КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 447337 томов
Объем библиотеки - 632 Гб.
Всего авторов - 210641
Пользователей - 99116

Впечатления

Stribog73 про Свенсон: Вода и трубы (Технические науки)

Полезная книга для тех инженеров, которые имеют дело с пластиковыми трубопроводами.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Серебряков: Война (Фэнтези: прочее)

еще не окончание? автор пишет продолжение? Хочу почитать...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Лакина: Так нестерпимо хочется в Питер (СИ) (Современные любовные романы)

А мне показалось: "Так нестерпимо хочется ПИТИ!"

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ANSI про серию Группа Свата

напоминает "Мир реки" Фармера, но наша и куда занимательнее

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Вишневский: Съедобные грибы и их несъедобные и ядовитые двойники: сравнительные таблицы. Расширенное издание (Справочники)

Одним из важных факторов при определении несъедобных и ядовитых грибов является их запах. Большинство несъедобных и ядовитых грибов или пахнут неприятно, или вообще не имеют запаха. Так, несъедобные виды шампиньонов пахнут карболкой.
Но и запах - не ста процентный показатель безопасности. Так, смертельно ядовитые виды паутинников имеют приятный мучной запах.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Ильина: Грибы. Атлас-определитель (Справочники)

Возрадуйтесь, о грибники и грибоводы!
У меня около 700 книг по грибам (не считая грибной кулинарии).
Жив буду - все выложу на КулЛиб.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Colourban про Башибузук: Князь Двинский (Альтернативная история)

Для тех, кто не в курсе, учитывая старый, потерявший актуальность отзыв уважаемого Витовта, уточню:
Это всё же седьмая, завершающая цикл книга. Просто пятый том цикла – «Граф божьей милостью» дописан автором позже. К сожалению, в нём присутствуют определённые хронологические и фактологические неувязки с остальным циклом, что, впрочем, не фатально для восприятия.

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).

Король Руси (СИ) (fb2)

- Король Руси (СИ) (а.с. Иван Московский-2) 0.98 Мб, 282с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Михаил Алексеевич Ланцов

Настройки текста:



Предыстория

Наш современник, проживший большую и сложную жизнь, попал в смертельную аварию. Но вместо того, чтобы окончательно умереть, он очнулся в теле юноши, выселив каким-то образом старого жильца из его «хатки». И это было бы полбеды. Но ведь на дворе шел 1467 год, а этот юноша оказался ни кем иным, как Иваном Ивановичем, сыном приснопамятного Ивана III — Великого князя Московского. То есть, наш герой оказался тем самым пареньком, которого уже звали Иваном Молодым, дабы от отца отличать.

Поняв, что вляпался, он не стал ни рефлексировать, ни пускать сопли, ни дергаться. Для начала Ваня решил осмотреться и прикинуть что к чему. Все-таки сын Великого князя, а не селянин. И жизнь его полна опасностей самого разного толка. И только потом, как присмотрелся, он начал действовать.

Сначала он вывел на чистую воду тех, кто заказал и исполнил отравление материи его — Марии Тверской. Ибо эти люди явно замышляли и его со света сжить, как неугодного отпрыска. А потом занялся делами военными и хозяйственными, в тени отца, дабы не сильно отсвечивать. Да без замаха на глобальные реформы, а потихоньку-полегоньку. Благо, что отец его с интересом к его игрищам относился. Поэтому он и свечки стеариновые по методу Меж-Мурье делал, и тигельными печами персидскими баловаться, и прочими делами увлекался. Немного и аккуратно. Благо, что знаний хватало. Теоретических. А ресурсы позволяли опытным путем претворять задумки в жизнь.

Однако просто тихо отсидеться в тылу нашему герою не удалось. Пришлось поучаствовать в ряде военных компаний, где-то словом, а где-то и делом. В итоге он сумел очень поспособствовать взятию Казани и закреплению в тех местах силам своего отца. А потом провел очень удачную кампанию против Новгорода, с помощью подготовленных им пикинеров, аркебузиров и трех конных сотен выученных и вымуштрованных не дурнее Нового времени. Что подвело Новгород под руку Ивана III, уничтожив там оппозицию Московской власти. Ну и в качестве вишенки на торте Ваня дал отпор хану Ахмаду под Алексином, что шел мстить Ивану III за разгром Казанского ханства.

Более того, он умудрился заинтересовать Святой Престол и итальянских монархов проектом Персидской торговли, направленной на подрыв могущества Османской Империи. Да так все красиво расписал, что сумел даже склонить Неаполитанское королевство и Миланское герцогство к династическому браку с далекой Московией. Само собой, с расчетом на обширные финансовые преференции от Персидской торговли, которую Иван решил организовывать по принципам Ост-Индийской компании, то есть, как акционерное предприятие. Что позволяло привлекать акционеров и ресурсы в Москву с очень отдаленных земель…

Но не успехами едиными жил наш Ваня.

Своей активностью он сломал большую политическую игру по приведению на престол Руси Палеологов, через Зою, более известную в последствии как Софью — одну из принцесс павшей династии византийских Василевсов. И в этой игре ни Ваня, ни его мать были не нужны греческой партии, за которой стояли высшие иерархи православия, сидящие в Константинополе.

Мать его отравили. Однако Иван не стал сидеть тихо и ждать, когда его максимально бесшумно устранят, расчищая дорогу для потомства Зои Палеолог. Он решил бороться за свою жизнь и свое будущее. Из-за чего конфликт быстро достиг острой фазы, а наш герой оказался вынужден применять лучшие приемы пропаганды и политической борьбы, импортированной прямиком из XXI века. Как следствие его оппонентов стали выносить вперед ногами целыми пачками. А Русь с разбегу вляпалась в острый кризис, в котором с одной стороны имелись объективные экономические и политические конфликты практически со всеми соседями, категорически обостренные успехами Ивана Ивановича, а с другой — натуральный религиозный коллапс целого региона. Все-таки не искушен он еще был в большой политике. Не искушен. Не умел аккуратно, прямо-таки деликатно вырезать опухоль и гасить такие вот происки недругов. Опыта не хватало. Да и знать понаслышке не тоже самое, что руку набить самостоятельно.

А значит, что? Правильно. Покой ему лишь будет сниться…

Пролог

1473 год — 29 января, Москва


Король Руси Иоанн II стоял на службе, сохраняя максимально отрешенный вид.

Умер его отец. Третий день уже пошел как. Вот — отпевали.

Отец для его тела, но не души. Хотя за минувшие шесть лет с момента попадания, привык он к нему. Притерся. И в немалой степени сожалел. Да проблем эта смерть принесла немало.

После отравления и сидения в холодной в 1472 году сдал Иван свет Васильевич, сдал. Но выкарабкался. Никто не верил. А он справился. Хотя, как показали последующие события — это все не сильно помогло, так как отравление и сидение в холодной непоправимо подорвало его здоровье.

Тогда-то Ваня и поднял вопрос перед родителем. Что делать и как быть? Ведь король Неаполя и герцог Милана прислали им своих дочерей в жены. Но Иван III, хоть и был жив, но выглядел слабо. Очень слабо. Так что жених из него выходил негодный. Здоровье совсем просело после тяжелой болезни. И что дальше? Просто следовать изначальному плану? Оказалось, что нет. Отец предложил Вани выход из решения. Парня провозглашали королем-соправителем, дабы обвенчать с Элеонорой Арагонской — старшей из невест. Ибо брать ее в жены мог только король Руси, согласно договоренности. А если все обойдется, и отец сможет оправиться от последствий болезни, то можно будет еще какую невесты присмотреть. Катерина же Сфорца по малолетству могла и подождать нового наследника или подмены, в случае гибели Элеоноры, присев на скамейку запасных.

На том и порешили.

Короновали нашего Ваню под тронным именем Иоанн II. А потом без излишней раскачки и обвенчали с Элеонорой Арагонской в Зимний мясоед[1]. И то, и другое проделал лично Латинский патриарх Константинополя, бывший по совместительству Папским легатом, возглавлявшим это большое посольство из Италии.

И все бы ничего, но немного окрепший Иван III, известный уже также как король Руси Иоанн I, умудрился простыть во время гулянок. От чего и умер. Не сразу. Но, ослабший организм уже не сумел справиться с новым вызовом.

Так наш герой и стал новым королем Руси Иоанном II. Не соправителем, а полноправным. Но это стало только началом проблем…

— Да ты вообще… — пробубнил с неприязнью Михаил Борисович Тверской, прибывший на свадьбу своего кузена еще в декабре 1472 года, да так и оставшись на похороны и поминки дяди.

— Что я вообще? — Поинтересовался Иоанн, подавшись вперед.

— Женился на этой поганой папистке… — твердо глядя осоловелыми от алкоголя глазами, произнес кузен. — Позорище то какое!.. Стыд!..

— Ты говори, да не заговаривайся!

— А то что? Убьешь меня как своего дядю? Зарежешь прилюдно, снова пуская родную кровь?

Иван промолчал, мрачно уставившись на двоюродного брата. Между тем тот продолжал.

— Ну а что еще ожидать от того, кто продал свою душу дьяволу?

— Что ты несешь? — С раздражением процедил Иоанн.

— Так это все говорят. Не только я. Али не слыхал?

— О чем не слыхал?

— О том, что ты поддался дьявольскому соблазну латинскому. О! Вижу удивлен. Как же так? Все знаешь, а это прозевал. Или твои бесята не доносят тебе то, что не считают нужным?

— Какие бесята? Что ты буровишь? О чем мне должны были донести? — Продолжал раздражаться наш герой.

— Ну как? Вместо праотеческой шапки принял какой-то мерзкий богопротивный венец клыкастый. Словно не венец вовсе, а скелет какой…

Иван поджал губы…

Папа Римский, вместе с письмом, подтверждающим права Ивана III Васильевича на титул короля Руси, прислал и корону западноевропейского образца, типичную для тех лет. Набор золотых пластин, соединенных между собой на втулке-гвоздике в обруч. Но закреплены жестко, чтобы не болтаться. Верхняя часть этих, в целом прямоугольных пластин, выполнялась либо в форме крестов, либо зубцов, как в текущем варианте. Оттого корону и назвали клыкастой — эти зубцы выглядели слишком остро.

В принципе, такой тип монарших венцов недалеко ушел от старинной византийской моды, в которой практиковались просто прямоугольные пластины, украшенные эмалью и инкрустацией камнями драгоценными. И, по сути, являлся их эволюционным развитием. В отличие от шапки Мономаха[2]. Да, окончательный свой облик она приняла при Василии III, когда ее отремонтировали. Но Ивану хватило одного взгляда, чтобы узнать ее и до «реставрации». Слишком уж они были похожи. Так вот. Эта «праотеческая шапка» досталась Ивану Калите в подарок от хана Узбека в благодарность за верность. И представляла собой типичный степной головной убор. Но это — полбеды. Хан Узбек, видимо, обладал специфическим чувством юмора, поэтому подарил верному вассалу, что предал родного брата, ради своего степного властелина, женский головной убор. ЖЕНСКИЙ! И это отчетливо прослеживалось даже в «реконструированной» шапки Мономаха, не говоря уже об оригинале…

— Все? — Холодно спросил Иван у кузена.

— Как все? Нет! Поганую папистку взял в жены? Взял. Да по дьявольскому латинскому обряду. Соблазном дьявольским прельстился? Прельстился. И надел на себя зубастый венец проклятый. Да и папистов привечаешь, вместо родственной крови. Вот что говорят все вокруг. А потом добавляют, что ты продал душу свою!

— И многие так говорят?

— Да хватает.

— А может быть это ты сидишь да выдумываешь?! — Прорычал Иоанн.

— Нет! — Поднялся и громко произнес Великий князь Рязанский Василий Иванович. — Все верно он говорит. По всему выходит, что душу ты заложил, не устояв перед дьявольским искушением. Баба-то твоя, видать какой приворот сделала. Вот рассудок и померк.

— Верно! — Начали вторить ему и кое-кто из бояр московской службы, что прибыли на свадьбу, а попавшие на поминки. И литовские бояре. Ведь времена феодальные и война войной, а отношения отношениями. Вот они на свадьбу и явились. Не все, но кое-кто заехал.

— Истину тебе говорю, — продолжил Василий Иванович. — Одумайся! И вели погнать со двора эту дрянь. — Произнес он, указав на Элеонору Арагонскую, что сидела по правую руку от Иоанна. — Прогони ее! Прогони этих папистов проклятых! Покайся перед Патриархом за свои злодеяния! И прими руку Зои Палеолог!

— Что ты себе позволяешь?! — Взревел Иоанн, терпение которого было не безгранично.

— Правду! Али она неудобна и глаза колит?

— Это не правда! Это блажь!

— Ой ли!

— Шапку праотеческую вспомнили? Мерзавцы! А чего забыли упомянуть, что хан Узбек подарил ее нашему предку в насмешку? Как любимой жене. Ведь шапка — женская. А вы чего мне тут предлагаете? Принять с торжеством сей убор головной и унизиться вслед за родителями нашими, преклоняясь перед степью?

— Что ты городишь?

— А что ТЫ городишь? Я степь бил. В открытом бою. И силой оружия вырвал свободу от дани нашей земле. А ты склоняешь меня вновь признать Русь любимой женой Орды? А? Мерзавец!

— А латинянка тебе почто? — Воскликнул Михаил Борисович Тверской, видя, что коллега из Рязани несколько смутился отповедью короля, терять же инициативу было опасно.

— А эта гнилая кровь тебе почто? Зачем за Палеологов мне говоришь? Они Империю свою всю по миру пустили. Хочешь, чтобы и Русь также? Али подкупили тебя недруги?

— Совсем рассудка лишился… — покачал головой Василий Иванович, который кое-как собрался с мыслями и вновь включился в полемику.

Еще минут пять попререкались, а потом погнал их Иоанн спать. Дескать, перепили и буровят всякое. Однако, все, кого Иоанн выгнал, не стали ждать утра для более вдумчивого разбора полетов и вероятного судилища. Они взяли «руки в ноги» и спешно покинули Москву. Как тати. В ночи. Опасаясь, что король по утру сотворит непоправимое.

Сам Иоанн не желал принимать решения на хмельную голову. Однако узнав утром об их бегстве, пришел в ярость.

— Тише, тише, — обняв его и прижавшись приговаривала Элеонора. — Тише…

— Ты хоть понимаешь, что они просили?

— Думали, что ты бузу прямо на поминках устроишь. Полезешь драться. Они тебя в этой свалке и зарежут.

— Что?! — Вскинулся Иван.

— Поверь, я знаю, что говорю, — печально улыбнулась Элеонора. — Но надо было их сразу вязать. Или даже резать.

— Резать?

— А ты разве не понял? Ты видел, что они заодно? Вряд ли пьяному делу можно так сойтись. Помнишь, как верные тебе люди стали окружать тебя?

— Да. Но так и не понял, зачем.

— Эти спорщики твои за оружие время от времени хватались. И смотрели на тебя очень хорошо. Если бы верные люди не вышли вперед, прикрывая тебя собой, то эти злодеи без всякого сомнения набросились бы и постарались убить и тебя, и меня.

— Ты сгущаешь краски.

— Я клянусь тебе.

— Тебе это могло лишь показаться.

— Можешь спросить у кого угодно, кто верен тебе. Спроси, почему они стали приближаться? Спроси, почему демонстративно положили руки свои на рукоятки мечей да сабель?

Иоанн замолчал, пытаясь восстановить в памяти детали минувшего вечера. Но получалось это очень плохо. Слишком он увлекся алкоголем. Или нет?

— Слушай, а сколько я выпил?

— Три бокала вина.

— Три? Всего три? Ты уверенна?

— Я считала, — несколько замявшись, произнесла она. — Не хотела, чтобы ты напился. Но видно не успела остановить.

— Видно, — кивнул Иоанн. — Весь тот вечер как в тумане.

— Ты не помнишь, что ты говорил?

— Помню. И сейчас повторил бы свои слова. Рассудка по пьяному делу я не лишаюсь. Но все вокруг довольно скоро стало уплывать. Словно я очень сильно напился. Даже людей толком не видел. И это с трех бокалов?

— Ты еще слишком юн.

— А ты сколько выпила?

— Я пригубила только один бокал.

Иван внимательно посмотрел ей в глаза.

— Что?

— Признайся? Вино ведь было с каким-то зельем.

— Понятия не имею.

— Поклянись.

— Чем угодно клянусь. Понятия не имею.

— Так! — Резко вскочил на ноги Иоанн. — С этим нужно разобраться…

Впрочем, отдав распоряжения слугам, он так и остался в покоях с молодой супругой. Ну как молодой? По тем временам, если бы замуж за Иоанна не вышла, считалась бы старой девой — как-никак двадцать два года. Хотя наш герой, воспитанный и выросший в реалиях XX–XXI веков, воспринимал ее молодой.

— Как жаль… — тихо произнес он, сидя на стуле и грустно смотря куда-то перед собой, в то время как Элеонора расположилась рядом и осторожно теребила локон своих волос.

— Что жаль?

— Упустил их. А ведь все эти мерзавцы были в моих руках. Совсем недолго, но были.

В дверь постучались.

— Что? Кто там? — Громко спросил Иоанн.

Вошел один из доверенных человек нашего героя с несколько напряженным лицом.

— Повар сбежал.

— Сбежал или его убили, тишком прикопав где-то?

— Сбежал. Его видели в свите Великого князя Рязанского, когда тот ночью отъезжал.

— Значит это он шалил… — тихо произнес Иоанн. — Вино вчерашнее собрали? Пробу сняли?

— Сняли. Пьянит оно чрезмерно. Но не все. Только то, что на твой стол подавали и на столы ближних твоих.

— Проклятье… — тихо прошептала Элеонора.

— Согласен, — кивнул Иоанн. — Но этого следовало ожидать. Ведь как говорят мудрые, войны нельзя избежать, ее можно лишь отсрочить — к выгоде твоего противника… — заметил наш герой и скосился на свою супругу. Очень выразительно, встретившись с ней глазами. А доверенный человек молча поклонился и вышел, прикрыв дверь.

Элеонора была женщиной среднего роста, но полной страсти и уверенности в себе, что, впрочем, не лишало ее женственности. Можно даже сказать, что подчеркнутой женственности.

Лицо ее было овальным со смягченным подбородком и прямым носом. Большие миндалевидные глаза карего цвета и небольшой аккуратный рот с чувственными губами дополняли общую картину. А вьющиеся светло-каштановые волосы обрамляли образ вполне приятной наружности.

Да и фигура ее была что надо. Во всяком случае, на взгляд Иоанна. Стройная «груша» с небольшой плотной грудью и широкими бедрами. Впрочем, по этим временам Элеонору не считали такой уж сексуальной и красивой. Хорошенькой, но не больше. Очень сказывался недостаток массы. Та же Зоя Палеолог с ее плотной и крепкой «рамой», в глазах современников выглядела куда как выигрышнее. Не «первая красавица на селе», но что-то близкое к тому.

Кроме того, Элеонора получила прекрасное ренессансное образование при дворе своего отца. И не только в области искусств и языков, но и в иных областях. Так, например, выйдя замуж девственницей она оказалась весьма искушенной в отношениях с мужчинами. Благо что способы всегда можно было найти для таких опытов. В конце концов еще первой эпидемии сифилиса[3] не произошло и нравы в христианском мире стояли весьма и весьма свободные. До такой степени, что даже в начале XXI веке, после торжества сексуальной революции, далеко не всюду удалось хотя бы достигнуть того накала сексуальных страстей. И Элеонора в свои года знала уже очень многое в этой крайне увлекательной области…

[1] Зимний мясоед наступал после большого Рождественского поста, который по старому стилю заканчивался 25 декабря.

[2] Шапку Мономаха так стали называть только при Василии III, когда была рождена легенда о том, что ее дескать из Византии прислали в подарок. До того именовали просто золотой шапкой или как-то иначе, произвольным образом.

[3] Первая эпидемия сифилиса началась в 1495 году, пройдя за несколько лет от юга Италии до Москвы, передаваясь отнюдь не воздушно-капельным путем. Эта эпидемия привела к коренному слому норм обыкновенной морали и появлению общественного заказа на высокий градус нравственности.

Часть 1 — Обороной стальной

Глава 1

1473 год — 23 марта, Краков


— Как Папа посмел признать за Иоанном право на титул?! Это не мыслимо! Неужели он послушал этого вздорного мальчишку? — Вопил Казимир IV Ягеллончик, занимавший престол королевства Польши и, по совместительству Великого княжества Литовского.

— У Папы много своих законников, — осторожно произнес кардинал. — Они изучили этот вопрос и пришли к выводу, что Казимир III из дома Пястов завладел этим титулом по праву завоевания. Но у него не было наследников.

— Ему наследовал Людовик Венгерский!

— Как король Польши, — резонно заметил кардинал. — Он сын сестры Казимира, то есть, наследовал косвенно и по женской линии. Но если это наследование еще можно обсуждать, то передачу титулов мужу дочери через брак — уже нет. У Людовика не было сыновей, а Польше требовался правитель. Поэтому польская аристократия пошла на сделку — даровать титул Польши тому мужу, что возьмет в жены дочь Людовика. Законно? Почему нет. Но польская аристократия не в праве распоряжаться титулом королевства Русь.

— Как не в праве?!

— Потому что у королевства Русь есть своя аристократия. Не так ли? И эта аристократия в основе своей проживает в землях Великих княжеств Московского и Литовского.

— Что за вздор?!

— Так посчитали законники, к которым обратился Папа за советом.

Казимир IV прорычал, сверкнув глазами, но сдержался, чтобы не наброситься на кардинала. Минута. Вторая. Он успокоился в должной степени, чтобы вести беседу дальше.

— Почему Москва? Почему не Вильно?

— Вы спрашиваете, почему титул короля Руси законники передали Великому князю Московскому?

— Да! Этому схизматику!

— Строго говоря, Великий князь Литовский, хоть и принял католичество, но не радеет за его распространение в своих землях. Более того, он позволяет в своих землях жить и процветать язычникам.

— Мой отец завершил обращение в христианство Жемайтии! Уже полвека как!

— То на словах. На деле до нас постоянно доходят жалобы, что не просто обычные смерды, но и уважаемые шляхтичи держатся за языческие ритуалы и поклоняются идолам.

— Зато Литва держится католичества!

— Опять же на словах. На деле большая часть населения Литвы придерживается греческого обряда, выступая сторонниками схизмы. В то время как Иоанн пошел на разрыв с Константинополем и готов всей душой принять католичество.

— Он вас обманывает!

— Может и так, — согласился кардинал. — Но законники, оценив эти два Великих княжества не посчитали, что близость духовная одного из них делает его выше другого. Потому они судили иначе. В связи с тем, что титул короля Руси, взятый через завоевание, был утрачен при наследовании, никаких преимущество у Ягеллонов на него нет, перед Рюриковичами.

— Но и у Рюрюковичей нет.

— Это их родовой титул.

— Проклятье! — Снова вспылил Казимир IV.

— Святой Престол признал за вами права на титулы князя Галицкого и Волынского. Впрочем, вы в праве именоваться как пожелаете.

Казимир напрягся.

— В каком смысле?

— То, что Святой Престол признал титул короля Руси за Великим князем Московским, не значит, что он отказывает вам в нем. В конце концов вы можете с ним договориться и произвести раздел титула на Восточную Русь и Западную, как в свое время поступили наследники Империи Запада.

— Мне делить с ним то, чем я владею по праву?! — Вспылил Казимир IV.

— Как знаете, — пожал плечами кардинал. — Вы хотели разъяснений. Я их вам дал.

— В конце концов я — честный католик и меня задевает то, что Папа предпочел мне какого-то схизматика!

— Иоанн II считает себя христианином, стоящим вне схизмы. Оттого он взял в жены католичку, не требуя крещения ее по греческому обряду. И его митрополит Феофил подтвердил это. По принятому им уложению, брак между любыми христианами, заключенный по любому христианскому обычаю является законным.

— Но я же католик!!!

— Который не делает ничего для обращения в истинную веру Литвы.

— А он, вы думаете, обратит свою Московию в католичество?

— Наша беседа пошла по кругу. Вы сомневаетесь в праве Святого Престола даровать титулы и выступать арбитром в подобных спорах? Если нет, то я не понимаю вашего недовольства.

— Я хочу оспорить это решение!

— Оспаривайте, — пожал плечами кардинал, которого все это начало раздражать.

У него были определенные полномочия, так как Святой Престол был настроен на максимально компромиссное решение данного вопроса. Но кардинал видел, что Казимир не желал даже пытаться идти на встречу. Он просто возмущался и шумел, заявляя, что его исконные права попраны. И вообще вел себя так, что даже шансов договориться с ним не наблюдалось.

Поэтому кардинал как можно скорее завершил беседу. Вышел из дворца. Сел в карету и с максимальной скорость достиг подворья, в котором остановился.

Зашел.

Устало упал на стул и откинулся на его спинку.

— Король в ярости? — Тихо спросил неприметный мужчина в темной одежде.

— Как ты и говорил. Он просил разъяснений. Я их дал. И намекнул на возможность мирного урегулирования вопроса. Но он даже слушать не захотел. Чуть на меня не набросился.

— К Казимиру стекаются все недовольные Москвой. Слышал я что Великие князья Тверской и Рязанский к нему примкнули. А также часть бояр, что стоят против Иоанна. Тот ведь не всех их привечает. Очень большую роль в этой партии играют бояре Шуйские.

— Кто это такие?

— Близкие родичи Рюриковичей московских. Тоже Рюриковичи, но боковая ветвь.

— И чем они Иоанну не глянулись?

— Не доверяет он им. Почему — не ведаю. Юный король вообще очень непрост.

— Наслышан я. Думаешь, будет война?

— Без всякого сомнения. Казимир не уймется. А Иоанн не уступит. Говорят, что он в первой своей битве с пикинерами встал с ними, дабы поддержать их твердость.

— Вот как? Интересно.

— С ним был его воевода, Холмский, что командовал конницей. И когда тот предложил тогда еще наследнику отходить перед превосходящими силами, он отказался и обвинил Холмского в трусости. Спешился. И стал вместе со своими пикинерами. А Холмский я вам скажу — человек такой, что в трусости его обвинить язык не повернется.

— Юность, — пожал плечами кардинал. — Она творит и большие ошибки.

— О нет! Это была не ошибка! Холмский теперь Иоанну в рот заглядывает. Один из самых преданных его людей. Он корит себя за то, что усомнился в своем господине. А те пикинеры и аркебузиры, с которыми Иоанн встал в бою, готовы за ним идти пусть даже в саму Преисподнюю, чертей бить. Рисковый шаг. Но он очень хорошо раскрывает характер Иоанна.

— Казимир теперь возьмется за Иоанна в серьез.

— Без всяких сомнений. Иоанн показал, что у него есть небольшая баталия швейцарцев. И иначе к нему ныне и не подойти.

— Швейцарцев?

— Ну… кого-то похожего на них. А значит ясно, чего от него ожидать. Теперь же, после того как Святой Престол подтвердил право Великого князя Московского на престол Руси, у Казимира развязаны руки. И Польша, которую Папа таким образом уязвил, и Великое княжество Литовское сообща постараются заставить Иоанна отказаться от этого титула.

— У него есть шансы?

— У кого?

— У Иоанна.

— Я не военный, — пожал плечами мужчина в темной одежде.

— Ясно… — произнес кардинал и потянувшись, налил себе вина в бокал.

Вся эта беседа его сильно утомила.

Лично он вообще не понимал, почему Святой Престол отказал Казимиру IV в старинном титуле. Ради чего?

Да, он слышал, что Иоанн II Московский учредил компанию Персидской торговли. И продает в Италии ее акции всем желающим. Под процент от прибылей. Но это ему казалось сущей авантюрой, если не сказать больше. Молодой и ловки парень просто ищет денег. Не больше. Доверять ему в таком деле он бы не стал. По крайней мере, пока.

Кардинал слышал о том, что у Папы имелись какие-то интересы и ставки на Иоанна в большой борьбе с османами. И что короля Неаполя очень чем-то там заинтересовался. Иначе бы он не отправил свою дочь так далеко. Но все это никак не объясняло, почему Папа отдал титул схизматику. Хотя, конечно, справедливости надо сказать, что законники в целом правы.

Правы, но он сам бы рассудил иначе. Король Польши был католическим монархом, а Иоанн — нет. Так что на определенные неточности в наследовании можно и нужно было бы и закрыть глаза. Но нет. Не закрыли. И теперь получили совершенно дикую Польшу, буквально вставшую на дыбы. Пока это было не видно. Пока. Но кардинал был уверен — Казимир IV сумеет довести до всех своих подданных, что их интересами пренебрегли.

Он допил бокал вина и потянулся.

Слуга сиротливо стоял у камина. А рядом с ним — пустой таз и кувшин с горячей водой. Возраст давал о себе знать. Поэтому кардинал охотно позволил ему себя разуть и прогреть ножки в горячей воде. По этой мерзкой погоде подобное очень помогало.

Однако толком расслабиться не удалось. Заглянул настоятель подворья, в котором кардинал остановился.

— К вам прибыли посланцы короля.

— Так быстро? — Удивился кардинал.

— Они просят вас вернутся во дворец.

— Боюсь, что я несколько занят.

— Они очень настойчивы.

— Угрожали?

— Немного.

Пожевав в раздражении губы, кардинал вынул ноги из теплого тазика и позволил слуге их обтереть. А потом надел свежую сухую и прогретую у камина обувь. От чего ему стало очень приятно. Настолько, что он даже зажмурился от удовольствия.

Но время.

Он встал и нехотя проследовал за настоятелем. Карету уже успели заложить. И, чтобы он не мерз в дороге, поставили внутрь кованный ящик на ножках, с раскаленными углями, что достали из печи. Места он занимал изрядно, но ехать в карете с таким «обогревателем» было намного приятнее по такой погоде. Во всяком случае кардинал не мог себе отказать в такой малости. В конце концов он слишком долго жил там, где тепло и хорошо.

Добрались до дворца быстро.

Кардинал вышел из кареты. Поежился от сырого, пронизывающего ветра. И быстро прошел во дворец, который, впрочем, плохо отапливался. Не то, чтобы король не мог себе это позволить. Просто дворец был так построен. Где-то густо, а где-то пусто. Топи не топи.

— Ваше Величество, — устало произнес кардинал, входя в тот же самый кабинет, что он покинул совсем недавно.

Там Казимир уже был не один. С ним находилось несколько советников. И лицо он имел не такое красное, а глаза не выражали бешенства.

— Прошу простить мою горячность, — нехотя произнес король. — Вы сказали, что Святой Престол передает Иоанну право на титул короля Руси…

— Подтверждает его право на наследование титула, — поправил его кардинал.

— Да, конечно. Но при этом не лишает этого титула меня. Я правильно все понял?

— В общих словах — да. Святой Престол не даровал вам этого титула, и он не считает, что в праве его лишать. Он выступил только как арбитр.

— Значит, если я силой оружия заставлю Иоанна отказаться от титула, то Святой Престол не будет против?

— Это было бы не желательно.

— Почему же?

— Святой Престол выражает заинтересованность в вашем союзе против османов. И в том, чтобы вы сумели как-то договориться промеж себя и примириться. Понимаю, что это сложно. Но для всех добрый христиан сейчас есть только один истинный враг — османы.

— Без всякого сомнения, — кивнул Казимир с очень сложным выражением лица…

* * *

Примерно в тоже самое время в городе Сирет в Великом княжестве Молдавском шла беседа, также, связанная с Русью…

— Так он принял папежную веру или нет? — С некоторым раздражением поинтересовался Стефан III[1].

— Однозначно сказать нельзя.

— Он ходит в православные храмы?

— Да.

— Ну вот и все. И что вы тут мне голову морочите?

— Но он женился на латинянке, не перекрещивая ее.

— Тем лучше, — отмахнулся Стефан. — Вам удалось обсудить с Андреем Палеологом наш с ним союз?

— Он отказался от ваших условий, сославшись на то, что вы уже женаты. Он считает, что обсуждать брак его сестры Зои с пока еще женатым мужчиной преждевременно.

— Но он не против?

— Из разговора с ним, я пришел к выводу, что он все еще надеется на Московскую партию. Дескать, Иоанн Васильевич умер. Но ему унаследовал молодой и деятельный сын, способный прославить дом Палеологов.

— Если поляки с литвинами его не стопчут.

— На это и расчет.

— В каком смысле?

— Они считают, что поражение заставит его пойти на уступки. Вселенский Патриарх примет от него покаяние и признает их брак с Элеонорой незаконным. Что позволит ему взять в жены Зою.

— Или не Зою.

— Так вопрос не стоит.

— Иоанн юн. А Зои уже восемнадцать лет. Сколько будет длиться эта война? Год? Два? Три? Пять? Я наслышан о военных талантах этого северного льва[2]. И сомневаюсь, что Польше и Литве удастся быстро его победить. А Зоя все это время будет сидеть старой девой?

— У них больше нет подходящих дев, — покачал головой священник.

— А что Патриарх?

— Он пока выжидает.

— Он не боится, что Иоанн примет латинство? А он ведь может это сделать, если он не найдет способ с ним помириться.

— Иоанн хоть и юн да вспыльчив, но на такой шаг не пойдет. Иначе бы уже принял папежную веру.

— Почем знать?

— Все, что я слышал о молодом Иоанне, говорит о том, что он очень ценит деньги. Даже поговаривают, что он в ремесле сам практикуется, что совершенно невместно для государя. Зачем он испросил титул — я не ведаю. Кроме проблем это ему сейчас ничего не несет. А вот невесты у него все с большим приданным в звонкой монете, которого у Зои нет. Пока нет…

— Собирают, значит… — тихо, скорее сам себе ответил Стефан и загадочно улыбнулся. Ему стала понятна партия, которую начал разыгрывать Патриарх для того, чтобы примириться с Иоанном.

Оставалось понять, что ждет Элеонору Арагонскую и Катерину Сфорца. Ведь в задуманном раскладе они не жильцы. А раз так, то это, без всякого сомнения, резкое обострение отношений между Святым Престолом и Константинопольским Патриархатом. Оно и без того далеко от благодатного, мягко говоря. А тут еще такой шаг.

Но за кадром разговора Стефана со своим епископом оставался еще один нюанс, который тревожил господаря Молдовы. Он прекрасно знал о том, что Вселенский Патриарх верой и правдой служит своему господину — султану. А тому совсем не интересно, чтобы торговля товарами Великого шелкового пути шла в обход его казны. А значит и компания Персидской торговли, что задумана и ныне развивается Иоанном, ему ни к селу, ни к городу. Очевидный конфликт интересов. Причем, в сущности, непримиримый. Здесь одной взяткой, в форме приданного за Зою, дело не решить. Здесь нужен иной подход к делу.

В любом случае, Стефан III послушал своего епископа. Подумал. И решил вести, как и прежде, свою игру. Игру, нацеленную на укрепление и развитие его державы. И в ней не предусматривалось прибытие Зои ко двору Московскому и сочетания ее браком с Иоанном Иоанновичем. Как и решительная победа назревающей коалиции из Польши и Великого княжества Литовского. Во всяком случае он все взвесил и решил рассматривать сложившуюся ситуацию как возможность. Возможность для него по расширению своих земель…


[1] Стефан III Великий — жил с 1429 по 1504 года, правил Молдавским княжеством с 1457 по 1504 годы. Успешно противостоял более сильным соперникам — Османской Империи, Польше и Венгрии. За время своего правления сумел не только отстоять независимость Молдавии, но значительно ее укрепить.

[2] Здесь идет отсылка к личному гербу Иоанна — золотой восставший лев на красном фоне — герб Ланистеров.

Глава 2

1473 год — 11 апреля, Москва


— Что-то удалось прояснить? — Устало спросил Иоанн.

— Многое. Но… многое из этого тебе не понравиться Государь, — чуть помедлив ответил митрополит Феофил. — С чего начать?

— Начинай с плохого.

— А все плохое.

— Почему я не удивлен? — В некотором раздражении фыркнул Иоанн. — Ладно. Тогда начнем с Казимира. Он там как? Не хворает? Чай уже на войну собрался?

— Он не верил слухам… — осторожно произнес Феофил. — Но слухи подтвердились и теперь шляхта с магнатами бузят. Им всем очень не понравилось, что Папа Римский подтвердил законность претензий твоего покойного отца, да будет земля ему пухом, — перекрестился митрополит, — на титул короля Руси.

— Это предсказуемо. Что-то еще?

— Они собираются пойти войной на тебя.

— Польша и Литва разом?

— Король и примкнувшие к нему магнаты. По слухам, шляхта этим делом очень недовольна. Но не в той мере, чтобы собирать Посполитое рушение[1] и идти карать тебя. Король хотел собирать именно его, но его отговорили.

— Вот те раз. И кто же?

— В Сейме коронном выслушали слова кардинала и нашли их разумными. Он передал им кратко доводы законников Папы. Польская шляхта в праве решать за Польшу, литовская за Литву, а русская за Русь. Казимира даже слушать не стали. Шляхта очень возбудилась, когда кардинал заговорил за их права, а также о том, что противное воли римских законников решение, позволит в будущем ущемлять королю и польскую шляхту.

— В Литве также не услышали желание короля?

— Да, — кивнул митрополит. — Но нам от этого сильной радости нет. Да, сеймы и Польши, и Литвы отказались поднимать Посполитое рушение. Но они порешили выделить королю денег на войну, ибо урон чести не только ему, но и державе. Причем довольно крупную сумму денег. А он сам сумел заручиться поддержкой влиятельных магнатов, которые имели свои виды на твои земли, Государь. Да и свои деньги у него имеются.

— Сколько, кого, куда пока не ясно?

— Нет, — покачал головой Феофил. — Очевидно только то, что Тверь и Рязань их поддержат. И ходят слухи, что Новгород также поддержит, ежели Казимир дарует ему Магдебургское право[2].

— Новгород, значит? — Нахмурился Иоанн. — Аль недовольны они тем, что их торговлишка улучшилась от расширения торга Волжского?

— Довольны, — кивнул Феофил. — Но не привычно им жить под рукой короля. К вольностям привыкшие они. Оттого и соблазняет их Казимир россказнями всякими.

— Соблазняет, значит. Хм. Ладно. Подумаю. А на что Казимир деньги на что спускает, полученные от сеймов?

— Мне то неведомо.

— А слухи что говорят?

— Что переговоры с бандами наемников ведет где-то на западе.

— О! Ясно… — нахмурившись, произнес наш герой. И задумался.

На текущий момент, в его руках была небольшая, но вполне эффективная регулярная полевая армия. Полдюжины[3] легких полевых орудий, две сотни аркебузиров, шестнадцать сотен пикинеров и три сотни всадников.

Также он имел доступ к старым, квазирегулярным воинским контингентам. Старой дружине, что досталась ему в наследство от отца в неполные три сотни всадников, ибо потрепало ее в последнюю кампанию. А также ополчение с Москвы, Новгорода и прочих вотчинных земель, которое могло выставить ему несколько тысяч конницы. Неплохой такой линейной конницы в доспехах. Одна беда — совершенно неуправляемой на поле боя и не дисциплинированной, ибо по своей сути средневековой. Да, конечно, не в той дикой степени, как в той же Франции в начале Столетней войны. Но все одно — тот еще хаос на ножках. Причем с гонором немалым. Отец ведь пытался в последний год своей жизни их перевести на «сотенную службу» и принудить к регулярным тренировкам да дисциплине. Но не вышло. Такую поруху старины они терпеть не пожелали. И это не считая того, что подобное «наследное» войско не было в полной мере у него под рукой. Его собирать нужно. А это не просто и не быстро.

Сверх того, Иоанн мог рассчитывать на наемников в случае чего. Как внутренних, так и иноземных. Но тут говорить о каких-то конкретных контингентах было пока сложно. Все уходило на откуп случая.

— Ты бы еще своих пешцев завел себе что ли, — наконец прервал его размышления Феофил.

— Заведу, — кивнул Иоанн несколько раздраженно. — Обязательно заведу. Вот только решу, чем их кормить, вооружать и где им жить — и заведу. А также разберусь, где взять командиров для них.

— Но ты же уже начал набор.

— И тренировку, — кивнул Иоанн. — Но эти пять сотен — максимум, что я могу себе сейчас позволить.

— Сын мой, грядет большая и серьезная война. Король Польши и Великий князь Литовский, при поддержки своих магнатов и Великих князей Тверского да Рязанского попытается разгромить тебя. Ежели ты не сумеешь должно выступить, то многие земли потеряешь. А то и жизнь. Стоит ли сейчас экономить? У тебя ведь есть деньги. Вот и не жадничай. Что тебе эти пять сотен, коли придется драться и на севере, и на юге, и на западе?

— Есть деньги, есть, — нехотя согласился явно недовольный король.

После венчания с Элеонорой Арагонской он получил очень солидное приданное — семьдесят тысяч золотых дукатов[4]. Монетой. Что в переводе на местное серебро было чуть за сорок тысяч счетных рублей. Новгородских, которые были вдвое тяжелее московских.

Сверх того, у него полностью сохранилась от отца контрибуция Новгорода в тридцать пять тысяч рублей. Да еще десять тысяч монетой осталось от добычи, взятой в Казани. И это несмотря на то, что Иван III обильно запускал в казанские трофеи руку, финансируя военные действия.

Кроме того, у самого Иоанна стоял небольшой «свечной заводик», еще с тех пор, как наследником был и в обход казны дела делал. И не один «заводик», а с десяток маленьких мастерских разного толка. Тут и производство кустарное стеариновых свечек с маргарином по методу Меж-Мурье. И выделка бумаги по Самаркандской адаптированной технологии из лыка. И производство тигельного «железа». И работа с костяным фарфором. И с зеркалами стеклянными опыты. И прочее. Но все это делалось буквально по чуть-чуть. «Горсточками» да «на коленке». Потому что людей обученных у Иоанна не имелось ни для работ, ни для руководства. Оттого все и тормозилось как могло. Но даже в таком виде эти мастерскими были в глазах покойного отца золотыми, ибо только чистого дохода давали в год порядка ста тысяч рублей новгородским счетом[5].

Так что, деньги у Иоанна были. И в казне, и в ежегодных доходах. Проблема была не в них…

— Сам же понимаешь, дело не в деньгах.

— В воеводах?

— И в вооружении. Доспехи чешуйчатые я еще наловчился делать. Да и то — тысячу комплектов я за год не сделаю. Но вот с остальным — беда. Ни пищалей годных, ни клинков. Разве что пики клею в достатке. Но там дело не хитрое, ежели с умом подойти.

— Так что тебе мешает покупать оружие? — Удивился Феофил.

— Время… — нехотя ответил Иоанн. И сам тоже задумался.

— На мой взгляд, сын мой, ты просто упрямишься, — назидательно произнес митрополит.

— Может и так, — нехотя согласился Иоанн. — В свое время один очень умный человек сказал, что если народ не хочет кормить свою армию, то скоро он окажется вынужден кормить чужую.

— Мудрые слова.

— Но и мои резоны в этом деле есть. Кроме своей армии из тысячи восьмисот пехоты и трехсот всадников при шести орудиях я ведь могу поднять и иных воинов. Великокняжеский полк…

— Королевский, — поправил его Феофил.

— Да, королевский полк, что достался мне от моего отца. Это конная дружина в три сотни всадников. Московский городовой полк, Новгородский и прочие. Сколько их выйдет совокупно? Пять тысяч по скромному счету.

— А ты можешь им доверять? — Прищурившись, поинтересовался митрополит. — Королевскому полку, допустим можешь. Они верны тебе. Хотя и строптивы. А городовым полкам? Прошлый год показал, что Москва верна тебе. Но только Москва. Здесь много людей, которые имеют выгоды от твоих предприятий. На остальные же крупные города я не стал бы на твоем месте полагаться. Ведь Казимир не стесняется в лести и обещаниях.

— Магдебургское право?

— И его тоже он всем сулит.

— Проклятье… — процедил Иоанн, отвернувшись к окну.

Он в свое время увлекался историей и военно-исторической реконструкцией. Но совсем другой эпохи. И недурно был осведомлен о том, каким тяжелым бременем на экономику страны ложились милитаристские устремления монархов Нового времени. Что Людовики там всякие во Франции, выжимали своих крестьян до состояния мумии, что тот же уарми московские. Да и Петровские реформы на Руси выглядели категорически грубыми, надрывными.

Иоанн не хотел так поступать. Ибо в голове своей все еще оставался не столько правителем, сколько человеком. Раз уж он вляпался в эту всю историю, то он планировал вести реформы аккуратно. С минимальной кровью и общественным сопротивлением. Да и деньги, накопленные в казне, по счастливому случаю, он не спешил спускать на сиюминутные забавы. Поэтому он строил большие планы, планируя что-то вроде пятилетки с обширным инфраструктурным строительством. Вот на него он был готов эти «внезапные» деньги и спустить. А не на войну…

Всю осень он сидел, думал, планировал. Но человек предполагает, а Бог располагает. Поэтому со своими благими намерениями он уже умудрился оказаться в центре мощного международного конфликта военного, экономического и, хуже всего, религиозного толка.

Церковь Северо-Востока Руси оскудела личным составом. Кого-то перебили. Кто-то сбежал. В результате и без того не самая многочисленная религиозная организация оказалась категорически ослабленная. А мир не терпит вакуум.

Но что Иоанну было делать в сложившейся ситуации?

Пытаться примириться с Патриархом Константинопольским, в епархию которого Русь входила? Так ведь он верой и правдой служил султану османскому, отстаивая его интересы. Как и прочие восточные патриархи древней Пентархии. Вон он какое коленце выкинул с Киевской митрополией. Что здесь, в XV веке, что там, в XXI. Патриарх Константинополя всегда был верен только себе и своим интересам, которые тесно переплетались с его непосредственным сюзереном. То есть, тем, кто крепко держал за яйца и этого иерарха и все руководство патриархата.

Возвращаться под руку этого деятеля тоже самое, что ставить в 30-е — 40-е годы XX века во главе идеологического отдела компартии Советского Союза подчиненных Геббельса. Может поначалу и не станут шалить, но волю своего начальника все одно будут реализовывать. А ведь султану компания Персидской торговли, задуманная Иоанном, как серпом по известному месту. Она ведь подрывает экономику его Империи. В то время как для нашего героя эта компания была очень важным инструментом международной политики. Ну и источником большого бабла в перспективе.

Идти к католикам? Так там тоже не санаторий. Папа Римский был самостоятельным светским правителем, который, как и Патриарх, преследовал свои и только свои интересы. И лавировал между мощными политическими образованиями Западного мира: Францией, Священной Римской Империей, Кастилией с Арагоном и так далее. Не говоря уже про весьма крутые разборки, что кипели непосредственно в Италии не умолкая.

В какой-то мере союз с Папой выглядел интересным делом. Ведь он находился далеко и прямого конфликта интересов, как с теми же «православными» османами, не выходило. Да и ресурсами они обладали куда как большими. Из-за чего можно было получить серьезные преференции в случае грамотно заключенного союза.

Однако Иоанн прекрасно понимал, что уже начались потрясения, в ближайшие век грозящие перерасти в мощнейшую волну религиозных войн и реформацию. Вон — до рождения Мартина Лютера осталось каких-то десять лет. А гуситские войны уже успели отгреметь и перепугать всю Европу. Так что, волей-неволей ему во всем этом гадюшнике придется участвовать, ежели идти к католикам. А этого ему как-то совсем не хотелось.

Пытаться свою церковь построить, как меньше через век попытается сделать Генрих VIII? Так у него для этого тупо не имелось ресурсов.

Достаточно сказать, что к 1473 году на территории Руси не было ни одного учебного заведения от слова вообще. Сказалась политика, которую проводили православные иерархи в отношении Руси. Ни светских школ, ни семинарий для священников. Да и церкви стояли только в городах, в то время как село было все еще в основе своей языческим и встретить там церковь было сложно.

Конечно, со второй половины XIII века на Северо-Востоке Руси начался «взлет на холмы», то есть, освоение земель вдали от речных террас. И этот взлет сформировал новый тип поселения — село. Но оно поначалу не отличалось наличием церкви, а просто представляло собой крупное поселение с какой-никакой, а администрацией, вокруг которого были рассыпаны крохотные деревушки в три-четыре, максимум пять дворов. Из-за чего в дальнейшем именно в селах стали ставить церквушки. Кое-где они и в 1473 году имелись. Но скорее выборочно, чем повально. Шутка ли? Даже в XIII веке под самой Москвой все еще хоронили уважаемых людей по древним языческим обычаям в курганах. В XV веке ситуация с этим делом улучшилась, но не сильно.

