клэр, — переведя дыхание, сказала миссис Планкет. — Я прямо завидую твоему четвертому классу. Как вспомню, что нам от училок приходилось терпеть…

— А что вы помните о ее мальчиках, мисс Кларк?

— Chercher le homme[3], так? Я же сказала, вы правильно сделали, что сюда пришли. Помнишь, Ди, как она первый раз пошла с ним в кино, а мы с тобой сели прямо сзади? Ой, умора, помирать буду — не забуду, как мы тогда смеялись.

— Слюни развели, — сказала миссис Планкет. — «Ты не рассердишься, если я возьму тебя за руку, Маргарет?» Я думала, тебя хватит удар от смеха, Клэр.

— Как его звали? — Вердену это надоело, и он сердился.

Да, верно, с годами он очерствел, но эта женщина в лесу до сих пор стояла у него перед глазами; и еще лицо Парсонса. И вдруг он подумал, что из всех людей, которых он допрашивал по ходу следствия, пожалуй, никто не вызвал у него симпатии.

Неужели эти люди не способны на сострадание, в их сердцах нет даже элементарной жалости к человеку, которого они знали?

— Так как же его звали? — повторил он устало.

— Дадли Друри. Клянусь всеми святыми, Дадли Друри.

— И с таким имечком ложиться в постель… — сказала миссис Планкет.

Клэр Кларк зашептала ей в ухо, но так, чтобы Берден слышал:

— Да ты что? Да разве она могла? Да никогда на свете!

Миссис Планкет заметила, как он на них смотрит, и смутилась. Она сказала немного виновато и как бы стараясь, наконец, ему всерьез помочь:

— Он до сих пор тут живет, недалеко отсюда, если он вам нужен. Около станции. Но вы ведь не думаете, что это он убил Мэг Годфри?

Клэр Кларк вдруг сказала:

— Она была ничего себе, довольно хорошенькая. Он очень был в нее влюблен. Но тогда она была совсем другая, не такая, как на той отвратительной фотографии в газете. Где-то у меня был снимок, мы там сняты все вместе.

Берден получил, что хотел. Ему не терпелось уйти. Со снимком она опоздала. Он бы очень помог, попади им в руки чуть раньше.

— Благодарю вас, мисс Кларк, — сказал он. — И вас, миссис Планкет. До свидания.

— Пока-пока. Рады были познакомиться, — сказала мисс Кларк. — И опять-таки мужчина в гостях побывал. Тут у нас мужчина — большая редкость, правда, Ди?

Пройдя полпути назад, по заросшей тропе, он приостановился. Ему навстречу, направляясь в коттедж, шла женщина. На ней были брюки для верховой езды и открытая майка. Она шла не спеша и посвистывала. Это была Дороти Свитинг.

«Додо, — подумал Берден. — Они приняли его за Додо, а Додо была Дороти Свитинг»». Из своего опыта Берден знал, что жизнь состоит из сплошных случайностей, чего бы там ни писали в детективных романах.

— Добрый вечер, мисс Свитинг.

Она ухмыльнулась в ответ с веселой непосредственностью.

— А, здрасьте, — сказала она. — Рада вас видеть. Я только что с фермы. Ой, там в глазах темно от огромной толпы, как будто играют на кубок прямо в лесу! Обязательно поезжайте и поглядите.

Берден вздохнул. Он никак не мог понять бессердечного, холодного любопытства, которое человек испытывает к убийству.

— Знаете те кусты, где ее нашли? — взволнованно продолжала Дороти Свитинг. — Джимми Тэйлор отламывает веточки и продает по шиллингу за штуку. Я сказала мистеру Пруитту, чтобы он не терялся и брал входную плату по полкроны.

— Надеюсь, он не последует вашему совету, мисс, — строго сказал Берден.

— А что тут такого? Я знала парня, у которого на ферме упал самолет, так наехало столько машин, которые хотели посмотреть, что он на ферме устроил прямо настоящую стоянку и брал деньги.

Берден вжался в куст, чтобы ее пропустить.

— Ваш чай совсем остынет, мисс Свитинг, — сказал он.


* * *


— Этого еще не хватало! — сказал Уэксфорд. — Если мы не примем никаких мер, они нам перепахают весь лес и растащат кусты на сувениры, не оставив ни щепки.

— Может, послать туда двух парнишек, чтобы проследили, сэр? — спросил Берден.

— Распорядись, а сам пойди и принеси мне справочник названий улиц. Сегодня нам надо повидаться с новым персонажем, с Друри.

— Так мы не будем дожидаться, что нам сообщат из Колорадо?

— Друри все-таки еще один крупный шанс, Майк. Он вполне может оказаться этим Дуном. Не могу избавиться от ощущения, что, как бы Парсонс не уверял нас в целомудренности своей жены, когда они вернулись, она встретила Дуна и снова оказалась во власти его чар. Вот только зачем ему понадобилось ее убивать… Что тут можно сказать? Бывает, что мужчины душат своих возлюбленных по тем или иным причинам, а миссис Парсонс соглашалась встречаться с ним, кататься в его машине, обедать в ресторанах, сама же при этом не имела пи малейшего желания расплатиться с ним, отблагодарить за внимание с его стороны; как я представляю себе события, дело было так: Дун, встретившись с миссис Парсонс, предложил ей покататься на машине во вторник днем, имея намерение наконец сделать ее своей любовницей. Встречаться у нее дома было опасно, и они договорились, что Дун будет ждать ее на помфретском шоссе. Она захватила с собой непромокаемую косынку, потому что не думала, что они все время будут сидеть в машине, и, хотя она не собиралась становиться возлюбленной Дуна, показываться с мокрой головой она не хотела.

Вердена беспокоило, что они не смогли установить точное время убийство. Он сказал:

— Если Дун убил ее днем, когда было светло, то почему он зажег спичку, чтобы поглядеть на нее? А если он убил ее позже, то как могло получиться, что она не заплатила за газеты до того, как пошла к нему на свидание, и почему она не предупредила Парсонса, что задержится?

Уэксфорд пожал плечами:

— Застрели меня, — сказал он, — Дуги Кводрант пользуется спичками, они у него всегда в кармане. Ну, как у большинства курящих людей. Но ведет он себя очень странно, Майк. Иногда он, похоже, старается помочь, сочувствует, а иногда проявляет откровенную враждебность. Нет, с ним не все еще ясно. И понятно, что миссис Миссал знает больше, чем говорит…

— Но есть еще сам Миссал, — перебил его Берден.

Уэксфорд задумался. Потом потер подбородок и сказал:

— Не думаю, что в том, чем занимался Миссал во вторник, есть большая загадка. Он до чертиков ревнует свою жену, и как нам известно, не без веских оснований. Готов побиться об заклад, что он следит за каждым ее шагом, когда имеет малейшую возможность. По всей вероятности, он подозревает Кводранта, и когда она сказал ему, что собирается куда-то поехать во вторник днем, он тайком вернулся в Кингсмаркхэм, поскольку так сложились у него дела, что он смог вырваться, и проследил, как она уехала из дома. Удостоверился, что она отправилась не в Контору Кводранта, а в другую сторону, в Стовертон. Уж он-то знал, что для встречи с Кводрантом она разоденется в пух и в прах. Но он видел, как она поехала по Кингсбурк-роуд, что на ней было тоже платье, в котором она ходила все утро, и решил, что она скорее всего направилась в Помфрет за покупками, — там по вторникам магазины не закрываются, и на этом успокоился. Я уверен, что так оно и было.

— Да, похоже на то, — согласился Берден. — Вариант подходит. Сэр, а двенадцать лет назад Кводрант здесь жил?

— Да, он здесь жил всю свою жизнь. Правда, три года он учился в Кембридже, но в 1949 году он уже вернулся. И все-таки я уверен, что миссис Парсонс абсолютно не в его вкусе. Я спросил его, знал ли он ее раньше, он просто расхохотался. Ты бы слышал, как он хохотал. Я не преувеличиваю, Майк, — у меня кровь стыла в жилах.

Берден поглядел на шефа с уважением. «Да, не так-то просто его пронять. Наверно, это действительно была жутковатая сцена», — подумал он.

— Мне кажется, что другие женщины для него, как бы это выразиться, так, бабочки-однодневки, минутные увлечения. А миссис Парсонс была его любовью настоящей, любовью на всю жизнь.

— Боже! — закричал Уэксфорд. — Зачем только я велел тебе прочесть ту книжку! «Минутные увлечения», «любовь на всю жизнь»! Меня сейчас стошнит. Пожалей меня, пойди и выясни, где живет Друри, и мы с тобой туда смотаемся.

По справочнику значилось, что Друри, Дадли Дж., и Друри, Кэтлин, жили в доме номер 14 на Спарта-гроув, в Стовертоне. Берден знал эту улицу. Там стояли маленькие типовые домики довоенной постройки, смежные, для двух семей, и как раз неподалеку находился гараж Пита Миссала. Нет, он не мог представить себе Дуна на фоне подобного пейзажа. Они с Уэксфордом взяли по паре коробок с бутербродами в «Карусели» и около семи часов вечера были уже в Стовертоне.

Входная дверь дома, в котором жил Друри, была покрашена желтой краской, а над ней и по бокам, по стене дома, вились ползучие розочки, аккуратно подвязанные к решетке. В середине газона хозяин устроил из обычной пластмассовой ванны нечто наподобие маленького бассейна, и на краю его стоял маленький пластмассовый гномик с удочкой. У въезда в гараж виднелся «форд» дешевой марки, но до блеска надраенный и чистенький. С точки зрения миссис Кац, для тайных романтических путешествий он, бесспорно, был бедноват, но мог бы ослепить своим блеском неприхотливую Маргарет Парсонс.

К двери была приделана чугунная львиная голова с кольцом во рту. Уэксфорд Несколько раз стукнул кольцом по двери, но Никто не отозвался. Тогда он толкнул боковую калитку, и они вошли в сад, который находился за домом. В глубине сада располагался огород, и там человек окапывал картошку.

Уэксфорд кашлянул, и человек обернулся. Лицо его было обожжено солнцем и лоснилось от пота, а рукава рубашки были спущены и застегнуты на пуговицы, хотя стояла жара. Уэксфорд заметил, что у человека были очень светлые, выгоревшие на солнце волосы и белые кисти рук, что дало ему основание полагать, что у него нежная кожа, восприимчивая к солнечным лучам.

«Нет, — подумал Берден, — не похоже, чтобы такой человек увлекался поэзией и посылал возвышенные сонеты своей возлюбленной, и, уж конечно, вряд ли он способен покупать дорогие книги и тем более сочинять утонченные, заумные послания, выводя их изящными буквами на титульных листах книг».

— Мистер Друри? — спокойно обратился к нему Уэксфорд.

Друри удивился, увидев их, затем на лице его выразилась тревога. Возможно, неожиданное появление в саду двух явно превосходящих его по силе мужчин немного испугало его. На верхней губе у Друри блестели капельки пота, что, наверно, объяснялось тяжелой работой, за которой они его застали, не мог же он так сразу вспотеть от страха.

— Кто вы такие?

Он говорил высоким, тонким голосом, словно в момент, когда он был подростком и у него должен был поменяться голос, что-то остановило его в развитии.

— Главный инспектор Уэксфорд и инспектор Берден, сэр. Окружная полиция.

Друри обстоятельно занимался садом и огородом. Помимо тех двух квадратных метров, на которых росла картошка, всюду между клумбами с цветами почва была вскопана и взрыхлена. Он воткнул лопату в землю и вытер руки о штаны.

— Это насчет Маргарет? — спросил он.

— Может быть, нам лучше пройти в дом, мистер Друри?

Он провел их через стеклянные двери, совсем не такие красивые, как выходящие в сад двери в доме Миссалов, и все трое оказались в маленькой комнатке, уставленной мебелью послевоенного образца, практичной и дешевой.

На столе были видны следы недавней трапезы — тут кто-то пообедал в одиночку, небрежно оставив на скатерти грязные тарелки.

— Жены нет, — сказал Друри, — она сегодня утром повезла детей к морю. Чем я могу вам помочь?

Он сел на стул у обеденного стола, Другой такой же стул предложил Вердену и, как бы соблюдая протокол, указал

Уэксфорду на кресло, единственное в этой комнате.

— Почему вы задали вопрос, связан ли наш визит с Маргарет, мистер Друри?

— Я узнал ее на фотографии в газете. Такой был удар для меня. А потом я пошел на службу в нашей церкви, и там все об этом только и говорили. Мне было как-то не по себе, потому что мы с ней в этой церкви познакомились.

«Вероятно, в методистской церкви во Флэгфорде», — решил Берден. Ему вспомнилось темно-красное кирпичное здание с рифленой крышей, которое находилось в северной части зеленой деревушки.

Друри, похоже, оправился от страха и теперь в его глазах светилась грусть. Вердена поразило его сходство с Парсонсом, и не только внешнее, — он был так же, как Парсонс, сухощав и невысок ростом, — но и то, как он выражал свои мысли: скупо, немногословно, страдая той же бедностью речи. Весь он был серенький, неприметный, под стать невыразительной своей речи. Трудно было себе представить человека, по внешности и поведению столь резко отличавшегося от Дугласа Кводранта.

— Расскажите мне о ваших взаимоотношениях с Маргарет Годфри, — попросил Уэксфорд. Друри изумленно на него посмотрел.

— Никаких взаимоотношений у нас не было, — сказал он.

«Интересно, что криминального он усматривает в вопросе?» — подумал Берден.

— Она была просто одной из моих подружек. Совсем еще девчоночка, училась в школе. Я встретил ее в церкви, познакомился, пригласил в кино… Мы ходили с ней в кино, ну, наверно, раз десять, не больше. — Уголок его рта сводило нервным тиком.

— Когда вы первый раз были с ней в кино, мистер Друри?

— Очень давно, может быть, двенадцать лет тому назад, может, тринадцать… Сейчас трудно вспомнить, — он посмотрел на свои руки, на которых засохла грязь. — Извините, я отлучусь, ополосну руки.

Он вышел из комнаты. Через подсобное окошко, соединяющее столовую с кухней, Берден видел, как он открыл кран с горячей водой и подставил руки. Уэксфорд сделал шаг в сторону, чтобы выйти из поля зрения Друри и приблизился к книжному шкафу. Среди «пингвиновских» книжек в бумажных обложках и сокращенных популярных изданий произведений известных авторов, стоявших на полках, Уэксфорд заметил старинный том в голубом замшевом переплете. Он быстро снял его с полки, прочел заглавие и надпись на титульном листе и передал книгу Вердену.

Те же печатные буковки, те же трепетные, пронизанные любовью слова. Над заголовком — «Портрет Дориана Грея» — Берден прочел:

«Минна, одним вином не может быть жив человек, ему необходимы хлеб и масло. Здесь, в той книге ты найдешь лучший хлеб и самое вкусное масло.

Прощай, с любовью, Дун.

Июль 1951 года».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Они клевали, шипели, ярились,

Добрые люди бранили, глумились.

Матью Арнолд. Последнее слово

Друри вернулся в комнату. На лице его изображалась вежливая, сдержанная улыбка. Манжеты рубашки он закатал наверх, и руки были красными от горячей воды. Когда он увидел, что Уэксфорд держит книгу, улыбка с его лица исчезла. Он сказал запальчиво:

— По-моему, вам никто не разрешал.

— Откуда у вас эта книга, мистер Друри?

Друри взглянул на надпись, посмотрел на Уэксфорда и покраснел. Уголок его рта снова задергался в тике, подбородок скосился в сторону.

— Господи, — сказал он, — да она мне ее подарила. А я и забыл про нее.

Уэксфорд принял суровый вид. Он выпятил нижнюю губу, и оттого челюсть его стала казаться еще тяжелее.

— Послушайте, когда я с ней дружил, она мне ее подарила. Тут сказано: июль, — и правильно, это было в июле. Точно, в июле, — смущенный румянец на его лице сменился бледностью. Он неуклюже опустился на стул. — Вы что, мне не верите? Пусть вам моя жена скажет. Книжка тут уже была, когда мы с ней поженились.

— Ради какого случая миссис Парсонс подарила вам эту книгу?

— Это было так. Мы с ней дружили уже несколько недель, — он смотрел на Уэксфорда широко раскрытыми глазами, как заяц, ослепленный ярким светом дорожных фар. — Это было летом, какого года — не помню. Что там написано? Ага, пятьдесят первого. В доме ее тети это было. Ей принесли посылку, пакет, и она открыла его. Посмотрела, что там, сделалась, как ненормальная, вынула из пакета эту самую книгу и сразу швырнула ее на пол. Я книжку подобрал. Я уже кое-что знал и подумал… Может, она какая неприличная. Если вам так хочется знать, то, по правде говоря, мне захотелось ее почитать. А она тогда сказала: «Пожалуйста, возьми ее себе, если тебе интересно». Вот что-то в этом роде. Точные слова, какие она тогда сказала, я не помню. С тех пор прошло много времени. Минне этот самый Дун ужасно надоел, мне даже казалось, что ей стыдно, что он за ней ухаживает…

— Минна?

— Я так стал ее называть, потому что так ее называли в книге. А? Что я такого сказал? Ради Бога, не смотрите на меня так!

Уэксфорд сунул книгу в карман.

— Когда вы последний раз ее видели?

Друри потянул тесемку чехла, которым было покрыто сиденье его стула и стал выщипывать из образовавшейся дырки кусочки красной ваты. Наконец, он сказал:

— Она уехала в августе. Ее тетя умерла…

— Нет, нет, я имею в виду недавно.

— Я видел ее на прошлой неделе. Что, разве это преступление — встретить старую знакомую? Я ехал в машине, увидел ее и сразу узнал. Это было в Кингсмаркхэме, на Хай-стрит. Я на минутку остановил машину и спросил у нее, как она живет, вроде того…

— Так, продолжайте, меня интересуют детали.

— Она ответила, что вышла замуж, а я сказал, что женился. Она сказала, что живет на Табард-роуд, а я ей говорю, что, мол, надо как-нибудь встретиться всем вместе, она с мужем, я с Кэтлин — это моя жена. В общем, я обещал ей позвонить, вот и все.

— Она вам сообщила свою новую фамилию?

— Конечно, сообщила. А что тут такого?

— Мистер Друри, вы сказали, что узнали ее на фотографии в газете. Вы не сказали, что прочли ее фамилию под фотографией.

— Ее фамилию или ее лицо — какая разница? Что, я должен следить за каждым своим словом, как в суде? Я так не могу.

— Говорите правду, и тогда вам не придется следить за каждым своим словом. Вы ей звонили?

— Нет, конечно. Я только собирался, а потом прочел в газете, что ее убили.

— Где вы были во вторник между двенадцатью тридцатью дня и семью часами вечера?

— Я был на работе. Я работаю в мастерской у моего дяди, в Помфрете. Мы чиним металлические изделия. Спросите его, он скажет, что я весь день был в мастерской.

— Когда закрывается мастерская?

— В половине шестого, но по вторникам я стараюсь освободиться раньше. Послушайте, вы ведь все равно мне не верите.

— Постарайтесь убедить меня, мистер Друри.

— Нет, вы мне не поверите, но вам то же самое скажет моя жена, и мой дядя вам то же скажет. По вторникам я езжу во Флэгфорд, чтобы забрать овощи, которые заказывает жена. Там теплицы, понимаете, на Кластеруэл-роуд. Туда надо успеть до половины шестого, а то они закроются. Ну вот, а во вторник у нас было много работы, и я опоздал. Я всегда стараюсь уйти в пять, а уже было четверть шестого. Приезжаю к «Спелману», а там уже никого нет, закрыто. Я обошел сзади, где у них парники, кричал-кричал, но никто не отозвался, все ушли.

— И вы вернулись домой без овощей?

— Нет, то есть да, но не сразу. У меня был тяжелый рабочий день, и я так расстроился, что «Спелман» был закрыт, что зашел в «Лебедь» и немножко выпил. Меня обслуживала девушка, я ее там видел первый раз. Слушайте, зачем моей жене про это знать? Я принадлежу к методистской церкви, понимаете? Нам выпивать запрещается.

У Вердена от возмущения перехватило дыхание. Расследуется убийство, сам Друри под подозрением, а его волнует, что кто-то узнает, что он тайком выпил несчастную пинту пива!

— Вы ехали из Помфрета во Флэгфорд по основному шоссе?

— Да, по основному. И проезжал как раз мимо того леса, где ее нашли, — Друри встал и пошарил рукой на каминной полке, ища сигареты, но не нашел их. — Я нигде не останавливался, ехал прямо во Флэгфорд. Торопился вовремя забрать пакет с овощами… Слушайте, господин главный инспектор, я был бы не способен причинить зло Минне. Она была хорошая девчонка. Она мне очень нравилась. И вообще, я не могу, просто не могу никого убить, не только ее!

— Кто еще, кроме вас, называл ее Минной?

— Насколько я знаю, ее так называл тот самый парень, Дун, а больше никто. Она никогда не говорила мне, как его по-настоящему зовут. Мне казалось, что она его стыдилась, что ли. Бог знает, почему. Он был из богатых, и очень умный к тому же. Да, она сама говорила, что он умный, — Друри приободрился и посмотрел на них с вызовом: — но она выбрала меня.

Он внезапно вскочил и посмотрел на стул с растерзанным сиденьем. Среди грязной посуды на столе была наполовину выпитая бутылка молока с налипшими желтыми ненками у горлышка. Он опрокинул молоко в пустую чашку из-под чая, залпом выпил, а мутные остатки выплеснул в блюдце.

— Потрудитесь сесть на стул, — сказал Уэксфорд.

Он вышел в прихожую и поманил за собой Вердена. В узком коридорчике им вдвоем было тесно. Ковер у входа в кухню протерся, и кто-то из детишек Друри разрисовал обои синим крейоновым карандашом.

— Свяжись с «Лебедем», Майк, — сказал Уэксфорд.

Ему послышалось, что Друри сдвинул стул, и, вспомнив об открытых стеклянных дверях в сад, он поспешил назад, в столовую. Но Друри по-прежнему сидел неподвижно у стола, опустив голову на руки.

Стены были тонкие, и было слышно, как Берден говорит из гостиной по телефону.

Потом, когда он опустил трубку, раздались слабые гудки. Громко топая, он прошел в прихожую и там остановился. Наступила мертвая тишина, и Уэксфорд метнулся к двери, одновременно стараясь не спускать глаз с Друри. Оказавшись в прихожей, он продолжал следить за ним в приоткрытую дверь.

Берден стоял у входа; к стене рядом с узкой лестницей на второй этаж была приделана металлическая вешалка для одежды, изгибающаяся конструкция с ядовито яркими шариками на штырях вместо обычных крючков. На двух шариках висели спортивная мужская куртка и детский плащ из пластика, а на третьем, на том, что был ближе к лестнице, висела прозрачно-розовая нейлоновая косынка от дождя.

— На ней видны отпечатки, — сказал Уэксфорд. — Пойди, Майк, еще позвони. Мне тут понадобится помощь. Попроси-ка Брайанта и Гейтса сюда, немедленно.

Он снял с вешалки косынку, в три шага пересек маленькую прихожую и встал перед Друри, держа в руках ценную находку.

— Откуда у вас это, мистер Друри?

— Это, наверно, моей жены, — сказал Друри и вдруг, разозлившись, сварливо прибавил: — И вообще, не ваше дело!

— Миссис Парсонс купила точно такую же косынку во вторник утром. — Уэксфорд увидел, как Друри снова сник, придавленной безнадежным отчаянием. — Я прошу у Вас разрешения обыскать дом, Друри. Поймите меня правильно, я могу выписать ордер на обыск, но это займет немного больше времени.

У Друри было такое лицо, как будто он вот-вот заплачет.

— Ах, делайте, что хотите, только разрешите мне взять сигареты. Я оставил их на кухне.

— Инспектор Берден принесет вам ваши сигареты, когда позвонит и вернется, — сказал Уэксфорд.

Они начали обыск, и спустя полчаса к ним присоединились Брайант и Гейтс. Затем Уэксфорд попросил Вердена позвонить дяде Друри в Помфрет, а также связаться по телефону с теплицами Спелмана и менеджером супермаркета.

— Девушка-официантка из «Лебедя» не работает сегодня, — сообщил Берден. — Но она живет во Флэгфорде, на Кросс-роуд, в коттеджах, дом номер три. Телефона у нее нет. Ее зовут Джанет Типпинг.

— Туда надо кого-нибудь отправить. Постарайтесь узнать у Друри, по какому телефону можно связаться с его женой. Если она на побережье где-нибудь недалеко отсюда, в Брайтоне или в Истбурне, можно будет смотаться туда сегодня же. А когда я переверну весь этот дом вверх дном, мне, пожалуй, надо будет еще раз переговорить с миссис Кводрант. Она подтверждает, что была в дружеских отношениях с миссис Парсонс, причем она практически единственный человек, кто это признаёт, если не считать нашего друга, который сидит за стеной в другой комнате.

Берден с силой растянул косынку за края, испытывая ее на прочность.

— Вы в самом деле думаете, что он и есть Дун? — спросил он с большим сомнением.

Уэксфорд продолжал открывать ящики, копаться в россыпях цветных карандашей, катушек с нитками, среди открыток, листков бумаги с детскими каракулями. Миссис Друри не отличалась аккуратностью, и во всех шкафах и буфетах царил полный беспорядок.

— Я не знаю, — сказал он. — Пока что похоже, что он; однако все-таки слишком многое не сходится. И не соответствует моим предположениям, Майк. Но поскольку нельзя основываться только на одних предположениях…

Он перерыл все книги в доме — их было два или три десятка, — никаких больше даров от Дуна Минне он не нашел. Поэзия викторианского времени отсутствовала, а проза, за исключением «Портрета Дориана Грея», сплошь состояла из современных триллеров в бумажных обложках.

На крючке в кухонном шкафчике Уэксфорд нашел связку ключей. Один из них был от входной двери, второй — от сундука в спальне Друри, еще два — от столовой и гостиной, а пятый был от гаража. Ключи от зажигания его машины нашлись в спортивной куртке, которая висела на вешалке, ключ от черного хода был в замке. Уэксфорд, помимо всего прочего, искал кошелек, и нашел — из зеленого с белым пластика, в форме кошачьей мордочки. Он был пуст, только внутри была наклейка, и на ней написано: «Сьюзан Мэри Друри». Дочка Друри опустошила кошелек, уезжая к морю.

На чердак вела дверка, проделанная в потолке верхнего этажа. Уэксфорд велел Вердену принести из гаража лестницу и обследовать чердак. Он оставил Гейтса с Друри внизу, а сам направился к своей машине. По ходу дела он соскоблил немного грунта с шин голубого «форда».

Моросил мелкий дождик. Было десять часов вечера, а уже стемнело, необычно рано для вечера в начале лета. «Допустим, что Друри убил ее в половине шестого пополудни, — раздумывал Уэксфорд, — но ведь был еще день, светло, и зачем надо было зажигать ту спичку? Однако все-таки тот, кто ее убил, зачем-то зажег спичку. Из всех улик оставить на месте преступления только одну-единственную спичку, ничтожнейшую улику, по которой вряд ли можно обнаружить преступника! А почему она не заплатила за газеты, и чем она занималась те несколько долгих часов после того, как ушла из дома, и до момента встречи с Дуном? И почему Друри так сильно перепугался? Друри ужасно чего-то боится…». Как и Берден, Уэксфорд тоже заметил сходство между Друри и Роналдом Парсонсом. «Вполне разумно было бы предположить, — рассуждал Уэксфорд про себя, — что подобный тип человека, то есть мужской тип, привлекал Маргарет Парсонс, а потому она и подобрала себе мужа, похожего на ее первого возлюбленного. Подобрала себе и по себе».

Уэксфорд включил фары; нажав на кнопку, привел в движение дворники на ветровом стекле и поехал в Кингсмаркхэм.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Те двое, что я повстречал за обедом вчера, —

Их кудри и очи темнее египетской ночи?

Сэр Эдвин Арнолд. К паре египетских туфель

Ночью дом выглядел, как неприступная крепость. Фары осветили серый гранит, тускло мерцающий из-под голых стеблей глициний, зловещей зеленовато-желтой паутиной опутавших стены дома.

Кводранты давали кому-то ужин. Уэксфорд поставил машину рядом с черным «демлером» и поднялся по ступенькам к парадным дверям. Он позвонил несколько раз; прошло некоторое время, и наконец дверь очень медленно, как бы нехотя, открылась. Перед ним стоял сам Кводрант.

На ужине у миссис Миссал он был в обыкновенном пиджачном костюме. У себя дома, в присутствии жены и гостей, он счел более уместным ради такого торжественного случая облачиться в вечерний туалет для приемов. Но ничего кричащего, шикарного в его наряде не было — никакой жилетки с затейливым рисунком, никакого голубовато-синего смокинга с искрой; он был в черном, строгом, безукоризненно скроенном смокинге, а рубашка — Уэксфорд иногда любил ввернуть подходящую цитату — рубашка была «белее снега на вороновом крыле».

Кводрант стоял в дверях и молчал, глядя мимо Уэксфорда в угрюмую темень сада. Он застыл в позе недружелюбного высокомерия, и гобелены за его спиной, служа соответствующим фоном для его фигуры, усиливали это впечатление. «Смелее, — приказал себе Уэксфорд, — Кводрант всего-навсего обыкновенный адвокат из небольшого провинциального городишки».

— Мне бы хотелось еще раз поговорить с вашей женой, мистер Кводрант.

— В столь поздний час?

Уэксфорд посмотрел на свои часы, и Кводрант одновременно приподнял манжет белоснежной рубашки: в приглушенных огнях холла сверкнул серебряный браслет, украшенный ониксом. Кводрант взглянул на платиновый квадрат циферблата своих часов, приподнял брови и произнес:

— Все это крайне неудобно, — и не двинулся с места, давая понять, что не Желает впускать Уэксфорда в дом. — Моя жена не отличается крепким здоровьем, и кроме того, сегодня у нас ужин — торжественный ужин, мы принимаем ее родителей…

«Старика Роджерса с женушкой, хозяев Помфрет-Холла, богатого поместья», — попросту, от себя мысленно прибавил Уэксфорд. Он продолжал стоять в дверях, как скала, непоколебимо и грозно.

— Ну, хорошо, — сказал Кводрант. — Но только не долго, я вас очень прошу.

В холле Уэксфорд ощутил легкое движение позади себя, — на фоне кудрявых дерев гобелена мелькнула коричневая тень, — торопливыми шажками направлялась куда-то няня миссис Кводрант.

— Я думаю, вам лучше пройти в библиотеку.

Кводрант провел Уэксфорда в комнату с книжными шкафами и кожаными синими креслами.

— Поскольку вы находитесь при исполнении служебных обязанностей, я не предлагаю вам выпить, — Кводрант говорил определенно с ехидцей и тут же улыбнулся, как хитрый котик, показав зубки. — Извините, я вас оставлю на минуту, — сказал он, — пойду схожу за женой.

Кводрант повернулся с грацией танцора, исполняющего замедленное па, и удалился, плотно закрыв за собой дверь. Уэксфорд остался один в стенах сумрачного кабинета.

«Кводрант не пожелал, чтобы кто-то вторгался в семейное торжество, — подумал Уэксфорд. — Он явно нервничает, в нем чувствуется какой-то смутный страх, и он умело его прячет под маской светского человека, а для этого требуется огромное самообладание».

Ожидая миссис Кводрант, Уэксфорд начал рассматривать книги. Тут были сотни и сотни книг, стоявших на полках книжных шкафов в несколько ярусов, от пола до потолка. Книги закрывали все стены; в бесчисленном количестве томов поэзия и проза викторианской эпохи, поэзия семнадцатого и восемнадцатого веков тоже в огромном количестве. Уэксфорд пожал плечами потрясенный. Да, в Кингсмаркхэме и вокруг него встречались дома, подобные этому, бастионы, скрывающие роскошь и богатство, с великолепными коллекциями книг в огромны! библиотеках…

Фабия Кводрант вошла почти не слышно. На ней было черное длинное платье. Уэксфорд вспомнил вычитанную им где-то фразу по поводу того, что в цветовой палитре черный цвет отсутствует, такого цвета нет, что это черная дыра, поглощение света. Она выглядела веселой, но, как ему показалось, была немного перевозбуждена; поздоровалась с ним весьма жизнерадостно:

— Приветствую вас, господин главный инспектор.

— Я надолго вас не задержу, миссис Кводрант.

— Присядьте, пожалуйста.

— Благодарю вас, но только на секунду, — он наблюдал, как она села в кресло и сложила руки на коленях: бриллиант на левой руке сверкал, как звезда в ночи, на черном бархате ее вечернего платья.

— Я прошу вас рассказать мне все, что вы знаете и помните о человеке по имени Дадли Друри, — сказал он.

— Я училась тогда в последнем классе, заканчивала школу. Маргарет сказала мне, что у нее появился молодой человек. Думаю, это был ее первый молодой человек. Точно я не знаю, но, наверно, так оно и было. Странно, прошло всего двенадцать лет, господин главный инспектор, а как все изменилось. Мы в наши молодые годы были совсем не такие, как нынешняя молодежь. Тогда вовсе не считалось, что если девушка в восемнадцать лет еще не имеет своего молодого человека, то с ней что-то не в порядке, она какая-то особенная. Вы понимаете, что я хочу сказать?

Она говорила медленно, старательно выговаривая и немного растягивая слова, как будто читала нотацию маленькому мальчику. Что-то в ее манере ужасно раздражало Уэксфорда. «Интересно, — думал он, — приходилось ли ей когда-нибудь в жизни спешить по делам, глотать непрожеванный бутерброд у уличной стойки и сломя голову нестись, чтобы не пропустить свой поезд?».

— Считалось, что в этом есть что-то необычное, но не более того, отнюдь не из ряда вон выходящее. Маргарет не представила меня своему молодому человеку, но я запомнила, как его звали, потому что его имя было созвучно «Друри Лейн»[4], и такой фамилии я никогда раньше не слышала.

Уэксфорд изо всех сил старался подавить свое нетерпение.

— Она вам что-нибудь рассказывала о нем?

— Очень мало, — она помолчала и посмотрела на него так, будто боялась неосторожным словом подвести незнакомого человека, над которым нависла опасность. — Пожалуй, единственное, что она тогда сказала мне о нем, было вот что: она сказала, что он страшно ревнивый, ревнивый просто до фанатизма.

— Ясно.

— Он считал, что у нее вообще не должно быть никого из друзей, кроме него, что он должен быть единственным. У меня сложилось впечатление, что это был человек по своему характеру невероятно эмоциональный и властный.

«Черты характера едва ли вам свойственные, — подумал Уэксфорд. — Или в какой-то мере свойственные?». Он вспомнил про непостоянство Кводранта и задумался. Его размышления прервал ее голос. Она заговорила резким, осуждающим тоном:

— Он был ужасно огорчен, когда она должна была возвращаться в Лондон. Она даже рассказывала, что он был страшно подавлен, твердил, что без нее вся жизнь его будет лишена смысла и что для него померк белый свет, и жить не стоит… Ну, можете себе представить, что говорят в таких случаях.

— Да, но они были знакомы всего несколько недель.

— Я просто пересказываю вам слова Маргарет, господин главный инспектор.

Она улыбнулась мечтательной улыбкой, как будто ее от Маргарет Годфри и Друри отделяли пространства, вечность.

— А она, вообразите, совершенно не переживала разлуку, ей было все равно. Маргарет отнюдь не отличалась чувствительностью по своей натуре.

Послышались тихие шаги, и дверь за спиной Уэксфорда открылась.

— Ах, это ты, — сказала Фабия Кводрант. — Мы тут с господином главным инспектором говорим о превратностях юной любви. Как мне представляется, она всегда сопряжена с необыкновенным душевным подъемом, но это проходит, забывается, и остается лишь чувство стыда.

«Нет, это была не юная любовь», — подумал Уэксфорд, стараясь припомнить, из какого стихотворения она перефразировала цитату. Скорее это было то, что он прочел на лице Хэлен Миссал тогда, когда встретил ее у гаража, идя от Кводрантов.

— И еще один маленький вопрос, миссис Кводрант, — сказал он. — Те два года, что миссис Парсонс жила во Флэгфорде, были связаны с ее увлечением поэтами викторианской эпохи. Меня интересует, случайно ли это или тут есть особый, скрытый смысл? Некая зловещая тайна?

— Никакого скрытого смысла, никакой зловещей тайны, — ответила миссис Кводрант. — Поэзия девятнадцатого века изучалась как отдельный курс для повышенного уровня обучения и как предмет входила в школьный аттестат зрелости, который мы получили в 1951 году. Кажется, теперь она включена в общую программу.

Тут Кводрант повел себя странным образом. Пройдя между женой и Уэксфордом вглубь библиотеки, он снял с полки книгу. Его рука сразу нашла ее. Уэксфорду показалось, что он мог бы и в темноте наощупь угадать место, где стоит эта книга.

— О, нет, Дуглас, — сказала миссис Кводрант, — это ему вряд ли интересно.

— Смотрите.

Уэксфорд склонился над книгой. На внутренней стороне обложки была красивенькая наклейка с памятной надписью: «Фабии Роджерс за успешную успеваемость по всем предметам на аттестат зрелости, 1951».

Человеку его профессии как-то не к лицу было теряться, не находить слов, но в тот момент Уэксфорд действительно не знал, какими словами поддержать порыв гордости за жену, осветивший вдруг смуглое лицо Кводранта, и как помочь миссис Кводрант справиться со своим смущением.

— Ну, мне пора, — наконец сказал он. Кводрант быстро поставил книгу на полку и взял жену под руку. Ее пальцы крепко сжали рукав его смокинга. Внезапно Уэксфорд почувствовал, насколько они близки, эти муж и жена, но при всем том в их близости угадывалось отсутствие секса. «Брат и сестра, — подумал Уэксфорд. — Птолемей и Клеопатра».

— Спокойной ночи, миссис Кводрант, — сказал он. — Вы мне оказали большую помощь. Простите, что побеспокоил… — Уэксфорд взглянул на часы, — в столь поздний час, — прибавил он, припомнив Кводранту его враждебность при встрече.

— Пустяки, господин главный инспектор, — и она засмеялась, как счастливая, уверенная в себе жена, у которой преданный, верный ей муж.

Они вместе проводили его до дверей. Кводрант был любезен, обходителен, как всегда, но рука, та самая, на рукав которой легли пальцы Фабии, была с такой силой сжата в кулак, что костяшки под смуглой кожей выступали, как белые камешки.


* * *


У стены полицейского участка кто-то оставил свой велосипед. Велосипед был оснащен могучими фарами, внушительного вида коробкой с инструментами и надежной корзиной на багажнике. Уэксфорд вошел в вестибюль и едва не столкнулся с полной светловолосой женщиной в кожаной ветровке поверх широкой юбки.

— Прошу прощения.

— Ничего, ничего, — сказала она. — Все кости целы. Вы, наверняка, не самый главный тут инспектор, правильно?

Дежурный за стойкой ухмыльнулся; чтобы скрыть это, закашлялся и закрыл рот рукой.

— Я главный инспектор Уэксфорд. Чем могу служить?

Она порылась в рюкзачке и что-то оттуда достала.

— Дело в том, — сказала она, — что я вроде бы должна вам помочь. Один из ваших голубчиков побывал у меня в моем коттедже…

— Мисс Кларк, — сказал Уэксфорд, — пожалуйста, давайте пройдем ко мне в кабинет.

В нем вдруг проснулась надежда. Наконец, кто-то сам к нему пришел, и это может изменить дело. Но надежда как появилась, так и исчезла, когда он увидел, что она держит в руке. Увы, это была всего лишь еще одна фотография.

— Я нашла ее среди всякого другого барахла, — сказала мисс Кларк. — Если вам, вроде того, надо собрать сведения о том, кто знал Маргарет, может, этот снимок вам пригодится.

Это была увеличенная фотография. На ней были сняты двенадцать девочек, расположившихся в два ряда. Судя по всему, снимок был любительский.

— Снимала Ди, — сказала мисс Кларк, — то есть Ди Стивенс. Это лучшие силы нашего шестого класса, — она посмотрела на Уэксфорда, как школьница на учителя, школьница, которая сообразила, что, наверно, сморозила глупость. — Возьмите, может, понадобится.

Уэксфорд опустил снимок в карман, решив, что рассмотрит его потом когда-нибудь, сомневаясь в том, что у него скоро дойдут до него руки. Когда он провожал мисс Кларк, ему навстречу попался сержант Мартин, которого он посылал снять показания у менеджера супермаркета. Тот доложил, что в магазине не вели подсчет, сколько розовых косынок было продано за неделю, у них была общая цифра проданных косынок разных цветов. Партия этих косынок поступила в продажу в понедельник, к субботнему вечеру всего было продано двадцать шесть косынок. Менеджер сообщил, что примерно двадцать пять процентов партии составляли розовые косынки, и по его грубым подсчетам было куплено шесть.