Так что, после разборок с Филиппом и его людьми, ресурсов людских у местной церкви стало еще меньше. Конечно, нет худа без добра, и вместе со старым митрополитом удалось вырезать многих его приспешников, которые в будущем легли бы в основу движения «иосифлян». То есть стяжателей, которые вовлекут Русь не только в коллапс самоизоляции, но и в течение XVI века будут буквально высасывать все соки из державы, расширяя свои земли и прочие имущественные владения. А к XVII веку превратят церковь в самого крупного, мощного и влиятельного землевладельца Руси, обогнав в этом плане даже монарха.

Опасные парни. И нерешительность Иоанна III свет Васильевича в борьбе с ними было ничем иным как преступной халатностью. Но, к счастью, основной корпус стяжателей оказался банально и бесхитростно вырезан в 1471–1472 годах. А те, что выжили — бежали из страны.

Бонус? Бонус. Да вот беда. Оставшихся священнослужителей оказалось так мало, а их квалификация в среднем была столь незначительна, что опираться только на них, чтобы построить «свое казино с блэк-джеком и шлюхами» выглядело совершенно не реальным. Теоретически-то да, конечно, можно было. Потихоньку — полегоньку обучать священников и как-то крутится. Но это время. Много времени. А ни католики, ни православные не будут сидеть без дела, пока какой-то там строптивый монарх станет у них кормушку отбирать. Ведь свято место пусто не бывает…

И Иоанн, вляпавшись в эту историю по неосторожности, не знал, что делать. Куда не кинь — всюду клин.

Феофил прекрасно понимал сложившуюся ситуацию. Будучи бывшим архиепископом Новгорода, он не отличался глубиной веры, компенсируя это трезвым мышлением. Так что юродствовать в подобных вещах даже не пытался. Потому он и давил на Иоанн, настаивая на максимальном укреплении войска, связывая свое благополучие с его. Он еще годом ранее понял, что его уберут с кафедры сразу же, как пошатнется власть Иоанна. Ибо считают его человеком.

— Зима близко… — тихо констатировал наш герой, после очередного спича своего собеседника.

— Что? — Удивился митрополит.

— Зима. — Повторил Иоанн. — Как образ тяжелого испытания.

— Да-да. — Охотно согласился Феофил. — Зима близко. Очень близко. И нам нужно быть готовыми к ней…


[1] Посполитое рушение — тотальная феодальная мобилизация, которая выставляет в поле все доступные ресурсы страны. У потреблялась в королевстве Польша и Великом княжестве Литовском. Несмотря на то, что мобилизация эта была тотальной, на деле она не выставляла больше ¼ части, как правило. Из-за чего такую мобилизацию можно было проводить два-три раза, собирая достаточно представительное войско. По феодальным меркам, разумеется.

[2] Магдебургское право — одна из наиболее известных систем городского права, сложившаяся в XIII веке. В рамках этого права город выступал как коллективный феодал, обретающий юридическую, экономическую, общественно-политическую и имущественную независимость.

[3] В конце 1472 года была проведена ревизия имевшейся дюжины легких пушек и половину Иоанн признал негодной из-за микротрещин и опасности разрыва при выстреле.

[4] Один дукат весил 3,5 грамма золота 980 пробы.

[5] Доходная часть бюджета всего Великого княжества Московского в 1468 году чуть превышал 200 тысяч рублей московского счета, большей частью являясь натуральным (выплаты товарами), а не денежным. После занятия Казани и Новгорода, доход удвоился. Однако львиная доля этого дохода была все также не монетой, а иными товарами. Поэтому в 1472 году в казну поступило всего 108 тысяч рублей московского счета разной монетой.

Глава 3

1473 год — 2 мая, река Ока недалеко от Переяславля-Рязанского [1]


— Березы подмосковные шумели вдалеке, плыла-качалась лодочка по Яузе-реке… — тихо напевал себе под Иоанн, вглядываясь в водную гладь Оки.

— Государь, — также тихо произнес стоящий рядом капитан. — Мы ведь не на Яузе.

— Так про Оку я песен и не знаю, — мягко улыбнулся тот. — А на душе что-то радостно и светло. Гляди как плывут, гребут, стараются, — указал он на приближающиеся корабли рязанского княжества.

Капитан посмотрел туда, куда указывал наш герой, но радости от увиденного не испытал. И у него почему-то на душе светло не стало. Он ведь и сам был родом с Рязани, а потому в предстоящем бою ему «светило» сойтись с земляками…

Иоанн II не стал ждать, когда его враги соберутся и нанесут удар по его владениям. Он решил действовать на опережение, работая по принципу превентивных ударов. Поэтому, как только Москва-река очистилась ото льда, так сразу и выступил в поход на Рязань без всяких промедлений.

Московский флот был слаб и мал. Василий II Темный, дед Иоанна, не уделял ему должного внимания. Не до того было. А отец, Иоанн Васильевич, просто не успел толком им заняться. Рязанцы же имели большие торговые интересы по Оке и средней Волге, оттого флот держали представительный. И, выступая союзниками Москвы, немало ей в речных маневрах помогали. Но флот не военный, а торговый. Ибо не было как такового военного флота в те годы ни на Москве, ни на Рязани. Поэтому в случае войны шла мобилизация торговых судов.

Так или иначе, но выступая в поход, Иоанн сумел собрать всего два десятка относительно больших купеческих кораблика. Не вооруженных, разумеется.

Хуже того, осмотр показал, что они настолько хлипкие, что даже легкие полевые орудия, что использовал наш герой в сражениях, не поставить. Один-два выстрела и жди беды. Или кусок борта отвалится, или крепления расшатаются и пойдут большие течи. Впрочем, даже если бы и были эти кораблики крепкими, такого количества нормальных, пусть и легких орудий у него попросту не имелось. И, судя по тому, что половина из дюжины отлитых годов ранее «саламандр» вышла из строя из-за трещин, так быстро их не восстановишь. А даже если и наделаешь — не ясно, как они себя в речном бою покажут. Ведь трещины у них пошли уже после дюжины — другой выстрелов. Поэтому он пошел по не совсем очевидному пути.


Мастеров-литейщиков у него пока не имелось нормальных. Те три веселых парня, что лихо отлили «саламандры» потихоньку экспериментировали, все давя на то, что слишком тонкие стенки. Но Иоанн то знал, что хорошая бронза вязкая и не трескается как яичная скорлупка. Поэтому что-то не то было с пропорциями сплава или еще с чем. Вот и заставлял их работать над собой. Расти, так сказать.

Из своих мастеров хотя бы средней руки у него имелись только кузнецы. Такие, что в каком-нибудь Нюрнберге их даже хорошими подмастерьями бы не назвали. А тут… сойдут.

Конечно, наш герой оговаривал с герцогом Милана высылку ему специалистов кузнечного дела экстра-класса. Но пока тот тянул, отправив своему несостоявшемуся зятю всего десяток подмастерьев. Причем не самых лучших, ибо его советники уверяли — для Москвы сойдут и такие. Тем более, что Катерина Сфорца все еще даже не помолвлена. А у короля Неаполя таких специалистов не имелось. Во всяком случае в таком количестве, чтобы поделиться.

Так вот. Взяв тот самый десяток итальянских кузнецов-подмастерьев, он посадил их лепить кованные тюфяки. Раскованные в полосы куски железа скручивались на оправке и проковывались, скрепляясь промеж себя кузнечной сваркой. А потом укреплялись обручами снаружи.

Да — архаика, хотя и вполне употребляемая в те годы. Но Иоанн не собирался использовать их по обычаям тех лет.

Прежде всего, все он сделал единым калибр таких тюфяков, установив его в два дюйма. Ну и прочие их размеры стандартизировав, принимая работу кузнецов по лекалам. А потом делал пробный выстрел удвоенным зарядом с последующим осмотром и простукиванием, отбирая через то более-менее приличные экземпляры. Но на этом Иоанн не останавливался. Так как оснащал прошедшие первичный отбор тюфяки крюком у среза стола, деревянным плечевым упором и двумя ручками для переноски — этакими импровизированными дельфинами.

Получались на выходе у него такие своеобразные затинные пищали с довольно приличным калибром и коротким стволом. Хотелось и длинный сделать, да «хотелку» свою пришлось обратно убирать, скручивая со всей возможной спешкой. И так брака шло много, а с длинными совсем бы ничего не вышло. Не успел бы. Просто не успел…

Чтобы упростить и ускорить перезарядку он подготовил для них картузы из льняной ткани, в которые был сразу увязан и пороховой заряд, и приличный пыж, и картечь. А сами картузы разместил по небольшим зарядным ящикам, обитыми изнутри вощеным войлоком, защищающим эти выстрелы от влаги. По десять картузов на ящик, что позволяло его легко переносить одним человеком за веревочные ручки. Сам же тюфяк транспортировался парой бойцов или одним при острой необходимости.

После чего он разбил всю свою пехоту на звенья, состоящие из одного аркебузира и двух пикинеров. Первый руководил заряжанием и выстрелом, а остальные помогали. И даже немного потренировал бойцов, дав каждому звену сделать по несколько выстрелов, спуская на это несколько ручниц.

И таких «гаковниц» у Иоанна к началу похода оказалось шестьдесят семь штук. Хотел больше, чтобы всех своих аркебузиров задействовать. Но, увы, не получилось. Даже это количество удалось получить с огромным трудом из-за кривых рук мастеров, плохого железа и недостатка нормальных технологий.

Впрочем, никто особых надежд на эти ручницы не возлагал. Старый опыт показывал — шуму от них больше, чем дела. Поэтому опытные бойцы полагали, что основная часть битвы будет носить характер абордажа. А там шансы Москвы выглядели не так уж и радужно. Да, имелось много чешуйчатых доспехов ламеллярного типа. Но она давали далеко не абсолютную защиту, уступая даже клепано-пришивной чешуе старых образцов. А бойцов у Рязани больше, так как они еще по снегу начали вести мобилизацию да подтягивать наемников…

— Сколько их? — Спросил Иоанн, протирая глаза. — Что-то все расплывается.

— Тьма, — констатировал капитан корабля, видимо даже пытаясь никого считать. Потому что Рязань вышла весьма значительным числом и кораблей, и лодок. Хотя, наверное, это были все же ушкуи, а не крупные лодки, издалека, да и по сути мало отличимые.

— Откуда они вообще столько людей набрали?

— А чего бы им не набрать? — Удивился капитан. — По Москве слухи ходили, что сосланные тобой на Юрьев-Камский бояре новгородские все как один выступили. Да и прочие рязанских поддержали.

— Прочие это кто?

— Да татары с Хаджи-Тархана, кое-кто из бояр малых новгородских, что в вотчинах своих сидел во время твоего взятия. На Руси хватает людей, кому ты не мил. Особенно теперь, когда ты взял в жены бабу папежной веры и даже не перекрестил.

— И ты тем не недоволен?

— А я что? Мое дело торговое. — Пожал плечами капитан, который по совместительству был и владельцем этого корабля, подряженный за фиксированную ставку звонкой монетой ему или его наследникам по окончанию сделки.

— Ой ли?

— А чего мне кривляться? Коли с ними нам татар побить получится, так и что в том дурного? Вон — Казань взяли и торг их себе прибрали. То и мне прибыток. Ежели и дальше, как ты сказываешь, по Волге станем двигаться, то и больше радости мне с того. Чего же горевать?

— А как же спасение души?

— Так это ты бабу папежной веры себе взял, не крестя, да живешь во блуде. На тебе грех, не на мне. Я-то со своей чин по чину обвенчался, с детства ее зная и ведая, какой она веры.

— Не боишься мне такое говорить? — Нахмурился Иоанн.

— Коль желаешь, то и помолчу, — резко как-то осел капитан и чуть побледнел даже. Он как-то привык за время похода, что Государь с ним накоротке общается и вроде как за своего признает.

— Не робей, — через силу улыбнулся Иоанн и хлопнул капитана по плечу. — Все правильно делаешь. Коли я правды знать не будут, то как державой править? По тем сказкам, что мне бояре в уши лить станут? А ну как обманывают ради выгоды своей? Нет. Так дело делать невместно. Так и до беды недалеко. Так что не робей. Ну? Что еще сказывают?

— Да много чего, — куда осторожнее произнес капитан, косясь на короля.

— Ладно, клещами тащить не буду. Да и не время сейчас. Пора к бою готовиться. Все ли по местам? — Уже намного громче спросил он.

И кораблик этот речной словно ожил. Все ведь прислушивались к этому разговору. И на ус мотали. Оттого и замерли, ловя буквально каждое слово.

Корабли Московского флота построились широким фронтом, по старинному обычаю для абордажных схваток. Обычаю, заведенному еще у викингов, что некогда завоевали земли по Днепру, утвердив державу свою, Русью прозванную. И надвигались корабли московские на своих супротивников. Те, впрочем, не мудрствуя лукаво поступали также, ибо кровь от крови, семя от семени. Только выдвинув вперед крупные суда, дабы малыми схватку поддержать. Их задумка была проста и вполне прозрачна. Сойтись лоб в лоб. Сцепиться абордажной схваткой. Да подкрепления подтягивать с подходящих сзади меньших лоханок. Чтобы иметь локальное численное превосходство в нужных местах.

Иоанн же посадил на корабли не только весь свой регулярный полк, но и спешенную королевскую дружину. Распределив ее, вместе со спешенными всадниками своими из сотен[2] по кораблям. Ведь эти ребята, упакованные в чешую, имели определенный опыт рубки, превосходя в том и пикинеров, и аркебузиров Иоанна, которые по сути были вчерашними крестьянами. Да, откормленными мало-мало и кое-чему обученными. Но потомственные дружинники тупо были крупнее, крепче и опытнее. Отчего каждый из них в собачьей свалке стоил двух-трех, а то и пятерых солдатиков.

Ну вот — полсотни метров.

С рязанских кораблей посыпался просто град стрел, вынуждая москвичей поднимать щиты и укрываться за фальшбортом. Стрелы ведь били слабо. Но их было много, оттого обстрел давил на психику неслабо. Да и в ответ мешал стрелять. Хотя, конечно, никто не пытался, ибо Государь не велел тратить стрелы попусту.

Тридцать метров.

Московские корабли все также тихо и безответно сближались с рязанскими, подкрепленными многочисленными союзниками. Ни выстрела. Ни выкрика. Только скрип уключин, по которым елозили весла, приводимые в движение гребцами. Да перестук стрел, что продолжали бессильно биться о щиты да борта корабельные.

Двадцать метров.

Обстрел прекратился. Видно опустели колчаны у стрелков на кораблях. Их недолго и пополнить, да только всем не до того — изготовились уже к абордажу. Вон — оружие выхватили, да сгрудились ближе к носовым оконечностям.

— Труби, — скомандовал Иоанн. И стоящий рядом служивый, пригнувшийся под щитом, набрав в легкие как можно больше воздуха, дунул в рог. Протяжный, громкий звук разнесся по округе.

И расчеты ручниц бросились вперед.

У них все уже было готово. Картуз в ствол они уже загнали. Прибили. Шилом оный продырявили и мелкого пороха подсыпали, прикрыв отверстие затравочное крышечкой сдвижной. В руках у аркебузира был подпаленный фитиль, пропитанный селитрой, который он осторожно раздувал время от времени, не давая потухнуть. А оба пикинера, выделенные ему вторым и третьим номером в расчет, держали ручницу за те кованные дельфины. Само собой, прикрывшись щитами, которые удерживали над ними их «коллеги по опасному бизнесу».

Рывок вперед.

Бойцы с ручницами вынырнули из-под щитов и поставили ее на специальную площадку, которые у каждого корабля на носу соорудили. Да не просто так, а цепляя крюком за внешнюю часть борта.

Аркебузир тут же прижался к плечевому упору, наводя свое оружие на цель. Левой рукой откинул крышку с затравочного отверстия. И, отворачиваясь, что сноп искр в глаза не попал, приложил туда фитиль.

Бах!

И метров с пятнадцати эта ручница выплюнула пригоршню свинцовой картечи. Каждую размером с греческий горох, также называемый нутом.

Бах! Бах! Бах! Посыпались выстрелы с кораблей отовсюду.

И тут же пикинеры, не дожидаясь лишних приказов, подхватили свою ручницу, да потащили обратно. Под защиту бойцов, прикрывающих их щитами. Уже как бы и не обязательно, но вдруг начнут вновь стрелы пускать? Им требовалось отойти. Прочистить ствол влажным банником, благо, что тот коротким и особых проблем в том не было. Потом зарядить свое оружие. И приготовиться к выстрелу, заняв свое место в общей очереди.

Бах! Бах! Бах!

Вновь окутались дымами корабли московского флота уже буквально через пять секунд после первого залпа, осыпая своих супостатов картечью совсем в упор. Те, конечно, вскинули щиты. Но картечь, отправленная «погулять» со столь небольшого расстояния, уродовала их легкие ручные щиты нещадно, разбивая в щепки, которые так и полетели в разные стороны после второго залпа.

Третий же, залп произошедший, когда корабли уже почти сошлись, вновь собрал обильную жатву. Как и первый. А потом спешенные бойцы королевской дружины и конных сотен полезли на абордаж. Используя эффект шока и полной деморализации. Благо, что сходящиеся нос в нос корабли не утыкались друг в друга форштевнями, а заходили в стык, словно зубчики каких-то гребней…

Иоанн же осторожно выглядывал из-за щита, оценивая обстановку.

Первые, самые крупные корабли супостатов, удалось очистить буквально влет. Ведь сюда поставили самых крепких и хорошо снаряженных бойцов. А их, вот те раз, картечью посекло. И сопротивляться особенно было и некому. Так, какие-то жалкие остатки шокированных до состояния натуральной паники.

Поэтому, когда вторая волна вражеских кораблей, мало уступавшим по размеру московским, подошла и попыталась подключиться к бою, оказалось, что им нужно штурмовать уже свои корабли. Неприятная тема.

Впрочем, и тут долгого боя не получилось.

Расчеты ручниц перезарядились и вновь начали стрелять. С куда менее удобных позиций, работая по принципу — где придется. Но и так они собирали приличную жатву. Плюс подключились аркебузиры, открывшие огонь из своих фитильных агрегатов. Этим-то ребятам было удобно и сподручно стрелять с куда большего количества позиций. Например, они подходили под самый выступающий вверх носовой форштевень, прикрываясь им от вражеских стрелков из лука. И стрелял, пользуясь преимуществом по высоте. Ведь бойцы противника оттуда были как на ладони. А потом, сразу после выстрела отходили на перезарядку, уступая место своим коллегам. И, учитывая дистанцию, точность такого огня получалась чрезвычайная, как и действенность. С тех трех — десяти, максимум пятнадцати метров, пулю аркебузы не держал ни один из употребляемых супротивником доспехов. Даже шлем, если и выдерживал попадание без полного пробоя, то вминался и травмировал череп, в том числе фатально.

Бой продлился недолго.

Новое, непривычное оружие, вкупе с неожиданной тактикой сделали свое дело. Поэтому и пары минут не прошло, как те, кто еще мог, обратились в бегство. А первые две линии вражеских кораблей оказались полностью очищены. Очищены, то есть, живых супостатов там не наблюдалось…

Пять минут и наступила тишина.

Только редкие стоны раненых. Наших раненых, потому что несмотря на эффективность огня они все одно получились. Немного, но все же. Даже трех убили. Одного аркебузира застрелили прямо на глазах Государя — стрела пробила ему горло, и он с перекошенным от ужаса лицом рухнул в реку.

Иоанн закрыл глаза.

Пахло пороховой гарью, парным мясом и прочими сопутствующими ароматами. Противник, молча наваливаясь на весла, греб, стараясь как можно скорее разорвать дистанцию и уйти. Уключины скрипели, но их уже было почти не слышно.

На кораблях же московских и захваченных, бойцы просто сели где пришлось и переводили дух. Им не верилось, что удалось победить. Да так быстро и просто…

Пикинеры и аркебузиры верили в своего короля. Вот прямо с той битвы, когда он спешился и стал с ними против новгородской конницы. А всадники конных сотен и бойцы королевской дружины… они… Будучи представителями дружинной культуры, скорее воспринимали Иоанна как фартового вождя. Сотенные в меньшей степени, так как уже ближе были по мышлению к регулярным солдатам, хотя и не забывая кто они и откуда, а представители королевской дружины, в полной мере. Но главное, что все одно, несмотря на весьма позитивные оценки Иоанна перед боем, никто из них не верил в то, что получится победить так просто и быстро. И так бескровно.

И в этой тишине, которую даже немногочисленные раненные старались не сильно нарушать, все обратили внимание на то, как Иоанн встал на носу корабля, закрыл глаза, сложил ладони с зажатым в них крестом перед собой и что-то начал шептать, вроде как молясь. Да так тихо, что никто и слов разобрать не мог. Только видели, ближние, что губы едва шевелятся. А рядом, на форштевне сидел один из двух его ручных воронов и невозмутимо чистил перья. Второй же бесшумно парил в вышине над полем боя[3]…


[1] Переяславль-Рязанский был во времена Екатерина II переименован в Рязань. Именно так назывался в 15 веке город, известный нам ныне как Рязань. Настоящая же Рязань погибла во время нашествия Батыя и более то место не заселялось. И теперь то место именуется Старая Рязань.

[2] Всадников в конные сотни регулярного полка Иоанн набирал из бедных дружинников.

[3] Эти два ворона как увязались за ним под Алексином летом 1472 года, так и прибились как-то. Совсем ручными стали. Кормились с его рук, игрались с ним, озорничали и много проводили времени с Иваном, став для него чем-то вроде любимых кошек или собак.

Глава 4

1473 год — 4 мая, Переяславль-Рязанский


Немного замешкавшись после боя и приводя войско в порядок Иоанн сумел добраться до Переяславля-Рязанского на день позже расчетного срока. Но он не печалился. Речная битвы была для него очень благостным событием. Ибо, выходя в поход, он и не надеялся, что ему так повезет. Ведь, у него имелось серьезное преимущество по вооружению для такого рода замесов. И вот так — по открытой лодке жахнуть картечью из ручницы милое дело. Все лучше, чем выковыривать защитников из-за стен города или баррикад.

Всех, разумеется он не перебил. Это и понятно. Но, победа в Рязанской кампании после такого воинского успеха, уже была у него в кармане. Ведь приснопамятный Василий Иванович Великий князь Рязанский, оказался среди погибших. Как и довольно приличное количество уважаемых аристократов из самой Рязани, и ее союзников.

Понятное дело, что город вряд ли просто так уступит. Но защитников у него серьезно поубавилось, особенно принципиальных и хорошо вооруженных, как и боевого духа. Он мог даже поспорить за то, что город колеблется между долгом Великокняжеской присяге и чувством опасности, которую без всякого сомнения излучало приближающееся московское войско.

Подошел, значит, Иоанн к городу. Но в порт не пошел. Высадился чуть далее. И только начал обустраиваться…

— Татары! — Крикнул один из постовых.

И все завертелось.

Иоанн прибыл к стенам города без повозок обозных, поэтому стягивать в пусть даже и импровизированный вагенбург было нечего. Так что ему пришлось оперировать пехотой, прижимаясь к реке и готовиться отстреливаться с помощью аркебуз, легких орудий и ручниц.

В Переяславле-Рязанском тоже подход татар заметили.

— Слава тебе Господи, — широко перекрестилась Великая княгиня Анна Васильевна, вдова покойного Василия Ивановича Рязанского и тетка нашего Иоанна. Племянничек, конечно, никакого уважения у нее не вызывал. Она считала его бешенной собакой, ежели не хуже. Поэтому обрадовалась подходу татар как никогда. Обычно ведь что? От этих степных жителей одна беда да разорение. Чего же тут радоваться? А теперь? Вон — войско в поле стоит одно против другого. И все — враги. Коли поубивают друг друга, так и хорошо. Чего их жалеть? — Даст то Бог теперь устоим, — добавила она уже с улыбкой.

Но что-то пошло не так…

От татар выехала группа из примерно десятка всадников и направилась к боевым порядкам московской пехоты. Весьма и весьма напряженным. Да и сам Иоанн был им под стать. И причин для того было много.

На дворе шел 1473 год от Рождества Христова и поместной реформы Иван III свет Васильевич провести не успел в этой реальности. Даже не начинал. Благо, что сначала сын его отговорил, указав на всю пагубность подобных шагов, а потом он умер, чуть-чуть не дожив до тридцати трех лет. Из-за чего войско на Руси было таким же, как и сто лет назад в плане организации и комплектации. То есть, состояло из множества некрупных конных дружин. Причем не абы каких, а на конях линейной породы, да в добрых доспехах. Даже новик и тот имел как минимум кольчугу. А весьма недурная в плане защитных характеристик клепано-пришивная чешуя была надета у многих. Ну и, как следствие, тактика боя сводилась к копейной сшибке с последующей рубке на мечах.

А как же лук?

Тут все было не просто.

В свое время Святослав Игоревич начал сажать дружину свою на лошадей, а Владимир Святой закончил, ориентируясь на хазар. Отчего конный дружинник на Руси в XI веке представлял собой что-то очень близкое к своему хазарскому коллеге, только побогаче, так как материальная база Руси была пожирнее, чем голая степь. Отчего и лук имел, и кольчугу, и копье, и прочее. Но дальше эволюция конного войска на Руси пошла так, как и должно для всей остальной Европе — в сторону специализации в конницу, ориентированную на полный контакт. Из-за чего доспех русского дружинника стал утяжеляться и развиваться. Сначала, кроме базовой кольчуги, употреблялся ламеллярный доспех византийского или степного типа. А потом и появилась эндемическая для региона клепано-пришивная чешуя, сопоставимая по своим защитным свойствам с синхронной бригатиной из мелких пластин. В арсенал же вошел таранный удар копьем, в принципе не доступный для степной конницы из-за особенностей седла.

Именно такое конное войско в хороших чешуйчатых и добрых ламеллярных доспехах и смяло на поле Куликовом Мамая решительным ударом. И Степь ничего с этим поделать не могла.

Лук же в ходе данной эволюции постепенно выходил из практики употребления конного войска. И к середине XV века имел там весьма ограниченное применение, перейдя в основном на службу вспомогательных пеших контингентов таких как охрана какого-нибудь купца или еще чего-то в том же духе. Конечно, совсем лук из конных дружин на Руси так и не ушел, но употреблялся мало, редко и ситуативно. На рубеже XV–XVI веков, правда, ситуация поменялась коренным образом, но это уже другая история.

Так вот. Проживая там, в XX–XXI веках, наш Иван неоднократно слышал много всяких мифов о том, что каждый кочевник вооружен луком, тащит по два больших колчана стрел, попадает белке в глаз с полукилометра и вообще — настолько лютый зверь, что Леголас нервно курит в сторонке, причем свои собственные портянки.

Это все звучало бредово изначально. Уже тогда. Даже несмотря на то, что он этим вопросом не интересовался даже. Так — краем уха слышал от «знатоков». Попав же сюда он с удивлением обнаружил, что степной дружинник он-то, конечно, воин универсал. И у него есть лук. Но основным его оружием является копье, пусть и без практики таранного удара. И лук если и применяется, то весьма ограниченно по целому ряду причин. Среди основных упоминалась низкая эффективность обстрела из-за быстрой потери убойности с ростом дистанции, а также острый дефицит стрел в степи. Ведь стрела низкотехнологичное ремесленное изделие, требующее дефицитного для степи сырья — маховых перьев крупных птиц. Тех же гусей. И если в колчане у типичного степного дружинника имелся десяток стрел, то это уже круто. И пускать их просто так он уж точно не будет, стараясь бить накоротке и наверняка.

Иван это прекрасно осознавал. Но все равно — переживал.

Под Алексином успел убедиться. А все одно — те чертовы стереотипы, что ему вбили в голову в XX–XXI веке теперь откровенно мешали жить. Отчего молодой король и дергался. Отчего и опасался, что, столкнувшись со степным войском в его среде обитания, будет буквально растерзан этими шервудскими кентаврами… этими непарнокопытными Леголасами…

Но все получилось совсем иначе.

Наш герой даже сразу не сообразил, что делать, когда увидел переговорщиков, что выдвинулись от степного войска. Несколько секунд колебания и он также вышел вперед, прихватив с собой самых опытных и прекрасно снаряженных дружинников. Да не из сотен, а из королевской дружины. Их опыт и уровень оснащения все же был повыше.

— Рад тебя видеть, — вполне благожелательно произнес хан Ахмад. И, дабы не унижать своего визави, спустился с коня на землю. А следом так поступили и его воины сопровождения.

— Взаимно, — осторожно произнес Иоанн с некоторым подозрением глядя на хана.

— Я слышал, что ты Рязань воевать идешь.

— Она первая в моем списке. Мне много кого придется воевать в этом и, вероятно, следующем году.

— Так может это сделаем сообща? Я тебе помогу, а ты мне.

— Может и так, — кивнул Иоанн. — Отчего же нам не помочь друг другу? На кого ты войной собирался идти?

— Слышал я, что Ибак-хан[1] хочет себе земли мои взять, что на восточных пределах.

— Ибак-хан? Поговаривают, что он Вятку мою вынудил ему присягнуть…

Так осторожно и беседовали. Ахмад обозначал свой круг интересов, а Иоанн свой.

Понятное дело, что главу Большой орды очень тянуло отхватить себе старые земли булгар. Тем более, что Юрьев-Камский пока еще был маленьким форпостом и большая часть владений Казанского ханства лежала бесхозно. Вот он Ибак-хана и приплел. Хотя тот, конечно, действительно шалил и со своей стороны пытался отжать земли и племена, что временно оказались без крепкой руки.

Иоанна же интересовало, кроме взятия Переяславля-Рязанского, покой на южных рубежах. И чтобы никаких набегов на его земли не совершалось. Даже самых малых. К Литве ходи, к Польше ходи, куда угодно ходи, а к нему не ходи. И, в целом хан Ахмад был с такой постановкой вопроса согласен.

Репутация у Иоанна в степи была исключительная. Степь всегда уважала силу. А он ее под Алексином ТАК продемонстрировал, что супротивники едва ноги унесли. Поэтому и Ахмаду было незазорно с ним дружбу дружить. Тем более, что в Степи все еще помнили о том, что Русь — это провинция Золотой Орды. Полноценная. А ее хозяин держал даже золотой ярлык, наравне с главой Белой и Синей орд. То есть, в общем-то, свои люди. Пусть и с натяжкой…

Наконец, их беседа закончилась. Обговорив резоны обоих сторон, они договорились о содействии и Ахмад повел свою степную конницу закрывать все подходы к Переяславлю-Рязанскому.

— Это что это? — Удивленно хлопая глазами, произнесла Анна Васильевна, указывая на рукопожатие хана и короля. — Это как понимать?

— Может нам тоже выйти и поговорить? — Осторожно спросил престарелый боярин.

— И что он нам предложит? — Скривилась Великая княгиня.

— Вот и узнаем.

— Что узнаем? Он мужа моего убил и многих уважаемых людей рязанских извел! Что он нам предложит может?! Убийца!

— Ваш супруг войско собирал, мысля летом этим Москву воевать идти, — вкрадчиво заметил второй боярин.

— И что?

— Война — опасное дело. Там бывает умирают. Ваш супруг рискнул и погиб. А мог бы и Иоанна побить.

— В плен бы взял!

— От случайной стрелы никто не застрахован. Да и в пылу боя всякое может случиться.

— Всякое, — закивали остальные бояре, что стояли вокруг Великой княгини…

Иоанн тем временем думал — что делать с городом, весьма недурно укрепленным по тем годам. Конечно, каменных стен не было. Но у него под них и ломовой артиллерии не имелось. А вот с остальным все было в порядке.

Кремль был окружен довольно мощной древесно-земляной стеной, усиленной с южного склона дополнительным валом, на которым она стояла. Но это только кремль. А ведь был еще и посад, который также окружали древесно-земляные стены, только пожиже. Из-за чего получалось, что город окружен местами двумя контурами стен. При этом их с запада его обмывала река Трубеж, с севера и востока — Лыбедь. Вот по Трубежу Иоанн и прошел, поднявшись чуть выше по реке. Потому что форсировать пусть и мелкую, а водную преграду для натиска на стены он не имел ни малейшего желания…

Итальянские гости, что выступили в поход с Иоанном, откровенно скучали. Речная битва их немало впечатлила и стала поводом для оживленных дискуссий, идущих до сих пор. Сейчас же ничего интересного, по их мнению, быть не могло, потому что штурм как способ ведения боевых действий в Европе применялся очень мало в эти годы. Да и Руси в общем-то. Люди больше уповали на осады. Штурмовать-то штурмовали, изредка, но это те еще риски. Да и какой штурм в условиях Иоанна? Ведь не было с ним ни бомбард, ни требучетов, ни инженеров для подведения мин[2]. Однако они ошибались.

Поняв, что татары заинтересованы в союзе, он начал действовать.

Выкатил свои шесть «саламандр» к воротам на южной стороне посадской стены и без всякого промедления начал стрелять. Но не картечью, а ядрами. Заряды были не очень мощные из опасений за крепость стволов, а снаряды не отличались особым весом. Однако стреляли они по деревянным створкам. И от тех только щепки летели. Да, ворота были окованы и довольно крепки. Однако ядра пробивали дыры в деревянном поле воротин. Не каждый раз пробивали, правда. Иной раз били в усиленную оковкой часть, сильно проминая ее. Но все одно — с каждым таким попаданием прочность ворот уменьшалась.

Ахмад отдал необходимые распоряжения, но остался при короле. Ему было интересно посмотреть и на артиллерию, и на то, что случится потом. Конница же татарская рассыпалась по округе и перекрыла все пути отхода из города, завершая блокаду.

— Нравится? — Спросил Иоанн, кивнул на пушки.

— Добрая вещь. Были бы у меня такие… — начал он было говорить, да осекся.

— Русь была бы твоей?

— И это тоже.

— Если наш союз будет добрым и крепким, я продам тебе несколько таких орудий, обучу твоих людей ими пользоваться да стану продавать припасы для огненного боя.

— А не боишься, что если не я, то мой сын их против тебя повернет?

— Ха. Волков бояться в степь не ходить. — Усмехнулся Иоанн, намекая на традиционную для степи символику. А потом, после небольшой паузы продолжил. — Ты ведь знаешь, что против меня большие силы собирают.

— Конечно, — кивнул Ахмад. — И меня приглашали.

— Почему же отказался?

— Алексин.

— Неужели испугался?

— Обижаешь, — фыркнул хан. — Нет. Бог тебе благоволит в войне. Это и дурной увидит. В Алексине ты так меня побил. Потом, как ситуация поменялась, под Москвой литвинов иначе. И всюду выбираешь тот способ, чтобы победить. Вот я, подумав, и не стал заключать союза с теми, кто без всякого сомнения проиграет.

— Это лестно слышать, — кивнул вполне серьезно Иван и, заметив где-то сбоку быстрое движение черных перьев, подставил руку под лапы ворона. Птице надоело смотреть издалека, и она решила приблизиться к Иоанну и тому, с кем он беседовал. — Сейчас в меня мало кто верит.

— Слышал я про воронов твоих. Но не верил. — Покачал головой Ахмад, рассматривая любопытную мордашку изрядно отъевшегося и довольного жизнью ворона. — Что же до не верят… Вспомни, как Филипп думал, отправляя тебя в Новгородские земли? Что, сильно верил в твои успехи? Не обращай внимания. Бог явно на твоей стороне… И на моей, коли союза с тобой держаться стану…

Тем временем шесть легких орудий совершенно разнесли в клочья деревянные ворота и даже повредили домик, что за ними стоял. За столь небольшой период времени никто бы не успел подготовиться и соорудить подковообразную баррикаду за башней. Однако Иван не стал рисковать и отправил к воротам наряд с малой миной.

Небольшая тележка-двуколка со скромного размера окованным бочонком. Вот его-то и тащили бойцы, прикрываясь щитами.

Рывок. И они подошли к воротам.

Поджог короткого фитиля. Толчок тележки несильный.

И бойцы забегают за угол башни.

Бабах!

А дружинники уже рвутся на приступ. Бегут. Причем в этот раз впереди сотенные, выхватившие свои кончары. Считай длинные граненые штыки с удобной ручкой.

Ворота. Прорыв вперед. Занятие плацдарма по сторону ворот.

Два десятка дружинников рвутся в надвратную башню, заботливо принимая контуженного. Тот открыл дверь из башни наружу и пытается понять, что происходит. Но поздно. Кончар пробил его пузо и тело, отброшенное ногой дружинника, стало сползать по стене… Минуты не прошло с момента вторжения дружинников в надвратную башню, как бойцы, изготовившиеся поливать кипятком сверху московские войска, были полностью перебиты.

Защитники Переяславля-Рязанского попытались контратаковать. Но слишком медленно они собирались с силами. Уже подтянулись пикинеры и аркебузиры. Из-за чего сходу натолкнулись на прочную «скорлупу» из дружинников в первых рядах, пикинеров за ними и аркебузиров, что старались постреливать из-за этого заслона, опираясь на всякого рода бочки и прочие оперативные возвышения.

Прошло едва четверть часа с момента первого выстрела «саламандры», как защитники города отступили в кремль, бросив защищенный посад на произвол захватчиков.

— О-ля-ля! — Только и воскликнул неаполитанский офицер, наблюдавший этот прорыв. Ему не составило труда спроецировать эти действия на Италию. Он даже догадался, зачем Иоанн бочку в воротах взорвал, прекрасно представляя действия близкого порохового взрыва на людей. Видел как-то разрыв бомбарды и ее последствия.

— Это что, — заметил Иоанн. — Сейчас тру-ля-ля будет. Впереди кремль с перепуганными людьми.

— Также будете брать?

— Если я правильно все рассчитал, то все пройдет намного интереснее…

Так оно и получилось.

Когда бойцы московского войска появились у первых же ворот рязанского кремля, то с королем резко возжелали пообщаться бояре. Так что, получаса не прошло, как они выдали связанную Великую княгиню Анну Васильевну и детей ее.

Схема, предложенная нашим героем, была точно такой же, что и в Новгороде. Имущество противников Москвы идет в руки сторонников. Противники же выезжают на поселение в Юрьев-Камский. Ну и в качестве вишенки на торте — город присягает королю, входя в его вотчину. И платит виру. Крупную виру в добрые тридцать тысяч рублей новгородским счетом. Тетка же с детьми отправляется в почетный плен московский.

— Это и было ваше тру-ля-ля? — Спросил неаполитанский офицер, когда все закончилось. Ему были такие вещи особенно интересны, так как он выполнял функции наблюдателя при короле Руси.

— Именно.

— Почему же вы решили, что они сдадутся?

— Москву с Рязанью связывают сильные коммерческие интересы. И партия сторонников моих тут была сильна. Да, покойному Великому князю удалось на время смутить моих союзников. Потом, как я подошел, они испугались пойти мне навстречу, опасаясь кары с моей стороны. Вполне справедливо, кстати. Когда же стало понятно, что стены их не защитят, то…

— Ясно, — улыбнулся офицер.

— Война, это не только оружие, но и слово. Да и вообще, как говорит нам Святое писание — вначале было слово. А потом уже, когда Бога не поняли, он отправил своих ангелов с дубинками.

— Ха! Я не слышал еще такую трактовку, — расплылся в саркастической улыбке офицер…


[1] Ибак-хан правил в эти годы Сибирским ханством.

[2] Мин в данном случае не обязательно пороховые. Первоначально они были просто подкопами, нужными, чтобы обвалить участок стен.

Глава 5

1473 год — 28 мая, Тверская дорога


Понимая, что засиживаться в Переяславле-Рязанского не стоит, Иоанн решил все провернуть максимально быстро. Все-таки Великий князь Тверской ждать не станет. Что и подтвердилось из опросов рязанских бояр, которые считали, будто он должен был выйти сразу как земля просохнет от весенней слякоти. Во всяком случае, имелись именно такие договоренности.

Наш герой из-за этой детали немало переживал. Он о том догадывался и раньше. Из-за чего и оставил на Москве городовой полк. От греха подальше. Вдруг не успеет? Но особой надежды, конечно, на полк тот не было.

Понятно — кремль он удержит. У Михаила Борисовича Тверского ни бомбард, ни требюшетов не будет, наверное. Если Казимир не расстарается, что вряд ли. У того по слухам их тоже не имелось. Отчего за белокаменный кремль Иоанн не переживал. Штурмом его так просто не взять. Во всяком случае, оставшиеся на Москве воеводы были недурно проинструктированы. И в том же кремле уже стояли груженые возы для быстрого формирования подковообразных баррикад. Чтобы блокировать взломанные ворота или обрушенные стены.

Но то — кремль. А посады?

Богатые и весьма обширные посады, в которых проживала основная масса городского населения. И там же располагалось практически все московское ремесленное производство. Очень ценное и важное, пусть и далеко не такое масштабное, каковое хотелось бы. Включая выделку ламеллярной чешуи, стеариновых свечей и прочего. Вот все это Иоанну терять совершенно не хотелось. А городовой полк, без всякого сомнения, войско Твери, подкрепленное по слухам союзниками, не разобьет. И даже не отгонит. Так что у Михаила Борисовича были все шанс посад пограбить, сжечь и люд с него увести к себе на поселение, оставив Иоанна у разбитого корыта. Вот наш герой и «ерзал», стараясь побыстрее отправиться обратно — в Москву.

Но человек предполагает, а бог располагает. Так что дележ имущества затягивался и конца края ему не было видно. В Рязани, в отличие от Новгорода, оказалось очень сложно отделить зерна от плевел. Ведь многие союзники Москвы оказались замараны в изменен и теперь пытались друг друга очернить с целью поживы.

Понимая, что так можно и месяц сидеть, и два, Иоанн пошел на кардинальный шаг. И 7 мая 1473 года от Рождества Христова издал указ, который объял три вещи. Во-первых, провозглашал Великое княжество Рязанское, отошедшее в его королевский домен, королевской провинцией. Во-вторых, переименовывал Переяславль-Рязанский в простую Рязань[1] и ставил ее столицей Рязанской провинции. Ну и, в-третьих, назначал губернатора — государева человека, что станет этой провинцией управлять от лица самого Иоанна. Им стал боярин Ильин[2], с которым наш герой уже был знаком и мало-мало представлял, как тот ведет дела.

Вот на этого бедолагу вешались задачи по разделу имущества, выселению виновных и взысканию виры. Ну и, само собой, по восстановлению обороны города. Так как союз с татарами — это хорошо. Но мало ли? И было бы недурно быть готовым к этому «мало ли».

Понятно, что этот губернатор натворит дел, «потеряв берега» из-за головокружительным взлетом карьеры. Но с ними можно будет и позже разобраться. А сейчас требовалось хоть как-то «заткнуть эту дыру» и бежать «тушить пожар» дальше…

Когда отец нашего Ивана умер, тот сильно призадумался относительно будущего Великого княжества Московского. Ведь именно оно, в связи наследованием титула, стало королевством. Эта земля была обширна и совершенно не организованна. Какие-то зачатки административного аппарата, конечно, имелось. Но такие, что просто слезы, да и те без всякого порядка и устроения.

Наш герой попытался сходу провести реформу, но тут же отступился от задумки, ибо выяснилось, что катастрофически не хватало людей, способных хотя бы читать-писать-считать. Про более высокий и широкий уровень грамотности, образованности и кругозора — даже и речи не шло. Единицы… просто единицы… которых по пальцам можно пересчитать. И взять иных пока был неоткуда. Потому что даже не все священники могли похвастаться передовым навыком чтения.

Да, можно и нужно было заниматься этим вопросом. Но на носу была большая и очень серьезная война. Поэтому Иоанн не стал даже дергаться, оставив все как есть в своей державе. Во всяком случае, пока.

А что же Рязань? Так это по случаю вышло. Тем более, что для подобного дела не требовалось выделять скудные административные ресурсы Москвы. У них и у самих кое-чего имелось. Вот и махнул рукой, действуя «на отвяжись», пытаясь вырваться из затягивающего его болота как можно скорее…

Так что отписал Иоанн указ. Зачитали его перед людом Рязанским. Снял копию, вручив ее губернатору, чтобы у него хранилась. И отбыл в темпе в Москву, дабы ему там тверская рать не поломала «все, что нажито непосильным трудом».

Разве что хану Ахмаду оставил союзный гарнизон в три конные сотни под командованием Холмского. Само собой, выдав ребятам коней из рязанских конюшен. Не пешком же им по степи бегать, прикидываясь всадниками. Благо, что в Рязани, после тяжелого речного поражения, свободных коней ратных хватало. И они, что приятно, числились теперь в королевской собственности.

Планируя эту операцию Иоанн, конечно, планировал прихватить своих лошадей. Мало ли? Но не смог найти подходящего количества транспортного средства. Поэтому просто взял оружие конное, седла особой выделки и прочее снаряжение конных сотен с собой в надежде уже на месте раздобыть каких-нибудь коней. А если нет, то и нет. Благо, что сильно много места все это барахло не занимало.

Жаль только обозных телег не взял. Но, да и ладно. Холмский, который возглавил союзный контингент при хане Ахмаде, как-нибудь и без него обойдется. Благо, что уже водил и не раз конные отряды, опираясь на подножный корм, грабежи и вьючных кобылок…

Москва Иоанна встретила настоящим ликованием. Здесь уже знали о том, что Тверская рать выступила войной. Оттого и переживали.

— Государь, — подбежал излишне нервный служивый, едва сутки спустя по прибытию.

— Что случилось?

— Тверчан видели. В дне пути…

Иоанн те слова хорошо запомнил. И теперь, глядя на раскоряченных у переправы супротивников улыбался.

Не решились они лезть на Москву, узнав, что король вернулся. Да как вернулся! С известиями о том, что Рязань побил и взял приступом. То есть, нету у них более союзника на юге. Понятное дело, что не знали они о том, какие потери в войске московском. Но все одно — не решились. Михаил Борисович решил отойти и подождать подхода Казимира, что должен был позже подойти на соединение. Когда — не ясно. Со сроками никто толком ничего сказать не мог. Поэтому отойти к Твери и переждать бурю выглядело в сложившейся обстановке довольно разумным решением.

Но отойти он не успел.

Заметив противника пикинеры с аркебузирами развернулись в боевой порядок и начали сближение. Да и артиллеристы, оперируя шестью малыми орудиями тоже не подкачали. Сняли их с передков. Зарядили картечью. Да покатили, тягая за лямки, дабы за пехотой успевать.

А королевская дружина, сидя на конях, оставалась в тылу. Иоанн ждал. Вот по началу оживился и обрадовался. А спустя уже несколько минут напрягся и помрачнел.

— Где остальные? — Спросил сам себя наш Иван.

— Что? — Удивился командир королевской дружины Иван Васильевич Стрига князь Оболенский.

— Труби остановку, — нахмурившись произнес он. — Труби я говорю!

И верховой сигнальщик выполнил приказ.

Секунда. Другая. И пехота московская остановилась.

— Передай, — произнес он вестовому, — пусть с орудий по переправе постреляют. Ядрами. Но не шибко. Так, для острастки. И остальным передай — быть готовым к отражению внезапной атаки конницы с фланга.

— Слушаюсь, — кивнул он и, повторив приказ, отправился галопом к пехоте.

— Подозреваешь что? — Хмуро спросил князь Оболенский.

— Неправильно все как-то. Те, кто на ту сторону перебрались, они где? Ты их видишь? Еще бы перебрались, то почто убежали? Им ведь тут, на переправе нужно держать оборону. Чтобы нас сдерживать. А они куда делись?

— Да может струсили… — пожал плечами Оболенский.

— А еще что думаешь? — Холодно поинтересовался Иван, явно недовольный ответом своего командира конницы.

— Вон тот перелесок мне не нравится.

— И мне тоже. Понял, что они удумали?

— А если нет? Упустим же.

— Да и Бог с ними. Дальше Твери все равно не убегут. А там уж мы их прижмем.

— Дай-то Бог, дай-то Бог, — покивал князь Оболенский.

Легкие орудия выстрелили картечью, которая, разумеется, никуда не долетела. А потом дали залп ядрами. И на переправе поднялись столбы воды. Что резко оживило там обстановку. Вон как все задергались, зашевелились.

Второй залп.

Третий.

И тут из-за перелеска появилась конница. Та, что стояла в засаде. Видимо не выдержали и бросились в атаку, спровоцированные обстрелом их соратников.

— Пошли, — кивнул Иоанн князю Оболенскому и пнул своего коня пятками, направляя вперед. А вместе с тем поднимая щит с крепления на луке седла на руку и перехватывая пику для удара. Но пока еще удерживая ее вертикально, дабы не утомлять правую руку излишне.


И Оболенский со всей королевской дружиной, бывшей всего год назад Великокняжеским полком, последовали за нашим героем. Также перехватывая щиты и пики.

Иван III не сумел перевести даже свою дружину на сотенную структуру и принудить к дисциплине. Не успел. Да и сыну его было не до того. Оттого надежды на эволюции в поле и грамотные перестроения на нее он не возлагал. Как и в целом ожидания по какой-либо внятной управляемости. Но кое-какие «новинки» сотенной службы ребята все-таки переняли.

Сначала, еще при живом отец, в этой дружине приняли на вооружение длинные клееные пики с упором. Этот широкий и прочный кожаный ремень имен на дальнем конце карман, куда задний торец пики и устанавливался. А ближним концом ремень крепился к седлу. На переходе пика удерживалась вертикально, перенося весь вес на этот ремень. И сверху лишь придерживаясь за плечевую петлю, освобождая праву руку для иных действий. При атаке же, когда пики опускали, зажимая под мышкой, этот ремень становился упором при ударе. Через что на острие пики передавалась масса всей разогнавшейся лошади. Этакий аналог рыцарского крюка на кирасе, но с тем преимуществом, что не требовал ясельного седла. То есть, можно было сохранить относительно высокую посадку, позволяющую хорошо вертеться для рубки в свалке, и получить возможность нанесения мощного таранного удара копьем.

Подобные упоры применялись в XVII веке крылатыми гусарами. Но недолго, потому как этот вид конной атаки уже сходил на нет. И возрожденные в XVIII уланы уже ограничивались просто зажатыми под мышкой пиками. Может не вспомнили, а может уже было и не нужно.

Так вот, королевская дружина приняла эти пики и упоры для них еще когда была великокняжеской. А после похода на Рязань позаимствовала у сотенной службы еще и кончары. Очень уж продуктивно ими работали ребята.

И вот теперь, сближаясь с супостатом, вся дружина развернулась широким фронтом, покачивая длинными клееными пиками с маленькими красными флажками у наконечника. Пикинеры тем временем перестраивались. Они своевременно получили приказ. И, только заметив противника, стремительно начали формировать каре, ощетиниваясь во все стороны «иголками» пик. А аркебузиры встали в центре, откуда, впрочем, они все еще могли вести огонь, протискиваясь между пикинерами. Артиллеристы, кстати, также туда попрятались, ибо явно не успевали перезарядить орудия.

Тверская конница не сразу, но заметила, что на нее несется противник. Однако, будучи образчиком средневекового войска, была совершенно неуправляема. Если бы это была атака рыцарской конницы какого-нибудь Тевтонского ордена, то, возможно, им и удалось бы отвернуть от пик пехоты, выходя на лобовое столкновение с королевской дружиной… может быть… Здесь же и сейчас получалось лишь некоторое замедление и снижение темпа.

Отдельные всадники сумели нормально сообразить и вывернули навстречу Иоанну. Другие продолжили атаковать пикинеров. Третьи, струхнув, дали деру к переправе.

Секунд пятнадцать прошло.

Двадцать.

Тридцать.

И первые пики с треском начали разлетаться о супостатов, что атаковали не слитной массой, а рассеянным строем. Сильно рассеянным. А, будучи длиннее обычного кавалерийского копья, что употреблялось на Руси в те годы, эти кавалерийские пики не оставляли противникам королевской дружины особых надежд.

Удар. Удар. Удар.

И практически каждый в цель, ибо верная рука опытных дружинников надежно направляла пики. А потом началась свалка. Чтобы отличать чужих от своих, вся королевская рать несла гербовые накидки, как и пехота. Красные. С восставшим золотым львом. Поэтому проблем в маркировке свой-чужой не было. И, обломав пики, дружинники схватились за кончары, начиная колоть, не сильно отвлекаясь на разного рода домыслы. Без накидки? Значит чужой.

Бей! Бей! Бей!

Кончар работал очень продуктивно. Кольчуга его не держала вовсе. А чешуя… ну так. Во всяком случае его выпады иной раз и в грудь пробивали клепано-пришивную чешую. Не всегда и не все. Но все же…

Но хорошее начало не значит хороший конец.

Неуправляемая королевская дружина быстро рассеялась после атаки, растворившись в противнике, значительно превосходящим ее числом. Что не замедлило сказать. Да — урона было нанесено много. Но… то один королевский дружинник полетел на землю, то второй, то третий. Слишком уж много неприятеля.

Так что, поняв гибельность обстановки, Иоанн начал прорываться к пикинерам. Он поспешил с атакой. Нужно было выждать. Нужно было коннице тверской удариться о пики пехотные и покрутиться под огнем аркебузиров. Расстроиться. Потерять мораль и боевой дух. И только тогда ему нужно было бы атаковать. А он полез вперед. Герой хренов.

Этот рывок Иоанна заметили и иные. Что стало началом бегства. Секунд десять и все бойцы в гербовых накидках бросились в рассыпную. Те, что поумнее — к пикинерам. Остальные кто куда.

Тверская конница за ними. Но, приблизившись к пикинерам, она попала под весьма болезненный обстрел аркебузиров. Который ее и отпугнул, позволяя отступавшим всадникам накапливаться там, за спинами пехоты.

Минута.

Вторая.

Подвисшее в воздухе шаткое равновесие.

Тверские кое-как собрались в кучу и мялись. Лезть на пики им не хотелось. Они уже поняли, ЧТО это за напасть. Даже приближаться к пехоте они не желали, так как оттуда очень больно постреливали. Но и уходить вот так не было резона, не добив московскую конницу, что выглядела лакомой добычей.

Тем временем Оболенский, что также вырвался из собачьей свалки целым, начал собирать разбежавшихся всадников на опушке леса. Того самого, откуда и вышло в свое время московское войско. Принимать с обоза новые пики и готовиться к новому бою.

Пики, которые ОЧЕНЬ не понравились тверским, выбив у них с одного налета свыше трехсот всадников. Да и вообще, атакованные столь незначительным войском, они потеряли чрезвычайно много бойцов. Совокупно до половины от изначальных полутора тысяч. И теперь эта зубастая конница вновь собиралась с силами. Да, их было уже не четыре сотни, а едва полторы. Но и они нервировали…

— Развернуться широким ордером, — скомандовал Иоанн пехоте. — Наступаем!

Зазвучали отрывистые команды. И пикинеры с аркебузирами быстро-быстро перестроились. После чего зазвучали волынки, ударили барабаны, и вся эта гребенка пик и аркебуз двинулась в сторону тверской конницы. А король, окруженный полусотней, прорвавшейся к нему всадников, последовал сзади, готовясь в любой момент контратаковать.

Дистанция шестьдесят шагов.

Последний удар барабана. Тишина. Всего несколько секунд. И вышедшие вперед аркебузиры дали общий слитный залп во все четыре сотни «стволов». От чего тверская конница, все еще мявшаяся в нерешительности, дрогнула, поскакав к переправе со всей возможной скоростью.

Иоанн отправился ее преследовать. Да и Оболенский от опушки, все поняв, не стал медлить. Однако особой жатвы собрать не удалось.

На ту сторону Иоанн лезть не стал, опасаясь плена. Ведь там собралось вторая половина тверского войска. А потому он сильно не наглел. Оболенский же попросту не успел.

А потом со стороны тверского войска подтянулись немногочисленные конные ратники с луками, которыми они могли немало бед наделать при форсировании водной преграды. И пришлось подкатывать артиллерию, дабы их шугануть.

— Доложить о потерях, — отдал распоряжение король, поняв, что бой закончился окончательно.

Оболенский было вскинулся, не привыкший к такого рода командам. Но подчинился. И отправился выяснить сколько в королевской дружине живых да целых осталось. Благо, что рассеявшиеся и разбежавшиеся потихоньку подтягивались обратно.

Иоанн же злился. На себя. Он видел — на месте сшибки лежало до полусотни его всадников. Много. Слишком много. Непозволительно много. Если бы он не поспешил. Если бы подумал, прежде чем скакать в лихую атаку, такого бы не было…


[1] В оригинальной истории Переяславль-Рязанский был переименован в Рязань указом Екатерины II от 1778 года. Старая же Рязань была разрушена монголами в XIII веке и с тех пор не восстанавливалась.

[2] Рязанские бояре Ильины происходили от Дмитрия Ивановича князя Галицкого, которого в XIV веке согнал с его княжения Дмитрий Донской. То есть, были пусть и исхудалыми да Рюриковичами.

Глава 6

1473 год — 3 июня, Тверь


Тверь встретила короля Руси мрачно и безрадостно. Тут шло все к одному. И мерзкий дождь, зарядивший накануне. И закрытые ворота с хмурыми лицами защитников. И покинутый посад, в котором нечего было грабить. Даже частично разобранный, но толком не успели. Спешили видно. Хорошо хоть не сожгли.

— Как же это все не вовремя… — раздраженно бурчал Иоанн, вышагивая под навесом. — Из-за этого треклятого дождя не постреляешь.

— Может быть соорудить навес над орудиями? — Поинтересовался командир артиллерии — Петр. Старший сын плотника, прибившийся к войску из-за способностей к учебе и в особенности математике.

— Влажность воздуха очень высока. Это ведь не ливень идет. Видишь какая водяная взвесь всюду. Словно и не дождь, а какая-то мерзкая пыль, которая просто висит в воздухе. Порох отсыревать станет прямо сразу. Вон — одежда вся насквозь даже под навесом.

— Ну… — попытался было сказать что-то Петр, но не стал, так как никаких мыслей в голову ему не пришло. Он хотел было предложить жаровни под тем навесом поставить, но передумал, поняв опасность открытого огня рядом с порохом.

— Конница по такой мерзкой погоде тоже воевать не станет, — заметил Оболенский. — Ни наша, ни ихняя. Лошади ноги переломать могут. Кому такое нужно?

— Надо бы лагерь нормальный ставить, — продолжал бурчать Иоанн. — Ох беда… из-за этой сырости у нас немало бойцов простудится.

— А чем тебе посад не нравится?

— Обороняться в случае чего как? Порядок поддерживать как? Чистоту? Нет, занимать посад нельзя. Разве что временно. Нужно лагерь ставить нормальный, чтобы все на виду, общественный туалет, плац и прочее. Иначе не только простудами обзаведемся, но и животом маяться начнем. Вот вам крест — не минет сия участь войско наше.

— По былому году как-то обошлось же.

— Так-то только через чистоту и порядок, что я в войске чинил. Болезнь живота она ведь грязь любит, немытые руки, воду не кипяченную и прочее все то, что я требую, а вам не нравится. Я же сказывал уже — такие боли бывают от попадания мельчайших тварюшек внутрь. Их жизнь в животе нашем боль и страданиям нам и приносит.

— Чудно ты говоришь… — покачал головой Оболенский. — Сложно в такое поверить. Как по мне, так лучше добре помолиться перед приемом пищи и надеется на то, что с божьей помощью обойдется.

— Когда делали так, как я велел, болели?

— Нет. Но…

— Что, но? Ежели кресалом бить о кремень — сыплются искры. Молись, не молись — сами они не появятся, ежели дело не делать. Причем делать правильно. Так и тут. Молись — не молись. Но ежели чистоту не блюсти, а воду не кипятить — не избежать нам всем «боевого поноса».

Иоанн хотел развернуть во всю ширь и, пользуясь моментом прочистить мозги Оболенскому, но развить тему не удалось. Подошел промокший вестовой.

— Государь, там от Твери к тебе пожаловали.

— Для переговоров?

— Не, — покачал головой вестовой. — Божиться, что свой. Говорит — пришел слова важные передать. Слово и дело государево!

— Ясно, — кивнул недовольно Иоанн и поежившись от сырости, приблизился к жаровне. — Ведите его.

Минут через пять этот кадр подошел. Не самая бедная одежда, но и не богатая. Слегка испачкана, но по такой погоде не удивительно. Продрог. Поэтому Иоанн, хмыкнув, кивнул ему на жаровню, дескать, подходи. И тот не стал ломаться — сразу подскочил и с удовольствием простер руки над горячими углями.

— Что тебя привело ко мне? — Поинтересовался наш герой.

— Новость тебе принес. Сбежал Михаил Борисович из города. Казну свою прихватил, дружину ближнюю и бежал тебя не дожидаясь.

— Куда?

— В Литву побежал, к Казимиру.

— Так чего бояре не выходят и со мной торг не ведут? А ли надеются, что я постою и уйду? Дождь не может идти вечно.

— То верно, — кивнул собеседник. — Но князь нас стращал, говорил, будто бы ты желаешь Тверь вырезать всю да разобрать по бревнышку.

— Ну и зачем мне это?

— Почто нам знать? Мало ли чем обидели тебя.

— Я ныне Русь воедино пытаюсь собрать. Чтобы единая была, как некогда при Владимире Святом. И Тверь один из важных городов Руси. Так отчего мне его своими руками изводить? Глупо же.

— Глупо, — кивнул переговорщик… или перебежчик, тут сразу и не разобрать. — Но все одно боязно. Да и словам Михаила Борисовича многие верят. И про тебя король, и про Казимира, который обещал помощь.

— Заграница нам поможет, — саркастично произнес Иоанн. — Запад с нами!

— Что? — Не поняли все присутствующие.

— Я шучу, — улыбнувшись, произнес король. — Страсть Твери к союзу с Казимиром не может не вызывать смеха.

— Отчего же? — Нахмурился тверчанин.

— Друг мой. Речь не идет о независимости Твери. Тверь потеряла свой шанс стать центром кристаллизации Руси. Могла. Без всяких споров и разговоров. Но лет сто назад. Теперь же речь идет только о том, к какой державе Тверь присоединится. К Руси или к Польше, ибо Литва ныне под пятой Польши. И если я заинтересован в сохранении Твери как крупного города, то Польша может им пожертвовать, поняв, что не в состоянии захватить.

— А в чем твой интерес? — Не унимал этот гость тверской. — В городе много твоих противников. Поступить также как с Новгородом не выйдет. Ежели имущество противников передать сторонникам, а самих противников выселить в Юрьев-Камский, то туда отправиться едва ли не вся Тверь.

— У меня не так много людей, в отличие от Казимира. Поэтому даже своих врагов я стараюсь не убивать, а применять там, где мы сможем оказаться друзьями.

— Если у тебя мало людей, то зачем Твери идти на твою сторону. Ты ведь проиграешь в этой войне.

— Я разгромил Рязань.

— Похвально. Но Тверь — не Рязань. Мы слышали, что ты сумел в битве на реке, применив хитрость и дьявольское оружие, побить их защитников. В Твери же сейчас сидит большая часть городового полка. Да и кое-кто из союзников. Так просто наш город тебе не взять. Кроме того, за каждыми из ворот уже сооружены завалы. Отчего внезапного натиска не выйдет.

— Вы считаете, что способны дождаться Казимира?

— Мы просто хотим разойтись миром.

— Не я первым повел свои войска на войну. Не ваш ли князь оскорблял меня и мою супругу на поминках моего отца? Не ваш ли князь задумал разорить посад московский, пожечь его и увести богатый полон из моих людей?

— Но у него не получилось.

— Если ты пытался убить и не справился, это не оправдание. Ты хотел. Ты пытался. Как не оправдывает это и вас, ибо весь городовой полк вышел с ним.

— Мы просто хотим разойтись миром, — настойчиво произнес визави Иоанна.

— Я готов дать вам мир. Но только если вы присягнете мне на верность, признаете своим князем и выплатите виру.

— Государь, я не в праве давать тебе ответы на такие вопросы.

— Так возвращайся в город и передай мои слова. Пусть подумают над ними. Потому что, когда дождь закончится и все немного подсохнет, мои войска начнут действовать. И после первых выстрелов переговоры окажутся затруднительны.

— Я понял тебя, — поклонившись произнес этот переговорщик неофициальный и откланялся.

Иоанн же вернулся к делам насущным…

Он был уверен, что Тверь не примет его предложение. Но сделать его он считал своим долгом. Другой вопрос, что только сейчас он осознал, насколько неудачна его позиция.

Армия его была изнурена рывком сначала к Рязани, а потом к Твери. Где-то на лодках, на которых бойцы гребли. Где-то «своим ходом». И теперь уставшее войско оказалось в неблагоприятных климатических условиях. Причем войско ослабленное. Да, королевская дружина в целом выжила, хоть и сдулась с без малого четырехсот до трехсот всадников. Однако, куда более организованная и управляемая конница сотенной службы ушла с Ахмадом. А потери, понесенные во время речного боя, штурма Рязани, боя на переправе и маршевого перехода все одно имелись, хоть и были малыми. Впрочем, затянувшийся дождь мог легко их увеличить. Про порох же он старался не думать. Просто не думать. Да, всячески оберегал его от сырости, но мысли о его состоянии гнал прочь.

С порохом вообще были проблемы.

Понятное дело, что он употреблялся на Руси уже доброе столетие. Но весьма и весьма ограниченно. Из-за чего запасы «огненного зелья» у него имелись скромные.

Шесть легкий полевых орудий, четыре сотни аркебуз и шестьдесят семь ручниц-картечниц — приличный арсенал для местных реалий. И «пожирали» эти стволы отцовские запасы только в путь. Сколько он так на них протянет? Бог весть. Можно посчитать, но расход пороха шел достаточно непредсказуемый. Время от времени выяснялось, что бочонки с ним испорчены.

Сколько ему требовалось? Ну, на «выпуклый глаз».

Полевое орудие за выстрел «кушало» около фунта пороха, что картечью, что ядром. Что при расчете ста выстрелов на ствол требовало запасов в шестьсот фунтов.

Ручница-картечница — порядка четверти фунта за выстрел. При запасе в полсотни выстрелов, это требовало порядка восьмисот пятидесяти фунтов. Это было полезное, но специфическое оружие. Оттого и не особо ходовое, поэтому Иоанн вел расчет оперативных запасов из оценки всего полусотни выстрелов.

Аркебузы были самыми экономными и потребляли что-то порядка фунта пороха на две сотни выстрелов. Отчего четыре сотни таких «карамультуков» при расчете ста выстрелов на ствол требовало восемьсот фунтов «огненного зелья».

Совокупно по прикидкам Иоанна требовалось что-то порядка двух тысяч четырехсот — двух тысяч пятисот фунтов пороха. То есть, чуть за тонну. Много. Очень много. Начиная же эту войну, ревизия показала едва за полторы тысяч фунтов. И где брать порох еще Иоанн понятия не имел.

Он уже успел ознакомиться с местными способами производства «огненного зелья» и толком так и не понял, как у них вообще что-то получалось. Не говоря уже о том, что селитряницы работали медленно, имели крайне низкое КПД и чрезвычайно большой цикл. Года два, иной раз три. И было их мало. Так что все поступления от внутренней выделки пороховой не превышало как правило и двухсот фунтов в год. Причем порох этот был весьма поганый и очень гигроскопичный[1], ибо делали его не на калийной селитре или хотя бы натриевой, а на весьма поганых нитратах[2]. Все полноту ситуации усугубляла еще и сера, которая была строго привозной…

Дефицитность пороха заставляли Иоанна стараться, по возможности, уменьшать объем боевых действий. Сведя к минимуму расход «огненного зелья». Опасаясь, что в самый ответственный момент может наступить катастрофа. В его голове все было настолько мрачно, что он даже подумывал о том, что сжечь Тверь к чертям собачьим. Благо, что город был деревянный. И ежели по ночи начать обстреливать его из луков стрелами с подпаленной паклей, то все получится. Не хотелось бы, конечно. Очень не хотелось бы терять такой полезный и крупный город, но эта мысль время от времени стучалась в голове. Особенно после того, как малый боярин тверской сам ее озвучил, пусть и в искаженной форме…

Строго говоря Иоанн вообще не хотел этой войны. Ему бы пять-десять лет мира чтобы хоть какой-то порядок навести в державе. Чтобы войска по уму натренировать и вооружить. Чтобы обозное хозяйство грамотное сделать. Да и банально пороха накопить, без которого любая большая война выглядела сущей авантюрой. Не говоря уже о том, что мир — это возможность торговли, прежде всего международной, без которой он не видел своего будущего. Понятно, что мастеров добрых ему никто не повезет. Да и с прочими поставками будут проблемы. Но это все равно будет хоть что-то…

Впрочем, ситуация была такой, какой была. Иоанн хмурился. Но, скрепив зубы, думал над выходом из сложившейся ситуации. И грелся у жаровни, стараясь не простыть. Потому что при таком накале страстей — это ему было в последнюю очередь…


[1] Селитра, получаемая в селитряных кучах, составляет в основе своей семь из аммиачной и кальциевой, отличаясь очень низкими качествами. Именно такую селитру использовали для изготовления пороха в XIII–XVI веках, отличающиеся низкой мощностью и чрезвычайной гигроскопичностью. Позже ее стали улучшать с помощью поташа (получали из золы), каковым называли в те годы не карбонат калия, а смесь карбоната калия и натрия, которые долго не умели разделять. Из-за чего порох Нового времени был не калийный, а калий-натриевый. Хороший калиевый порох стал появляться только в XVIII веке из-за поставок индийской селитры, а потом, в XIX веке, когда научились разделять зольный поташ на карбонат натрия и карбонат калия.

[2] Чистую аммиачную селитру научились выделять только в XIX веке, как и делать ВВ (в том числе малодымные пороха) на ее основе. Но в смесях она применялась с самой зари огнестрельного оружия.

Глава 7

1473 год — 16 июня, Рим


Фердинанд I Неаполитанский из славного дома Трастамара, что правил в эти дни и в Неаполе, и на Сицилии, и в Арагоне, и в Кастилии, и в Наварре[1], улыбнулся, входя в кабинет Папы Сикста IV. Тот охотно принял короля в приватной обстановке. Без лишних ушей и глаз. В то время официально Фердинанд был в Риме с совсем другой целью, заехав туда на богомолье. То есть, собирался обсудить с Сикстом дела, не привлекая к этому лишнего внимания.

Слащавый юноша соскользнул с коленок Папы и, излишне страстно поцеловав тому руку, буквально растворился[2]. От чего улыбка короля стала еще шире. У всех есть слабости. И ему было отрадно видеть, что самый влиятельный человек Италии не идеален… и к нему тоже можно найти подходы. В том числе и довольно специфические.

— Рад вас видеть в своей скромной обители, — поприветствовал гостя Сикст.

И следующие минут пять они обменивались ничего не значащими комплиментами. На деле их отношения были ровными. У Папы были сложные отношения с севером Италии из-за чего ему была нужна крепкая поддержка со стороны юга. Но не так, чтобы целоваться в десны. Просто союз, практичный и взаимно выгодный. Ведь кроме интересов в Италии Святой Престол и Неаполь связывал французский вопрос. Франция с 1382 года пыталась провести на престол Неаполя своих Валуа, из-за чего вот уже добрый век тлел этот застарелый конфликт, время от времени вспыхивая с новой силой.

И у Святого Престола тоже было что сказать французам нехорошего. Все шло одно к одному. Сначала Авиньонское пленение Пап, вынуждавшее тех жить на территории Франции и обслуживать ее интересы. Потом Великий западный раскол, продлившийся без малого полвека. И, наконец, Прагматическая санкция 1438 года, которая прямо ограничила власть Папы на французское духовенство. То есть, фактически, устанавливала автокефалию французской католической церкви. И это не считая того, какие убытки понес Святой Престол со времен Филиппа IV из-за борьбы французских королей с уходом церковной десятины из Франции. Да и вообще… уходом столь значительных прибылей в церковь. Отчего в серии войн, известных позже как Столетняя война, Святой Престол был более склонен поддерживать англичан, чем французов.

Хуже того — короли Франции боролись не только за подчинение местных священников своей власти, но и за влияние на Папу. Что, кстати, и спровоцировало среди прочего Великий западный раскол. И, как считал Сикст, на этом дело не закончится. Поэтому и опасался воцарения Валуа в Неаполе.

— Вы слышали, как страдает наш милый друг в Бургундии? — Осторожно перешел Сикст к делу, заходя, впрочем, издалека.

— Бедняга, — согласился Фердинанд. — Даже не понимаю, как этого мерзкого клопа терпят его же вассалы. Давно бы уже сбросили, да и выбрали новым королем хотя бы Карла[3].

— Клятва, друг мой, клятва.

— Но ведь Людовик сам их нарушает[4].

— И что? Никто не хочет уподобляться ему, — пожал плечами Сикст.

— Боюсь, что если все так пойдет, то Карл будет раздавлен. Людовик ведь уже нашел способ устранить двух его союзников. Причем оба умерли при весьма странных обстоятельствах. Жана де Арманьяка он вероломно убил, пообещав почетную капитуляцию и мир. А его собственный брат, Карл Гиенский пал, хм… излишне увлекшись женским теплом, да так, что не заметил яд в бокале. Хотя говорят, что там была чахотка. Но лично я в это не верю.

— Теперь ты понимаешь, почему я сторонюсь женского тепла? — Лукаво подмигнул ему Папа.

— Понимаю, — кивнул король, ничуть не смущаясь. — Но я, пожалуй, останусь верен женским прелестям. Я не в том возрасте, чтобы менять свои привычки.

— О, что ты! — Воскликнул Папа. — Я ничего не предлагаю. Но вдруг в твоей душе возникнет дьявольская жажда осуждения. Поверь — я просто осторожен. И просто не доверяю женщинам. Кто знает, что у них в голове?

— А кто им доверяет? — Тяжело вздохнул Фердинанд, впрочем, немало лукавя. Своей покойной супруге Изабелле Тарентской он доверял чуть более чем полностью. Особенно после того, как именно она в 1460 году спасла и его, и все королевство от завоевания Валуа. Жаль, что его любимая преставилась в 1465 году. Очень жаль. Он немало по ней печалился и переживал, даже держа вполне искренний траур, подозревая происки врагов и отравление.

Обсуждение ситуации вокруг Бургундии затянулось на добрые полчаса. И проходило во вполне ожидаемом ключе. Карл Смелый представлялся настоящим рыцарем и эталоном благородства. Дескать, лучший из лучших. И ему противопоставлялся Людовик XI Французский, который был его полной противоположностью. Ни разу ни воин, скрытный, нелюдимый, коварный, трусливый и так далее, и тому подобное. Однако же очень опасный, потому что, хоть сердце его и было черство, но интриган он был бесподобный. Да и психолог тонкий, прекрасно понимающий других людей.

— Вы же понимаете, мой друг, к чему я клоню? — Наконец поинтересовался Сикст.

— К чему?

— К тому, что ваш зять, Иоанн, очень мне кажется похож на Карла. Поговаривают, будто бы он, дабы поддержать боевой дух своей пехоты, даже слез коня и стал с ними в строй. И это перед самой атакой конницы! Поступок вполне достойный Карла Смелого.

— Поговаривают, что Иоанн не так безрассуден. Это был единственный бой, который он возглавил лично. В остальном он опирался на своих командиров.

— Он еще слишком юн для конных сшибок. Вот увидите — пройдет немало времени, и вы услышите о том, что он лично водит в атаку конницу. Кроме того, как и Карл он уделяет очень много внимание этой новомодной артиллерии. Иногда мне даже кажется, что там, на востоке, живет второй Карл, только моложе. А то и более яростный. Ведь наш Карл впервые проявил себя на поле боя в девятнадцать лет, а Иоанн в тринадцать.

— Раньше, — поправил его король Неаполя.

— Что?

— Карл в девятнадцать лет был командиром, но не командовал всем войском. Иоанн же в тринадцать уже возглавлял войско и нанес противникам своего отца несколько чувствительных поражений. А также взял крупный город, который ранее никто вот уже несколько столетий взять не мог. Приступом. Но проявил себя Иоанн раньше. В десятилетнем возрасте он оказался в безнадежной осаде в удаленной крепости. И уже тогда смог своими советами организовать правильно оборону и с толком применить артиллерию. Из-за чего отец ему и поручил создавать первую ордонансовую роту по своему разумению. Поразил его сынок. Причем орудия заряжал сам в том бою. В десть лет! Уму не постижимо!

— Вот о чем я и говорю. Война — их стихия. И я бы ничуть не удивился, если бы Иоанн был сыном Карла, хоть это и совершенно невероятно. Они одного поля ягоды. Но Казимир совсем другой человек. Он по духу своему ближе к Людовику. Хоть и не настолько нелюдим.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Я опасаюсь, что твой зять не устоит в войне с Казимиром. Да, поначалу, я почти уверен — он будет одерживать победы. Поговаривают, что он пошел дальше Карла и пытается сочетать в своем войске артиллерию, доморощенных швейцарцев и ордонансовые роты. Это выглядит довольно угрожающе. Но у него мало ресурсов. Великое княжество Московское бедно как людьми, так и деньгами.

— Деньги мы ему передали, — заметил Фердинанд. — Я только семьдесят тысяч флоринов с дочерью послал.

— А долю в Персидской компании? Все сборы пока остаются здесь, в Италии, в руках Джан Батиста делла Вольпе, что не знает, как ему пробраться в Москву. Ведь Польша и Литва полностью блокируют туда дорогу из-за войны.

— Может быть прекратить этот фарс? — Нахмурившись, спросил король Неаполя. — Насколько я знаю, Святой Престол вложил пятьдесят тысяч флоринов в Персидскую торговлю. Это большие деньги. И я уверен, вы не хотите их потерять.

— И Святой Престол вложит еще столько же, когда эта торговля начнется. Ибо ударить по казне султана и к вящей выгоде христианства — богоугодное дело!

— Разумеется, — кивнул Фердинанд. — Я тоже вложусь, когда торг пойдет. Я ведь уже ни раз жаловался на то, какие слухи до меня доходят. Будто Мехмед вообразил себя наследником Римской Империи и жаждет не только взять под свою руку ее восточные пределы, но и занять Италию. Как несложно догадаться, свое вторжение он начнет с моих земель. Как ты понимаешь, слышать такое — мало радости.

— Понимаю, — без тени лукавства согласился с ним Папа, опасавшийся османского вторжения ничуть ни меньше Фердинанда. И даже пытавшийся организовать как-то Крестовый поход против них. Впрочем, безуспешно.

— Поэтому я и предлагаю — давай все это прекратим. В твоих силах заставить Казимира отступиться. Пригрози ему интердиктом.

— А деньги? — Удивился Сикст. — Прямо ссориться с Казимиром, значит идти против Польши и Чехии. А эта приличная сумма, с которой, кстати, мой предшественник тебя и поддержал против Валуа в момент отчаяния. Литва, конечно, ничего мне не приносит. Но вот Польша, в которой сидит сам Казимир, и Чехия, где укрепился его сын — серьезное подспорье. Я не могу так явно выступать против них. А ты — можешь. Я же закрою на это глаза…

— Ты предлагаешь мне собрать войско и отправиться на помощь зятю? — Переспросил ошарашенный Фердинанд.

— Боже упаси! Ни в коем случае!

— Тогда что?

— Чем слаб Иоанн в этой войне?

— Ресурсами и людьми, — чуть подумав, произнес король Неаполя. — Люди Казимира уже рыщут по Италии в поисках наемных отрядов. Поговаривают, что и в землях конфедерации их видели и Бог знает где еще. Эта война вряд ли закончится быстро. Скорее всего Иоанн отобьется поначалу. Но потом его все одно сомнут, разгромив более многочисленным войском.

— Вот! Я тоже так думаю. Но в твоих… и наших силах помочь ему. Не вступая в открытый конфликт с Казимиром. Главное, примирить их и позволить Иоанну заняться Персией. Она нам сейчас важнее.

— Тогда зачем ты подтвердил его право наследования королевского титула?

— Я не думал, что все так далеко зайдет. Ожидал, что Казимир станет просто оспаривать мое решение. Но он решил поступить иначе. Тем более, что Иоанн был прав и Ягеллоны действительно не имеют никаких прав на корону Руси.

— Хорошо. И как мы ему поможем?

— Отправь к зятю посольство. И передай с ним военных припасов для войны да наемников. У него ведь нет доступа к хорошим наемным отрядом. Он же воюет с Казимиром, который блокирует ему путь в Европу.

— И как же я тогда ему отправлю посольство, если Казимир дорогу блокирует? Чай он не блаженный и просто не пропустит моих людей.

— Казимир блокирует сухопутный путь. Но что мешает тебе нанять карраки и отправить их морем? Иоанн в своем письме, что передал мне лично делла Вольпе, предлагал очень интересное решение. Он писал, что если собирать отряд из пяти — десяти крупных кораблей да отправлять их единым караваном в Финский залив к Неве, то они смогут туда беспрепятственно добраться. Даже несмотря на растущее пиратство в Северном и Балтийских морях. Да и возле Гибралтара такому отряду будет спокойно.

— Может быть. Но пять-десять больших кораблей — это большие деньги. А отправляемые так далеко, да еще с военными припасами и наемниками — это огромные деньги.

— И немалая выгода.

— В чем же она?

— В землях Ивана можно раздобыть фарфор, персидский[5] и обычный воск, мед, меха и прочее. Я уверен, что даже если просто отправить туда торговую экспедицию в пять крупных каррак, то она окупится сторицей. Ежели даже просто мех купить там без наценок ганзейских и иных.

— Мех говоришь? — Задумчиво переспросил Фердинанд.

Несмотря на жаркий климат, мех в бассейне Средиземного моря был товаром статусным. А потому весьма и весьма дорогим. Свечи так и вообще являлись товаром стратегическим и крайне выгодным. Ведь в Европе лесов осталось уже очень мало из-за чего бортничество почти угасло. В XV веке делались первые попытки одомашнивания пчел, но все пока шло не шатко, ни валко. Из-за чего воск был очень важным импортным товаром. Особенно в южных землях Европы, таких как Испания и Италия. Да и мед немало ценился. Так что в целом эта торговая экспедиция в глазах Фердинанда стала выглядеть довольно интересной, если не сказать больше. И зятю помощь, и ему монетка… много монеток…

Чуть подумав, он пришел к выводу, что если прихватить с собой делла Вольпе с его сборами денежными в пользу Персидской компании, то всю эту сумму можно будет и обить. Тупо продавая Иоанну военные припасы и перепродавая наемников. А там уже тысяч сто флоринов набежало. Плюс, наверняка, что-то у него осталось от приданного. Так что, даже если и с мехом, и с воском, и медом будет «облом» он все одно сумеет выручить с этого похода кругленькую сумму. Ну и прикинуть выгодность предприятия для повторных походов…

Оставалось где-то найти корабли, своих-то в Неаполитанском королевстве толком и не было. И определиться с их размерами. Ведь карраки в те годы строили очень разные. Типичные были в триста-пятьсот тонн водоизмещения. Но имелись и крупные, которые также, при определенном везении можно было нанять — до тысячи и даже тысячи двухсот тонн. А знаменитая английская каррака «Grace Dieu», построенная в 1418 году достигала колоссальных 2750 тонн. Впрочем, это парусное чудовище так и не смогло самостоятельно плавать из-за недостаточной прочности конструкции. Но такие монстры явно были малопригодны для такой экспедиции. По здравому рассуждению их размер должен быть достаточен для того, чтобы выдержать столь дальний переход. С одной стороны, а с другой не быть слишком монументальным для входа в Неву, дабы торг держать. А там, как следовало из письма Иоанна, имелись пороги.

Обратиться за помощью в таком щекотливом вопросе Фердинанд мог только к двум доступным ему игрокам региона — Генуи или Венеции. Причем первая была под рукой герцогства Милан. Из-за чего находилась в сложных отношениях с Папой. Но единокровная сестра нынешнего герцога сидела в Москве в ожидании жениха. Так что даже Сикст склонялся к тому, чтобы обратиться за помощью к генуэзцам.

Конечно, еще был мощный конгломерат из Кастилии и Арагона с их весьма впечатляющими флотами. Но там не договоришься. Во всяком случае ни Фердинанд, ни Сикст не посчитали нужным связываться с этими ребятами. Во всяком случае — пока. Тем более, что у Святого Престола с Арагоном и Кастилией были очень натянутые отношения после того как в 1469 году состоялась свадьба Фредерико Арагонского и Изабеллы Кастильской. Они были троюродным братом и сестрой из-за чего для их союза требовалось особое разрешение Папы. Но вместо того, чтобы испросить его, занеся по обычаю денег, эти местные дельцы попросту подделали буллу. Поэтому Сикст IV был противником попыток воспользоваться кораблями испанских держав, закономерно опасаясь проблем из-за непогашенного конфликта. Тем более, что натяжек в отношениях между Римом и Испанией хватало и без этого…


[1] В этих землях правили разные ветви дома Трастрамара, хоть и близкородственные. В Неаполе — правил бастард бывшего короля Арагона (Альфонсо V Великодушного). В Арагоне и Наварре — дядя короля Неаполя (брат отца) Хуан II. В Кастилии же правила троюродная сестра короля Неаполя Элеонора, союз которой с сыном Хуана II грозил объединением всей Испании под рукой одного монарха.

[2] Папа Сикст IV был действительно славен своим пристрастием к мужчинам. Более того, он благоволил к своим любовникам, всячески содействуя их делам, продвигая по церковной службе (как минимум шестерых любовников он сделал кардиналами) или пытаясь пристроить в теплое место иначе.

[3] Карл Смелый герцог Бургундии также представлял дом Валуа, как и король Франции Людовик XI. Хотя они разошлись более столетия назад, когда Иоанн II Добрый (второй король Франции из династии Валуа) передал герцогство своему сыну Филиппу II Смелому.

[4] Людовик XI отличался болезненным властолюбием, скрытностью, черствостью, но прослыл тонким психологом, предпочитая действовать не силой, а хитростью, лестью, ложью, черном PR-e, подкупе и обмане. А поговаривают, что и заказными убийствами не брезговал. Считается создателем абсолютной монархии во Франции.

[5] Персидским воском Иоанн называл стеарин.

Глава 8

1473 год — 17 июня, Тверь


Как Иоанн и говорил — дождь не смог идти вечно. Банально кончилась вода в тучах.

Однако это не спровоцировало нашего героя на немедленное нападение. Он стоял уже слишком долго под Тверью и в какой-то мере опасался подхода сил противника. Мало ли кто куда убежал и кого предупредил? Да и в самом городе имели определенные силы. Поэтому король Руси занимался организацией и укреплением своего лагеря.

К 17 июня был вырыт небольшой вал вокруг строго разбитой площадки, на которой строго, будто бы по линейке расположились сначала палатки, а потом и полуземлянки, сооруженных за счет стройматериалов посада. Организованы туалеты, склады, посты и прочее.

А потом он и за боевые позиции принялся. Для чего метрах в ста перед избранными для атаки воротами сооруди небольшой редут. Высотой по грудь солдатам. Отчего аркебузиры могли спокойно с его кромки стрелять, а пикинеры через него «тыкать». А вот перескочить это препятствие с одного наскока не представлялось возможным для большинства местных воинов. Не та общая физическая подготовка. Разве что всадники имели определенные шансы, но и то — без особой надежды на успех. Конкур[1] в эти годы не входил в подготовку конницы.

И вот, когда все уже было практически готово, а Иоанн думал — чем бы еще занять своих бойцов, дабы не штурмовать город, появилась новость от разъездов. Дескать, заметили, что с севера приближается какой-то отряд.

Наш герой почему-то не хотел брать приступом Тверь и все тут. Словно предчувствие его давило какое-то. Будто бы начнет он это дело, и неприятель подойдет. Поэтому и занимался чем угодно, кроме штурма. Хотя, вероятно, давно бы сумел и ворота выбить, и город взять. А тут, наконец, спустя столько дней, его предчувствие оправдалось.

— Ты не серчай на меня, Государь, — хмуро ответил князь Оболенский. — Но ежели ты тут бы еще месяц простоял, то точно кто-то пришел бы. Не волки, так медведи. Не олени, так кабаны. Хотя бы потому, что мимо путь их проходил.

— Не лежит у меня душе к натиску, — нехотя ответил король. — Сам не знаю, почему. Умом вижу, что могу взять. И без потерь великих. И быстро. А все одно — не лежит.

— Ну, может быть оно и к лучшему, — также подумав, ответил Иван Васильевич. — Может Господь оберегает через тебя нас от чего дурного.

— Или наоборот… подталкивает к какому-то ужасу, что станет нашим испытанием, — возразил ему наш герой, который в немалой степени утомился от этого затянувшегося похода. И больше думал о своей беременной супруге и московских делах, чем о том, с кем и когда схлестнуться.

Не желая оказаться в неудобном положении Иоанн продолжал оставаться в лагере — какая-никакая, а защита. Да и удобная позиция в оборонительном бою. Разве что отправил малые конные разъезды, для которых, впрочем, королевская дружина мало подходила. Что наводило на мысль о необходимости держать при войске не только ударную конницу, но и что-то легкое. Возможно даже отряд татар завести, раздобыв им лошадок получше. Просто для того, чтобы ощупывать ими все вокруг…

Лишь ближе к вечеру до него доковылял отряд условного противника.

Конница имела небесно-голубые накидки с черным восставшим медведем на груди. Как Иоанн потом узнал, после его визита новгородцы решили, что они ничуть не хуже москвичей. Вот и утвердили такую накидку для своих войск. Очень уж им понравились золотые львы, что красовались на бойцах наследника Великого князя прошлым годом.

— А это еще кто? — Удивился Иоанн.

— Так вестимо, — неохотно заметил Оболенский, — наемники из земель цесарских. Вон те всадники и пешцы, что в желтых накидках с двумя красными полосами, это из родовых владений короля Дании. Он ведь не датчанин сам. А те самострельщики[2] с красным львом на бело-голубых полосах — из какой-то далекой западной земли. Запамятовал я, да и к чему это мне было помнить. Княжество какое-то. А вот тот всадник видно их командир.

— А те с белым крестом на красном фоне? Уж не швейцарцы?

— Кто?

— Ну — известные наемники с Альпийских гор.

— Не слышал о таких, — покачал головой Оболенский. — Нет. То скорее всего датчане. Только отчего-то их мало. Считай один всадник со слугами. Хотя слуг многовато. И даже хоругвь несет. Не каждый может ее поднимать. Раз может, значит благородный.

— Баннер.

— Что? — Переспросил Оболенский.

— Так они хоругвь малую называют. Ту, что рыцарь может поднимать, ежели в праве. Но тут — сам черт ногу сломит. И да. Слушай, а откуда ты их гербы знаешь? У нас же о них почти ничего не ведают.

Оболенский замялся.

Иоанн напрягся.

— Беседовал с вашими гостями из Италии, — после долгой паузы, вымученно произнес князь.

— Но они из Италии, а не из Нижней Германии. Вряд в своих байках они поведали тебе о цветах весьма далеких от них земель.

— Я… был любопытен…

— Хорошо быть любопытном, — заметил Иоанн, закрывая тему. А для себя отмечая, что нужно получше приглядеться к этому Ивану Васильевичу. Уж больно он мутным чем-то заниматься стал. Нет, конечно, сведения полезные. Но он ведь не знал про швейцарцев, а эти веселые ребята в Италии были уже на слуху. По словам Элеоноры их даже Папа стал потихоньку на службу себе брать. А тут — без разумения. Как так-то? Зато о том, кто и как там рядится в Нижней Германии знает. Ой как дурно это пахнет… ой как дурно…

Отряд же гостей, впрочем, как шел себе походкой колонной, так и шел. Без всякого опасения по отношению к городу. И прямиком к лагерю московскому.

Когда же осталось всего ничего, вперед выехало несколько человек. Тот всадник в хорошем готическом доспехе, что ехал возле баннера, и от еще один от «медвежат» в клепано-пришивной чешуе и украшенном шлеме. А также с десяток всадников сопровождения. Иоанн же нехотя взгромоздился на своего коня и, в сопровождении десятка своей королевской дружины двинулся им навстречу.

— Государь, — сходу поклонился тот, кто был в чешуе. Иоанн напряг мозг и с трудом вспомнил — новгородский это боярин. Тот, что помогал ему во время дележа имущества после захвата города. Рассказывал многое о том, чем город живет.

— Рад тебя видеть Никифор, — пусть и с паузой, но ответил наш герой. — Здоров ли? Как супружница твоя?

— Все хорошо, Государь, — довольный узнаванием, кивнул этот боярин. — Узнали мы, что Михаил Тверской да Василий Рязанский войну затеяли против тебя, и Казимира на помощь зовут. Вот и пошли на помощь. Чай под рукой твоей ходим и негоже по домам отсиживаться… — начал заливать Никифор.

Однако после некоторых расспросов выяснилось вот что новгородцы собрались и стали прикидывать свои резоны. Вступать ли в войну эту и если да, то на чьей стороны.

Казимир предлагал им Магдебургское право. То есть, полное самоуправление в составе его державы. Выгодно и интересно. И опять же с Ганзой можно было бы иначе говорить.

Иоанн же не предлагал ничего. Он просто год назад очень отчетливо дал понять, что он может дать. Много всего дать. Догнать и еще раз. И так пока не надоест. А еще показал им, что человек он здравый и не сильно жестокий. Мог бы и резню устроить, и виру безмерную заломить, и еще чего удумать. Но нет. Виновных просто отправил на переселение, причем в место торговое. А имущество их оставил иным горожанам, дабы город не разорять. И виру разумную взял. И даже прожектом интересным прельстил, сулящим многое. И показал о том, что, опираясь на него, город может совсем иначе беседовать с Ганзой. Да не только из-за предложенного проекта Персидской торговли, но и из-за крепких кулаков.

Так что — сидели, думали и надумали. Выставив в поход четыре конные сотни городового полка. Больше пока не смогли. Строго говоря имелись и еще бойцы. Но и в городе нужно было кого-то и оставить. Хотя бы сотню. Тяжела война была минувшим годом. Больно укусил их золотой лев. Очень больно. Оттого и ум был ясен, а иллюзии и глупые надежды в них не задерживались.

А тут еще от короля Дании корабли пришли с поддержкой — союзным контингентом. Строго говоря между Кристианом I, что правил Данией с 1448 года, и Москвой не было никаких договор. Однако этот Ольденбург углядел в делах Иоанна свою большую выгоду.

Торговля с Персией — это да, это хорошо и интересно. И ему, без всякого сомнения, хотелось, чтобы эта торговля, о которой в Европе уже говорили многие, пошла через Данию, а не Ганзу. Но куда больше его интересовала не торговля и дальние стратегические перспективы, а тактические выгоды.

Мятежная Швеция, что в 1471 году вновь отбилась от попыток Дании восстановить свой контроль над ней, находилась в союзе с Ганзой. Которая, в свою очередь, на протяжении всего периода своего существования бодалась с Данией. Одним из эпизодов этого противостояния стала, кстати, знаменитая битва при Визбю на Готланде в конце XIV века. Тогда датчане знатно навешали своим противникам, перебив кучу народа и вывезя из того ганзейского города целое состояние.

Какая связь между шведами, Ганзой и Москвой? Так все просто. Добрая половина Ганзы в его восточной части находились в самой тесной дружбе с Польшей и Литвой, обслуживая их торговые интересы. То есть, грубо говоря, против Дании выступал естественный союз из Швеции и Ганзы, за спиной которых стоял конгломерат из Польши с Литвой. Так себе расклад. Понятное дело, что союз этот был чрезвычайно рыхлый и ненадежный. Более того — толком не организован. Однако он был. И появление на этой арене еще одного игрока — Руси, выступившей в роли естественного союзника Дании, не могло не обрадовать короля Кристиана. Со шведами, допустим, Иоанн в его понимании драться не стал бы. Ну да и ладно. Если сумеет выступить в должной степени угрожающе для Казимира — уже неплохо. Поэтому Кристиан и послал ему отряд, спешно нанятых в Нижней Германии наемников. Ну и своего представителя для переговоров. Неофициальных. Ведь одно дело отправлять обычное посольство и пустые слова говорить и совсем другое дело — вот такой поступок совершать, перед началом взаимовыгодных консультаций.

А в случае провала всегда можно было сказать, что «я не я и лошадь не моя». Ведь собственно от Дании там был только один рыцарь со слугами в качестве наблюдателей короля. Все-таки Иоанн был интересным персонажем и очень Кристиану хотелось посмотреть, как он воюет. И в том не было ничего предрассудительного. Отряд же… Просто так получилось, что эти наемники пришли вместе с датскими наблюдателями. Совпадение. Случайность. Тем более, что «оплачивать банкет» надлежало самому Иоанну за свой счет, ибо Кристиан с ними просто договорился, а датские корабли их не более чем подвезли до места возможного найма.

Наемников возглавлял Богуслав — бастард какого-то аристократа из Священной Римской Империи, давно промышлявший наймом. Он особенно не светил своего папашу, опасаясь проблем. И уже много лет был просто капитаном наемников. Вот он-то и набрал в Ольденбургском герцогстве ядро своего отряда из четырех с гаком сотен пехотинцев. Ничего особенного — бригантина[3], шапель[4] и хорошие такие «дрын-петровичи» у каждого в виде различного древкового оружия вроде алебард или глеф, а кое-где и альшписов — этаких граненых штыков на древке.