Уэксфорд послал Мартина во Флэгфорд, чтобы тот разыскал Джанет Типпинг. Затем он набрал номер телефона Друри. Ему ответил Берден. В доме, доложил он, больше ничего обнаружено не было. Миссис Друри гостила у сестры в Гастингсе, но у сестры телефона нет.

— Мартину придется туда съездить, — сказал Уэксфорд. — Ты мне будешь нужен здесь. Какие вести от Спелмана?

— Во вторник они закрылись ровно в пять тридцать. Друри взял заказ своей жены в среду.

— Зачем ему покупать овощи? Они же у него растут в огороде.

— Там был заказ на помидоры, огурцы и горох, сэр.

— По-моему, это фрукты, а не овощи. Да, кстати, раз уж речь зашла о садоводстве. Я собираюсь вам туда подбросить осветительные установки, и тогда можно будет начать копать. Возможно, кошелек миссис Парсонс вместе с ключом растет у Друри где-нибудь среди картофельных грядок.

Друри был в плачевном состоянии, когда Уэксфорд вернулся в дом на Спарта-гроув. Он механически ходил из угла в угол, и было заметно, что у него подкашиваются ноги.

— Тут ему было дурно, — сказал Гейтс.

— Плохое пищеварение, — сказал Уэксфорд. — Может, ты думаешь, я пришел справиться о его здоровье?

Обыск был закончен, и в доме, казалось, стало больше порядка по сравнению с тем, что было до обыска. Когда привезли осветительные установки, Брайант и Гейтс начали рыть там, где росла картошка. Бледный, как мел, Друри смотрел в окно, там выворачивали с корнями пласты земли. «Человек этот, — думал Уэксфорд, — когда-то сказал, что без Маргарет Годфри жизнь его потеряет всякий смысл, станет невыносимой. Имел ли он в виду, что жизнь станет для него невыносимой, если Маргарет будет принадлежать другому?».

— Друри, я хочу, чтобы вы поехали со мной в участок.

— Вы что, хотите меня арестовать?

— Мне надо задать вам еще несколько вопросов, — сказал Уэксфорд. — Всего два-три вопроса.

Тем временем Берден съездил в Помфрет, разбудил дядю Друри, мастера по ремонту металлических изделий, и проверил алиби его племянника.

— Дад всегда по вторникам уезжает рано, — проворчал дядя. — И с каждой неделей все раньше и раньше, такое дело. Если б в четверть, а то больше в пять норовит.

— Значит, по-вашему, в прошлый вторник он уехал около пяти?

— Не хочу сказать, что около или в пять, нет. Так, что-то в десять минут, в четверть шестого. Я работаю, сижу, а Дад входит и говорит: «Дядя, я поехал». Я проверять его буду, что ли?

— Значит, вы говорите, что это было в десять минут шестого. Или в четверть шестого?

— Да хоть в двадцать минут шестого, откуда мне знать?

Все еще слегка моросил дождь. Мокрое шоссе, казалось, было черного цвета и блестело под дорожными огнями. Вполне правдоподобно, что мисс Свитинг видела здесь днем много людей, но теперь в лесу и на проселке не было никого. Дул ветер, и верхушки деревьев качались. Берден притормозил. Он медленно ехал и размышлял. «Странно, — думал он, — что такой скромный, ничем не примечательный деревенский уголок из-за того, что какой-то неизвестный злодей избрал его местом свершения своего черного дела, превратился в центр притяжения любопытных, прославившись дурной славой, и, вероятно, на многие годы вперед будет греметь как достопримечательность этих краев, привлекая проезжих и туристов. Так что флэгфордскому замку придется уступить свое главенствующее место в списке местных достопримечательностей: кажется, в лес Пруитта устремится гораздо больше народа, чем к знаменитым историческим шедеврам архитектуры».

Во дворике у входа в полицейский Участок Берден встретил Мартина. Тот так и не нашел Джанет Типпинг. В субботу вечером она обычно уезжала куда-нибудь со своим дружком, и ее мать, скрывая под маской равнодушия вздорный характер, сказала, что ее дочке ничего не стоит вернуться и в час, и в два ночи. В доме было не убрано, мамаша была неряха. Она не знала, куда поехала дочь, а когда ее попросили ответить хотя бы предположительно, сказала, что, наверно, она поехала с другом на побережье покататься на его мопеде.

Берден постучался в дверь к Уэксфорду, и тот крикнул, чтобы он вошел.

Друри и Уэксфорд сидели через стол друг против друга.

— Так, давайте снова вернемся к тому, что вы делали во вторник вечером, — говорил Уэксфорд.

Берден тихонько прошел и сел на одно из кресел, выполненных в форме ложки для микстуры, из нержавеющей стали, с красным твидовым сиденьем. Настенные часы, которые висели между шкафом с подшивками дел и картой Кингсмаркхэма, показывали, что до полуночи оставалось десять минут.

— Я уехал из мастерской в четверть шестого и поехал прямо во Флэгфорд. Когда я туда приехал, «Спелман» был уже закрыт, поэтому я обошел его сзади, где у них теплицы, и два раза покричал, но никто не вышел, уже все ушли. Послушайте, я же вам уже про это рассказывал.

— Хорошо, Друри, но предположим, что у меня плохая память.

Друри говорил совсем тоненьким голоском, срывающимся на визг от напряжения. Он достал носовой платок и обтер пот со лба.

— Я посмотрел, может, они где оставили мой заказ снаружи, но не нашел, — Друри прокашлялся. — Мне вообще эти овощи, которые жене нужны к чаю, ни к чему. Я проехал на малой скорости по деревне: думал, увижу где мистера Спелмана, и он мне сам отдаст заказ, но нигде его не увидел.

— А, может быть, вы увидели кого-нибудь еще, из тех, кого вы знали, когда жили во Флэгфорде?

— Там гуляла какая-то молодежь, — сказал Друри. — Я не знаю, кто они такие, мне не знакомы. Да послушайте, остальное я уже рассказывал. Я пошел в «Лебедь», там меня обслуживала девушка…

— Что вы пили?

— Я взял полпинты горького пива, — он покраснел.

«Потому что лгал, или сознавал, что нарушил запрет своей церкви?», — задал себе вопрос Берден.

— Там никого не было, когда я вошел. Я кашлянул, и через некоторое время ко мне вышла та девушка, она вышла оттуда, где кухня. Я заказал пиво и сразу заплатил. Она должна была меня запомнить.

— Не беспокойтесь, мы ее о вас спросим.

— Но она в баре не осталась, она опять ушла. Я был в баре один. Когда я допил пиво, я опять поехал к «Спелману» посмотреть, может, там пришел кто. Но там опять никого не было, и я поехал домой.

Друри вскочил и с силой вцепился двумя руками в край стола. Стопка бумаг съехала чуть в сторону, на телефоне брякнула телефонная трубка.

— Да послушайте, — закричал он, — я же вам сказал! Я не мог, я не способен поднять руку на Маргарет!

— Сядьте, — приказал Уэксфорд, и Друри осел, съежился на своем стуле, его лицо дергалось. — Вы ведь ее очень ревновали, так, да? — теперь Уэксфорд говорил сочувствующим тоном, словно вел душевную беседу, а не допрос. — Вы хотели, чтобы кроме вас у нее не было больше друзей, правильно?

— Нет, это неправда, — он пытался кричать, но у него пропадал голос. — Она была просто моей подружкой. При чем тут ревность? Я даже не понимаю, о чем вы говорите. Конечно, мне было бы неприятно, если бы она ходила гулять с другими мальчиками, раз уж она ходила гулять со мной.

— Друри, вы были ее любовником?

— Нет, не был! — Друри покраснел, оскорбленный таким вопросом. — Вы не имеете права спрашивать меня про такие вещи! Мне тогда было всего восемнадцать.

— Вы дарили ей много подарков, книг, например?

— Книги дарил ей Дун, а не я. Она порвала с Дуном, когда стала дружить со мной. Я никогда ей ничего не дарил. У меня не было денег на подарки.

— Где находится магазин Фойла, Друри?

— В Лондоне. Это книжный магазин.

— Вы там покупали книги в подарок Маргарет Годфри?

— Я же говорил вам, что я никогда ей книг не дарил.

— А «Портрет Дориана Грея»? Вы ей эту книгу не отдали. Почему вы решили оставить ее себе? Вы подумали, что такая книга может ей не понравиться, шокировать ее?

Друри сказал тупо:

— Я же вам написал печатные буквы для образца.

— Рука могла измениться за двенадцать лет. Вернемся к книге.

— Я же сказал. Я был у нее, в доме тети. В это время принесли пакет с книгой. Она открыла пакет и когда увидела, от кого была посылка, сказала, чтобы я взял книгу себе.

…Наконец Друри оставили в покое и он сидел тихо под охраной сержанта. Уэксфорд и Берден вышли из кабинета.

— Я послал образец почерка Друри на экспертизу тому парню на Сент Мэри-роуд, — сказал Уэксфорд. — Но это же не почерк, а от руки написанные печатные буквы, и кроме того, прошло целых двенадцать лет! Похоже, что тот, кто писал надписи на книгах, кто бы он на самом деле ни был, делал это печатными буквами потому, что его собственный почерк был плохой и неразборчивый. А у Друри почерк круглый, очень понятный. Как мне кажется, он почти ничего не пишет, и поэтому его почерк до сих пор не сформировался.

— Но он единственный человек из тех, с кем мы говорили, кто назвал миссис Парсонс Минной, — заметил Берден, — и кто все знает про Дуна. У него в доме найдена косынка, и она вполне может оказаться той, которую купила миссис Парсонс, а может быть, одной из оставшихся пяти, которые были куплены еще кем-то. И если он уехал от дяди в десять минут шестого, или в четверть шестого, то он мог оказаться у фермы Пруитта минут в двадцать шестого, а к тому времени Байсат уже пригнал с пастбища коров.

…Шло время, а телефоны молчали, что было необычно для полицейского участка, где телефоны постоянно разрываются. «Почему нет ответа из Колорадо? Ведь они вышли на связь около часа дня». Уэксфорд внутренним чутьем уловил мысли Вердена.

— Из Колорадо надо ждать звонка каждую минуту, — сказал он. — Если разница во времени примерно семь часов, значит, там кончается день, и можно предположить, что если миссис Кап выезжала из дома по делам, то ей уже пора возвращаться. У нас половина первого ночи, значит, у них, на западе Соединенных Штатов, что-то между пятью и шестью вечера. У миссис Кац маленькие детишки. Как я полагаю, она их куда-нибудь возила, и полиция не могла с ней связаться. Скоро она будет дома, и теперь нам уже недолго осталось ждать.

Когда раздался телефонный звонок, Берден подскочил. Он поднял трубку и передал ее Уэксфорду. Уэксфорд заговорил, и Берден сразу понял, что это опять была информация, ничуть не проясняющая обстоятельства дела.

— Да, — ответил Уэксфорд, — спасибо, очень благодарен. Понятно. Ну, что ж поделаешь… Да, спокойной ночи.

Он повернулся к Вердену:

— Звонил Эгхем, тот, который занимается почерками. Он говорит, что надписи на книгах могут, конечно, принадлежать руке Друри. Печатные буквы подделать невозможно, об этом речи не идет, но Эгхем говорит, что для восемнадцатилетнего юноши надписи были сделаны слишком уверенной рукой, и если бы их писал Друри, следовало бы ожидать, что с годами его рука станет еще тверже и почерк определеннее; последний же образец, который он представил, дает совершенно противоположную картину. Есть еще один факт, который говорит в его пользу. Я взял пробу с колес его «форда», и хотя окончательных результатов экспертизы еще нет, ребята из лаборатории уверены, что с момента, когда машина была куплена, Друри ни разу не ездил на ней по грязи. На протекторе были обнаружены только следы песка и пыль. Ладно, давай пить чай, Майк.

Берден указал в сторону двери кабинета, где томился Друри.

— Нальем ему чашечку, сэр?

— Господи, да конечно, — сказал Уэксфорд. — Говорил же я тебе, тут у нас не Мексика. Ничего другого не дают.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Порою я грущу, а то воспряну вдруг,

Передо мной мелькнет минувших дней чреда…

Кристина Россетти. Из далекого

На фотографии Маргарет Годфри была в числе девочек, сидящих в первом ряду на каменной скамейке; она была в центре. Девочки во втором ряду стояли, положив руки на плечи сидящих. Уэксфорд посчитал, — их было двенадцать. Снимок, сделанный Дайаной Стивенс, был очень четким и ярким и, несмотря на то, что с тех пор прошло много лет, фотография не потускнела и не смазалась, и лица не потеряли своей выразительности. Уэксфорд постарался воссоздать в памяти то лицо на сырой земле и снова вернулся к его изображению на школьном снимке в залитом солнцем саду. Он долго, с растущим интересом, всматривался в снимок.

Лица у девочек были веселые, они улыбались. Все, кроме Маргарет Годфри.

Она сидела с отрешенным видом. У нее был очень высокий лоб, широко расставленные глаза смотрели без выражения; губы сомкнуты, а уголки рта чуть заметно приподняты; и в том, как она смотрела в камеру, было что-то от неуловимой улыбки Джоконды Леонардо. В этом лице под безмятежным спокойствием прочитывалась какая-то тайна. «Девочку с детства не баловала судьба, — размышлял Уэксфорд, — на ее долю выпали испытания, от которых ее подружки были избавлены». Но горький опыт детских лет не оставил следов страданий и унижений на ее лице, на нем застыло выражение умиротворенности, покорности бытию.

Школьная форма не вязалась с ее обликом, ей больше подошло бы длинное платье с высоким воротником и с пышными рукавами. Ее волосы, тогда еще не подстриженные и не завитые, как на последнем снимке, мягко обрамляли лицо, спускаясь по обе стороны от пробора полукруглой линией к вискам, как два блестящих крыла.

Уэксфорд взглянул на сидевшего напротив него затихшего Друри. Затем снова принялся рассматривать фотографию, заслонив ее ладонью от Друри, чтобы тот не видел. Когда в кабинет вошел Берден, он застал Уэксфорда склоненным над школьным групповым портретом. Его чай давно остыл.

Было почти три часа ночи.

— К вам мисс Типпинг, — сказал Берден.

Уэксфорд выбрался из потонувшего в солнечных лучах густого сада, положил сверху на снимок папку и сказал:

— Хорошо, пусть войдет.

Джанет Типпинг оказалась полненькой, крепкой девушкой. Волосы ее были высоко зачесаны и взбиты, и вдобавок густо залеплены лаком. Из-под начеса на них смотрело глупое лицо, в глазах были недоверие и неприязнь. Она мельком взглянула на Друри, при этом тупое выражение ее лица ничуть не изменилось.

— Нет, я его не узнаю, — сказала она. — Ну и вообще, это же давно было.

«Не двенадцать же лет назад, — подумал Берден, — прошло ведь всего четыре дня».

— Может, я его обслуживала. То есть я хочу сказать, что я многих кого обслуживаю, посетителей у нас много, все ребята к нам ходят пить пиво…

Друри умоляющими круглыми глазами смотрел на нее, не отрываясь, в надежде, что в ее утомленном, сонном мозгу его красноречивый взор зажжет искорку памяти.

— Слушайте, я вовсе не хочу, чтобы из-за меня кого-нибудь повесили, — сказала она.

Она подошла к Друри поближе и уставилась на него, как на диковинную музейную редкость, чудище под стеклянным колпаком. Затем она отошла и отрицательно покачала головой.

— Вы же должны меня помнить! — закричал Друри. — Ну, пожалуйста, вспомните меня, постарайтесь, я вам все отдам, только вспомните! Как вы не понимаете, это так важно для меня, это для меня всё!

— Ой, только не надо, — испуганно сказала девушка. — Я очень старалась вспомнить, у меня прямо голова кругом идет, но не получается у меня, — она жалобно посмотрела на Уэксфорда и спросила: — Можно я пойду?

Телефон зазвонил в тот момент, когда Берден выпроваживал ее за дверь. Он поднял трубку и передал ее Уэксфорду.

— Да, да… Конечно, везите, она здесь нужна… Мартин звонил, — сказал Уэксфорд Вердену, когда они вышли за дверь. — Миссис Друри сказала, что купила косынку в понедельник днем.

— Из чего вовсе не следует, что… — начал Берден.

— Не следует, и, кроме того, Друри во вторник вечером попал домой после семи тридцати вечера. Она хорошо это помнит, потому что ждала с нетерпением помидоры, которые ей были просто необходимы. Она хотела к чаю сделать салат. Так что, если он все это время не душил миссис Парсонс, Майк, значит, он чертовски долго сосал свою пинту пива. И потом, если он абсолютно невиновен, то почему он так обезумел от страха?

— Из чего вовсе не следует, что… — повторил Берден.

— Знаю, знаю, Майк. Миссис Парсонс больше нравились глупенькие несмышленыши, ты это хочешь сказать?

— Полагаю, сэр, в саду не удалось ничего обнаружить?

— Пяток гвоздей, около центнера крошеного кирпича, а также игрушечную машинку, — сказал Уэксфорд. — Друри должен быть нам благодарен. Теперь ему не надо будет вскапывать огород осенью.

Они вернулись в кабинет. Друри сидел, не шелохнувшись, лицо его было красным и блестело, как будто бы с него сняли кожу.

— Долго же вы пили пиво, Друри, — сказал Уэксфорд. — Домой, как нам стало известно, вы приехали позже половины седьмого.

Друри промямлил, еле шевеля губами:

— Я хотел забрать овощи, тот пакет. Долго сидел. В шесть сильное движение. А я не привык выпивать и боялся сесть за руль. Я хотел найти где-нибудь Спелмана.

«Всего-то пол пинты, и он боялся, бедняга, сесть за руль…» — подумал Берден.

— Когда вы впервые возобновили свои отношения с миссис Парсонс?

— Я же говорил вам, никаких отношений у меня с ней не было. Я ее вообще не видел двенадцать лет. Потом однажды еду по Хай-стрит, а она идет. Я остановил машину и начал с ней разговаривать.

— Вы ревновали ее к мистеру Парсонсу, не так ли?

— Я его не знал, мы с ним не были знакомы, никогда.

— Я думаю, вы стали бы ревновать ее ко всякому, кто бы на ней ни женился. Вам необязательно было даже видеть и знать того человека. Согласитесь, что вы встречались с миссис Парсонс, катали ее на своей машине. Ей это надоело, и она пригрозила вам, что расскажет все вашей жене.

— А вы мою жену спросите, пойдите, спросите у нее, изменял я ей когда или нет. Она скажет, что я ей никогда не изменял. У нас с ней счастливый брак.

— Ваша жена скоро будет здесь, Друри. Она уже в дороге. Вот мы ее и спросим.

Всякий раз, когда звонил телефон, Друри вздрагивал. И теперь, когда снова после долгого перерыва раздался звонок, Друри вздрогнул всем телом и застонал. Уэксфорд, с нетерпением ожидавший этого звонка целых четыре часа, только слегка кивнул Вердену, чтобы тот снял трубку.

— Сейчас, — сказал тот.

Сообщение стенографировал Брайант. Похожие на паучков иероглифы стенограммы торопливо ложились на бумагу. Уэксфорд закончил разговор с шефом полиции штата Колорадо и теперь, уже не вслушиваясь в слова, произносимые с характерным тягучим американским акцентом, забыв про наушники, смотрел, как у него на глазах возникают затейливые значки закодированных слов письма миссис Парсонс.

К четырем часам ночи оно было расшифровано. Уэксфорд был спокоен, но Берден знал, что за внешним спокойствием скрывалось волнение. Уэксфорд прочел письмо еще раз. Мертвые, холодные слова, отпечатанные на официальном бланке, вдруг заговорили человеческим голосом, зажили суетливой, нелегкой жизнью женщины из их тихого, провинциального уголка. Здесь, в кабинете полицейского участка, среди безликой мебели и шкафов с папками, этой ночью произошло то, что не случилось за все время, пока расследовалось дело, — это ночью, казалось, на какой-то момент миссис Парсонс ожила, возникла, наконец, из окутывавшей ее тайны как живой человек, со всеми ее сомнениями и страхами. Писала она просто, в ее словах не было ничего драматического, возможно, лишь слабый намек на совсем незначительную, маленькую личную трагедию, да и то как-то вскользь, но сама судьба этой женщины превращало письмо в документ страшной силы, полный скрытого смысла, последнее живое свидетельство ее внутренней душевной борьбы.

Уэксфорд читал: «Милая Энн, воображаю, как ты удивилась, прочитав мой новый адрес. Да, мы опять вернулись сюда и живем совсем недалеко от школы, всего в нескольких милях от нашего родного старого коттеджа. Нам пришлось продать тетин дом, мы потеряли на этом много денег, и поэтому, когда Рону подвернулась тут работа, мы решились на переезд. Принято считать, что в сельской местности жизнь обходится дешевле, но должна тебе сказать, что до сих пор мы этого не заметили.

Я помню, как вы все относились к Флэгфорду, но что касается меня, то мне даже нравится здесь жить. Правда, мне одно время было не приятно вспоминать Флэгфорд, ты знаешь из-за чего, поверь мне, Энн, я не вру, — Дун и вся та история наводила на меня жуткий страх. Поэтому можешь себе представить мое неудовольствие, когда мы неожиданно столкнулись нос к носу, ровно через две недели после того, как мы с Роном здесь обосновались. И хотя я уже не та девочка и с тех пор прошло немало лет, я до сих пор чего-то боюсь и испытываю отвращение. Я сказала, что лучше будет, если мы все забудем, это мое желание. Да, я так хочу, но Дун и слышать об этом не хочет. Говорит, что не может жить без меня. Но вообще приятно, когда тебя катают в роскошной комфортабельной машине и угощают обедами в шикарных ресторанах в отелях.

Поверь мне, Энн, между нами все осталось, как раньше, только дружба, ничего более. Когда я и Дун были моложе, нам и в голову не приходило, что это может перейти во что-то другое. Во всяком случае, так думала я. Сама мысль о том мне мерзка и отвратительна. Дун говорит, что ждет от меня только чистой дружбы, но все равно я ощущаю в этом что-то противное, нехорошее.

Ты писала, что собираешься купить новую машину. Жаль, что мы не можем купить машину, для нас это пока неосуществимая мечта. Меня очень огорчило твое сообщение о болезни Кима. Корь после ветрянки, бедный ребенок! Да, дети в семье приносят не только радость, но и бесконечные хлопоты и волнения. Что касается нас с Роном, то, кажется, мы будем лишены счастья иметь детей и связанных с ними тревог, потому что за два года, что мы с ним вместе, у меня ни разу не было даже задержки.

И все-таки я тебе скажу, что, если брак счастливый, такой, как у нас с Роном, то совсем не обязательно иметь детей, которые бы скрепили брак. Возможно, слабое утешение, кто знает. Но мы с Роном счастливы, и он здесь не так нервничает, как тогда, когда мы жили в городе. Знаешь, Энн, я, наверно, никогда не пойму, почему такие люди, как Дун, не умеют довольствоваться тем, что у них есть, все им мало, хочется чего-то необыкновенного.

Ну, ладно, пора заканчивать. Дел полно, дом огромный и старый, без всяких там современных приспособлений и технических фокусов! Передавай привет Уилу и деткам. Привет от Рона.

С любовью, Мэг».


«Счастливый брак? Как может быть счастливым брак, который изнутри подтачивают неверность и ложь?» — Уэксфорд положил письмо на стол, но снова взял его и еще раз прочел. Потом пересказал Вердену, о чем они беседовали с шефом полиции штата Колорадо, и у Вердена чуть просветлело лицо.

— Мы никогда не сможем это доказать, — сказал он.

— Главное, что теперь ты сможешь сказать Друри, что он свободен, и Гейтс отвезет его домой. Если он вздумает предъявить нам иск, то можно смело предположить, что найдет союзника в лице Дуги Кводранта. Только этого ты ему не говори и, пожалуйста, сделай так, чтобы я его больше не видел. У меня от него ноет печенка.

Начинало светать. Небо было серое, стоял легкий туман, лужи на улицах подсыхали. Проведя всю ночь в большом напряжении и почти без движения, сидя в кресле, Уэксфорд с трудом разогнул спину. Руки и ноги затекли, и поэтому он решил оставить машину у полицейского участка и пройтись до дома пешком.

Он любил встречать рассвет, но это не было для него самоцелью, то есть он наслаждался им только по необходимости, раз уж так складывались обстоятельства. На рассвете хорошо думалось. Никого вокруг не было, никто не мешал. Торговая площадь казалась просторней и больше, чем днем. У тротуара, где останавливались автобусы, по сточной канаве бежал мелкий ручеек. На мосту Уэксфорду повстречался чей-то пес. Он спешил по своим, только ему известным делам с озабоченным и решительным видом, высоко подняв голову, словно уже отчетливо различал впереди цель, к которой стремился. Уэксфорд на секунду остановился, нагнулся над перилами моста. В воде отразилась большая, серая фигура, но тут набежал ветерок, и отражение рассыпалось.

Дальше он обогнул дом миссис Миссал, потом пошли коттеджи… Он уже почти был дома. У методистской церкви на доске информации для паствы в тусклом свете занимающегося дня он с трудом разобрал слова, написанные красными буквами: «Помогай ближнему и будешь угоден Богу». Уэксфорд подошел поближе и прочел, что было написано на бумаге, приколотой внизу, под этим изречением: «Мистер Роналд Парсонс приглашает всех прихожан церкви и друзей прийти на заупокойную службу в память о его жене, Маргарет, трагически скончавшейся на прошлой неделе. Служба состоится в нашей церкви, в воскресенье, в десять часов утра».

«Значит сегодня, впервые с тех пор, как она умерла, в доме на Табард-роуд никого не будет… Нет, — вспомнил Уэксфорд, — Парсонс отлучался один раз, когда объявляли результаты экспертизы. Да, но тогда…». Он мысленно вернулся к событиям того вечера, когда смех словно застрял в горле Кводранта, и к той книге; вспомнил бурю скрытых страстей, которая потрясла тех двоих, и женщину, хлопотливо наряжавшуюся перед свиданием, о котором никто не должен был знать.

Берден сказал: «Мы никогда не сможем этого доказать».

Но поехать на Табард-роуд сегодня же утром стоит, и попытаться тоже стоит.


* * *


«Мои желания были скромны, Минна. Мне так мало надо было от тебя, всего несколько мимолетных часов из бесконечно долгой недели, а это малюсенькие ключики живой воды в огромном океане вечности.

Мне хотелось говорить с тобою, Минна, хотелось сложить у твоих ног весь груз боли и отчаяния и жестоких страданий, что сопровождали мою жизнь все эти десять с лишним лет. Была надежда, что время, которое стесывает мучительно-болезненные шипы неприязни, притупляет острые лезвия презрения и смягчает ядовитое жало порицания, зажжет свет сочувствия в ее взоре, склонит к терпеливому вниманию ее слух.

И вот мы снова в тихом лесу нашей юности, мы идем проселком, которым ходили столько раз вдвоем, но ты забыла душистые, нежные цветы, что мы в былое время срывали по дороге, вплетая их в венок нашей с тобой верной дружбы.

Моя речь льется тихо, и я думаю, что ты в задумчивости ей внимаешь. Наступает пауза, я жадно слушаю, ожидая ответных слов любви, твои слова любви, Минна. Да, да, любви, и что дурного в том, что она пришла к нам в невинно-розовых одеждах дружбы?

Я долго на тебя смотрю, рукой касаюсь твоих волос. Ты крепко спишь, сон для тебя слаще моих слов. Увы, я понимаю, что поздно, все прошло. Любви не будет, не будет дружбы. Остается только смерть…»

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

В какие тайники ступить, в какие вторгнуться

альковы…

Роберт Браунинг. Любовь в нашей жизни

Парсонс был в темном костюме. Он повязал черный галстук, уже не новый, который всегда носил в дни траурных событий. Края галстука блестели: чья-то неумелая рука старательно прошлась по нему раскаленным утюгом. На левом рукаве костюма была нашита полоска из черной ткани.

— Нам хотелось бы еще раз осмотреть дом, — сказал Берден. — Если вы не против, оставьте нам, пожалуйста, ключ.

— Делайте, что хотите, — сказал Парсонс. — Священник пригласил меня к себе на воскресный обед. Я вернусь только к вечеру.

Он уже позавтракал, и на столе оставались чайник и вазочка с мармеладом. Он убрал их в буфет, поставив каждый предмет на предназначенное место, куда обычно их ставила покойная жена. Берден наблюдал, как Парсонс, взяв свежую воскресную газету, которую он даже не развернул, смахнул на нее со стола крошки хлеба, скомкал и сунул в ведро под раковиной.

— Я хочу поскорее продать этот дом, — сказал он.

— Моя жена собирается пойти в церковь на службу, — сказал ему Берден.

Парсонс стоял, повернувшись к нему спиной, и мыл над раковиной чашку с блюдцем и тарелку, поливая их сверху из чайника.

— Я рад, — сказал он. — Я как раз подумал, что сегодня захотят прийти на службу люди, которые не смогут завтра быть на похоронах, — раковина была в рыжих пятнах, к жирным местам прилипли чаинки и крошки. — Я полагаю, вы еще не вышли на след? Я имею в виду, на след убийцы.

«Идиотская фраза», — подумал Берден, но тут же вспомнил, чем занимался Парсонс вечерами, пока жена вязала ему свитер.

— Нет еще.

Парсонс вытер полотенцем посуду, а затем руки, тем же полотенцем.

— Какая разница, — мрачно сказал он, — все равно ее не вернешь.

Наступал жаркий день, первый по-настоящему жаркий день лета. Водные миражи играли на мостовой Хай-стрит — озерки несуществующей влаги, которые вспыхивали вдалеке, а когда Берден подходил ближе, гасли. На шоссе, где еще ночью блестели жирные лужи, теперь плясали лужицы-привидения. Длинная вереница машин сплошным потоком направлялась к побережью. На перекрестке стоял Гейтс и регулировал движение. Он был в легкой голубой рубашке, в летней форме, и Берден, глядя на него, почувствовал, как жарко и тяжко в пиджаке.

Уэксфорд ждал его в кабинете. Окна были открыты, но это не спасало от жары.

— Кондиционер лучше работает, когда окна закрыты, — сказал Берден.

Уэксфорд ходил взад и вперед по кабинету, вдыхая теплый летний воздух.

— Ничего, так даже лучше, — сказал он. — Подождем до одиннадцати и отправимся.


* * *


Как и предполагал Уэксфорд, машина уже стояла. Кто-то, соблюдая осторожность, поставил ее в переулке, в стороне от Кингсбрук-роуд, почти на выезде на Табард-роуд, где эта улица кончалась.

— Слава Богу! — произнес Уэксфорд с таким сильным чувством, как будто молился в церкви. — Пока все идет, как надо.

Парсонс оставил им ключ от задней двери, и, открыв ее, они тихо проникли в кухню. Раньше, когда Берден здесь бывал, ему казалось, что в этом доме всегда холодно. Но сейчас, когда за окнами пекло, в доме было душно и тепло, пахло лежалыми продуктами и не стираным, затхлым бельем.

Стояла полная тишина. Уэксфорд прошел в холл, за ним Берден. Они ступали осторожно, стараясь, чтобы под их шагами не скрипели старые половицы. На вешалке висели куртка и плащ Парсонса; на маленьком столике, среди груды рекламных проспектов и вскрытых конвертов со счетами, рядом с грязным носовым платком что-то поблескивало. Берден подошел поближе и наклонился, чтобы лучше рассмотреть предмет, но трогать его не стал. Он только слегка отодвинул в сторону бумаги и платок, и они с Уэксфордом увидели ключ на серебряной цепочке, к которой был подвешен брелок в виде подковки.

— Попались, — беззвучно, одними губами, произнес Уэксфорд.

В гостиной было жарко, везде лежала пыль, но все стояло, как прежде, на своих местах. Производя обыск, люди Уэксфорда постарались не нарушить порядок, даже не забыли вернуть искусственные розы в вазу на каминной полке. В лучах солнца, проникающих в закрытые окна, плясали мириады пылинок. В остальном же царила полная неподвижность.

Уэксфорд и Берден стояли да дверью и ждали. Казалось, прошла вечность, но ничего не происходило. И вдруг все сразу изменилось, Берден едва поверил своим глазам.

Из окна гостиной было видно небольшое пространство улицы, совершенно пустынной; залитый солнцем асфальт казался светло-серым, почти белым, и на него резкими силуэтами падали тени от деревьев из садов на другой стороне улицы. Внезапно в правом углу окна, как в кинокадре, появилась женщина, куда-то спешащая. Одета она была ярко, как королева из детской телевизионный сказки, напоминающая пестротой одеяний тропическую птичку; в ее одежде оранжевый цвет переливался в фисташковый и зеленый. Волосы женщины, чуть темнее тоном ее оранжевой блузки, тяжелой волной падали на плечи, скрывая лицо. Она распахнула калитку, — длинные ногти зажглись рубинами на сером некрашеном дереве, — пересекла двор, направляясь к задней двери, и исчезла из вида. Миссис Миссал, наконец, нашла время посетить дом своей старой школьной подруги.

Уэксфорд приложил палец к губам, но Берден не нуждался в предупреждении. Уэксфорд взглянул на украшенный лепниной потолок. Сверху донеслись приглушенные звуки шагов, — там, наверху, кто-то ходил. Кроме них кто-то еще услышал, как процокали по дорожке высокие каблуки гостьи.

В небольшую щель между дверью и стеной Берден видел площадку лестницы на повороте между первым и вторым маршем. До сих пор оттуда никто не появлялся, даже тень не падала на обои поверх деревянных перил. Он почувствовал, как у него вспотели подмышки. Но вот чуть скрипнула под чьей-то ногой ступенька, и одновременно тихонько запели старые дверные петли, это открылась задняя дверь дома.

Берден жадно припал к щели, стараясь не потерять из вида узкую светлую полоску, кусочек стены с перилами. Он весь напрягся и даже перестал дышать, когда в просвете мелькнули черные волосы, смуглое лицо и белая с синим рубашка. Дальше опять все стихло. Он даже не мог угадать, где те двое встретились, но знал, что недалеко от того места, где стоял он сам. Он не слышал, а скорее чувствовал, что они встретились, — в последовавшей тишине было столько немого отчаяния и драмы.

Берден вдруг поймал себя на том, что молится, просит Бога послать ему силы выдержать это напряжение, ничем не выдать себя и быть готовым к действиям, как Уэксфорд. Наконец снова послышался стук каблуков, и те двое перешли в столовую.

Первым заговорил мужчина. Вердену пришлось напрячь слух, чтобы слышать все, что он говорил. Мужчина говорил тихо, явно сдерживая сильное волнение.

— Тебе вообще не стоило сюда приезжать, — сказал Дуглас Кводрант.

— Я должна была видеть тебя, — сказала она громко и настойчиво. — Ты же обещал мне вчера, что мы встретимся, и не приехал. Ну, почему ты не приехал, Дуглас?

— Я не мог вырваться. Только собрался, нагрянул Уэксфорд, — он понизил голос, и конца фразы Берден не расслышал.

— Ты бы мог потом. Я знаю, что он был у вас, потому что встретила его.

Недалеко от Вердена в гостиной еле слышно хмыкнул Уэксфорд: наконец-то одна ниточка этого дела была распутана.

— Я думала… — она издала нервный смешок, — я думала, ты сердишься из-за того, что я слишком много сказала. Я действительно…

— Ты должна была молчать.

— Я так и сделала. Я потом замолчала. Дуглас, ты меня обижаешь!

Он ответил какой-то грубостью, но слов они не слышали.

Хэлен Миссал говорила в полный голос, ничего не боялась, и Берден не мог понять, почему Кводрант говорит тихо, чего-то опасаясь, а она не считает нужным понижать голос, таиться.

— Зачем ты сюда приехал? Что ты здесь ищешь?

— Ты знала, что я приеду сюда. Когда ты мне позвонила вчера вечером, чтобы сказать, что Парсонса не будет дома, ты уже знала…

Они слышали, как она ходит по комнате, и Берден представил себе ее в этот момент: сморщив хорошенький носик, она брезгливо рассматривает ветхие чехлы на диванных подушках; ее тонкие пальцы оставляют следы на пыльных выступах псевдоготического буфета. Неожиданно она засмеялась, презрительно и резко, но не весело.

— Ты когда-нибудь видел такое убожество? Жуткий дом! И она тут жила! Можешь себе представить? Малютка Мэг Годфри…

Вдруг с Кводрантом что-то случилось; он не выдержал и, забыв об осторожности, громко, истерически закричал:

— Я ненавидел ее! Боже мой, Хэлен, как я ее ненавидел! Я никогда ее не видел, первый раз увидел тогда, на прошлой неделе, но это она, она превратила мою жизнь в муку, из-за нее я так всегда жил… — деревянные резные башенки и галерейки буфета дребезжали, и Берден догадался, что Кводрант стоял, прислонившись к буфету, совсем близко, так близко, что можно было дотянуться до него рукой, если бы между ними не было стены. — Я не желал ей смерти, но теперь я рад, что ее нет!

— Милый! — Берден представил, как она прижалась к Кводранту, обвив его шею руками. — Давай уедем отсюда, немедленно, сейчас же. Ну, пожалуйста! Нам с тобой нечего здесь делать!

Он с яростью оттолкнул ее от себя. Они слышали, как она вскрикнула, затем раздался звук проехавшего по линолеуму стула.

— Я должен вернуться наверх, — сказал Кводрант, — а ты иди. Слышишь, Хэлен? Быстро уходи. Твое присутствие здесь неуместно. Один твой вид в этом наряде… — он помолчал, подыскивая подходящее сравнение, — ты здесь, как попугай на голубятне.

Она неуверенно поплелась к двери, уничтоженная его предательством. Она еле шла, ей теперь мешали высокие каблуки. Берден, увидев в щель, как мелькнул ее оранжево-зеленый силуэт, нетерпеливо рванулся вперед, но Уэксфорд с силой сжал его руку. Судя по шуму, раздавшемуся сверху, там кто-то начал терять терпение. Над ними грохнуло, словно прямо над крышей дома ударил гром. Это на пол швыряли книги.

Дуглас Кводрант тоже услышал грохот. Он кинулся к лестнице, но Уэксфорд опередил его. Они стояли в холле у подножия лестницы, глядя в упор друг на друга. Хэлен Миссал взвизгнула и зажала рот рукой.

— Черт возьми! — закричала она, очнувшись. — Зачем, зачем ты не ушел со мной, когда я тебе говорила!

— Никто не уйдет отсюда, миссис Миссал, — сказал Уэксфорд. — Сейчас мы все поднимемся наверх, — и он носовым платком взял со столика ключ на серебряной цепочке.

Кводрант неподвижно застыл с поднятой рукой, как фехтовальщик в белой рубахе на помосте. «Фехтовальщик, проигравший свой выпад, — подумал Берден, — охотник, попавший в расставленные им же силки». Однако лицо Кводранта было непроницаемо. Он посмотрел долгим взглядом на Уэксфорда и закрыл глаза.

— Ну, так пойдем? — наконец произнес он.

Они стали подниматься. Впереди шел Уэксфорд, шествие замыкал Берден. «Странная процессия», — думал он на ходу. Поднимались они медленно, не спешили, шли, опираясь на перила, и напоминали чем-то покупателей, которые пришли осматривать дом на предмет его покупки, а может быть, и родственников больного человека, который лежал там, наверху, и теперь им, собравшимся у его одра, было дозволено подняться и предстать пред очи.

На первом повороте лестницы Уэксфорд сказал:

— Я веду вас в комнату, где Минна держала книги, которые дарил ей Дун. Дело началось здесь, в этом доме, и будет справедливо, если, следуя канонам поэзии, оно здесь и закончится. Правда, тех книг, содержащих высокие образцы поэзии, больше тут нет; вы их не найдете, мистер Кводрант. Как сказала миссис Миссал, вам тут нечего больше делать.

Он замолчал. Грохот наверху стал еще сильнее. В тот момент, когда Уэксфорд взялся за ручку двери, оттуда донесся протяжный, жалобный стон.


* * *


В комнате повсюду на полу валялись растерзанные книги, с отодранными корешками и вырванными страницами, с изорванными и мятыми обложками. Одна книжка стояла торчком у стены, куда ее в сердцах запустили, и была раскрыта. Иллюстрация изображала девочку, здоровую, спортивного вида, с задорным хвостиком на макушке; она улыбалась, салютуя зрителям хоккейной клюшкой. Посредине этого хаоса ползала на коленях жена Кводранта, яростно комкая в руках оторванную от книги цветную обложку.