А его старый друг и соратник, обедневший рыцарь Рихард, предводительствовал сотней арбалетчиков, набранных в герцогстве Люксембург. Кстати, тоже в бригантинах и шапелях.

Получался такой крепкий такой наемный отряд, который можно было без всяких обиняков ставить на защиту города средней руки. И численно годится, и по схемее вооружения. Хотя для полевого сражения он был и без особой надобности. Во всяком случае, на взгляд Иоанна.

Так и болтали, проясняя ситуацию. Особенно Богуслав, которого интересовал главный вопрос — берут его с ребятами на службу или нет. А пока болтали — от города прибежали переговорщики.

— Что вы хотите? — Устало спросил Иоанн.

— Государь, ты предлагал нам возможность сдаться…

— Так, когда это было? Сколько времени с тех пор утекло?

— Мы надумали, Государь. Мы согласны.

— И что заставило вас передумать?

— Михаил Борисович говорил, что Новгород уже согласился на предложение Казимира. Что Новгород принял от него Магдебургское право. И что он его союзник… Но выходит, что Михаил Борисович…

— Вас обманул?

— Да… так выходит…

— А значит и в остальном ему веры нет?

— Значит, что нет…

Переговоры более не затягивались.

Понятное дело, что жители Твери были напуганы и пошли на подобные условия не от искреннего расположения. Но Иоанн не ломался и попытался схватить свою удачу за хвост. А что это, если не слепая удача — возможность занять такой город без единого выстрела? Понятно, что, если подойдет тот же Михаил Борисович с сильным войском, эти «крепыши духа» легко перейдут на его сторону. Но тот еще должен подойти. Да и такой расклад в сложившейся ситуации намного лучше сражения.

Так что, король Руси вошел со своим войском в ворота города. И направился к кремлю, где на площади у Спасо-Преображенского собора собрался принимать присягу у жителей.

Вира, правда, при этом выросла с тридцати тысяч рублей новгородским счетов до сорока пяти. За несговорчивость. Что, впрочем, не сильно смутило бояр. Ибо выглядело вполне разумно и платить они ее собирались за счет Великокняжеского имущества. Ведь так как противников из города в этот раз не выселяли, а что-то делить обязательно требовалось, то пришлось отдавать жителям Твери имущество их собственного уже бывшего князя.

Все прошло как по маслу.

Почти.

Если бы не один инцидент. Когда Иоанн вошел на площадь у Спасо-Преображенского собора с его деревянной колокольни внезапно по нему открыли обстрел из арбалетов. Словно группа стрелков ждала в засаде.

Вот он едет весь из себя красивый. И раз…

Первый болт ударил нашего героя в шлем, оставив на нем небольшую вмятину. Все-таки цельный кусок кованной стали не так просто пробить. Если это конечно не обстрел жестяной поделки в ролике на ютубе.

Второй болт ударил в чешую. Но из-за того, что первая «подача» прилетела чуть раньше и начала разворачивать тело, болт рикошетировал и даже особо не ударил, просто скользнув по груди.

Третий болт попал в шею коня, на котором ехал Иоанн.

Четвертый пробил правую руку ехавшего рядом с королем Руси князя Оболенского. Тот заметил стрельбу и попытался отдавать приказы, вот и махнул неосторожно рукой, попав под обстрел.

Пятый же болт просто пролетел мимо.

На этом первый залп закончился. А второй дать не удалось, потому что люксембургские арбалетчики или московские аркебузиры уже окружили эту колокольню, готовясь к перестрелке. Вот засевшие там стрелки и не высовывались. А ольденбургская наемная пехота с феноменальной скоростью выбила двери колокольни, двинувшись на приступ. Да так ловко и сноровисто, что было понятно без всяких пояснений — это ей не в первой.

Которая потасовка.

Экспресс допрос пленных.

Их казнь, через повешение прямо на колокольне.

И быстрая зачистка города от немногочисленных сторонников епископа. Причем участвовали в этом не только люди Иоанна, но и городовой полк самой Твери. Этот кадр не смог склонить общее собрание бояр к обороне и верности Михаилу Борисовичу. Вот и решил не мытьем, так катаньем не дать город Москве. Ведь гибель или даже тяжелое ранение короля могло привести к чудовищной резне. Как говориться, поступил по схеме «так не доставайся же ты никому!»

Но обошлось.

Хотя могло произойти непоправимое. Впрочем, у Иоанна голова от того первого, смачно ударившего его по шлему болта, еще долго гудела. И в целом было очень не по себе. В шаге ведь от смерти прошел. В самом маленьком шаге. Ибо выживание при таком залпе со столь небольшой дистанции было маловероятным делом. Тупо повезло.

А вот епископу — нет. Потому что его и всех его людей да сторонников тупо вырезали, имущество же отдали горожанам. Включая церкви. Пускай сами ищут для них священников…


[1] Конкур — соревнования по преодолению всадником препятствий в определенном порядке, сложности и высоты, проходящие на конкурном поле.

[2] Самострельшик — это арбалетчик.

[3] Бригантина — вид доспеха, который создается из монтажа множества пластин с перехлестом на крепкой тканевой или кожаной основе с помощью заклепок. Монтируются они изнутри.

[4] Шапель — вполне типичный германский средневековый шлем, представляющий неглубокую каску с широкими полями.

Глава 9

1473 год — 25 июня, среднее течение Камы


Даниил Холмский смотрел на приближающееся войска Ибак-хана со смешанными чувствами. Он со своими тремя сотнями был главной ударной силой хана Ахмада. Его козырь, который он пока держал в рукаве… Однако никогда в своей прежней жизни Даниил не мог бы даже и подумать, что станет вот так — командовать союзным контингентом в разборках между татарами.

И очень он был этим недоволен.

Но что поделать? Остроту момента там под Переяславлем-Рязанским осознал он не хуже своего короля. Если бы тот заартачился, то хан Ахмад не стал бы дружбу дружить и не позволил бы взять город приступом. Другой вопрос, что оплатой этой дружбы был он… не на всегда, разумеется, а на кампанию. Что раздражало его и нервировало. Ему совсем не хотелось сражаться с татарами за татар ради татарских интересов. Но он, стиснув зубы, держался, сосредоточившись на своем отряде. В конце концов лошади были чужие и нуждались в определенном обучении. Чем его люди и занимались, стараясь восстановить свои навыки строевого конного боя…

Битва завертелась как-то стихийно.

Сначала относительно небольшой отряд Ибак-хана обозначил атаку. Выпустил несколько десяток стрел и отвернул от отряда хана Ахмада. Тот проследовал за ним до основных сил Сибирского ханства и, в свою очередь, повторил этот маневр.

Нехитрое выманивание.

Каждая из сторон рассчитывала на слабые нервы противника. Дескать, психанут, увлекутся. Тут тот их и примут. Не все ведь в атаку побегут…

Еще немного покрутились.

Обозначили ложное отступление всеми силами.

Имитировали дважды общую атаку.

Но воз оставался там же, где и был к началу столкновения. За исключением трех десятков убитых и раненых. Совокупно. С обоих сторон. Хотя поучаствовать в этом цирке успели уже, наверное, все воины хана Ахмада, за исключением его небольшой личной гвардии и отряда Холмского.

— Что думаешь? — Спросил хан Даниила, видя его недовольное лицо.

— Ибак растянул свое войско, — после некоторой паузы ответил Даниил. — Вон — видишь какие крылья вывел. Все норовит удачным броском отряд охватить.

— Так, — чинно кивнул Ахмад.

— Предлагаю основными силами ударить в центр. А я со своими ребятами обрушусь на их правый фланг. Они ведь развернуться, норовя сдавить с боков вас. А то и начнут движение. Потому не смогут должного сопротивления оказать. Там их сколько? Сотен семь, не больше?

— Опрокинешь их? — Недоверчиво спросил Ахмад.

— Опрокину.

— А что делать с левым флангом?

— Ты можешь со своей гвардией обозначить на него атаку. Так, чтобы тебя заметили и развернулись. Отвлечь их. Чтобы во фланг основному войску не ударили.

Ахмад прищурился, рассматривая Даниила. Но промолчал. Он думал. И офицеры, что возле него стояли, тоже все слышали и думали.

Решительная лобовая атака выглядело довольно рискованным занятием. Тем более, что татарская конница не была способна наносить таранный копейный удар. А это значит, что пробить и опрокинуть противника они не смогут. Во всяком случае сразу. Завяжется собачья свалка с непредсказуемым исходом. У Ибака по центру было войск если и меньше, чем Ахмад мог выставить в эту решительную атаку, то не сильно. Совокупно же он превосходил числом. Но все одно осторожничал. В любом случае, по всему выходило, что исход боя решит отряд Холмского. И от того, справится он или нет зависело все.

Риск. Огромный риск.

Сделав этот шаг можно было проиграть и с позором бежать в свои родные степи, отдав Сибирскому хану не только большую часть земли бывшего Казанского ханства, но и Синюю орду. А вот победа… это было очень интересно…

Поэтому, подумав, хан решился.

И началось…

Практически все войско Ахмада пришло в движение и бесформенной конной толпой — лавой — ринулось вперед, медленно набирая темп. Даниил со своими людьми устремился за ними, стараясь не отсвечивать. Как и сам хан, что повел лично свою гвардию.

Войско Ибак-хана отреагировало ожидаемо и естественно. Он выдвинул дальше крылья и развернул их для удара во фланг неприятелю.

Глупая на их взгляд атака. Если это атака, а не очередная имитация. Настолько глупая, что Ибак хан даже заулыбался, довольно оглаживая свою бороду. После такой славной победы можно будет подумать о многом. И о занятии земель разгромленного Казанского ханства, и о подчинении Синей орды. А там и Белую под себя подмять можно да провозгласить себя новым ханом возрожденной Золотой орды. Крым, правда, остается в стороне. Но что он сможет противопоставить ТАКОЙ силе? Да и Русь. Этот лакомый кусочек вновь станет выплачивать налоги Золотой орде, подчинившись. Или, в крайнем случае, не налоги, а дань. Что тоже неплохо.

Ожидание грядущего величия так вскружили ему голову, что он не сразу услышал возгласы ближних нукеров. А когда услышал и взглянул туда, куда они указывали — удивленно выгнул бровь, не понимая происходящего.

Даниил Холмский, следуя за основной массой татарской конницы, отвернул от нее. Построился к атаке. И пошел в нее. Под звуки рожка.

Все три сотни развернулись в две линии. Разделенные в глубину метров на пятьдесят. И придерживая равнение двинулись вперед.

Равнение, конечно, удавалось выдерживать очень приблизительно. Из-за чего конный строй пошел волнами. Но линии все равно удерживались.

Да, это были не кирасиры Фридриха Великого, идущие в атаку стремя в стремя. Готовые смять и раздавить своих противников массой своих лошадей и монолитностью удара. Но все равно, на фоне татар, которые оперировали лишь лавами и бесформенными разреженными группами, выглядело впечатляюще. Особенно в связи с тем, что каждый всадник был упакован в стандартный доспех — ламеллярную чешую и легкий шлем с козырьком, наносником, наушами и трехчастным сегментным назатыльником. Плюс красная гербовая накидка на тело с золотым львом восставшим на дыбы.

Плюс пики.

Не копья, а именно кавалерийские пики. Легкие, трубчатые, клееные и весьма длинные, которые были у каждого всадника. Времена легких, коротких кавалерийских пик еще не пришли. Поэтому эти ребята имели «дрыны» что надо. Не рыцарский лэнс, конечно. Но очень и очень впечатляющий причиндал с небольшим красным флажком у наконечника.

Ну и щиты.

Большие каплевидные щиты, воскрешенные Иоанном прямиком из тех времен, когда Владимир Святой только завершал начатую Святославом реформу по пересаживанию дружины на коней. Их в отечественной историографии частенько называют русскими. Но на самом деле их впервые начали употреблять в Византии, откуда они очень быстро расползлись по всей Европе, став одним из самых эталонных образцов рыцарского вооружения XI–XII веков. Ну и не только рыцарского. Во всяком случае, при завоевании Англии Гийомом Нормандским все континентальные всадники уже имели эти «капли».

Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у.

Гудел рожок надрываясь. А его звук перекрывая остальной шум летел над полем боя, привлекая внимая окружающих.

Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у.

И многие даже прекратили рубку, отвлекаясь на эти звуки.

Атакуемое крыло Ибак-хана довольно легко развернулось, встречая опасность лицом. И даже пришпорило коней, направляя свою достаточно разреженную лаву всадников навстречу неприятеля, который уступал им по численности более чем вдвое.

Сотня метров.

Первая линия Даниила опустила пики, зажав их подмышками и натянув кожаные ремни упоров. Чтобы передать на острие всю массу лошади при ударе.

Полсотни метров.

Холмский вел уже свою линию галопом, стараясь, впрочем, придерживать равнение. Насколько это вообще было возможно.

Он, как и прочие всадники, подтянул щит повыше, прикрывая его кромкой лицо и шею — самые уязвимые части тела при их нынешнем защитном снаряжении.

Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у.

Прозвучал последний раз рожок. И противники сошлись в ударе.

Встречная скорость превысила семьдесят километров в час. И вот на этой скорости наконечники длинных пик ударили в свои цели, передавая на них всю массу лошади.

Раздался жутковатый треск.

И Ибак-хан, как и многие иные, разразились удивленными возгласами. Ведь пика просто вышвыривала из седла татарских всадников. Высокая посадка не оставляли им никаких шансов. И большинство из них были при этом пробиты пиками насквозь, что торчали своими наконечниками у них из спины, выступая на добрый метр или даже больше. Причем хватало и таких, что пытался прикрываться легким щитом, совершенно не державшим такой удар.

Рассеянная конная лава позволила всадникам Холмского легко избежать столкновения коней с последующей давкой. И, выхватить, кончары продолжить бой. Длинный граненый штык, каковым, по сути и был кончар, не встречал заметного сопротивления ни у легких щитов, ни у кольчуг, ни у стеганных халатов. Так что можно было просто колоть по силуэту не сильно целясь или примеряясь.

А сзади, чуть погодя, с не меньшим эффектом в лаву татар врубилась вторая линия конницы. И вновь полетели красиво выбитые из седла противники.

Десяти секунд не прошло, как от крыла татар, еще совсем недавно превосходящего более чем вдвое отряд Холмского, осталось едва половина. И эта половина стремительно уменьшалась.

Ламеллярная чешуя, в которой были все всадники Даниила, надежно держала саблю и не акцентированные удары легким копьем. Да и собачьей свалки не получилось. Конница Холмского продолжала ломиться вперед сквозь разреженную лаву татар и колоть их на проходе кончарами. Куда более прочными, чем пики. И, учитывая не столь мощные удары, легко извлекаемые. Тела противников сами разворачивались вслед за двигающимся ратником и соскальзывали с клинков. Высокая посадка делала татар очень неустойчивыми в седле.

Сорок секунд. И Холмский провел обе свои линии конницы сквозь татарскую лаву, остатки которой в ужасе разбегались кто куда. Просто прыснули в разные стороны и, пришпорив коней, уходили. Потому что от семи с гаком сотен их осталось едва за две. Потеря более чем половины личного состава выглядело кошмарно и чудовищно давила на мораль. Причем не только этого фланга, но и остальных наблюдателей.

Ахмад тем временем обозначая атаку на другой фланг противника, отвернул. Увлекая за собой неприятеля. А Холмский, не останавливаясь, провел своих всадников на ставку Ибак-хана.

Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у.

Вновь затрубил рожок, обозначая новую атаку.

Только в этот раз всадники Даниила держали в руках не длинные пики, а кончары, которые вполне можно было применить и во время сшибки.

У Ибак-хана тоже, как и у Ахмада, имелась своя гвардия. И она стояла при нем, выступая телохранителями. И она была такой же немногочисленной — бойцов сто, не больше. Поэтому она охотно последовала за своим правителем, что предался безудержному бегству. Не вообще с поля боя, а в сторону от надвигающихся красных всадников. Очень уж они его испугали.

И так уж получилось, что маршрут его пролегал вдоль тылов центра собственного войска, которое, увидев разгром фланга, припустилось в бегство. Отчего он сходу влетел в эту мешанину из отступающих всадников и резко замедлился. А потом уже было поздно. Сзади налетели ратники Холмского со своими кончарами. Да и татары хана Ахмада активно подключились к избиванию бегущего противника…

* * *

В тоже самое время в Трире происходил довольно интересный эпизод…

Великий князь Запада, как его называли сторонники, сидел за столом и второй раз перечитывал письмо Понтифика. Оно было странным. И Карл Смелый, герцог Бургундии и прочее, прочее, прочее недоумевал от написанных там вещей.

— И зачем все это? — Наконец, не выдержав, спросил у целого кардинала, что привез послание. И явно был облечен властью для компетентных комментариев.

— В Риме обеспокоены успехами Луи, — уклончиво ответил кардинал.

— Не понимаю вас.

— Вы заключили мир с Луи, но он лишь на бумаге.

— Полагаю, вы думаете, будто я этого не понимаю?

— Что вы слышали о Персидской компании?

— Меня она мало интересует.

— Ваша светлость, не делайте таких опрометчивых выводов.

— Вы хотите, чтобы я дал денег на эту … хм… задумку Святого Престола? Как по мне, так она не лучше Крестового похода, который захлебнулся так и не начавшись. Вы не хуже меня понимаете, что в наши дни добрым воинам и в Европе есть чем заняться.

— Все так, — кивнул кардинал. — Им есть чем заняться. Но это никак не отрицает усиление осман, которые ныне думают о захвате королевств Неаполь и Венгрия. От ваших владений это безмерно далеко, но… речь не о том.

— А о чем?

— Графство Артуа и Фландрияя. Это ведь ваши земли, приносящие вас львиную долю доходов. Не так ли?

— К чему вы клоните?

— К тому, что эти земли могут приносить вам еще больше денег. Ведь от восточных берегов Балтийского моря кто-то должен персидские товары доставлять в Европу. Почему не ваши корабли? Или вы хотите, чтобы на столь богоугодном деле наживались эти торгаши из Ганзы?

— Вот вы, о чем… — покачал головой Карл. — Об этом стоит поговорить только тогда, когда этот ваш юный король сумеет удержать натиск Польши и Литвы. В чем я сомневаюсь. Мне рассказывали о тех землях…

— В возрасте тринадцати лет Иоанн встал со своими пикинерами в строй, чтобы поддержать их боевой дух при отражении натиска конницы. И победил. Он выиграл блистательно кампании прошлого и позапрошлого годов.

— Похвально, — произнес Карл уже с меньшей язвительностью и раздражением. Герцог ценил личное мужество и вообще всячески поддерживал проявления рыцарской доблести. Понятно, что пикинер был очень далек от рыцаря, но этот поступок монарха вызвал у него чрезвычайное одобрение. Особенно учитывая возраст парня.

— За кампании минувших двух лет Иоанн сумел разгромить и подчинить своей власти ключевой торговый город Руси — Новгород. Причем Новгород поддерживал Казимир, выслав ему союзный контингент. Именно через этот город он планирует вывозить персидские товары. Потом он последовательно разбил большое степное войско и войско Казимира, которое тот послал к Москве. Чуть ранее его отец сумел разгромить степное княжество и занять среднее течение Волги. Таким образом Иоанн ныне удерживает в своих руках практически весь маршрут от устья Волги до устья Невы, необходимый для начала Персидской торговли.

— И что вы от меня хотите?

— Чтобы ваши подданные установили торговые отношения с Новгородом.

— Это ведь война с Ганзой!

— Король Неаполя уже отправил к нему шесть каррак с товарами, наняв их в Генуе. А его дочь, Элеанора, вышла за Иоанна замуж.

— Я не могу неволить своих купцов.

— Вы же не хотите, чтобы Луи, что без всякого сомнения узнает о сложившейся диспозиции, опередил вас?

— От кого же он узнает?

— О компании Персидской торговли много кто знает. Как и посольстве Фердинанда. Вряд ли Паук упустит свою выгоду в этом деле. Вы же не хотите этого, не так ли?

— Что мешает Императору посоветовать купцам Ганзы наладить торговые отношения с Иоанном?

— Король Польши и Великий князь Литвы — Казимир. Ганза с ним очень дружна и не станет идти против своего благодетеля.

— Даже если выгода так велика, как написано в этом письме? — Кивнул Карл на свиток, валявшийся на столе.

— Сложно говорить о выгоде, когда войска могут войти в город и все отнять. Кроме того, Иоанн действительно хороший полководец. И, в случае взаимовыгодного союза, как все утрясется, сможет высылать вам свои войска. Он ведь, как и вы, увлечен артиллерией и ордонансовыми ротами.

Герцог встал.

Медленно прошелся по комнате, обойдя стоящего кардинала по кругу. И, остановившись за его спиной, спросил:

— А что хочет Святой Престол?

— Пущего блага для всех христиан.

— Вы не поняли меня. Что Святой Престол хочет для себя? Зачем ему мое усиление?

— Святой Престол очень недоволен Прагматической санкцией, что действует во Франции вот уже полвека. И надеется на вашу поддержку в нашем стремлении ее отменить. Вы добрый христианин и человек слова, в отличие от Луи. С вами — можно договариваться. И мы хотим договориться. Кроме того, вам не нужно будет воевать с Ганзой.

— Вот как? Это еще почему? В герцогстве Брабант их сила велика и города могут выставить большое войско.

— А во Фландрии — нет. И в Артуа — нет. Да и в Брабанте их позиции не так сильны, как вам кажется.

— А мне кажется, что вы хотите ввергнуть мои северные владения в бунт. И отвлечь меня от дела всей моей жизни.

— Если у вас с Иоанном все получится, то Папа обещает вам корону Бургундии. Иоанну он уже подтвердил право наследование.

— Я подумаю над вашими словами, — тихо произнес Карл, поигрывая желваками, что выдавало в нем высочайшее напряжение и даже в какой-то мере раздражение. — А теперь вы можете быть свободны…

Глава 10

1473 год — 6 июля, где-то под Ржевском


Занимаясь наведением порядка в Твери Иоанн узнал, что к нему идет войско Казимира. Как? То не секрет.

Войско короля Польши и Великого князя Литовского, направляясь на восток могло пройти лишь через два города — Полоцк и Смоленск. Но Полоцк — это северо-восточное направление. А Смоленск — то, что нужно. И так уж сложилось, что в этом городе еще со времен деда Иоанна — Василия Темного — имелись свои люди. Строго говоря — целая партия, причем не маленькая. Недостаточная для того, чтобы город просто перешел на сторону Москвы. Но достаточная, дабы держать Москву в курсе всех происходящих событий. Поначалу-то за счет гонцов, а пять лет назад, с подачи нашего героя, их продублировали голубиной почтой. От греха подальше. Ведь голубя перехватить намного сложнее.

Так что, Казимир только в Смоленск вошел, а в Москве о том уже знали. Как и о том, когда и куда он вышел. Более полных сведений с голубем не передашь из-за особенностей писчих принадлежностей в те годы. Но и этих сведений было достаточно, чтобы Андрей Васильевич Молодой, оставшийся присматривать за Москвой в отсутствии племянника, отправил к тому гонцов, предупреждая об опасности.

Иоанн, узнав новость, колебался весь вечер. Однако, проспавшись, решился. Сколько войск было у Казимира он не знал. Но его армия была «заточена» под полевые битвы. И использовать ее иначе не выглядело рационально. От великой нужды — да, можно, не лучше всего она раскроется именно в поле.

Можно, конечно, и подождать Казимира, да встретить его за крепкими стенами. Но Иоанн не видел в том особого смысла. Тем более, что маршевая подвижность была на его стороне и при необходимости он мог всегда удрать.

Обоз германцев и новгородцев он оставлял в Твери, как плохо организованный. Перекладывая возросшую нагрузку на свой, ординарный. Благо, что поход, скорее всего, предстоял недалекий. А у него там и мало-мальски стандартные повозки, и полевые кухни, и централизованное горячее питание. Из-за чего бойцы на привалах лучше отдыхали и хорошо питались, что позволяло не только выдавать больший темп передвижения, но и тупо идти дольше.

Войско же Казимира, конечно, какой-то обоз с собой тащило. Но кормилось за счет принимающей стороны. Из-за чего двигалось очень медленно, тратя время на грабежи окрестного населения.

Так или иначе, но Иоанн выступил. И 6 июля встретил войско Казимира возле Ржевска.

— Быстро, — отметил с явно недовольным лицом Иоанн. Так как, король Польши вел свое войско с заметным опережением ожидаемого графика. Конечно, не настолько быстро, чтобы при случае догнать московскую армию. Но он продвигался в намного большем темпе, чем наш герой предполагал…

Тем временем в лагере короля Казимира был обед. Простым бойцам подавали что бог послал, то есть, что они сами в окрестных землях награбили. А вот руководству армии приходилось давиться жареными молодыми кабанчиками, добытыми им егерями специально с охоты, и прочими мерзостями вроде красной икры соленой и сухого итальянского вина.

— Господа, что это за звуки? — Вдруг произнес Жан де Сегюр, командир наемной итальянской компании[1] кондотьеров.

Все прислушались.

— И действительно, — согласился король, встав из-за стола. — Музыка какая-то…

С этими словами он вышел из палатки и с помощью слуг взобрался на коня, дабы выехать к краю лагеря и получше рассмотреть источник шума. Остальные руководители армии спешно последовали за своим предводителем.

И очень вовремя.

Потому что, когда они приблизились к краю лагеря и смогли обозреть довольно обширное поле, из-за перелеска появились первые бойцы нашего героя. Под звуки волынки[2] и барабанный бой, которые играли своего рода кавер на знаменитую Scotland the Brave. Ее несколько лет назад «сочинили» нанятые Иоанном скоморохи под его чутким руководством. В музыке он ничего не понимал, но промычать мотивчик и корректировать их потуги вполне мог.

— О-ля-ля! — Воскликнул Жан де Сегюр, глядя на то, как ровно и аккуратно идут пикинеры с аркебузирами, что выступили вслед за конницей. Прямо ногу в ногу хорошо организованной колонной. Никакой свалки и толпы. — Кьес а вени[3]?

— Руа де Рюси[4], — усмехнувшись заметил командир швейцарцев. На что Казимир чуть было не зарычал. Французского он не знал, но догадался о смысле сказанного. Впрочем, не стал вступать в перепалку и унижаться…

Войска Иоанна спокойно и чинно втягивались на поле.

А вот в лагере Казимира началось настоящая паника. Более-менее организованно выступили только швейцарцы, которые очень адекватно отреагировали на появление противника. И если бы не их выдержка, то все могло бы получиться не так благостно.

Но вот — выстроились.

Наш герой даже немного промедлил, давая Казимиру навести порядок и выстроить своих людей. Ведь московская армия умудрилась построить очень быстро. Возня была только с союзниками, да и то не великая.

Почему он не напал первым?

Так не выгодно ему это было. Даже на выпуклый взгляд противника перед ним стояло намного больше.

Что у Иоанна было по пехоте?

Две тысячи пикинеров. Две сотни рондашеров — мечников с круглыми линзовидными щитами — рондашами. Четыре сотни аркебузиров. Сотня арбалетчиков. И четыре сотни наемной германской пехоты, которая королю совсем никуда не подходила, так как не вписывалась в его стратегию. Совокупно чуть за три тысячи бойцов. А против них выступала швейцарская баталия тысяч в восемь лиц.

Перевес? Перевес. Причем очень серьезный.

А что по коннице? Три сотни королевской дружины, четыре сотни новгородского городового полка и две сотни тверского. Совокупно девять сотен всадников причем не сотенной службы, а вполне себе средневековых. Разве что королевская дружина была вооружена нормальными пиками с кожаными ремнями-упорами, что выгодно выделяла ее на фоне остальных. Им противостояло пятьсот всадников королевского полка Польши, семь сотен выставленные союзными магнатами, три сотни Михаилом Борисовичем, и еще столько же итальянских кондотьеров, что прибыли из той жаркой страны с наемной компанией.

Опять перевес. Вдвое. Причем три сотни итальянцев были одеты в латы, как и добрая половина королевской дружины.

Только с артиллерией Казимир напортачил и не притащил на поле боя ни одного орудия. Поэтому Иоанн со своими шестью легкими «громыхалками» имел полное и подавляющее преимущество.

Плюс, если смотреть в суть вопроса, то у нашего героя было еще и преимущество по стрелкам. Арбалетчиков, конечно, у швейцарцев имелось побольше. Но вот с аркебузирами имелась беда. Их считай, что и не было. Да и в целом преимущество по количеству стрелков держал Иоанн. Тем более толково организованных.

Если же смотреть на ситуацию в сухом остатке, то у Казимира были все шансы не просто победить, а разнести Иоанна в пух и прах. Поэтому наш герой и не спешил с атакой, стремясь реализовать то единственное преимущество, что у него имелось… а его можно было применить только в обороне.

Вышли значит. Построились.

Но начинать бой просто так было как-то неуместно. У Иоанна за спиной стояла целая куча иностранных наблюдателей. Да и у Казимира не меньше. Хуже того, сюда даже приплелся тот самый кардинал, что был послан Папой для переговоров к королю Польши. Вот вся эта пышная компания и выехала перед войсками на поговорить.

— Брат мой, — обратился Иоанн к Казимиру на латыни, которой уже в изрядной степени овладел. Как-никак основной язык международного общения и науки не только тех лет, но и ближайших веков. — Почто ты вторгся в мои владения? Мы разве ведем войну?

— Это мои земли! — Воскликнул Великий князь Тверской Михаил Борисович.

— Жители Твери единогласно присягнули на верность мне. И низложили тебя, объявив обманщиком. Почто ты их втягивал в войну? Почто голову дурил?

— Они не могли этого сделать!

— Уважаемые господа, представляющие короля Неаполя, герцога Милана и короля Дании, а также эти шевалье из Ольденбурга и Люксембурга могут засвидетельствовать мои слова. Горожане принесли мне присягу на площади перед Спасо-Преображенским собором. А все имущество, что некогда принадлежало твоей семье и епископу было разделено между его жителями.

— Это так, — торжественно произнесли по очереди все посланники со стороны Иоанна.

— Получается, что меня ты тоже обманул? — Недовольно поморщившись, заметил Казимир, обращаясь к Михаилу Борисовичу. — Не ты ли мне говорил, что жители Твери скорее умрут, чем присягнут Иоанну?

— Он взял их силой! И заставил!

— Они сами открыли ворота, — возразил наш герой и иностранные наблюдатели это подтвердили кивками.

— Но этого не может быть! — В ужасе воскликнул Михаил Борисович.

— И все же, это факт. А факт — самая упрямая вещь в мире. Итак, брат мой, — вновь обратился Иоанн к Казимиру, — почто ты вторгся в мои владения? Мы разве воюем?

— Между нами есть неразрешенное дело, — нехотя произнес король Польши. — Ты, брат мой, претендуешь на титул короля Руси.

— Я не претендую на него, — покачал головой Иоанн. — Я являюсь его законным наследником. И законники Святого Престола это твердо установили. Законники же королевства Польского попросту бездельники и не блюдут со всем радением правильность твоего титула, допустив постыдную ошибку.

— Этот титул мой!

— По какому праву? Ты завоевал Русь? Ты имеешь отношение к дому Пястов или Рюриковичей?

— Я наследовал Пястов!

— Не ты, а твой отец. И унаследовал он не все величие Пястов, а только корону Польши и Литвы, что закреплено решениями Сеймов сих держав. Разве было собрание уважаемых людей Руси, что провозгласили тебя истинным наследником Казимира Пяста?

— Но этот титул принадлежит мне! — Воскликнул раздосадованный король Польши.

— Сожалею, — мягко улыбнувшись, ответил Иоанн. — Ничем не могу помочь.

— Может быть ты возьмешь отступные? — Поинтересовался кардинал, занявший неловкую паузу.

— Отступные за что?

— Сто тысяч флоринов[5], — спешно произнес.

— Сто тысяч флоринов за что и от кого?

— Я готов заплатить тебе сто тысяч флоринов, — тихо и неохотно произнес Казимир, — если ты откажешься от своих претензий на титул король Руси. В мою пользу.

— Интересное предложение, — лукаво прищурившись, произнес Иоанн. — Но сто тысяч флоринов — мало. Увеличь сумму до пятисот тысяч[6] и добавь к ним Смоленск с Полоцком. И я подумаю над твоим предложением.

— Щенок! — Не выдержал Казимир. — Чего ты хочешь добиться?!

— Я хочу своего, старик, — ровно и спокойно ответил Иоанн.

— Своего он хочет! Сто тысяч флоринов — это огромные деньги!

— Огромные, — кивнул Иоанн. — Но они ничто по сравнению с праотеческим титулом, который ты хочешь присвоить.

— Ты разве не видишь сколько войск я привел? Они сметут тебя! Раздавят как букашку! Я только из уважения к Святому престолу делаю тебе столь щедрое предложение. А ты чего творишь? Ты еще ничего не смыслишь в этом мире! В том, как в нем все устроено! По каким правилам он живет!

— Ты так думаешь? — Смешливо переспросил Иоанн.

— Да! — Продолжал распаляться Казимир, лицо которого раскраснелось от раздражения. Он как-то не привык, чтобы с ним так разговаривали. Иоанн же сохранял спокойствие и даже какую-то толику показного веселья. Впрочем, оно никого не вводило в заблуждение из-за глаз. Ибо глаза короля Руси смотрели на своего противника как на жертву. С таким видом мясник изучает корову или волк ягненка.

— В этом мире, — внезапно для всех прорычал Иоанн, посуровев лицом, — есть только одно правило. Если лев голоден — он ест.

После чего наш герой развернул своего коня и спокойно поехал к своим войскам. И его люди тут же последовали за ним, оставив Казимира, задыхаться от злобы. Лишь бросив через плечо прощальное:

— Старый воришка, — на русском языке, отчего король Польши аж захрипел, заходясь в раздражении. Да так, что его свита даже подумала, будто того хватит удар.

Простая провокация.

Но Иоанн добился своего. И Казимир принял решение атаковать, двинув вперед свою пехоту — швейцарскую баталию.

Наш герой поставил все свои шесть орудий перед пехотным строем, а разрывах между ними аркебузиров. Караколем. То есть, так, чтобы первый ряд стрелял, отходил назад на перезарядку. А второй продвигался вперед и тоже стрелял. После чего опять отходил назад на перезарядку.

Аркебузиры его этому приему были обучены в отличие от арбалетчиков. Но тех было немного, поэтому их Иоанн отвел на фланги, где во время переговоров уже успели поставить обозные повозки. Что позволило обеспечить определенное полевое укрепление за счет импровизированного вагенбурга. Что в какой-то мере компенсировало преимущество Казимира в коннице.

Да, всадники неприятеля могли обойти короля Руси с тыла. Но там нестроевые спешно ставили сборные рогатки, известные позже как испанские козлы. Ничего хитрого. Грубо говоря бревно, к которому крест-накрест крепились короткие, но крепкие копья, затрудняющие конный натиск. Собирались-разбирались очень быстро. Перевозили компактными связками в фургонах. На самом же поле секции этих заграждений переносили парой бойцов.

Так или иначе, но арбалетчики были выведены в тыл для прикрытия флангов и рогаток. Куда им в помощь поставили еще и ольденбургских головорезов, которые со своими глефами да альшписами прекрасно подходили для «теплого приема» всяких мутных личностей, лезущих через заграждение.

Конница, кстати, также вся укрылась внутри импровизированного укрепления. Спешившись, чтобы не представлять из себя слишком хорошую мишень для стрелков. А то вдруг швейцарские арбалетчики станут бить не по пехоте, а по ним? Да и вообще, от греха подальше. Тем более, что вскочить в седло и выступить было дело нескольких секунд.

Дистанция семьсот шагов.

Примерно.

Бах! Бах! Бах!

Ударили орудия, отправляя в своих противников ядра. Пока еще кованные, железные, потому что чугунное литье Иоанн не освоил. Отчего дорогие ядра получались.

Ударив в землю перед швейцарцами пара из них зарылась в грунт, оставив после себя только дымящуюся воронку, а остальные четыре штуки рикошетировали и угодили прямо в баталию.

Бах! Бах! Бах!

Вновь ударили орудия, быстро перезарядившись. Удалось уложиться в тридцать секунд, благодаря картузам с готовыми пороховыми зарядами. Швейцарцы шли довольно быстро и решительно, поэтому с тех же позиций и того же возвышения стволов ядра угодили в самую гущу строя.

Бах! Бах! Бах!

Вновь полетели ядра. В этот раз одно не уложилось по горизонту рассеивания и прошло мимо баталии. Остальные же вновь собрали обильную жатву.

Швейцарцы, раздраженные столь бессовестным расстрелом, ускорились. Но это было плохой идеей. Потому что с дистанции в семьдесят метров орудия жахнули по ним уже картечью. Совершенно не знакомым им видом снаряда, который вошел в военную практику лишь в XVI веке. Тут же Иоанн его стал употреблять раньше.

И одновременно с этим начали стрелять аркебузиры.

— Па[7]! — Рявкнул сотенный командир и первая линия стрелков окуталась дымами. А после, не мешкая, стала отходить назад, давая место стрелкам второй линии.

— Па! — Вновь рявкнул сотенный. И вновь аркебузиры дали залп, который, как и первый, собрал обильный кровавый урожай среди первых линий швейцарцев. Тех самых, что были лучше всего вооружены и снаряжены.

А тем временем артиллеристы лихорадочно пытались перезарядить орудия. Что им и удалось, когда до неприятеля оставалось шагов двадцать. Очень уж замедлилась баталия от такого сурового обстрела. Сложно было перебираться через трупы своих собратьев.

Бах! Бах! Бах!

Загрохотали стволы, выплевывая картечь в лица швейцарцам. И артиллеристы, вместе с аркебузирами, только что давшим последний залп, ринулись сквозь позиции пикинеров и рондашеров. Благо, что три линии аркебузиров уже прошли в тыл и особой давки не возникло. А ряды построения сомкнулись сразу за прошедшими.

Швейцарцы взревели и ринулись вперед. Но стоящие перед московской пехотой орудия с кучей сопутствующего барахла, смешали строй атакующим. Из-за чего они не смогли ударить слитной массой. Образовались бреши в едином фронте швейцарцев и московские рондашеры устремились туда, обнажив свои клинки.

Для Иоанна эти ребята были плодом осмысления битвы при Алексине. В оригинальной же истории подобных бойцов применяли испанцы в своих терциях, что позволяло им довольно уверенно бить швейцарцев. Даже отбросив в сторону огонь из стрелкового оружия — в обычной контактной сшибке.

Вот и тут получилось все также, как у испанцев XVI века. Причем ситуация усугублялась еще тем, что московские пикинеры, по аналогии с сарисофорами Александра Македонского, несли средних размеров щиты на плечевом подвесе. Что давало им довольно серьезную защиту лица и шеи — самых уязвимых зон у пикинера. Ведь в натиске никто амплитудных ударов пиками не проводил. Просто давили или коротко тыкали.

А рондашеры тем временем отчаянно резали супостатов в ближнем бою. Благо, что им было чем. Иоанн вооружил их укороченными версиями кончаров — считай рапирой. То есть, ребята тупо тыкали граненым штыком длинной полметра в супостатов, работая с ними накоротке.

Тем временем конница Казимира пыталась обойти фланги пехотного построения Иоанна и ударить ему в тыл. Но без всякого результата. Заметив арбалетчиков, а потом и аркебузиров на вагенбурге, ни польско-литовская, ни итальянская конница к ним не приближалась. И рогатки штурмовать не пыталась.

Спешиться и идти приступом на вагенбург и рогатки тоже ни одна горячая голова не предложила. Совсем недавно отгремели гуситские войны. И многие были в курсе того, чем грозит такой волюнтаризм.

Но вот, наконец, измученный швейцарцы дрогнули и стали пятиться.

Рондашеры тут же по сигналу рожка отошли, разрывая дистанцию. Это в свалке, под прикрытием пикинеров они хороши. А оставаясь один на один с противником — не очень.

Аркебузиры спешно просочились вперед и дали залп. Следом вперед вылез еще ряд аркебузиров. И тоже дал залп. И еще. И еще. Но четвертый уже пришелся в спины бегущих противников. Именно бегущих в полном беспорядке.

— Недурно, — потрясенно произнес наблюдатель Неаполя и с ним согласились остальные. Потому что перед московской пехотой получился натуральный завал из тел. А швейцарцы отходили, потеряв едва ли не треть личного состава.

Но оборона — это оборона. Ей войну не выиграть.

Поэтому Иоанн скомандовал выступление и повел свои войска вперед. Но не все. Конницу он так и оставил в импровизированный лагере. Выйдя в поле лишь пехотой. Причем не всей, а только московской. Артиллерия, наемная германская пехота и вся конница оставалась на месте. Причем конница все также спешенная.

Но вышел он не развернутым строем, а в каре. В каком и пошел вперед, выходя из зоны поражения собственной артиллерии. И едва он удалился на восемьсот метров, как Казимир не выдержал и повел своих людей в атаку. Конницу. Они с пехотным каре опять-таки еще не были знакомы. Тем более таким, когда под прикрытием пик работало много аркебузиров.

Покрутились всадники вокруг каре. Покрутились. Рассеиваясь и теряя управление, да неся потери от обстрела. А потом, когда окончательно превратились в неуправляемую конную толпу Иоанн велел трубить атаку.

Оставшаяся в лагере конница знала, что делать. И ждала. Наш герой несколько был не уверен только в тверских всадниках городового полка. Но они не подвели. Все вышли. И все общей лавой пошли в атаку имея на острие королевскую дружину.

Впрочем, сшибки не произошло.

Казимир со своей конницей бросился на утек. Испугался.

Но это сшибки не произошло, а рубка в преследовании вполне получилась. Как и вообще — общее преследование разбитой армии до границ Великого княжества Литовского. Весьма и весьма поганое, надо сказать. Потому что эту границу перешла едва ли четверть швейцарской баталии, вступившей в земли Иоанна. Да и конницу немало потрепало…


[1] Компания от фр. compagnie — название роты. Впрочем, рота в XV веке не вполне соответствует ее современному пониманию. Она была ближе к современному понятию «компания», то есть, некая организация для ведения коммерческой деятельности — военного ремесла с целью обогащения. На практике такая «рота» могла состоять и из сотни человек, и из тысячи, и даже более того. Из-за чего статус капитана такой роты был довольно высок. В современном понимании рота утвердилась только в середине XVII века (1631) в Швеции при Густаве Адольфе.

[2] Волынка — традиционный музыкальный инструмент не только в Шотландии, но и на Руси, который активно бытовал до XIX века.

[3] Кьес а вени? — Qui est-ce à venir? — Кто это идет? (фр.) Автор специально употребил французский, а не старофранцузский.

[4] Руа де Рюси — Roi de Russie. — Король Руси. (фр.)

[5] 100 тысяч флоринов (по 3,53 грамма золота каждый) равна примерно 62 тысячам серебряных рублей (по 68 грамм серебра каждый) новгородским счетом.

[6] 500 тысяч флоринов равна примерно 311 тысячам серебряных рублей новгородским счетом (по 68 грамм серебра каждый).

[7] Иоанн ввел упрощенные команды для боевой обстановки, представляющие усеченные формы слов. Выбирались они так, чтобы произноситься громко, быстро и контрастно.

Часть 2 — Нерушимой стеной

Люди чаще отдают предпочтение вождю, который выглядит великим, нежели тому, кто таковым является.

«Лучше подавать холодным» Джо Аберкромби

Глава 1

1474 год — 2 февраля, Москва


— Друг мой, проходи, садись, — произнес Иоанн, приветствуя главу миланской делегации. — Как твои дела? Все ли хорошо?

— Отлично, Ваше Величество!

— В самом деле? А мне тут злые языки говорят, что тебе голову нужно отрубить.

Антонио резко так напрягся да побледнел, но устоял на месте. И было с чего так рефлексировать. Впрочем, Иоанн сам виноват. Миланская партия при московском дворе находилась в подвешенном положении. Из-за чего интриговала нещадно и зарывалась в своем стремлении подвинуть Элеонору Неаполитанскую от Иоанна. Причем в самых разных форматах, включая отравление и иные формы убийства. А потом заменить на свою Катерину Сфорцу. Формально-то девчонка эта должна была ждать, пока еще не рожденный сын Иоанна войдет в возраст. Только она к тому уже станет совершенно старой девой по местным меркам. И это вообще ни разу не устраивало ни ее саму, ни Милан.

Ситуация…

Иоанн, обдумывая ее, уже ни раз приходил к выводу, что многие средневековые герцогини и королевы отходили в лучший мир до срока. Очень многие. Слишком уж эта генитальная история была важна для политики и экономики.

Элеонора представляла неаполитанский дом Трастамара. Там правил ее папа — Фердинанд, который был бастардом бывшего короля Арагона — Альфонсо V Великодушного. Теперь же в Арагоне правил дядя Фердинанда — Хуан II. Тоже Трастамара. А его сын, бывший двоюродным братом короля Неаполя, женился на своей троюродной сестре — Изабелле, королеве Кастильской, также происходящей из дома Трастамара.

Таким образом получалось, что дом Трастамара в 1474 году контролировал юг Италии, Сицилию и практически всю Испанию, исключая Португалию и Гренаду. Понятно, что у Фердинанда Неаполитанского были определенные сложности в общении с родственниками из-за своего происхождения. Как-никак бастард. Но это меняло не так уж и многое в большой политике.

Для Иоанна дом Трастамара был огромным окном возможностей по сбыту как своих собственных товаров, так и реализации плодов Персидской торговли. Плюс флот. А он у короля Арагона и королевы Кастилии в эти годы был очень сильный. Даже Венеция не смогла бы конкурировать с их объединенным кулаком корабликов. В общем — сплошная выгода, отсутствие каких-либо конфликтов интересов и все такое.

Но и с домом Сфорца Иоанн связывал большие надежды. Отец Катерины контролировал самый экономически развитый регион Италии — Ломбардию, с ее банкирами, доспехами и артиллерией. Великое герцогство Миланское к 1474 году было своего рода пупом Европы, в котором сходились очень многие передовые решения и перспективные ходы. Из-за чего в Милане можно было и денег занять, если что. Причем много. И доспехи сделать хорошие. И артиллеристами разжиться, которые были в те годы у них без всяких оговорок лучшими в мире. Более того — они активно продавали свои услуги, выступая наемниками.

Интересный регион. Совсем другого формата. Но интересный. Особенно в связи с тем, что Генуя был в эти годы вассальным владением герцогства. Со всеми, как говорится, водоплавающими последствиями…

В общем — проблема. Нужно было срочно куда-то пристраивать Катерину Сфорцу. Идеально-то, конечно, взять ее в жены второй супругой. Но, по христианским обычаям, этого не получиться сделать. Да и дамы явно не уживутся, так как обе с характером и те еще собственницы.

— И что же мне с тобой делать? — Тяжело вздохнув, спросил Иоанн, когда зажал Антонио словами и вынудил повиниться.

— Понять и простить, Ваше Величество, — на голубом глазу выпалил он с интонацией Галустяна. — Я ведь не для себя стараюсь. О державе вашей пекусь. Но мой сюзерен поставил строгие условия — до замужества его дочери ни о каких мастерах миланской школы даже и говорить не стоит.

— Понимаю, — печально кивнул Иоанн. — Это ведь я Катерину должен был в жены брать. А Элеонору отец. Но ты и сам видишь, как сложилось. Чертов Казимир!

— Вижу. И все понимаю. — Произнес Антонио, но в глазах у него не было ни малейшего сочувствия.

— На самом деле нет никакой проблемы в том, чтобы исполнить договоренность между моим отцом и герцогом Милана. Я могу выдать Катерину Сфорца за наследника престола королевства Русь.

— Но ведь ваша супруга родила дочь.

— Это верно. Поэтому, до тех пор, пока она не родит сына, наследником считается мой дядя — Андрей Васильевич Молодой. Он последний из братьев отца, что пережил события минувших лет.

— Это интересно, — подался вперед Антонио.

— Очень интересно, потому что мне нужен союз и с Трастамара, и со Сфорца. Я не хочу выбирать. Другой вопрос, что это будет очень опрометчивый шаг с моей стороны. Ведь при заключении такого союза мой дядя, который и так невольно привлекает заговорщиков, станет моей головной болью. А вы, мой друг, станете пытаться отравить не мою Элеонору, а меня. Что, как вы понимаете, мне совсем не по душе.

— Я могу поклясться!

— Это пустое, — отмахнулся Иоанн. — Не стоит давать невыполнимых клят.

— Тогда что? Все остается как есть? Или вы отсылаете нас обратно в герцогство?