Увидев Уэксфорда, она сделала над собой невероятное усилие и постаралась принять такой вид, будто она у себя дома, занимается поисками какой-то понадобившейся ей вещи на собственном чердаке, и вошедшие четверо людей совсем некстати, они мешают, отрывают от дела, но надо быть вежливой. Вердену даже пришла в голову смешная, фантастическая мысль, что, пожалуй, она может разыграть роль светской дамы, подойти и протянуть руку. Но она только поднялась с пола и стояла безмолвно, опустив беспомощно руки. Затем она тихонько стала пятиться к окну, а руки медленно поднесла к лицу. Унизанные кольцами пальцы впились в щеки. Каблуком она зацепилась за толстую книгу на полу, объемистый женский календарь, споткнулась и осела на сундук, тот, который был побольше. Отняв руки от лица, она схватилась за его крышку. На лице остался след — огромный бриллиант всеми гранями отпечатался на ее щеке.

Она полулежала на сундуке и пыталась подняться, но у нее не было сил. Тогда Кводрант подошел и поднял ее с сундука. Она со стоном приникла к нему, спрятав лицо у него на груди.

Хэлен Миссал, стоявшая в дверях, вдруг топнула ногой и капризно произнесла:

— С меня хватит! Я хочу домой!

— Инспектор Берден, закройте, пожалуйста, дверь, — спокойно сказал Уэксфорд и, подойдя к маленькому окошку, распахнул его. Движения главного инспектора были неторопливы и уверены, как будто он находился не на чужом чердаке, а в своем собственном кабинете. — Неплохо было бы впустить свежего воздуха, тут душно, — сказал он.

Комнатка была маленькая и длинная и обклеена обоями тускло-зеленого цвета, что делало ее похожей на коробку из-под обуви — изнанку этих коробок обклеивают такой же неяркой бумагой. И хотя Уэксфорд открыл окно, прохладнее не стало. Зато сразу дохнуло уличным пеклом.

— Я должен извиниться за то, что вынужден держать вас здесь, в тесноте и духоте, — сказал Уэксфорд тоном смущенного хозяина дома. — Мы с инспектором Верденом постоим, а вы, миссис Миссал, можете присесть на другой сундук, что поменьше.

К большому удивлению Вердена, она повиновалась. Он заметил, что она не отрывает глаз от главного инспектора, как послушный пациент от гипнотизера. В ней произошла разительная перемена. Она была смертельно бледна и выглядела надломленной, постаревшей. Даже пышная грива ее рыжих волос теперь казалась париком, с помощью которого пожилая женщина скрывает свои истинные годы.

До сих пор Кводрант молчал, нежно прижимая к себе жену, словно утешал обиженного ребенка. Наконец он изрек в обычном своем презрительном тоне:

— Копируете методы Сюрте [5], господин главный инспектор? Ну что же, мелодрама вполне в их духе.

Уэксфорд не ответил на колкость. Он стоял у открытого окна, за его головой сияло голубое небо.

— Я хочу рассказать вам историю одной любви, — проговорил он. — Историю любви Дуна к Минне.

Никто не двинулся с места, кроме Кводранта. Он дотянулся рукой до своей куртки, которая лежала на сундуке рядом с миссис Миссал, вынул из кармана золотой портсигар и спички и закурил.

— Когда Маргарет Годфри впервые приехала сюда, — начал Уэксфорд, — ей было шестнадцать лет. В семье ее воспитывали в старомодном духе и, естественно, она казалась чопорной, строгой, застенчивой. Это не была молоденькая жительница Лондона, приехавшая покорять провинцию, не тот случай. Выросшая сиротой в бедном предместье Лондона, она попала в атмосферу богатого и весьма просвещенного старого сельского городка со своими понятиями, историей и традициями, которые он чтит. Вы согласны со мной, миссис Миссал?

— Пожалуй, что так.

— Она поняла, что не в силах тягаться с местными барышнями, и, чтобы не казаться серенькой на их фоне, придумала себе своего рода маску: она должна была казаться загадочной, несколько не от мира сего, витающей в облаках и вместе с тем строгой. Сочетание этих качеств чарующе действует на тонкие натуры, так оно и случилось. Дун был покорен. Он был богат, умен, хорош собой. Я не сомневаюсь в том, что на какое-то время Минна (так называл ее Дун, и так отныне буду именовать ее я) не устояла и поддалась его обаянию. Дун мог покупать и дарить ей вещи, которые Минна никогда не смогла бы себе позволить, и таким образом Дун в каком-то смысле покупал любовь Минны, скажем, не любовь, а дружбу, возможность быть рядом с Минной; ибо это была любовь духовная, ничего физического в той любви не было.

Кводрант молча слушал и курил, жадно затягиваясь.

— Я уже сказал, что Дун был умен, — продолжал Уэксфорд. — К этому я бы добавил, что, к сожалению, блестящий интеллект, умная голова не всегда приносят их обладателю радостное чувство удовлетворения, внутреннего покоя. Не было его и у Дуна. В его случае все, что было связано с осуществлением честолюбивых замыслов, творческими успехами, реализацией внутреннего «я», — все находилось в зависимости от любви и участия его избранницы, Минны, от ее верной дружбы. А для Минны дружба с Дуном была историей мимолетной, временной, у нее были свои планы. Потому что, видите ли, — Уэксфорд остановил долгий взгляд на каждом из трех «пленников», — как вам сказать… Вы же сами прекрасно знаете, что Дун, при всем своем богатстве, красоте и уме, имел один абсолютно непоправимый недостаток. О нем я пока умолчу. Лишь скажу, что этот недостаток куда серьезнее любого физического уродства, и это с особенной ясностью осознавала Минна, воспитанная в старомодной семье и в соответствующем духе. И ни время, ни долгие годы, и никакие жизненные обстоятельства не заставили бы ее изменить свои убеждения.

Хэлен Миссал кивнула головой, подтверждая слова Уэксфорда. Ее глаза зажглись огнем, она была во власти воспоминаний. Супруги Кводранты опустились на большой сундук. Фабия Кводрант сидела, прижавшись к мужу, и тихо плакала.

— Поэтому, когда возник Дадли Друри, Минна отвернулась от Дуна без всяких сожалений. Она запрятала все ценные, старинные книги, которые дарил ей Дун, в сундук и больше ни разу на них не взглянула. Друри был унылый и вполне ординарный парень, можно даже сказать — неотесанный, так ведь, миссис Кводрант? Не был он никаким ни страстным, ни властным, ни ревнивым. Эти качества характера скорее можно отнести к Дуну. Но Друри был лишен недостатка, того самого недостатка, который так претил Минне, и Друри победил.

«Она выбрала меня!» — Берден вспомнил, как захлебываясь от волнения, кричал на допросе Друри.

Уэксфорд тем временем продолжал:

— Когда Минна отказала Дуну в любви, или, точнее, отказалась принимать любовь Дуна, его жизнь была разбита. Родные и близкие объясняли перемену, произошедшую в Дуне, слишком резким скачком в развитии, неожиданным повзрослением, на деле же перемена в нем была результатом глубочайшей душевной травмы, которую нанесла ему Минна. Разрыв последовал в июле 1951 года, и с той поры у Дуна развилась тяжкая душевная болезнь, заглохшая было с течением времени, но она вспыхнула с новой силой, когда Минна вернулась в эти края. Дун вновь обрел надежду. Оба они уже не были теми юными существами, теперь встретились люди взрослые, зрелые. Вот, когда Минна, наконец, должна была услышать его и все понять. Но она не услышала и не поняла. Потому она и заслужила смерть.

Уэксфорд чуть приблизился к сундуку, на котором сидел Кводрант, и обратился к нему:

— А теперь поговорим о вас, мистер Кводрант.

— Если бы это представление не огорчало так мою жену, я бы мог считать, что мы провели сегодня веселенькое утро, — в голосе Кводранта слышались насмешка и высокомерие, внешне он владел собой прекрасно, только зачем-то стрельнул сигаретой в открытое окно, при этом она едва не задела ухо Уэксфорда. — Сделайте одолжение, я готов вас выслушать.

— Когда нам в полицию сообщили об исчезновении Минны, стало о том известно также и вам. Контора ваша находится у самого моста, и вы, должно быть, видели, как мои люди искали тело в воде. Вы, конечно, сообразили, что на шинах вашего «ягуара» осталась грязь проселка. Учитывая свое «щекотливое положение», как вы изволили выразиться, вы решили застраховать себя на случай, если бы нам понадобилось проверить шины «ягуара», — кому-кому, а вам известны методы нашей работы, не так ли? Поэтому вы решили под любым предлогом, но вполне легальным, проехать в своей машине тем проселком. Делать это днем было рискованно, но как раз в тот вечер вы должны были встретиться с миссис Миссал…

Хэлен Миссал вскочила и закричала:

— Нет, нет, это неправда!

— Сядьте, — спокойно сказал Уэксфорд. — Неужели вы думаете, что она ничего об этом не знает? Неужели вы думаете, что она никогда ничего не знала ни о вас, ни о других женщинах? — он повернулся к Кводранту. — Все-таки вы удивительно самоуверенный человек, мистер Кводрант. Вы были совсем не против того, чтобы нам стало известно о связи между вами и миссис Миссал. И если бы у нас возникло подозрение, что вы имеете отношение к совершенному преступлению, вы бы, соответственно, повозмущались бы, как положено в таких случаях, поскольку ваша прогулка по проселку, в самом деле, была, во-первых, тайная, а во-вторых, абсолютно интимного характера. И с вас взятки были бы гладки. Но когда вы подъехали к лесу, вам захотелось во что бы то ни стало посмотреть и убедиться собственными глазами. Уж я не знаю, под каким предлогом вы отлучились из машины, чтобы углубиться в лес…

— Он сказал, что ему надо зайти за кустик. — В голосе миссис Миссал звучала горечь, она чувствовала себя оскорбленной.

— Вы прошли подальше в лес, но так как было уже темно, для того, чтобы лучше рассмотреть тело, вы зажгли спичку. Зрелище настолько сильно на вас подействовало, что вы стояли, пока спичка почти не догорела и пока миссис Миссал не позвала вас из машины. После чего вы поехали домой, выполнив все, что задумали. Сложись обстоятельства для вас удачно, никому и в голову не пришло бы связывать вас с миссис Парсонс. Но вот я упомянул имя Дуна у вас в доме, кажется, вчера. И вы вспомнили о книгах. А в книгах, подумали вы, могли оказаться и письма, кто знает, это было ведь давно. Прослышав о том, что Парсонса сегодня дома не будет, вы решили, воспользовавшись ключом покойной, который, кстати, исчез вместе с ее кошельком, проникнуть к нему в дом и забрать отсюда все, что могло бы послужить уликами, все, что было связано с Дуном. За этим занятием мы вас и застали.

— Ну что же, звучит правдоподобно, — сказал Кводрант. Он поправил растрепавшиеся волосы жены и крепче прижал ее к себе. — Конечно, вам абсолютно не удастся обосновать предъявленное нам обвинение, но если хотите, мы потом, когда будет время, вместе попытаемся во всем разобраться, — он говорил так, как будто речь шла о пустяковом недоразумении, которое можно легко устранить. Ну, например, сломалась машина, а надо добираться домой, или, скажем, их приглашают на нежелаемую вечеринку, и приходится вежливо уклоняться от приглашения.

— Нет, мистер Кводрант, — произнес Уэксфорд. — Мы не будем терять время на разбирательства. Можете уезжать, воля ваша, но все-таки я хочу, чтобы вы остались и выслушали меня. Видите ли, Дун любил Минну, и к его любви могла примешиваться ненависть, да, именно ненависть, но ни в коем случае не презрение. Вчера я задал вам вопрос: знали ли вы миссис Парсонс раньше? Вы захохотали и впервые за все это время естественным образом отреагировали на мой вопрос. Смех ваш был полон презрения, злой издевки. И я подумал: «Да, Дун мог убить женщину, но это была бы страсть, и страсть толкнула бы его на убийство, однако это чувство не совместимо с презрением к предмету страсти». Далее: сегодня в четыре утра ко мне поступили еще кое-какие сведения и я понял, что ни вы, ни Друри не могли быть Дуном. И я наконец узрел, в чем заключается тот самый непоправимый недостаток, которым страдал Дун.

Берден знал, чем он закончит, но даже у него екнуло сердце.

— Дун — женщина, — сказал Уэксфорд.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Не смей, не смей любить!

Любовь чревата превращеньем,

Улыбка алых уст увянет, придет час;

В очах прочтешь ты холод, отчужденье;

Тепла ее рука, но пыл любви угас.

Кэролайн Нортон. Не смей любить

«Вот теперь с ним можно делать, что угодно. Он бы дал себя арестовать, посадить за решетку — таким он вдруг сделался смирным, как овечка», — думал Берден. Только что с Кводранта было снято всякое подозрение в убийстве, а эффект оказался обратный: его самоуверенность исчезла, в глазах появилось выражение панического страха, что в представлении Вердена никак не вязалось с Кводрантом.

Фабия высвободилась из его объятий и выпрямилась. Все время, пока Уэксфорд говорил, она тихо рыдала, и теперь ее губы и веки опухли. Возможно, оттого, что слезы считаются проявлением слабости, свойственной совсем молодому возрасту, она стала похожа на маленькую девочку. На ней было желтое платье из дорогой тяжелой ткани, которое, как туника, ниспадало с ее плеч ровными, прямыми фалдами. До сих пор она молчала. Но внезапно в ней словно что-то зажглось, и от переполнявшего ее чувства она взволнованно дышала и как будто хотела что-то сказать, но не могла, хотя слова так и рвались с ее губ.

— Когда я узнал, что Дун — женщина, — продолжал Уэксфорд, — для меня почти все встало на свои места. Я нашел объяснение скрытности миссис Парсонс, я понял, почему она, обманывая мужа, все же не полностью осознавала, что обманывает его, и не видела в том своей вины; почему Друри считал, что она стыдилась Дуна; почему, преисполненная отвращения к самой себе, она прятала подальше книги.

«…И почему миссис Кац, которая знала, что Дун — женщина, но не знала, кто она такая, ужасно не терпелось выведать у кузины, как ее зовут», — размышлял Берден. Это открытие, что Дун — женщина, также объясняло фразу в письме миссис Кац, над которой они с Уэксфордом ломали голову: «Все-таки никак не могу взять в толк, почему ты так боишься этой встречи. Ну, скажи, чего там бояться? Между вами же не было ничего такого…» Близкая родственница, которой миссис Парсонс поверяла все свои тайны, была полностью в курсе дела. Для миссис Кац тут не было никакой тайны, для нее это был факт, к которому она давно привыкла, и потому она не сочла нужным, узнав о смерти двоюродной сестры, обратиться в полицию, пока сам шеф полиции штата Колорадо не обратился к ней за разъяснениями. И правда выплыла, выплыла в постскриптуме к беседе Уэксфорда с шефом полиции из Колорадо, когда они этой ночью вышли на связь с Америкой. Она выплыла почти случайно, когда шеф, что-то не вполне понимая, сам объяснил все, и очень просто: «Эй, что вы там говорите, не пойму. Вы, кажется, считаете, что Дун — мужчина?»

Хэлен Миссал откинулась назад, к стене, спрятав лицо в тени. Место, где она сидела, освещало солнце, его лучи вплетались в яркий узор на ее юбке, десять маленьких солнц горели на ее длинных, лакированных ногтях.

— Вы странно себя вели, миссис Миссал, — сказал Уэксфорд. — Прежде всего, вы мне солгали, сказав, что не знали миссис Парсонс. Возможно, вы действительно не узнали ее на фотографии в газете. Но с вами очень сложно иметь дело. Как что — вы сразу вилять, обманывать, и в результате истина выясняется только из показаний других людей. Или остается о ней догадываться по случайно сорвавшимся у вас с языка фразам, обмолвкам.

Хэлен Миссал сверкнула в его сторону глазами, в них была ярость.

— Ради Бога, Дуглас, дай мне сигарету, — сказала она.

— Сначала я решил, что вы не имеете к делу никакого отношения, — продолжал Уэксфорд, — до тех пор, пока в пятницу вечером не произошел один эпизод. Помните, я вошел в гостиную и сказал вашему мужу, что хочу поговорить с его женой. Вас мое заявление привело в раздражение, но что касается мистера Кводранта, то я заметил, как он страшно вдруг испугался. Тут он совершил одну неловкость, из чего я понял, что он нервничает. Когда вы мне сказали, что встречались с ним, с моей стороны было естественно предположить, что он не захочет, чтобы мы об этом были осведомлены. Но ничуть не бывало. К моему изумлению, он был предельно откровенен. Я долго размышлял и наконец пришел к выводу, что вся сцена была мною воспринята под неверным углом. Я стал восстанавливать в памяти, что я тогда говорил и на кого в это время смотрел… Но об этом потом, и пойдем дальше. Миссис Миссал, ваша старая классная наставница вас вспомнила. Все были убеждены, что вы станете актрисой. Вы подтвердили ее слова. «Я хотела быть актрисой!» — вырвалось у вас, и в тот момент вы не лгали. А вот что происходило в 1951 году, когда Минна оборвала дружбу с Дун и стала приятельницей Друри. У меня создалось впечатление, что Дун была честолюбива по натуре, и разлука с Минной для нее означала крах ее честолюбивых устремлений: жизнь сломана. Я нашел то, что упорно искал, а именно — сломанную жизнь. Когда Дун стала взрослой, она превратилась из умной, страстной, жизнерадостной девушки в существо разочарованное, опустошенное. Вы как нельзя лучше вписывались в этот образ, миссис Миссал. Даже когда вы старались быть веселой, получалось злое веселье. Да, вы придумывали себе развлечения, у вас были связи, но приносило ли вам это удовлетворение? Или, может быть, таким образом вы хотели заглушить свою тоску по несбыточному?

Хэлен Миссал не выдержала и, перебив его, закричала:

— Ну и что такого? — вскочив, она с такой силой пнула ногой первую попавшуюся книгу, что та перелетела через комнату, ударилась о стену и приземлилась у ног Уэксфорда. — Вы, должно быть, сошли с ума, если думаете, что я — Дун! Я не способна испытывать это мерзкое, отвратительное… ну, этой пакости к другой женщине!

Она расправила плечи и выставила вперед грудь, как бы желая подчеркнуть, что она прежде всего настоящая женщина, вооруженная всеми неоспоримыми признаками ее пола, как будто отклонение от сексуальных норм должно выражаться в некоем внешнем уродстве.

— Я ненавижу эти дела! Меня от них тошнит! И когда в школе училась, тоже ненавидела! У меня на глазах это было, мне всегда было противно.

Уэксфорд аккуратно подобрал книгу, которую она швырнула, и положил на сундук, а из кармана достал другую. Узор из мелких цветочков на нежно-зеленой замшевой обложке выцвел и производил впечатление въевшейся пыли.

— Это была любовь, — сказал он тихо. Хэлен Миссал после своей вспышки возмущения с трудом перевела дух.

— Ничего в чувстве Дун к Минне не было ни мерзкого, ни отвратительного, — продолжал Уэксфорд. — Это было прекрасное, возвышенное чувство со стороны Дун. Ей ничего не надо было от Минны взамен, кроме доброты и ласки, и еще — ей хотелось, чтобы Минна выслушивала ее и понимала. Словом, Дун нуждалась в ее доброте, — Уэксфорд подошел к окну и внимательно некоторое время вглядывался в небо, как будто провожал глазами птиц. — Дун хотелось, чтобы Минна встречалась с ней, чтобы иногда они обедали вместе в ресторанах, катались в машине по проселкам, по которым гуляли, когда были девочками; и чтобы Минна слушала ее сетования на судьбу, устроившую так, что все мечты ее юности так и не сбылись, честолюбивые замыслы пошли прахом; и ждала от Минны сочувствия. Вот теперь посудите: что это было, и как определить ее чувство к Минне?

Уэксфорд открыл книгу, которую держал в руках, и начал читать:

«Была бы любовь моя розой,

А я на стебле лепестком,

Не знали б тогда мы разлуки,

Не ведали б горя и скуки…»

Фабия Кводрант вышла из оцепенения и, трепеща всем телом, голосом, словно шедшим издалека, из прошлого, продолжила строфу, извлекая из памяти почти забытые строки:

«Сияет ли день, гремят грозы,

Гранит и зеленый покой за окном…»

Это были первые произнесенные ею слова за все время, что они находились на чердаке. Муж схватил ее руку, его пальцы так и впились ей в запястье. «Если бы он посмел, он бы заткнул ей рот», — подумал Берден. Она читала дальше:

«Была бы любовь моя розой,

А я на стебле лепестком».

Она закончила на высокой, звенящей ноте, как девочка, продекламировавшая стих перед классом, и стояла молча, не двигаясь, словно в ожидании аплодисментов. Однако такое могло быть двенадцать лет тому назад, но не сейчас.

Пока Фабия Кводрант читала стихотворение, Уэксфорд внимательно ее слушал, покачивая книгой в ритм декламации. А затем мягко вывел ее из мира воспоминаний, сказав:

— Но Минна не захотела слушать Дун. Ей было просто скучно, — женщине, которая так красиво закончила за него стихотворение, Уэксфорд сказал горькую истину, и он должен был ей это сказать. — Как вы не понимаете, она была уже не та Минна, девочка из вашего детства. Это был взрослый человек, жена и домохозяйка, и к тому же бывшая учительница, и ей хотелось говорить с кем-то равным ей по уровню о стряпне, выкройках, о вязании. Вы, наверно, помните, — продолжал он в тоне задушевной беседы, — как душно было во вторник днем. И, конечно, в машине было жарко. Дун и Минна хорошо пообедали в ресторане. Во всяком случае, Минна поела гораздо плотнее, чем обычно она ела дома, потому что в ресторане все было гораздо вкуснее… Разговоры ее утомили, и она заснула, — голос Уэксфорда звучал громко, но не резко. — Я вовсе не хочу сказать, что она заслужила смерть, но причина была в ней!

Фабия Кводрант высвободила руку и, оставив мужа, направилась к Уэксфорду. Она с большим достоинством приближалась к нему, к единственному человеку, который ее понял. Муж был просто мужем, друзья давно с отвращением отвернулись от нее, любимая не понимала и скучала с ней. А простой полицейский все принял и понял, не увидев ничего в том отвратительного или достойного насмешки.

— Она заслужила смерть! Заслужила! — миссис Кводрант подошла к Уэксфорду и положила руки ему на грудь. — Я так ее любила. Ничего, что я вам это рассказываю? Вы добрый и понимаете. Знаете, мне разрешали писать только письма. Литературой заниматься было нельзя, — ее лицо было печально, она говорила тихо, голос дрожал. — Я хотела писать книги, а мне запрещали, — она медленно поводила из стороны в сторону головой, как делает ребенок, когда он жалуется на то, что его слишком строго наказали, — и стихов нельзя было писать. Дуглас только разрешил мне писать письма, правда же, Дуглас? Он так за меня боялся… — она была словно в бреду, лицо ее пылало. — А бояться было нечего! — это она выкрикнула, почти взвизгнула, так выкрикивают самые жгучие слова накопившейся боли, и стала говорить тише, тише: — Если бы только они позволили мне ее любить… любить ее, любить ее… — она сняла руки с груди Уэксфорда и схватилась за голову, ее пальцы зарылись в густых темных волосах, — любить ее, любить ее…

— Проклятие! — стонал Кводрант. Его оставили силы, и он почти лежал на сундуке. — О, проклятие!

— Любить ее, любить ее… зеленый покой за окном…

Она припала к груди Уэксфорда, уронив голову ему на плечо, и всхлипнула. Пренебрегая правилами приличия, он крепко обнял ее одной рукой, а другой закрыл окно.

Все еще не отпуская ее, он сказал Вердену:

— Ты можешь проводить миссис Миссал домой. Проследи, чтобы с ней было все в порядке.

Хэлен Миссал поникла, как увядший цветок. С опущенными глазами она подошли к Вердену, он пропустил ее у двери вперед, и они вместе прошествовали вниз, по крутой темной лестнице, где, казалось, скопился весь полуденный зной, и вышли на крыльцо, горячее от солнца.

Он знал, что не сейчас, но в свое время Уэксфорду придется произнести слова:

— Фабия Кводрант, предупреждаю вас, что вы вправе не соглашаться с предъявленным вам обвинением, но все, что вы будете здесь говорить…

История любви закончилась, последняя строка стиха была прочитана.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Истина бесконечна и да пребудет в веках.

Кавентри Пэтмор. Magna est Veritas

Дун написала Минне ровно сто тридцать четыре письма. Ни одно из них не было отослано. Они так и лежали в ящике секретера в библиотеке Кводрантов, где их обнаружил Уэксфорд в воскресенье. Завернуты они были в розовую косынку, а рядом лежал коричневый кошелек с золоченым замочком. Еще вчера, стоя на этом самом месте, Уэксфорд и вообразить не мог, что в нескольких сантиметрах от него, в маленьком ящичке, лежат и дожидаются его важнейшие улики, которые должны будут фигурировать на процессе: косынка от дождя, кошелек и эта пачка безумных писем.

Берден бегло просмотрел письма и понял, почему Дун писала Минне свои послания в книгах печатными буквами. От ее почерка у него заболели глаза. Буковки были мелкие, неразборчивые.

— Наверно, будет лучше, если мы прихватим их с собой, — сказал он. — Неужели нам надо прочесть все письма, все до одного, сэр?

Уэксфорд занялся письмами, просматривая их по диагонали, отбирая более существенные от совсем бессвязных, сочиненных в полубредовом состоянии.

— Думаю, надо прочесть первое и два последних, — сказал он. — Бедный Кводрант! Ну и собачья у него жизнь! Давай-ка, все захватим в участок, а там разберемся. Пойдем скорей, а то у меня такое неприятное чувство, будто няня подслушивает нас под дверью.

В свете яркого солнечного дня дом уже не выглядел мрачной неприступной крепостью. Просто дом со старинной гравюры. «Кто теперь купит его, зная, что происходило в его стенах? В конце концов, — соображал Берден, — в нем можно устроить школу, или гостиницу, или дом для престарелых. В комнате, в которой Фабия Кводрант писала письма женщине, будущей своей жертве, рассядутся старички и станут безмятежно судачить о том, о сем, вспоминать, смотреть телевизор».

Они пересекли газон и подошли к машине.

— «Гранит и зеленый покой за окном…», — с чувством произнес Уэксфорд. — Сказано в самую точку.

Берден сел за руль, Уэксфорд рядом, и они поехали в участок.

В вестибюле полицейского участка толпились полицейские и прочий народ. Все горячо обсуждали последние события, связанные с убийством Маргарет Парсонс: убийца найден и, между прочим, убийцей оказались женщина… В Брайтоне подобная история никого бы не удивила, но тут! Во всяком случае, сержанту Кэмбу воскресное дежурство уже не казалось медленной пыткой, а молодой Гейтс, который начал было подумывать о переходе на другую работу, окончательно решил, что остается в полиции.

Уэксфорд стремительной походкой вошел в участок, распахнув широко двери и создавая на ходу небольшой смерч из горячего воздуха. При его появлении толпа сразу же рассосалась. Люди куда-то заспешили, у всех сразу нашлись срочные дела.

— Ну, как вам жара? — крикнул Уэксфорд и решительно толкнул ногой дверь кабинета.

В нем все окна были открыты настежь, но жара стояла невероятная, не чувствовалось ни дуновения ветерка.

— Жалюзи, Майк. Срочно опусти жалюзи! — Уэксфорд скинул пиджак на стул. — Какой болван оставил окна открытыми? Так можно испортить кондиционер.

Берден пожал плечами и опустил жалюзи. Он видел, что Уэксфорд взбешен, и знал, почему; он и сам ненавидел кривотолки и шумиху, которые всегда поднимались вокруг следствия. Завтра весь город будет болтать, гадать, найдутся умники, которые больше всех знают. Так или иначе, завтра утром ей придется предстать перед следственной комиссией… Берден вспомнил, что в понедельник у него выходной, и повеселел. Наконец-то они с Джин поедут к морю.

Уэксфорд сел за стол и положил перед собой толстую стопку писем, больше похожую на объемистую рукопись. Из них могла бы получиться целая книга, роман или автобиография, автобиография Дун. Кабинет был затенен, сквозь тонкие полоски жалюзи сочился мягкий солнечный свет.

— Как вы думаете, Кводрант знал про это дело, когда на ней женился? — спросил Берден.

Он уже начал потихоньку разбирать письма, стараясь привыкнуть к почерку, читал фразы, которые можно было понять. Одна фраза его поразила и озадачила: «Ах, Минна, ты своей рукой разбила о глухую стену тот бокал с вином, который я готовила для нас с тобой, а вместе с ним — разбила и мое сердце…»

Гнев Уэксфорда поостыл, да и жара в комнате спала. Он сидел в своем темно-красном кресле и вращался вместе с ним.

— Одному Богу известно, — ответил он. — Наверно, он считал, что для любой женщины он — подарок, посланный самим Господом, и что, выйдя за него замуж, она уж точно забудет Минну. — Уэксфорд склонился над лежавшим перед ним письмом. — Вообще, сомневаюсь, что их брачный союз был скреплен постелью, — Берден смутился, а Уэксфорд продолжал: — «…Для существа, соединенного со мной, плоть моя была подобна свече, угасшей в наглухо заколоченном гробе…», — он взглянул на Вердена. — И так далее, и так далее. Я понимаю, Майк, мне и самому противно. — Если бы не было так жарко, Уэксфорд наверняка хватил бы кулаком по столу, но он только сделал свирепое лицо и сказал: — Ничего, им придется на суде все это скушать.

— Бедняга Кводрант, ему, наверно, с ней было очень трудно, — сказал Берден. — Отсюда, собственно, и возникла миссис Миссал и компания.

— Я был не прав в отношении нее. Я имею в виду миссис Миссал. Она в самом деле была влюблена в Кводранта, просто до безумия. Когда она поняла, кто такая миссис Парсонс, и вспомнила, что происходило у нее на глазах в школе, она решила, что ее убил Кводрант. Она мысленно связала убийство с его поведением в лесу. Можешь себе представить, что с ней делалось, Майк? — Уэксфорд обращался к Вердену, но сам был словно не здесь, а далеко, в запутанном мире переживаний своих подследственных. — И что пронеслось в ее голове, когда я ей сказал, что миссис Парсонс — не кто иная, как Маргарет Годфри. Она сразу все вспомнила: как Кводрант уговорил ее поехать в лес, как он оставил ее сидеть в машине; и как, возможно, она прокралась следом за ним, потому что он слишком долго отсутствовал; и увидела, как в кустах зажглась спичка; может быть, она даже окликнула его. Могу поклясться, что он был бледнее смерти, когда вернулся в свой «ягуар». А вчера, когда я разговаривал с ней, она уже совсем готова была рассказать мне о Фабии, но в этот момент вошел Миссал. И пока я был на пути к Кводрантам, она успела позвонить ему и назначить встречу. Я ее видел, когда возвращался от них, и даже спросил, не в кино ли она собирается? Но он на свидание не пришел. Думаю, разбирался с Фабией. Тогда она позвонила ему еще раз, вечером, и сказала, что знает, кто такая Дун, она же Фабия, и что помнит, как в школе Фабия сохла от любви по этой самой миссис Парсонс. Тогда он ей сказал, что хочет попасть в дом Парсонсов и выкрасть оттуда книги, если мы их там еще не обнаружили. При этом заметь, что он тех книг никогда в жизни не видел и не знал, содержат ли они что-либо, что может навести на след его жены. Миссис Миссал живет рядом с церковью, и ей попалось на глаза объявление о воскресной заупокойной службе. Она поспешила сообщить Кводранту, что Парсонса не будет дома…

— А у Фабии был ключ от дома Парсонсов, — сказал Берден. — Перед смертью она оставила его в машине.

— Кводранту надо было во что бы то ни стало защищать Фабию, — продолжил Уэксфорд. — Пусть он не был ее мужем в полном смысле этого слова, но он мог быть ее покровителем. Он старался все сделать, чтобы никому не удалось подкопаться к его семейным делам. Она же помешанная, Майк, в самом деле, настоящая душевнобольная, и если бы это стало известно, вся его роскошная жизнь пошла бы кошке под хвост. Она богата, у нее деньги. А что зарабатывает он? Да по сравнению с ее доходами, его гонораров хватило бы только на то, чтобы он прокормить любимую кошку. И неудивительно, что по вечерам он выскальзывал из дома. Если принять во внимание тот факт, что он, вероятно, по природе своей очень сексуальный мужчина, а дома ему приходилось выслушивать бесконечные истории про Минну, то понятно, что любое дамское общество для него было предпочтительней невыносимой домашней тягомотины.

Уэксфорд на минуту замолчал, перебирая в уме впечатления, оставшиеся у него после тех двух визитов к Кводрантам.

Как долго длился их странный брак? Девять или десять лет? И как он начинался? С ее стороны — с намеков, уклончивых объяснений; со взрывов страсти с его стороны; с ее отказа расстаться с дорогой ее сердцу памятью и его яростного неприятия нелепого детского увлечения, которое изуродовало жизнь им обоим? Наверно, Кводрант прибегал к самым тонким, изощренным приемам, чтобы разрушить чары, во власти которых была его жена. Уэксфорд постарался отогнать от себя эти мысли, внезапно вспомнив, как плакала на его груди та женщина, как бешено колотилось ее сердце.

Берден воспринимал историю Кводрантов не так близко к сердцу и поэтому, заметив, как Уэксфорд погрустнел, замолкнув, он бодрым, деловым голосом продолжил линию рассуждений:

— И вот Минна возвращается, теперь уже в качестве миссис Парсонс. Фабия назначает ей встречу, и они едут кататься в машине Кводранта. Как вы помните, во вторник он машиной не пользовался, на ней ездила его жена. Когда Фабия вернулась домой во вторник вечером, она рассказала ему, как она убила миссис Парсонс. Случилось то, чего он опасался. В приступе безумия она совершила убийство. Его первой мыслью было — отвести от нее подозрения, скрыть ее преступление. Она подробно объяснила, где оставила тело, и он сразу подумал о том, что шины должны быть запачканы грязью проселка.

— Совершенно верно, — сказал Уэксфорд, снова вступая в разговор. Берден заставил его отвлечься от мыслей, повторив его собственные умозаключения. — Все было так, как я ему это обрисовал тогда, на чердаке. Он поехал в лес по той же дороге, чтобы на шины налипла свежая грязь, а заодно и для того, чтобы посмотреть на тело миссис Парсонс. Не из садистских побуждений и не из любопытства, хотя он должен был испытывать тайное удовлетворение при мысли, что она умерла, ее больше нет, но нет, не ради этого, видит Бог! Он хотел убедиться собственными глазами, что она там действительно лежит, потому что у Фабии временами мутится сознание. Пока они были в лесу, миссис Миссал потеряла губную помаду. Эта беззаботная пташка, как ее называет Кводрант, случайно ее там выронила. Кводрант рассчитывал на то, что до Фабии дело не дойдет, во всяком случае, не так скоро. И когда я вошел в гостиную миссис Миссал в пятницу вечером…

— Вы обращались к Миссалу, — перебил его Берден, — а смотрели на Кводранта, потому что мы оба не ожидали его там встретить. Вы сказали: «Я хотел бы поговорить с вашей женой», — а Кводранту показалось, что вы к нему обращаетесь.

— Он был у меня под подозрением до вчерашнего вечера, — сказал Уэксфорд. — Но тут я спросил его, знал ли он раньше миссис Парсонс, и он так страшно захохотал, что я понял, что он никак не мог быть Дуном. Я же говорил, у меня кровь в жилах стыла от его хохота, честное слово. Теперь понятно — какая буря чувств была в этом смехе, Майк! Ведь к тому времени он уже видел труп и фотографию в газете. Вообрази, как горько ему было сознавать, что из-за этого существа его жена дошла до безумия, и именно это жалкое существо было способно разрушить их брак.

— Он сказал, что никогда ее живой не видел, — заметил Берден. — А интересно, почему? Почему он, все зная, не захотел с ней встретиться, посмотреть на нее?

Уэксфорд молчал, размышляя. Он сложил косынку и убрал ее в ящик вместе с ключом. В ящике его пальцы нащупали что-то гладкое, глянцевитое.

— Я думаю, у него не хватало духа, — сказал он. — Возможно, он не очень за себя ручался… — и вынул из ящика фотографию.

Берден в это время рассматривал другую фотографию, которую ему дал Парсонс.

— Говорят, любовь слепа, — сказал Берден. — И что могла Фабия в ней видеть?

— Она же не всегда была такая, — сказал Уэксфорд. — Ты можешь представить себе, чтобы такая богатая, умная, красивая девушка, какой была тогда Фабия, способна была увидеть достойную подругу жизни, почти своего двойника в этой… этой… — он взял у Вердена позднюю фотографию и дал ему ту, что была заснята двенадцать лет тому назад. — Этот снимок мне дала твоя знакомая, мисс Кларк, — сказал он. — Из него я кое-что почерпнул полезного для себя еще до того, как нам позвонили из Колорадо.

Маргарет Годфри была в числе девочек, которые сидели в первом ряду на каменной скамейке; она была в центре. Девочки во втором ряду стояли, положив руки на плечи сидящих. Берден посчитал — их было двенадцать. Лица у девочек были веселые, они улыбались. Все, кроме Маргарет Годфри. Она сидела с отрешенным видом. У нее был очень высокий лоб, широко расставленные глаза смотрели без выражения; губы сомкнуты, а уголки рта чуть заметно приподняты; и в том, как она смотрела в камеру, было что-то от неуловимой улыбки Джоконды — она так улыбалась, когда позировала перед Леонардо…

Берден сразу узнал Хэлен Миссал, ее волосы были завиты локонами, уже давно вышедшими из моды; и Клэр Кларк, с косичками. Все девочки, кроме Фабии, смотрели в камеру. Фабия стояла позади девочки, которую любила, и смотрела вниз, на ее руку; та как будто только что высвободила ее из тонких пальцев Фабии. Фабия тоже улыбалась, но брови ее были страдальчески сдвинуты, а рука, которая секунду назад ласкала руку подруги, беспомощно висела… Берден в изумлении смотрел на групповой портрет. Он понял, что снимок запечатлел момент размолвки, возможно, первое облачко на небосклоне этой любви, любви Фабии к Маргарет Годфри.

— Да, хотел спросить одну вещь, — повернулся он к Уэксфорду. — Вы говорили, что вчера, когда вы были у Кводрантов, она читала книгу. Так, для интереса… Какую книгу она читала?

Уэксфорд усмехнулся и перешел на обычный свой прозаический тон:

— Это была научная фантастика, — сказал он. — Что поделаешь, вкусы меняются.

Они придвинули стулья поближе к столу, разложили перед собой письма и погрузились в чтение.


Рут Ренделл Зловещее наследство

Глава 1

…Как написано в книге закона Моисеева…

«каждый за свое преступление должен быть наказываем смертью».

Четвертая книга Царств; 14:6

Раннее утро. Инспектор Берден видел на своем веку больше утренних зорь, чем кто бы то ни было, но никогда не испытывал досады по этому поводу, особенно летом. Глубокий синий свет, по оттенку такой же, как при закате, но без сумеречной меланхолии. Он любил тишину и покой маленького провинциального городка, хотя и здесь случались разного рода происшествия.

Четверть часа назад двое мужчин, которых допрашивали об обстоятельствах последней драки в одном из кафе Кингсмаркхема, независимо друг от друга и почти одновременно сделали признания. Сейчас они были заперты в двух совершенно белых камерах первого этажа по-современному нелепого полицейского участка. Берден стоял у окна кабинета Уэксфорда, глядя в небо характерного аквамариново-зеленоватого оттенка. Плотная стая птиц пересекла небо и напомнила Вердену детство, когда на рассвете все казалось крупнее, яснее и значительнее, чем сейчас. До тошноты уставший, он открыл окно, чтобы выветрить сигаретный дым и запах пота от молодых нарушителей, в зените лета одетых в кожаные куртки.

Он услышал, как в коридоре Уэксфорд пожелал не то доброй ночи, не то доброго утра полковнику Грисуолду, старшему констеблю. Интересно, догадался ли Грисуолд, который появился почти в десять с длинными разглагольствованиями о необходимости борьбы с хулиганством, что именно этому было посвящено ночное расследование? Вечно суют нос не в свое дело, раздраженно подумал он.

Лязгнула тяжелая входная дверь, потом завелся автомобиль Грисуолда. Верден наблюдал за тем, как машина из внутреннего двора мимо больших каменных ваз с розовыми геранями выехала в направлении Кингсмаркхем-Хай-стрит. Старший констебль управлял машиной сам. Верден с одобрением и завистью наблюдал, как Грисуолд, доведя машину со скоростью около двадцати восьми миль до черно-белого знака отмены ограничений, набрал скорость и быстро исчез из виду на пустынной загородной дороге, ведущей к Помфрету.