— Повторюсь — мне важен и нужен союз с Миланом. И если бы законы христианства позволяли, то я бы взял Катерину второй женой. Но — увы. Поэтому я могу вам предложить следующее. У покойного Великого князя Рязанского есть сын. Он также, как и я из дома Рюриковичей и мой кузен, ибо рожден сестрой моего отца. Ныне, как я присоединил Рязань к своему домену, упразднив титул, он оказался без кола и двора и живет при мне. Но это неправильно. Его дядя Юрий Васильевич преставился и мои земли в среднем течении Волги, завоеванные отцом, остались без присмотра. Они довольно далеко находятся от меня и, полагаю, что было бы разумно там поставить вассальное княжество или, если пожелаете, герцогство. Оно там уже было. Но после смерти дяди я унаследовал его титул и упразднил. Я не прошу немедленного ответа. Я предлагаю вам проконсультироваться с вашим герцогом. И если он согласен, то я все устрою, и Катерина станет герцогиней.

— А приданное?

— Половина обозначенного приданного пойдет ее мужу. А на половину я выпишу вашему герцогу акций Персидской компании. Или, если он пожелает, верну их. Кроме того, я не отказываюсь от предложения сочетать браком наших с Галеаццо детей.

— Я понял, Ваше Величество, — произнес Антоний. — И вы правы. Я должен обсудить этот вопрос с моим господином…

Антонио ушел, а Иоанн открыл тетрадь и сделал там запись, фиксируя дату этого разговора, характер предложения и реакцию собеседника. А также свои резоны.

После победы над Казимиром он оказался вынужден заниматься очень непростыми делами. Например, рисовать политические карты Европы. Не только по территории и владениями, но и с выгодами и прочими нюансами. Кто с кем и против кого дружит. У кого какие резоны и интересы. Ну и так далее. И начал заводить даже картотеку по странам, подумывая о помощниках в столь важном деле. А то и о создании отдельной службы.

Казимир бежал в спешке, стремясь избежать пленения. Поэтому его обоз оказался взят московским войском. Включая казну, в которой кроме предложенных им ста тысяч флоринов, находилось еще столько же. Примерно. Вероятно, он собирался торговаться и был готов немного уступить в цене. Но не так дико, как хватил Иоанн. Да и наемникам нужно исправно платить.

Захват казны выводил Казимира из игры как минимум на год.

А значит, что? Правильно. Передышка. В год, а может быть и больше. И Иоанн планировал ей воспользоваться в полной мере. В том числе для того, чтобы укрепить свое международное положение. И надежду на это принесли вошедшие по осени в Неву корабли Неаполитанского королевства.

Фердинанд на все деньги, что были выручены от продажи акций Персидской торговли в Италии закупил военных припасов. Одного только пороха тонн десять вышло, что не могло не радовать Иоанна. Да, самоуправство, но тесть ведь не знал, как все у зятя сложится и поступал вполне разумно. Так же он привез с собой четыре сотни генуэзских арбалетчиков и две сотни валлийских лучников. Наемные банды, разумеется. Что также было более чем здраво. Он ведь думал, что Казимир Иоанна дожимает и тому приходится отбиваться с опорой на крепости.

Кроме того, люди короля Неаполя привезли много всякого военного имущества на продажу уже на иные средства. И продали. А потом закупились товарами московскими. По ценам, существенно ниже закупочных, характерных для Средиземноморья. Но и они в любом случае превышали ставки генуэзских купцов в два-три и более раз.

Тем более, что закупать было чего. За минувшие два года товаров накопилось изрядно и у Иоанна, и у прочих купцов, ориентированных на международную торговлю. Военные конфликты смешались с настоятельной просьбой Казимира к ганзейским купцам не ходить в Новгород.

Сначала Иоанн, пользуясь своим положением, реализовал свои товары, которые состояли из трех основных номенклатур: стеарин, костяной фарфор и небольшие стеклянные зеркала с серебряным отражающим слоем. Это были товары его мастерских.

Он ими смог «оплатить» сначала все предложенные ему военные припасы и компенсировал контракты на наемников. Потом «выбрал» двести пятьдесят тысяч флоринов наличкой, что у купцов имелось. А потом еще выдал им в двое к тому на реализацию.

Новгородские купцы, так как подключились только после Иоанна, могли сдавать генуэзцам товары только на реализацию. Но, оценив свои выгоды, сделали это без всяких переживаний с оглядкой на государя. Поэтому их мех, мед да воск также пошли на корабли. Что позволило в какие-то шесть каррак набить добра более чем на полтора миллиона флоринов. И это — по закупочной цене, существенно заниженной для Средиземного моря.

Засиживаться генуэзцы не стали. И свалили к себе домой в темпе еще до ледостава. Да и лишний раз нервировать ганзейских купцов им не хотелось. А то вдруг еще решаться на какой-нибудь отчаянный шаг, когда узнают, что к чему…

Решительная победа над Казимиром в генеральном сражении и столь массированный выход на рынок Западной Европы — это была заявка. Большая такая заявка на Большую политическую игру. Впрочем, Иоанн был уверен, что король Польши просто так не отступит. И с Ганзой ему придется как-то объясняться. Да и не столько с ней. Поэтому было бы не дурно бодаться с ними не один на один, а в коалиции с заинтересованными людьми, желательно большой коалиции…

— Если лев голоден — он ест. — Тихо произнес Иоанн, отложив свою тетрадь с записями и усмехнулся.

А где-то далеко Жан де Сегюр, докладывая Карлу Смелому свои наблюдения и впечатления от битвы под Ржевом, именно в этот момент сказал точно такие же слова. После чего приступил к описанию диспозиции и самому ходу битвы…

Глава 2

1474 год — 2 июня, Москва


Иоанн II свет Иоаннович сидел за столом и читал очередную бумажку, а его супруга — Элеонора, полулежа занимала диван поблизости. Но так, чтобы они могли были видеть друг друга. И наблюдала за ним. Молча. Из-под полуприкрытых глаз, просто получая удовольствия от нахождения с ним рядом…

Диван был для местной публики новинкой, как и кресла.

Дело в том, что в XV веке их не было еще даже в Османской Империи или у арабов. Там ведь как получилось? Слово «дивана» — это «записать», «вести записи» по-арабски. И изначально это слово, появившееся в начале XVI века, употребляли только так. Потом им стали называть реестр документов и помещения, где их составляют. А там, чтобы лучше работалось писцами, на лавки укладывали подушки. И, потихоньку, это название перекочевало на эти самые лавки с подушками. В современном же виде этот вид мебели явил себя свету не раньше XVII века. В общем — было еще очень далеко до естественного изобретения не только изделия, но и даже слова. Поэтому Иоанн не стал ждать столько времени и в частном порядке обставлял свои покои нужной ему мебелью. Благо, что ничего сложного в ней не было и плотники легко справлялись с заказами. Элеонора ничуть не возражала этой инициативе супруга. Ей подобная инициатива супруга очень даже пришлась по душе.

И не только ей.

Увидев и опробовав у короля новый вид мебели, аристократы зашевелились и стали повторять себе. Все лучше, чем на жесткой лавке сидеть…

Иоанн с Элеонорой теперь часто проводили время вместе. Поначалу-то он воспринимал ее довольно холодно и ограничивался лишь супружеским долгом. А вот с конца лета 1473 года все изменилось. Иоанну требовались знания своей супруги по политической обстановке в Европе. И он с ней стал часто беседовать. Тем более, что тот невероятный ворох феодальных титулов и отношений, который хранился у нее в голове, быстро не освоить. Кто кому кем приходится. Кто с кем дружит. Кто с кем враждует. Кто у кого любовник или любовница. И так далее.

Больше всего она, конечно, могла рассказать про Италию с Испанией. Но и про прочие земли ей было известно очень немало. Следствием того, что они больше времени проводили вместе, оказалась ее новая беременность. Первого ребенка по обычаям того времени она сама вскармливать не стала. Отдав кормилице. Поэтому довольно быстро пришла в себя и вновь понесла. И вот теперь возлегала недалеко от супруга, красуясь округлившимся животиком.

Именно благодаря ее подсказкам Иоанн по весне не только главу миланской делегации с сопровождающими спровадил за консультациями к сюзерену, но и еще несколько «оперативных групп» отправил в Европу. У каждой — своя задача. Прежде всего обсуждение торговых дел. Ну и мастеров вербовать по возможности. Хотя и без особого рвения. Не эта задача стояла сейчас в приоритете. Иоанн старался максимально заинтересовать Западную Европу торговлей со своей державой.

Кроме того, требовалось действовать на опережение в делах пропаганды. Казимир ведь, без всякого сомнения, станет рассказывать байки и всячески очернять Иоанна, а вместе с тем и его Русь. Если уже не стал. Но пока — устно. И в узких кругах. Поэтому с этими опергруппами в Европу поехало несколько сотен рукописных брошюр, под названием «Russia vel Hispaniam orientale[1]». На латыни, разумеется. Но в формате едва ли не лубка. То есть, очень кратко и доступно.

Маленькая такая брошюрка. Всего в две дюжины страниц небольшого формата, в которых описывалось где находится держава, откуда пошла и чем живет. Выставляя ее главным щитом христианского мира от безграничной Дикой степи. Также Иоанн в этой брошюре особо подчеркивал, что во время вторжения монголов два века назад именно Русь стала грудью на защиту христианского мире. Из-за чего, также как и в свое время Испания, оказалась почти полностью завоевана, но, если бы не она, то… Ну и пара слов там проскакивала про «продажных литовцев-язычников, что в тяжелую годину…». Поляков же, он вполне целенаправленно не трогал, стараясь внести раздор в их лагерь.

Этим шагом наш герой старался первым «набросить на вентилятор» с лопаты. Потому что прекрасно понимал — тот, кто оправдывается — тот всегда находится в слабой, уязвимой позиции. А значит нужно наступать. И вот такие брошюры, без всякого сомнения, будут довольно популярны хотя бы потому, что рассказывают о чем-то неведомом, далеком и незнакомом.

Ведь борьба между восточной точкой кристаллизации Руси и западной перешла в новую стадию. И теперь, пользуясь передышкой, король старался как можно лучше подготовиться к предстоящей кампании. А в то, что Казимир отступит Иоанн не верил. И был убежден — следующий заход у него будет намного серьезнее. А значит, что? Правильно. Он постарался в темпе проводить давно назревшие реформы, чтобы не остаться без тылов во время войны. Возможно, что и затяжной. Ведь дипломатия дипломатией, а кушать всем все одно хочется, какими бы замечательными не были успехи в международных отношениях.

Образованных людей, умеющих хотя бы читать-писать-считать, у нашего героя было категорически мало. Поэтому замахиваться реформами сразу на всю свою державу он не мог и помыслить. Так что еще по осени завершил писать указы, благодаря которым сформировал десять провинций[2]. Включив в них, разумеется, только земли королевского домена, не трогая частные владения аристократов. Те же вотчины боярские и прочее. Это было сделано для того, чтобы не плодить их недовольство. А вся реформа проходила как можно более гладко.

Кроме того, всех этих аристократов он решил «причесать», то есть, разложить на своего рода средневековую табель о рангах по титулам и гербам. В лучших традициях западноевропейской геральдики и ранжира. Может это было и неправильно, но порядок среди всех этих деятелей требовалось навести. Да заодно перетрясти их. Им ведь нужно было в течение пяти лет подтвердить свое состояние посредством грамоты какой. А были они не у всех. То есть, через «неофициальное» и «задним числом» оформления их положения, можно было недурно состричь с них ресурсов, ослабляя.

Но мы отвлеклись. Учредил наш герой провинции, а потом назначил в них губернаторов, чтобы управляли ими от имени короля. Но власть теперь имели они не полную, как поначалу замыслил Иоанн, а только гражданскую, полицейскую да фискальную. В поддержку им выделял он воеводу из числа опытных дружинников, что должен был управлять вооруженными силами провинциями и ведать всеми военными делами, а также судью.

Написал указы, значится Иоанн. Выбрал эти многострадальные троицы. И отправил их подальше, то есть, к местам отбывания службы. И так было всюду, кроме Московской провинции, за которую взялся самолично.

Для начала он собрал самых уважаемых жителей Москвы и предложил им выбрать приматора — градоначальника главного города провинции. Потом аналогично поступил с малыми городами провинции, обозвав тех выборных лиц просто головами. И завершил это процедуру утверждением в селах старост.

С последними оказалось все посложнее.

На Руси к тому времени уже утвердилась система из сел, с окружающими их маленькими деревнями буквально в три-четыре, максимум пять дворов. Почти что хуторов. Вот староста и ставился не только над самим селом, но и над этими деревушками и прочими мелкими поселениями, что находились в округе. И это получившаяся территория называлась уездом. Волостью же, как и прежде, именовалась округа городская, состоящая в том числе и из уездов.

Бумажной и административной волокиты изрядно. Но Иоанн не замахивался на вот такое структурирование сразу всей державы. А только брался за Московскую провинцию, что по размерам выходила даже меньше, чем Московская область XXI века.

Так или иначе, но он сумел кое-как разобраться с этой возней к началу 1474 года. Утвердил выборных людей в должностях. И даже провел с ними несколько встреч, ознакомив с должностными инструкциями да разъяснив их самым подробным образом. Причем со старостами сельскими общался в присутствии городских голов и приматора, дабы те ясно понимали права и обязанности села.

Ключевой ролью всех этих выборных персонажей стал учет населения, обратная связь, ну и налоги. Куда уж без них? А они были к этому времени чрезвычайно запутаны и непрозрачны. Отчего собираемость их страдала, как и благополучие простых граждан, ибо система позволяла изрядно злодействовать с злоупотреблениями.

По монгольскому обычаю налоги на Руси с крестьян взымали с пашни. Преимущественно. Иоанн же посчитал, что это очень плохо, так как не мотивирует людей распахивать и обрабатывать больше земли. «С дыма» вводить налоги он не стал, хотя такой подход ограниченно практиковался еще со времен взыскания дани. Причина проста — слишком легко уходить от налогов. В 1473 году крестьяне на Руси жили преимущественно в землянках или полуземлянках семьями в полтора поколения, то есть, родители и их малолетние дети. Если же ввести налоги «с дыма», то люди начнут скучиваться в большие семьи и ставить большие дома. В какой-то мере это и неплохо. Но учитывать такие дворы будет в целом бессмысленно из-за категорической «пляски» численного состава. Там вот двор, где живет вдова с двумя малолетними внуками, а вот там двор, где только взрослого населения было более десятка «лиц». И как их ставить вровень? Как облагать налогом? Для них тот налог будет непосильным бременем, а для других — пушинкой. А ведь на бумаге все гладко станет получатся…

Поэтому Иоанн и обязал старост, городских глав и градоначальника в том числе и население вверенных им поселений контролировать. И ежегодно отчет держать. Во всяком случае, постоянно. А налоги взыскивать пусть и небольшие, но подушно. Без оглядки на пол, начиная с пятнадцати и заканчивая пятью десятками годков. Продукцией ли, монетой ли, барщиной ли — не важной. Да с круговой порукой такого платежа. То есть, если кто уклонялся, недоимок за него вносило община сельская или иная. А уж как она там промеж себя разбиралась — ее дело.

Подушная подать платилась из расчета стоимости одного рабочего дня в две недели. То есть, крестьянин за пятьдесят две недели года должен был отработать на Государя двадцать шесть дней. Или оплатить свой труд ему монетой али произведенной продукцией. И тот же староста должен был следить за этим особенно. Аналогично обстояло дело в городах.

Понятное дело, что внедрить эту систему разом во всей провинции не получалось. И не получилось бы. Поэтому наш герой начал со столицы и ближайших к ней волостей да уездов. Просто потому, чтобы можно было их проще контролировать и отлаживать в ручном режиме.

Следующим шагом он начал формировать в волостных центрах своеобразные МТС[3]. Но тракторов у него не имелось, как и машин. Поэтому он распорядился ставить там конюшни да формировать парк фургонов и сельскохозяйственного инвентаря. За государев счет, разумеется.

И опять-таки, не всюду, а только в тех уездах, где уже была введена новая система налогообложения. А крестьяне, что привлекались к барщине, трудились в том числе, посредством координации этими организациями. Собственно, часть селян и так там работала на постоянной основе. Остальные же отрабатывали барщину, выполняя дорожные работы, ремонт мостов и прочий тяжелый, но неквалифицированный труд.

На эти станции Иоанн закупал в вассальном Касимовском ханстве мелких, но совершенно неприхотливых степных животинок. И плуги кузнецы делали, с боронами и прочим. И телеги для того, чтобы продовольствие да лес возить. И волокуши. И иное.

Важнейшей функцией этих станций стало оказание услуг крестьянам уезда в распашке земли, ее обработки и транспорте. Также, через эти станции шли помочи во время посевной и жатвы, что позволяло производить концентрацию рабочих. Ну и дорожные работы? Куда уж без них? Иоанн возлагал очень большие надежды на то, что отработка подушной подати хотя бы частью населения позволит привести в порядок дорожную сеть, а кое-где и фактически создать ее чуть ли не с нуля.

Первый блин вышел, конечно, комом. Но с горем пополам в семи уездах по весне 1474 года работа таких станций пошла. Еще в двух десятках планировалось ее запустить к осени — под жатву. А в общем и целом развернуть их во всей провинции лишь к 1476 году.

Иоанн мало что смыслил в сельском хозяйстве. Поэтому не спешил совать свой нос в этот вопрос. Однако имея технический склад ума не думал, что некая механизация и централизация сельскохозяйственного труда помешает. Так-то он, конечно, уже завел несколько опытных станций, еще в 1472 году, на которых посадил людей заниматься селекцией и ставить эксперименты по севообороту. Какой-то «звон» о таких вещах он слышал. Однако без проверки не спешил рисковать.

Другой архиважной реформой короля Руси стали общественные уборные. Выглядит смешно. Но нашему герою было совсем не до него. Оказавшись перед угрозой остаться без пороха вынудили Иоанна очень серьезно и вдумчиво подойти к этому вопросу. Поэтому в Москве и всех городах провинции были поставлены бесплатные общественные уборные со строгим запретом справлять свою нужду где попало в черте города. Кроме того, были введены должности службы с содержанием за счет города, на которые возлагались функции чистить эти сортиры, собирать органический мусор с улиц, а также помои и вывозить все это «добро» к селитряницам.

Для обслуживания селитряниц также была создана специальная государева служба. Небольшая. Плюс по всем городам и селам вводился сбор древесной золы из печей. Которую должно было промывать для получения поташа[4]. Ибо слишком уж поганая была селитра с тех куч перегнойных. В XV веке, правда, о том, как улучшать аммиачную и кальциевую селитру до натриевой и калиевой не знали. Но Иоанн знал. Слышал. И опыты все подтвердили.

Более того, стремясь зайти дальше, он даже одну пороховую мельницу на Яузе начали строить. Водяную. Хотя королю больше импонировали ветряные мельницы на Воробьевых горах у Москвы, так как они могли работать круглый год. Но пока мастеров по ним не было. А как поставить водяную мельницу мало-мальски разбирающиеся специалисты имелись. Поэтому — пока так…

За все сразу Иоанн не хватался. Понимал — ресурсов у него имелось очень мало. И, прежде всего людских ресурсов, в которых он был крайне ограничен. Поэтому для начала сфокусировался на трех наиболее приоритетных для него направлениях в своих реформах, два из которых были взаимно переплетены[5]. И потихоньку «пилил» четвертое в факультативном порядке[6]…

А где-то там, уже у Перекопа, хан Ахмет вел свои войска по помощь Крымскому хану Менгли I Герай.

В оригинальной истории Мехмед II Фатих султан османский отправил свои войска в Крым только в 1475 году. Но тут ситуация несколько ускорилась. Поэтому его люди высадились в Кафе годом ранее. А вот Менгли Герай поступил много умнее, чем в оригинальной истории. Он обратился за помощью к хану Ахмату, благодарю которому и пробился к власти.

И тот не только отозвался, но и подтянув с собой союзный контингент Москвы под командованием Андрея Васильевича Молодого. Все-таки попадание Крыма в вассальную зависимость от Константинополя не устраивало нашего героя совершенно. Хотя и не являлось приоритетной целью. Поэтому основное войско он не выдвигал. А вот мало-мальски причесанную и тверскую да рязанскую дружины, вооруженные по уму, он отправил в поход. Ну и в нагрузку к ним выдал пятьсот генуэзских арбалетчиков, две сотни валлийских лучников и отряд ольденбургской пехоты. Само собой, не жалея денег и честно выплачивая им и жалование, и кормовые.

Да, наемники — полезные ребята. Но Иоанну прямо сейчас они были не нужны. И потерять их было в целом не жалко. Потому как принять к себе на регулярную службу и вписать в формат своей армии он вряд ли бы их смог. Не потому, что не хотел. Нет. Потому что характер этих персонажей не очень уживался с тем порядком и дисциплиной, которую король наводил в своей армии. И проиграть важную битву из-за того, что наемники бросили все и побежали грабить обоз, он совсем не желал. А так, почему бы и не применить?


[1]Russiavel Hispaniam orientale (лат.) — Россия или восточная Испания.

[2] Уже утвержденные Рязанская и Тверская провинция были также переработаны в рамках этой реформы.

[3] МТС в данном случае — это машинно-тракторные станции.

[4] Поташем долгое время называли не карбонат калия, а смесь карбоната калия и карбоната натрия. Так как после промывки из древесной золы получалась их смесь, а разделять ее еще научились только в XIX веке.

[5] Речь идет об административной реформе в провинции, реформе конно-упряжных станций и сортирной реформе. Первые две были взаимно связаны.

[6] Речь идет о титулярно-геральдической реформе.

Глава 3

1474 год — 9 июня, Салачик[1]


И пока в Москве и ее окрестности шла пертурбация административно-хозяйственного плана в Крыму лихо закручивалась драма, за которой пристально наблюдали все вокруг. Причем не только ближние соседи, но и очень дальние. Как-никак молодая Османская Империя уже успела стать немалым пугалом для Европы. Поэтому на собравшись у Перекопа, войска союзников, многие смотрели со снисходительной улыбкой. Дескать, пошумят, да и разойдутся. А те, не обращая на это никакого внимания, разделились на два корпуса и пошли дальше.

Хан Ахмат повел своих людей сразу на Кафу[2], где располагалась штаб-квартира османских войск и базировался флот, привлеченный к их переброске. К нему присоединился и Менгли Герай со своими сторонниками, каковых, впрочем, было немного.

Андрей Васильевич же повел за собой второй корпус, который направлялся к Салачику — столице ханства. Там должен был находиться гарнизон, который ему и предстояло разбить. Небольшой, по словам Менгли Герая. После чего, Андрей планировал соединяться с войсками Мангупского княжества и выдвигаться к Кафе, где не факт, что быстро и просто удастся все закончиться. К этой армии присоединился и отряд, выставленный Стефаном свет Богдановичем, господарем Молдавского княжества. Всего сотня тяжеловооруженной линейной конницы восточного типа и четыре сотни легкой.

Формально-то Стефан поддерживал родственников жены в Мангупе. Но это только формально, потому что на деле он хотел лишь одного — не дать поставить Крымское ханство под руку султана. Ибо в этом случае он окажется практически в окружении. А значит и без того сложная борьба с османами могла превратится в катастрофу. Так что, он выставил в этот поход все, что мог. Чтобы не так сильно оголять свое княжество, над которым постоянно нависал Дамоклов меч венгерского, османского и польско-литовского вторжения.

Поход от Перекопа прошел относительно спокойно. Благо, что обозное хозяйство, каковым племянник снабдил дядю кардинально облегчало марши. И это в целом средневековое войско двигалось без особых проблем.

Однако недалеко от Салачика их ждал сюрприз…

— И что делать будем? — Напряженно спросил Холмский.

— Драться, — тихо, но уверенно ответил Андрей Васильевич.

— Да как же драться то? Их вона сколько! — Удивился Даниил. — И это не татары. Это османы. А слухи про них ходят — жуть какие.

— Про швисов[3] тоже слухи ходят. Однако наш государь их разбил, да погнал в хвост и гриву со своей землицы.

Узнав о подходе противника, османы выступили вперед. Ибо были уверены в себе. Да и крымских хан прекрасно знал, что у Салачика стоит довольно крепкое войско. Поэтому и подбил Ахмата на «героический» поход к Кафе, дабы зайти с тыла к неприятелю. Там ведь по его расчетам неприятеля почти что и недолжно было быть. Так. Мелочи. Какие-то отряды прикрытия. А московское войско? Его ему было не жалко. Даже если и погибнет — все одно потреплет османов, которых потом можно будет и добить. Вон сколько Ахмет конницы привел.

Хорошо, что Андрей Васильевич твердо усвоил пусть небольшую, но науку племянника. Поэтому имел и передовые дозоры, выдвинутые вперед достаточно далеко, и боковые заставы. Благо, что легкая конница, которую прислал Стефан, прекрасно для этого подходила. Что и позволило ему загодя узнать о приближении неприятеля.

Сколько и чего — не ясно. Поэтому он, на всякий случай развернулся в глухой оборонительный боевой ордер.

Спереди он поставил рогатки — те самые испанские козлы, что удалось быстро собрать и выставить довольно широким фронтом. По бокам — расположил обозные повозки. Со спины также прикрылся рогатками.

В результате получился довольно большой квадрат, в котором вольготно себя чувствовали и всадники, и пехота, и обозные лошади. И даже сортиры спешно стали организовывать.

Пятьсот генуэзский арбалетчиков разместились за своими павизами в десяти шагах от передовых рогаток. Внутри периметра. Валлийские лучники заняли позиции на обозных повозках с целью прикрытия флангов. А ольденбургская пехота встала за спиной арбалетчиков. Обеспечивая издалека видимость плотного строя. Конница же вся укрылась в тылу, чтобы при случае можно было выйти «со двора» через заднюю линию рогаток.

Османы, заприметив противника, также поставили полевое укрепление из повозок — вагенбург. А как завершили — выдвинули вперед конницу и попытались выманить неприятеля на контратаку.

Но не удалось.

Арбалетчики и лучники немного постреляли. Подбили с десяток османов. После чего те отступили.

Потом еще раз повторили прием. И опять — без толку. Андрей Васильевич не спешил подставляться. Он прекрасно был знаком с обычным для тюрков приемом выманивания. И сохранял хладнокровие. Да и что генуэзские арбалетчики, что валлийские лучники не сильно рвались преследовать конницу пешком по степи. Благоразумия им вполне хватало.

Наконец, поняв, что христианское войско не собирается атаковать и определившись с его численностью, османы перешли в наступление. Ведь там только янычар было полторы тысячи. А еще порядка пяти тысяч азапов, то есть, крестьянского ополчения. Конница же была представлена восемью сотнями тимариотов и тысячей беслов[4]. Что решительно превосходило силы Андрея Васильевича. У того имелось порядка тысячи ста пехотинцев, шести сотен линейной и пяти сотен легкой конницы. То есть, перевес по силам со стороны османов была радикальный.

Но бежать было уже поздно.

Даже конница, скорее всего не вырвется. Про пехоту можно было даже и не думать. Поэтому он начал призывать всех держаться, объявив этот бой чуть ли не Крестовым походом. Впрочем, слушали его все вполуха, стараясь не принимать слова слишком уж близко к сердцу.

Беслы вырвались вперед и закружились вокруг московского вагенбурга как индейцы Дикого запада. С дикими криками. Ведя беспорядочный обстрел неприятеля.

— Давай, — кивнул Андрей Васильевич Холмскому.

И тот, вскочив на коня, повел линейную конницу в атаку. Все шестьсот всадников.

Защитники быстро растащили рогатки и Холмский, пришпорив коня, рванул вперед. Прямо в эту кашу из мельтешащего неприятеля.

Рывок.

И сразу заварилась «собачья свалка», в которой хорошо экипированные всадники тяжеловооруженной конницы получили кардинальное преимущество. Из-за чего беслы прыснули в разные стороны и попытались отступить.

Их решили прикрыть тимариоты.

Но Даниил Холмский повел своих людей в контратаку. Лоб в лоб. Ведь Иоанн свет Иоаннович не отправлял эти дружины на юг просто так. Он им всем выдал нормальное снаряжение. Кому-то поверх кольчуг нацепил зерцальные доспехи, негодные в сочетании с чешуей. Кому-то просто выдал новую ламеллярную чешую. И пики новые дал. И седла с кожаным ремнем-упором. Что совокупно обеспечило серьезное преимущество этой его конницы над ее оппонентами из степи и востока. Особенно по вооружению. Ведь длинная пика с упором — это сила! Да, по уму построиться этим ратникам не удалось после «собачьей свалки». Но последовать за своим командиром они смогли. Как и пики скинуть с плечевой петли, на которой они болтались, перехватить должным образом и зажать под мышкой.

Сшибка вышла на загляденье. Тимариоты почти все из седла повылетали. А те, что остались, просто рванули кто куда, оказавшись полностью деморализованы.

Холмский же, увлекшись атакой, повел ее дальше, преследуя отступающих всадников беслы. А те, без всякого стеснения ринулись под защиту пехоты. Крепкой такой колонны, которую просто так и не пробить. Да еще и открывшую стрельбу из лука[5]. Отчего Даниил оказался вынужден отвернуть и вернуться в лагерь. Но теперь уже имея на плечах всадников беслы. Которые, впрочем, не приближались, будучи готовыми в любой момент дать деру.

Командир османов остановил продвижение своей пехоты. И задумался.

Да, попавшие под обстрел всадники неверных понесли потери. Не очень большие, но понесли. Однако их натиск на тимариотов был феноменальный. Раз — и все, тех больше нет. Да и беслы после рубки у вагенбурга и перестрелки со стрелками христиан потеряли с треть. Оттого стали очень неустойчивы.

А ведь вон — всадникам неверных в вагенбурге опять выдают те страшные пики. Что будет, если они вновь выйдут в атаку? Не убегут ли беслы? Не оставят ли его пехоту без прикрытия? А если оставят, то не дрогнет ли она? Вон — азапы уже волнуются.

Поэтому, взвесив все за и против, командир османов скомандовал отступление. В конце концов, время работает ему на пользу. Запасы продовольствия у него имелись. А подкрепление от Кафы могло решить вопрос самым радикальным образом. Прежде всего за счет тюфяков, которыми он мог бы разворотить вагенбург неприятеля. А значит, что? Правильно. Он просто пошлет в Кафу гонцов, а сам заблокирует этих неверных тут…

Андрей Васильевич не знал планов своего оппонента.

Но подобный сценарий он с племянником разбирал. Поэтому провел беседу со своими людьми, и начал готовиться к решающей фазе боя…

И вот, как стемнело, а ночи на юге темные, князь повел своих людей в атаку. Тихо и осторожно. Стараясь не спугнуть жертву.

Обозники остались в лагере создавать видимость присутствия войска и мельтешить перед кострами. Как и раненные. Каковых имелось более сотни. А остальные выступили через задние рогатки.

Легкая молдавская конница сразу осторожным шагом двинулась, обходя неприятеля по большой дуге слева. Да так, чтобы их силуэты не просматривались на фоне ночного неба. Из-за чего им пришлось идти пешком, ведя своих лошадей под уздцы. А чтобы хоть как-то ориентироваться в этой мгле, они поглядывали на османский лагерь, который ярко светился от костров.

Остальные же, включая спешившуюся линейную конницу рязанцев, тверчан и молдаван, выдвинулись пешком. Тоже по приличной дуге, но обходя неприятеля уже справа. Андрей Васильевич был уверен, что османы поставили многих наблюдателей вглядываться в тьму со стороны, обращенной к его лагерю. Поэтому обходил их стороной, чтобы не спугнуть.

Маневр удалось реализовать только из-за того, что князь отправил большую часть своих воинов спать сразу, как понял — продолжение битвы не будет. Во всяком случае, сегодня. Поэтому его ребята были относительно отдохнувшие. И за пару часов они относительно тихо сумели обойти лагерь противника, приблизившись к нему с противоположной стороны.

— То, что нужно, — довольно улыбнувшись, произнес Андрей Владимирович, увидев, что пара повозок не была скреплена. С тыльной стороны. Это образовывало своего рода ворота вагенбурга, через которые нестроевые таскали воду и вообще — шныряли с определенной регулярностью. Причем не только пешком, но и с мулами на поводу или лошадьми.

— Пошли, — довольно громко прошипел Холмский и полез вперед. Ему надоело ждать. Тревожно это. Андрей Васильевич при этом ничуть не возражал против того, что Даниил полезет вперед. И ничего ему на это не сказал. Просто молча последовал за ним. Как и остальные бойцы.

Особенно радовалась ольденбургская пехота, предвкушающая грабежи столь сочного и вкусного лагеря османов. И генуэзские арбалетчики да валлийские лучники, которые были также тут. Больше всего же нервничали всадники, каковым крайне неловко и непривычно казалось сражаться в пешем порядке. Даже несмотря на хорошие доспехи.

Сначала это войско двинулось шагом, чтобы шума не производить. Потом же, когда до вагенбурга уже осталось с полсотни шагов, ребята рванули вперед бегом, не выдержав и заорав многоголосицей. А дальше была резня…

Хорошие доспехи и доброе оружие ольденбургской пехоты вкупе со спешенными всадниками сделали свое дело. Азапы почти сразу бросились врассыпную, стараясь как можно скорее покинуть лагерь. Их боевой дух упал еще днем, да так и не поднялся. А янычары оказались не готовы к тому характеру боя.

Ведь, несмотря на индивидуальную выучку, им не давали строевую подготовку. Из-за чего они не могли организовать никакой устойчивой формации. Да и доспехи их были довольно скромны, в лучшем случае ограничиваясь кольчугой. Они ведь являлись по своей сути легкой стрелковой пехотой. И были не готовы вот так вот — лоб в лоб — сталкиваться с тяжелой европейской пехотой…

А легкая молдавская конница, что караулила все это время неподалеку, сразу с началом атаки забрался в седла и отправилась рубить беглецов…

Через час битва закончилась полным и решительным разгромом неприятеля. Сам бы Андрей Васильевич до таких вещей не догадался бы. Он так не привык воевать. А вот племяшка его, уделив дяде целую неделю для импровизированных командно-штабных игр, сумел все продумать. И это сражение, что произошло недалеко от Салачика, было одной из его наработок, которую дядя реализовал практически без внесения поправок…


[1] Салачик был первой столицей Крымского ханства до 1532 года.

[2] Кафа (ныне Феодосия) практически все Средневековье и фактически Новое время был самым значимым городом Крыма. Именно там находился самый большой рынок рабов в регионе. В него стекались рабы со всей Восточной Европы, Кавказа и даже частью из-за Урала.

[3] Швицы — имеется в виду швейцарцы.

[4] Беслы — были легкой конницей, отряды которой формировались с целью совершения набегов на территорию противника. Являлось частью войска сераткулы, то есть, провинциальных, территориальных отрядов.

[5] Янычары поначалу были вооружены луками в качестве стрелкового оружия. Им же были вооружены многие азапы. Поэтому плотность лучного обстрела была весьма на уровне. Переход к ручному огнестрельному оружию сначала у янычар, а потом и у азапов произошел только в начале XVI века.

Глава 4

1474 год — 10 июня, Милан


Галеаццо Мария Сфорца находил в раздраженно-взвинченном состоянии. Новость о том, что королевство Русь не может выполнить брачные обязательства, вызвало в нем негодование, близкое к ярости.

— Брат, — произнес Людовико, — Иоанн ведь не по своей вине был вынужден отказаться от брака с твоей дочерью.

— И что?!

— Его отца сгубил король Польши. И именно его отец должен был взять в жены эту девицу Трастамара. А он — твою дочь. Но условия брачного контракта таковы, что…

— Меня это не волнует! Он нанес мне оскорбление!

— Он нанес поражение швейцарцам, — с едва заметной улыбкой произнес Людовико.

— Какое это имеет значение?! — Продолжал рычать Галеаццо.

— Превосходящим силам швейцарцев. В открытом пехотном бою.

— И?

— Это значит, что у него все получится с его Персидской торговлей. И тебе, брат мой, выгодно с ним дружить. Тем более, что он уже сейчас интересен как торговый партнер. Кроме того, он не отказывается от династического союза с нашим домом. Он просто хочет его скорректировать. И даже предложил для твоей внебрачной дочери сделать отдельное герцогство. В качестве компенсации за причиненные неудобства.

— Не понимаю, что ты его так защищаешь?

— Я? — Наигранно удивился Людовико. — Я его не защищаю. Я защищаю твои интересы брат. Ты знаешь, что генуэзские карраки недавно вернулись с товаром?

— Разумеется.

— Знаешь, сколько его там было?

— Товара? Да сколько его влезет-то на шесть каррак?

— По закупочным ценам один миллион шестьсот сорок тысяч флоринов.

— СКОЛЬКО?!

— Один миллион шестьсот сорок тысяч флоринов. По самым скромным подсчетам это посольство принесет до двухсот тысяч флоринов чистого дохода. И это только тебе, братец. Основная же часть доходов уйдет в Неаполь. Так что я предлагаю организовать следующее посольство уже самостоятельно.

— Ты думаешь, что Ганза нам не станет мешать?

— Мы отправим десяток каррак, наняв на них арбалетчиков в должном количестве. Вряд ли Ганза решится на них напасть. Может быть даже пару галер сопровождения пустим. Но тут лучше со сведущими людьми посоветоваться. Все-таки им далеко идти.

— Если в Любеке узнают СКОЛЬКО денег прошло мимо них — они предпримут любые меры противодействия.

— И что ты предлагаешь? Отказаться от этой курицы, что несет золотые яички? Если мы сумеем провести корабли к Новгороду и обратно, то призом для нас может стать миллион флоринов или даже больше. Войны начинали ради меньшего.

— Ты же понимаешь, что это не может длиться вечно? Ну раз мы сплаваем. Ну два. И что дальше? Или товар там закончится, или покупатели здесь.

— Свечи будут нужны всегда, — пожав плечами, возразил Людовико по прозвищу Моро[1]. Это прозвище дал ему отец, отмечая рассудительный характер. — Зеркала — да, дорогой товар. Но его все одно станут покупать. Как и фарфор, мед и меха.

— Ты меня не слышишь?

— Даже если сможем туда сходить всего один раз — это будет уже очень выгодно. Намного выгоднее, чем старинная торговля с Левантом, которой промышляет Венеция.

— Допустим. И что ты предлагаешь?

— Фердинанд в этом году не сможет отправить нового посольства к Иоанну. Тут и противление Ганзы, которая болезненно станет реагировать на флаги Неаполя. К тому же его увлекут дела, связанные с реализацией товара. Это не все так быстро и просто. Понятное дело, что Святой Престол купит свечи или воск в любом количестве. Но вот с остальным товаром придется повозиться. Поэтому посольство можем отправить мы. И, памятуя о том, на какую сумму Иоанн может нам предложить товара, заранее к этому подготовимся. Чтобы сразу завести ему все потребное.

— А что ему потребно?

— Селитра и сера прежде всего, — осторожно произнес Антонио, бывший глава посольства Милана в Москве, который также присутствовал на этом совете. — Можно сразу порохом, но лучше по отдельности. Кроме того, медь, олово и свинец. Купоросное масло…

— И ты думаешь, что сможешь найти эти товаров на полтора-два миллиона флоринов? — Перебил его герцог.

— Никак нет, ваша светлость. — Поклонился Антонио. — Но эти товары Иоанну очень нужны. И их поставка немало поднимет его расположение.

— Что еще?

— Еще его интересуют книги и люди.

— Люди? Он все также просит отправить к нему мастеров-кузнецов?

— Да, но теперь не только и не столько их. — Произнес Антонио и заглянул в листок, что принес с собой. — Он хочет нанять некоего Леонардо сына Петра из Винчи, славного как художник. Аристотеля Фьораванти, известного как архитектор. И прочее, прочее, прочее. Ему нужно специалисты самого разного профиля. Особенно он просил подыскать ему мастеров для книгопечатания.

— Это уже куда как интереснее, — заметил Галлеацо, известный во всей Италии энтузиаст и сторонник развития книгопечатания. А какие книги его интересуют?

— В основном труда римской эпохи. Но он упоминал и работы Данте, и иных. Не духовного, но художественного или практического содержания. Кстати, среди прочего, он просил подыскать ему нескольких толковых человек, чтобы изучить старые летописи и составить из них свод, написав историю Руси от самого сотворения. Этих летописей он собрал очень много. Я сам их видел. И хранит их аккуратно.

— Иоанн любит музыку?

— А кто ее не любит? — Улыбнулся Антонио Галеаццо, который обладал страстью к музыке и песням, из-за чего при его дворе были очень обильно представлены деятели этих профессий. И чувствовали они себя там весьма вольготно. — За Иоанном даже водится сочинительство. Поговаривают, что музыку для похода своих воинов и наступления на поле боя придумал он сам. У него ведь не просто в барабаны бьют, идя вперед. Отнюдь. Да и сигналы звуковые он же выдумывает.

Людовико благодарно кивнул Антонио, так чтобы брат не видел. Тот очень своевременно включился и сумел сказать нужные слова, благодаря которым Галеаццо почувствовал определенное родство с Иоанном. Сам Моро поначалу промахнулся. Совсем упустил из виду тот факт, что брат его ни войной, ни экономикой не увлекается и достижения на этом поприще герцогу не кажутся впечатляющими. Особенно его раздражает война. Ведь совсем недалеко находился Карл Смелый, Бургундский, которого Галеаццо совершенно не переваривал, считая неотесанным болваном…

* * *

Тем временем до Карла Смелого добралась «опергруппа» Иоанна, идущая в сопровождении представителей Неаполитанского двора. Те вполне охотно согласились их сопроводить и попытаться представить Великому князю Запада.

— Вы участвовали в кампаниях Иоанна? — Спросил Карл на латыни предводителя этой «опергруппы».

— Да, ваша светлость. Я сопровождал моего короля со времен Муромского сиденья, когда он руководил отражением нападения татар. Лично помогал ему орудия заряжать.

— И прошлым годом были с ним при Ржеве?

— Да, ваша светлость. И по прошлому году при Ржеве, и при Рязани, и на Оке, и во время битвы на переправе. А по позапрошлому году при Алексине и под Москвой. Два же года назад на Шелони и под Новгородом.

— Отменно, — кивнул Карл, впечатленный тем, сколько король Руси лично проводит сражений. — Расскажи, как он побил швисов?

— Швисов-то? То дело не хитрое. Сначала из орудий по ним пострелял. Ядрами для затравки, у них ведь вон какая большая толпа идет. Не промахнешься. А потом, как подошли близко — картечью ударил. Ну и аркебузирами своими добре пострелял. Так что, когда швисы сошлись с нашими пикинерами, у них первые ряды все полегли. И пик совсем не было. Только алебарды да глефы и прочее. А ими супротив пик сложно. Тем более, что Государь мой в первый ряд поставил рондашеров — воинов с рапирой и круглым щитом. Они под прикрытием пик ринулись вперед — колоть супостатов. Доспехов то там дальше особо и не было добрых. Только в первых рядах, а те, как я уже сказывал, напрочь выкосило.

— Ясно, — кивнул Карл, задумчиво. — И что, добрые у твоего Государя артиллеристы?

— Добрые. Но мало их. Оттого на все войско всего шесть орудий.

— Как же он тогда сумел и ядрами, и картечью стрелять? Они же долго перезаряжаются.

— Ваша светлость, — встрял в разговор представитель Неаполитанского двора, — у короля Руси особые оружия. Они могут делать выстрел каждые пятнадцать-двадцать ударов сердца. При этом перегреваются. Но перед этим раз пять-семь успевают выстрелить. Поэтому в битве при Ржеве они отправили в швисов по четыре ядра, а потом еще два раз угостили картечью.

— Ого! — Присвистнул он. — Это невероятно! Как такое может быть?

— Я клянусь своей честью! — Приложив кулак к сердцу произнес офицер Неаполитанского королевства. — У Иоанна и аркебузиры часто стреляют. Да и пикинеры не обычные.

— И чем же?

— Щиты у них есть. Как он сам сказывает — по подобию пикинеров Александра Македонского. У каждого есть круглый щит с плечевым ремнем. Он подвешивается так, что в стойке дает прикрытие нижней части лица и шеи — самых уязвимых мест пикинеров. Доспех же на них — чешуя, по скифскому образцу.

— Римскому, — поправил его руководитель «опергруппы». — Мой король снаряжает своих воинов доспехами, в которых чешуйки скреплены кольчужными кольцами по образцу Римской Империи. Получаются они гибкими и вполне достойной защиты. Намного лучше, держа удар, нежели кольчуга.

— Это все не так важно, — отмахнулся Карл. — Расскажите мне, как Иоанн сумел добиться такой частой стрельбы?

— Он применяет готовые заряды, — пожав плечами, произнес представитель Неаполя.

— Вздор! — Воскликнул артиллерийский офицер, что также присутствовал при этой беседе. — Если применять готовые заряды, то невозможно регулировать дистанцию выстрела.

— Вы уверены, мэтр? — Нахмурившись, спросил Карл.

— Абсолютно.

— Ваша светлость, — осторожно произнес представитель Неаполитанского королевства, — я не сведущ в артиллерии. Но я говорю то, что видел. Возможно я что-то упустил или недопонял. Поэтому, ежели вам нужно во всех деталях это понять — то можно отправить к Иоанну своего человека, сведущего в делах артиллерии.

— Я сам решу кого и куда отправлять, — насупился Карл.

— Без всякого сомнения, — учтиво поклонился неаполитанец.

— Жан, — обратился герцог к шевалье де Сегюру. — Ты подтверждаешь, что люди Иоанна стреляли из своих орудий очень часто?

— Без всяких сомнений это так, — кивнул этот гасконец, некогда командовавший собранной в Италии компанией кондотьеров, а теперь состоящий на бургундской службе. — И аркебузиры его отличились. Но я больше внимания обратил на его конницу, с которой мне довелось столкнуться.

— А что с ней не так?

— Пики, ваша светлость. У них очень длинные пики, которыми они могут очень далеко достать. Я попытался их атаковать и положил в сшибке треть своей компании. У меня были, конечно не жандармы, но опытные латники в добрых доспехах и на хороших конях. И то — пики были у едва ли трети всадников Руси. Остальные по какой-то причине их не имели. Но мне хватило даже этих. И, если бы у всей конницы короля были пики, а их кони были получше, как и доспехи, то мою компанию разбили бы в пух и прах.

— Что не так с их доспехами и конями? — Спросил он у представителя Неаполя.

— В нашем понимании хороших боевых коней на Руси нет, — развел тот руками. — Да и доспехи довольно необычно. Напоминают вывернутую наизнанку бригантину или уже упомянутую выше чешую.

— А кирасы? А белый доспех[2]?

— Увы.

— Мой Государь, — подал голос руководитель «опергруппы», — пытался договориться с герцогом Милана, чтобы тот прислал ему хотя бы одного мастера доспешного дела. Дабы хотя бы ему самому изготовить добрый латный доспех. Но, увы. По неведомой нам причине герцог Милана отказывает. Коней же хороших на Руси отродясь не было. Рядом степь. Там много лошадок всяких. Но они мелкие и слабые. На них не то, что воевать, но и даже просто верхом ездить дурно получается. Зато они неприхотливы и живут словно собаки-дворняжки без всякого ухода.

— Чудеса… — тихо покачал головой Карл.

— А какова цель вашего визита? — Спросил Антуан, единокровный брат Карла, известный также как Великий бастард Бургундии.

— Наш Государь просил разрешения нанять во Фландрии мастеров, способных поставить ветряные мельницы. И иных, ежели на то будет воля вашей светлости. Также он просил обговорить возможные торговые интересы.

— Торговля, опять торговля, — нахмурился Карл. — Мне кажется, что этот король Руси совсем на ней помешался. Вот скажи мне, зачем она ему?

— Мой король, — осторожно произнес глава «опергруппы», — как-то произнес, что для войны нужно три вещи. Во-первых, деньги. Во-вторых, деньги. Ну и в-третьих, деньги. Ибо деньги — кровь войны. Без них победу не принесет даже беспримерный героизм, мужество и отвага. Ибо без денег не будет ни людей, ни оружия, ни фуража с продовольствием.

— В этом есть определенная логика, — оживился Антуан.

— Есть, — мрачно кивнул Карл.

— Позволь я отправлюсь в гости к нашему другу? Признаться, я им заинтригован. Посмотрю на его артиллеристов, аркебузиры и всадников.

— И что ты ему повезешь?

— Как что? Добрых коней. И кое-каких мастеров.

— Каких еще мастеров ему надобно? — Поинтересовался герцог, обращаясь к руководителю опергруппы. Кроме тех, что мельницы ветряные ставят.

— Оружейных дел всяких. Литейщиков бронзовых. Чеканщиков. Мастеров по мелкому дел. Часовщиков и ювелиров. Специалистов по чеканке монеты. Ткацких дел мастеров и суконных…

— Ткацких и суконных? — Подавшись вперед перебил русича Антуан.

— Да. У моего Государя установился мир со степью. А там много пасется овец. И он сговорился с ханом Ахматом о том, что тот станет ему шерсть поставлять. Столько, сколько сможет. Всю. Вот и хочет ее в дело пускать. На Руси тканей мало. Так что выгодная та задумка…

— Езжай туда, — обратился герцог к Антуану, взмахом руки прекратив, изрядно утомившую его беседу хозяйственного толка. — И все разузнай. Мне твердо нужно знать — как бить швисов. Ты понял?

— Да, мой господин, — с почтением произнес Антуан.

— И его возьми с собой, — кивнул он на шевалье де Сегюра. — Пускай разберется с этими всадниками. Было бы недурно завести себе таких же. Особенно ежели на них не нужны боевые кони. Сильно ведь бьют их пики?

— Как рыцарский лэнс, ваша светлость, — кивнул де Сегюр.

— А что там Казимир? — Сменил тему Карл, удовлетворившись ответом де Сегюра. — Успокоился или вновь войска собирает?

— Он потерял свою казну в битве при Ржеве, — развел руками Антуан. — Так говорят. А еще говорят, что он задолжал швисам и теперь ищет деньги.

— Мы слышали, что Казимир ведет переговоры с Луи, — заметил один из ближайших сановников герцога. — Он просит руки его дочери Анны для своего наследника польского и литовского престолов. Ну и денег для борьбы с Иоанном. Но это просто слухи, причем неподтвержденные.

— И он договорится с Луи?

— Луи может заинтересоваться таким союзом. Ведь Иоанн вступил в союз с королем Неаполя — противником Франции. Явной угрозы для Луи нет, но деньги, которые станет поступать в казну Фердинанда, вряд ли его обрадуют. Ибо станут укреплять престол Трастамара, а не Валуа.

— Проклятье… — прорычал Карл… После чего в спешке завершил переговоры. А сам остался в помещении в одиночестве, чтобы подумать. Ему не очень хотелось идти на союз с этим Иоанном. Но по всему выходило, что тот получался природным противником Франции. Что, впрочем, не мешало Карлу трезво оценивать помощь, которую Иоанн мог ему оказать в его борьбе. Точнее никакой помощи, ибо находился король Руси далеко и сам был в войнах как нищий в блохах. Хотя, конечно, к удивлению Карла, этот юноша их выигрывал. Одну за другой. Что немало его вдохновляло…


[1] Моро от лат. «Morus» — «шелковица, или тутовое дерево», которое считалось символом благоразумия и добродетели.

[2] Белый доспех — общее название латных доспехов всех типов.

Глава 5

1474 год — 18 июня, Москва


Король Руси медленно ехал на своем коне, посматривая по сторонам. Все дни, что он не находился в дальних разъездах с разного рода инспекциями, он совершал выезды по ближней округе. Смотрел что делается, держа людей в тонусе одним фактом своего присутствия.

— Куда сегодня? — Поинтересовался митрополит.

— Пока не решил.

— Отчего-то мнится мне, что просто не желаешь говорить.

— И у стен есть уши. А то, что знают двое — знает и свинья. Сам знаешь какая поганая натура Казимир. Если он прознает о моих путях следования, то разве устоит перед соблазном покушения?

— Казимир тебе враг, но…

— Али забыл, что случилось с отцом моим?

— Разве в том Казимир виноват?

— Не без его участия эта каша заварилась.

— Не без его участия, — согласился Феофил. — Но происки то были не короля Польского. Сам же учинялся дознание…

Иоанн ничего не ответил. Митрополит был прав. Но оттого ему стало еще более мерзко. Иметь во врагах Казимира было намного проще и понятнее, чем конфликтовать с Патриархом Константинополя, который строго следовал в кильватере политики османского султана, верным слугой которого и был.

Чтобы не думать о мрачных перспективах, Иоанн сосредоточился на выезде. Который проходил как обычно. Он ехал. Смотрел по сторонам, «торгуя лицом». Иногда встревал и давал указания или делал замечания, который секретарь тщательно заносил в журнал — большую тетрадь. А потом, перед отъездом государя, выписывал их и передавал листок с ними тому, кому надлежало выполнять монаршую волю.

Журнал велся не просто так. Для Иоанна от стал важным инструментом административного учета. Поручения и распоряжения он ведь давал не только «в полях» всяким людям, но и, например, при советах. А каждый месяц секретарь формировал отчет выполненных и просроченных поручений. Потом также делался квартальный, полугодовой и годовой. Так что ничего на самотек не пускалось. Государь предпочитал контролировать ситуацию настолько, насколько это вообще можно было в текущей обстановке.

Кроме того, секретарь в отчет по поручениям должен был вписывать сведения по движению средств. То есть, сколько откуда и чего в казну поступило, сколько ушло и сколько осталось. Не вообще по всему домену, а только в государевой казне.

Понятное дело, что один человек с такой большой работой справиться не мог. Поэтому Иоанн разрешил секретарю подобрать себе с десяток в должной степени въедливых молодцов. Причем от секретаря требовалось не только этих удальцов использовать в работе как подмастерьев, но и обучать чтению, письму, счету и прочим премудростям. Ведь работа носила периодических характер и в ней были «окна».

И не просто так обучать, а как надо. Благо, что десятичную систему с современными арабскими цифрами Иоанн в секретаря уже вбил. Лично. Как и членораздельную форму письма без рюшек, с пробелами, заглавными буквами где надо и знаками препинания. Очень уж не нравилось Государю глаза ломать свои, продираясь сквозь совершенную невнятную, но красивую вязь тех лет. Кстати, приход-уход секретарь тоже оформлял вполне корректно, использую классическую двойную запись[1]…

Так вот. Ехал значит король Руси Иоанн II свет Иоаннович. С эскортом. Со знаменем. И с неизменным секретарем при нем. Да смотрел по сторонам.

В этот день он специально выбрал маршрут так, чтобы понаблюдать за тренировкой личного состава. На плацу. Где упражнялись не только ветераны, но и многочисленные новобранцы-пехотинцы, набранные по осени минувшего года.

После Ржевской битвы он уступил непрерывным увещеваниям митрополита Феофила, к которому присоединились и другие его сподвижники. И начал увеличивать численность своего регулярного войска, благо, что финансы это позволяли сделать. Слишком уж рисковая битва вышла. По самой грани прошел Иоанн, по мнению окружающих.

А ну как в следующий раз Казимир приведет не одну, а две банды швейцарцев? Ведь и для этой едва-едва хватило сил. Вон — орудия перегрелись, а аркебузиры не сумели создать нужной плотности обстрела для того, чтобы остановить неприятеля.

Да, сам король Руси не желал слишком быстро расширять регулярную армию, считая, что его экономика еще не готова к такому. Но выбора, судя по всему, не было. Ведь Казимир мог действительно так поступить. И тогда это грозило настоящей катастрофой.

Подумав он решил не выделять отдельно рондашеров. Просто назначил выборные команды среди пикинеров, которые бы при случае кидали свои пики, выхватывали клинки и шли вперед. Поэтому его пехота состояло теперь только из пикинеров да аркебузиров. Соответственно по три тысяч и тех, и других.

Свою пехоту он разбил на шесть полков по тысяче человек. Впихнув в каждый полк поровну пикинеров и аркебузиров, организуя их по обычаю тех лет в роты по двести пятьдесят человек. А те дробил уже на пять взводов с полусотней бойцов.

Всего получалось шесть тысяч пехоты. На первый взгляд очень немного. Особенно для людей современных, для которых армии и в пятьдесят тысяч могут показаться крошечными. Но у Иоанн и с этим войском возникли очень серьезные проблемы, так как не хватало ни офицеров, ни оружия, ни доспехов, ни прочего снаряжения. Имелся только плац, жалование и прокорм. Ну и желание как можно скорее всю эту армию привести в удобоваримый вид.

Поэтому ребята тренировались. Многие ветераны, прошедшие две кампании, получили повышение. И теперь спешно осваивались в новых офицерских или унтер-офицерских ролях. А бойцы упражнялись, погружаясь в строевую подготовку, что перемежалась общей физической и весьма нехитрой боевой. Пикинеры учились правильно использовать пики, а аркебузиры осваивали ружейные приемы. Плюс каждый третий день марш-бросок, а каждый седьмой, воскресенье сиречь, отдых, сопряженный с банно-прачечными процедурами, бритьем волос[2] и посещением церкви.

Параллельно с пехотой шло развертывание и кавалерии. Именно кавалерии, а не конницы. Королевскую дружину Иоанн упразднил, переведя бойцов на сотенную службу. Перемешал с бойцами первых годов и сформировал две ордонансовые[3] роты улан по триста всадников. В каждой по три эскадрона, состоящих из десятка «копий» по десятку всадников.

Почему уланы? А почему нет? На татарском языке это слово[4] означало «юношу», что недурно пересекалось с славянской концепцией «добрый молодец» или «соколик». Что не вызывало отторжения у бывших дружинников. Да и тюркское происхождение слова никого не смущало, ибо на Руси тех лет степь и ассоциировалась как раз с конницей и тюрками.

Дополнительно к уланам была развернута еще одна ордонансовая конная рота. В этот раз гусарская. В нее зачислялись перешедшие на королевскую службу татары из союзного Касимовского ханства. Их пересадили со степных лошадок на хороших коней линейных коней. Ну и в целом приодели, богато «упаковав» по меркам степи. Но пик не давали, да и строем воевать не учили. Ведь в отличие от улан, их задачей была разведка, рекогносцировка и охранение при войске. Плюс преследование отступающего противника.

Название в данном случае полностью подражало уже существующей в Венгрии легкой конницы, которая неплохо себя показала в войнах с османами. Гусары и гусары. Слово уже овеянное славой.

Так что, по сравнению с летом 1473 года, регулярное войско королевства Русь увеличилось к 1474 году более чем вдвое. И его требовалось срочно приводить в порядок, обучать, вооружать и снаряжать. Причем желательно вчера. Плюс склады заполнять на случай аварийного развертывания новых рот и полков. А то, мало ли? Приведет Казимир тысяч двадцать швейцарцев и что с ними делать?

Поэтому с конца лета 1473 года вокруг Москвы начался разворачиваться материально-технический аврал. Техногенный бум своего рода, в который Иоанн только за неполный год вложил больше двухсот тысяч флоринов. Привлекая всех, кого только можно. Даже членов посольства и пленников. Главное, чтобы хоть что-то соображали в нужных делах.

И сейчас, после осмотра тренировок на плаце, он направлялся к Яузе. К реке, которую он планировал перегородить каскадом небольших плотин для привода верхнебойных водяных колес. Пусть она и не была мощной рекой, но вполне подходила для хозяйственных нужд. Да и водяные колеса все лучше, чем их отсутствие…

— Ну как у тебя тут дела? — Спросил король, подъехав к руководителю строительства первого гидроузла на Яузе.

— Доброго дня мой король, — поприветствовал Иоанна итальянец, сняв головной убор. — Все идет, как и должно. Завершаем облицовку платины снаружи. — Произнес он, а потом махнул в сторону вращающего колеса и добавил. — Вот, проверяем. Все работает исправно.

— А чего лопасти простые? Я же говорил вам делать как?

— Не можем пока, Государь.

— Что не можем? Лопасти ставить, отклоняя их в сторону набегающего потока воды так сложно?

— Мы… Я… это опытное колесо, — наконец, нашелся миланец.

— Сколько тебе и твоим людям понадобиться времени, чтобы сделать так, как я приказал? — Нахмурился Иоанн.

— Неделя, Государь.

— Хорошо, через неделю проверю.

После чего не прощаясь поехал дальше. А секретарь, чуть задержавшись, вручил итальянцу небольшой листок с предписанием и сроками выполнения. Чтобы не забыл.

Миланец недовольно глянул на секретаря, поджал губы, но бумажку взял и даже поблагодарил. Как-то он не привык к тому, чтобы правитель государства уделял так много внимания хозяйственным заботам. Тем более таким мелочным, как ему казалось. Ну не хотелось ему делать колесо с ковшеобразными лопастями. Он считал, что это блажь и глупость, ведь в Ломбардии так не поступали, а уж там в его разумении находилось сосредоточение всего самого прогрессивного. Посему он считал, что ковшеобразные лопасти только снизят эффективность верхнебойного водяного колеса. Но, видимо, уклониться от выполнения предписания короля не удастся.

— Самодур… — тихо шепнул себе под нос миланец, тяжело вздохнул и пошел отдавать распоряжения о закрытии задвижки и демонтаже водяного колеса. Будь оно трижды неладно.

Иоанн же тем временем двигался дальше. Туда, где был развернут временно один из важнейших узлов его металлургической промышленности. Туда, где под навесами располагалось двадцать персидских тигельных печей[5], наддув которых воздухом осуществлялся от четырех нижнебойных водяных колес, поставленных просто в поток реки. Временно. Пока не заработает нижний гидроузел и все это хозяйство не переместится туда.

В этих тигельных печах шла очистка крицы от шлака. Измельченную крицу смешивали с известью и мелким речным песком, после чего помещали в высокий тигель из белой глины и плавили. Из-за чего сталь и шлак расслаивались, занимая место сверху и снизу этого глиняного стакана. Поэтому отделить хорошую сталь от отходов можно было довольно легко, просто отхватив зубилом «жопку» со шлаком.

Каждая такая печь позволяла получать в сутки порядка тридцати килограмм стали разного качества. Очень разного, потому что крицу Иоанн скупал по всей округи, как и древесный уголь. Ее везли по Москве-реке, куда струги забирались из Оки, Волги и других рек[6]. Болотной, луговой и речной руды хватало на земле королевства. А она была не только очень бедной, но и нестабильного качества. Поэтому Иоанну приходилось принимать ее наобум, а потом тестировать полученный продукт с жесткой отбраковкой.

Однако, с учетом сезона открытой воды и производительности печей он планировал получить порядка тридцати пяти — сорока тонн хорошей стали, отправив в отвал до шестидесяти тонн. Не в отходы, а в отвал. Потому что он имел на этот брак определенные виды.

С одной стороны, он думал о чугунном литье. Но сам в нем ничего не смыслил, а специалистов под рукой не имелось. С другой стороны, он уже экспериментировал с пудлинговой печью, устройство которой представлял себе лишь теоретически. А она, как ему казалось, могла помочь. Ведь пудлингование позволяло выжигать не только весь углерод, но и иные примеси, включая вредные.

Но так или иначе — тридцать пять тонн доброй стали в год — это круто! Это намного больше, чем еще пять лет назад делала вся Северо-Восточная Русь кричного железа кузнечным переделом. И это, не говоря о качестве, которое у получаемой продукции было просто несопоставимо выше обычного кузнечного «рафинада». Поэтому персидские печи позволяли покрывать все текущие потребности короля в металле для производства доспехов, оружия и прочего. Еще и оставалось на продажу до трети.

Но металл — это просто сырье.

Поэтому понаблюдав за делами этого временного цеха, Иоанн поехал дальше. Миновал второй гидроузел, в котором итальянец не капризничал и сделал колесо как следует. И направился в целый городок из разного рода сарайчиков да навесов. Причем не абы как расположившихся, а под охраной. Вон — целая полусотня конная постоянно была на чеку и бдела, патрулируя окрестности. Ну и загородка — плетень по периметру, чтобы издалека не глазели.

В первых трех сарайчика стояло по горну и примитивные рычажные прессы, благодаря которым бригады по три «бойца» перерабатывали продукцию тигельной плавки в прутки нужного сечения. По оправкам — простым подкладным брусочкам.

Быстро, просто, продуктивно. Пока первый пруток обжимаешь — остальные греются. Обжал. Пихнул обратно в горн. Достал следующий. И так далее. Да, с перерывами на дух перевести и пообедать. Но нон-стоп весь день.

А рядом из этих прутков посредством такого же пресса давили чешуйки для доспехов. Разогрели заготовку. Сунули под пресс. Обжали по форме, заодно и отсекли от заготовки. Снова подсунули. Снова обжали. И так пять-шесть раз, пока пруток не остынет. Потом его снова в горн и берут оттуда следующий.

Но если поначалу Иоанн старался обжимать чешуйку сразу прорубая отверстие, то теперь так не поступал, чтобы пресс-формы были попроще. Теперь рядом с этими лихими ребятами стояли еще ухари и с помощь более компактных и слабых ручных рычажных прессов прорубали отверстия в остывших заготовках. На холодную. А потом передавали дальше — в соседние цеха, где шла механическая обработка этих поделок — в бочке с песком их катали. Вот бочку на ось насадили, ось водрузили на упоры, а потом вращали ножным приводом как примитивный токарный станок. Сначала в бочке с песком покрупнее, потом там, где помельче и далее «терли» совсем мелким песком. Отчего получались чешуйки чистые, гладкие и без заусенцев.

Потом их перетаскивали под навес к сортировщикам. Там их проверяли по лекалам и отбраковывали негодные. А потом передавали под навесы ближе к реке, где размещались ребята по термообработке.

Сначала чешуйки помещали в железные ящики с углем и грели пару часов. Потом нанизывали на проволоку, прогревали в печи да закаливали. И переносили в следующую печь, где отпускали, чтобы снизить ломкость. Таким образом чешуя выходила годная, крепкая, закаленная.

Но на этом обработка не заканчивалась — под следующем навесом их вновь полировали в бочке с мелким песком, чтобы снять нагар, обезжиривали и помещали в слабый раствор азотной кислоты для травления. Чтобы не ржавели как можно дольше.

Таким образом, исключая первичную поковку прутков, над массовым производством чешуек трудилось всего без малого четыре десятка человек. Массовым по меркам XV века, разумеется.

Кольца кольчужные для сборки ламеллярной чешуи делали попроще. Просто брали прутки-заготовки и проковывали их на механическом молоте по оправкам в несколько подходом. То есть, волочили ее кузнечным способом. Но не вручную, а с помощью кое-какой механизации. Молот ведь «шевелила» лошадь.

В итоге получалась проволока квадратного сечения. Ее навивали и далее проводили обработку, как и положено для кольчужных колец. Благо, что они были крупными, крепкими и достаточно массивными, а требовалось же их мало. Считай по числу чешуек. Закалять их тоже не требовалось. Поэтому, на этом направлении трудилась всего лишь дюжина работников.

Третье направление занималось сборкой доспеха.

Оно находилось под навесами, чтобы больше света. И было разделено на несколько эволюций. Сначала совсем молодые подмастерья формировали малые сегменты из четырех чешуек и кольца. Потом те, кто поопытнее, собирали секции крупнее. Потом еще. И еще. И, наконец, самые опытные работники при поддержке личного подмастерья-ученика, собирали на деревянном раздвижном манекене ламеллярную чешую.

Такой подход позволял работнику за световой день с учетом перекуров и ковыряния в носу собирать по два-три доспеха. С учетом выходных по воскресеньям, болезней и прочих неприятностей, Иоанн ожидал, что каждый сборщик сможет собрать за год не меньше шестисот доспехов. А таких у него было аж пять человек. То есть, король надеялся до весны будущего года одеть всю свою армию в ламеллярную чешую. Ну… почти всю.

Да, это был не самый хороший доспех. Лучше кольчуги, но даже не бригантина по защитным свойствам. Однако ничего интереснее в сжатые сроки Иоанн «родить» не мог. Для него эта «чешуя» была в сложившейся ситуации эталоном правила 20/80[7].

Этот технологический процесс удалось отладить только весной, ибо Иоанну резко потребовалось много доспехов. Что-то подобное он сделал и для шлемов.

От попыток штамповки полусферической тульи Иоанн отказался. Слишком уж большой был брак. Как ни крути — металл был слишком грязный. На горячую их тянуть не получалось. А на холодную — рвались. Да не за один подход. Да, с отпуском между этапами. Но все равно — рвались. Причем преимущественно на финальных стадиях. Из-за чего общая стоимость готового шлема в человеко-часах и угле категорически возрастала.

Поразмыслив Иоанн пошел на определенное усложнение конструкции, лающее заметное упрощение в технологии. Это ведь только в теории красиво звучит, что чем меньше деталей, тем проще изготавливать. На деле десять простых деталей иной раз сделать проще, быстрее и легче, чем одну сложную.

Поэтому люди Иоанна стали теперь на холодную обжимал не целиком полусферическую тулью, а ее половинку. Да по чуть-чуть. Для чего поставил навес с десятью рычажными прессами, на которых располагалась своя оснастка. И печи для отжига.

А потом эти самые «половинки» соединяли кузнечной сваркой. В результате получалась полусферическая тулья с выступающим вверх ребром жесткости. Примерно, как у мориона, только не такая высокая. Да, такой шлем был слабее цельнотянутого. Но и дешевле в человеко-часах да угле раз в пятнадцать. А главное, это технологическое решение позволило поднять выпуск шлемов до нужного объема.

Аркебузы — другой важнейший ингредиент его будущей победы, тоже изготавливали своими силами. Потому что закупаться за рубежом не получалось в подходящих объемах. А то, что приезжало, было слишком пестрым по качеству, калибру и длине ствола.

Технология выделки его ствола была проста и доступна кузнецу даже очень средней квалификации. Пруток расковывался в полосу, которую на горячую навивали на оправку. Виток к витку. Получалась такая круто свитая «пружина». Вот ее-то и посыпали бурой, а потом проковывали, опять-таки на оправке. Сваривая промеж витков. Что и давало ствол. Точнее его заготовку. Дальше требовалось его слегка откалибровать плоским сверлом, просверлить затравочное отверстие да заглушить. Потом изготовить самый что ни на есть простой фитильный замок с затравочной полкой, который был прост и дешев до предела. И поставить все это в деревянное ложе с плечевыми ремнями и удобным прикладом. Да вот собственно и все. Ну, не считая, шомпола.

В день кузнец с двумя подмастерьями расковывал на механическом молоте с конной тягой до сотни брусков в полосы. Еще одна такая бригада их навивала. Еще две бригады проковывали. Еще восемь работника столько стволов за день калибровали на восьми токарных станках с ножным приводом. Плюс по бригаде для сверления затравочного отверстия и заглушки казны. А перед этим — финальная приемка. Стволы осматривали да простукивали, выискивая трещины.

Отбраковка получилась колоссальная. В среднем до трех четвертей продукции. Однако полусотню стволов в сутки удавалось таким образом получать. Остальное отправлялось на переплавку в тиглях. А эти уходили дальше, на выделку аркебуз с единым калибром и унифицированной длинной ствола…

Понятное дело, что после завершение строительство гидроузлов на Яузе все эти цеха расползутся по ним и займутся производством более разнообразной продукции. Потом. В перспективе. Однако сейчас, несмотря на довольно прогрессивную организацию труда, грамотные технологические цепочки и правильно выбранные модели производительности этих ребят категорически не хватало. Не вообще. Нет. А вот прямо сейчас, для удовлетворения авральных военных потребностей. Ведь враг ждать не будет.

— Государь, — поклонился приемщик аркебуз, когда Иоанн к нему подъехал.

— Много ли брака?

— Люди спешат, — уклончиво ответил приемщик. Хотя по лицу было видно его желание разразиться матом. Впрочем, король Руси и без него прекрасно знал, что ежедневно удается лишь двадцать — двадцать пять аркебуз принимать на баланс. Чтобы без дефектов. Не только в стволе, но в прочем.

Ламеллярная чешуя, шлемы, пики и аркебузы. Вот и все, что Иоанн изготавливал самостоятельно из военного имущества, задействовав на этом производстве свыше полутора тысяч человек в непосредственной обработке и двадцать семь стругов на транспорте. И то справлялся не очень. А ведь еще сколько-то тысяч там, по всей Руси собирало болотную да луговую руду, выпекая из нее крицу, жгло уголь, заготавливало ясень на пики и бук на ложе…

Щиты же, сбрую конскую, одежду и прочее, потребное для войны производили разного рода купцы и мастеровые по заказам Государя. Не мог он охватить необъятное. Хотел. Но не мог. И так вся эта орава в полторы тысячи мастеровых без его личного и регулярного участия не могла прожить. Очень не хватало образования, опыта и прочих специфических навыков. Это Иоанн в прошлой жизни много возился с организацией промышленного производства, а они нет. Что вынуждало многим управлять в ручном режиме. Тупиковое решение. Временное. Но пока еще вырастут администраторы? Пока получится хотя бы школу поставить, чтобы базис какой-то в потоке народу давала? А продукция уже сейчас. Причем много…


[1] Система двойной записи впервые описал Бенедетто Котрульи в своей рукописной книге «О торговле и современном купце», написанной в 1458 году.

[2] Чтобы иметь поменьше санитарных проблем, Иоанн ввел для своей пехоты обязательное бритье головы и бороды, дозволяя носить только усы, да и те требовалось обихаживать.

[3] Хоть Иоанн и назвал роты ордонансовыми, но устройство они имели совсем иное, будучи по сути обычными конными дивизионами регулярной кавалерии, разбитые на три эскадрона, каждый из которых делился на пять «копий».

[4] Строго говоря не это слово, а похожее — oγlan.

[5] Персидские тигельные печи появились в районе I века нашей эры. Представляли из себя колпак метровой высоты, в который снизу задувался воздух. В верхней части на подиуме располагался тигель. Выход продуктов горения осуществлялся снизу с противоположной стороны. Из-за чего в верхней части печи легко достигалась температура плавления стали даже при наддуве от пары маленьких ручных мехов. Увеличение интенсивности дутья и размером печи позволяла довольно легко поднять еще пару сотен градусов.

[6] Годовой расход построенных 20 персидских тигельных печей порядка 400 тонн крицы и 4 тысяч тонн древесного угля. Но работали они только в период открытой воды, так что на практике требовалось вдвое меньше. Для их доставки хватало 30–32 ходок стругов с грузоподъемностью от 40 до 100 тонн (типичных для тех лет), то есть, на практике 2–3 хода десятка стругов за период открытой воды.

[7] 20/80 — это эмпирическое правило, выведенное в середине XIX века. Оно гласило, что 20 % усилий приносят 80 % результата, оставшиеся 80 % усилий, позволяют получить недостающие 20 % результата. То есть, энергии и усилий для того, чтобы сделать дело отлично требуется в пять раз больше, чем просто хорошо.

Глава 6

1474 год — 21 июня, окрестности Перекопа


Андрей Васильевич вглядывался в даль до рези в глазах. И напряженно думал о том, где же татары. Он уже подошел к Перекопу. Выйдет дальше и вырвется из ловушки. Там, в дикой степи, его уже не получится добротно обложить. Понятно, что он пойдет по прекрасно известным татарам трактам. Но все одно — шансы вырваться возрастают многократно. Тем более, что, в случае крайней нужды он мог бы даже бросить пехоту на растерзание, и вместе с конницей да казной пойти в отрыв. Все равно ему пехоту было не жаль — наемники иноземные…

— Боишься? — Тихо шепнул Даниил Холмский, что стоял на коне подле него.

— А ты нет?

— Двум смертям не бывать, а одной не миновать, — пожал он плечами.

— Это не наша земля… мы тут чужие…

— Государь говорил, что Рюриковичи владели этими землями. Что на восточной стороне этого полуострова в древности стояло русское княжество Тмутараканское.

— Это если и было, то очень давно.

— Всего три-четыре века назад. Едва десяток поколений минул[1]. И половцы, а татары крымские и многие татары Большой орды, по его словам, это все те же половцы, были князьями русскими прижаты к ногтю. И чуть ли не в вассальной зависимости от них стояли.

— И что ты этим хочешь сказать?

— Зверь он ведь видит, когда ты его боишься. Я был с королем на Шелони. И я боялся. А Иоанн — нет. Он был хозяином положения, хотя супостаты еще о том не ведали. И в Алексине, как поговаривают, все было также. Тебе князь не должно их бояться. Веди себя также, как племянник твой. Так, словно это ты хозяин положения.

— Все поменялось…

— Что поменялось? ЭТО — наша земля, — с нажимом произнес Даниил.

Андрей Васильевич промолчал. Ему было сейчас не до досужих споров, больше пригодных для хмельного застолья где-нибудь в тихом, уютном месте. А не вот так — в степи, в ожидании неприятеля…

Ситуация в Крыму менялась очень быстро. Можно сказать — стремительно. К Перекопу подошли союзники с общей целью. Но пересекли его уже не столько союзники, сколько конкуренты. А дальше — больше.

Андрей Васильевич, разгромив османов под Салачиком, сам того не ведая оказался в очень сильной позиции. Потерь-то у него было мало. Хуже того, буквально через день к нему присоединился еще и отряд княжества Феодоро, известное также как Мангупское. И вот в таком составе он подошел к Кафе, где творилось черт знает, что.

Оказалось, что там стоял паша, командовавший войсками султана в Крыму. А при нем пять тысяч азапов и пятьсот янычар, да десяток тюфяков. Серьезный аргумент. Хорошо хоть флот отошел, а то бы еще морячки присоединились.

Татары, применив хитрость, сумели прорваться через одни ворота и завертелась потасовка… длинной дней в пять. Ее итогом стало то, что хан Ахмат погиб, а его дети устроили распрю промеж себя за власть.

Паша же османский со своими воинами все еще удерживал за собой добрую половину города. И, если бы не подход Андрея Васильевича — отбил бы его весь обратно. Ибо татары с каждым днем все сильнее утопали в этой своей распре.

Как отбил? Не секрет. У князя имелась под рукой ольденбургская наемная пехота, которая как нельзя лучше подходила для уличных боев. Да и арбалетчики генуэзские тоже. Они ведь все были упакованы в бригантины и шапели, отчего стрелы азапов их мало волновали.

Спешившиеся ратники их поддержали, но это уже было не так важно. Азапы ведь, как и янычары, по своей сути относились к легкой пехоте. Потому доспехов и не носили в основной своей массе. А куда пусть и искусные ребятам с саблями[2] и в тряпье, выходят супротив бронированной пехоты с алебардами, глефами да альшписами, финал предсказуем. И числом тут мало что исправишь. Тем более, что их поддерживали «крепко упакованные» арбалетчики и валлийские лучники, имевшие, конечно, куда более слабое защитное снаряжение. В основном стеганку и шапель. Но и это было лучше, чем у азапов да янычар.

Главную проблему представляли тюфяки. Но стреляли они редко[3] и каменной галькой в качестве картечи. Поэтому ольденбургская пехота, применив крепкие павизы арбалетчиков, принимала на них залп, и, роняя щиты, бежала вперед в атаку. А дальше был фарш, просто фарш, по сравнению с которым даже битва при Висбю с ее резней — детский лепет. Тела без доспехов уродовались алебардами и глефами невероятно.

Так или иначе, но подошедшее войско Андрея Васильевича осман дожало и Кафу взяло. Причем удивительно контрастно, по сравнению с татарами взяло. У него потерь было слезы, а у татар — море.

Однако славная победа обернулась тем, что князь со своими людьми оказался вовлечен в эту кошмарную распрю, которая шла не только и не столько из-за власти. Ведь Кафа торговала людьми уже очень давно. Почитай с 1220-х годов. И за это время накопила огромные богатства, которые и взяли османы «на саблю».

Флот османский отошел, как выяснилось, по простой причине — повез рабов, взятых в Кафе, в Константинополь. А там хватало и юных девиц для утех, и крепких парней для гребных банок да рудников. В общем — хороший, ценный товар, который мог испортиться и тупо передохнуть в условиях возникшей неразберихи. А это деньги и немалые. Вот паша и отправил кораблики вывозить в столицу этих «говорящих животных». Сам же продолжил грабить город. Вдумчиво. Спокойно. С немалым разумением.

Поэтому Андрей Васильевич, добивший пашу, получил в свои руки его казну. И татары захотели свою долю. Непомерно большую, как по мнению князя и его людей. Сами же сыновья Ахмата вообще злились, считая, что этот неверный совсем обнаглел в край. И, по-хорошему, он должен бы отдать им всю казну, а они, по доброте душевной, что-то ему отсыпали бы. Может быть. Если бы он стал себя хорошо вести.

Конфликт разгорался все сильнее.

И вот, во время очередной ругани, кто-то из сыновей Ахмата схватился за саблю, выхватив ее из ножен. Это и спровоцировало валлийских лучников, что прикрывали Андрея Васильевича среди прочих. А эти ребята умели быстро стрелять. Да и остальные наемники действовали решительно, ибо были уже который день на нервах. Так или иначе, но из сыновей Ахмата выжил только один — Сайид-Ахмат, остальных положили прямо на этой встрече.

А потом германцы при поддержке итальянцев, валлийцев и русских дружинников вышибли татар из города. Благо, что на узких улочках у тех не было никаких шансов.

Дело резко и сильно запахло «керосином».

Андрей Васильевич опасался возвращения османского флота. Причем опасался он не столько штурма, сколько осады и блокады. Степняки и высадившиеся османские подкрепления закрыли бы его с суши, а флот — с моря. Поэтому взвесив все за и против, он принял решение прорываться назад, к Перекопу. Тем самым путем, которым он и шел сюда.

Татары не мешали продвижению.

Пару раз, конечно, попытались наскочить. Но генуэзские арбалетчики и валлийские лучники доходчиво донесли до них ошибочных их желаний. Заодно и сотни три всадников положили.

Отряд княжества Феодоро отделился от Андрея Васильевича ночью, чтобы татары не видели. И сразу ушел в горы, прихватив свою долю в добыче. Очень небольшую. Практически символическую. Но для них и это было много, ибо, по сути, они представляли собой балласт.

И вот теперь, достигнув Перекопа, Андрей Васильевич и боялся, и жаждал боя.

Потому что после Перекопа от него отделится отряд молдавского князя, уходя на запад со своей долей добычи. Столь важной для Стефана в его сложной и тяжелой борьбе с османами[4]. А его силы станут еще слабее… еще уязвимей.

— Может встанем тут лагерем и спровоцируем их на нападение? — Поинтересовался Холмский после долгого молчания.

— Как ты их спровоцируешь? — Повел бровью князь.

— Видишь, — указал Даниил на небольшой отряд всадников вдали. — Они следят за нами. Если разбить лагерь, а вечером, ближе к закату выйти с отрядом дружинников на север, то…

— Они могут обойти лагерь, вон там, за озером, — махнул рукой Андрей Васильевич.

— Ты же сам говоришь — они не решатся оставлять пехоту в тылу.

Князь внимательно посмотрел на Холмского, пожевал губы и произнес.

— Или решатся? Черт их разберет. Им ведь казна нужна наша. Мы ведь не только в Салачике завладели казной хана Крымского и того османского отряда, но и в Кафе недурно барахлишка взяли. Вон — целый обоз за собой тянем. И выйдя конным отрядом мы его с собой не прихватим. Только золото если взять да в бега. Но и то — тяжело будет. Много вьючных лошадей придется использовать, а с ними быстро пойти не получится. Ты думаешь, они это не поймут?

— Давай попробуем. Чем черт ни шутит? У страха глаза велики, да и жадность разум застит иной раз так, что и совсем с ума пялишь.

Андрей Васильевич немного помедлил. И согласился с Холмским. Поход им предстоял большой и долгий, поэтому после перехода по Крымской степи было бы разумно передохнуть хотя бы денек. А то и два. Благо, что пока ни с водой, ни с фуражом, ни с продовольствием проблем у него не имелось.

Однако, как только лагерь поставили, от татар гости заявились.

— Эй! — Заорали всадники издалека. — Не стреляй!

— Что надо?! — Донеслось из-за вагенбурга.

— Поговорить надо!

— Ну так говори!

— Не мне! Уважаемые люди хотят поговорить.

— Пущай приезжают! Не тронем! — Крикнул Холмский и подмигнув князю добавил шепотом, — мы не тронет. Но наши верные валлийцы всегда при нас.

Этот отряд татар скрылся. А через полчаса появился другой. Крупнее. И более пафосный. Это прибыли Тимур — бекляри-бек[5] покойного хана Ахмата и два ногайских мурзы — Муса и Ямгучи[6]. То есть, самые влиятельные лица в татарской армии. Кроме, конечно, Сайид-Ахмата, что претендовал на положение хана Большой орды и Менгли Герая, желавшего вернуть свой статус Крымского хана.

Подъехали переговорщики.

Спустились с коней, вместе со своей свитой. И вошли в пределы вагенбурга. Где Андрей Васильевич, Даниил Холмский и молдавский командир, предводительствующий союзным отрядом, сели пообщаться с гостями. Но не наедине. А в окружении до зубов вооруженных сторонников, как и тогда — в Кафе. Из опасения попыток реванша.

— Что вы хотите? — Наконец спросил Даниил после долгий расшаркиваний и приветствий.

— Мы пришли сюда как союзники и друзья. И видит Аллах, не желали вражды. Но происки Иблиса…

— Не мы ее начали.

— И мы уже раскаиваемся в содеянном, — осторожно произнес Тимур. — Люди Мехмеда Фатиха в этот раз были разбиты. Но если мы рассоримся, то в следующий раз они сумеют добиться успеха.

— И что вы хотите? — Вновь спросил Даниил, явно выводя собеседников на переговоры о деньгах.

— Вчера умер Сайид-Ахмат, — с укоризной глянув на Холмского, ответил Тимур.

— Умер? Но как?

— Не важно. Он мертв. Менгли Герай сбежал. Степь ждет великая смута. И в это непростое время мы очень не хотели бы расходиться врагами. Твой король, — произнес Тимур, обращаясь к Андрею Васильевичу, — ведь не хочет, чтобы из степи постоянно приходили набеги.

— Ты угрожаешь ему войной?

— Я был при Алексине, — усмехнулся Тимур. — И помню его слова о том, что орда — не город, а потому крепкие стены не окружают кочевья. Поэтому последнее что я хочу, это войну с твоим королем.

— Ты хочешь долю в добыче? — Еще прямее спросил Холмский.

— Мы хотим справедливости, — ответил за него Муса. — Наши воины проливали кровь в общем деле.

— К тому же вы на нашей земле, — заметил Ямгучи.

— Некогда эта земля принадлежала князьям Руси. — Возразил Даниил. — Там — у Керчи была их столица. И только вторжение Чингисхана отдало эти земли в руки степи. Поэтому это не только ваша, но и наша земля. Наши праотцы проливали здесь кровь, сражаясь с врагами еще в те времена, когда ваши предки даже за уральский камень не перешли.

— Это земля наша по праву! — Вскинулся Ямгучи.

— Погоди, — прервал его Тимур. — Что ты этим хочешь сказать?

— Что эта не твоя или моя земля, а то, что она наша, — вместо Холмского ответил Андрей Васильевич, грозно сверкнул очами на своего воеводу. Чтобы тот «фильтровал базар».

— Кроме того, — после небольшой паузы, все же продолжил Даниил, — наш король, Иоанн, происходит из рода, что управляла Русью в составе Золотой Орды. Именно его предок поддержал законного хана в распре Мамая.

— Дерзкие слова, — дернул подбородком Тимур.

— Правда, она всегда колючая, — пожал плечами Холмский. — Но ведь ты никого не предавал, потому и нет тебе нужды печалиться о тех днях далеких. Ведь так?

— Ты слишком много говоришь для воеводы. — Осторожно ответил Тимур, глядя напряженно на Даниила. — Он — князь, а не ты.

— Он — дядя моего короля. Но я тоже родич своего короля. Тоже князь. И тоже из дома Рюриковичей. И любимый командир конницы Иоанна. И именно я разбил Ибак-хана решительным натиском всего трех сотен всадников.

— И что ты предлагаешь, командир конницы? — С легкой усмешкой спросил Тимур.

— Чтобы избежать смуты вам нужен новый хан.

— Это очевидно. Но все дети Ахмата погибли. А иные родственники мало силы имеют. Нет никого, кто смог бы привлечь на свою сторону всю степь. Или хотя бы ее часть, дабы силой подчинить остальных.

— Вот пусть Андрей Васильевич и станет вашим ханом! — Воскликнул Холмский. — А ты при нем, как был, так и останешься блекляри-беком. И новый хан справедливо наградит своих воинов, что сражались вместе с ним при Кафе.

— Он не Чингизид, — резонно заметил Муса.

— Он Рюрикович. А этот род намного древнее. Кроме того, он происходит от одного древнего Бога.

— Нет Бога кроме Аллаха! — Раздраженно воскликнули эти троя.

— В былые времена, как говорил мой король, бывали, — невозмутимо, заметил Даниил. — Вот от одного из тех древних и пошел род Рюриковичей. И ему нет переводу уже более тысячи лет. Чингисхан — велик. Но его потомки измельчали. Сами видите — более Всевышний не на их стороне. Сначала Казань, потом Алексин и вот теперь Кафа. Аллах отвернулся от них.

— Дом Чингисхана большой.

— Дом Рюриковичей тоже. И ему более тысячи лет. А сколько дому Чингиза? Триста? Четыреста? И он уже рассыпался. А дом Рюриковичей, несмотря на все невзгоды, выстоял. И вновь крепнет, набираясь силой. Кто из вас ныне рискнет пойти в большой набег на моего короля? Кто из вас не опасается того, что он в гневе спустится по Волге и разорит Сарай?

— Но дядя твоего короля — не твой король, — заметил Муса.

— Мой король уже направлял меня со своими всадниками помогать хану Ахмату бить Ибак-хана. Неужели вы думаете, что если его дяде будет угрожать опасность, он не придет ему на помощь? Ты, да и вы все видели, чего стоят войска моего короля.

Даниил Холмский распалялся и продолжал еще что-то вещать. Он слишком долго находился возле Иоанна как в жизни, так и в походах. И много с ним беседовал. А потому транслировал сейчас не свои слова, а его. Слишком уж наш герой накачал своего офицера правильной идеологической «начинкой». Да и ручные вороны короля стали уже притчей во языцех, порождая пересуды самого разного характера у всех окружающих…

— Ты возьмешь в жены мою дочь Нур-Султан[7]? — Наконец спросил Тимур у Андрея Васильевича.

— Возьму. Если она примет православие.

— Ты поддержишь моих племянников, — кивнул он на Мусу и Ямгучи, — как Сибирского и Ногайского ханов?

— Если они примут православие.

— Но нас не примут правоверные! — Воскликнул Ямгучи.

— Мы с вами верим в одного единого бога, — тихо заметил Даниил. — По-разному, но что это меняет? Ведь Бог един?

— Един! — Хором произнесли эти трое…


[1] Тмутараканское княжество было основано или в 965, или в 988 году. Последний известный князь правил там до 1115 года, однако, как княжество оно фигурирует до 1169 года. Отток же русского населения произошел после битвы на Калке в 1224 году.

[2] Ятаган стал использоваться в Османской Империи только с середины XVI века.

[3] Готовые заряды, увязанные в картуз, в те годы применял только Иоанн. Поэтому даже малые орудия стреляли очень редко.

[4] Стефан III Великий на протяжении всех лет своего правления испытывал нешуточные проблемы, связанные с нехваткой воинов и, особенно, денег.

[5] Бекляри-бек или беклярбек — управляющий государственной администрацией в Золотой Орде, начиная с Мамая обычно из не-чингизидов из племени мангутов. Одна из двух главных административных должностей улуса, схожая с функциями современного премьер-министра.

[6] Тимур внук Едигея, остальные двое приходятся ему племянниками.

[7] Нур-Султан был 1451 года рождения. В 1466 году в возрасте 15 лет была выдана замуж за казанского хана Халиля. После смерти Халиля в 1467 году стала третьей женой брата Халиля — хана Ибрагима. В 1469 году родила ему сына Мухаммед-Амина, который погиб (в этой реальности) вместе с мужем в 1469 году при взятии Юрием Васильевичем Казани. Сама Нур-Султан попала в плен и до 1472 года находилась «в гостях» у Великого князя Московского Ивана III, после чего была в 1473 году выкуплена Тимуром и с тех пор находилась при нем.

Глава 7

1475 год — 12 февраля, Москва


Даниил Холмский с легким трепетом шел на прием к своему королю. И ему было без всяких шуток боязно за ту кашу, что он заварил в Крыму. Он даже и предположить не мог как именно отреагирует Государь на его выходку — чистой воды импровизацию.

Да, он знал, что никакой особенной паранойи за юным Иоанном не водилось. И он был весьма гибок политически. Но фраза о том, что «когда лев голоден, он ест» стала уже притчей во языцех и широко гуляла по народу. Очень уж звучной она оказалась, особенно в контексте ситуации. Так что, сложиться прием мог по-разному. От высочайшего благоволения и больших наград, до лютой казни. Впрочем, тот факт, что по приезду в Москву никто не стал брать его под стражу — обнадеживал.

Андрей Васильевич остался в Крыму со своими войсками, выделив лишь сотню дружинников на сопровождение Холмского. Степь была беспокойна. Да, в разгул не пошла, но все одно бурлила. Во всяком случае, варилась в собственном соку и никуда не лезла. Пока.

Султан, кстати, получив «по шарам» в Кафе притих и пока не предпринимал никаких новых попыток. То ли силы готовил, то ли разведкой занимался, то ли обдумывал план. А может быть он опасался новой неудачи, что грозила ему серьезными репутационными потерями. Ведь одно дело проиграть превосходящим силам после двух тяжелых сражений. И другое дело — получить «люлей» от небольшого отряда неприятеля. А он, без всяких сомнений, знал и кто разбил его войско при Салачике, и кто на самом деле взял Кафу…

Даниил остановился на несколько секунд, чтобы перевести дух. Глянул на невозмутимых стражников у дверей. Перевел взгляд на слугу, что молчаливо, лишь одними глазами спрашивал о готовности. И кивнул.

Дверь открылась. И проскочивший внутрь слуга представил вошедшего. За ним, правда, двигались его послужильцы и послы от татарских союзников. Но они были с ним, поэтому отдельно никто их не называл. Просто добавили к представлению Даниила краткую приставку «со други своя».

Итак — гридница.

Даниил вошел. Степенно приблизился к королю и поклонился, выдавив из себя со всем почтением:

— Государь мой.

После чего с исподволь начал изучать Иоанна, что смотрелся довольно эффектно и непривычно для Холмского. Во всяком случае, когда тот уезжал, король одевался иначе, даже для приемов. Так-то ему реакцию нужно было отслеживать в затянувшейся паузе, но он все равно больше на одежду смотрел. Эпоха, знаете ли, была такой, что встречали по одежке. Да и провожали, в общем-то, тоже. Ибо внешний вид был твоим удостоверением личности для всех окружающих. Не только одежда, конечно, но, без нее никуда. Юродствовать на публике в рванине, особенно грязной, ни одному аристократу даже в голову прийти не могло в те годы.

Король красовался в кафтане, пошитом «по новой моде». То есть, в укороченном до середины бедра[1] приталенном варианте со стоячим воротником, прорезными карманами на подоле под большими декоративными клапанами да с обшлагами на рукавах. Притом пошитый из шелкового бархата насыщенного бордового цвета, да расшитый золотой вышивкой. Ну и с пуговицами чеканными, опять-таки из золота. Всем своим видом этот «государев кафтан» напоминал что-то среднее между традиционным русским полукафтаном XVII века и европейским жюстокором той же эпохи. Разве что вместо жабо наблюдался шейный платок белого цвета, что проступал спереди, в разрезе стоячего воротника.

Перехватывался этот кафтан шелковым кушаком золотого цвета. Поверх которого располагался классический воинский пояс с чеканными золотыми накладками, поддержанный по новой моде Y-образной кожаной портупеей. Ведь на него вешалось клинковое оружие. Понятно, что в былые времена обходились и без нее, да и в Европе рыцарский пояс как-то справлялся со своими задачами. Но Иоанн упорно ее насаждал. Ему не нравилось, когда пояс провисал от клинка.

Вместо чулок, обычных для жюстокора или сшивных шоссов, ходивших в это время на Западе Европы, Иоанн носил галифе со слабо выраженными «ушами». Пошитые из все того же шелкового бархата насыщенного бордового цвета. Впрочем, в отличие от кафтана, этот элемент гардероба не имел никакой вышивки вовсе.

На ногах короля красовались сапоги, доходившие ему почти до колен. Но не простые, а обтянутые все тем же бархатом с обильным золотым шитьем. Ходить в таких можно было только в помещении. Но больше и не требовалось для костюма, сшитого специально для приемов.

Но на этом образ не завершался, потому что на плечах короля покоился плащ с прорезными рукавами. Длинной до колен и довольно массивный. Да и вообще, всем своим видом он больше напоминавший не плащ, а распашной кафтан без рукавов. Его, как и весь остальной костюм, пошили из того самого шелкового бархата. Расшили золотом и оторочили мехом горностая как по основной кромке, так и по прорезям рукавов.