Он услышал, как входит Уэксфорд, и обернулся. Тяжелое серое лицо старшего инспектора выглядело немного более серым, чем обычно, но других признаков усталости не было видно, зато темные и твердые, как базальт, глаза светились торжеством. Старший инспектор — внушительных размеров мужчина с крупными чертами лица и пугающе громким голосом. Его серый костюм с двубортным пиджаком сегодня казался более мятым и поношенным, чем обычно, но он шел Уэксфорду и служил как бы продолжением его дубленой шкуры.

— Еще одно дело сделано, — произнес он, — как сказала одна старуха, выбив глаз старику.

Подобные шуточки Верден переносил стоически. Он понимал, что остроты Уэксфорда направлены на то, чтобы лишний раз шокировать его. И все же шутки эти всегда достигали цели. Губы Вердена сложились в натянутую улыбку. Уэксфорд, довольный тем, что можно отвлечься от предстоящего не очень приятного дела, протянул ему голубой конверт.

— Грисуолд только что передал мне его, — сказал Уэксфорд. — В пять утра. Ничего срочного.

Верден взглянул на почтовый штемпель Эссекса.

— Это не тот человек, который был здесь недавно, сэр?

— Ну, как правило, я не получаю писем от поклонниц из прекрасного старинного Трингфорда, верно, Майк? Это, разумеется, тот самый преподобный мистер Арчери.

Он опустился в одно из довольно хрупких кресел, привычно издавшее протестующий скрип. Как говорили его подчиненные, Уэксфорд по отношению к этим креслам, как и ко всей агрессивно-современной обстановке свое го кабинета, находился где-то посередине между любовью и ненавистью. Блестящий пол — квадрат нейлонового покрытия, кресла с их хромированными ножками, бледно-желтые жалюзи — все эти, но словам Уэксфорда, «уловители пыли» выглядели нарочито экстравагантно. В то же время Уэксфорд втайне очень гордился этими вещами. Они по-своему служили ему. Например, помогали производить впечатление на посторонних посетителей, вроде сочинителя этого письма, которое сейчас Уэксфорд доставал из конверта.

Оно тоже было написано на довольно плотной голубой бумаге. С нарочито правильным выговором старший инспектор передразнил:

— «Мой дорогой, можно также добраться до начальника полиции Мид-Сассекса. Мы были вместе в Оксфорде, вы не знали?» — Он выдавил кривую ухмылку. — Ненавижу дела такого сорта.

— А они были?

— Что «они были»?

— Вместе в Оксфорде?

— Не знаю. Что-то в этом роде. Это могли быть и тренировочные площадки Итона. Грисуолд сказал только, что «теперь, когда мы всех этих негодяев упаковали, мне хотелось бы, чтобы вы взглянули на письмо от моего лучшего друга но имени Арчери. Отличный парень, один из лучших. Это вложение для вас. Хотелось бы, чтобы вы оказали всю возможную помощь. У меня подозрение, что здесь есть кое-что общее с этим негодяем Пейнтером».

— Кто это — Пейнтер?

— Мерзавец, которого казнили лет пятнадцать — шестнадцать назад, — лаконично ответил Уэксфорд. — Посмотрим, о чем пишет пастор?

Берден заглянул через его плечо. Письмо пришло из прихода Святого Колумба, Трингфорд, Эссекс. Непонятно почему Берден испытал некоторую неприязнь. Уэксфорд между тем читал вслух:

— «Дорогой сэр, надеюсь, вы простите меня за то, что я отнимаю ваше драгоценное время, но мне кажется, что в данном случае нужна определенная безотлагательность. Полковник Грисуолд, начальник полиции…» так, так, так и так далее… «очень любезно сообщил мне, что вы являетесь тем джентльменом, который может помочь мне в решении этой проблемы, и потому я, предварительно проконсультировавшись с ним, взял на себя смелость написать вам». — Уэксфорд прочистил глотку и ослабил узел мятого серого галстука. — Должен сказать, тратит чертовски много времени, прежде чем перейти к делу. О, наконец-то добрались! «Вы должны припомнить дело Герберта Артура Пейнтера…» Я должен! «…Как я понимаю, вы были связаны с ним. Поэтому я предположил, что должен заехать к вам, прежде чем сделать некоторые запросы, которые, против собственного желания, я вынужден сделать».

— Вынужден?

— Так он говорит. Но не говорит почему. Дальше воз и маленькая тележка комплиментов и сообщение о том, что он может зайти повидаться со мною завтра… о нет, сегодня. Он намерен позвонить мне утром, но уже «предчувствует мое желание встретиться с ним». — Уэксфорд взглянул в окно и, как всегда передергивая, сказал: — Полагаю, сейчас он спит райским сном в Элизиуме, напичканный многострадальной холодной бараниной или с чем там ложатся в постель священники.

— К чему это все?

— О господи, Майк, это же очевидно, нет? Не стоит обращать внимания на эти «должен признаться» и «против желания». Не думаю, что у него достаточно высокое жалованье, стало быть, между ранним причастием и встречей со святой Марией он описывает реальные криминальные истории. Но, должно быть, доведен до отчаяния, если рассчитывает пощекотать аппетит масс воскрешением Пейнтера.

Берден задумчиво произнес:

— Я, кажется, помню это дело. Я только что окончил школу…

— И это вдохновило вас на выбор карьеры, да? — Уэксфорд усмехнулся. — «Кем же ты хочешь стать, сын? — Я хочу стать детективом, папа!»

В течение тех пяти лет, что он был правой рукой Уэксфорда, Берден выработал иммунитет к его шпилькам. Он знал, что служил своего рода клапаном или рыжим клоуном, позволявшим Уэксфорду дать выход своему грубому, иногда шокирующему чувству юмора. К каждому поголовно жителю этого небольшого городка Уэксфорд относился как к «нашему клиенту», всего лишь пока неподозреваемому в совершении уголовного преступления. Предназначением Вердена было принимать на себя бьющие через край потоки ярости, насмешек и шпилек шефа. Сейчас его использовали как губку, чтобы впитать презрение, которое вызывал у босса Грисуолд и друзья Грисуолда.

Он проницательно взглянул на Уэксфорда. После целого дня и ночи допросов и крушения надежд это письмо было последней соломинкой. Попадись какой-нибудь дурак под руку Уэксфорду, когда его кожа становится еще более, чем обычно, морщинистой, а тело скрючивается от напряженного гнева, мало не покажется. Такое напряжение требует разрядки.

— Это дело Пейнтера, — коварный Берден плавно перешел на роль терапевта, — несколько заурядно, нет? Я следил за ним по прессе, потому что это было местной сенсацией. Во всяком случае, не помню ничего примечательного.

Уэксфорд спрятал письмо обратно в конверт и убрал в ящик письменного стола. Движения его были точны, он контролировал себя. Одно неловкое слово, подумал Берден, и он разорвал бы меня в клочья, которые остались бы потом на совести уборщицы. Слова Уэксфорда являлись, по-видимому, чрезвычайно правдивыми в создавшихся для него обстоятельствах, когда он холодно и жестко ответил:

— Оно было примечательно для меня.

— Потому что вы расследовали его?

— Потому что оно было первым убийством, которое довелось мне вести. Оно стало примечательным и для Пейнтера, хотя бы потому, что его повесили, и, полагаю, для его вдовы — думаю, это событие потрясло ее несколько больше, чем какое-либо другое в жизни девушки.

Верден довольно нервно следил за тем, как старший инспектор рассматривал прожженную сигаретой одного из недавно допрашивавшихся мужчин желтую кожу сиденья кресла. Он ждал взрыва. Но вместо этого Уэксфорд почти индифферентно спросил:

— Вам не нужно домой?

— Уже слишком поздно, — ответил Верден, подавляя зевок, — да и жена уехала на побережье.

Очень любивший жену, он находил свое бунгало похожим на морг, когда в нем отсутствовали Джин и дети. Именно эта черта его натуры предоставляла Уэксфорду массу возможностей для острот и особо ценных советов, что еще усугублялось сравнительной молодостью Вердена, погрязшей во флегме натурой и некоторой чопорностью взглядов. Но Уэксфорд сказал только:

— Я забыл.

Верден был очень хорош в работе. Крупный задиристый мужчина уважал его за это, как бы ни насмехался, ни высмеивал. Уэксфорд ценил то преимущество, которое давало наличие помощника, чья серьезная симпатичная внешность так привлекала женщин. Сидя против аскетического лица, согретого состраданием, которое Уэксфорд именовал «дряблостью», они были более склонны открыть свои сердца скорее ему, чем пятидесятипятилетнему тяжеловесу. Но характер Вердена, однако, не являлся достаточно сильным, и начальник затмевал его.

— Я надеюсь получить надежные факты для мистера Проклятого Арчери. Но, знаете ли, здесь нет никакой тайны, ничего, что ввело бы следствие в заблуждение. Пейнтер все делал правильно. — Уэксфорд указал на восток за окном. Широкое небо Сассекса покрывалось розовыми, золотыми, светло-кремовыми полосами, словно акварельными мазками. — Сейчас будет восход солнца, — сказал старший инспектор. — Вот уж в чем никогда не было сомнения. Герберт Артур Пейнтер убил свою девяностолетнюю нанимательницу топором, нанеся ей пару сотен ударов по голове. Дикий, жестокий безумец. На следующий день я прочел в газете, что русские называют таких людей бесчеловечными, что как раз ему подходит. Странно, что священник защищает такого.

— Если он его защищает.

— Посмотрим, — ответил Уэксфорд.


Они стояли перед картой, укрепленной на желтых обоях с рисунком «Треснувший лед».

— Она была убита в собственном доме, да? — спросил Верден. — В одном из тех домов, но дороге в Стоуэртон?

На карте был изображен весь этот довольно сонный округ. В центре — Кингсмаркхем, торговый центр примерно с двенадцатью тысячами обитателей, его улицы закрашены желтым и белым, его пасторальные окрестности — зеленым с пятнами более глубокого цвета, обозначавшего лесные массивы. Дороги разбегались, словно из центра паутины: одна на юг к Помфрету, другая на северо-восток к Суинбери. Разбросанные деревеньки Флэгфорд, Кластервелл и Форби казались крошечными мухами на этой паутине.

— Особняк называется «Дом мира», — сказал Уэксфорд. — Забавное название. Один генерал построил его после англо-ашантийских войн.

— И это как раз здесь. — Берден ткнул пальцем в вертикальную линию паутины, ведущую от Кингсмаркхема на север к Стоуэртону. Он слегка улыбнулся. — Мне кажется, я его знаю, — сказал инспектор, — отвратительная свалка из множества зеленых деревянных строений. До прошлого года там был дом престарелых. Думаю, его скоро снесут.

— Полагаю. К нему есть еще пара акров земли.

Берден передвинул свое кресло к окну. Было что-то успокоительное и в то же время юношеское в любовании зрелищем начала того, что обещало стать прекрасным днем. На земле лежали длинные темно-синие тени от деревьев, и народившийся яркий свет сиял на шифере крыш старых домов. Жаль, что он не смог уехать вместе с Джин. Солнечный свет и пьянящий свежий воздух направили его мысли в сторону отпуска и отвлекли от воспоминаний о деталях того дела, которое в свое время потрясло Кингсмаркхем. Он покопался в своей памяти и к стыду своему признал, что не в состоянии вспомнить даже имя убитой женщины.

— Как ее звали? — спросил он Уэксфорда. — Какое-то иностранное имя, не так ли? Что-то вроде Порто или Примо?

— Примьеро. Роза Изабель Примьеро. Это было ее имя в замужестве. Совсем не иностранка — воспитывалась в Форби-Холл. Ее родственники были в некотором роде владельцами Форби.

Берден хорошо знал Форби. Когда туристы заезжали в этот сельский край, где не существовало ни пляжей, ни дворцов, ни соборов, был смысл посетить Форби. Путеводители указывали на нее как на одну из пяти самых прекрасных деревень Англии. В каждом местном справочном агентстве имелись открытки с видом ее церкви. Берден и сам относился к Форби с определенной любовью за то, что местные жители проявили себя людьми, почти не склонными к преступным деяниям.

— Этот Арчери мог быть родственником, — предположил он. — Может, ему нужна какая-то информация для семейного архива?

— Сомневаюсь, — отозвался Уэксфорд, большим серым котом нежившийся на солнце, — единственными ее родственниками были три внука. Один из них, Роджер Примьеро, до сих пор живет в Форби-Холл. Он его не унаследовал и вынужден был купить. Деталей я не знаю.

— В Форби-Холл жила семья Кинестон, во всяком случае, так говорит мать Джин. Не забывайте, что это было годы и годы назад.

— Верно, — в грохочущем голосе Уэксфорда слышались нотки нетерпения, — миссис Примьеро родилась у Кинестонов и носила это имя сорок лет, пока не вышла замуж за доктора Ральфа Примьеро. Можно себе представить, как неодобрительно отнеслась к этому родня — напомню, дело происходило на смене столетий.

— А кем он был, практикующим врачом?

— Думаю, в некотором роде специалистом. Они приехали на жительство в «Дом мира», когда доктор вышел в отставку. Знаете, они были не такими уж обеспеченными людьми. Когда в тридцатых годах доктор умер, у миссис Примьеро на жизнь оставалось десять тысяч фунтов. Брак принес им единственного ребенка, который умер вскоре после смерти своего отца.

— Вы хотите сказать, что она жила в этой большой усадьбе одна? В ее-то возрасте?

Уэксфорд поджал губы, вспоминая. Вердену была известна феноменальная память шефа. Если ему что-нибудь казалось интересным, он стремился вспомнить об этом все.

— У нее была одна служанка, — сказал он, — ее звали, точнее, ее зовут, она еще жива — Алиса Флауэр. Поступая на работу, она была много моложе своей семидесятилетней хозяйки и служила при миссис Примьеро примерно до семидесяти лет. Настоящая старая служанка прежней школы. Как вы можете догадаться, при такой жизни они стали скорее подругами, чем хозяйкой и служанкой, но Алиса знала свое место, так что обращения «мадам» и «Алиса» сохранялись до последнего дня миссис Примьеро. Я знаю Алису только в лицо. Она приходила в город за покупками и была чуть ли не местным символом, особенно когда Пейнтер стал доставлять ее в «даймлере» миссис Примьеро. Вы помните, как выглядели няньки? Хотя вряд ли, слишком молоды. Ну, на Алисе всегда было темно-синее пальто и, что называется, «скромная» фетровая синяя шляпка. Они оба с Пейнтером являлись слугами, но Алиса — рангом выше его и держала себя соответственно, то есть она отдавала ему приказания, будто сама миссис Примьеро. Для своей жены и закадычных друзей он был Бертом, но Алиса называла его «скотиной». За глаза, как вы понимаете. В лицо она на такое не отважилась бы.

— Хотите сказать, что она его боялась?

— Некоторым образом. Она ненавидела его и возмущалась тем, что он там находился. Сомнительно, чтобы эта вырезка сохранилась.

Уэксфорд подошел к письменному столу и выдвинул нижний ящик, в котором хранил личные и полуофициальные вещи и всякие нелепицы, интересующие только его. Он не слишком надеялся найти то, что его интересовало на этот раз. Прежде, во времена убийства миссис Примьеро, полиция Кингсмаркхема размещалась в старом кирпичном желтом здании в центре города. Оно было снесено лет пять назад, и вместо него на окраине города появилась эта пугающая модернизмом глыба. Вырезка вполне могла затеряться при перетаскивании бумаг из высокого соснового письменного стола в нынешний лакированный из палисандрового дерева. Уэксфорд перебирал записки, письма, сувенирчики и наконец просиял от радости.

— Вот он, «бесчеловечный» собственной персоной. Хорош, если вам нравятся люди такого склада. Герберт Артур Пейнтер, бывшая четырнадцатая армия в Бирме. Двадцать пять лет, нанят миссис Примьеро в качестве шофера, садовника и разнорабочего.

Вырезка из «Санди планет». Обрамленная столбцами текста четкая фотография, на которой глаза Пейнтера смотрят прямо в объектив.

— Забавно, — сказал Уэксфорд, — что он всегда смотрел вам прямо в глаза. Предполагается, что это должно означать честность, если вы когда-либо слышали о таком вздоре.

Берден должен был когда-то видеть этот снимок, но напрочь его запамятовал. С фотографии смотрело крупное, добротно сделанное лицо с прямым, хотя и несколько мясистым носом, расширяющимся к ноздрям. Пейнтер обладал толстыми, в виде «лука амура» изогнутыми губами, которые на мужском лице являли собой этакую пародию на женский рот. Высокий спокойный лоб и короткие, круто вьющиеся волосы. Волны волос так плотно завивались, что казалось, будто они до боли натягивают кожу черепа.

— Он был высок и хорошо сложен, — продолжал Уэксфорд, — лицо как у породистого перезревшего мопса. Согласны? Во время войны он служил на Востоке, но зной и лишения не оставили на нем заметного следа. У него оказалось такое же блестящее здоровье, как у графской лошади. Простите за использование всех этих животных метафор, но Пейнтер и был подобен животному.

— Как же миссис Примьеро решилась взять его?

Уэксфорд взял у него из рук вырезку, мгновение смотрел на нее, потом сложил.

— С того времени, как умер доктор, сказал он, — до 1947-го миссис Примьеро и Алиса старались поддерживать участок в порядке, тут и там выдирая сорняки, позволяя появление мужчины в доме, только когда требовалось укрепить полку. Можете себе представить вещи такого рода. У них была целая вереница женщин из Кингсмаркхема для помощи по хозяйству, но все они рано или поздно уходили работать на фактории. Участок начал приходить в упадок и разрушаться. Неудивительно, если учесть, что к концу войны миссис Примьеро было почти восемьдесят пять, а Алисе около семидесяти. К тому же, даже не принимая во внимание возраст, миссис Примьеро никогда не занималась хозяйством сама — ее к этому не готовили. Да она не отличила бы пылесос от салфетки.

— Немного мегера, да?

— Она была такой, какой Бог и окружение ее сделали, — печально, но с намеком на иронию ответил Уэксфорд. — Я до смерти ее не видел. Она была упрямой, немного, как сейчас говорят, реакционной, склонной к самовластию и абсолютным монархом по отношению ко всему, что находилось под ее присмотром. Приведу пару примеров. Когда умер ее сын, его жене и детям пришлось очень туго. Миссис Примьеро решила помогать им финансами, однако только на своих условиях. Семья вынуждена была переехать к ней, ну и так далее. Все же нужно признать, что вести два хозяйства она себе позволить не могла. Еще одно дело — она оказалась очень ревностной богомолкой. Когда миссис слишком состарилась, чтобы посещать церковь, то настояла, чтобы ее место заняла Алиса. Своего рода «мальчик для битья». Но были у нее и свои привязанности. Она обожала внука Роджера. И у нее был близкий друг, но об этом позже. Как вы знаете, после войны наблюдалась острая нехватка жилья и масса проблем с прислугой. Миссис Примьеро была умной старой женщиной, и она думала о том, как можно использовать одно для решения другого. На территории «Дома мира» стоял каретный сарай, и под крышей его было что-то вроде сеновала. Вместо кареты сарай приютил вышеупомянутый «даймлер». После смерти доктора ездить на нем было некому: нет нужды говорить, что миссис Примьеро за руль не села бы, Алиса тоже не умела водить машину. Имелось немного драгоценного бензина, но его хватило бы только на то, чтобы съездить за покупками да раз в неделю прокатить парочку своих «дорогих» но окрестным дорогам.

— Значит, Алиса все-таки была больше подругой? — вставил Верден.

Уэксфорд с важностью произнес:

— Служанка может сопровождать леди, если та собирается выехать. Как бы то ни было, миссис Примьеро поместила в «Кроникл» Кингсмаркхема объявление о молодом крепком мужчине, желающем работать в саду, следить за автомобилем, водить его и исполнять другие поручения за квартиру и три фунта в неделю.

— Три фунта? — Верден не курил, не был прожигателем жизни, но по опыту еженедельных покупок своей жены знал, сколь короток путь трех фунтов.

— Ну, в те дни фунт стоил несколько дороже, Майк, — заступился Уэксфорд. — У миссис Примьеро был крашеный чердак, поделенный на три комнаты и снабжавшийся водой. Не «Долфин-сквер», но, боже мой, Майк, в сорок седьмом люди были рады и комнате! Она получила много откликов на свое приглашение, но по какой-то причине — бог знает по какой — взяла Пейнтера. На суде Алиса сказала, что, по ее соображениям, этой причиной стало наличие у него жены и маленькой дочери, которые должны были держать его в узде. Конечно, все зависит от того, что под этим подразумевать, не так ли?

Верден отодвинул кресло от солнечных лучей.

— Миссис Примьеро пользовалась и услугами его жены?

— Нет, только Пейнтера. Понимаете, у нее был маленький ребенок. Когда они въехали, младенцу исполнилось только два годика. Если бы ей привелось работать в доме, то пришлось бы брать малышку с собой, а на это миссис Примьеро никогда не пошла бы. Что же касается отношений между ней и Пейнтерами, то тут лежала огромная пропасть; мне кажется, что за все время их пребывания там едва ли миссис Примьеро перекинулась с миссис Пейнтер хотя бы несколькими словами, а маленькую девочку — ее звали Терезой — и в глаза не видела.

— Она кажется не очень приятной женщиной, — задумчиво сказал Верден.

— Она была типичной для своего возраста и класса, — терпеливо поправил Уэксфорд. — Не забывайте, что она была дочерью владельца поместья в те времена, когда владельцы поместий еще кое-что значили. Для нее миссис Пейнтер являлась только женой арендатора. При этом не сомневаюсь, если бы миссис Пейнтер заболела, то она послала бы ей миску супа и одеяла. К тому же миссис Пейнтер держалась очень замкнуто. Она была очень хорошенькой, очень тихой, но требовала к себе в некотором роде чрезвычайного уважения. Она немного боялась Пейнтера, что нетрудно понять: она — такая маленькая, а он — такое громоздкое неповоротливое животное. Когда я после убийства разговаривал с ней, то заметил синяки на руке, слишком много синяков для обычных хозяйственных несчастий. Об заклад побился бы, что он занимался рукоприкладством.

— Значит, фактически, — сказал Берден, — они жили совершенно отдельными союзами: миссис Примьеро со служанкой в «Доме мира», семья Пейнтер — в домике в конце сада.

— Не знаю насчет «конца сада», каретный сарай находится примерно в ста футах от задней двери большого дома. Пейнтер заходил в дом, только чтобы принести уголь и получить распоряжения.

— А-а! Насколько я помню, — сказал Берден, — там были какие-то сложности с углем. Не было ли это более или менее сутью всего дела?

— Пейнтеру полагалось, — продолжал Уэксфорд, — наколоть дрова и натаскать уголь. После Алиса уносила его. Ему полагалось принести ведро угля в полдень — они никогда не разводили огонь до этого — и еще раз в шесть тридцать вечера. И еще, он никогда не возражал против работ по саду и автомобилю. Он ими занимался, — хотя и с частыми промашками, — но всегда жаловался на то, что полуденная возня с углем выпадает на его обеденное время, а в зимнее время он не любил выходить по вечерам. Нельзя ли приносить сразу два ведра в одиннадцать утра? Но миссис Примьеро возражала. Она говорила, что не намерена превращать свою гостиную в привокзальный двор.

Берден улыбнулся. Его усталость почти рассосалась, позавтракав, побрившись и приняв внизу душ, он станет новым человеком. Он взглянул на свои часы, потом на Хай-стрит, где в кафе «Карусель» уже поднимали жалюзи.

— Я, пожалуй, справился бы с чашечкой кофе.

— Две головы сошлись на одной мысли. Откопайте кого-нибудь и пошлите.

Уэксфорд встал, потянулся, поправил галстук и пригладил волосы, слишком редкие, чтобы прийти в беспорядок. Принесли кофе в озокеритовых чашках с пластмассовыми ложечками и маленькими пакетиками сахара.

— Так-то лучше, — сказал Уэксфорд. — Хотите, чтобы я продолжил?

Берден кивнул.

— К сентябрю пятидесятого Пейнтер работал у миссис Примьеро уже три года. Договор о работе выполнялся прекрасно, за исключением жалоб Пейнтера на сложности с углем и его постоянных просьб о прибавке.

— Полагаю, он считал, что она купается в деньгах?

— Конечно, он не мог знать, сколько у нее на счете в банке, сколько у нее акций или тому подобное. С другой стороны, ни для кого не было секретом, что она держит деньги в доме.

— Имеете в виду, в сейфе?

— Ни за что в жизни. Вы же знаете этих старых дев. Часть денег, набитых в бумажные мешки, хранилась в ящиках стола, часть — в старых дамских сумках.

Проявив чудеса памяти, Верден вдруг сказал:

— И в одной их этих сумок было целых двести фунтов?

— Да, — угрюмо признал Уэксфорд. — Однако что бы миссис Примьеро ни была в состоянии себе позволить, она отказалась поднять зарплату Пейнтеру. Если ему не нравится договор, он может уходить, но это означает, что он лишается квартиры. Очень старая женщина, миссис Примьеро была весьма чувствительна к холоду, поэтому топить начинали в сентябре. Пейнтер считал, что в этом нет необходимости, и раздраженно ворчал по этому поводу…

Зазвонил телефон, и Уэксфорд замолк. Он сам взял трубку:

— Да… да… хорошо…

Верден не понял, кто это мог быть. Он допил кофе с некоторым отвращением, потому что ободок озокеритовой чашки слегка отсырел. Уэксфорд положил трубку.

— Жена, — пояснил он. — Я умер? Или забыл, что у меня есть собственный дом? Она замотана домашней работой и не может найти чековую книжку. — Он поискал в кармане и хмыкнул: — Неудивительно. Придется вернуть уворованное. — И неожиданно мягко добавил: — Пойду домой, вздремну. Почему бы и вам не сделать того же?

— Не люблю оставаться в подвешенном состоянии, — проворчал Верден. — Теперь понятно, что чувствуют мои дети, когда я прерываю вечернюю сказку на середине.

Уэксфорд стал собирать вещи в кейс.

— Если оставить в стороне подробности, — добавил он, — осталось немногое. Я говорил вам, что все было просто. Это случилось в воскресенье, 24 сентября, холодным, сырым вечером. Миссис Примьеро послала Алису в церковь. Она ушла примерно в четверть седьмого, а Пейнтер должен был принести уголь в половине седьмого вечера. Все прошло прекрасно, и он отбыл с двумя сотнями фунтов прибытка.

— Хотелось бы услышать подробности, — настаивал Верден.

Уэксфорд был уже у дверей.

— Продолжение в следующий раз, — ухмыльнулся он. — Вы не можете сказать, что я оставил вас в неопределенности. — Ухмылка его погасла, и лицо посуровело. — Миссис Примьеро была найдена в семь вечера. Она лежала в гостиной на полу у камина в большой луже крови. Кровь была на стенах, на ее кресле, а в сердце воткнут окровавленный колун.

Глава 2


Когда будет судиться, да выйдет виновным…

Дети его да: будут сиротами, и жена его — вдовою.

Псалом 108


Дремота, предписанная Уэксфордом, была бы хороша в пасмурный день, но не в это утро, когда небо такое голубое и безоблачное, а солнце обещает к полудню тропическую жару. К тому же Берден вспомнил, что не расстилал постель вот уже трое суток. Лучше уж принять душ и побриться.

После завтрака из двух яиц и пары тоненьких ломтиков любимой ветчины он стал думать, что же делать дальше. У него в запасе час. Он вел машину на север по Хай-стрит, опустив все стекла, мимо магазинов, через мост Кингсбрук, мимо «Оливы и голубки» и выехал на дорогу к Стоуэртону. За исключением нескольких новых домов, супермаркета на месте прежнего полицейского участка и настойчивых дорожных знаков, ничего не изменилось здесь за шестнадцать лет. Те же лужайки, те же высокие, отягощенные июльской листвой деревья и небольшие коттеджи, которые Алиса Флауэр видела, когда ездила на «даймлере» в город за покупками. Хотя транспортный поток, подумал он, в те времена был, наверное, потише. Майк тормознул и, сдерживаясь, только поднял брови при виде юнца, проскочившего на велосипеде всего в нескольких дюймах от него.

Узкая дорога, на которой когда-то располагался «Дом мира», должна была быть где-то здесь. Подробности, которыми его поддразнивал Уэксфорд, всплывали в его собственной памяти. Уверен ли он, что читал об остановке автобуса и телефонной будке в конце дорожки? Существует ли еще та лужайка, которую, как Берден, помнится, читал, отчаявшийся Пейнтер пересек, чтобы спрятать узел окровавленной одежды?

Теперь здесь стояла телефонная будка. Он включил сигнал левого поворота и медленно свернул на узкую дорогу. Сначала шла щебенка, перешедшая потом в проселочную дорогу, упиравшуюся в ворота. За ними стояло только три здания: пара оштукатуренных двухквартирных особнячков и напротив них викторианская громада, которую он назвал бы уродливой грудой хлама.

Он никогда еще не был к ней так близко, но и сейчас не увидел ничего такого, что изменило бы его мнение. Крыша из серой черепицы, почти разрушенная, состояла из нескольких крутых скатов. Два из них доминировали в передней части дома, но с правой стороны оказался и третий, из которого вырастал еще один, поменьше, который, в свою очередь, вероятно, был лучше виден с задней стороны дома. Каждый фронтон крест-накрест пересекали деревянные крепи, некоторые из которых неумело врезали в стропила. И все это было окрашено в тусклый зелено-бутылочный цвет. В местах, где штукатурка между брусьями отпала, проглядывала грубая розоватая кирпичная кладка. Плющ того же бутылочного оттенка распустил плоские листья и похожие на веревки серые усы от окон первого этажа до самого высокого фронтона, где хлопало открытое окно с частым переплетом. Тут он расползался, проделав туннель в рыхлой стене и отделив оконную раму от кирпичной кладки.

Берден смотрел на сад глазами сельского жителя. Никогда еще он не видел столь прекрасной коллекции сорняков. Когда-то ухоженная и плодородная земля кормила теперь целые плантации щавеля с жирными резинового отлива листьями, чертополоха с красно-бурыми головками и крапивы высотой чуть не в четыре фута. Сквозь гравий тропинок проросла трава и пораженный мучнистой росой крестовник. Только чистый воздух и солнечное сияние сглаживали зловещее впечатление от этого места.

Передняя дверь оказалась закрыта. Вне сомнения, соседствующее с ней окно принадлежало гостиной. Берден не смог сдержать удивления с некоторой долей юмора, как это толстокожий администратор дома престарелых решил, что это место, в котором совершено убийство старой женщины, может годами служить убежищем — конечно, последним — для других старых женщин. Но теперь и их не было, и место выглядело так, словно оно пустовало долгие годы.

Через окно он смог разглядеть большую комнату. На решетке камина желтого мрамора кто-то предусмотрительно разложил газету, чтобы перехватывать разлетающуюся сажу. Уэксфорд сказал, что возле камина везде оказалась кровь. Там, как раз против медного ограждения, было достаточно места, где могло лежать тело.

Продираясь сквозь кустарник, он прошел вдоль стены, у которой старые, но крепкие березки грозились вытеснить сирень. Оконные стекла кухни были заляпаны грязью, а двери в кухню не оказалось, только задняя дверь, которая, видимо, вела в центральный коридор. Он отметил про себя, что викторианские архитекторы не слишком сильны в проектировании: две двери прямо друг против друга — сквозняк, должно быть, ужасный.

В данный момент он находился в саду, но буквально из-за деревьев не видел леса. В «Дом мира» пришла обезумевшая природа, и сам каретный сарай был почти полностью скрыт за ползучими растениями. Он прогулялся по тенистому, вымощенному плитняком двору, которому добавляли прохладу стены дома, и в конце обнаружил оранжерею, пристроенную, очевидно, к утренней комнате, или комнате для завтраков. В ней поднималась виноградная лоза, давно уже погибшая и совершенно безлистная.

Таков был «Дом мира». К сожалению, он не попал внутрь, но в любом случае можно вернуться. Вопреки давней привычке он поднял все стекла в машине и закрыл двери. Салон сразу превратился в духовку. Он выехал за сломанные ворота. С узкой дороги он присоединился к транспортному потоку на Стоуэртон.

Больший контраст, чем между строением, которое он покинул, и зданием, в которое он вошел, едва ли найдется. Прекрасная погода как раз годилась для полицейского участка Кингсмаркхема. Уэксфорд всегда говорил, что архитектор, наверное, проектировал это здание во время отдыха на юге Франции. Белая, почти циклопическая коробка, здесь и там украшенная фресками, кое-что позаимствовавшими у мраморов Элджина.

Нынешним июльским утром эта белизна ослепительно сверкала и сияла. Но если фасад здания выглядел охотно наслаждающимся солнцем, то его обитателям приходилось туго. Здесь было слишком много стекла. Что хорошо, говорил Уэксфорд, для оранжереи или тропической рыбы, то представляет сомнительное удовольствие для пожилого англосаксонского полисмена с высоким давлением и плохой переносимостью жары. Трубка почти выскальзывала из его огромной ладони, и, закончив разговор с Генри Арчери, он опустил жалюзи.

— Жара накатывает, — объяснил он Вердену. — Думаю, ваша жена выбрала хорошую недельку.

Берден поднял глаза от отчета, который начал читать. Тощий как борзая, с лицом тонким и острым, он и нюх иногда проявлял собачий на все необычное, сочетая его с богатым воображением.

— Дела всегда случаются в жаркий период, — сказал он, — дела нашего сорта, я имею в виду.

— Бросьте, — возразил Уэксфорд, — здесь вечно что-нибудь случается. — Он поднял колючие, как зубная щетка, брови. — То, что случилось сегодня, касается Арчери. Он придет к двум.

— Он сказал, о чем речь?

— Он приберег это до встречи. У него очень изысканные манеры. Все тонкости особого дара, как круглый год быть джентльменом по мелочам. Известно только, что у него есть стенограмма судебного разбирательства, так что мне не придется проходить все это снова.

— Это ему, вероятно, кое-что стоило.

Уэксфорд посмотрел на часы и поднялся.

— Схожу на корт, — сказал он, — разделаюсь с теми негодяями, что лишили меня сегодня ночного сна. Послушайте, Майк, считаю, что мы заслужили немного красивой жизни, и, кроме того, я не люблю пирог с мясом в «Карусели». А если сунуться в «Оливу» и заказать столик на двух крутых?

Берден улыбнулся. Его это вполне устраивало. Когда-нибудь, после дождичка в четверг, Уэксфорд будет настаивать на их ленче или даже обеде с серьезным размахом.

— Так и сделаем, — сказал он.


«Олива и голубка» являлась лучшей гостиницей в Кингсмаркхеме, которая заслуживала название отеля. При некотором усилии воображения «Королевскую голову» еще можно охарактеризовать как гостиницу, но «Дракон» и «Крестоносец» не могли претендовать на большее, чем звание пабов. «Олива», как местные жители неизменно называли ее, расположена на Хай-стрит в Стоуэртонском районе Кингсмаркхема, перед изящной георгианской резиденцией мистера Миссела, автомобильного дилера. Он и сам отчасти происходил из Георгов, но это была гибридная структура с вялыми следами Тюдоров той ветви, что претендует быть предтечей Тюдоров. «Олива» во всех отношениях соответствует тому, что люди среднего класса подразумевают, когда говорят о «хорошем» отеле. Там всегда три официанта, степенные и часто пожилые горничные, горячая вода в ванной, еда хорошая, насколько этого можно ожидать. Путеводители присваивали «Оливе» две звезды.

Берден по телефону заказал столик. Войдя в зал, он сразу с удовлетворением отметил, что столик расположен возле окна на Хай-стрит. Он был как раз вне солнца, а герань в ящике на окне выглядела даже свежей. Девушки, ждавшие автобуса на Помфрет на другой стороне улицы, были одеты в хлопковые платья и сандалии.

Уэксфорд пришел минут через пять.

— Не знаю, почему он не может встать в половине двенадцатого, как это делается в Суинбери, — проворчал он. Берден знал, что «он» обозначало председателя суда. — Господи, на корте было так жарко. Что мы будем есть?

— Жареную утку, — твердо ответил Берден.

— Ладно, раз уж вы выкручиваете мне руки. Пока они не намешали к ней массу мусора. Вы знаете, что я имею в виду — сладкую кукурузу и бананы. — Он взял меню и нахмурился. — Взгляните-ка, полинезийские куры. Они что думают, мы — аборигены?

— Я утром ездил посмотреть на «Дом мира», — сообщил Берден, пока они ждали утку.

— Сейчас? Я видел, что он выставлен на продажу. В окне агентства висит слишком красивая фотография. Они просят шесть тысяч. Но это круто, если вы понимаете. В пятьдесят первом Роджер Примьеро получил за него меньше двух.

— Я думаю, с того времени дом сменил несколько хозяев.

— Один или два раза, прежде чем въехали старухи с богадельней. Спасибо, — поблагодарил он официантку. — Нет, мы не хотим вина. Горького пива на двоих. — Он разложил салфетку на широких коленях и, к плохо скрываемому отвращению Вердена, обильно посыпал перцем и крылышко, и апельсиновый соус.

— Роджер Примьеро был бесспорным наследником?

— Одним из наследников. Миссис Примьеро умерла, не оставив завещания. Помните, я вам рассказывал, что она могла оставить только десять тысяч? И это было разделено поровну между Роджером и двумя его младшими сестрами. Теперь он богат, однако его деньги — это не то, что он получил от бабки. К его пальцам прилипала любая мелочь — нефть, собственное производство, перевозки. Он стал настоящим магнатом.

— Думаю, я видел его вблизи.

— Должны были. Он очень сознает свой статус землевладельца с тех пор, как купил Форби-Холл. Любитель рекламы, хвастун и все такое.

— Сколько ему?

— Ну, ему было двадцать два, когда убили его бабку. Стало быть, сейчас около тридцати восьми. Сестры много моложе. Анджеле было десять, а Изабель девять.

— Он, кажется, свидетельствовал на судебном слушании.

Уэксфорд оттолкнул тарелку, подозвал знаком официантку и заказал две порции яблочного пирога. Берден знал, что представления его шефа о красивой жизни были до некоторой степени ограниченны.

— Роджер Примьеро в то воскресенье навещал свою бабушку, — продолжил Уэксфорд. — Он тогда работал в адвокатской конторе в Суинбери и имел привычку по воскресеньям пить чай в «Доме мира». Может быть, он глаз не спускал со своей доли, — бог знает, была ли у него хоть одна монетка в те дни, — но, казалось, он искренне любил ее. Во всяком случае, когда мы, увидев тело, послали за ним в Суинбери, как за ближайшим родственником, нам пришлось удерживать его от того, чтоб он не отправился в каретный сарай и не приложился как следует к Пейнтеру. Осмелюсь сказать, что его бабушка и Алиса многое для него делали, баловали его, знаете ли, всегда ждали. Я говорил вам, что у миссис Примьеро были свои привязанности. Семейная ссора, очевидно, не распространялась на внуков.

— Старые люди обычно любят детей, — вставил Берден.

— Если это хорошие дети, Майк. Анджела и Изабель, да, но у нее был теплый уголок и для юной Лиз Крайлинг.

Берден опустил ложку и уставился на старшего инспектора.

— Мне кажется, вы сказали, что прочли все. — Уэксфорд смотрел подозрительно. — И не говорите, что это было много лет назад. Мои клиенты всегда так говорят. Если вы читали отчет по этому делу, то должны помнить, что Элизабет Крайлинг, ей в то время было ровно пять лет, нашла тело миссис Примьеро.

— Уверяю вас, не могу вспомнить, сэр. — Должно быть, именно в этот, пропущенный им, день он не возился с бумагами, потому что нервничал из-за допроса. — Она, конечно, не выступала на судебном слушании?

— Не в таком же возрасте — существуют ограничения. Кроме того, хоть она действительно оказалась первой, кто вошел в гостиную, и наткнулась на тело, с ней была ее мать.

— Подождите немного, — сказал Берден, — я не совсем понял о хороших детях. Миссис Крайлинг живет вон там, на Глиб-роуд. — Он повернулся к окну и махнул рукой в направлении наименее приглядной части Кингсмаркхема, где между войнами появились длинные улицы с расположенными террасами коричневыми домами. — Она с девочкой живет в половине дома, у них нет ни гроша за душой…

— Они очень опустились, — ответил Уэксфорд. — В сентябре пятидесятого сам Крайлинг был еще жив — он умер от туберкулеза вскоре после этого, — и они жили напротив «Дома мира».

— В одном из тех белых двухквартирных домов?

— Верно. Миссис Уайт и ее сын жили на соседней дороге. Миссис Крайлинг было около тридцати к тому времени, чуть за тридцать.

— Шутите, — не поверил Берден, — значит, ей сейчас всего пятый десяток, около пятидесяти.

— Послушайте, Майк, люди могут говорить, что им нравится тяжелая работа и роды и все такое. А я вам говорю, ничто более чем психическая болезнь, не старит так женщину до срока. И вы знаете так же хорошо, как я, что миссис Крайлинг не один год провела в психиатрической больнице. — Он сделал паузу, потому что принесли кофе, и брезгливо скривился на бледноватую коричневую жидкость.

— Вы просили черный, сэр? — спросила официантка.

Уэксфорд промычал что-то неопределенное. Церковные часы пробили последнюю четверть. Когда стих последний звук, он сказал Вердену:

— Приходский священник ожидает уже десять минут. Я буду его задерживать?

Берден ответил нейтрально:

— Вам решать, сэр. Вы собирались рассказать мне, как миссис Примьеро и жена Крайлинга стали подругами. Я полагаю, они были подругами?

— Наверняка. Миссис Крайлинг была в те дни достаточно похожа на леди и сумела подлизаться к ней, знаете ли. Кроме того, Крайлинг работал бухгалтером или вроде того, то есть просто человек с профессией, но, так или иначе, в глазах миссис Примьеро этого вполне достаточно, чтобы делать его жену леди. Миссис Крайлинг всегда толклась в «Доме мира» и всегда брала с собой ребенка. Бог знает, но они, вероятно, были близкими подругами, потому что Элизабет, как и Роджер, звала миссис Примьеро «бабуся Роза».

— Значит, она «толклась» там вечером воскресенья и нашла «бабусю Розу» мертвой?

— Все не так просто. Миссис Крайлинг сшила девочке выходное платье. Она закончила его около шести часов, нарядила малышку и хотела взять ее с собой, чтобы показать миссис Примьеро. Вспомните, у нее с Алисой Флауэр всегда были натянутые отношения. Тут и изрядная доля ревности, и сферы влияния и тому подобное. Итак, миссис Крайлинг ждала, пока Алиса уйдет в церковь, и пошла одна, рассчитывая вернуться и привести ребенка, если миссис Примьеро проснулась. Та, видите ли, будучи слишком старой, часто дремала. В этот первый раз — это было минут двадцать седьмого — миссис Примьеро спала и миссис Крайлинг не входила. Она просто постучала в окно гостиной. Когда старая женщина не пошевелилась, она ушла и вернулась обратно позже. Кстати, через окно она видела пустой ящик, поэтому знала, что Пейнтера с углем еще не было.

— Вы думаете, что Пейнтер вошел и совершил убийство между двумя визитами миссис Крайлинг? — сказал Берден.

— Она не возвращалась обратно до семи часов. Задняя дверь была оставлена Пейнтером незапертой, так что она и ребенок вошли, покричали «ау» или что-то еще и, когда никто не отозвался, прошли в гостиную. К великому сожалению, Элизабет шла первой и… Упаси боже!..

— Чтоб мне провалиться! — воскликнул Берден. — Бедный ребенок!

— Да, — пробормотал Уэксфорд, — да… Ну, как бы мне ни хотелось провести остаток дня за воспоминаниями над кофейными чашками, а нужно увидеться с этим церковным малым.

Оба поднялись. Уэксфорд уплатил по счету, оставив, почти не скрывая, ровно десять процентов на чай.

— Не могу понять, зачем вообще это все пастору, — сказал Берден, когда они сели в машину.

— Он не может быть аболиционистом, потому что со смертной казнью покончено. Как я уже говорил, он пишет книгу, надеется сделать из этого большую вещь и потому вложил хорошие деньги в расшифровку стенограммы.

— Или перспективный покупатель «Дома мира» — завсегдатай фирм, торгующих домами, — и думает, что получит второй «Бооли Ректори».

Перед полицейским участком стоял незнакомый автомобиль с неместными номерами и небольшим металлическим гербом графства Эссекс в виде трех ятаганов на красном ноле.

— Скоро узнаем, — сказал Уэксфорд.

Глава 3


Не предавай меня на произвол врагам моим;

ибо восстали на меня свидетели лживые и дышат злобою.

Псалом 26


Вообще-то Уэксфорд церковников не любил. Ему собачий ошейник казался скользким ореолом, обличающим ложную святость, вероятное лицемерие и огромное самомнение. Сколько он их видел! Любой викарий считал себя наместником Бога на земле.

Они не вызывали у него ассоциации с приятным внешним видом и обаянием. Поэтому Генри Арчери явился для него маленьким сюрпризом. Он выглядел ненамного моложе самого Уэксфорда, но все еще сохранял стройность и недурной вид, и на нем был обычный светлого тона костюм с обычным воротником и обычным галстуком. Викарий имел достаточно пышные и светлые волосы, которые скрывали седину. Внешний вид дополняли загорелая кожа и безупречно правильный точеный профиль.

Еще раньше в коротких телефонных переговорах Уэксфорд отметил красоту его голоса. Должно быть, приятно было слушать его чтение. Указав ему на кресло и усаживаясь напротив, Уэксфорд хмыкнул про себя. Он представил себе узловатые пальцы каких-нибудь утомленных стареющих прихожанок, трудящиеся ради жалкого вознаграждения в виде улыбки этого мужчины. Сейчас Арчери не улыбался и выглядел далеко не слабосильным.

— Я знаком с делом, старший инспектор, — приступил он. — Я читал официальную стенограмму судебного разбирательства и обсуждал все это с полковником Грисуолдом.

— Тогда что именно вы хотели бы выяснить? — в своей обычной грубоватой манере спросил Уэксфорд.

Арчери глубоко вздохнул и словно заторопился:

— Я хочу, чтобы вы сказали мне, что в самом далеком уголке вашего сознания имеется всего лишь слабое сомнение, тень сомнения, в вине Пейнтера.

Уэксфорд нахмурился и через мгновение ответил:

— Не могу. Как раз Пейнтер это сделал. — Он стиснул челюсти. — Если вы хотите упомянуть меня в своей книге, вы очень любезны. Можете сказать, что и через шестнадцать лет Уэксфорд все еще поддерживает обвинение Пейнтера без всякой тени сомнения.

— Какой книге? — Арчери вежливо склонил красивую голову. Его карие глаза смотрели удивленно. Потом он рассмеялся. Прекрасный смех, Уэксфорд впервые его услышал. — Я не пишу книги, — сказал он. — Правда, я однажды сделал главу для работы об абиссинских кошках, но это трудно…

Абиссинских кошках. Проклятые большие рыжие кошки, подумал Уэксфорд. Что же дальше?

— Почему вы заинтересовались Пейнтером, мистер Арчери?

Арчери заколебался. Солнце высветило морщины на его лице, которые Уэксфорд раньше не заметил. Забавно, подумал он с сожалением, насколько темненькие женщины стареют медленнее светловолосых, настолько у мужчин как раз наоборот.

— У меня очень личные причины, старший инспектор. Я не могу предполагать, что они должны быть интересны вам. Но смею заверить, из того, что вы мне скажете, никогда и ничего опубликовано быть не может.

Что ж, он обещал Грисуолду — так тому и быть, у него нет выбора. Во всяком случае, он ведь уже покорился неизбежности посвятить более чем полдня этому священнику. Наконец, давала себя знать усталость. Вероятно, личные причины — и он мысленно признался в почти ребяческом любопытстве к ним — всплывут в свое время. В лице его посетителя было что-то откровенно мальчишеское, и Уэксфорд подозревал, что викарий мог оказаться не особенно осмотрительным.

— Что вы хотите, чтобы я рассказал вам? — спросил он.

— Почему вы решили, что виноват Пейнтер? Конечно, я знаю об этом деле не больше, чем любой обыватель, но мне кажется, что в системе доказательств много пробелов. В дело были вовлечены и другие люди, имевшие весьма определенную заинтересованность в смерти миссис Примьеро.

Уэксфорд холодно сказал:

— Я готов рассмотреть с вами абсолютно каждый пункт, сэр.

— Сейчас?

— Конечно сейчас. У вас собой эта стенограмма?

Арчери извлек ее из потертого кожаного портфеля. У него были длинные и тонкие, но не женственные руки. Они напомнили Уэксфорду руки святых на том, что он называл «церковным малеваньем». Минут пять старший инспектор молча просматривал бумаги, освежая в памяти мелкие подробности. Потом положил бумаги и поднял глаза на Арчери.

— Вернемся к субботе, 23 сентября, — сказал он, — ко дню накануне убийства. Пейнтер не появлялся с углем весь тот вечер. Две Старые женщины ждали примерно до восьми часов, когда огонь почти погас, и миссис Примьеро заявила, что она пошла бы в постель. Алиса Флауэр была этим разгневана и вышла, чтобы принести, как она выразилась, «несколько кусков».

— Как раз тогда она повредила ногу, — нетерпеливо вставил Арчери.

— Это не было серьезным ущербом, но миссис Примьеро рассердилась и обвинила в этом Пейнтера. Около десяти следующего утра она послала Алису в каретный сарай, сказать Пейнтеру, что она хочет его видеть ровно в одиннадцать тридцать. Он опоздал на десять минут. Алиса провела его в гостиную и потом услышала, как он и миссис Примьеро ссорились.

— Это первый пункт, на котором я хотел бы остановиться, — сказал Арчери. Он просмотрел стенограмму и, приставив палец к началу параграфа, показал Уэксфорду: — Это, как вы знаете, часть показаний самого Пейнтера. Он не отрицает ссору. Он признает, что миссис Примьеро угрожала ему увольнением. Он здесь говорит также, что в конце концов миссис Примьеро пришла к тому, чтобы понять его точку зрения. Она отказалась увеличить ему плату, потому что, как она сказала, это вселит лишние идеи в его голову, и через несколько месяцев он просто опять просил бы об очередном увеличении. Взамен этого она дала ему то, что, по ее понятиям, называлось премией.

— Я все хорошо помню, — раздражился Уэксфорд. — Он говорил, что она велела ему подняться в ее спальню, где в платяном шкафу он нашел сумочку. Он принес эту сумочку вниз ей, и это все, но его словам, что он сделал. В сумочке было около двухсот фунтов, и он их забрал как премию при условии, что впредь с углем будет абсолютно все в порядке. — Он кашлянул. — Я никогда не верил этим словам, как и жюри.

— Почему? — спокойно спросил Арчери. «Господи, — подумал Уэксфорд, — похоже, это будет долгая история».

— Во-первых, потому, что лестница в «Доме мира» находится между гостиной и кухней. Алиса Флауэр находилась в кухне и готовила ленч. У нее для ее возраста сохранился еще хороший слух, но она не слышала, как Пейнтер ходил по этой лестнице. А он, поверьте мне, был самый большой и неуклюжий мужлан. — Арчери слегка вздрогнул, но Уэксфорд продолжал: — Во-вторых, миссис Примьеро никогда не послала бы садовника шарить в ее спальне. Если я не очень ошибаюсь в ее характере. Она нашла бы какой-нибудь предлог послать за деньгами Алису или еще что-нибудь.

— Она могла не хотеть, чтобы Алиса знала об этом.

— Верно, — резко возразил Уэксфорд, — могла бы. Я же сказал «под каким-нибудь предлогом или еще что-нибудь». — Это заставило пастора спрятать рожки. Уэксфорд говорил очень уверенно. — На третьем месте то, что миссис Примьеро имела репутацию довольно скупой женщины. Алиса прожила с ней полвека, но никогда не получала ничего, кроме заработной платы и одного фунта к Рождеству. — Он ткнул пальцем в страницу. — Смотрите, вот здесь черным по белому написано, что она сама это говорила. Мы знаем, что Пейнтер хотел денег. Накануне вечером, когда он не принес уголь, он пил в «Драконе» с приятелем из Стоуэртона. У приятеля был мотоцикл на продажу, он предложил его Пейнтеру за сумму немного меньшую, чем двести фунтов. Очевидно, что у Пейнтера не было надежд достать деньги, но он попросил приятеля подождать пару дней с тем, что свяжется с ним, как только что-нибудь подвернется. Вы говорите, что он получил деньги к полудню воскресенья. А я говорю, что он их украл и после этого в тот же вечер зверски убил свою хозяйку. Если вы правы, то почему же он не встретился со своим приятелем в воскресенье днем? Возле дороги есть телефонная будка. Мы проверили приятеля, он не выходил из дома, и телефон ни разу не звонил.

Это был серьезный довод, и Арчери отступил — или сделал вид, что отступил, — перед ним. Он сказал только:

— Вы говорите, как я понял, что Пейнтер пошел к платяному шкафу вечером, после того как убил миссис Примьеро. Но внутри шкафа не было крови.

— Первым делом для убийства он надел резиновые перчатки. Так или иначе, в судебном разбирательстве было выяснено, что он оглушил ее обухом топора, взял деньги, а когда спустился вниз, в панике прикончил ее.

Арчери слегка поежился, потом сказал:

— Вас не настораживает та странность, что если бы Пейнтер сделал это, то вряд ли был бы так откровенен?

— Не слишком. Видите ли, они бестолковые, — ответил Уэксфорд и насмешливо скривил рот. Он все еще не понимал, какой интерес мог быть у Арчери к Пейнтеру, но уже заметил, что интерес имелся в пользу Пейнтера. — Бестолковые, — повторил он, чем задел священника за живое, и остался доволен, заметив, как Арчери снова поморщился. — Они думают, вы им поверите, если утверждать, что это, должно быть, были либо бродяги, либо грабители. Пейнтер оказался из таких же. Это дело старого бродяги, сказал он. Когда вы в последний раз видели бродягу? Держу пари, больше шестнадцати лет назад.

— Давайте вернемся к убийству, — спокойно сказал Арчери.

— Конечно, пожалуйста. — Уэксфорд опять взял стенограмму и бросил беглый взгляд на нужную информацию. — Так, теперь, Пейнтер говорил, что выходил принести уголь в полседьмого. Он помнил время — шесть двадцать пять, когда вышел из каретного сарая, потому что его жена сказала, что через пять минут ребенку идти спать. Однако время еще не все, что важно. Мы знаем, что хозяйку убили между шестью двадцатью и семью часами. Пейнтер вышел, нарубил дров и поранил палец — порезал умышленно.

Последнее Арчери проигнорировал:

— У него и миссис Примьеро одна группа крови.

— У них обоих нулевая группа. Шестнадцать лет назад не было такого подробного деления на группы, как сейчас. Это было на руку Пейнтеру, но реальной пользы ему не принесло.

Уэксфорду было видно, как священник старается казаться непринужденным. Тот между тем заложил ногу на ногу и заявил:

— Я верю, как только преступление обнаружилось, вы лично отправились допрашивать Пейнтера.

— Мы были у каретного сарая через четверть часа. Пейнтера не было. Я спросил миссис Пейнтер, где он, и она рассказала, что он вернулся из большого дома чуть после шести тридцати, вымыл руки и сразу же снова ушел. Сказал, что пойдет в Стоуэртон повидаться с другом. Мы были там всего около десяти минут, когда он появился. Его история рассыпалась, слишком много вокруг крови для одного порезанного пальца — ну а остальное вы знаете. Это все ниже. Я там же предъявил ему обвинение.

Стенограмма слегка дрожала в руке Арчери. Он не мог справиться с пальцами.

— В оправдание, — он говорил медленно и размеренно, — Пейнтер сказал, что не был в Стоуэртоне. «Я ждал автобуса на остановке в конце подъездной дороги, но его все не было. Я увидел полицейские машины, повернувшие на подъездную дорогу, и удивился, к чему бы это. Вскоре я почувствовал, что немного ослаб из-за моего пальца, сильно кровоточившего. Я вернулся в свою квартиру. Я подумал, что жена может знать, к чему это разъездились полицейские машины». — После паузы он добавил со своего рода робкой страстью: — Это не похоже на оправдания полного идиота, каким вы его выставляете.

Уэксфорд ответил ему терпеливо, словно разговаривал с рано развившимся подростком:

— Это все отредактировано, мистер Арчери. Сжато, чтобы звучало последовательно. Поверьте мне. Вы там не были, а я был. Я был в одной из тех полицейских машин и держал глаза открытыми. Мы догнали стоуэртонский автобус и свернули налево на подъездную дорогу. И никто не ждал автобуса на той остановке.

— Как я догадываюсь, вы подразумеваете, что в то время, когда он, по его словам, ждал на автобусной остановке, на самом деле он прятал какую-то одежду.

— Конечно, он прятал одежду! Когда он работал, он обычно надевал плащ. Вы можете это увидеть в показаниях миссис Крайлинг и Алисы. Иногда он вешал его в каретном сарае, а иногда на крючке за дверью «Дома мира». Пейнтер сказал, что надевал его в тот вечер и повесил за дверью. Плащ не нашли. И Алиса, и Роджер Примьеро заявили, что видели его после полудня висящим за дверью, но миссис Крайлинг уверена, что его там не было, когда она в семь привела Элизабет.

— В конце концов, вы нашли скрученный в ком плащ неподалеку от автобусной остановки.

— Плащ плюс пуловер, — уточнил Уэксфорд, — и пару резиновых перчаток. И все промокшее от крови.

— Но любой мог надеть плащ, и вы не идентифицировали пуловер.

— Алиса Флауэр зашла так далеко, что сообщила, что он похож на тот, который иногда надевал Пейнтер.

Арчери сделал глубокий вздох. Если какое-то время он обстреливал Уэксфорда вопросами и заявлениями, то теперь вдруг впал в молчание. Нечто большее, чем нерешительность, появилось на его лице. Уэксфорд ждал. Наконец-то, подумал он, Арчери достиг той точки, где становится необходимым объяснить «личные причины». В Арчери происходила внутренняя борьба, потом он довольно искусственным тоном произнес:

— А что насчет жены Пейнтера?

— Жена не может быть принуждена к даче показаний против своего мужа. Как вы знаете, она не участвовала в судебном разбирательстве. Она с ребенком уехала куда-то, а пару лет спустя я слышал, что она снова вышла замуж.

Вздернув брови, он уставился на Арчери. Что-то из сказанного им привлекло внимание священника. Слабая краска пробивалась сквозь его ровный загар. Карие глаза ярко блестели, когда он наклонился вперед, опять напряженный.

— Этот ребенок…

— Она спала в своей кроватке, когда мы обыскивали спальню Пейнтера, и это был единственный раз, когда я видел ее. Ей было четыре или пять.

Арчери отрывисто сказал:

— Ей сейчас двадцать один, и она прекрасная молодая женщина.

— Не удивляюсь. Пейнтер был достаточно видный малый, если вам нравится такой тип, и миссис Пейнтер была хорошенькая. — Уэксфорд остановился. А не была ли дочь похожа на своего отца и не хочет ли она получить какую-либо компенсацию за мистера Пейнтера из-за неких процессуальных правонарушений со стороны полиции? А мистер Арчери помогает ей в этом деле! Арчери был священником. Он мог посещать тюрьмы. У него есть такое право, злобно подумал Уэксфорд. Гнев душил его. Черт бы побрал этого Грисуолда! — А что с ней? — спросил он напрямую. — Давайте, сэр, лучше расскажите мне, и закончим дело.

— У меня есть сын, старший инспектор. Единственный ребенок. Ему тоже двадцать один…

— Ну?

Арчери явно затруднялся в подборе слов. Он сплетал и стискивал длинные пальцы и наконец застенчиво произнес:

— Он хочет жениться на мисс Пейнтер. — Увидев, что Уэксфорд вздрогнул и уставился на него, Арчери тихо добавил: — Или мисс Кершоу, как сейчас ее имя.

Уэксфорд был в полном недоумении. Редкая для него вещь — он был заинтригован и чувствовал острое любопытство. Но показал это ровно настолько, насколько считал приличным для полицейского, и теперь он заговорил рассудительно:

— Вы должны извинить меня, мистер Арчери, но я не могу понять, каким образом ваш сын, сын англиканского священника, мог встретиться с такой девушкой, как мисс Пейнтер, э… мисс Кершоу.

— Они встретились в Оксфорде, — просто ответил Арчери.

— В университете?

— Да, там. Мисс Кершоу вполне интеллигентная молодая женщина. — Арчери выдавил слабую улыбку. — Она изучает современных классиков. Имеет все шансы, как мне говорили, получить степень бакалавра с отличием.

Глава 4


Если любой из вас знает причину или только препятствие, по которой эти два человека не могут соединиться в святом супружестве, он должен объявить это.

Оглашение брака


Если бы его попросили предсказать чье-нибудь будущее, например Терезы Пейнтер, что он ей предсказал бы? Дети, похожие на малышку Пейнтера, размышлял Уэксфорд, даже оправившиеся от первого потрясения, начинали жизнь запятнанными. Оставшийся родитель, благонамеренные родственники и жестокие соученики часто еще более ухудшали дело. Уэксфорд посчитал бы удачей, если бы Терезе Пейнтер удалось анонимно стать чернорабочей, возможно уже с парочкой симпатичных приговоров.

А вместо того Тереза Пейнтер, очевидно, достигла самых больших благ цивилизованной жизни: ум, наилучшее образование, красота, дружба с людьми вроде этого викария, возможный брак с его сыном.

Уэксфорд мысленно вернулся к первой из всего-то трех встреч с миссис Пейнтер. Это было в четверть восьмого в то сентябрьское воскресенье. Они с сержантом постучали в дверь у подножия лестницы каретного сарая, и миссис Пейнтер впустила их. Что бы ни являлось модным в то время в Лондоне, но молодые женщины Кингсмаркхема все еще делали прическу в виде большого начеса надо лбом и плотных локонов, спадающих на плечи. Миссис Пейнтер не стала исключением. Она была натуральной блондинкой с припудренным лицом и скромно подкрашенными губами. В 1950-м респектабельные провинциальные матроны не употребляли косметику для глаз, и миссис Пейнтер казалась вполне респектабельной. Она была респектабельна до кончиков ногтей. На ее сухой тонкой коже уже начали появляться морщинки, возле губ обозначилась пуританская складка, подбородок оскорбленно вздернут.

Она к полиции относилась так же, как к жукам или мышам. Пока они поднимались по лестнице, миссис Пейнтер, отвечая на очередной их вопрос, опять и опять повторяла, что появление полиции в ее доме — это позор. У нее были самые пустые, самые большие и глупые голубые глаза, какие Уэксфорд когда-либо видел. Ни разу, даже когда они уводили Пейнтера, его жена не выказала ни капельки сожаления или страха, только навязчивый страх перед тем, что скажут люди, когда узнают, что полиция допрашивала ее мужа.

Возможно, она была не так глупа, как он думал. Где-то в этой хорошенькой респектабельной мышке и том огромном куске недочеловека, ее муже, должен находиться какой-то источник, из которого их дочь позаимствовала ум. «Вполне интеллигентная девушка», — неопределенно сказал Арчери. Слава богу, подумал Уэксфорд, Хотя помнил, как он гордился, когда его собственная дочь более или менее благополучно перешла на восьмую ступень. Слава богу! Но что значит «современная классика»? Это то же самое, что мода, или имеются в виду современные языки? У него появилась смутная мысль, что такое название тайно и умышленно дано философии или политической экономии. Но он не может показать Арчери свое невежество. Философия! Он чуть не присвистнул. Дочь Пейнтера читает — да, такой вариант возможен. Но философию! Есть над чем хорошо подумать. Однако вызывает сомнения…

— Мистер Арчери, — спросил он, — вы вполне уверены, что речь идет о дочери Герберта Артура Пейнтера?

— Конечно уверен, старший инспектор. Она сказала мне. — Он глядел на Уэксфорда почти вызывающе. Очевидно, думал, что полисмен засмеется над его следующими словами. — И она такая же хорошая, как и красивая. — Выражение лица Уэксфорда, однако, не изменилось. — Она приехала к нам на Троицын день. Тогда мы увидели ее в первый раз, хотя, естественно, наш сын писал нам о ней. Мы к ней сразу привязались. Времена изменились с тех пор, как я окончил колледж, старший инспектор. Мне следовало быть готовым к тому, что мой сын может встретить в Оксфорде девушку, возможно, захочет на ней жениться в возрасте, в котором я считал себя еще мальчиком и когда до посвящения в сан была еще целая жизнь. Дети моих друзей женились в двадцать один, и я хотел сделать что-то для сына, дать ему кое-что для начала жизни. Все, на что я надеялся, — это что мы будем любить ее и понимать. Мисс Кершоу — я буду называть ее так, если вы не возражаете, — есть именно та, кого я сам для него выбрал бы, прекрасная, изящная, с хорошими манерами, простым приятным разговором. О, она не жалеет сил, чтобы спрятать свою внешность под тем, что они все в наше время носят, длинные лохматые волосы, брюки, широкое черное байковое пальто — ну, вы знаете этот стиль. Но они все так одеваются. Загвоздка в том, что она не может спрятаться. Моя жена немного импульсивна. Она намекнула на свадьбу, когда Тереза сутки провела у нас. Я не мог понять, почему молодые люди сомневаются. Письма Чарльза были хвалебными одами, и я видел, что они оба очень влюблены. Потом она рассказала нам. Совершенно открыто — я помню каждое ее слово: «Я думаю, вы должны кое-что обо мне узнать, мистер Арчери. Мое имя по отцу Пейнтер, и он был повешен за убийство старой женщины». Моя жена сначала не поверила. Она подумала, что это такая игра, но Чарльз сказал: «Это правда, которая, однако, не имеет значения. Человек таков, каков он есть, а не каковы его родители». Потом Тереза — мы зовем ее Тэсс — сказала: «Это не имело бы значения, если бы мой отец это сделал. Но он не убийца. Я расскажу вам, почему он был повешен». Потом она заплакала.

— Почему она называет себя Кершоу?

— Это фамилия ее отчима. Он, должно быть, замечательный человек, старший инспектор. Он инженер-электротехник, но… (Уэксфорд раздраженно подумал, что весь этот хлам подробностей совершенно ни к чему) он, наверное, самый интеллектуальный, проницательный и добрый человек. У Кершоу двое собственных детей, но, насколько я понял, он относится к Тэсс с не меньшей сердечностью, чем к собственным сыну и дочери. Она говорит, что именно его любовь помогала ей переносить то… ну, что я мог бы назвать пятном от преступления ее отца, о котором она узнала в возрасте двенадцати лет. Отчим следил за ее успехами в школе, всячески поощрял ее и поддержал ее желание получить стипендию.

— Вы сказали «пятно от преступления ее отца». Но вы говорили, она думает, что он не совершал его?

— Мой дорогой старший инспектор, она знает, что он не совершал его.

Уэксфорд медленно заговорил:

— Мистер Арчери, я уверен, что не должен бы такому человеку, как вы, напоминать о том, что когда мы что-то утверждаем, то подразумеваем, что нам известен факт, то есть нечто, действительно не вызывающее сомнений, и что другие люди также знают его. Другими словами, это — общепринятая истина. — Он помолчал. — Сейчас же и я, и лорды, и официальные записи, и то, что ваш сын называет истеблишментом, знают, что, вне всяких сомнений, Пейнтер убил миссис Розу Примьеро.

— Ей говорила это ее мать, — ответил Арчери. — Она говорила, что лично и абсолютно неопровержимо знает, что отец Тэсс не убивал миссис Примьеро.

Уэксфорд пожал плечами и улыбнулся:

— Люди верят в то, во что хотят верить. Наверное, мать считала, что для дочери это самое лучшее. На ее месте, смею сказать, я говорил бы то же самое.

— Не думаю, чтоб на то было похоже, — упрямо сказал Арчери, — Тэсс говорила, что ее мать — женщина, не поддающаяся эмоциям. Она никогда не рассказывала о Пейнтере, вообще никогда не обсуждала его. Просто совершенно спокойно сказала: «Твой отец никогда и никого не убивал» — и больше ничего.

— Потому что ничего больше сказать не могла. Знаете, сэр, я думаю, у вас слишком романтический взгляд на все это. Вы видите Пейнтеров как преданную пару, своего рода беззаботных крестьян, любовь в доме и все такое. Это не так. Поверьте мне, Пейнтер не стал для нее потерей. В глубине души я уверен, что у него была привычка бить ее, как только ему придет в голову такая фантазия. Она являлась просто его женщиной, которая готовит ему еду, стирает его одежду и, ну… — добавил он жестко, — ложится в его постель.

Арчери ответил так же жестко:

— Не вижу в этом каких-либо фактов.

— Кроме нескольких минут, когда Пейнтер возвращался в каретный сарай, чтобы вымыть руки, — и, кстати, спрятать деньги, — он ни минуты не оставался наедине с нею. И ничего не мог сказать ей тогда. Он не мог сказать, вы понимаете меня? Он не мог сказать ей, что сделал это, и не мог сказать, что не сделал. Потом пришли мы. И нашли пятна крови в раковине и слабые пятна крови на стене кухни, там, где он снимал пуловер. Как только он вернулся, он снял бинт с руки, чтобы показать нам порез, и отдал бинт жене, но он не говорил с нею, даже не обращался к ней за поддержкой. Он только один раз сослался на нее…

— Да?

— Мы нашли пояс с деньгами под матрасом их кровати. Почему Пейнтер не сказал жене, что ему утром дали деньги? Вот, в вашей стенограмме: «Я знал, что моя жена захотела бы получить их. Она всегда приставала ко мне, чтобы купить вещи для квартиры». Это было все, что он сказал, он даже не глядел на нее. Мы предъявили обвинение, и он ответил: «О'кей, но вы делаете большую ошибку. Это сделали бродяги». Пейнтер пошел прямо вниз по лестнице. Он не поцеловал свою жену, не попросил разрешения зайти попрощаться с ребенком.

— Она навещала его в тюрьме?

— В присутствии тюремного офицера. Видите ли, сэр, вы явились, чтобы удовлетворить свое любопытство по поводу всего того, что вас беспокоит. Несомненно, это важно, но вы должны извинить меня, если я не могу с вами согласиться.

Арчери молча вынул из бумажника снимок и положил на стол. Уэксфорд поднял фотографию. Похоже, на ней был снят сад возле дома священника. На заднем плане росла большая магнолия, частично скрывавшая такой же высокий дом. Вся в восковых чашках цветов. Под ее ветвями стояли юноша и девушка. Мальчик оказался высок и строен, он улыбался. Это явно был сын Арчери. Уэксфорда он не заинтересовал.

На лице девушки была спокойная печаль. Она невозмутимо смотрела в объектив большими глазами. Светлые волосы падали на лоб и на плечи. Типичное для последнего курса спортивного покроя платье, блеклое, туго подпоясанное, с легко мнущейся юбкой, у нее была тонкая талия и пышный бюст. Уэксфорд снова увидел мать, только эта девочка вместо окровавленной тряпки держала руку мальчика.

— Очень хороша, — сухо признал он. — Надеюсь, она сделает вашего сына счастливым. — Старший инспектор вернул фотографию. — Почему бы и нет.

Смесь гнева, боли, обиды заплескалась в глазах священника. Уэксфорд с интересом наблюдал за ним.

— Не знаю, чему или кому верить, — печально сказал Арчери, — но пока я не убежден в невиновности Пейнтера, то не могу благословить этот брак. Нет, это слишком мягко сказано, — он горячо потряс головой, — я категорически, категорически против…

— Чего вы боитесь, мистер Арчери?

— Наследственности.

— Очень сомнительная вещь, эта наследственность.

— У вас есть дети, старший инспектор?

— Две дочери.

— Они замужем?

— Одна.

— И кто ее свекор?

В первый момент Уэксфорд почувствовал себя выше этого священнослужителя. Своего рода легкий фрейдизм овладел им.

— Он — архитектор, фактически здесь он — член совета тори северной палаты.

— Понятно. — Арчери склонил голову. — А ваши внуки уже строят дворцы из деревянных кубиков, мистер Уэксфорд?

Полисмен сказал, что нет. Единственный признак существования его первого внука пока проявляется только в утреннем недомогании его матери.

— Я буду от самой колыбели следить, чтобы они не тянулись к острым предметам. Кстати, если опустить возражение по поводу наследственности, что вам помешает представить невесту как мисс Кершоу? Кто будет знать?

— Я буду знать, — возразил Арчери. Глядя на нее, я буду видеть Пейнтера. Вместо ее губ и ее глаз я буду видеть его толстые губы и его кровожадность. Кровь, старший инспектор, ту же кровь, что смешалась с кровью миссис Примьеро на иолу, на одежде, на раковине. Эта кровь будет в моем внуке. — Он вдруг остановился, осознав, что позволил себе увлечься, покраснел и зажмурил глаза, словно сам испугался того, что описал.

Уэксфорд вежливо сказал:

— Я и хотел бы помочь вам, мистер Арчери, но дело закрыто, закончено. Я ничего не могу сделать.

Арчери пожал плечами и процитировал:

— «Он взял воды и вымыл руки пред народом, и сказал: невиновен я в крови человека сего…» — Он, подавленный, вдруг резко поднялся. — Простите меня, старший инспектор. Я говорил ужасные вещи. Могу я сообщить вам, что намерен делать?

— Понтий Пилат — это я, — сказал Уэксфорд, — так что в будущем можете выказывать мне больше уважения. — С тем они и расстались.

Появился Берден:

— Чего именно он хотел, сэр?

— Во-первых, чтобы ему сказали, что Пейнтер мог быть наказан несправедливо, но это было не в моих силах. Черт побери, это было бы равносильно признанию, что я не знаю своего дела. Это мое первое дело об убийстве, Майк, и мне повезло, что оно оказалось таким простым. Он собирается сам поставить точку в этом вопросе. Безнадежно после шестнадцати лет, но говорить ему об этом бесполезно. Во-вторых, он хотел получить мое разрешение на то, чтобы обойти и опросить всех свидетелей. Чтобы я поддержал его, если они начнут приходить сюда с жалобами или с пеной у рта.

— На все это он идет, — задумчиво сказал Берден, — ради наивной веры миссис Пейнтер в невиновность своего мужа?

— А это ерунда! Сплошная чушь. Если бы на вас было клеймо, разве сказала бы Джин Джону и Пэт, что вы виновны? Разве моя жена сообщила бы девочкам? Это естественно. Пейнтер не сделал никаких последних признаний — вы знаете, что в обязанности тюремных властей входит наблюдение за вещами такого рода. Нет, она мечтала об этом и убедила себя…

— Арчери видел ее когда-нибудь?

— Нет еще, но назначил день. Она и ее второй муж живут в Пели, и он получил приглашение на чай.

— Вы говорили, что девушка рассказала все мистеру Арчери на Троицу. Почему он ждал так Долго? Должно быть, пару месяцев.

— Я спросил его об этом. Он сказал, что они с женой в первую пару недель пустили все на самотек. Думали, что сын одумается. Но нет. Он заставил отца добыть стенограмму судебного разбирательства, изводил его до тех пор, пока тот не связался с Грисуолдом. Конечно, он — единственный ребенок и избалован, как это всегда бывает. В результате Арчери пообещал сунуть нос в это дело, как только получит свой двухнедельный отпуск.

— Так он вернется?

— Это будет зависеть от миссис Пейнтер, — сказал Уэксфорд.

Глава 5


…Так могут увидеть своих детей, воспитанными в христианстве и добродетели.

Обряд супружества


Дом Кершоу находился примерно в миле от центра городка, в стороне от магазинов, станции, кинотеатра и церквей, среди тысяч других больших вилл. Большой дом но Крейг-Хилл, 20 был построен из красного кирпича в сдержанном георгианском стиле. Сад засажен однолетними растениями, на лужайке собраны в кучи выполотый клевер и сухие бутоны штамбовых роз. На бетонной подъездной аллее мальчик лет двенадцати мыл большой белый «форд».

Арчери припарковал машину у тротуара. В отличие от Уэксфорда он еще не видел каретный сарай в «Доме мира», но читал о нем, и ему казалось, что миссис Кершоу поднялась высоко. Викарий вышел из машины, на его лбу и на верхней губе выступил нот, но он напомнил себе, что всегда был чувствителен к жаре.

— Это дом миссис Кершоу? — спросил он мальчика.

— Совершенно верно. — Парнишка был очень похож на Тэсс, только волосы светлее да нос в веснушках. — Парадная дверь открыта. Хотите, я их покричу?

— Мое имя Арчери, — представился священник и протянул руку.

Мальчик обтер руку о джинсы.

— Хэлло.

В это время несколько помятый человек сошел со ступенек подъезда. Казалось, между ними завис яркий горячий воздух. Арчери постарался справиться с разочарованием. Чего он ожидал? Конечно, не такого маленького, небрежного и усохшего создания в старых фланелевых брюках и рубашке без галстука. Потом Кершоу улыбнулся, и годы исчезли: ярко-синие блестящие глаза, белые и чистые, хоть и неровные, зубы.

— Как поживаете?

— Добрый день, мистер Арчери. Очень рад встретиться с вами. Я, собственно, сидел У окна, высматривая вас.

В присутствии Кершоу невозможно было не проникнуться надеждой, почти бодростью. Арчери сразу определил редкое качество этого мужчины, качество, которое он встречал не более полудюжины раз за всю жизнь. Перед ним стоял человек, интересный во всех отношениях. Он излучал энергию и энтузиазм. В зимний день с таким не замерзнешь. А уж сегодня, в жару, его живость была просто сокрушительна.

— Входите, познакомьтесь с моей женой. — Его голос казался сродни горячему бризу, с выговором кокни, с каким предлагается рыба и чипсы, угри и пюре в пабах Ист-Энда.

Следуя за ним по выложенному плитами холлу, Арчери гадал, сколько ему может быть лет. Возможно, не более сорока пяти. Напористость, бурная жизнь, недостаток сна (поскольку сон — потраченное впустую время) могли преждевременно спалить его юность.

— Мы в салоне, — сказал хозяин, откидывая тростниковый занавес. — Я очень его люблю в такой день, как сегодня. Мне очень нравится по возвращении с работы минут десять посидеть у французского окна и посмотреть на сад. Это заставляет вас почувствовать, что вся эта упорная зимняя работа имела смысл.

— Сидеть в тени и смотреть на зелень? — Арчери тут же пожалел, что сказал это. Он не хотел поставить этого провинциального инженера в неловкое положение.

Кершоу кинул на него быстрый взгляд. Потом улыбнулся и мягко сказал:

— Моя жена. Мистер Арчери, Рин. Арчери быстро вошел в комнату и протянул руку женщине, поднявшейся с кресла:

— Как поживаете?

Айрин Кершоу ничего не сказала, но протянула руку, улыбаясь непроницаемо яркой улыбкой. Ее лицо слишком напоминало лицо Тэсс. Таким лицо Терезы может стать, если время наложит на него свою жестокую печать. В молодости Айрин была блондинкой.

Теперь ее волосы, несомненно только сегодня уложенные, — и возможно, в его честь, — выкрашенные в унылый жухло-коричневый цвет, свисали невероятно пушистыми метелками надо лбом и ушами.

— Садитесь, мистер Арчери, — пригласил Кершоу. — Чай не замедлит. Чайник готов, не так ли, Рин?

Арчери сел в кресло у окна. Сад семьи Кершоу был полон беседок из вьющихся растений, каскадов альпийских горок и развеселых гераней. Он окинул взглядом комнату: первое, что бросалось в глаза, — это чистота и огромное количество вещей, которые требовали ухода. Прежде всего книги: альманахи, энциклопедии, словари, работы по астрономии, по глубоководному лову рыбы, но истории Европы. На углу стола стоял скелет какой-то тропической рыбы, на каминной доске — несколько моделей самолетов, пачки нот закрывали рояль, а на мольберте стоял написанный маслом, но еще не законченный портрет довольно очаровательной молодой девушки. Обычно такие большие комнаты украшаются пушистыми коврами и ситцами, но эта в полной мере отражала личность хозяина дома.

— Мы имели удовольствие познакомиться с вашим Чарли, — сказал Кершоу. — Прекрасный скромный мальчик. Мне он понравился.

Чарли! Арчери сидел тихо, стараясь справиться с оскорблением. Конечно, Чарли — Подходящий жених.

Довольно неожиданно вступила Рин Кершоу.

— Нам всем он понравился, — сказала она, у нее был почти такой же акцент, как у Уэксфорда, — но не уверена, что знаю, зачем они решили пожениться: это такая ужасная цена — стоимость жизни, знаете ли, — а у Чарли еще нет работы…

Арчери был изумлен. Ее действительно волнуют такие мелочи? Он начал беспокоиться о том, как перейдет к теме, которая привела его в Пели.

— Я имею в виду, где они будут жить? — чопорно продолжала миссис Кершоу. — Они же сущие дети. Я имею в виду, что нужно иметь собственный дом, не так ли? Нужно получить закладную и…

— Мне кажется, я слышу чайник, Рин, — прервал ее муж.