Плащ прикрывал эспаду испанской работы с дагой, что висели у Иоанна на поясе. Не прятал, но только прикрывал, частично, отчего король выглядел не просто как богатый купец или священник в миру, а настоящий аристократ[2], пусть и в домашней обстановке.

На его шее покоилась цепь с чеканными золотыми пластинами. А на голове уютно располагалась корона — та самая, что подарил Папа вместе с документами, подтверждающими права отца Иоанну наследовать титул короля Руси.

Корона была довольно лаконична и экономна, что ли. Ничего хитрого и сложного она собой не представляла. Простой золотой обруч, от которого вверх отходила дюжина зубцов. Каждый заканчивался фестоном в виде четырехлистного клевера, имевшего на листиках по маленькому самоцвету. Более зубцы никак не украшались. Сам же обруч имел по верхнему и нижнему краю парные дорожки из витых косиц, заполненные мелкими самоцветами. В основном же поле, что шло между этих полос, располагалось по более-менее крупному самоцвету в «корзинке», оформленной под листья. По одному на каждый пролет между зубцов.

Иоанн, когда первый раз осматривал эту корону, немало покривился. Да, сделали добротно и откровенного брака он не заметил. Но было видно — грубая работа, на скорую руку. Да и камни весьма посредственные, тусклые, а местами и мутные. Корону явно лепили наспех из того, что имелось под рукой.

В общем, у короля получился вид как вид. Ничего особенно необычного. Не только на взгляд Иоанна, но и даже для Даниила наш герой не сильно выбивался из образа местных аристократов. В должной степени «бохато», но достаточно строго. Во всяком случае, было хорошо заметно, что в этом виде король вполне в состоянии воспользоваться висящей у него на поясе эспадой. В отличие от отдельных личностей, которые так себя упаковывали в меха да шелка, что теряли всякий человеческий облик.

Особенно Даниилу понравилось золотое шитье из восставших львов и травяного орнамента. Но оно не шло сплошным полем и не мельчило. Нет. Вышивка хорошо смотрелась на ткани насыщенного бордового цвета. И не смазывалась в единое крошево идя такими крупными контрастными мазками.

— Ну Данила, чем порадуешь? — Усмехнувшись спросил Иоанн. — Слышал я, что пошалил ты маленько.

— Да, государь, пошалил, — понурив голову произнес Холмский. И, увидев вопросительно выгнутые брови короля, продолжил. — Дядя твой, Андрей Васильевич, остался в Крыму. Оберегает его от османского вторжения. Заодно и порядок наводит.

— И как поживает его супруга?

— Надежда Тимуровна[3]? Так ладно все. Очень умная и покладистая женщина. — Произнес Даниил, а потом рухнул на колени и воскликнул. — Ты уж прости меня, Государь, что подбил его на дела великие без совета с тобой! Но время утекало. Степь могла вскипеть смутой. А Крым упал бы османами в руки как перезрелый плод.

— Это посланцы Тимура и племянников его? — Кивнул Иоанн на богато одетых татар за спиной Холмского, после небольшой паузы.

— Истинно так, — согласился Даниил.

— Встань и представь их.

Следующие полчаса шла свистопляска красивых, но пустых слов. Из которых Иоанн вынес, что к его двору прислали своих послов ханы Белой, Сибирской и Синей, сиречь Ногайской орды. А правили в них Тимур да его племянники — Муса и Ямгучи, каковые и стали упомянутыми ханами. Сами они прибыть не смогли — слишком неспокойно было в степи. Они боялись оставить ситуацию, потому что тот же Менгли Герай хоть и бежал из Крыма, но не успокоился. Да и вообще в степи хватало противников союза ордынцев с Москвой. Причем не просто союза, а признание короля Руси своим сюзереном, по образцу Касимовского ханства. Понятное дело, что православия они не приняли. Но Даниил был убежден — все это впереди. Тем более, что по слухам в степи хватало воинов, готовых принять Христа за добрую воинскую сбрую да хорошего коня. А там глядишь, и ханы смогут сменить веру, не опасаясь бунта своих подданных.

Андрей Васильевич сумели договориться с этими тремя деятелями о том, что в случае острой нужды Иоанн поддержит их войсками и деньгами. Вот посланники этих ребят и прибыли ко двору Иоанна, чтобы обстряпать все дела и заключить союзные договора, а заодно и вассалитет оформить. По доверенности.

Тот еще геморрой на голову Иоанна.

Ему бы больше понравилось, чтобы хан Ахмат или кто-то вместо него сам как-то разбирался со своими степняками. Но Ахмат умер. Достойных наследников не осталось. Как и выбора для короля. Да, ему отчаянно не хотелось лезть в это болото, но и оставлять все на самотек в тех краях было нельзя. Просто потому, что свято место пусто не бывает. Не он туда влезет, так тот же султан. А оно ему надо, иметь под боком такой нарыв? Тем более, что степняки могут повадиться ходить в набеги, как и было в оригинальной истории. И чтобы их угомонить нужно будет проводить полноценные военные операции отвлекая на них большие ресурсы. А значит и оказаться в ситуации войны на два фронта — между степью и Польшей.

— А что мой дядя намерен делать? — Спросил король, когда основные вопросы с татарами обговорили и пришли к взаимному удовлетворению. — Не собрался ли домой?

— Никак не можно, государь. Он опасается нового вторжения султана. Вошел в союз с князьями Мангупским и Молдавским. И сторожит земли те от вторжения. Помощи просит у тебя, ссылаясь на невеликие силы, что стоят у него под рукой.

— А что, князь Мангупский и князь Молдавский не прислали ко мне свои посольства?

— Прислали. Но не посольства, а посланников, чтобы обговорить возможность все обстряпать чин по чину. Очень они нуждаются в твоей помощи супротив османов и боятся опростоволоситься. Слишком великое притеснение те творят. Особенно тяжело Штефану, князю Молдавскому, ибо ему не только от османов отбиваться приходится, но и от христиан, жаждущих его земли себе подчинить.

— Ясно… — кивнул Иоанн и задумался.

Дядя очевидно загулял и увлекся. Войско, что при нем стояло, было не вполне верным Иоанну, ибо частью наемным, частью из городовых полков Рязани да Твери, что недавно боем брались. И это выглядело опасно. Не прямо вот сейчас. Нет. А в перспективе. Ведь дяде просто так не прикажешь вернуться. Никто вокруг не поймет. А ежели вступать во вражду с ним и давить, то он в самый неподходящий момент он может вернуться в Москву и захватить престол. Например, если его, Иоанна, разобьет Казимир в битве, оставив без войска. Могло такое произойти? Могло. Особенно в связи с тем, что с ханом Белой орды он теперь в кровном союзе.

Поэтому король принял, на его взгляд, единственное верное решение. Он решил даровать дяде титул герцога Боспорского, в честь старинной державы, что в тех краях когда-то существовала. Ну и милостью своей посадить править на этом полуострове как вассала своего. То есть, фактически узаконить сложившееся положение дел. А заодно занял его делом с перспективой привязать экономически к себе. Чтобы не дергался.

А что же до татар? То выхода не оставалось. Нужно было дружить с этой троицей. И платить им за союз. Просто потому, что они сами не удержатся у власти без такой вот подпитки ресурсами. Ведь султан без всякого сомнения станет поддерживать их противников. Где-то словами, а где-то и звонкой монетой.

— Большая игра за степь началась… — тихо констатировал Иоанн, когда все посланцы вышли.

— Сложная она будет, — заметил митрополит Феофил.

— Степь — это естественное место обитания льва, — усмехнувшись, констатировал король.


[1] Кафтан на Руси известен с XV века, придя туда с монголами из Средней Азии. Простой кафтан был длинной до щиколоток, а полукафтан — до колен. По «новой моде» они делали до середины бедра.

[2] В европейской традиции Средних веков — аристократ, без всяких сомнений, прежде всего воин. Этой традиции придерживались и на Руси.

[3] Надежда Тимуровна — так Даниил назвал Нур-Султан, которая в православии получила имя Надежда.

Глава 8

1475 год — 5 мая, Сарай


Медленно из тумана выступал совершенно восточный глинобитный городок, что раскинулся на левом берегу Волги. Иоанн поежился. На дворе был хоть и май, но по утрам все еще было прохладно. После чего подышал на слегка озябшие пальцы и начал отдавать команды, готовя его речной флот к бою.

Менгли Герай не опустил руки после бегства из Крыма. Вместе со своими родичами он прибыл на поклон к османскому султану Мехмеду II Фатиху. Принес ему клятву верности, признав себя его верным вассалом. После чего получив от него десять миллион акче[1] монетой и войско, отправился через дружественные племена Кавказа к Хаджи-Тархану.

Войско было небольшое. Всего тысяча янычар, десяток тюфяков и пять сотен тимариотов. Но его вполне хватило, чтобы быстро «решить вопрос» с властью в устье Волги. Еще зимой в самом начале 1475 года. А потом Менгли Герай начал «атаковать» своих неприятеля монетой. То есть, скупать благосклонность сторонников. Так что, к началу апреля 1475 года он уже занял Сарай и выгнал Тимур-хана, продолжая и дальше укреплять свое положение. Поэтому в конце апреля все степь замерла в ожидании шага Москвы. Занятие Сарая и Хаджи-Тархана было открытым вызовом Иоанну. Поэтому никак не мог проигнорировать такой вызов.

И он не проигнорировал.

Как только просохла земля король Руси отправил на помощь своему дяде один полк пехоты, роту улан и батарею из двух полевых пушек. С желанием в дальнейшем проводить ротацию каждый год, дабы отрабатывать столь продолжительные марши.

По меркам тех лет сам по себе этот полк, будучи регулярным и хорошо муштрованным, представлял собой серьезную силу. И регулярная линейная конница копейного боя была достойным усилением. Но главное — это орудия, с которыми король более-менее сумел решить проблему.

Опыты с литьем бронзы, которые производили бывшие колокольных дел мастера, наконец, начали приносить своих плоды. В итоге удалось возобновить отливку легких полевых орудий. Коротких 3-фунтовок[2] с длиной ствола всего 18 калибров. При этом ствол был калиброван плоским сверлом, имен вингард, дельфины и цапфы.

Вот эти пушки и водрузили на весьма приличные лафеты в духе XVIII века, которые были, как и стволы, предельно утилитарные без всяких украшений. Колеса туда поставили большого диаметра, поместив их на кованную ось с бронзовыми втулками в ступицах. В общем — красота, которая на марше заводилась на передок-двуколку с небольшим запасом выстрелов, упакованных по картузам. И тянулась парой лошадок, обычных убогих степных лошадок. Еще одна «копытная бедолага» транспортировала зарядный фургон с запасом выстрелов для орудия.

Для 1475 года — просто космос! Не в плане технологий, нет. Все это доступно почти всем более-менее развитым державам уже сейчас. Другой вопрос — философия. О том, какое место на поле боя занимает артиллерия и зачем мало кто толком задумывался. А Иоанну это и не требовалось. Он и так все прекрасно знал…

Иоанн вздохнул и невольно перекрестился.

Менгли Герай и его воины уже ждали на берегу подход московского войска. Янычары укрылись за большими плетеными щитами[3] и готовились к перестрелке. В просветах располагались тюфяки. А чуть поодаль — конница. Как тимариоты султана, так и собранные бывшим крымским ханом союзники из числа степных дружинников.

— Начать обстрел, — коротко буркнул король, явно недовольный самим фактом своего похода. Он ведь отвлекал его от дел. А посылать вместо себя было некого. Дядя застрял в Крыму, а Даниилу Холмскому он пока не в полной вере доверял. Слишком уж прытким стал.

Приказал. И спустя несколько секунд ухнула первая пушка. То самое легкое полевое орудие, которое размещалось на палубе довольно крепкого и большого струга. Прямо на полевом лафете, потому что других у него пока не было.

Бах! И оно откатилось назад по специальному задранному щиту. Упершись в канаты, которыми эта пушка была привязана к борту. А где-то там, у неприятеля, кованное железное ядро ударило во влажный грунт у берега и застряло там, обдав янычаров сырой землей.

Бах! Ударила еще одна пушка. И ядро без всякого сопротивления пробив плетеный щит, разворотило какую-то глинобитную постройку за ним.

Бах! Снова ударила пушка. И так — постреливая, королевские струги пошли на сближение держась линейного построения. То есть, так, чтобы иметь возможность бить всем бортом по неприятелю — пушками, а потом и аркебузами.

Весьма неплохо слаженным залпом ударили османские тюфяки. Но их каменные ядра полетели «в ту степь» и только подняли небольшие столпы воды. Не более. А перезарядить быстро они не могли. Пока там совочком отмеришь порох, пока в ствол засыплешь и утрамбуешь — пройдет немало времени.

Но вот — дистанция уменьшилась до критических ста шагов.

Артиллеристы уже зарядили картечь. Кованную, железную, крупную, упакованную в жестяные банки. И ждали. Как и аркебузиры, уже взявшие наизготовку свои «игрушки…»

Пауза.

И тишина, только легкий плеск воды да скрип уключин.

— Пали! — Крикнул Иоанн, заметив, что янычары и сами изготовились пускать стрелы. А их там под тысячу было за этими щитами. И такой рой пернатых гостинцев был бы крайне нежелателен.

— Па! Па! — Понеслось по кораблям, потонув в грохоте пушек и треске аркебуз. И янычары, словно бы также повинуясь этой команде стали пускать стрелы. Одну за другой. Целых две штуки. Больше просто не успели до слитного залпа московского войска.

А он дел наделал.

Плетеные щиты что пуля аркебуз, что картечина словно не замечали с такой дистанции. Пробивали насквозь и поражали цели за ними. Причем не так, чтобы навылет. А просто поражали, застревая в телах.

Оттого добрая сотня янычар с одного залпа либо пала, либо вышла из строя, получив ранения. Что немало ударило по морали остальных.

Иоанн нахмурился, глядя на летящие в его сторону стрелы. Но не шелохнулся. Как стоял горделиво на корме своего струга, так и остался стоять. Даже когда из его людей вскинул щит, поймав несколько стрел угрожающих Государю. Ему было страшно. Но еще страшнее было показать свой страх. И разрушить легенду, что Иоанн столь тщательно взращивал.

Стрелы накрыли струги и кого-то сумели поразить. Но массовое использование доспехов в немалой степени помогло и защитило. Да и на корабле в целом не так легко поразить цель. Так что размен прошел совсем не в пользу янычар.

Тем временем все на кораблях перезаряжались. А король про себя считал, сколько им потребуется время. Воспринимая все это словно некую тренировку.

Фоном же летели стрелы. Густо летели.

— Двадцать пять, — тихо произнес наш герой, когда услышал новый выстрел пушки. А чуть погодя за ней последовали и остальные. Артиллеристы были еще не обстрелянные и работать, находясь под стрелами янычар им было сложно… нервозно…

От этих ударов османские стрелки вновь замялись.

А на сороковой секунде корабли окутал дым от огня аркебузиров. Которые опять нанесли не только фактический урон янычарам, но и шоковый.

На пятидесятой секунде вновь начали стрелять пушки, осыпая плетеные щиты крупной железной кованной картечью. Двадцать секунд передышки — и снова начали пальбу аркебузиры. Что и стало финальной точкой этой фазы боя — янычары дрогнули и начали отступать.

Шутка ли? Прошло едва полторы минуты, а у них более четверти оказалось повыбито. Они ведь хоть и стояли широким фронтом, но достаточно кучно. Из-за чего попасть в кого-то из них было несложно. Да и картечь «трудилась» более чем продуктивно.

Жахнул тюфяк.

Один.

Он, видимо, не сумел выстрелить в том залпе по какой-то причине. Его каменное ядро пробило борт королевского струга и развалилось. Человек пять ранило, одного убило. Но и все. Это оказалось лебединой песней первой линии защитников. Из-за чего пушки уже отправляли свой новый картечный залп в спины бегущих.

— Доложить о потерях, — скомандовал Иоанн и откинул ногой стрелу, отскочившую от доспеха кого-то прямо его на сапог.

— Доложить о потерях! Доложить о потерях! — Начали расходиться вдоль строя стругов крики. И чуть погодя, такими же криками в рупор передавались ответы.

— Струг девятый! Три — двенадцать!

— Струг восьмой! Пять — девять!

— Струг седьмой! Восемь — двадцать один!

— Вот уроды… — тихо пробурчал король, когда его адъютант подвел итого этого опроса и донес его до Иоанна. Несмотря на доспехи янычары оказались слишком продуктивны в обстреле. И, как позже выяснилось, отступили не только и не столько из-за падения морали, сколько из-за того, что в их колчанах закончились стрелы. Они их успели выпустить по надвигающимся кораблям.

Итог перестрелки — сорок один убит и сто двенадцать ранено. Ранения были преимущественно легкие — в руки-ноги. Смертельные попадания — в лицо или шею. Для тысячи лучников — скромный результат. Хотя, конечно, это и не валлийские стрелки с их варбоу весьма внушительной силы натяжения. От «огня» тех потери наверняка бы выглядели более впечатляющими.

Первыми на берег сошли пикинеры. И быстро добили раненых под прикрытием аркебузиров и артиллеристов. Тупо перекололи пиками даже тех, кто пытался саблей отмахиваться. После чего начали спускать и остальные.

Предстоял бой за город… глинобитный город.

Такое себе удовольствие. Плоские крыши представляли слишком удобную стрелковую площадку, откуда можно совершать вылазки и бить из лука накоротке. То есть, прицельно и весьма продуктивно…

Полчаса.

Тишина.

Бойцы выгрузились и спустили полевые пушки. Неприятель отошел за стены и носа оттуда не показывал. Даже конница куда-то отступила.

Немного помедлив король приказал выкатить шагов на сто четыре 3-фунтовые пушки и открыть огонь по воротам. Кованными ядрами.

Нестроевых же отправил собирать трофеи и собственные картечины да ядра. А там хватало картечин, застрявших в глинобитных стенах ближайших к берегу построек, в телах и просто валявшихся на земле. Да и с ядрами та же петрушка была. Тем более, что в отличие от картечин следы от их попадания были намного лучше видны…

Пушки стреляли. Каменная кладка, сложенная без связующего ее раствора, довольно быстро расшатывалась и осыпалась. А Иоанн думал, пытаясь принять решение наиболее оптимальное в сложившейся ситуации…

Начав в 1473 году проект по увеличению численности регулярной армии Иоанн был вынужден в 1474 году произвести еще наборы. А потом и в 1475ом. И неизвестно, что там его ожидало в будущем 1476 году. Ведь ему требовалось иметь не только хорошую полевую армию, но дельные гарнизоны. Держать в них дружинную конницу оказалось опасно в силу их низкой надежностью и общей бесполезностью. Конница — это слишком дорогое и бессмысленное «удовольствие» на крепостных стенах или в уличных боях.

А кого вместо них? Выбор получался невелик. Тем более, что выпуск аркебуз потихоньку улучшался из-за сокращения брака.

Продолжение раздувания армии влекло за собой не только организационные проблемы, связанные с нехваткой офицеров. Но и усугубляло и без того нешуточные трудности с воинским снаряжением.

Отказываться от доспехов король не решился. Даже только для стрелков. Слишком много в регионе было лучников. Слишком большую роль играл ближний бой.

А вот на «оптимизацию» ламеллярной чешуи духа хватило.

Она теперь была длиной до середины бедра и с короткими рукавами — до локтя. Более того собиралась распашной и нашивалась на стеганный полукафтан, в сборе с которым именовалась колетом. Ее достоинством было то, что где-то на четверть уменьшился вес, ну и одевать-снимать чешую стало просто и быстро даже в одиночку. Но все это меркло перед тем, что время ее изготовление упало на треть. И строимость.

Именно в такие колеты были облачены пикинеры и аркебузиры Иоанна в битве при Сарае. Именно в такие колеты переделывались уже готовые длинные чешуйчатые доспехи, имевшиеся в пехоте, чтобы облегчить их и высвободить лишний материал для сборки дополнительных комплектов.

С производством старого шлема тоже пока пришлось распрощаться. Что в цельнотянутой, что в сварной версии. К осени 1474 года Иоанн, реорганизовав «шлемное» производство, запустил выпуск шапелей упрощенной конструкции. Они теперь представляли широкополый шлем в виде невысокого конуса, названных королем каппой. Этакий вариант японских топпай-гаса.

Кузнец для них нужен был только в самом начале, чтобы на механическом молоте с конским приводом выковать небольшой блин переменной толщины по оправке. А дальше начиналась рутина, пригодная для подмастерьев самой начальной квалификации.

Блин отправлялся в печь, где отжигался, дабы снять напряжения. Потом укладывался на оправку прогретый — прямо из печи — и по нему ударял молот, вбивавший его методом дифовки в оправку. Механический молот, который перед этим взводился рычагом, поднимаясь. Потом заготовка осматривалась на предмет трещин и вновь отправлялась в горн — разогреваться. А потом снова на оправку, только уже соседнего механизма, где ее должно было «расплющить» посильнее. И так — тридцать раз. По чуть-чуть.

Простота конструкции, малая подача расковки, применение молота, а не пресса сделали свое дело. Брака шло мало. Очень мало. На десяток хорошо если одна заготовка трескалась или еще как-то повреждалась на этой стадии. Что позволило Иоанну наладить по-настоящему массовый выпуск подобных шлемов.

Развернутая им линия ежедневно перерабатывала порядка ста заготовок — кусков тигельной стали в геометрически завершенные изделия.

Потом их правили на каменном круг, убирая всякого рода заусенцы. Пробивали технологические отверстия по шаблону, с помощью небольшого ручного рычажного пресса. Дальше их ждал ящик с углем, где их два часа томили, насыщая поверхность углеродом. Следом закаляли. Отпускали. И подвергали травлению в слабом растворе азотной кислоты.

Дальше шла финальная сборка. Точнее покраска черным лаком с двух сторон и установка подвески типа «парашют» на шести заклепках и Y-образного подбородочного ремня.

Плохо или хорошо, а порядка восьмидесяти пяти — девяноста шлемов каждый день теперь поступало. Да, далеко не самых лучших. Но вполне удовлетворительных. Особенно если сравнивать их с ситуацией, когда у пехоты вообще не будет никакой должной защиты головы.

Для пикинеров такого рода шлем подходил не очень из-за слишком сильно открытого лица и шеи. Поэтому для них Иоанн начал производить хамбо — японскую же разновидность личины в стиле ару-бо.

По сути это была небольшая пластина металла, выгнутая таким образом, чтобы прикрывать щеки с подбородком и обрамлять рот. С низу к ней на ламеллярной шнуровке крепилось еще четыре чуть изогнутые пластины, прикрывавших горло. Крепилась личина к лицу бойца интересным образом и совершенно независимо от основного шлема. На темечко воина надевалась небольшая тканевая шапка — вроде традиционного европейского чепчика — каля. Только завязывался он завязками не на подбородке, а привязывался к проушинам личины.

Эти хамбо изготавливал один кузнец умеренной квалификации с парой подмастерьев, ибо дело это оказалось простое и довольно быстрое. Эта троица ежедневно спокойно делала с десяток таких личин-полумасок. И в целом Иоанну такого производства хватало, так как пикинеров он в отличие от аркебузиров не сильно-то и плодил…

Король Руси посмотрел на своих пехотинцев и расплылся в улыбке. Ему импонировал их облик, имевший немалые переклички с асигару. Не хватало рядом только самураев в их вычурных доспехах и флажков за спиной, для обозначения подразделения.

— Мда…

— Что ты говоришь, Государь? — Сразу оживился один из офицеров поблизости.

— Я говорю, вели пикинерам взять бердыши.

— А! Это завсегда, конечно. Ой! Так точно, Государь! Пикинерам взять бердыши! — Отчеканил спохватившийся командир, все еще никак не способный привыкнуть к субординации. И куда-то ускакал.

Кроме реформы доспехов, наведения порядка с обувью[4], портупеей, патронташем[5] и прочим снаряжением[6], король не забыл и о бердышах.

Да, Иоанн был наслышан там, в XXI веке о весьма сомнительных боевых качествах этого оружия. Но, взвесив все за и против, он решил проверить его в деле. Для чего и изготовил партию.

Бердыш не был чем-то уникальным для Европы. Его ранние варианты встречались уже в XIII веке[7]. Вполне себе ходовой вариант европейского древкового оружия в общем ряду с алебардами, глефами, протазанами и прочим «зверинцем», где можно выделять с пару десятков разновидностей или даже больше. Иоанн ориентировался на более поздний, русский вариант бердыша[8], возникший во времена Алексея Михайловича[9]. То есть, лезвие этой секиры имело слабо выраженную луновидность при длине порядка семидесяти сантиметров. И лезвие было не только большим, но и адаптированным в том числе и для укола — выступающее острие находилось в одной плоскости с осью полутораметрового древка. Полноту картины завершал заостренный подток и ременная лямка для переноски за спиной.

В общем — внушительные дуры.

И именно они покоились у всех пикинеров этого полка за спиной в качестве вспомогательного оружия. По задумке Иоанна эти ребята при необходимости могли бросить пику, снять бердыш и закинув щит за спину, пойти вперед — в рукопашную. В случае потери бердыша или необходимости, щит перехватывался обратно в руку, а из ножен извлекался клинок.

Аркебузирам Иоанн пока бердыши не выдал. Непонятна была польза от них. Да и немного их еще изготовили. Так что только пикинеры двух полков, прибывших с королем, ими могли похвастаться.

Вот они-то и перехватили их в руки, бросив свои пики на землю, а щиты закинув за спину. И по команде пошли вперед. В атаку. На штурм Сарая.

Аркебузиры следом. Готовые в любой момент поддержать огнем своих «коллег по опасному бизнесу». Потому «стволы» они имели заряженные, полки прикрытые, а фитили раздутые. Секунды две-три — и готовы стрелять. И больно стрелять…

Но боя не получилось.

Менгли Герай, оценив обстановку, скомандовал отходить.

У него оставалось порядка шестисот янычаров с опустевшими колчанами, просевшей моралью и саблями на боку. Причем без доспехов, ибо янычары их практически не носили. Пять сотен тимариотов, которые не желали сражаться в пешем порядке. И до двух тысяч степных дружинников, которые от вида солдат в красных гербовых накидках с восставшими золотыми львами слегка робели. Мягко говоря, слегка. После страшного разгрома под Алексином отношение в степи к войскам Иоанна было более чем уважительное. В принципе — нормально. Численное преимущество формально было все еще на стороне Менгли Герая. Однако ввязывать в городской бой с двумя тысячами пехоты в доспехах бывший хан Крыма не решился. Он прекрасно знал, чем эта затея закончилась в Кафе и для османских войск, и для наследников хана Ахмата. Тем более, что половина неприятеля несла в руках аркебузы, что без проблем пробивали любые доспехи в его войске. А другая половина поигрывала огромными двуручными топорами, от вида которых ему самому становилось не по себе.

Поэтому он просто вышел через другие ворота со всей возможной спешкой и постарался как можно скорее достигнуть Хаджи-Тархана. Где и укрепиться. Во всяком случае звонкие османские акче у него еще имелись, и он мог подтянуть новых союзников. А в самом Сарае он бросил все свои трофеи, взятые с разоренного города, рассчитывая за счет алчности Иоанна выиграть для себя время…


[1] Акче — мелкая серебряная монета XIV–XIX веков в Османской Империи и у соседей. Вес в 1475 году держался в районе 1,15 грамм серебра достаточно высокой пробы. Десять миллион акче было равно, примерно, 143,75 тысячи новгородских счетных рублей.

[2] Иоанн ввел у себя в армии артиллерийскую шкалу в 1474 году для измерения калибра орудий. В оригинальной истории ее в 1540 году ввел Нюрнбергский механик Гартман воспользовался формулою Тарталья. В качестве фунта он употребил мера веса равная двум новгородским гривнам — 408 грамм.

[3] Такие щиты вполне надежно защищали от обстрела из луков и были простыми, дешевыми и легкими.

[4] Вся пехота была обута в низкие крепкие кожаные ботинки с каблуком и жесткой подошвой, подбитой гвоздями. Их носили с обмотками и портянками. Ботинки делались под фиксированные размеры колодки и сразу парные, а не универсальные (под разноску), как было по обычаям тех лет.

[5] Иоанн заменил аркебузирам берендейку поясным патронташем с газырями.

[6] Среди прочего снаряжения пехоты король ввел небольшой ранец (в духе немецкого времен ПМВ) для личных вещей и просторный плащ с капюшоном из шерсти, который увязывался скаткой вокруг ранца.

[7] Одно из самых ранних изображений бердыша — Псалтырь с часословом Гийю де Буалё середины XIII века.

[8] На Русь бердыши появились не раньше 1590-х годов.

[9] Бердыши типа III по диссертации Олега Двуреченского.

Глава 9

1475 год — 18 мая, Хаджи-Тархан


Прошло чуть больше двух недель с момента битвы при Сарае, как Иоанн вновь увидел с борта своего корабля неприятеля, окопавшегося у глинобитного города. В этот раз им оказался Хаджи-Тархан.

Невысокая каменная стена окружала этот город со стороны степи, сложенная, как и в Сараей, просто так. То есть, навалом. Со стороны реки же его формально не прикрывало ничего, кроме специально устроенных позиций янычар. Те догадались выставить перед собой теперь не просто плетеные щиты, а различные корзины, наполненные землей и песком. Что формировало своего стенку, вполне недурно прикрывающую от пуль и картечи. Командир янычаров сделал правильный вывод из сражения при Сарае и постарался избежать нового фактически расстрела своих подчиненных.

Кроме янычар за этой импровизированной стеной располагались и другие войска. Немного местного городского ополчения и немного наемников или союзников с северного Кавказа. Король не сильно в них разбирался, тем более, что традиционных для региона форм одежды они еще не носили, так что доверился мнению своего советника, который встречал их на торжище у старого Юрьева-Камского.

Старого потому что после смерти Юрия Васильевича, король велел делать так, как он планировал изначально. То есть, ставить город в стратегически более удобном для России месте. Поэтому к 1475 года город опустел и был разобран на строительные материалы. А Юрьев-Камский перенесли южнее, туда, где в XXI веке находился поселок Камское Устье. Дабы город контролировал слияние Волги с Камой, а также выступал центральным узлом для переправы в этом месте. С перспективой строительства понтонных мостов, находящихся под присмотром государевым.

Так вот, этот советник и распознал в мелькающих за корзинами с землей людях — воинов каких-то северокавказских племен. Кроме того, в многочисленных мелких деревушках и усадьбах, что окружали Хаджи-Тархан виднелись вооруженные всадники — степные дружинники. Но не значительно массой собранные, а словно бы курсирующие там малыми группами и наблюдающие за ситуацией. Менгли Герай, видимо, опасался не только «речных гостей», но и степных. Ведь поражение при Сарае в значительной степени реабилитировало положение Тимур-хана как вассала короля Руси. Степь она всегда понимала только одно — силу. Кто сильнее, тот и выше стоит. Поэтому в свое время так легко и подчинилась войскам Чингисхана — в глазах простых кочевников не было никого во всей округе, кто мог бы с ними соперничать.

Сейчас же происходило что-то аналогичное. Сначала битва при Алексине, в которой Большая орда с союзниками потеряла очень много воинов. Настолько много, что все вокруг зароптали, поговаривая с уважением и трепетом о бойцах в красных гербовых накидках с золотым восставшим львом. А теперь еще и сражение при Сарае, в котором Иоанн легко и непринужденно разгромил довольно крупные войска Менгли Герая, подкрепленные артиллерией и аж тысячей прославленных янычар.

А ведь была еще и Крымская кампания прошлого года, в которой дядя Иоанна разгромил османское войско в полевом сражении, а потом занял Кафу, тупо вырезав ее защитников. Османов, кстати. Да и союзников-татар, что вздумали бунтовать, без всяких проблем выбил оттуда. А еще гуляли слухи о иных победах короля Руси доходили. Штурмах городов и полевых битвах против воинов Новгорода, Твери, Рязани и Литвы. И даже каких-то там швейцарцах, о которых генуэзские и венецианские купцы и прочие путешественники, в то время «гулявшие» по степи, отзывались в высшей степени уважительно.

Менгли Герай боялся.

Он совсем не был уверен даже в победе против этого речного воинства. Хотя полагал, что янычары в предыдущем сражении нанесли Иоанну достаточно урона, дабы ослабить его в должной степени. Вон какие тучи стрел в небе были!

Но это — ладно. В этом вопросе он был просто не уверен и готов побороться. А что делать со степью? Ведь она пойдет только за сильным. И Иоанн таковым себя показал. А значит на сторону Тимур-хана перейдут колеблющиеся…

Король же сидел в Сарае так долго, поджидая Тимур-хана, с которым следовала и его собственная конница. Но совсем по другой причине.

Хан Большой орды сумел к Сараю подойти, имея под рукой всего полторы тысячи всадников. Степных дружинников. Но бедных и слабо снаряженных, так как орда не успела оправиться от битвы при Алексине и Крымского «замеса». Да и столкновение с войсками Менгли-Герая привели к определенным потерям. Так что лоб в лоб Тимур-хан пока еще не мог соперничать со степным войском бывшего крымского хана. Пока еще. Ибо от того начался отток сторонников, именуемый в просторечье дезертирством. Для раннефеодального общества, впрочем, обычное дело.

Но ждать Иоанн не мог, хоть и понимал, что месяца два-три и под рукой его союзника уже окажется тысячи три или даже больше всадников. Не самых надежных и верных, однако, сути это не меняло. Можно было выиграть войну простым ожиданием. Но это не поднимало его рейтинг силы. Поэтому выступил он не только по реке двумя пехотными полками при поддержке артиллерии, но и отправил с Тимур-ханом свою регулярную конницу. Всю, кроме той роты улан, что «ускакала» в Крым.

А ее у короля прибавилось. Не самой лучшей выездки и выучки, но прибавилось. К 1475 году он уже обязал Новгород, вместо городового полка, содержать по роте улан с гусарами и две роты аркебузиров. Рязань, Тверь и Владимир также были обязаны содержать по роте гусар и роте аркебузиров[1]. Так что, с Тимур-ханом выступили две роты улан и пять рот гусар, то есть, считай степняков, облагороженных и нормально вооруженных после поступления на королевскую службу. А это две тысячи сто вооруженных до зубов всадников под командованием Даниила Холмского на хороших конях, в ламеллярной чешуе и шлемах[2]. Да еще с обозным хозяйством. На их фоне Тимур-хан со своими сторонниками выглядел бедным родственником как численно, так и качественно.

Шестьсот конных копейщиков и тысяча пятьсот конных лучников. И если гусары были еще довольно слабо приведены к «регулярности», находясь пока на пути к ней, то уланы в полной мере относились к кавалерии развитого Нового времени. Они умели сражаться в конном строю, наносить таранный удар длинными пиками и в целом хорошо слушались команд, представляя собой «причесанный» аналог крылатых гусар Речи Посполитой века этак XVII. Разве что без кирас и без крыльев[3], да организованные по принципам века XVIII.

Понятное дело, что за один-два и даже три года не получить нормальной кавалерии развитого Нового времени. Но, учитывая, что те же уланы комплектовались исключительно из бывших дружинников, и среди них насаждалась строгая дисциплина с субординацией, то Иоанн сумел в этом вопросе продвинуться очень далеко и достигнуть результатов видных «невооруженным взглядом».

Именно эта кавалерия, формально подчиненная Тимур-хану и подошла к Сараю. Но к битве она не успела. А так бы под Сараем все и закончилось. Поэтому Иоанн предпринял новую попытку и выступил к Хаджи-Тархану. Но ему на стругах туда идти было день-два. А коннице больше. Поэтому он дал возможность ей передохнуть после долгого перехода и отправил вперед, обходить неприятеля по дуге. Так, чтобы он вновь не сбежал. И вот теперь, уверенный, что они уже обошли Ходжи-Тархан и заходят к нему со стороны Кумы, решился на атаку.

Струги короля, как и при Сарае, шли линейным строем в некотором отдалении от берега. Метрах в двухстах[4]. Чтобы по ним точно никто не мог достреливать из обычного в этих местах оружия.

— Пали! — Скомандовал Иоанн.

И заработали легкие полевые пушки, начавшие обстреливать укрепления янычаров. Видя новую диспозицию, он не спешил сближаться на выстрел аркебузы, опасаясь ответного обстрела из луков. А вот так — ядрами — пострелять по скученному за корзинами с землей неприятелю — самое то. Не то, чтобы это приносило большой урон. Но на психику давило.

Великий же бастард Бургундский Антуан, вышедший в этот поход вместе с королем, завороженно смотрел на это зрелище. Полевые пушки выстреливали, откатываясь по наклонным щитам, задранным сзади вверх. И скатывались назад. Расчет тут же бросались их обслуживать. Кто-то лез с влажным банником в ствол, дабы потушить остатки картуза и слегка остудить канал ствола, а кто-то осторожно плескал на ствол снаружи уксуса для охлаждения, дававший при испарении не самый приятный запах. Потом в ствол закидывали картуз, в котором был увязан и заряд пороха, и кованное ядро с пыжом. Это все дело добротно прибивалось. Через запальное отверстие, сделанное в специально впрессованной медной трубке, шилом пробивался картуз. Подсыпался мелкий затравочный порох[5]. Наводились. И стреляли. А потом по новой.

Без всякой спешки канониры Иоанна выдавали по одному выстрелу каждые двадцать пять — тридцать ударов сердца. Отчего небольшое количество орудий устроили там, на позициях янычар, настоящее шоу. Ядра без всяких усилий пробивали эти корзины с землей. И, в отличие от плетеных щитов, раскидывали их, превращая во вторичные снаряды. Поэтому каждое удачное попадание создавало целую феерию.

Прошло пять минут.

Укрепления янычар были все еще вполне приемлемы. Пушки стреляли хоть и с двухсот метров, но с неустойчивой платформы. Поэтому хватало и перелетов, и недолетов, когда во время качки, ствол либо опускался слишком низко, либо задирался. Но на психику янычар и их союзников, конечно, этот обстрел давил нехило. Они за всю свою жизнь никогда не были под таким плотным артиллерийским обстрелом.

Наш герой, наблюдая за тем, как ядра ковыряют укрепления янычар, с тоской вспомнил о том, что у него так и добрались руки до гранат. Очень бы они тут пригодились. Вон сколько ядер застревало перед позициями или за ними. Да и на «моральку» гранаты давят сильнее.

Но обстрел — это хорошо. Однако им победы не добиться. Вот сбегут они еще раз и выкуривай их из города. Так себе задача. Поэтому он отправил часть стругов с полком пехоты к берегу. Чтобы они высаживались уже и давили янычар в рукопашную. А остальные же струги продолжали обстрел из пушек, поддерживая десант.

И вот, отвернув к берегу и забирая вверх по течению, часть стругов из хвоста стала сближаться с берегом. Переведя пушки на левый борт. Из-за чего какое-то время из них не стреляла.

Довольно шустро подвалили к берегу. Скинули траппы и стали спускаться. Сначала пикинеры понятное дело, под прикрытием стрелков. И очень, надо сказать, это оказалось разумным решением. Потому что тимариоты, пользуясь большим количеством раскиданных вокруг города усадеб, расположились весьма недалеко от берега. И, заметив начало десантирования, устремились в атаку.

Однако шагов с пятидесяти по ним ударили аркебузиры и пушки. Из-за чего те так и не сумели нормально атаковать и сбросить пикинеров в реку пока те еще не были должным образом построены. Очень уж больно било огнестрельное оружие. За залп слизнуло до двухсот всадников. А остальные либо замялись в давке из лошадей и человеческих тел, либо отвернули от греха подальше. Так или иначе, но пятьсот аркебуз и восемь 3-фунтовых пушек заставили их очень себя уважить. С первой подачи. Но второй не избежали — замешкавшихся в давке приласкали сначала картечью, а потом еще и из аркебуз добавили.

Так что из пяти сотен тимариотов начавших атаку, отошли обратно в совершенно рассеянном и деморализованном состоянии меньше двух сотен. А пикинеры продолжили высаживаться. Строиться. А потом к ним присоединились аркебузиры. Струги же отошли от берега на полсотни шагов и встали на якоря, чтобы из пушек в случае чего поддержать пехотный полк.

Минута. Вторая. Третья. Пятая.

Защитники Менгли Герая не предпринимали никаких действий по отношению к десанту. Поэтому, после того, как пехотный полк построился, Иоанн скомандовал ему наступление. Прямо на позиции янычар, только не в лоб, а с фланга, откуда тех не прикрывала стенка из корзин с землей.

Зазвучали барабаны и флейты[6]. И полк двинулся вперед.

— Красиво идут, — заметил великий бастард Антуан, прямо залюбовавшийся этим зрелищем. Пехота короля выстроилась чуть ли не по линейке продвигалась вперед, выдерживая четкое равнение. В полной тишине, если не считать ритмичную музыку. Все снаряжены один к одному, опрятны и шагают в ногу. Отчего было в этом шествии что-то завораживающее. И казалось, что это идет не горстка пехотинцев, а нечто монолитное и чрезвычайно угрожающее.

Иоанн промолчал.

Он только что отдал приказ о прекращении обстрела позиций янычар и теперь с трепетом ждал развязки рукопашной схватки. По его оценке, там, за импровизированной земляной стеной, находилось еще около тысячи — полутора бойцов. Так что силы в целом выглядели примерно равными. Численно.

Но как все пойдет?

Пикинеры слабы и уязвимы для атаки таких вот легких живчиков с клинковым оружием. Поэтому первый ряд положил на землю пики, закинул за спину щиты и шел вперед, держа в руках бердыши. Как король и велел. Хотя можно было бы, наверное, в этой ситуации применить связку из щитов и клинков. Все-таки янычары, прежде всего стрелки из луков и дополнительная защита не помешает.

Двести метров до контакта.

Сто.

Пехотный полк не собирался вступать в перестрелку с янычарами. Поэтому ускоренным маршем двигался вперед, стремясь навязать им ближний бой. А те взяли… и не приняли его. Даже стрелять не стали. Просто побежали в сторону города.

Сначала, понятно, не янычары, а союзники. Видимо вид огромных топоров в руках у одоспешенной пехоты вызвал у них нужный эмоциональный отклик. А потом, поддавший стадному инстинкту, «драпанули» и янычары, каковых оставалось едва половина от числа тех, что пришли с Менгли Гераем в Хаджи-Тархан по зиме.

Спустя несколько минут вся стрелковая пехота неприятеля покинула свои позиции и отошла в глинобитный город. А пехотный полк короля вышел на довольно широкую полосу между их позициями и городом.

Тут-то Менгли Герай и предпринял свою новую атаку. Вся его степная конница и остатки тимариотов вывалили с двух сторон и бросились в атаку на, казалось бы, беззащитную пехоту. Ведь та была развернута в атакующую шеренгу глубиной всего в четыре человека. Такую можно был и простым конем легко пробить, опрокинуть. Особенно если наскакивать не со стороны пик.

Но не тут-то было.

Прозвучали короткие, но громкие команды. И пехотный полк перестроился в каре. Пикинеры во фронт. За ними их собратья с бердышами, а в глубине уже аркебузиры.

Раз — и все.

И беззащитный лакомый кусочек превратился в колючего ежа. Вокруг которого и закрутились всадники Менгли Герая не зная, что с ним делать. Да, начали постреливать из луков. Но в этой формации все в доспехах. Плюс щиты в передней линии. Из-за чего продуктивность обстрела из луков была крайне низкая. А вот в ответ по ним били из аркебуз. Не каждая пуля попадала куда следует, но все одно — больно получалось. Из-за чего размен, а он все же происходил, шел совсем не в пользу степняков.

Одновременно с этим к берегу направились и струги второго полка во главе с королем. Прямо к бывшим позициям янычар. Грозя в самое ближайшее время высадиться и «показать» кузькину мать коннице неприятеля. Ведь остатки укреплений прекрасно годились для размещения стрелковой пехоты по обе стороны от нее. Да и дистанция позволяла работать из аркебуз.

Поэтому, покрутившись несколько минут, конница бывшего крымского хана, отошла. Оставив на земле около трехсот всадников. И, к моменту, когда Иоанн уже объединил два полка в единый кулак, в округе не было видно ни одного живого и невредимого неприятеля. Все, кто мог — отступил, скрываясь из глаз.

— Уличных боев, судя по всему, не избежать, — заметил Великий бастард, спустившийся на земле вместе с королем.

— Терпение мой друг, терпение.

— Ты думаешь?

— Слышишь? — Произнес Иоанн, когда ветер принес отзвук рожка.

Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у.

Надрывался тот.

Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у.

— Что это?

— Моя конница встречает хитрого Герая с другой стороны ворот. Вступать в городской бой для него сейчас — потерять свое войско. А вместе с тем и все шансы на успех. Если же он отступит с как можно большим отрядом, то сможет угрожать мне вторжением в любой момент. Поэтому навязать ему бой в городе практически не реально. Он не так глуп.

— Но он мог бы победить. Ты сам говорил, что эти плоские крыши открывают для янычар большие возможности.

— Это понимаю я. Это знаешь ты. Но осознает ли это бывший хан? И главное — готовы ли янычары драться здесь до последней капли крови?

— Хм… — заметил с улыбкой Антуан, скользя взглядом по пехоте короле. Пехоте, которая бы очень пригодилась там — в Бургундии, для решения всякого рода бед его брата…


[1] К 1475 году по 1–2 роты аркебузиров государевой службы Иоанн обязал содержать все более-менее крупные города, упразднив городовые полки со ссылкой на свои кампании былых годов. Чем подтолкнул бывших дружинников идти на службу в уланы и командирами в пехоту.

[2] Старые шлемы (полусферически с козырьком, наносником, наушами и составным назатыльником) он передал в кавалерию, как и длинные образцы ламеллярной чешуи, которую теперь производил только для улан. Гусары, как и пехота, получали укороченный и облегченный вариант чешую.

[3] Из-за отсутствия кирас Иоанн пока сохранил у улан большие каплевидные щиты, прекрасно защищающие тело при копейной атаке.

[4] Волга в этих местах шириной более километра.

[5] К 1475 году Иоанн сумел наладить не только улучшение селитры из селитряниц поташем, превращая ее в смесь натриево-калиевой, а потом еще и гранулирование получаемого из нее пороха, смачивая получаемую пороховую мякоть крепкой самогонкой и формуя. Затравочный же порох был мелкой трухой, остающейся после гранулирования (его осуществляли дроблением слипшихся плиток пороха и калибровкой через сито получаемых обломков).

[6] Иоанн заменил волынки в атакующем марше на флейты. Точнее на ее средневековую разновидность — fife. В итоге British Grenadiers song, какой подражали скоморохи при сочинительстве этой музыке, стала еще больше похоже на оригинал. Волынки были оставлены в походном пехотном марше — кавере на Scotland the Brave.

Глава 10

1475 год — 2 декабря, Минас Итиль


Капитан роты аркебузиров, а ныне комендант крепости Минас Итиль Алексей Кулаков вскочил от криков. Он решил прикорнуть после обеда, благо, что дел никаких особых не было. Но не дали.

— Что там? — Хмуро спросил он, выглянув из двери к дежурному.

— Неприятель, командир, — ответил вместо него вбежавший вестовой.

— Твою… — прорычал Алексей и спешно начал собираться.

Надел сапоги, которые полагались ему как командиру. Накинул колет[1]. Быстро застегнулся. Накинул лямки портупеи и опоясался ремнем с прилаженной к нему испанской эспадой — офицерской привилегией. Приладил личину. Потом шлем. И вышел во двор, где все было охвачено суетой.

— Где они? — Рявкнул командир.

— Так вон, — махнул один из аркебузиров, — с заката идут.

Алексей поднялся на земляной вал и некоторым беспокойством уставился на виднеющихся вдали людей. Довольно большая толпа…

После того, как в мае 1475 года войско короля Руси разгромило Менгли Герая под Сараем и Хаджи-Тарханом ситуация в степи стабилизировалась. Тимур-хан и его племянники укрепились в своем положении, ибо их поддерживал сам Иоанн. А тот показал, что не только силен, но и жесток в должной степени. Потому как его кавалерия, навалившись на отступающего противника за Хаджи-Тарханом, вырубила там почти всех. Разве что три сотни янычар успели сдаться в плен и уехали с королем в Москву.

Сам бывший хан Крыма сбежал с небольшим отрядом. И, по слухам, добрался до султана. Чем там все закончилось Алексей не знал. Но Иоанн не стал попусту рисковать. И сразу после своей победы занялся организацией обороны этого важнейшего для него форпоста.

Старый город мало для этого подходил.

Некогда богатый и величественный он был совершенно разорен в конце XIV века самим Тамерланом, который оставил от него только дымящиеся руины. За минувшие годы он не успел восстановиться. А тут еще Менгли Герай масла в огонь подлил со своим вторжением.