Она встала, скромно придержав на коленях юбку. Это была очень провинциальная плиссированная юбка в приглушенный голубой и розовый вересковый цветочек безжизненной, бесполой респектабельности. К ней она надела джемпер с короткими рукавами и вокруг шеи единственную нитку жемчуга. Арчери был уверен, что на каждую ночь этот жемчуг заворачивают в тряпочку и прячут в темное место. От нее пахло гигиенической пудрой, частицы которой застряли в складках ее щей.

— Не думаю, что мы уже добрались до стадии закладной, — сказал Кершоу, когда она ушла.

Арчери криво улыбнулся.

— Поверьте, мистер Арчери, я знаю, что вы прибыли сюда не только для встречи с отчимом за чашечкой чаю.

— Я нахожу это положение более неловким, чем думал.

Кершоу хихикнул:

— Осмелюсь доложить, я не могу рассказать вам что-либо об отце Тэсс, чего не было бы в газетах в свое время.

— А ее мать?

— Можете попытаться. Иногда кажется, что эта женщина смотрит на вещи сквозь розовые облака. Она никогда особо не желала видеть Тэсс образованной женщиной. Она хочет видеть ее замужем и сделает все, чтобы убрать любые препятствия с ее пути.

— А вы? Чего хотите вы?

— Я? О, я хочу видеть ее счастливой. Счастье не обязательно начинается у алтаря. — Он вдруг оживился. — Откровенно говоря, мистер Арчери, я не уверен, что она может быть счастлива с человеком, подозревающим ее в склонности к убийству, хотя Тэсс даже не помолвлена с ним.

— Это не так! — Арчери представить себе не мог, что кто-нибудь когда-нибудь сможет заставить его оправдываться. — Ваша приемная дочь — совершенство в глазах моего сына. Я навожу справки, мистер Кершоу. Мой сын знает об этом, он хочет этого ради Тэсс. Войдите в мое положение…

— Но я был в вашем положении. Тэсс было только шесть лет, когда я женился на ее матери. — Он быстро взглянул на дверь, потом наклонился к Арчери. — Думаете, я не наблюдал за нею, чтобы в случае чего вовремя принять меры? Когда родилась моя собственная дочка, Тэсс очень ревновала. Она обижала младенца, а однажды я застал ее наклонившейся над детской коляской Джил и стукающей ее целлулоидной игрушкой по голове. К счастью, это была целлулоидная игрушка.

— Но, боже правый!.. — Арчери почувствовал, что побледнел.

— Что было делать? Я уходил на работу, оставляя детей на жену. Потом у нас появился сын — я думаю, вы столкнулись с ним, он моет машину, — и Джил ревновала к нему совершенно так же и с той же силой. Все дети ведут себя одинаково, в том-то и дело.

— Вы никогда больше… никогда больше не видели таких тенденций?

— Тенденций? Индивидуальность сделана не наследственностью, мистер Арчери, а средой. Я хотел, чтобы у Тэсс была самая лучшая среда, и, думаю, могу со всей должной скромностью сказать, что она у нее есть.

Сад мерцал в теплом мареве. Арчери увидел кое-что, чего сначала не заметил: отсыпанную мелом на траве разметку теннисного корта, окруженного травяными границами; ломаные клетки кроликов под стеной гаража; старые качели. Позади него на каминной доске он увидел прислоненные к безделушкам два приглашения на вечер. Выше них на фотографии в рамке трое детей в рубашках и джинсах растянулись на стоге сена. Да, это была наилучшая, из всех возможных, среда для сироты убийцы.

Дверь распахнулась, и одна из девочек с фотографии вкатила столик с чаем. Арчери с некоторой тревогой увидел, что столик просто завален домашними печеньями, земляникой в стеклянных блюдечках, сказочными кексами в бумажных корзиночках. На вид девочке в школьной юбке не дашь более четырнадцати лет. Она была не так прекрасна, как Тэсс, зато лицо светилось отцовской энергией.

— Моя дочь Джил.

Джил развалилась в кресле, выставив на обозрение длинные ноги.

— Сядь как следует, дорогая, — строго сказала миссис Кершоу. Она бросила на девочку укоризненный взгляд и начала разливать чай, придерживая кружку изящно согнутыми пальцами. — Сегодня они не осознают, что в тринадцать лет они уже молодые женщины, мистер Арчери.

Священник был смущен, но девочка озабоченной не казалась.

— Вы должны взять кекс, их делала Джил. Он неохотно взял печенье.

— Прекрасно. Я всегда говорю обеим девочкам, учеба — это всегда пригодится, но алгебра не поможет приготовить обед. Тэсс и Джил — обе хорошие простые поварихи…

— Мамочка! Я не простая, и Тэсс, конечно, тоже.

— Ты знаешь, что я имею в виду, и не лови меня на каждом слове. Их мужьям будет не стыдно любого пригласить за стол.

— Моя генеральная линия, дорогая, — дерзко отозвалась Джил, — просто отрезать кусок вырезки и на гриль, не так ли?

Кершоу разразился смехом. Потом взял за руку дочь:

— Оставь мамочку в покое.

Все эти сугубо семейные шуточки заставили Арчери нервничать. Он натянуто улыбнулся и сам понял, что это заметно.

— Что я имею в виду, мистер Арчери, — серьезно сказала миссис Кершоу, — так это то, что, даже если у вашего Чарли и моей Тэсс и будут сначала трудности, все равно Тэсс воспитана так, чтобы быть не ленивой женой. Она сумеет благоустроить дом, вплоть до роскоши.

— Уверен, что так. — Арчери безнадежно смотрел на бездельничающую девочку, плотно устроившуюся в кресле и поедавшую клубнику со сливками. Сейчас или никогда. — Миссис Кершоу, я не сомневаюсь, что из Терезы выйдет хорошая жена… — Нет, не так. Только то, что его тревожит. Он запутался. — Я хочу поговорить о… — Неужели Кершоу не поможет ему? Брови Джил слегка сдвинулись, но серые глаза спокойно смотрели на него. Он отчаянно ринулся вперед: — Я хотел бы поговорить с вами наедине.

Казалось, Айрин Кершоу отпрянула. Она поставила чашку, деликатно положила нож поперек тарелки и, сложив руки на коленях, посмотрела вниз на них. Это были рабочие руки, нехоленые и натруженные, и она носила только одно кольцо, кольцо ее второго мужа.

— Не надо ли тебе делать уроки, Джил? — прошептала она. Кершоу встал, вытирая рот.

— Я могу сделать их в поезде, — заявила Джил.

Арчери начинал испытывать неприязнь к Кершоу, однако не мог не восхититься им, когда тот сказал:

— Джил, ты знаешь все, что случилось, когда Тэсс была маленькой. Мамочка поговорит об этом с мистером Арчери. А мы пойдем, потому что хотя нас это тоже затрагивает, но все-таки их несколько больше. О'кей?

— О'кей, — ответила Джил. Отец обнял ее и увлек в сад.


Он должен начать, но был раздражен и натянут до неловкости. За окном Джил нашла ракетку и отрабатывала удары о стенку гаража. Миссис Кершоу взяла салфетку и промокнула уголки рта. Она посмотрела на него, их глаза встретились, и она отвела взгляд. Арчери вдруг почувствовал, что они не одни, что их мысли, сконцентрированные на прошлом, вызвали из тюремной могилы присутствие грубой силы, которая стояла позади их кресел, придавливая кровавой рукой их плечи и прислушиваясь к их суждениям.

— Тэсс сказала, что у вас есть что рассказать мне, — спокойно начал он, — о вашем первом муже.

Она снова свернула салфетку, превратив ее в мяч для гольфа.

— Миссис Кершоу, я думаю, вы должны рассказать мне.

Бумажный мяч был брошен на пустую тарелку. Она подняла руку к жемчугу:

— Я никогда не говорила о нем, мистер Арчери. Я предпочитаю, чтобы прошлое оставалось в прошлом.

— Я знаю, что это болезненно… должно быть. Но если бы мы смогли однажды обсудить это дело и покончить с ним, я обещаю никогда больше не поднимать эту тему. — Он обнаружил, что говорит так, будто они когда-то часто встречались и встретились вновь, словно они были уже связаны браком. Он говорил так, будто доверял ее слову: — Я был сегодня в Кингсмаркхеме и… Она ухватилась за соломинку:

— Полагаю, они там все перестроили и испортили?

— Не совсем, — ответил он. Господи, только бы она не отвлекалась!

— Я родилась недалеко оттуда, — начала она. Он постарался подавить вздох. — Небольшое сонное и смешное местечко — вот что такое была моя деревня. Я рассчитывала, я думала, что буду жить и умру там. Никогда не знаешь, как сложится жизнь, не так ли?

— Расскажите мне об отце Тэсс.

Руки, теребившие жемчуг, упали и успокоились на респектабельных коленях. Когда она повернулась к нему, ее лицо выражало некую величавость, но оказалось до смешного чопорно и закрыто. Она могла бы быть мэром, открывать какое-нибудь приходское торжество, откашлявшись, прежде чем обратиться к гильдии горожанок. «Госпожа председатель, дамы…» — так она должна была бы начать. Вместо этого она сказала:

— Что прошло, то прошло, мистер Арчери. — Он понял потом, что это была безнадежность. — Я понимаю ваши трудности, но действительно не могу говорить об этом. Он не был убийцей, можете мне поверить. Он был по-своему хорошим человеком, который и мухи не обидит.

Как забавно, подумал Арчери, она мешает говор старой деревни с жаргоном трибуны. Он подождал, потом выпалил:

— Откуда вы знаете? Откуда вы знаете? Миссис Кершоу, вы что-нибудь видели или слышали?..

Нитка жемчуга поднялась до ее губ и была прикушена зубами. Потом нитка лопнула, и жемчуг брызнул во все стороны: на ее колени, на чайные приборы, на ковер. Она издала сдавленный смешок, раздраженный и извиняющийся:

— Смотрите, что я наделала! — В одно мгновение она оказалась на коленях, собирая разбросанные бусинки и складывая их в блюдце. — Я ужасно хочу честной свадьбы. — Ее лицо неожиданно появилось из-за тележки. Вежливость требовала, чтобы он тоже опустился на колени, помогая ей в охоте. — Заставите вашу жену копировать меня, не так ли? О, большое спасибо. Смотрите, вон другая, как раз у вашей левой ноги. — Он ползал вокруг нее на четвереньках. Бахрома скатерти мешала им увидеть глаза друг друга. — Моя Тэсс способна, если ей вздумается, пойти под венец в джинсах. Вы не возражали бы, если бы мы устроили прием здесь? Это самая прекрасная и большая комната.

Арчери поднялся и отдал ей еще три жемчужины. Когда теннисный мяч ударил в окно, 0н подпрыгнул. Звук был похож на пистолетный выстрел.

— Так, хватит, Джил, — резко сказала Миссис Кершоу. Все еще держа блюдце, полное жемчужин, она открыла окно. — Я уже говорила тебе, сотни раз говорила, я не хочу больше осколков.

Арчери смотрел на нее. Она раздражена оскорблена, даже слегка возмущена. Ему вдруг стало интересно — как она выглядела в тот воскресный вечер, когда полиция вломилась на ее территорию в каретном сарае, Была ли она способна на какую-нибудь еще эмоцию, чем это простое раздражение при вторжении в ее личный мир?

— С детьми просто невозможно посидеть спокойно и поговорить, не так ли?

В одно мгновение, как по команде, все семейство очутилось перед ними: девочка, грубая и протестующая, мальчик, с которым он встретился на подъездной дорожке, теперь требовавший чаю, и сам Кершоу, чье слегка морщинистое лицо не лишено было определенной проницательности.

— Сейчас же подойди и передай мне эти блюдца, Джил.

Блюдце девушка перенесла на каминную доску и воткнула между кружкой для пожертвований и карточкой, приглашавшей миссис Кершоу на утренний кофе Общества помощи раковым больным.

— Я должна попрощаться, мистер Арчери, — она протянула руку, — у вас такая долгая дорога, я знаю, вы уже собираетесь ехать. — Это было почти грубо и все-таки величественно. — Если мы не встретимся до великого дня, что ж, встретимся в церкви.

Дверь закрылась. Арчери остался стоять.

— Что мне делать? — просто спросил он.

— А на что вы рассчитывали? — ответил вопросом на вопрос Кершоу. — Своего рода неопровержимое доказательство, алиби, доказать которое может только она.

— Вы ей верите? — заинтересовался Арчери.

— А, это другое дело. Мне все равно, знаете ли. Так или иначе, меня это не касается. Это так просто — ни о чем не спрашивать, мистер Арчери, и ничего не предпринимать.

— Но меня это касается, — возразил Арчери. — Если Чарли женится на вашей падчерице, я должен буду оставить церковь. Не думаю, что вы сознаете, в каком месте я живу и с какими людьми…

— А-а! — Кершоу скривил рот и сердито махнул рукой. — Терпеть не могу весь этот вздор. Кто об этом знает? Все вокруг думают, что она мое дитя.

— Я буду знать.

— Какого черта она рассказала вам? Почему не держала рот на замке?

— Вы осуждаете ее за честность, Кершоу?

— Да, ей-богу, да!

Арчери поморщился на такую клятву и закрыл глаза от света. И увидел красный туман. Всего только веко, но ему это показалось целым озером крови.

— Эта нечестность — лучшая политика. Во всяком случае, что вы об этом волнуетесь? Вы чертовски хорошо знаете, что, если вы будете против, она замуж не выйдет.

Арчери резко возразил:

— А какие отношения после этого у меня будут с сыном? — Он взял себя в руки и сказал мягче: — Я должен попытаться найти выход. Я возвращусь в Кингсмаркхем. Довольно слабая надежда, не так ли? — И добавил: — Благодарю вас за попытку помочь и… и за прекрасный чай. — Нелепость этих слов он осознал, только когда они уже прозвучали.

Глава 6


Однако же, поскольку по всем признакам время его кончины приближается, то приуготовьте его к смертному часу.

Посещение больных


Человек лежал на спине посреди перехода «зебра». Инспектору Вердену, вышедшему из полицейской машины, не было надобности спрашивать, как это случилось. Все было у него перед глазами, словно в ужастике министерства транспорта, того сорта фильме, который заставляет женщин вздрагивать и быстренько переключаться на другой канал.

«Скорая помощь» уже ждала, но никто не делал никаких попыток перенести мужчину. Непреклонно и как бы даже безразлично продолжали ритмично мигать двойные желтые маяки. Перевернутая вверх колесами, уткнувшись тупым носом в опрокинутую тумбу, валялась белая «мини».

— Не могли убрать ее? — спросил Берден.

Доктор был лаконичен:

— Это из-за него. — Он опустился на колени, пощупал левое запястье и опять поднялся, отирая с пальцев кровь. — Я опасаюсь, что он повредил позвоночник и порвал печень. Дело в том, что он более или менее в сознании, и если попытаться его переместить, то начнется агония.

— Дьявольщина. — Берден обвел глазами кучку женщин среднего возраста в хлопчатобумажных платьях, поздним вечером возвращавшихся домой или прогуливавшихся парочками. Заходящее солнце мягко улыбалось на их лицах и на крови, украсившей черно-белый перекресток. Он узнал эту «мини». Он знал эту глупую эмблему на заднем стекле в виде черепа с подписью: «Сами вы — мини». Это никогда не было забавно, а теперь выглядело возмутительной, жестокой насмешкой над человеком на дороге.

Девушка лежала на рулевом колесе. В свои короткие черные колючие волосы она, не то в отчаянии, не то в раскаянии, запустила пальцы с длинными красными, словно яркие перья, ногтями.

— Не волнуйтесь за нее, — небрежно сказал врач, — у нее повреждений нет.

— Вы, мисс… — Берден выбрал самую спокойную, наименее возбужденную зрелищем свидетельницу, — не видели ли вы, случайно, как произошел несчастный случай?

— О-о, это было ужасно! Она неслась как зверь, эта маленькая сучка. Она делала, наверное, сотню миль в час.

Правильно выбрал, подумал Берден. Он повернулся к бледному мужчине с собакой на поводке:

— Может, вы мне поможете, сэр?

Поводок дернулся, собака уселась на поребрике.

— Этот джентльмен… — свидетель указал на раздавленное тело на полосе, — он, как полагается, посмотрел направо и налево. Никого не было. Но из-за моста не все хорошо видно.

— Да, да. Я вижу.

— Ну, он и начал переходить к островку безопасности, когда откуда-то возникла эта белая машина. Она неслась как сумасшедшая. Эти малолитражки, если у них мотор модернизирован, могут носиться с ужасной скоростью. Он как бы засомневался, потом попытался вернуться обратно. Знаете, это было так быстро. Я не могу точно вспомнить все детали.

— Все хорошо.

— Потом автомобиль сбил его. О, водитель изо всей силы жал на тормоза. Я до конца дней своих не забуду визг тормозов, его крик, как он выбросил руки и рухнул, словно кегля.

Берден оставил констебля собирать имена и адреса, а сам повернулся и направился к белой машине. Женщина коснулась его руки.

— Послушайте, — сказала она, — он хочет священника или что-то в этом роде. Он до вашего появления все просил. Он говорил: дайте отца Чивертона, словно знает, что уходит.

— Правда? — Берден остро взглянул на доктора Крокера.

Тот кивнул. Умирающий был уже накрыт, под головой лежал свернутый плащ.

— Он говорил об отце Чивертоне. Честно говоря, меня больше беспокоило его физическое, чем душевное состояние.

— Значит, он — из Красного Креста?

— Господи, нет. Вы, полицейские — кучка атеистов. Чивертон — наш новый викарий. Вы что, не читаете местный листок?

— Из отцов церкви?

— Очень важная персона. Коленопреклонение, благодарственный молебен и прочий джаз. — Доктор кашлянул. — Я сам — конгрегат.

Берден пошел к перекрестку. Лицо мужчины было белым в желтизну, но открытые глаза смотрели внимательно. С небольшим удивлением Берден увидел, что он очень молод, не более двадцати.

— Чего-нибудь хочешь, парень? — Он знал, что доктор уже сделал ему обезболивающий укол. Наклонившись, инспектор закрыл его от любопытных. — Ну, через минуту мы тебя увезем, — солгал он. — Можем мы что-нибудь для тебя сделать?

— Отца Чивертона… — был еле слышный шепот, столь же бесстрастный и бесчувственный, как порыв ветра, — отца Чивертона… — Судорога пересекла угасающее лицо. — Исповедаться… искупить…

— Кровавая религия, — сказал врач, — не может даже позволить человеку умереть в мире.

— Вы, наверное, ценный вклад для конгрегатов, — цапнул его Берден. — Он, очевидно, хочет исповедаться. Полагаю, в англиканской церкви принимают исповеди?

— Да, если вы представляете себе, что это такое.

Берден бросил на него убийственный взгляд.

— Не сердитесь на меня, — мягко сказал врач. — Мы посылали за Чивертоном, по и он, и его помощник на какой-то конференции.

— Констебль Гейтс! — Берден нетерпеливо окликнул человека, записывавшего адреса. — Смотайтесь в Стоуэртон и притащите мне… э… викария.

— Мы уже пытались найти викария в Стоуэртоне, сэр.

— О господи! — тихо сказал Берден.

— Извините, сэр, но сейчас на встрече со старшим инспектором священник. Я могу отправиться в участок и…

Берден вздернул брови:

— Давай, да быстро…

Он пробормотал что-то утешительное для мальчика и направился к девушке, которая начала всхлипывать.


Она плакала не от того, что наделала, а от того, что увидела два часа назад. Прошло уже два или три года этого, как она его называла, «неусыпного кошмара» — хотя одно время кошмар был более реален, чем действительность, — а плакала она потому, что он грозил начаться снова и средство, которое она попробовала, не стерло видений.

Она увидела ее в окне агента но недвижимости, когда шла домой с работы. Фотографию дома, но не такого, каким он стал сейчас, грязным и потрепанным непогодой, заросшим Агенты по недвижимости обманывают вас, они хотят, чтобы вы думали, что нечто подобное только что случившемуся было давно… Вас? Как только она подумала «вас», так сразу поняла, что это начинается снова, повторение ночных кошмаров. Тогда она села в «мини» и поехала во Флэгфорд, прочь от ассоциаций и воспоминаний и ненавистного голоса. И пить, пить, чтоб отогнать это.

Но оно не уходило, и ты опять была там, в большом доме, прислушиваясь к голосам, которые продолжали уговаривать и спорить, пока тебе не надоело, так надоело, что ты вышла в сад и встретила там маленькую девочку.

Ты подошла к ней, а она спросила:

— Вам нравится мое платье?

— Хорошенькое, — сказала она, но ей в голову не пришло подумать, что оно может быть лучше ее собственного.

Девочка играла на куче песка, делая куличики из старой чашки без ручки. Ты осталась и играла, и после этого каждый день приходила играть на песок, там, где тебя не видели из больших окон. Песок оказался теплым и прекрасным, и это было понятно. Ты могла понять и маленькую девочку, несмотря на то что она оказалась самой маленькой девочкой из всех, кого ты знала. Ты знала многих взрослых, но не могла понять их, ни их безобразные слова, ни странный просительный тон разговора, всегда о деньгах, так что казалось, ты видела, как монеты падали с извивающихся губ и тяжело выскальзывали из трясущихся пальцев.

Маленькая девочка очаровала ее тем, что жила в дереве. Конечно, это было не настоящее дерево, а дом, стоявший в зарослях кустарника, трепещущих листвой.

Песок был не сухой, как в той пустыне, в какой ты жила сейчас, но теплый и влажный, похожий на пляжный песок, омытый прохладным морем. Он казался слишком грязным, и ты испугалась того, что будет, если он попадет на твое платье….

Ты заплакала и затопала ногами, но ты никогда не плакала так, как плакала теперь, когда интересный инспектор подошел к машине, с глазами полными гнева.


Неужели он действительно рассчитывал что-нибудь найти после стольких лет? Арчери принял во внимание этот вопрос Уэксфорда. Это, решил он, больше вопрос веры, чем настоящей уверенности в невиновности Пейнтера. Но веры во что? Конечно, не в миссис Кершоу. Возможно, это была искренняя вера в то, что такие вещи не могли бы случиться с кем-либо из его, Арчери, окружения. Ребенок убийцы не может быть таким, как Тэсс, Кершоу не любил бы ее, Чарли не захотел бы жениться.

— Никакого вреда не будет, если я увижу Алису Флауэр, — сказал он и почувствовал сам, что тон у него неубедительный, — и я хотел бы поговорить с внуками Примьеро, особенно с внуком.

Какое-то мгновение Уэксфорд ничего не говорил. Он слышал, что вера может горы своротить, но это же просто абсурд. По собственному жестокому опыту он знал, насколько трудно охотиться за убийцей, даже если между убийством и началом расследования прошла всего неделя. Арчери предлагал открыть расследование с опозданием на полтора десятилетия. И у Арчери вообще никакого опыта не было.

— Я должен отговорить вас, — наконец сказал он, — вы представления не имеете, на что покушаетесь. — Это патетика, подумал полисмен, это смешно. Вслух он добавил: — Алиса Флауэр находится в гериатрическом центре стоуэртонской больницы. Она парализована. Я даже не знаю, способна ли она что-нибудь понимать.

Ему пришло в голову, что Арчери, должно быть, совершенно игнорирует местную географию. Он поднялся и прогромыхал к карте на стене.

— Стоуэртон здесь, — сказал полисмен, ткнув концом шариковой ручки, — а «Дом мира» примерно здесь, между Стоуэртоном и Кингсмаркхемом.

— Где я могу найти миссис Крайлинг?

Уэксфорд сделал кислую мину:

— На Глиб-роуд. Я не назову экспромтом номер дома, но могу поискать или вы могли бы найти его в избирательных списках. — Он тяжело повернулся и остановил на Арчери мрачный взгляд. — Вы зря потеряете время, конечно. Уверен, что не должен говорить вам, но вам лучше быть очень осторожным, когда дойдет до вулкана незаслуженных обвинений.

Под этим холодным взглядом и самому Арчери было трудно не задрожать.

— Старший инспектор, я не хочу искать еще какого-нибудь виновника, я только хочу убедиться в невиновности Пейнтера.

Уэксфорд отрывисто сказал:

— Мне не нужны лишние хлопоты. — Он с раздражением обернулся на стук в дверь. — Что еще?

Появилось бледное лицо сержанта Мартина.

— Это о смерти на «зебре» Хай-стрит, сэр.

— Что там? Вряд ли это моя епархия.

— Только что прибыл Гейтс, сэр. Белая «мини», LMB 12М, на которую мы положили глаз, — она сбила пешехода. Они хотят священника, и Гейтс вызывает мистера Арчери, чтобы он был…

Губы Уэксфорда дрогнули. Арчери был удивлен. В изысканной манере, какой он иногда пользовался, старший инспектор сказал священнику Трингфорда:

— Похоже, власть нуждается в некоторой духовной помощи, сэр. Не будете ли вы так любезны?..

— Конечно, сэр. — Арчери посмотрел на сержанта: — Кто-то сбит и… и умирает?

— К несчастью, да, сэр, — мрачно ответил Мартин.

— Думаю, я пойду с вами, — заявил Уэксфорд.


Как священник англиканской церкви, Арчери обязан принять исповедь, если был необходим исповедник. До сих пор, однако, его опыт подобных мистерий касался единственно мисс Бейлис, пожилой прихожанки, которая (если верить миссис Арчери), будучи много лет влюблена в него, требовала, чтобы он принимал на себя поток маленьких мысленных грехов каждое пятничное утро. В этом была некая мазохистская, жалкая потребность, в отличие от острой тоски того мальчика, который лежал на дороге.

Уэксфорд наблюдал за ним через белые и черные полосы островка безопасности. На дороге были установлены знаки объезда, направлявшие движение вокруг Куин-стрит, собравшуюся толпу убедили разойтись но домам. Было еще несколько полисменов, на ходу переговаривавшихся по телефонам. Впервые в жизни Арчери осознал справедливость термина «навозные мухи». Он поглядел на «мини» и поспешно отвел взгляд от блестящего бампера с полосой крови.

Мальчик тревожно смотрел на него. Возможно, у него осталось не более пяти минут жизни. Арчери опустился на колени и приложил ухо к бледным губам. Сначала он услышал лишь прерывистое дыхание, потом донеслось что-то похожее на «Священные заповеди…», причем второе слово поднялось на высокую вопросительную ноту. Священник наклонился ближе, поскольку полились признания, судорожные, почти беззвучные, спазматические, подобные всплескам вялого потока. Это было что-то о девушке, но крайне бессвязно. Из этого он ничего не мог бы вставить в молитву. «Мы спешим к Тебе за помощью, — думал он, — от имени этого Твоего слуги, здесь лежащего под рукой Твоей в великой телесной слабости…»

В англиканской церкви не предусмотрен обряд вроде последнего помазания. Арчери обнаружил, что упорно повторяет: «Все будет хорошо, все будет хорошо». В горле мальчика захрипело, и ноток крови хлынул изо рта, выплескиваясь на сложенные руки Арчери.

— Мы смиренно вручаем душу раба Твоего, возлюбленного брата нашего, в руки Твои… — Он устал, и голос его прерывался от ужаса и сострадания. — Смиренно умоляем Тебя обратить бесценный взор Твой…

Докторская рука появилась с носовым платком, отерла пальцы Арчери, потом проверила умолкший пульс и остановившееся сердце. Уэксфорд смотрел на врача, потом едва заметно пожал плечами. Никто не произнес ни слова. В молчании стали явственнее слышны взвизги тормозов, рев сигналов и проклятия водителей, слишком поздно обнаруживших, что придется поворачивать с Куин-стрит. Уэксфорд подтянул пальто на мертвое лицо.

Расстроенный Арчери озяб в вечернем зное. Он с трудом поднялся, чувствуя и совершенное одиночество, и ужасное желание плакать. Единственное, на что он мог опереться, оказалось задником этого смертоносного белого автомобиля. И Арчери, чувствуя себя совсем больным, прислонился к нему.

Потом он открыл глаза и медленно двинулся вдоль машины туда, где стоял Уэксфорд, рассматривая косматую, темную головку девушки. Это не его, Арчери, дело. Он не хотел касаться этого, только спросить Уэксфорда, где здесь отель, в котором можно было бы остановиться на ночь.

Выражение задумчивой иронии на крупном лице старшего инспектора заставило его поколебаться. Он видел, как инспектор легонько стукнул по стеклу. Окно опустилось, и девушка подняла залитое слезами лицо.

— Плохо дело, — услышал викарий слова Уэксфорда, — очень плохо дело, мисс Крайлинг.

— Неисповедимы пути Господни, — сказал Уэксфорд, когда они с Арчери шли через мост. Он напевал мелодию старого гимна; очевидно, ему нравился звук собственного, довольно ржавого, баритона. — Чудны дела Его.

— Это правда, — серьезно поддержал Арчери. Он остановился и, опершись рукой о парапет, заглянул в коричневую воду. Под мостом плавал лебедь, окуная длинную шею в плавающую сорную траву. — Это действительно та девочка, что нашла тело миссис Примьеро?

— Да, это Элизабет Крайлинг. Одна из юных диких штучек Кингсмаркхема. Ее дружок — очень близкий дружок, должен добавить, — подарил ей эту «мини» на совершеннолетие, и с тех пор она представляет собой серьезную угрозу.

Арчери молчал. Тэсс Кершоу и Элизабет Крайлинг одного возраста. Они начинали жизнь вместе, почти бок о бок. Обе со своими мамами ходили по обочинам Стоуэртон-роуд, играли на лужайке позади «Дома мира». Крайлинги были приличными, среднего класса людьми; Пейнтеры — бедными до нищеты. Мысленным взором он снова увидел обезображенное слезами лицо, но которому ручейками стекали тушь и грим, и услышал те бранные слова, которые она употребила в разговоре с Уэксфордом. И тут же поверх лица Элизабет Крайлинг всплыло другое — гордое, с умными глазами под белокурой челкой пажа. Уэксфорд прервал его мысли:

— Конечно, она слишком избалована. Ваша миссис Примьеро видела ее каждый день и заваливала сладостями и всем, что подразумевалось под «А что у вас есть?». После убийства миссис Крайлинг чуть не затаскала ее по психиатрам, чтобы позволить ей не ходить в школу, пока у них была нянька. Бог знает, в скольких школах она побывала. Она была тем, что в здешнем суде но делам несовершеннолетних назвали бы «женским лидером».

Но еще была Тэсс, чей отец — убийца, Тэсс, которая могла бы стать такой же. «Бог знает, в скольких школах она побывала…» Тэсс училась в одной школе, в наилучшем университете. И, тем не менее, дочь невиновной подруги стала преступницей, а дочь убийцы — образцом.

— Старший инспектор, я очень хочу поговорить с миссис Крайлинг.

— Если вы озаботитесь посетить утром суд, сэр, она, но всей вероятности, будет там. Зная миссис Крайлинг, я сказал бы, что вы снова можете быть призваны к вашим профессиональным обязанностям. А там кто знает?

Они продолжили движение. Арчери нахмурился:

— Я предпочел бы, чтоб все было честно. Я не хочу делать ничего закулисного.

— Послушайте, сэр, — не сдержался Уэксфорд, — если вы приходите к ним с такими шуточками, то в душе готовы к закулисным интригам. У вас нет никакого права задавать вопросы невинным людям, и, если они начнут жаловаться, я не смогу вам помочь.

— Я ей все искренне объясню. Могу я поговорить с ней?

Уэксфорд прочистил глотку:

— Сэр, вы знакомы с «Генрихом IV», часть первая?

В некотором замешательстве Арчери кивнул. Уэксфорд остановился под аркой, которая вела во двор «Оливы и голубки»:

— Я имею в виду реплику Хотспура в адрес Мортимера, когда тот сказал ему, что может вызвать духов из бездны. — Вспугнутая гулким басом Уэксфорда, с балки взлетела стайка голубей, трепеща буро-серыми крыльями. — Я нахожу, что эта реплика очень полезна мне в работе, когда я бываю излишне оптимистичен. — Он опять прочистил глотку и процитировал: — «И я могу, и любой другой. Но явятся ли они, когда вы взываете к ним?» Доброй ночи, сэр. Надеюсь, отель «Олива» покажется вам комфортабельным.

Глава 7


В высоком звании… которым вы названы, то есть быть Посланниками, Сторожами и Распорядителями.

Уложение для священников


Два человека сидели на галерее для публики Кингсмаркхемского суда — Арчери и женщина с Резкими чертами исхудалого лица. Ее длинные седые волосы, странно модные, скорее но небрежности, чем намеренно, и накидка с капюшоном, которая была надета на ней, придавали ей средневековый вид. По-видимому, она являлась матерью этой девушки, которую только что обвинили в непредумышленном убийстве, девушки, которую секретарь суда назвал Элизабет Анте Крайлинг, 24А, Глиб-роуд, Кингсмаркхем, Сассекс. Они не отрывали друг от друга глаз; взгляд миссис Крайлинг то скользил но напряженной фигуре дочери, то останавливался, чтобы с плаксивой любовью отдохнуть на лице девушки. Это было красиво слепленное, хотя и изможденное, лицо с припухлыми губами. Иногда, когда чье-то слово или фраза пробуждали ее эмоции, эти глаза казались совсем темными и пристальными; иногда пустыми и отрешенными, как у отсталого ребенка со своей внутренней жизнью и всем, что скрыто во мраке его души. Невидимая нить связывала мать и дочь, но была ли это нить любви или ненависти, Арчери сказать не смог бы. Обе выглядели плохо и грязно одетыми жертвами низких чувств, но каждую отличала некая особенность — страсть? воображение? тревожные воспоминания? — которая придавала им обособленность и выделяла их среди других присутствующих в суде.

— Никакой альтернативы, кроме как передать вас на выездную сессию суда присяжных в Льюисе… — говорил председатель, — ни надежды на раскаяние, ни страха перед угрозой того, что может быть…

Пронзительный крик раздался с галереи для публики:

— Что вы собираетесь с ней сделать? — Миссис Крайлинг вскочила, надетая на ней

Огромная накидка упала, едва ли не пустив по залу суда легкий бриз.

— Вы же не собираетесь посадить ее в тюрьму?

С трудом сознавая, что делает, Арчери устремился вдоль скамьи, пока не оказался рядом рей. В то же время сержант Мартин сделал полдюжины крупных шагов, пристально глядя на священника.

— Вам, миссис, лучше бы выйти.

Она бросилась от него прочь, запахиваясь в накидку так, словно вместо удушливой жары стоял холод.

— Вы же не собираетесь посадить моего ребенка в тюрьму! — Она оттолкнула сержанта, заслонявшего ей судейскую скамью. — Прочь от меня, ты, грязный садист!

— Выведите женщину, — ледяным тоном распорядился судья.

Миссис Крайлинг повернулась лицом к Арчери:

— У вас доброе лицо. Вы мне друг?

Арчери был смущен.

— Вы можете потребовать залог, — пробормотал он.

Женщина-полицейский, стоявшая возле скамьи подсудимых, направилась к ним:

— Пойдемте со мной, миссис Крайлинг…

— Залог, я хочу залог! Этот джентльмен — мой старый друг, и он сказал, что я могу требовать залог. У меня есть права на моего ребенка!

— Мы действительно не можем вести дела такого рода. — Судья с ледяным пренебрежением осмотрел Арчери, который, выдернув руку из рук миссис Крайлинг, сел. — Я правильно понял, что вы желаете просить о залоге? — Судья перевел глаза на Элизабет, которая вызывающе кивнула.

— Добрую чашечку чаю, миссис Крайлинг, — говорила женщина-полицейский, — пойдемте со мной. — Она выводила невменяемую женщину, придерживая ее за талию.

Судья посоветовался с председательствующим, и Элизабет Крайлинг было предоставлено право на залог в пятьсот фунтов под подписку о невыезде и столько же за невыезд ее матери.

— Встаньте, пожалуйста! — сказал уорент-офицер. Все было кончено.

На другой стороне зала суда Уэксфорд сгреб свои бумаги в портфель.

— Из тех, что «друг познается…» — сказал он Вердену, бросив быстрый взгляд в сторону Арчери. — Попомните мое слово, у него еще будет работенка, как выбраться из лап старой матушки Крайлинг. Помните, как в тот раз мы везли ее в психушку в Стоуэртон? Вы тогда были друзьями. Она пыталась вас поцеловать, не так ли?

— И не напоминайте, — ответил Берден.

— Довольно странное дело вышло вчера вечером, а? Кое-кому было с руки, я думаю, указать бедному парню путь на небеса.

— Это была удача.

— Я вспомнил, что такое уже случалось прежде. — Он повернулся, потому что, проскользнув между скамей, к ним подошел Арчери. — Доброе утро, сэр. Надеюсь, вы хорошо спали. Я только что говорил инспектору о парне, убитом на дороге из Форби вскоре после того, как я приехал сюда. Ему было, вероятно, всего лет двадцать. Никогда не забуду. Он был почти ребенок и получил по шее от армейского грузовика. Но он не был спокоен, он вопил. Все о девушке и ребенке. — Он помолчал. — Вы что-то сказали, сэр? Извините, мне показалось. Он тоже звал священника.

— Надеюсь и уповаю, что он получил то, чего хотел.

— Ну, на самом деле нет. Он умер, я думаю, без отпущения грехов, потому что машина викария сломалась по дороге. Странно, я никак не могу забыть этого. Его звали Грейс, Джон Грейс. Вы идете?

Обе Крайлинг уже ушли. Когда они вышли па улицу, женщина-полицейский подошла к Уэксфорду:

— Миссис Крайлинг оставила записку, сэр. Она просила передать ее мистеру Арчери.

— Примите совет, — сказал Уэксфорд, — порвите ее. Она совсем спятила.

Но Арчери уже вскрыл конверт и прочел:


«Дорогой сэр, мне сказали, что Вы Божий человек. Благословен он, сидящий не на месте презирающих. Господь послал Вас мне и моему ребенку. Я вечером буду дома в ожидании, что смогу лично поблагодарить Вас.

Ваш нежный друг Джозефина Крайлинг».


Спальня Арчери мило сочетала старое и новое. Потолок был светлый, стены окрашены в розовый цвет и украшены тисненым узором в виде шевронов, но имелся и ковер во всю комнату и изобилие светильников но стенам, в изголовье кровати и у телефона. Он сполоснул руки в розовой раковине (в своей ванной он позволял себе быть более экстравагантным), поднял трубку и попросил соединить его с Трингфордом в Эссексе.

— Дорогая?

— Генри! Слава богу, ты позвонил. Я все время пыталась дозвониться до тебя в эту «Ветку оливы», или как он там называется.

— Зачем, что случилось?

— Я получила ужасное письмо от Чарли. По всей видимости, бедная дорогая Тэсс звонила вчера поздно вечером своим родным и теперь говорит Чарли, что их отношения прекращаются. Она сказала, что это было бы нечестно по отношению к нему или к нам.

— И?..

— И Чарльз заявил, что если Тэсс не выйдет за него замуж, то он бросит Оксфорд и отправится воевать в Зимбабве.

— Совершенно нелепо!

— Он сказал, что если ты попытаешься его остановить, то он сделает что-нибудь ужасное, и его выгонят из университета.

— Это все?

— Ой, нет. Еще много-много всего. Дай подумать. У меня письмо от Чарли под рукой… «Что пользы от вечной отцовой суеты…» Извини, дорогой, тут непристойность. Он пишет: «насчет веры и принятия на веру, если он не примет слова Тэсс и ее матери? Я сам потерпел полное фиаско в этом судебном деле, а оно полно дыр. Я думаю, что отец мог бы заставить министра внутренних дел повторно открыть дело, стоит ему только сделать вид некоторого усилия. Как минимум, Имелось совместное наследование, но это никогда не рассматривалось следствием. Три человека унаследовали огромные суммы, и по крайней мере один из них болтал об этом там же и в то же время, когда умерла миссис Примьеро…»

— Ладно, — устало сказал Арчери, — если ты помнишь, Мэри, у меня была собственная стенограмма судебного разбирательства, и она стоила мне двести фунтов. Как дела кроме этого?

— Мистер Симс ведет себя довольно странно, — мистер Симс был его помощником, — мисс Бейлис говорит, что он хранит хлеб общины в собственном кармане, потому что этим утром она вынула изо рта длинный волос блондинки.

Арчери улыбнулся. Приходские пересуды больше шли его жене, чем расследование убийств. Это и привлекало Генри в ней: красивая, сильная женщина, знакомая до последней морщинки на лице, которых он никогда не замечал. Он начинал тосковать без нее и мысленно и физически.

— Теперь послушай, дорогая, напиши Чарльзу, но будь как можно дипломатичнее. Скажи ему, что Тэсс ведет себя правильно и что у меня состоялось несколько весьма интересных бесед с полицией. Если есть хоть малейший шанс заново открыть дело, я напишу министру внутренних дел.

— Замечательно, Генри. О, по телевизору уже начался сериал. Я пошла. Между прочим, сегодня утром Расти поймал мышку и оставил ее в ванной. Он и Тони скучают но тебе.

— Передай им, что я люблю их, — доставил ей удовольствие Арчери.

Спустившись в темный прохладный обеденный зал, он заказал нечто под названием «наварен д'аньи» и в приступе безрассудства полбутылки анжуйского. Все окна оказались открыты, но некоторые из них были задернуты зелеными занавесками. В одной из амбразур стоял стол с белой скатертью, прислоненными плетеными креслами и душистым горошком в вазочке, напомнившим ему тот, что дома цеплялся за стены его кабинета. Пробивающийся солнечный свет оставлял бледно-желтые полосы на скатерти и серебре разложенных приборов.

В зале было пустынно, если не считать его самого и полудюжины завсегдатаев, но сейчас дверь в бар открылась и в нее в сопровождении старшего официанта входили мужчина и женщина. Арчери ждал, что последуют возражения против присутствия абрикосового пуделя, которого женщина держала на руках, но официант почтительно улыбался, и Арчери увидел, как тот похлопал рукой по лохматой головке собачонки.

Мужчина был маленький и темный и выглядел бы хорошо, если бы не его стеклянные воспаленные глаза. Арчери подумал, что он наверняка носит контактные линзы. Мужчина сел за тот самый стол с горошком, надорвал пачку «Питера Стуивесанта» и высыпал содержимое в золотой портсигар. Несмотря на весь лоск — прилизанные волосы, хорошо сшитый костюм, упругая гладкая кожа, — было что-то дикарское в том, как его белые пальцы мнут бумагу. Обручальное кольцо и большая аляповатая печатка блеснули в мягком свете, когда он бросил на скатерть смятую пачку. Арчери удивился, увидев, сколько на нем было драгоценностей: заколка для галстука с сапфиром и часы, такие же дорогие, как и кольца.

По контрасту с ним на женщине из украшений ничего не оказалось. Ее одежда состояла из скромного кремового шелкового костюма, который удачно подходил к ее волосам. И все на ней, от просвечивающей шляпки и волос до лодыжек, было золотистого цвета, так что она, казалось, слегка светилась. Если не считать Мэри, кино и картинок в журналах, она выглядела самой прекрасной женщиной, какую он когда-либо встречал. По сравнению с ней Тэсс Пейнтер была только хорошенькой девушкой.

Тут он спохватился и оборотился к своему блюду «наварен». Оказалось, это две отбивные из ягненка под темным соусом.

Между Хай-стрит Кингсмаркхема и Кингс-брук-роуд лежал квартал уродливых, построенных террасами домов, огороженных той смесью раствора из извести и строительного песка, которую называют «набрызганной галькой». В жаркий день, когда пыльные дороги мерцают знойными миражами, эти ряды серо-коричневых зданий выглядят так, словно они вылеплены из песка. Будто гигантское дитя соорудило их, пользуясь самыми примитивными инструментами.

Арчери искал Глиб-роуд простым и традиционным способом — расспрашивая полицейских, в основном молодых констеблей, регулирующих потоки на перекрестках.

Глиб-роуд могла быть спроектирована римлянами — такая прямая, длинная и бескомпромиссная. В песчаных домах не оказалось деревянных деталей. Их оконные рамы были металлическими, и наросты их балдахинов над крыльцами покрыты галечными пластырями. После каждого четвертого дома арка в фасаде вела во двор, и сквозь эти арочные проемы наблюдались угольные бункеры и мусорные ящики.

Нумерация домов по улице начиналась от Кингсбрук-роуд, и Арчери прошел около полумили, пока нашел двадцать четвертый дом. От плавящегося гудрона нагретого тротуара у него горели ноги. Он толкнул приоткрытые ворота и увидел, что под навесом крыльца не одна, а две двери. Конечно, дом состоял из двух очень небольших квартир. Он постучал хромированным молоточком в дверь, отмеченную номером 24А, и подождал.

Когда ничего не произошло, он постучал снова. Раздался дробный раскатистый звук, и из-под арки выкатился мальчик на роликах. На священника он не обратил внимания. Может быть, миссис Крайлинг спит? Было достаточно жарко, как раз для сиесты, и Арчери тоже почувствовал апатию.

Он отступил назад и заглянул под арку. И тут услышал, как открылась дверь, потом щелкнул закрывшийся замок. Он повернулся к песчаной стене и нос к носу столкнулся с самой Элизабет Крайлинг.

Он сразу понял, что она не только не откликнулась на его стук, но даже не слышала его. Ясно, что Элизабет уходила. Черное платье она заменила на короткое синее хлопковое платье-рубашку, которое показывало контуры ее на редкость костлявых бедер. На ней были белые домашние тапочки без задников, и она несла огромную белую с позолотой дамскую сумку.

— Что вам угодно? — Стало вполне очевидно, что она понятия не имеет, кто перед ней. Он подумал о том, какой старой и изнуренной она выглядит, как будто ею попользовались и бросили. — Если вы что-то продаете, то обратились не по адресу.

— Я сегодня утром видел в суде вашу мать, и она просила меня навестить ее.

Он подумал, что у нее довольно приятная улыбка, хорошей формы рот и красивые зубы. Но улыбка оказалась слишком короткой.

— Это, — ответила она, — было утром.

— Она дома? — Он беспомощно посмотрел на дверь. — Я… э… это та квартира?

— Вы шутите? Довольно неразумно было бы делить с нею дом. Под ней мог бы жить только совершенно глухой паралитик.

— Я войду, если позволите?

— Делайте как хотите. Она вряд ли появится здесь. — Лямка сумки переместилась на правое плечо, натянув синий материал на груди.

Непонятно почему, ему вспомнилась изящная женщина в столовой «Оливы», ее нежная кожа и легкая грация. Кожа на лице Элизабет Крайлинг в ярком полуденном свете напоминала кожуру лимона.

— Что ж, входите, — резко сказала она, отмыкая дверь. Девушка оставила ее открытой и повернулась, ее тапочки зашлепали по дорожке. — Она не побьет вас. Во всяком случае, я так думаю. Меня она побила однажды, но… ну, на это были уважительные причины.

Арчери вошел в холл. Из него вели три двери, но все были закрыты. Он кашлянул и нерешительно позвал:

— Миссис Крайлинг?

Было душно и тихо. Он мгновение колебался, потом открыл одну из дверей. За ней оказалась спальня, разделенная оргалитом на две части. Его интересовало, как уживаются вместе две женщины. Теперь он знал. В средней комнате они, должно быть, жили. Он постучал в дверь и открыл ее.

Хотя французское окно было приоткрыто, в воздухе стоял густой табачный запах и две пепельницы на столе с откидной крышкой были заполнены окурками, да и все поверхности в комнате завалены газетами, мусором и пылью. Едва он вошел, голубой волнистый попугайчик в очень маленькой клетке выдал целый поток высокого ломкого щебета. Клетка неистово раскачивалась.

Миссис Крайлинг носила розовый нейлоновый халат, который выглядел так, будто он когда-то предназначался для невесты. Медовый месяц, подумал Арчери, давно закончился, поскольку халат был запятнан, порван и вообще отвратителен. Она сидела в кресле, глядя в окно на кусок земли, огороженной у черного входа. Едва ли можно назвать садом место, где ничего не росло, кроме крапивы в три футы высотой, годной на растопку, и ежевики, целиком опутанной порхающими усиками.

— Вы не забыли, что я должен был зайти, миссис Крайлинг?

Лицо, повернувшееся поверх спинки кресла, могло напугать кого угодно. Белки глаз подчеркивали черные зрачки. Каждый мускул лица был искажен, будто от некоей внутренней муки. Седые волосы, окаймлявшие лицо и стилизованные под подростка, опускались на острые скулы.

— Кто вы? — Она через силу, вцепившись в подлокотник кресла, повернулась к нему. В вырез халата нисходила ложбинка, напоминавшая давно пересохшее русло.

— Мы встретились сегодня утром в суде. Вы написали мне…

Он остановился. Она почти вплотную приблизила к нему лицо, словно хотела тщательно изучить его. Потом издала длинный вибрирующий смех, подхваченный попугайчиком.

— Миссис Крайлинг, с вами все в порядке? Я могу что-нибудь для вас сделать?

Женщина закашлялась, и смех перешел в хрип:

— Таблетки… астма… — Она задыхалась.

Он был потрясен и растерян, но потянулся к бутылочке с таблетками на замусоренной каминной полке.

— Дайте мне мои таблетки, а потом можете… можете убираться!

— Извините, если я побеспокоил вас.

Она не попыталась достать таблетки, но прижала бутылочку к содрогавшейся груди.

От этого движения таблетки заскрежетали, и птица, трепеща крыльями и колотясь о стенки клетки, издала бурное крещендо, напоминавшее не столько песню, сколько крик боли.

— Где мое дитя? — Она имела в виду Элизабет? Должно быть, она имела в виду Элизабет.

— Она ушла. Я встретил ее на крыльце. Миссис Крайлинг, могу я подать вам стакан воды? Может быть, приготовить вам чай?

— Чай? Разве я хочу чаю? Это то, что предлагала мне та полицейская девушка. «Пойдемте выпьем чашечку чаю, миссис Крайлинг». — Ужасный спазм сотряс ее, и она опять откинулась в кресле, пытаясь вздохнуть глубже. — Вы… мое дитя… Я думала, вы будете мне другом… А-ах!

Теперь Арчери напугался всерьез. Он бросился из комнаты в грязную кухню и набрал в чашку воды. На подоконнике валялась целая груда пустых аптечных бутылочек и грязный шприц с такой же грязной пипеткой для глаз. Когда он возвратился, она все еще хрипела и дергалась. Можно ли ему дать ей таблетки, имеет ли он право? Ярлычок на бутылочке сообщал: «Миссис Дж. Крайлинг. Принимать по 2 шт. по мере необходимости». Он вытряс две таблетки на ладонь и, поддерживая ее затылок другой рукой, закинул их ей в рот, подавляя дрожь отвращения, когда она, задыхаясь, разбрызгивала воду. Это все, что он мог сделать.

— Грязно… противно, — пробормотала она. Генри устроил ее поудобнее в кресле и стянул распахнувшиеся полы халата. Движимый жалостью и ужасом, викарий опустился возле нее на колени.

— Я стану вам другом, если хотите, — успокаивал он.

Но его слова произвели обратный эффект. Она сделала огромное усилие, чтобы втянуть воздух. Рот ее распахнулся так широко, что священник мог увидеть в глубине глотки ее трепещущий язык.

— Не друг мой… враг… друг полиции! Забрали мое дитя… Я видела вас с ними… Я видела, как вы вышли с ними.

Он отпрянул от нее. Никогда бы не поверил, что после такого приступа она способна так оглушительно, как ребенок, кричать. Викарий непроизвольно закрыл лицо руками.

— Не позволяйте им забрать ее туда! Не в тюрьму! Они выяснят это там. Она скажет им… мое дитя… Она расскажет им! — С внезапным рефлекторным рывком женщина поднялась — рот распахнут, руки молотят по воздуху. — Они все найдут. Я первая убью ее, уничтожу ее… Слышите?

Французское окно оставалось открытым. Арчери бросился в солнце, в сплошную стену крапивы. Сквозь удушье миссис Крайлинг потоком лились бессвязные непристойности. В изгороди из проволочной сетки оказались ворота, он не запер их. Вытирая пот со лба, священник ступил в прохладную темноту под аркой.

— Добрый день, сэр. Вы не очень хорошо выглядите. Жара действует?

Арчери облокотился на парапет моста, глубоко дыша, когда перед ним возникло лицо инспектора.

— Инспектор Берден, не так ли? — Он встряхнулся, растерянно моргая. В глазах инспектора и вяло текущих мимо него прохожих он видел участие. — Я как раз шел от миссис Крайлинг и…

— Не продолжайте, я все понял.

— Я оставил ее в сильных мучениях и приступе астмы. Наверное, нужно было вызвать врача или «скорую помощь». Откровенно говоря, я не знал, что делать.

На парапете валялась крошка закаменевшего хлеба, Берден щелчком послал ее в воду, и лебедь нырнул за ней.

— Это главным образом в ее воображении, мистер Арчери. Я должен был предупредить вас, чего от нее можно ждать. Разыграла при вас одну из своих сцен, не так ли? Когда увидите ее в следующий раз, осмелюсь сказать, она будет столь же любезна. Это ее так разбирает — то вверх, то вниз. Что-то типа «безумно-депрессивного психоза». Я как раз направляюсь в «Карусель» выпить чайку. Почему бы вам не присоединиться ко мне?

Они вместе поднялись по Хай-стрит. Окна некоторых магазинов были закрыты выцветшими шторами. Тени выглядели черными как ночь, а свет безжалостно ярким, словно под средиземноморским голубым небом. В «Карусели» было темно и душно и пахло аэрозолем от мух.

— Два чая, пожалуйста, — заказал Берден.

— Расскажите мне о Крайлингах.

— Рассказать можно много чего, мистер Арчери. Муж миссис Крайлинг умер, оставив ее без пенни, так что она переехала в город в поисках работы. Ребенок, Элизабет, всегда была трудной, а миссис Крайлинг сделала ее еще худее. Она водила ее по психиатрам — не спрашивайте меня, откуда брались деньги, — а потом, когда ее послали в школу, то это была одна школа за другой. Она училась и в школе Святой Екатерины, и в Суинбери немного, но ее оттуда выгнали. Когда ей было около четырнадцати, она попала в суд по делам несовершеннолетних как нуждающаяся в опеке, и ее отобрали у матери. Но со временем она вернулась. Так обычно и бывает.

— Думаете, это все случилось из-за того, что она нашла тело миссис Примьеро?

— Может быть. — Берден поднял глаза и улыбнулся официантке, подавшей чай. — Большое спасибо, мисс. Сахар, мистер Арчери? Нет, мне тоже не надо. — Он откашлялся и продолжил: — Я считаю, что она была бы другой, если бы имела нормальный дом, но миссис Крайлинг крайне неустойчива: и на работе, и вне ее. По общему мнению. Пока не кончила работать в магазине. Я думаю, что какой-то родственник обычно оказывал им финансовую помощь. Миссис Крайлинг имела обыкновение брать свободные от работы дни якобы из-за астмы, но на самом деле потому, что она просто сумасшедшая.

— Она проходила освидетельствование?

— Вы удивитесь, когда узнаете, как трудно пройти какое-нибудь освидетельствование, сэр. Видите ли, доктор говорит, что, если бы он увидел ее во время одной из истерик, он Мог бы получить направление безотлагательно, но они же такие хитрые — она с доктором Такая же нормальная, как вы или я. Она была в Стоуэртоне один или два раза, но собственной воле. Около четырех лет назад она заполучила себе дружка. Все местечко гудело об этом. Но в результате тот дружок предпочел молодую Лиз.

— Мать хороша, дочь — краше, — пробормотал Арчери.

— Вот именно, сэр. Она бросила учебу и ушла жить к нему. Миссис Крайлинг оставила свое кресло-качалку и шесть месяцев провела в Стоуэртоне. Вернувшись, она не оставляла счастливую пару один на один: письма, телефонные звонки, визиты и прочее. Лиз не смогла этого выдержать и в конечном счете возвратилась к матери. Дружок занялся автомобильной торговлей и подарил ей эту «мини».

Арчери вздохнул:

— Не знаю, должен ли я вам это говорить, но вы были очень добры ко мне, и вы и мистер Уэксфорд… — Берден почувствовал укол совести — он не назвал бы такое отношение добрым. — Миссис Крайлинг сказала мне, что, если Элизабет — она называет ее малюткой — пойдет в тюрьму… это возможно, нет?

— Очень возможно.

— Тогда она сообщила бы вам кое-что, вам или тюремным властям. У меня сложилось впечатление, что она почувствует себя вынужденной дать вам некоторую информацию, которую миссис Крайлинг хотела бы сохранить в тайне.

— Очень благодарен вам, сэр. Мы подождем и посмотрим, что покажет время.

Арчери покончил с чаем. Он вдруг почувствовал себя предателем. Он выдал миссис Крайлинг потому, что хотел остаться на стороне полиции?

— Я задавался вопросом, — сказал викарий, оправдываясь, — не может ли это иметь какое-либо отношение к убийству миссис Примьеро. Я не понимаю, почему миссис Крайлинг не могла надеть плащ и скрывать это. Вы сами признаете, что она неуравновешенна. Она находилась там, у нее было столько же возможностей, как и у Пейнтера.

Берден покачал головой:

— А какой мотив?

— У безумного человека мог быть мотив, показавшийся бы нормальному человеку неубедительным.

— Но она безумно любила свою потешную дочь. Миссис Крайлинг не взяла бы ребенка с собой.

Арчери медленно произнес:

— На судебном разбирательстве она сказала, что в первый раз пришла в двадцать пять минут седьмого. Но мы это знаем только с ее слов. А если предположить, что она приходила без двадцати семь, когда Пейнтер уже был и ушел? Тогда она взяла ребенка обратно позже, поскольку никто не поверил бы, что убийца умышленно позволит ребенку обнаружить тело, которое, как она знала, находилось там.

— Вы занялись не той профессией, сэр, — сказал Берден, вставая, — вам следовало бы идти к нам. Сейчас вы уже были бы нашим

Руководителем.

— Я слишком увлекаюсь собственными фантазиями, — признал Арчери. Чтобы избежать повторения добрых подначек, он быстро добавил, меняя тему разговора: — Вы, случайно, не знаете времени посещений в стоуэртонской больнице?

— Следующая но списку Алиса Флауэр, верно? На вашем месте я сначала подарил бы медсестре кольцо. Посещения с семи до семи тридцати.

Глава 8


Дней лет наших семьдесят лет, а при большей крепости восемьдесят лет; и самая лучшая пора их — труд и болезнь.

Псалом 89


Алисе Флауэр было восемьдесят семь, почти столько же, сколько ее хозяйке на момент смерти. Серия ударов поизносила старое сооружение, как бури разрушают древний дом, но здание крепко выстроено и еще очень прочно. Никогда дом не был украшен архитектурными излишествами и прочими изысками. Он строился так, чтобы вынести и ветер и непогоду.

Она лежала на узкой высокой кровати в палате, называемой «Жимолость». Палату заполняли такие же старые женщины на таких же кроватях. У всех были чистые, розовые лица и седые волосы, сквозь которые просвечивала розоватая кожа черепа. У каждой кровати на столике с колесиками стояло по меньшей мере две вазочки с цветами, гостинец, как предположил Арчери, от навещавших родственников, которые только то и делали, что сидели и приятно беседовали, вместо того чтобы подать судно или протереть пролежни.

— К вам посетитель, Алиса, — сказала сестра. — Не трясите ей руку. Она не может двигать руками, но слух у нее прекрасный, и она вас еще заговорит. Похоже, хорошо поболтаете, а, Алиса? Это преподобный Арчери.

Он приблизился к кровати.

— Добрый вечер, сэр.

Все ее лицо было в глубоких морщинах. Один угол рта опущен после паралича, оттягивая нижнюю челюсть и открывая крупные фальшивые зубы. Сестра суетилась возле кровати, поправляя длинную ночную рубашку на шее старой служанки, укладывая на покрывале ее бесполезные руки. Арчери тяжело было видеть эти руки. Работа безнадежно испортила их красоту, но болезнь и отек пригладили и выбелили кожу так, что они стали похожи на руки уродливого младенца. Чувства, выразимые только языком семнадцатого века, который был с ним всегда, хлынули фонтаном жалости. Надежная, хорошая и преданная служанка, думал он. Ты была преданна более, чем какие-то вещи.

— Вас не затруднит рассказать мне о миссис Примьеро, мисс Флауэр? — мягко попросил он, опускаясь в кресло из гнутого дерева.

— Конечно, — заявила сестра, — она это любит.

Арчери больше не мог этого выносить:

— Все-таки это дело личного характера, как вы не понимаете?

— Личного! Да это предмет ежевечерней болтовни всей палаты, поверьте мне. — Медсестра ринулась прочь, похрустывая и поблескивая, как белый робот.

Голос у Алисы был скрипучий и жесткий. Паралич сказался на ее голосовых связках, но выговор у нее оказался прекрасный, приобретенный ею, как предположил Арчери, в кухарках и сиделках у образованных людей.

— О чем вы хотите узнать, сэр?

— Сначала расскажите мне о семье Примьеро.

— О, это я могу. Меня всегда это интересовало. — Она коротко, но резко кашлянула и повернула голову так, чтобы скрыть искаженную половину лица. — Я пришла к миссис Примьеро, когда родился мальчик…

— Мальчик?

— Мистер Эдвард, ее единственный сын.

«А, — подумал Арчери, — отец богатого Роджера и его сестер».

— Он был милым мальчиком, и мы всегда получали удовольствие от общения, и он и я. Я считаю, что именно его смерть состарила меня и его бедную мать, сэр. Но к этому времени у него уже появилась собственная семья, и мистер Роджер был живой копией своего отца.

— Я предполагаю, что мистер Эдвард изрядно ему оставил, нет?

— О нет, сэр, в том-то и жалость. Видите ли, старый доктор Примьеро оставил свои деньги мадам, поскольку дела мистера Эдварда, как и у него, были в то время хороши. Но он потерял все на чем-то в городе, и, когда он был взят на небеса, миссис Эдвард и трое ребятишек очень нуждались. — Она снова кашлянула, заставив Арчери вздрогнуть. Он вообразил, что сейчас увидит ужасное и тщетное усилие этих рук подняться и прикрыть грохочущие губы. — Мадам предложила помогать, — не то чтобы у нее имелось больше, чем нужно, — но миссис Эдвард была такая гордая, она пенни не взяла бы от свекрови. Я никогда не узнаю, как она справлялась. Видите ли, их было трое. Мистер Роджер, он был старший, и потом еще две крошки, гораздо моложе, чем их брат, но близкие друг к другу, если вы понимаете, что я имею в виду. Между ними не больше чем года полтора.

Она устроила голову на подушке так, словно пыталась поставить на место губу.

— Анджела была старшей. Время летит, я предполагаю, что сейчас ей, вероятно, двадцать шесть. Потом Изабель, названная так в честь мадам. Они были совсем малютками, когда их папочка умер, и прошли годы до того, как мы увидели их. Могу вам сказать, для мадам было тяжким ударом не знать, что сталось с мистером Роджером. Потом однажды он просто как с неба свалился, неожиданно вернулся в «Дом мира». Вообразите, он жил в комнатушке в Суинбери, обучаясь в очень хорошей фирме, чтобы стать адвокатом. Кто-то из знакомых миссис Эдвард принял его в эту фирму. У него и мысли не было, что его бабуся еще жива, но он смотрел кого-то в телефонной книге, в строке бизнеса, сэр, а там было «Миссис Роза Примьеро, «Дом мира». Как только он появился, удержу ему не стало. Не то чтоб мы хотели остановить его, сэр. Почитай, каждое воскресенье он приезжал, а один-два раза, забрав своих маленьких сестричек прямо из Лондона, он привез их с собой. Золото, а не дети. Мистер Роджер и мадам, они часто смеялись вместе. Над всякими старыми фотографиями, какие были, и теми историями, которые она ему обычно рассказывала! — Она вдруг остановилась, и Арчери увидел, как старое лицо раздувается и становится фиолетовым. — Для нас была такая перемена видеть прекрасного, похожего на джентльмена, молодого человека после этого Пейнтера. — Ее голое изменился до пронзительного, свистящего вопля. — Грязный убийца! Скотина!

Через палату другая старая женщина в такой же постели, похожая на Алису Флауэр, улыбалась беззубой улыбкой, слушая давно знакомый рассказ. История для болтовни перед сном, как сказала сестра.

Арчери нагнулся к ней.

— Это был ужасный день, мисс Флауэр, — сказал он, — день смерти миссис Примьеро.

Суровые глаза старухи заблестели, покраснели и налились влагой.

— Я чувствую, вы никогда этого не забудете…

— Нет, до самой смерти, — ответила Алиса Флауэр. Возможно, она подумала о том, как бесполезно теперь ее тело, которое когда-то было таким прекрасным инструментом, а теперь вот на три четверти мертво.

— Вы мне расскажете об этом?

По тому, как Алиса начала, он сразу понял, что она, должно быть, часто рассказывала это прежде. Похоже, что некоторые из старых женщин не были абсолютно прикованы болезнями к постели и иногда вечерами вставали и собирались вокруг Алисы Флауэр. Истории, подумал викарий, пересказываются, чтобы отвлечь детей от игр и выманить старушек из теплого уголка у камина.

— Он был дьяволом, — сказала она. — Ужас! Я боялась его, но никогда ему этого не показывала. Бери все и не давай ничего — вот был его девиз. Шесть фунтов в год — это все, что я имела, когда впервые пошла в услужение. У него же были и дом, и заработок, и прекрасный мотор, чтобы водить. Так нет, некоторым луну подавай. Казалось бы, большой, крепкий, молодой парень будет только рад принести угля для старой леди, но не мистер Берт Пейнтер. Скотина Пейнтер, вот как я его называю. В тот субботний вечер, когда он вовсе не пришел, мадам сидела совершенно в ледяном холоде. «Позвольте мне сходить и поговорить с ним, мадам», — предложила я, но она не позволила. «До утра хватит, Алиса», — сказала она. Я много-много раз говорила себе, что если бы он пришел тогда вечером, то я была бы там с ними. И тогда он не смог бы врать.

— Но ведь он пришел на следующее утро, мисс Флауэр…

— Она хорошо ему выговорила, и правильно. Мне было слышно, какую она устроила ему головомойку.

— А что вы делали?

— Я? Когда он пришел в первый раз, я делала мадам салат для ленча, потом сунула в Духовку мясные консервы. Меня все это спрашивали на суде в Лондоне, в Олд-Бейли. — Она сделала паузу, во взгляде, которым она на него посмотрела, появилось подозрение. — Вы пишете книгу обо всем этом, да, сэр?

— Что-то в этом роде, — ответил Арчери.

— Они хотели знать, уверена ли я, что все слышала правильно. Могу сказать вам, у меня слух лучше, чем у судьи. Да, так оно и было. Если бы у меня имелись сложности со слухом, то мы все улетучились бы тем утром.

— Как это?

— Скотина Пейнтер был в гостиной с мадам, а я пошла в кладовую взять уксус для моего соуса, когда совершенно неожиданно услышала шлепок и шипение. Уж эта странная старая духовка, сказала я себе. Я быстро толкнулась назад и открыла дверцу духовки. Одна из картофелин имела вид будто выплюнутой из кастрюли, сэр, и упала на газ. Все это было в пламени и шипело и ревело, как паровой двигатель. Я быстро все поправила, а потом я сделала глупость. Залила все это водой. Должна бы знать в моем-то возрасте. Ух, было шуму и дыму! Вы бы и собственных мыслей не услышали.

Об этом в стенограмме ничего не было. Арчери затаил дыхание от волнения. «Вы бы и собственных мыслей не услышали…» Пока вы боретесь с дымом и оглушены шипением, вы не можете слышать, как человек поднялся по лестнице, поискал что-то в спальне и спустился снова.

Свидетельские показания Алисы в этом деле являлись очень важными. Если тем утром Пейнтеру двести фунтов были предложены и даны миссис Примьеро, то зачем же ему убивать ее вечером?

— Ну, мы закончили с ленчем, и пришел мистер Роджер. Моя бедная старая нога ныла после того, как я вечером поставила на ней несколько синяков из-за этой скотины и кутилы Пейнтера, когда брала несколько кусков угля. Мистер Роджер был так любезен, все спрашивал меня, не надо ли помочь, помыть или еще что-нибудь. Но не мужская это работа, и я всегда говорю, что, пока можно, лучше от нее воздерживаться. Было, должно быть, полшестого, когда мистер Роджер сказал, что должен идти. «Позвольте мне уйти, Алиса», — сказал мистер Роджер, спустившись на кухню, чтобы попрощаться со мной. Мадам дремала в гостиной, упокой ее, Господи. Спала последним, перед самым долгим, сном. — Пораженный Арчери увидел две слезинки в ее глазах, они беспрепятственно скатились вниз по морщинистым щекам. — Я крикнула: «Всего доброго, мистер Роджер, до воскресенья», — а потом услышала, как хлопнула входная дверь. А мадам спала как дитя, не ведающее, что рядом рыскает волк, поджидая ее.

— Постарайтесь не огорчаться, мисс Флауэр. — Арчери достал свой белый носовой платок и осторожно вытер ее мокрые щеки.

— Спасибо, сэр, я сейчас буду в порядке. Чувствуешь себя настоящей дурой, когда не в состоянии осушить свои собственные слезы. — Страшная кривая улыбка причинила викарию больше боли, чем самой плачущей. — На чем я?.. Ах да. Я пошла в церковь и только вышла на дорогу — идет мадам Крайлинг, которая всегда сует свой нос в…

— Я знаю, что случилось дальше, мисс Флауэр, — очень тихо и ласково сказал Арчери. — Расскажите мне о миссис Крайлинг. Она когда-нибудь навещала вас здесь?

Алиса Флауэр коротко фыркнула:

— Только не она. Она не попадалась на моем пути со дня преступления, сэр. Я слишком много о ней знаю, чтобы она испытывала ко мне симпатию. Лучшая подруга мадам, как бы не так! У нее был один интерес к мадам, только один. Она втиралась в надежде, что ее ребенок будет у мадам на хорошем счету, и та оставит ей что-нибудь, когда покинет пас.

Арчери подвинулся ближе и молился, чтобы не прозвенел звонок об окончании визитов.

— Но миссис Примьеро не оставила завещания.

— О нет, сэр, и это больше всего беспокоило ловкую миссис Крайлинг. Она приходила ко мне на кухню, когда мадам спала, и говорила: «Алиса, мы должны бы заставить дорогую миссис Примьеро высказать последнюю волю и сделать завещание. Это наш долг, Алиса, так и в молитвеннике сказано».

— Вот как?

Алиса выглядела и удивленной, и самодовольной.

— Да. Сказано: «…но людям следует часто вспоминать, что они должны содержать в порядке свое временное имущество, пока находятся в здравии». Однако я не держусь за все, что находится в молитвеннике, когда доходит до явного вмешательства… не при вас будь сказано, сэр. «Это и в ваших интересах, Алиса, — говорила она, — вас выкинут на улицу, когда она уйдет». Но так или иначе, мадам и не нужно было этого. Все должно перейти ее законным наследникам, говорила она, мистеру Роджеру и девочкам. Это видите ли, произошло бы автоматически, без каких-либо неувязок с завещанием или законом.

— Мистер Роджер не пытался убедить ее написать завещание?

— Он — прекрасный человек, мистер Роджер. Когда скотина Пейнтер сделал свое черное дело и мадам умерла, мистер Роджер получил немного денег — три с небольшим тысячи. «Я буду заботиться о вас, Алиса», — сказал он, и делал это. Он предоставил мне прекрасную комнату в Кингсмаркхеме и давал мне два фунта в неделю в качестве пенсии. Потом у него появился собственный бизнес и он сказал, что не может давать мне крупных сумм. Пособие мне пришлось бы давать из прибыли фирмы.

— Бизнес? Я думал, он был адвокатом.

— Он всегда хотел иметь свой собственный бизнес, сэр. Не знаю всех подробностей, но однажды он пришел к мадам — недели, может быть, за две или три до ее смерти — и сказал, что его приятель может взять его в дело, если он внесет десять тысяч фунтов. «Я знаю, что не могу надеяться, — сказал он, говоря так мягко, — это просто воздушный замок, бабуся Роза». — «Ну, не имеет смысла сейчас рассчитывать на меня, — сказала мадам, — десять тысяч — это все, что у меня есть и на что живет Алиса, и они размещены в акциях Вулворта. Вы получите эти акции, когда я уйду». Не могу сказать, сэр, что я не думала о том, что, если бы мистеру Роджеру захотелось бы обставить своих маленьких сестер, он мог бы попробовать обойти госпожу, чтобы она сделала завещание и все оставила бы ему. Но он больше никогда, никогда не упоминал об этом и всегда считал обязательным для себя обеспечение этих двух крошек при всяком случае, когда только мог. Потом, когда миссис Примьеро умерла, деньги перешли, как она и говорила, им всем троим. Дела мистера Роджера идут очень хорошо, в самом деле, очень хорошо, он регулярно навещает меня. Я полагаю, он получил от кого-то десять тысяч или, может быть, какой-нибудь другой приятель пришел с чем-нибудь еще. Я, видите ли, не спрашивала.

Прекрасный человек, подумал Арчери, человек, который нуждается в деньгах, возможно отчаянно, но не предпринимает ничего закулисного, чтобы получить их; человек, который заботился о прислуге умершей бабушки в то время, как сам боролся за развитие своего бизнеса, который все еще посещал ее и который, несомненно, много раз терпеливо выслушивал ту же историю, которую только что услышал Арчери. Очень хороший человек. Если любовь, достоинство и преданность могли бы вознаградить такого человека, у него была такая награда.

— Если вы увидите мистера Роджера, сэр, если захотите увидеться с ним для своей истории, которую вы пишете, не передадите ли ему мой сердечный привет?

— Не забуду, мисс Флауэр. — Он положил руку поверх ее мертвых рук и слегка пожал их. — До свидания и благодарю вас.

Надежная, хорошая и преданная служанка.

Он вернулся в «Оливу и голубку». Старший официант пристально поглядел на Арчери, когда он спустя четверть часа входил в обеденный зал. Генри, в свою очередь, уставился на него, на стулья, расставленные вдоль стен.

— Сегодня вечером танцы, сэр. Мы просим наших клиентов обедать ровно в семь, но предполагаю, мы найдем вам что-нибудь. Сюда, пожалуйста.

Арчери последовал за ним в меньший из двух холлов, расположенных за обеденным залом. За втиснутыми столами люди торопливо поглощали свою еду. Он сделал заказ и через стеклянные двери стал наблюдать, как на помосте занимал свое место оркестр.

Как ему провести этот жаркий долгий летний вечер? Танцы, очевидно, продолжатся до половины первого или до часу, и в отеле будет невыносимо. Может, просто спокойно прогуляться? Или он мог бы взять машину и поехать посмотреть на «Дом мира». Официант принес тушеное мясо, которое заказывал викарий, и тот, решив сэкономить на напитках, попросил стакан воды.

Он был почти один в своем алькове, по крайней мере, в двух ярдах от соседнего стола, и чуть не подпрыгнул, когда почувствовал что-то мягкое и пушистое на своей ноге. Отодвинувшись, он опустил руку, приподнял край скатерти и встретился с парой ярких глаз, сидящих на лохматой голове.

— Привет, пес, — сказал он.

— О, извините. Он вам надоедает?

Он поднял глаза и увидел, что она стоит возле него. Очевидно, они только что вошли — женщина, мужчина со стеклянными глазами и еще пара.

— Совсем нет. — Равновесие покинуло Арчери, он обнаружил, что почти заикается. — Я действительно не возражаю.

— Вы были здесь па ленче, не так ли? Полагаю, он узнал вас. Пойдем, Пес. У него нет имени. Мы называем его просто Пес, потому что он один и это просто такое же хорошее имя, как Джок, или Джип, или еще какое-нибудь. Когда вы сказали: «Привет, пес», он решил, что вы его личный друг. Он очень вежливый.

— Безусловно.

Она взяла пуделя на руки и прижала его к кремовому шелку платья. Теперь, когда на ней не было шляпы, он мог видеть совершенную форму ее головы и высокие спокойные брови. Старший официант, чрезвычайно церемонный, успокоился.

— Назад, Луи. Как плохой пенни из пословицы, — в сердцах бросил стеклянноглазый муж-чина. — Моей жене пришла фантазия пойти на танцы, но нам бы сначала пообедать.

Итак, они женаты, эти двое. Как это не пришло ему в голову раньше? Почему это вызывало в нем некоторое напряжение?

— Наши друзья должны успеть на поезд, — обратился мужчина со стеклянными глазами к официанту, — так что если вы способны выкладываться с былой скоростью, мы будем вам вечно благодарны.

Они все сели. Пудель слонялся под ногами обедающих, подбирая крошки. Арчери немного удивился, как быстро им был подан их обед, хотя они все заказали разные блюда. Викарий задержался над своим кофе и кусочком сыра. Конечно, о нем в его уголке так не беспокоились. Кое-кто пошел танцевать, минуя его стол и оставляя за собой слабый запах сигар и цветочного парфюма. В обеденном зале, теперь танцевальном, были открыты двери в сад, и нары стояли на террасе, слушая музыку в тишине и покое летнего вечера.

Пудель сидел на пороге, скучая и наблюдая за танцующими.

— Ко мне, Пес, — позвал его хозяин и встал со стула. — Я довезу вас до вокзала, Джордж, — сказал он. — У нас только десять минут, так что вы пошевеливайтесь, хорошо? — Он, кажется, имеет целый ряд выражений, подразумевающих понукание. — Ты не идешь, дорогая. Допивай свой кофе.

Стол заволокло сигаретным дымом. Тут все время курили. Мужчина уходил всего на полчаса и, тем не менее, наклонился и поцеловал жену. Она улыбнулась ему, раскуривая очередную сигарету. Когда они ушли, Арчери и она остались одни. Незнакомка пересела в кресло мужа, откуда могла наблюдать за танцующими, многих из которых она, казалось, знала, поскольку иногда махала и кивала, будто обещая скоро присоединиться к ним.

Арчери вдруг почувствовал себя одиноким. Он никого здесь не знал, кроме двух, скорее недружелюбных, полицейских. Его пребывание может продлиться целых две педели. Почему он не попросил Мэри присоединиться к нему? Это могло бы стать праздником для нее, переменой, а она — видит бог — нуждается в переменах. В ту же минуту, как допьет вторую чашку, он может пойти позвонить ей.

Голос женщины напугал его:

— Вы не будете возражать, если я возьму вашу пепельницу? Наши уже полные.

— Конечно, нет. Берите. — Он толкнул тяжелое стеклянное блюдо, но при этом нечаянно коснулся кончиков ее прохладных сухих пальцев. Рука была небольшая, похожая на детскую, с короткими ненакрашенными ногтями. — Я не курю, — добавил он скорее испуганно.

— Вы здесь надолго? — Ее голос был легким и мягким.

— Всего несколько дней.

— Я спросила, — сказала она, — потому что мы часто приходим сюда, и я вас здесь прежде не видела. Большинство здесь завсегдатаи. — Незнакомка осторожно вынула изо рта сигарету и гасила ее до тех пор, пока не исчезла последняя искорка. — Здесь раз в месяц танцы, и мы всегда приходим. Я люблю танцевать.

Впоследствии Арчери удивлялся, что заставило его, провинциального пятидесятилетнего викария, сказать, что он, дескать, тоже не прочь. Возможно, это было смешение ароматов, надвигающиеся сумерки или просто то, что он оказался не в своей тарелке.

— Вы хотели бы потанцевать?

Играли вальс. Генри был уверен, что вальс он одолеет. Они иногда вальсировали на церковных собраниях. Вы просто на раз-два-три переставляете ноги по треугольнику. Но он чувствовал себя смущенным. Что она подумает о нем в его возрасте?

— Я это люблю, — сказал он.

Кроме Мэри и ее сестер, она была единственной женщиной, с которой он танцевал за последние двадцать лет. Он оказался настолько застенчив и настолько поглощен чудовищностью совершаемого, что на мгновение стал глух к музыке и слеп к сотне или около того других людей, которые кружились по иолу. Тогда она была в его руках, светлое создание из аромата и шелка, чье тело, так несовместимо касаясь его, имело текучесть и легкость летнего тумана. Арчери чувствовал, что замечтался и из-за этой совершенной нереальности забыл о своих ногах и о том, что должен делать, а просто двигался с нею, как будто были только он и она. И музыка.

— Я не так уж хорош в делах такого рода, — сказал викарий, когда обрел голос. — Вы не должны обращать внимания на мои ошибки. — Он оказался настолько выше ее, что она была вынуждена поднимать к нему лицо.

Она улыбнулась:

— Трудно разговаривать, когда танцуешь, не так ли? Я никогда не знала, о чем говорить, но что-то же говорить надо.

— Вроде «Не думаете ли вы, что этот пол хороший?». — Странно, но он помнил это со студенческих лет.

— Или «Вальсируете ли вы влево?». Действительно абсурд. Мы с вами танцуем, а я Даже не знаю вашего имени. — Она издала короткий смешок. — Это почти аморально.

— Меня зовут Арчери. Генри Арчери.

— Как поживаете, Генри Арчери? — серьезно спросила она. Потом, когда они двигались в море закатного света, партнерша смотрела на него неотрывно, румянец окрашивал ее лицо. — Вы действительно не узнаете меня?

Он покачал головой, ужасаясь, если делал неправильное движение. Она притворно вздохнула:

— Вот она, слава! Имоджин Айд. Не прозвенел колокольчик?

— Я ужасно виноват.

— Честно говоря, вы не похожи на того, кто проводит время, рассматривая глянцевые журналы. Прежде чем выйти замуж, я была, что называется, топ-моделью. Самое фотографируемое лицо Британии.

Он совершенно не знал, что сказать. То, что приходило в голову, все сводилось к ее экстраординарной красоте, а говорить об этом вслух выглядело неуместно. Чувствуя его замешательство, она прыснула, но это был теплый и добрый смех.

Он улыбнулся ей сверху вниз и вдруг поверх ее плеча наткнулся на знакомое лицо. Старший инспектор Уэксфорд входил с крепкой, приятного вида женщиной и молодой парой. Его жена, его дочь и сын архитектора, предположил Арчери, почувствовав неожиданный укол совести. Он наблюдал, как они садились, и только когда он почти уже отвел глаза, их взгляды встретились. Улыбки, которыми они обменялись, выглядели почти враждебными. Выражение лица Уэксфорда было сродни насмешке, словно он хотел сказать, что танец выглядел весьма легкомысленно в свете его, Арчери, поисков. Он поспешил перевести взгляд на свою партнершу.

— Боюсь, что читаю только «Таймс», — признался викарий, сам почувствовав снобизм слов, едва они вылетели.

— Я была однажды в «Таймс», — сказала она. — О нет, не снимок. Я была в суде. Кто-то упомянул мое имя в деле, и судья сказал: «Кто Имоджин Айд?»

— Это действительно слава.

— Я храню вырезку за тот день.

Музыка, которая только что была так мелодична и текуча, вдруг рванула страшным темпом с грозовыми перекатами барабанов.

— Я не надеюсь справиться с этим, — беспомощно признался Арчери. Он сразу отпустил ее, прямо в центре зала.

— Не берите в голову. Во всяком случае, благодарю вас. Я получила удовольствие.

— Я тоже, в самом деле.

Они начали пробираться между танцующими, которые дергались и подскакивали почти как дикари. Она держала его за руку, и было бы невежливо выдернуть ее.

— Мой муж вернулся, — сказала она. — Не присоединитесь ли к нам на весь вечер, если у вас нет ничего лучшего?

Улыбаясь, супруг Имоджин Айд, подошел к ним. Его смуглое лицо, иссиня-черные волосы и почти женственные манеры придворного придавали ему вид восковой фигуры. Арчери пришла в голову нелепая мысль, что, если натолкнуться на него в салоне мадам Тюссо, где простой посетитель часто ошибается, принимая служителя из плоти и крови за фигуру из воска, то можно пройти мимо него, реального человека, тоже приняв его за копию.

— Это мистер Арчери, дорогой. Я сказала ему, что он должен остаться. Прекрасный вечер.

— Хорошая идея. Взять вам выпивку, мистер Арчери?

— Спасибо, нет. Мне надо идти. Я хочу позвонить жене.

— Надеюсь, мы еще увидимся, — сказала Имоджин Айд. — Мне понравился наш танец. — Она взяла мужа под руку, и они направились в центр зала, тело к телу в сложном ритме шагов.

Арчери поднялся в свою спальню. Если раньше он считал, что музыка будет надоедать ему, то теперь здесь, в фиолетовом сумраке, она очаровывала и тревожила его, пробуждая забытую, неопределенную тоску. Он стоял у окна, глядя на небо с его длинными шлейфами перистых облаков, розоватыми, как лепестки цикламена, но менее материальными. Звуки музыки смягчились, чтобы соответствовать этому спокойному небу, и теперь она казалась ему похожей на отрывки из увертюры к некоей пасторальной опере.

Он сел на кровать и взял в руки телефон. Несколько минут он отдыхал. Что за блажь звонить Мэри, если ему нечего ей сказать и он даже не знает своих планов на утро? Он вдруг почувствовал неприязнь к Трингфорду и его приходским делам. Викарий жил в нем так долго, так замкнуто, а вне его был целый мир, о котором он очень мало знал.

Оттуда, где он сидел, Генри не видел ничего, кроме неба, неспокойных континентов и островов в море лазури. «Здесь мы будем сидеть, и пусть звуки музыки льются нам в уши…» Он убрал руку от телефона и лег на спину, размышляя ни о чем.

Глава 9


Уста их мягче масла, а в сердце их вражда; слова их нежнее елся, но они суть обнаженные мечи.

Псалом 54


— Я думаю, нет ли в этом чего-нибудь?

— В чем, Майк? Не захочет ли Лиз Крайлинг, чтобы у нее выпытывали какой-то темный секрет ее матери на допросе третьей степени?

Берден опустил шторы, закрываясь от бронзового утреннего неба.

— Эти Крайлинги всегда беспокоят меня, — сказал он.

— Они не более странные, чем большинство наших клиентов, — прохладно отозвался Уэксфорд. — Лиз появится на выездной сессии суда присяжных как миленькая. Если не по какой другой причине, так просто потому, что миссис Крайлинг сомневается в своей способности получить тысячный кусок от своего деверя или кто там их поддерживает.

Выражение лица Вердена было хотя и смиренным, но все-таки упрямым.

— Не могу избавиться от чувства, что это как-то связано с Пейнтером, — сказал он.

Уэксфорд перелистывал толстый оранжевого цвета справочник. Теперь он с шумом отбросил его:

— Ради бога, я больше не хочу об этом слышать! Это что, какой-то заговор с целью доказать мне, что я не справляюсь со своей работой?

— Извините, сэр, вы знаете, что я не это имел в виду.

— Ни черта не знаю, Майк. Знаю только, что дело Пейнтера давным-давно закрыто, и никто не сможет доказать, что он не убийца. — Уэксфорд стал медленно успокаиваться. — Пойдите и во что бы то ни стало расспросите Лиз. Или скажите Арчери, чтобы он сделал это для вас. Он скор на это.

— Он? Что вы этим хотите сказать?

— Ничего. Если у вас нет работы, то у меня есть, и я должен ее сделать, и… — закончил Уэксфорд, блестяще согласовав свои метафоры, — у меня в зубах навязло дело Пейнтера, встающее мне поперек горла и утром, и в полдень, и ночью.

Арчери спал глубоким сном и без сновидений. Его разбудил телефон. Ему пришло в голову, что он, пока бодрствовал, промечтал все свои мечты, и ни одной из них не осталось для сна. Звонила жена.

— Извини, что так рано, дорогой, но я получила еще одно письмо от Чарльза.

Чашку бы холодного чая в постель. Интересно, сколько сейчас времени? Арчери нашел свои часы и увидел, что девять.

— А как твои дела?

— Не так плохо. Такое впечатление, что ты все еще в постели.

Арчери что-то промычал.

— Слушай. Чарльз приезжает завтра, и он сказал, что прямо направится в Кингсмаркхем.

— Приезжает?

— О, все в порядке, Генри. Он собирается урезать семестр на последние три дня. Конечно, это не может иметь большого значения.

— Пока что это опасное предзнаменование. Он придет в «Оливу»?

— Ну, естественно. Ему же надо где-то остановиться. Я знаю, это недешево, дорогой, но он собирается работать в августе и сентябре на чем-то вроде пивоваренного завода. Звучит ужасно, но он будет получать шестнадцать фунтов в неделю и говорит, что тогда рассчитается с тобой.

— Не знаю, что я такого сделал, что произвел на сына впечатление скупца.

— Ты же знаешь, что он не это имел в виду. Ты сегодня такой обидчивый…

Когда она отключилась, он еще несколько мгновений держал трубку в руке. Странно, почему Арчери не пригласил ее присоединиться к нему, как хотел? Он же собирался вчера вечером и потом… Конечно, пока она говорила, он был еще такой сонный, что с трудом соображал, о чем и сам-то говорил. Его мысли прервал голос оператора:

— Вы закончили или будете еще звонить?

— Нет, спасибо, я закончил.



Небольшие песочного цвета дома на Глиб-роуд, казалось, были выбелены и высушены солнцем. Этим утром они выглядели даже более похожими на жилище в пустыне — каждое окружено своим собственным убогим оазисом.

Сначала Берден вошел в дом под номером 102. Там жил его старый знакомый, человек с длинным списком преступлений и отвратительным чувством юмора но прозвищу Обезьяна Мэтью. Берден думал, что именно ему более всего подходит самодельная бомба: бутылка из-под виски с причудливым сочетанием сахара и подавителя сорняков, которую одна блондинка, женщина легкого поведения, получила тем утром в почтовый ящик. Бомба нанесла небольшие повреждения холлу ее квартиры, ей и ее очередному любовнику, до сих пор пребывающему в постели, но Берден считал, что все равно это может представлять собой покушение на жизнь.

Он стучал и звонил, хотя был уверен, что звонок не работает. Потом он обошел дом сзади и оказался по щиколотку в грязи — колеса детской коляски, старая одежда, газеты и пустые бутылки. Он заглянул в кухонное окно. Там на подоконнике стоял пакет с подавителем сорняков, и пакет был надорван. Каким самоуверенным надо быть или каким дураком? Он вернулся на улицу к телефону-автомату и велел Брайнту и Гейтсу забрать жильца дома номер 102 по Глиб-роуд.

Двадцать четвертый находился на той же стороне. Поскольку он был уже так близко от него, то не повредило бы поболтать с Лиз Крайлинг. Входная дверь оказалась закрыта, но задвижка опущена. Он кашлянул и вошел.

В задней комнате послушный транзистор играл поп-музыку. Элизабет Крайлинг сидела за столом и читала местную газету «Ситьюэйшнс вакант» за прошлую неделю, и на ней ничего не было, кроме комбинации с порванной и скрепленной английской булавкой лямкой.

— Не помню, чтобы я вас приглашала.

Берден с отвращением смотрел на нее.

— Вы не хотите что-нибудь надеть?

Она не сделала ни единого движения и опять уставилась в газету. Он оглядел мрачную, неопрятную комнату и из разных куч одежды выбрал нечто, что могло бы быть халатом, — розовая свободная вещь, чьи оборки напоминали увядшие лепестки.

— Вот, — сказал он и удивился, обернув плечи Элизабет, что вещь была не совсем подходяща. Она явно не ее размера, слишком велика. — Где ваша мать?

— Не знаю. Вышла куда-то. Я ей не сторож. — Она вдруг усмехнулась, показав прекрасные зубы. — Разве я сторож матери моей? Что напоминает мне… — Ее улыбка вдруг исчезла, она воскликнула: — Что здесь делает этот священник?

Берден — для пользы дела — никогда не отвечал на вопросы.

— Поиски нового места, а?

Она помрачнела:

— Вчера я звонила в свою фирму, когда вернулась из этого проклятого суда, и они дали мне пинок. Я бесконечно благодарна вам за это.

Берден вежливо склонил голову.

— Что ж, я должна иметь работу, нет? Им нужны девушки на фабрику плащей, и они говорят, что можно получать двадцать кусков в неделю за сверхурочное время.

Берден вспомнил ее образование, дорогие школы, которые оплачивались родственниками Крайлинг. Она бесстрашно смотрела на него.

— Я могу пойти и посмотреть, — сказала Лиз. — Какой от этого вред? Все равно жизнь адская. — Она резко рассмеялась, отошла к каминной полке и прислонилась к ней, глядя на него. Открытый халат, жалкое нижнее белье — все это было провокационно грубым, упрощенным и, казалось, шло от жаркой погоды и бедлама в комнате. — Так чему я обязана вашим визитом? Вы одиноки, инспектор? Я слышала, от вас жена ушла. — Она взяла сигарету и сунула ее в рот. Ее указательный палец был желтым от никотина, с обкусанным ногтем. — Где эти чертовы спички?

Было что-то опасливое в быстром взгляде, который она кинула через плечо, и это побудило его проследовать за ней на кухню. Едва оказавшись там, она повернулась к нему лицом, схватила коробок спичек и встала перед ним, словно загораживая ему путь. Он почувствовал острую тревогу. Девушка сунула спички ему в руки:

— Дадите мне прикурить, а?

Инспектор чиркнул спичкой. Она подошла к нему очень близко и, как только пламя охватило табак, стиснула пальцами его руку. На долю секунды он почувствовал, как его, довольно пуританская, натура сказала ему нечто гадкое, но затем та же натура, чувство долга и мелькнувшее подозрение взяли верх. Она задыхалась, но он был уверен, не от его к ней близости. Имея долгую практику, инспектор отступил в сторону, освобождая ее длинную обнаженную ногу от его собственных, и оказался перед тем, что девица, возможно, надеялась скрыть от него.

Раковина была переполнена грязной посудой, картофельной шелухой, опивками чая, мокрыми газетами, но Крайлинги с давних времен принадлежали к среднему классу, скрывавшему обнищание.

— Вы могли бы устроить себе несколько выходных дней, я думаю, — громко сказал он, — наведете здесь хоть какой-то порядок.

Она засмеялась:

— Знаете, а вы не такой уж плохой по ту сторону табачного дыма.

— Вы заболели, да? — Он увидел пустые бутылочки из-под пилюль, одна из которых была наполовину наполнена, и шприц. — Нервы, осмелюсь предположить.

Она перестала смеяться:

— Это ее.

Берден, ничего не сказав, прочел этикетку.

— Она принимает их от астмы. Они все одинаковые. — Едва он протянул руку, чтобы вытащить шприц, она схватила его за запястье. — Не ваше дело рыться в вещах. Все равно, что вы ищете, но для поисков вам нужен ордер.

— Верно, — спокойно отозвался Берден. Он последовал за ней обратно в гостиную и чуть не подпрыгнул, когда она крикнула ему:

— Вы так и не ответили на мой вопрос о священнике.

— Он приехал, потому что знаком с дочерью Пейнтера, — осторожно ответил Берден. Она побелела, и он подумал, что сейчас она похожа на свою мать.

— Пейнтер — это тот, который убил старуху?

Берден кивнул.

— Забавно, — сказала она, — хотелось бы снова ее увидеть.

Он заподозрил, что Лиз специально меняет тему, и все же ее замечание не было пустым. Она перевела взгляд на сад. Но не видела ни крапивы, подумал он, ни ежевики, ни низкой проволочной изгороди.

— Я обычно заходила в каретный сарай и играла с ней, — сказала девица. — Мать никогда не знала. Она говорила, что Тэсс не нашего класса. Я этого не понимала. Я думала, какой у нее может быть класс, если она даже не ходит в школу? Мать всегда была со старухой и говорила, говорила, говорила. Я никогда этого не забуду. Меня она посылала в сад играть. Там не с чем было играть, и однажды я увидела Тэсси, возившуюся на куче песка… Почему вы на меня так смотрите?

— Я?

— Знает она об отце?

Берден кивнул.

— Бедный ребенок. Чем она зарабатывает на жизнь?

— Она в некотором роде студентка.

— Студентка? Господи, я была одно время студенткой. — Ее начало трясти. Длинный столбик золы на ее сигарете обломился и рассыпался по розовым оборкам. Глядя вниз, она тщетно пыталась сбросить щелчками старые пятна и метки прожогов. Движения ее по неконтролируемости напоминали пляску святого Витта. Она завертелась вокруг него, ее ненависть и отчаяние обожгли его, как пламя. — Что вы пытаетесь сделать со мной? — закричала она. — Убирайтесь! Убирайтесь!


Когда он ушел, Лиз схватила рваную тряпку из кучи неглаженого белья и стала размахивать ею направо и налево. Какого черта он пришел сюда и опять все это разворошил? Может, выпивка помогла бы. Правда, на днях это не помогло… В любом случае в этом доме никогда не было спиртных напитков.

Газеты, старые письма и неоплаченные счета, пустые сигаретные пачки и пара старых рваных чулок вывалились, когда она открыла дверь буфета. Рождественская упаковочная бумага, игральные карты с загнутыми уголками. На одной вазе была дарственная надпись. Она вынула ее и обнаружила, что это вишневый бренди. Дядя подарил его матери на день рождения. Отвратительно сладкий вишневый бренди… Лиз уселась на корточки посреди разрухи и налила немного в грязный стакан. Через минуту она чувствовала себя намного лучше, достаточно хорошо, чтобы одеться и сделать что-нибудь из этой проклятой работы. Она как начала, так может и прикончить эту бутылку — просто удивительно, как немного надо для достижения цели, если начать на пустой желудок.

Горлышко бутылки дребезжало о край стакана. Лиз не обращала внимания на то, что рука дрожит, и не заметила, как из переполненного стакана жидкость полилась на розовые оборки.

Везде красное. Хорошее дело — увлекаться ведением домашнего хозяйства, подумала она. А потом посмотрела вниз на себя, на красное на бледно-розовом… Ее пальцы раздирали нейлон, пока не стали красными и липкими тоже. О боже, боже! Она, дрожа, растоптала это все, словно мерзкое и живое, и бросилась на диван.

…У тебя ничего такого не было, чтобы показать Тэсси. Она имела обыкновение волноваться в случае, если ты пачкалась, и однажды, когда мамочка закрылась с бабусей Розой и человеком, которого они называли Роджером, она поднялась с тобой наверх но лестнице познакомиться с тетушкой Рин и дядюшкой Бертом, и тетушка Рин заставила тебя надеть старый фартук поверх платья.

Дядюшка Берт и Роджер. Они являлись единственными мужчинами, которых ты знала, кроме папочки, который всегда был болен — «чувствовал недомогание», как называла это мамочка. Дядюшка Берт — грубый и большой, и однажды, когда ты тихо поднялась по лестнице, ты услышала, как он кричал на тетушку Рин, а потом ударил ее. Но он был добр к тебе и он называл тебя Лиззи. Роджер никогда тебя никак не называл. Да он вообще никогда не разговаривал с тобой, только смотрел так, будто ненавидит тебя.

Наступила осень, когда мамочка сказала, что тебе надо бы иметь выходное платье. Вот уж забавно, некуда выходить, но мамочка сказала, что его можно надеть на Рождество. Оно было розовое, три слоя бледно-розового тюля поверх розовой нижней юбки, и это оказалось самым красивым платьем, какое ты когда-либо в своей жизни видела…

Элизабет Крайлинг знала, что однажды это начнется и будет появляться снова и снова. Есть только одна вещь, способная остановить это.

Стараясь не глядеть на розовое, все забрызганное красным, она проковыляла на кухню и обрела там временное спасение.


Голос Айрин Кершоу в телефонной трубке отозвался холодно и отстраненно:

— Ваш Чарли, кажется, немного повздорил с Тэсси, мистер Арчери. Не знаю, в чем там дело, но уверена, что это не ее вина. Она поклоняется земле, по которой он ступает.

— Они достаточно взрослые, чтобы самим знать, как себя вести, — неискренне отозвался Арчери.

— Она завтра приезжает домой и, вероятно, будет расстроена, если ей придется пропустить последние дни семестра. Все окружающие спрашивают, когда будет свадьба, и я просто не знаю, что говорить. Это ставит меня в очень неловкое положение.

Респектабельность, всегда респектабельность.

— Вы звоните мне но какому-нибудь поводу, мистер Арчери, или просто поболтать?

— Хотел узнать рабочий телефон вашего мужа.

— Если вы оба думаете, что можете действовать сообща, — голос ее потеплел, — и уладить дело, это мне целиком подходит. Я действительно не могу думать за мою Тэсс. — Она продиктовала номер телефона мужа.

Секретарь Кершоу с его сочным кокни был весь в своего босса.

— Я хочу написать офицеру, командиру Пейнтера, — сказал Арчери, когда все приличия были соблюдены.

Кершоу, казалось, заколебался, потом сказал своим обычным резким, полным жизни голосом:

— Не знаю имени парня, но он был в легкой пехоте Бабрахама. Третий батальон. В военном министерстве вам скажут.

— Защита не вызывала его на судебное разбирательство, но мне может помочь, если он даст Пейнтеру хорошую характеристику.

— Если? Я удивляюсь, почему защита не вызывала его, мистер Арчери!

Военное министерство оказалось полезным, указав, что третьим батальоном командовал полковник Космо Плешет. Теперь он был старым человеком и жил в отставке в Уэстморленде. Арчери сделал несколько попыток связаться с полковником Плешетом. Написав последнее письмо, после ленча он отправился на почту.

Арчери не спеша шел к почтовому отделению. У него была уйма времени, и он понятия не имел, чем себя занять. Завтра должен приехать Чарльз — вот он полон идей и самых фантастических планов.

Потом Арчери увидел ее. Она выходила от торговца цветами рядом с почтой, и в руках у нее оказалась охапка белых роз. Они мешались с белыми рисованными розами на ее черном платье так, что нельзя было сказать, какие из них настоящие, а какие просто изображены на шелке.

— Добрый день, мистер Арчери, — приветствовала его Имоджин Айд.

До сих пор он едва обращал внимание на красоту дня, голубое небо, великолепие отличной праздничной погоды.

Она улыбалась:

— Не будете ли вы так любезны открыть не дверцу машины?

Он, как мальчишка, ринулся исполнять ее просьбу. На пассажирском месте сидел Пес, и, когда Арчери взялся за дверную ручку, он зарычал, показывая зубы.

— Не будь таким глупым, — сказала она Псу и перекинула его на заднее сиденье. — Я взяла их для кладбища в Форби. У предков моего мужа там что-то вроде склепа. Очень феодального. Муж сейчас в городе, поэтому я сказала, что сама отвезу цветы. Там интересная старая церковь. Вы многое видели в окрестностях?

— Боюсь, очень немного.

— Наверное, вы не интересуетесь коньковыми фонарями, купелями и подобного рода вещами?

— Как раз наоборот, уверяю вас. Я возьму машину и вечером отправлюсь в Форби, если вы считаете, что он того стоит.

— А почему не сейчас?

Он предполагал, что она пригласит его. И устыдился. Хотя чего стыдиться? В некотором смысле Арчери был в отпуске и быстро завел отпускные знакомства. Он встретил ее мужа, и это просто случайность, что ее муж сейчас не с ней. В таком случае он должен принимать все без приступов растерянности. Кроме того, в такие дни нет никакого вреда от того, что человек съездит на маленькую экскурсию с женщиной. Сколько раз он подбирал мисс Бейлис в Тринг-Форд-Виллидж и возил ее в Колчестер за покупками? Имоджин Айд гораздо моложе мисс Бейлис. Ей не могло быть больше тридцати. Л он достаточно стар, чтобы быть ее отцом. Внезапно ему стала неприятна эта мысль, поскольку знаменовала собой отсутствие романтической перспективы.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал викарий. — Я с удовольствием.

Имоджин оказалась хорошим водителем. Машина была прекрасная, серебристая «ланция-флавия», и она шурша неслась по извилистой дороге. Попутных автомобилей оказалось немного, и они обогнали только две машины. Поля были темно-зелеными или светло-желтыми там, где скосили сено, а между ними темные гребни леса бежали блестящим коричневым потоком.

— Это Кингсбрук, — сказала она, — тот самый, что течет под Хай-стрит. Разве не странно? Человек может сделать почти все: сдвигать горы, создавать моря, орошать пустыни, но не может помешать течению воды. Он может запрудить ее, проложить канал, пропустить сквозь трубу, построить через нее мост, но она все-таки течет но земле и добирается до моря.

Глядя на ее полуоткрытый рот и развевающиеся волосы, Арчери почему-то именно сейчас вспомнил, что она была моделью.

Они въезжали в деревню. Около дюжины коттеджей и пара больших зданий среди зеленого простора; там была маленькая гостиница, и сквозь массу темной зелени Арчери разглядел очертания церкви.

На кладбище вела узкая калитка, рассчитанная на одного человека. Викарий следовал за Айд и нес розы. Место было тенистое и прохладное, но неухоженное, и некоторые из старых могильных камней опрокинулись в путаницу крапивы и колючего кустарника.

— Сюда, — сказала она, сворачивая на левую дорожку. — Не следует обходить церковь против часовой стрелки. Считается, что это приносит несчастье.

Вдоль дорожки росли тисы и падубы. Под ногами лежал песок, но все же было зелено от мха. Церковь оказалась очень старой, построенной из грубо обработанных дубовых бревен. Сама красота древности.

— Это одна из старейших деревянных церквей в округе.

— В моем графстве есть похожая, — сказал Арчери, — в Гринстеде. Думаю, это девятый век.

— Она посвящена чему-то «Девяти…». Хотите посмотреть в глазок для прокаженных?

Опустившись рядом с ней на колени и наклонившись, он посмотрел через небольшое треугольное отверстие в цокольной части деревянной стены. Хотя такое викарий видел не в первый раз, ему больно было думать об отверженном, «нечистом», который пришел к этой крошечной решетке и, прослушав мессу, получил на язык кусочек хлеба, который, как многие верят, является частью Тела Господня. Это навело его на мысли о Тэсс, тоже отверженной, приговоренной, как и прокаженная, к незаслуженной болезни. Внутри он видел небольшой, выложенный камнем проход, Деревянные скамьи и кафедру проповедника с вырезанными ликами святых. Он вздрогнул и почувствовал трепет Айд.

Оба стояли на коленях рядом, вплотную друг к другу, под тенью тиса. У него появилось странное чувство, будто они совершенно одни в мире и заброшены сюда волею судьбы. Он поднял взгляд и, повернувшись к ней, встретился с ее глазами. Вместо ожидаемой улыбки Арчери увидел серьезное, удивленное и испуганное лицо. Он и сам почувствовал, не пытаясь анализировать, те же эмоции, что и в ее глазах. И еще аромат роз: опьяняющий, свежий и невыразимо приятный.

Потом он быстро поднялся на ноги, слегка смущаясь малоподвижности колен. Она живо взглянула на него:

— Посмотрите внутри, пока я положу цветы на могилу. Я недолго.

Викарий тихо пошел по каменному проходу и остановился перед алтарем. Кто-то, глядя со стороны, подумал бы, что он атеист, таким холодным и оценивающим был его взгляд. Священник еще раз оглядел непритязательную маленькую купель, таблички с надписями на стенах, бросил две полукроны в ящичек и оставил свое имя в книге записей. Его рука так дрожала, что подпись была похожа на подпись очень старого человека.

Когда он снова вышел на кладбище, то Айд нигде не увидел. Надписи на старых камнях были попорчены временем и непогодой. Викарий прошел в новую часть кладбища, читая последние послания родственников своим усопшим.

Когда он дошел до живой изгороди, за которой начинался луг, его взгляд упал на свежее имя, показавшееся ему знакомым. Грейс, Джон Грейс. Он задумался, роясь в памяти. Совсем еще недавно он ассоциировал бы это имя с великим игроком в крикет, но то была явно не его могильная плита. Конечно, это тот мальчик, которого убили на дороге. О нем вспоминал Уэксфорд, что он умер без покаяния. Старший инспектор говорил об этом в суде. «Должно быть, не больше двадцати…»

Арчери вгляделся в надпись на камне:


«Священна память о

ДЖОНЕ ГРЕЙСЕ,

скончавшемся

16 февраля 1945 года

на двадцать первом году жизни.


Иди, пастушок, к вечному покою;

Твоя история поведана.

Агнец Божий собирает

Пастухов к своему стаду».


Это явная цитата, но Арчери не помнил откуда. Он оглянулся на подошедшую Имоджин Айд. Тень от листвы играла на ее лице и украшала волосы таким узором, что казалось, будто на них наброшена шелковая вуаль.

— Задумались о собственной смертности? — серьезно просила она.

— Наверное. Это интересное место.

— Я рада, что представился случай показать его вам. Я очень патриотична — если можно так сказать — по отношению к моему краю, хоть и не бываю здесь подолгу.

Он безусловно понял, что она готова предложить себя в качестве гида по местным достопримечательностям, и быстро сказал:

— Завтра приезжает мой сын. Мы вместе все обследуем.

Она вежливо улыбнулась.

— Ему двадцать один, — немного некстати добавил он.

Она высадила его у «Оливы и голубки». Они коротко попрощались, и он отметил, что Айд не выразила никакой надежды или желания встретиться снова. Ему не захотелось даже чаю, и он поднялся к себе.

Глава 10


И если он прежде не распорядился своим имуществом, предупредите его, чтобы мог выразить свою волю… для большего облегчения своей совести и спокойствия исполнителей его воли.

Посещение больных


— Ты, кажется, не очень продвинулся, сказал Чарльз. Он сидел в кресле и оглядывал холл. Девушка, орудовавшая полотером, находила Чарльза с его длинными светлыми волосами очень красивым. Она решила поработать в зале больше, чем обычно. — Великое дело такая аккуратность, как здесь. У нас давно этого нет. Я стартую на пивоваренном заводе в понедельник. — Чарльз легко менял темы разговора. — Уверен, есть что-то подозрительное в этом парне Примьеро, Роджере Примьеро. Я вчера вечером позвонил ему перед тем, как ехать сюда, и уговорился встретиться с ним сегодня в половине одиннадцатого утра.

Арчери посмотрел на часы. Почти десять.

— Тогда тебе лучше идти. Где он живет?

— Видишь? Вот если бы я был на твоем месте, то это разузнал бы первым делом. Он живет в Форби-Холл. Предполагаю, что он воображает себя лордом, владельцем поместья. — Он посмотрел на отца и быстро сказал: — Хорошо бы, если бы у меня была машина.

— Полагаю, да. Что ты собираешься сказать ему? Он может выставить тебя вон.

— Не думаю, — задумчиво сказал Чарльз. — Я кое-что разузнал о нем: он до безумия чувствителен к гласности. Всегда очень заботится об имидже. — Он поколебался, потом добавил уверенно: — Я скажу ему, что был главным в «Санди планет» и что мы делаем серию о биржевых магнатах. Неплохо, как думаешь? Предполагается, что он очень приветлив с прессой.

— А когда окажется, что это неправда?

Чарльз торопливо сказал:

— Конец — всему делу венец. Я думаю, что мог бы представить начало его жизни как полосу упорных неудач: отец умер, бабушка убита, никаких перспектив — такие вот дела. А посмотри на него сейчас. Никогда не знаешь, что выйдет.

— Пойдем возьмем машину.

Было, как всегда, жарко, только еще более душно. Легкая дымка закрыла солнце. На Чарльзе была белая с открытым воротом рубашка и довольно узкие брюки. Арчери подумал, что сын похож на дуэлянта времен Регентства.

— Форби, кстати, всего милях в четырех отсюда, — сказал он. — Не хочешь посмотреть его окрестности?

Они прошли но Хай-стрит и мосту через Кингсбрук. Арчери был горд тем, что рядом с ним сын. Он знал об их большом сходстве, но ни на минуту не обманывался, что их можно принять за братьев.

— Ты не помнишь, Чарльз, откуда это?


Иди, пастушок, к вечному покою;

Твоя история поведана.

Агнец Божий собирает

Пастухов к своему стаду.


Чарльз пожал плечами:

— Звучит знакомо, но не могу определить откуда. Где ты это видел?

— На церковном кладбище в Форби.

— Ты меня действительно в могилу сведешь, отец. Я думал, ты хочешь помочь мне и Тэсс, а все, что ты делал, — это возился с кладбищами.

Арчери с трудом сдержался. Если Чарльз собирается все взять в свои руки, то, кажется, нет причин не вернуться немедленно в Трингфорд. Удивительно, но перспектива возвращения в приходский дом показалась ему унылой. Вдруг он остановился и толкнул сына локтем.

— Что случилось?

— Та женщина возле лавки мясника, в плаще — это миссис Крайлинг, о которой я тебе говорил. Мне бы лучше не встречаться с ней лицом к лицу.

Но было слишком поздно. Та уже увидела их и в развевающемся плаще ринулась к ним.

— Мистер Арчери! Дорогой мой друг! — Она взяла его за обе руки, будто собиралась стать его партнером в туре шотландской кадрили. — Какой приятный сюрприз! Я только сегодня утром говорила дочери, что надеюсь еще раз встретить дорогого для меня человека и постараться поблагодарить его за заботу обо мне в моем несчастье.

Это было что-то новенькое. Миссис Крайлинг напоминала величественную престарелую даму на званой вечеринке в саду. Плащ был знакомый, но платье, надетое под ним, обычное хлопковое, простое и безвкусное, кое-где спереди забрызганное соусом. Она широко улыбалась спокойной и доброй улыбкой.

— Это мой сын Чарльз, — пробормотал Арчери. — Чарльз, это миссис Крайлинг.

К его удивлению, Чарльз взял протянутую не слишком чистую руку и слегка поклонился.

— Как поживаете? — Поверх ее головы он послал отцу сердитый взгляд. — Я много о вас слышал.

— Хорошее, надеюсь. — Если ей и приходило в голову, что Арчери ничего хорошего о ней не сказал, то она не подавала виду. Миссис Крайлинг была вполне в своем уме, весела, даже легкомысленна. — Теперь не откажитесь удовлетворить мою маленькую прихоть. Я хочу, чтобы вы оба пошли в «Карусель» и выпили со мной по маленькой чашечке кофе. Я угощаю, конечно, — добавила она лукаво.

— Наше время, — высокопарно заявил Чарльз (нелепо, подумал Арчери), — полностью в вашем распоряжении. До одиннадцати пятнадцати. И не надо говорить о каком-то угощении в присутствии джентльменов.

— Разве он не мил? — замурлыкала она. Они вошли в кафе.

— Дети — это такое счастье, как вы думаете? Венец жизни. Вы должны гордиться им, даже если он держит вас на заднем плане.

Чарльз выдвинул для нее кресло. Они были единственными посетителями, и до сих пор никто не подошел к ним принять заказ. Миссис Крайлинг доверительно наклонилась к Арчери.

— Моя крошка получила место и начинает завтра. Оператор по производству дамской одежды. Как я понимаю, перспективы блестящие. С ее знаниями еще неизвестно, как далеко она может пойти. Беда в том, что у нее не было шанса, — говорила она низким благовоспитанным голосом. Вдруг она отвернулась от него и, ударив сахарницей по столу, закричала в сторону кухни: — Официант!

Чарльз подпрыгнул. Арчери бросил на него торжествующий взгляд.

— Всегда появляются надежды подняться, а потом они сходят на нет, — спокойно продолжала она, будто и не было этого пронзительного вопля. — Ее отец был как раз таким — туберкулез сразил его в цветущем возрасте, и через полтора года он умер. — Арчери вздрогнул, когда она еще раз дернулась от стола. — Куда провалилась эта проклятая девчонка?!

Женщина в зеленом фирменном платье со значком менеджера, вышитым на корсаже, вышла из кухни. Она одарила миссис Крайлинг уничтожающим взглядом:

— Я просила вас не заходить к нам больше, миссис Крайлинг, раз вы не умеете себя вести. — Она холодно улыбнулась Арчери: — Что для вас, сэр?

— Три кофе, пожалуйста.

— Мне черный, — сказал Чарльз.

— О чем я говорила?

— О вашей дочери, — напомнил Арчери.

— О да, моя крошка. Действительно странно, что она обанкротилась, потому что когда Лиз была малышкой, то выглядела словно на званой вечеринке. Видите ли, у меня была старая подруга, которая ее буквально на руках носила. И она купалась в деньгах, держала слуг и все такое…

Принесли кофе. Это был эспрессо с пенкой.

— Вы можете принести мне белый сахар? — хмуро сказала миссис Крайлинг. — Мой желудок не принимает эту мерзость.

Официантка с вызывающим видом ретировалась, вернулась с другой сахарницей и со стуком опустила ее на стол. Как только она удалилась на достаточное расстояние, миссис Крайлинг бросила:

— Глупая сука! — потом вернулась к своей теме: — Моя подруга была очень старой и не вполне могла отвечать за свои действия. Это называют дряхлостью. Снова и снова она говорила мне, что хотела бы что-нибудь сделать для моей крошки. Я, конечно, постепенно прекратила это, имея абсолютное отвращение к расчетам на получение наследства. — Она вдруг остановилась и бросила четыре полных ложки сахара в свой кофе.

— Естественно, — поддержал Чарльз, — последнее дело, если бы кто-то руководствовался в таком деле корыстью.

Миссис Крайлинг удовлетворенно улыбнулась и, к полному удовольствию Арчери, перегнувшись через стол, похлопала Чарльза но щеке.

— Вы — прелесть, — сказала она, — милая, чуткая прелесть. Однако вы должны последить за собой. — После глубокого вздоха мадам продолжала более прозаически: — Я не давила до тех пор, пока доктор не сказал мне, что мистеру Крайлингу осталось жить не более шести месяцев. Я была в отчаянии: ни страховки, ни пенсии. Мне представлялось, что нищета вынудит меня оставить ребенка на ступенях приюта.

Арчери такого себе представить не мог. К тому времени Элизабет была крепким пятилетним сорванцом.

— Продолжайте, — сказал Чарльз, — очень интересно.

— «Вам следовало бы составить завещание, — сказала я своей подруге. — Я схожу и получу для вас форму завещания. Тысяча или две имели бы большое значение для моей крошки. Вы знаете, как она радовала вас последние годы, а что когда-либо для вас сделали ваши внуки? Ни черта, я думаю».

— Но разве она не сделала завещания? — спросил Арчери.

— Что вы об этом знаете? Дайте мне самой все рассказать. Это было примерно за неделю до ее смерти. Я тратила неделю за неделей, чтобы получить форму для завещания, а в это время бедный, заброшенный мною мистер Крайлинг угасал. Но заполнит ли она эту проклятую форму? Только не она, старая корова. Я была вынуждена использовать всю силу убеждения. Каждый раз, когда я говорила хоть слово, эта ее сумасшедшая старая служанка вставляла палки в колеса. А потом эта старая дева — Флауэр ее звали — получила сильную простуду и должна была оставаться в постели. «Вы больше не думали, как распорядиться вашим состоянием?» — спросила я свою старую подругу в обычной легкой манере. «Может быть, я бы сделала что-нибудь для Лиззи», — сказала она, и я поняла — вот он, мой удобный случай. Я слетала через дорогу. Мне, знаете ли, не хотелось самой выступать свидетелем спектакля в пользу моей крошки. Пришли миссис Уайт, моя соседка, и леди, помогавшая ей по дому. Они были просто в восторге, ведь, как говорится, это внесло некоторое разнообразие в их скучную жизнь.

Арчери хотел сказать: «Но миссис Примьеро скончалась, не оставив завещания» — и не осмелился. Любой намек на то, что он знает об этом деле, — и повествование пришло бы к концу.

— Ну, мы все это переписали. Я — великий книгочей, мистер Арчери, так что была в состоянии изложить все правильным языком. «Кровь мутнее воды», — сказала моя старая подруга, — она бредила, — но подписала внукам только по пятьсот каждому. И восемь тысяч для моей крошки при моем попечительстве до того, как ей исполнится двадцать один. И немного оставила Флауэр. Моя подруга горько плакала. Полагаю, она осознала, как безнравственно она поступила, что не сделала этого раньше. Такие вот дела. После чего выпроводила миссис Уайт и вторую леди — куда больших дур, чем я, хотя в то время я этого не знала. Я обещала хранить завещание, что и делала. Она не должна была упомянуть в нем еще кого-нибудь. И — поверите ли? — неделей позже она встретила свою смерть.

Чарльз невинно заметил:

— Это был хороший старт для вашей дочери, миссис Крайлинг, несмотря на то что потом случались и неудачи.

И изумился, когда она резко встала. Она побледнела как тогда, в суде, глаза сверкнули.

— Кое-что она получила, — глухо сказала она, — от родственников ее умершего отца. Это была благотворительность, холодная благотворительность. «Посылайте мне ее школьные документы, Джози, — сказал мне ее дядя. — Я буду оплачивать их напрямую, а ее тетушка может пойти с нею, чтобы приобрести форму. Если вы думаете, что она нуждается в лечении нервов, ее тетушка также может сходить с ней на Харли-стрит».

— А что же с завещанием?

— Это проклятое завещание! — вскричала миссис Крайлинг. — Оно оказалось незаконным. Я обнаружила это только после ее смерти. Я отнесла его к Квадрантам, солиситорам, что на Хай-стрит. Старый мистер Квадрант тогда был еще жив. «Что это за исправления?» — спросил он. Ну, я посмотрела — и что ж! Старая корова набросала огромное количество дополнительных пометок, пока я была у входной двери с миссис Уайт. Пометки и размазанные каракули. «Они лишают бумагу всякой законной силы, — сказал мистер Квадрант. — Вы должны заставить свидетелей подписать их или иметь дополнение. Вы можете побороться за это, — сказал он, понимая, что я осталась на бобах, и неприязненно оглядывая меня с ног до головы, — но я не сказал бы, что у вас много шансов».

К ужасу Арчери, она вылила поток такой брани, какой он никогда прежде не слышал. Появилась менеджер и взяла ее за локоть:

— Уходите. Вы не можете здесь находиться.

— Господи, — сказал Чарльз после того, как она была выдворена, — я вижу, ты смутился.

— Должен пр