В итоге полупустой город имел жалкий вид. Низкая каменная стена со стороны степи не выглядела надежным укрытием, как и видневшиеся за ней глинобитные домики. Поэтому Иоанн начал уже на следующий день после победы строить редут[2], назвав его Минас Итиль[3]. С его слов в честь древней столицы хазар[4] и пояснив, что с одного древнего наречия это название переводится:

— Лунная крепость или как-то так.

Представляло это укрепление обычный квадрат с длинной стены в сотню шагов и малыми бастионами[5] на углах. Такие, что туда едва одна пушка влезет. Для возведения укрепления был выбран холм недалеко от города. Вот там в темпе, буквально за три дня основу укрепления и возвели. И ров откопали бойцы, и вал насыпали. А за следующую неделю разобрали каменную стенку Хаджи-Тархана и снесли ее к редуту. После чего король отбыл, оставив гарнизон из роты аркебузиров и четырех 3-фунтовых пушек.

Но отбыл он не так чтобы с концами, бросив своих людей на произвол судьбы. Нет. Каждый месяц приходили струги, подвозящие то лес строительный, то провиант, то огненный припас, то одежду, то еще чего. Так что, Алексей Кулаков был спокоен и занимался выполнением нарезанного ему фронта работ. Завершив его к осени.

Из старой стены Хаджи-Тархана бойцы соорудили стенку, идущую по верху земляного вала. Не очень высокую, но вполне приемлемую. Да с бойницами для стрелков. Дооборудовали бастионы, укрепив их камнем. А потом поставили навесы над каменной стеной и бастионами, что позволяли и аркебузирам, и артиллеристам работать в дождь.

Кроме того, бойцы капитана Кулакова оборудовали и внутреннее пространство укрепления. В центре квадратного редута был организован плац, вокруг которого разместились домик коменданта, часовенка, две казармы, столовая, наблюдательная вышка «скелетного типа» и флагшток с развевающимся на нем золотым восставшим львом на красном флаге. Между этими постройками и валами шел второй контур деревянных зданий — конюшня, лазарет и амбары с сараями, а также сортиры. Никакого врача в крепости не имелось, а лазарет поставили, чтобы в случае чего за ранеными было легче присматривать. А потом еще и у речки причал поставили да баньку сладили. В общем — жизнь гарнизона мало-мальски удалось наладилась.

С местными жителями тоже кое-какой контакт удалось установить. Общались. Торговали маленько. Старейшины, видя солидность крепости даже пытались договориться об использовании ее для укрытия в случае опасности. Но Алексей имел строгий приказ короля — посторонних внутрь не пускать. Поэтому отправил письмо Иоанну, а старейшин кормил завтраками. Но их и это устраивало. Не послал сразу — уже хорошо. А там, глядишь и договориться удастся…

Менгли Герай был поражен, когда увидел перед собой эту крепость. Он знал, что король оставил в Хаджи-Тархане всего роту аркебузир и уже успел обрадоваться. Ими ведь старый город не оборонишь. А значит, можно было взять его и хоть как-то реабилитироваться перед султаном. Тут же… Беда. Отчего бывший хан скосился на командира османского отряда, что стоял рядом и поежился.

Султан, когда узнал о неудачи Герая, то едва не отдал его палачу. Лишь рассказы выживших тимариотов смогли убедить Мехмеда в том, что он столкнулся с чем-то действительно очень серьезным. Поэтому, поразмыслив, он отправил своего опытного и доверенного в военных делах человека, с полусотней сипахов и двумя тысячами акынджи.

Акынджи были довольно интересным родом войск. Формально — легкая, иррегулярная конница. Государство не выделяло им жилья, не платило содержания, не обеспечивало снаряжением и вооружением. Акынджи все добывали сами, для чего их освободили от уплаты налогов на добычу. Из всей защиты у них имелся только легкий круглый щит, из оружия — лук, аркан да сабля. Они не штурмовали городов и не дрались с нормальной конницей в полях. Вся их роль сводилась только к тому, чтобы вести разведку да разорять окрестности. Тактика выжженной земли вполне охотно применялась первыми османскими правителями, особенно если эта земля не их.

Так вот, этих акынджи султан и отправил с Менгли Гераем, который в этой операции был только проводником. Их задача была проста — уничтожить Хаджи-Тархан по принципу «так не доставайся же ты никому». Да и вообще, после стольких поражений было бы недурно хоть как-то ответить. Тем более, что по слухам в Хаджи-Тархане остался гарнизон всего из двух или трех сотен пеших стрелков. Город был совершенно не приспособлен к боевым действиям, поэтому Мехмед посчитал, что две тысячи акынджи, привлекаемые перспективой разграбления целого города, сделают все как надо.

— Ты не говорил, что они строят здесь крепость, — хрипло произнес Али-бей Михалоглу.

— Я не знал.

— Ты слишком многого не знал.

Менгли Герай промолчал.

Али-бей же поехал вперед, желая рассмотреть крепость как можно лучше. Она была небольшой. Отчего напоминала скорее не крепость, а замок. Но построена иначе.

Высокий земляной вал окружался глубоким рвом и украшался поверху каменной стеной, укрытой деревянным навесом. Башен не было. Вместо них по углам располагались выступы стены. Их назначение Али-бей не понимал, но даже пытаться штурмовать эту небольшую крепость у него не было ни малейшего желания.

Небольшая, да. Но это мало что меняло. Вокруг степь. Штурмовых лестниц взять не откуда. Поэтому воспользоваться решительным численным преимуществом он не мог. Даже несмотря на то, что внутри их, без всякого сомнения, ждала неплохая добыча. Но оно того не стоило.

Поэтому, немного подумав, он отправил своих людей грабить и разорять Хаджи-Тархан. В конце концов — это приказ султана. А эта крепость? Она стояла чуть в стороне и формально к городу не относилась. И что самое приятное, было очевидно, гарнизон в ней маленький, а потому не представляет для его отряда в поле никакой опасности…

* * *

Иоанн качал на коленке дочку Софью, которая весело и заливисто смеялась. Малышка. Ей совсем немного требовалось для счастья. А рядом Элеонора возилась с младенцем — сыном Владимиром. Он лежал на спинке и пытался схватить ее руку с небольшой, но яркой игрушкой. Что время от времени ему и удавалось при потворстве матери. И малыш так же, как и сестричка начинал смеяться.

Такие не то, что дни, а часы семейной идиллии у Иоанна случались редко. Дела. Много, очень много дел. И острая нехватка квалифицированных исполнителей требовало слишком часто его личного участия.

Он много работал над тем, чтобы решить эту проблему. Но люди в должной степени обученные и компетентные просто так на ровно месте не появятся. Их учить должно. И это все не быстро и не просто. Так, ему с огромным трудом ему удалось весной 1475 года открыть в Москве первую школу, в которой обучали ровно трем вещам: чтению, письму и счету, то есть, азам арифметики. Правда, на новый лад.

Читать-то ладно, все подряд. А писать, чтобы без завитушек лишних, с пробелами где надо, со знаками препинания, с правильной расстановкой строчных букв и так далее. Да с арифметикой Иоанн прогибал все под себя. Катастрофическая нехватка владеющих ей на хоть каком-то сносном уровне, открывало перед ним окно возможностей — считай чистый лист, чему хочешь, тому и учи. Вот он и потащил в массы свои нормы записи чисел и арифметических операций, установленную для секретаря с помощниками.

Собственно, с помощью этого секретариата и удалось школу запустить. Сначала они подготовили рукописные брошюрки — этакие не то методички, не то мини-учебники. А потом сотрудники секретариата и стали преподавать чтение, счет и письмо. Первый набор — двадцать человек, из которых пятеро были молодыми священниками…

А ведь эта связка из чтения, письма и счета — даже и не образование, в сущности. Это базис для того, чтобы с его помощью можно было его обрести. И этот-то этап для Иоанна был той еще головной болью, про следующие и речи не шло.

Там ведь требовалось «нарисовать» хоть какой-то учебник по азам физики, математики, биологии и химии. И это — минимум. Потому что по уму требовалось что-то вроде хрестоматии по естествознанию и энциклопедии. И для короля, это была очень непростая задача. Да, он всеми этими предметами владел. Но знать и уметь научить, причем не на словах и пальцах, а вот так — в методическом пособии очень разные вещи. Тем более, что он их ранее никогда не писал и попросту не знал с чего начинать. Хуже того — даже доверить это было некому.

Но не суть.

Главное — лед тронулся. Ну или просто затрещал.

Стук в дверь.

— Государь, там митрополит пришел, — тихо произнес слуга, осторожно заглянувший в комнату после одобрительного слова короля.

— Милый, — с неким раздражением и вызовом сказала Элеонора, вкладывая в это слово как минимум полчаса скандала на тему нехватки внимания.

— Пускай митрополит отдохнет в комнате для гостей, — улыбнувшись супруге, ответил Иоанн. — У меня неотложные дела.

— Да, Государь. — Кивнул слуга и удалился, осторожно прикрыв дверь. А Элеонора, после того как свидетели удалились, взяла сына на руки, подсела к королю ближе и нежно, с благодарностью поцеловала его в щечку.

— Ты написала письмо отцу? — С улыбкой спросил король.

— Опять ты о делах? Давай потом о них поговорим. Прошу.

— Ну какие же это дела? Нам с тобой нужны портреты, а художников в моей стране пока что нет. Поэтому…

— А… это… да, написала, но он пока еще не ответил.

— Ну что за напасть? Ни художники ко мне ни едут, ни мастера, ни архитекторы. Так, одна мелочь.

— Никому не хочется срываться с насиженных мест и ехать на край света. Тем более, что это сопряжено с риском. Ты ведь слышал, что король Польши арестовал купцов, что шли к тебе и мастеров, что были с ним?

— Увы… слышал…

— Недавно мне шепнули, что Ганза взяла на абордаж корабль, идущий из Фландрии к Новгороду. Так же с мастерами.

— Вот уроды… — тихо процедил Иоанн.

Так они и проболтали до самого вечера. Когда, наконец, детей потребовалось укладывать спать. И король смог освободиться да выйти к терпеливо поджидавшего его Феофилу.

— Какие-то неотложные дела? Я думал, что ты зайдешь уже завтра.

— Сын мой… — осторожно произнес митрополит. — Ко мне прибыл посланник из Константинополя, и он просит тебя принять его.

— Не хочу.

— Патриарх желает объясниться.

— Патриарх убил мою мать и моего отца. Патриарх стравил и подвел под гибель всю мою семью. Патриарх организовывал покушения на меня. Я не желаю ничего слышать и даю этому посланнику сутки, чтобы покинуть Москву. Иначе его лишат головы.

— Государь мой, прошу, выслушай его. Это очень важно.

— Кому важно?

— Патриарх — это просто должность. И занимают ее просто люди. А люди несовершенны.

— Патриарх — слуга султана. Не вижу смысла с ним мириться.

— Не все так просто, сын мой. Прошу, выслушай посланника. Дионисий, при котором случились все эти напасти, ныне лишен сана и смиренно доживает свой век в монастыре Кушница.

Иоанн немного поиграл желваками, борясь с жаждой крови. Однако уступил словам митрополита, согласившись принять посланника, который и прибыл буквально через полчаса. Причем в монашеском одеянии как спутник митрополита, дабы его никто не узнал и не опознал.

Им оказался Мануил Христоним — великий экклезиарх и скевофилакс Константинополя. Человек приближенный к Патриарху, но мирской и с 1462 года вроде как в опале у Мехмеда II.

— Что ты хочешь? — Спросил Иоанн на латыни, ибо не владел греческим.

— Не я, но мы. И мы хотим мира, — смиренно произнес Мануил, который также его разумел. — Ибо раскол среди православных вызывает в наших сердцах великую скорбь.

— И как ты себе это представляешь? Патриарх отзовет Киевского митрополита? Или может быть вернет мне мать с отцом?

— Мы все совершаем ошибки. Дионисий был вынужден выполнить приказ султана и назначить Киевского митрополита.

— Это очевидно, — кивнул Иоанн. — И зачем мне такой мир? Султан мой враг. А ты, его слуга. Каковым бы ни было твое хорошее отношение ко мне, ты все одно сделаешь то, что желает султан. Не вижу смысла прекращать нашу рознь.

— Султан не враг тебе. Он впечатлен твоими военными успехами, о которых последнее время только и разговоров в городе Константина. Он ищет мира с тобой. Ибо ему нечего делить с тобой.

Король задумался.

В принципе, ему был нужен мир.

Свою стратегическую задачу по завоеванию Волжского торгового пути Иоанн выполнил. И теперь нуждался в его освоении, а это много мирного труда. И ту массу войн, которую наш герой невольно развел вокруг себя, требовалось прекращать.

Со степью мало-мальски он разобрался, обескровил и поставил под формальный контроль. Так что время в десять-пятнадцать лет у него было. Наверное, было. Во всяком случае, он на это надеялся. Оставалось закрыть конфликт с султаном, который автоматически успокоит остатки недовольных в степи, и привести к миру «этого козлика» Казимира.

А потом со всем рвением начинать строить корабли и готовиться к затяжному военному конфликту на Балтике. Ибо прогрессирующий конфликт с Ганзой мог поставить крест на его торговом проекте. При этом, зная, как ганзейские купцы обдирали новгородских, пытаться договариваться с ними добром король не спешил. Для начала требовалось «открыть дверь с ноги» и «приласкать их оглоблей поперек хребта», чтобы разговор пошел в нужном русле.

— Хорошо, — нехотя произнес Иоанн. — Давай поговорим об этом. Что султан даст мне за мир?

— Но…

— Ты ведь понимаешь — Казимир мне не противник. А значит очень скоро мои руки будут развязаны, а душу станут греть амбиции. Ведь в Ромейской земле, что ныне под пятой магометан, хватает богатой добычи. А предки мои, что ходили в те земли походами, указали мне путь.

— У султана много воинов.

— У султана много воинов, но нет армии. Многое ли смогли дикие кельты при Алезии? У них тоже было много воинов, но не было армии. А у Цезаря наоборот. И он разбил их, многократно превосходящих числом.

— Ты не Цезарь! — В сердцах воскликнул Мануил.

— Почем знать? Я командовал в четырнадцати сражениях[6] и выиграл их все, даже несмотря на численное превосходство противника. И полевые битвы, и штурмы городов. И первое сражение выиграл, когда мне было всего десять лет.

Мануил замолчал, переваривая эти слова. Он слышал, что правитель Москвы успешен в войне. Но не настолько же? Это был аргумент. Сильный, крепкий аргумент, который Иоанн применил не столько для устрашения султана, сколько для того, чтобы в среде вокруг Патриарха был поднят вопрос старинной Симфонии[7].

Церковь православная, как и степь, уважала только силу, и подчинялась только силе, как еще в римские времена повелось. У католичества эта традиция давно ослабла, заменившись иными акцентами, а вот в православии сохранились. И Иоанн попытался сыграть от этой карты.

Да, лоб в лоб он с султаном еще не сталкивался. Но четырнадцать побед из четырнадцати в полевых битвах и штурмах всего за семь лет, да еще местами над численно превосходящим противником — это солидно. В то время как сам Мехмед, опираясь на опыт своих предков воевал иначе, стараясь создать на поле кардинальное численное превосходство с опорой на многочисленных иррегуляров. Да, у него были янычары и артиллерия. Но основу его войска все еще составляли феодалы-тимариоты, мало отличимые от степных дружинников, акынджи, азапы и прочие иррегулярные массовки. Он всюду воевал от толпы. А потому бил своих врагов не умением, но числом. В отличие от Иоанна, что заставило очень крепко задуматься Мануила, вызвав оттенок улыбки на лице Феофила. Он ведь был таким же православным и держался той же Симфонии, только, в отличие от своего предшественника на посту митрополита, раньше понял, на чью сторону нужно перейти…


[1] Колет в данном случае — это стеганый полукафтан с нашитой на него ламеллярной чешуей.

[2] Редуты известны с XVI века, поэтому в этом вопросе Иоанн оказался первооткрывателем.

[3] Минас-Итиль в переводе с синдарина «Крепость Восходящей Луны».

[4] С VIIIпо X век столицей хазар был город Итиль в устье Волги.

[5] Бастионы были известны в Италии с начла XV века, хотя популярность получили лишь с середины XVI.

[6] Иоанн лично участвовал в битвах при обороне Мурома (1468.04.29), на Шелони (1471.06.28), при Новгороде (1471.07.04), штурм Новгорода (1471.07.05–06), при Москве (1471.08.21), при Алексине (1472.07.28–29), при Москве (1472.09.01), на Оке (1473.05.02), штурм Рязани (1473.05.04), на переправе тверской дороги (1473.05.28), инцидент в Твери (1473.06.17), при Ржеве (1473.07.06), при Сарае (1475.05.05), при Хаджи-Тархане (1475.05.18)

[7] Симфония — традиция в православной церкви тех лет, согласно которой церковное руководство поддерживала того правителя, кто был сильным. А кем он был — не важно. Завоеватель-иноверец, бутовщик-повстанец или законный наследник — ровным счетом все равно. Главное, чтобы за ним была сила и реальная власть. Из-за этой традиции православие оказалось замешано в массе всевозможных заговоров и измен, способствуя дестабилизации политической обстановке в тех странах, где доминировало.

Часть 3 — Разгромим, уничтожим врага

Глава 1

1476 год — 3 января, Москва


Иоанн вошел в гридницу, замер на несколько секунд, обводя взглядом присутствующих, и проследовал к своему месту во главе длинного стола. Сел. С полминуты помолчал. После чего глянув на Феофила, молвил:

— Расскажи всем, что тебе удалось узнать.

— Король Польский и Великий князь Литовский Казимир начал подготовку к войне. Наши люди при его дворе слышали, что он сумел договориться с большим наемным войском и теперь пытается склонить магнатов идти на войну с ним.

— И это было бы полбеды, — произнес Иоанн, когда митрополит замолчал, дав краткую выжимку. — Казимир мыслит не только идти войной на нас, но и земли наши обещает в уделы и кормления, соблазняя тем польскую и литовскую шляхту.

— Он так уверен в своих силах? — Спросил Василий Фёдорович Сабуров, что руководил пехотой полевого войска короля в должности магистра пехоты. То есть, был своего рода, главным начальником над пешими войсками, в то время как Даниил Холмский предводительствовал над регулярной конницей будучи магистром кавалерии. Оба при этом имели графские титулы[1].

— По слухам он договорился со швейцарцами и ломбардцами, — тихо произнес Феофил. — И, вероятно, еще с кем-то.

— Швейцарцев мы уже били.

— Что не отменяет главного — они представляют из себя очень серьезную угрозу. — Громко и отчетливо сказал король. — Их слава гремит по всей Европе. С кем не столкнутся — всех громят. Мы — исключение.

— К тому же, — решил дополнить Иоанна митрополит, — битва при Ржеве оказалась полна случайностей. Если бы они привели больше людей, то разбили бы нас без всяких сомнений. Казимир, скорее всего, это учел, как и недостатки своего прошлого воинства. Посему мы ожидаем большое войско. Много больше прежнего. Во всяком случае в Смоленске уже начали запасать припасы для него. И оно будет не только с большим отрядом пехоты, но и при артиллерии, и конных латниках, каковые без всякого сомнения будут предоставлены Ломбардией в немалом числе.

— Ломбардией? Это случаем не земля герцога Миланского? — Поинтересовался магистр артиллерии — граф Иван Юрьевич Патрикеев.

— Она самая, — мрачно улыбнулся Иоанн. — Галеаццо от нас отвернулся, обидевшись на то, что я предпочел дочь короля Неаполя себе в жены, а не его незаконнорожденную малютку. Так что, думаю, согласие ломбардских наемников поучаствовать в кампании против меня идет с одобрения герцога, а то и при его самом деятельном участии…

Герцог Милана Галеаццо Мария Сфорца, узнав, что Иоанн не может выполнить брачные обязательства, потребовал вернуть ему дочь с приданным. Король вернул. Но ни ответа, ни привета после этого не последовало. Иоанн же теперь понял почему. Герцог банально не простил пренебрежение дочерью. Какова была цель Галеаццо наш герой не понимал.

Сведение о том, что Казимир воспользуется услугами Ломбардии, были лишь вершиной айсберга. Там все было куда круче заверчено. Галеаццо не просто выставил наемников польскому королю, но и выдал ему кредитов, в том числе с прибылей от русской торговой миссии для этого самого найма. Более того, запретил генуэзцам наниматься к кому бы то ни было для торговых походов в Русь. Даже несмотря на чрезвычайную выгодность этих предприятий. Купцы негодовали, но Галеаццо их успокаивал, дескать, «эту строптивую кобылку нужно для начала объездить».

Из-за внезапных проблем с Генуей Фердинанд Неаполитанский оказался вынужден искать других подрядчиков для найма кораблей. И невольно столкнулся с конфликтом между Венецией и своими августейшими родичами в Кастилии и Арагоне. То есть, завис в подвешенном состоянии. Экспедиция готовилась большая. Среди прочего он даже собирался отправить к Иоанну даже своего сына Федерико для изучения военного дела. Кроме того, при его дворе скопилось более пятисот различных специалистов, что жаждали поискать удачи на востоке в надежде, что корабли короля отвезут их в королевство Русь, в обход ганзейских пиратов и польских застав. И Фердинанд рассчитывал получить от своего зятя очень немалые бонусы за их доставку. Как и, наверное, уже порядка тысячи старых книг, каковыми, как он знал, увлекался Иоанн. Для его личной библиотеки. Но у него не было кораблей. Венеция не отказывалась, но опасалась идти такой кавалькадой вдоль берегов Кастилии и Арагона. А эти испанские государства не спешили приходить на помощь своего неаполитанскому родичу ни в каком виде. Им было не до Москвы. Вероятные военные конфликты с Францией и магометанами сковывали их флот. А весьма неоднозначное положение Венеции в восточных делах по причинам торговым вынуждало их конфликтовать. И уступать Фердинанду ради какой-то торговой экспедиции в какую-то Русь они не спешили.

Карл Смелый также медлил с организацией торговых операций в сторону Новгорода, так как это грозило войной с Ганзой. Да, в 1441 году Бургундия уже одну торговую войну с Ганзой выиграла, добившись права Антверпену торговать с Польшей зерном по Висле. Беспошлинно. Но начинать новую Карл не спешил. Во всяком случае, не сейчас. Тем более, что и Ганза не сидела сложа руки, уверяя герцога в том, что пытается договориться с королем Руси.

Конечно, Карлу очень соблазнительно было получить корону от Папы, выполнив его условия. Но благодаря титаническим усилиям окружения он на время затаился и готовился к большой войне. Поэтому вариант, при котором Ганза сама сможет найти общий язык с Иоанном его более чем устраивал.

Для Ганзы, конечно, торговля с Новгородом была далеко не самым приоритетным направлением. В лучшие годы она не превышала 6–8 % от всего оборота. Потому что мех эта торговая корпорация закупала в Швеции и Финляндии, а воск — в Пруссии. Других же товаров в те годы Новгород в основной своей массе не экспортировал. Поэтому, в целом, это направление Ганзы не было интересно.

Но это, с одной стороны. С другой же, перспективы получить в свои руки «курицу, что несет золотые яйца» выглядели заманчиво. На своих условиях, разумеется. То есть, также, как и раньше велись дела с Новгородом, диктуя тому грабительские правила торговли. Вот и с Иоанном они хотели также поступить, планируя прилично заработать на персидском воске, фарфоре, шелке и прочем. Из-за чего в Москву зачастили представители Тевтонского ордена — старинного и верного союзника Ганзы.

Король Руси же эти потуги игнорировал, а все переговоры сводил к тому, что интересовало его. То есть, к Жемайтии, известной также как Самогития — региону на северо-западе Великого княжества Литовского.

Конфликт начала XV века между орденом и союзом Польши с Литвой не позволил крестоносцам забрать себе Самогитию — естественный мостик между Ливонией и Пруссией. И самостоятельно орден этого сделать не мог. И вот тут-то и выходил на сцену Иоанн, который вместо переговоров о торговле с Ганзой, посредниками в которых выступали члены ордена, склонял эту военно-политическую организацию к совместной кампании против Литвы. Причем по весьма выгодной для ордена схеме — Русь принимает на себя основной удар войск Казимира, а крестоносцы, пользуясь этим, вторгаются в Жемайтию и отжимают ее себе. И уже потом, после совместной победы, можно будет поговорить о Ганзе[2]. И так раз за разом. И так посольство за посольством, которые раз, а то и два раза в год прибывало в Москву из Риги.

Огня в масло подливал потенциальный конфликт с султаном. Несмотря на все заверения Мануила, им с Иоанном было что делить. Но Мехмед взвесив все доводы за и против решил пока не спешить с эскалацией конфликта. Слишком уж лихо король разбил его людей. В этом требовалось разобраться и постараться понять — как этому вызову отвечать.

А Иоанну было пока не до южного направления, поэтому он отправил Мануила обратно в Константинополь с обнадеживающим ответом. Он готов начать переговоры о мире, но при условии, что киевская кафедра митрополита будет упразднена, а ему доставят не менее пятисот различных книг светского содержания. Римских и византийских прежде всего. И не списков, а оригиналов.

Однако разговоры о султаны вскрыли застарелую и довольно болезненную тему.

— Государь, — спросил Даниил Холмский, — а отчего ты столь осмотрителен с делами веры? Народ ропщет уже. Но ты, поди, и сам о том слышал. Пастырей духовных ныне наперечет даже в крупных городах. Малые же многие так и вообще без них стоят, не говоря уже про села.

— Легко спросить, но сложно ответить, — пожал плечами Иоанн.

— А ты ответь. Может и мы чего подскажем? Одна голова хорошо, а две лучше.

— Две — это уже мутация.

— Что? — Удивился Холмский, не знакомый с этим словом.

— Не важно. Проблема проста и сложна одновременно. Что не выбери — везде беда, причем очень серьезная. Вот смотри. Допустим я уступаю Папе и принимаю католичество, а вслед за мной и все мое королевство. Что я с того получу? Священников вдоволь, книги, ученых специалистов, а также весьма широкие дипломатические да династические возможности. На самом деле, это очень обольстительно. Однако есть и недостатки. Их строго говоря два. Прежде всего — это церковная десятина, которую всем в моей державе придется платить церкви, и ее приличная доля станет уезжать в Рим. Но это — полбеды. Куда хуже то, что в католичестве начался тяжелый кризис. Смута. Полувека не прошло, как отгремели Гуситские войны.

— То дело прошедшее, — встрял Феофил.

— Не скажи. Причины, которые побудили гуситов взяться за оружие некуда не делись. Папа ныне не патриарх и духовный пастырь Запада, а мелкий светский властитель в Италии, который за счет католиков иных земель решает свои местные задачи. Кроме того, он слишком многого хочет, претендуя и на духовную власть, и на светскую, и на звонкую монету. Видно возомнил себя наследником Императора Запада. Из-за чего он уже в конфликте с правителями Франции, Кастилии и Арагона. Впрочем, с другими землями у него тоже все неладно. И ситуация только ухудшается. Посмотрите на тот же Тевтонский орден, который из-за неразумной политики Святого Престола разрывают противоречия. Нет, друг мой. — покачал головой Иоанн. — Может быть еще лет тридцать-сорок в относительной видимости мира и пройдет, но потом все это выльется в новые Гуситские войны, только куда больше масштаба. Европа рванет как бочка с порохом. И всем как католикам, придется в этих гнилых войнах принимать участие.

— Тогда нам только остается мириться с Патриархом, — тихо произнес Иван Юрьевич Патрикеев.

— А что это нам даст? Патриарх слуга султана и служит только ему. Оттого и станет действовать в интересах своего сюзерена. А у нас с ним война и конфликт, причем неразрешимый.

— Мануил же говорил о том, что вам нечего делить, — удивился Феофил.

— Я тоже это могу сказать. Для красного словца. На деле же нам миром там не разойтись. Сам подумай. Торговлю персидскую в обход осман пытаюсь наладить? Пытаюсь. Занял три ключевых центра работорговли в регионе[3]? Занял. А ведь степь с подачи султана занималась массовым отловом и продажей в рабство людишек. В том числе и наших с вами. А султан, который контролировал эту торговлю «живым товаром», получал с нее огромные прибыли. Как бы не большие, чем от персидской торговли. А ведь я еще со Стефаном, князем Молдавии дружбу дружить начал. Тоже боль для султана. Куда не сунься — всюду боль. А значит, что?

— Война неизбежна. — Резюмировал Феофил.

— Это, само собой. И сейчас мы можем заключить только перемирие, как бы его ни назвали. Но главное в другом. Если мы вернемся в подчинение Патриарха, то он наводнит Русь своими людьми и духовенство наше вновь станет не союзником нашим, а врагом. И вновь Русь станут раздирать распри, провоцируемые православными слугами султана.

— Получается, что выбора нет? — Удивленно спросил Холмский.

— Есть еще два варианта. Но они тоже не без недостатков.

— Какие же? — Оживился Феофил.

— Можно потребовать автокефалии нашей церкви. Это было бы благостно. Но султан на это не пойдет, не желая терять такой рычаг воздействия на нас. А мы… у нас просто нет должно обученных людей, чтобы претворить ее в жизнь, даже если он согласится.

— Пожалуй, — кивнул митрополит, глазки которого, впрочем, заблестели. Стать патриархом ему очень даже захотелось. — А четвертый вариант?

— Поднять знамена Яна Гусса.

— ЧТО?! — Ахнул Феофил.

— Это сразу привлечет к нам массу его сторонников, что во многом решит проблему нехватки образованных священников. А заодно почти наверняка спровоцирует несколько волн религиозных войн. Другой вопрос — надо ли нам это? Да, мы посеем раздор что в Риме, что в Константинополе, получив духовную независимость. Но окажемся вовлечены в весьма продолжительные войны и разругаемся не только с греками, но и латинянами. Хотя… если посмотреть на ту политическую обстановку, в которую нас эти греки с латинянами поставили я не уверен, что сейчас ситуация лучше.

В гриднице наступила тишина. Все переваривали слова Иоанна. А тот переводил взгляд с одного на другого. И отслеживая реакцию. Наконец, когда королю надоела эта игра в молчанку, он подбросил «петарду в костер»:

— В принципе мы еще ислам можем принять…

— ЧТО?!

— КАК?!

— НЕТ!

— НЕМЫСЛИМО!

— Согласен с вами, друзья. Я также воспринял это предложение одного имама. Ведь это нам ничего не дает. Конфликт с султаном останется там, где и был. Только к нему добавиться обостренное противостояние со всеми христианскими державами.

Феофил хмыкнул и с усмешкой спросил:

— А как же спасение души?

— Спасение души, друг мой, вряд ли зависит от того, кому верующие платят десятину. Вера она в сердце, а не в церкви и не в кошельке. Церковь лишь поводырь, дабы заблудшие смогли найти дорогу к Богу. Не к спасению, а к Богу. Спасение утопающих, дело рук самих утопающим. Им можно только бросить бревно, чтобы они схватились за него и выплыли. Но сделать они это смогут только сами. Или ты скажешь, что Патриарх, что предал интересы своей паствы и верной собачкой служит султану-иноверцу, поможет людям приблизится к спасению души? Или может быть Папа, что погряз в стяжание светской власти и денег, лучше?

Бывший новгородский архиепископ, являвшийся в первую очередь администратором, и только потом священником, улыбнулся, принимая доводы своего сюзерена. Ему, в сущности, было плевать. Потому что он и сам стремился к стяжанию личной власти и богатства. Да и вокруг него были такие же люди. А те, что увлекались более духовным развитием, уходили во всякого рода пустыни и глушь, дабы заниматься чем-то в корне ему непонятным…

Это разговор получился долгий. Ведь кроме обсуждения политической обстановки требовалось продумать общую стратегию предстоящей войны. Что само по себе было непросто. Ибо хватало и тех в окружении Иоанна, что, испугавшись великого войска, собираемого Казимиром, предлагали играть эту партию от обороны. Но обороной войн не выигрывают.


[1] В королевстве Русь осенью 1473 года была утверждена титулярная табель о рангах, по которой все население королевства было разбито на 15 категорий: рабы (холоп — раб, челядь — временный раб, закуп — долговой раб), свободные люди (бонд — свободный человек), дворяне (юнкер, рыцарь, баронет), бояре (барон, виконт, граф, маркиз, герцог) и августейшая фамилия (принц, наследник, король). После чего началась процедура приведения населения к этой норме, начав с аристократов. Это был первый шаг административной реформы, начатой Иоанном.

[2] Таким образом Иоанн планировал привлечь на свою сторону в предстоящем военном конфликте ресурсы Ганзы, способной выставить довольно крупное наемное войско для поддержки Тевтонского ордена в этой кампании.

[3] Центром работорговли региона была Кафа. Плюс Казань и Хаджи-Тархан, которые играли вспомогательное значение, выступая скорее филиалами Кафы.

Глава 2

1476 год — 27 февраля, Дижон


— Получилось! Получилось! — Радостно восклицая ворвался Великий бастард Бургундии в кабинет к своему брату — Карлу Смелому.

— Что получилось? — Раздражено спросил тот, едва пять минут как уединившийся с супругой.

Герцога, конечно, это вторжение разозлило. Но он уже привык. За восемь лет их совместной жизни их с супругой почти никогда не оставляли наедине. То в разъездах приходилось быть, то в делах каких-то, то вот такие вот … врываются. Из-за чего и с интимными отношениями, а как следствие, и с детьми, имелись категорические трудности. Ведь дети от благих намерений не зачинаются. А Карла немало беспокоило то, что у него всего один ребенок, да и тот дочь.

— Швейцарцы собираются в поход! — Воскликнул Антуан. — Большой толпой! И Ломбардцы вместе с ними!

Карл нервно дернул щекой. Ему не хотелось участвовать в этой авантюре, но супруга и братец уговорили.

Маргарет Йоркская была для него, наверное, самым полезным человеком во всем его государстве. Именно на ней «висели» обширнейшие административные задачи и целый пласт дипломатии, как внутренней, так и внешней. Поэтому кому-кому, а ей Карл доверял, не только как жене, но и как другу, сподвижнику и соратнику.

А единокровный брат? Он был его полной противоположностью, отчего выступал этаким гармоничным дополнением. Особенно отличаясь в своих сексуальных похождениях и прочих авантюрах. Чего он только не вытворял! Даже как-то под шумок умудрился выудить у Людовика XI двадцать тысяч золотых экю за «предательства брата», а потом вместе с Карлом посмеялся над «парижским лопухом». Дружные с детства они не растратили доверия и в возрасте. Антуан был безоговорочно предан брату, а тот это понимал и с огромным удовольствием принимал.

Вот эти два человека и уговорили Карла после поражения в битве при Эрикуре в 1474 году пойти на одну уловку. Начать раздувать военные неудачи швейцарцев на Руси, стремясь максимально высмеять общины этой Конфедерации. Исподволь. Дескать, король Руси надсмехается над этими «козопасами», которых без всяких трудностей разогнал «ссаными тряпками». И, параллельно, работать с Казимиром, дабы тот плотнее окучивал этих ребят.

Именно Карл дал взаймы своему августейшему брату, чтобы тот рассчитался со швейцарцами. Именно он сумел договориться с финансовыми кругами Фландрии, Брабанта и Артуа о том, чтобы предоставить Казимиру крупные кредиты на войну под залог определенных концессий в Польше и Великом княжестве Литовском.

Все это в немалой степени раззадорило швейцарцев. Ведь формально войны у них с Бургундией не было. А Карл, находясь под непрерывным убеждением Маргарет и Антуана сидел тихо и не отсвечивал. Точнее копил ресурсы и наводил порядок в своих ордонансовых ротах. Поэтому в Конфедерации согласились на уговоры Казимира и пошли к нему на службу. Во всяком случае, на время этой кампании. Отчего выходило, что король Польши и Великий князь Литвы нанял довольно крупное войско конфедератов на деньги Бургундии. И собирался воевать им, выплачивая жалование, фактически из кармана Карла Смелого.

Понятное дело, что Людовик XI пытался не допустить этого. Но жителей горной Конфедерации слишком уж задели. Деньги-деньгами, но профессиональная репутация — это очень серьезно. Кто их будет в будущем нанимать, если какие-то русы на глухой окраине Европы их так лихо бьют?

Из-за всех этих интриг Маргарет и Антуана швейцарцы не стали в 1475 году вторгаться в земли герцога Савойского — союзника Карла. Да и вообще — вот уже год как увлеченно обсуждали новости о своем поражении где-то на востоке. Это ведь какой удар по репутации! Тем более, что неприятеля было заметно меньше и он их разбил в схватке пехотных баталий.

— Выглядит это все крайне мерзко, братец, — недовольно пробурчал герцог.

— О! Не стоит волноваться. Мы оказали эти «козопасам» медвежью услугу.

— Я не о них пекусь.

— Лев сможет о себе позаботится.

— Лев? Ты называешь его львом?

— Таков его герб. Золотой восставший лев на красном фоне. И поверь — это полностью отвечает его характеру. Кроме того, тебе ведь до него нет дела.

— Да, нет. Но этот поступок… он ведь бесчестный.

— Тебе нужно, чтобы швисы ушли? Ведь так? Вот и отправь их погулять. А как они уберутся куда подальше, начинай свою кампанию в Лотарингии. Без них Габсбурги не смогут тебе ничего сделать. Особенно если Иоанн этих «козопасов» разобьет.

— Разобьет? Это слишком оптимистично.

— О! Братец. Ты не знаком с этим золотым львом. Он лично командовал более чем в дюжине сражений и победил. Что полевых, что штурмах. И я в парочки был с ним. Его не зря зовут львом. Он так османам наподдал — любо-дорого посмотреть. А его пехота — звери! Жесткие, дисциплинированные звери.

— Но он мне не враг. А я, получается, натравил на него швисов.

— Не переживай. Он и так готовился к чему-то подобному. В конце концов, Иоанну остро не хватает хороших доспехов. Так что, считай, они сами к нему в гости придут.

— Ты в нем так уверен? — Удивилась Маргарет.

— Так же, как и в том, что после выдачи горячих Казимиру с его швисами он отправиться обстоятельно беседовать с Ганзой.

— Он не хочет с ними миром договариваться?

— Ты знаешь, на каких условиях они хотят это «мирное» решение претворять в жизнь? Это грабеж! Унижение и грабеж! Они, видимо, пока еще не поняли, с кем связались. Хо-хо!

— Ты я смотрю, стал просто его поклонник, — раздраженно прошипел Карл.

— К тому же у него нет флота, — добавила Маргарет.

— Семь лет назад у него не было ни армии, ни денег, а его собственная жизнь висела на волоске. У него отравили мать, сгубили в тюрьме отца, стравили в усобице родичей, а владения едва не поделили соседи. И что же?

— Удача не может сопутствовать вечно, — мягко заметила герцогиня. — Она дама ветряная.

— Может и так, — чуть подумав кивнул Антуан. — Но в одном я уверен полностью. Иоанн не зря на своем гербе начертал девиз: «Рюриковичи всегда платят свои долги».

— Ты слишком оптимистичен.

— Предлагаю пари.

— Уволь! — вскинул руки Карл. — Ты всегда их выигрывал. Даже и начинать не хочу.

— Раз так, то помоги королю Неаполя, — сбросив с лица нарочитую дурашливость, произнес Антуан. — Этот львенок — может стать твои другом и союзником. Не упусти свой шанс.

— Если он узнает о том, что…

— Он знает, — перебил его Антуан.

— Что?

— Я сказал ему, что мы направим в его сторону швейцарцев.

— Но зачем?! — ахнула Маргарет. Карл же промолчал, лишь вопросительно подняв бровь.

— Он сам это предложил, когда мы обсуждали с ним то, какую военную помощь Русь сможет тебе оказать. Его расчет прост. Он знает, как бить швейцарцев и готов разбить твоих врагов. Но в ответ он хотел бы увидеть и с твоей стороны акт доброй воли.

Повисла неловкая пауза. Герцог Бургундии поиграл желваками и отвернувшись, подошел к окну.

— Ты уже видел эти книги? — спросила Маргарет у Антуана, махнув на столик, где лежали какие-то книги.

— Что это?

— Неделю назад попались мне в руки. Говорят, что с датским кораблем завезли во Фландрию. Это вот — новая версия «Russia vel Hispaniam orientale», расширенная и дополненная. Даже иллюминации[1] есть, хоть и весьма скромные. А вот это — родословец королей Руси.

— Да? Отдельно? Впрочем, я так и не удосужился ее полистать ни в каком виде. К чему нам знать все это?

— Отдельно, да, — кивнула Маргарет. — Самым интересным является то, что Карл в какой-то мере родственник Иоанна.

— В самом деле?

— Генрих I из дома Каппетингов взял в жену некую Анну, которая была дочерью Ярослава из дома Рюриковичей, прямым потомком которого Иоанн и является. Таким образом он Карлу приходится племянником в четырнадцатом колене.

— Оу… — удивился Антуан.

— Кроме того, один из его прямых предков был женат на Гите Уэссекской, дочери Гарольда II Годвинсона — последнего короля Англии до того, как ее завоевал Гийом Нормандский.

— Это ничего не значит.

— Кроме того, что появился потомок короля Этельреда[2], что некогда разгромил Великое воинство норманнов. Кстати, в его жилах течет кровь еще одного участника той славной войны — Рагнара Лодброка, через Ингигерду из дома Мунсё. А еще у Иоанна в крови плескает кровь дочерей Василевсов ромеев Константина IX Мономаха и Алексея I Комнина. Все проверить мне не удалось, но… кое-что подтвердилось. А это значит, что этот самый «золотой лев» из древнего датского дома Скьёльдунг получается наиболее древним и родовитым непрерывно правящим монаршим домом Европы. Во всяком случае минимум на столетие древнее Капетингов. Очень интересная книга, не так ли? Зря ты ее не стал читать.

— Это вызов…

— О! Антуан… ты только это понял?

— И ты им восторгаешься… — тихо произнес от окна Карл Смелый.

— А почему бы мне не восторгаться человеком, который станет громить твоих врагов? А, брат? И почему бы двум самым древним владетельным домам Европы не сойтись в дружбе и союзе? Или ты хочешь, чтобы с ним полез обниматься Луи? А он может? Как только узнает, что тот разгромил всю эту ораву швейцарцев и ломбардцев, так и полезет. Ведь тут и торговля, и насолить тебе. Поверь, он сумеет договориться с Габсбургами и Казимиром, чтобы те пропустили войско Иоанна сюда в случае необходимости.

— Ты угрожаешь мне?

— Полагаешь, что я дурак? Нет, конечно. Предостерегаю. За время, проведенное с Иоанном я убедился в одном — это очень опасный человек. Холодный, расчетливый и опасный. Он не силен в интригах, как паук. Но…

— Довольно!

— Как скажешь, брат, — улыбнулся Антуан. — Как скажешь.

После чего попятившись, подошел к столу, взял обе книги и вышел из кабинета, направившись в зал, где постоянно толпилась внушительная группа придворных. Вошел, и с порога крикнул:

— Господа! Я предлагаю пари! Козопасы решились пойти войной на руа Руси…

— О Боже! — Воскликнул Карл и в сердцах захлопнул дверь.

— Он несносен, — покачала головой Маргарет.

— Не понимаю, что он нашел в этом Иоанне?

— Осталось всего несколько месяцев, милый. Потерпи. В конце концов, завязнув в войне на востоке швисы окажутся слишком увлечены грабежом городов и не успеют оказать помощь твоим врагам в Лотарингии.

— Мне бы твое терпение, — покачал головой Карл.

— Ты знаешь, что в Праге видели Джан Батиста делла Вольпе?

— Кто это?

— Венецианец на русской службе. Доверенный человек Иоанна.

— И что он там делал?

— Искал книги Яна Гуса и общался с его последователями.

— А они еще остались?

— Их хватает. В Богемии они живут целыми общинами при потворстве знати, которая хоть и склонилась перед Папой, но… сам понимаешь…

— Что же он задумал?

— В Богемии правит сын Казимира польского. И именно через Богемию пойдут войска швейцарцев и ломбардцев. Уверена, что Джан Батиста там не спроста.

— Собирается поднять мятеж гуситов? Вздор! Их никто не поддержит.

— По слухам он закупает книги и собирает слухи о том, как гуситы сражались. Местная знать вполне ему благоволит, благо, что у него есть деньги.

— А что король?

— Вынужден закрывать глаза. Ведь по словам Джан Батиста он собирает материалы для хроники. Ничего предрассудительного.

— Ясно, — кивнул Карл и вновь подошел к окну.

— Тебя это тревожит?

— Призраки гуситов? Нет.

— Иоанн?

— Что если он победит?

— Тем лучше для тебя.

— О нем и так говорит вся Европа.

— Ты ему завидуешь милый? А мне казалось, что ты уважаешь славных воинов. Он и с пехотой становился с пикой в руке, и конницу водил в атаку. Словно бы подражая тебе. Мальчик жаждет славы. Прямо, как и ты в юности…

Карл от этих слов дернулся как от оплеухи, но промолчал. Маргарет меж тем продолжала.

— Поговаривают даже, что ему бы родиться твоим сыном, дабы продолжить стяжать воинскую славу Бургундского дома.

— Поговаривают?

— Кулуары полнятся разных сплетней.

— И что мне делать?

— Позволь ему испугать Габсбургов.

— Испугать? Вот зачем Иоанн написал эту чертову книжку? Зачем? Он ведь заявил претензии на огромные земли и по меньшей мере три короны. А также на мои земли во Фландрии и Брабанте. Зачем эта игра?

— Для Луи.

— Ты думаешь?

— Он король далекой земли на востоке. Вряд ли он пойдет завоевывать Англию или Брабант. Даже если у него все получится, разрываться на две столь удаленные державы будет непросто. А Иоанн, судя по отзывам Антуана, человек разумный. А значит он не для тебя писал эту книгу. Он пытается смутить Луи и Габсбургов. Ведь твои попытки навредить ему очевидны для всех. Зачем герцогу Бургундии помогать Казимиру разгромить какого-то непонятного короля на востоке? Да еще временно отказавшись от своих претензий на Лотарингию? Вот.

— Слишком запутанно.

— Я имела разговор три месяца назад в Брюгге. И меня заверили, что город всецело на твоей стороне, и что никакой там древний норманн не в праве владеть Фландрией.

— А если это не уловка?

— Милый, это уловка. Поверь моей интуиции. Причем в книге Иоанн явно не заявляет свои права. Он говорит о том, что его предок правил Фризией. После же смерти его вотчину передали не законному наследнику, а непонятно кому. Это можно по-разному трактовать. В любом случае, это нам… тебе на руку, потому что в Конфедерации уверены — ты обижен и потому поддерживаешь их, предоставив денег Казимиру. Мальчик все правильно рассчитал.

— Но Антуан не называет его искусным в интригах.

— Я бы не стала доверять таким оценкам. Если он выжил в том, аду, что вокруг него творился, то наверняка умен и ловок. Другой вопрос — что он хочет. Это щедрый подарок тебе. И если мальчик разобьет конфедератов с ломбардцами, то ты окажешься ему должен. Крепко должен. Долг этот, конечно, можно и не отдавать, но… — развела она руками и мило улыбнулась.


[1] В те годы иллюминациями называли иллюстрации.

[2] Гарольд II Годвинсон происходил от Годвина, который был внуком короля Уэссекса Этельреда I, разбившего первое Великое воинство викингов.

Глава 3

1476 год — 11 мая, Смоленск


Прекрасно зная о том, что Казимир уже начал кампанию против него, а из глубин Европы медленно, но верно надвигается серьезное войско, Иоанн решил действовать на опережение. Просто потому что не видел никакого смысла сидеть на попе ровно и ждать у моря погоды.

Поэтому, сразу как просохла земля, он выступил со своим войском к Смоленску, объявив воинский сбор еще зимой. Чтобы из Новгорода, Твери, Рязани и других городов отряды успели подойти по снегу. Да, это создавало увеличенную хозяйственную нагрузку на Москву. Но он к ней готовился уже несколько лет, заведя при своей столице «государевы склады».

В любом случае, собравшись до весенней распутицы, войска имели время попросту притереться друг к другу. А сам король, инспектируя их снаряжение, имел возможность что-то исправить или дополнить. Мало ли? Та же пехота с пришедшими в негодность ботинками далеко не уйдет. Так что Иоанн свет Иоаннович с самым пристальным вниманием проверял роту за ротой.

И надо сказать, что находил массу всяких «косяков» и промахов. Бывшие дружинники, ставшие командирами пехоты, относились к своим подчиненным — вчерашним крестьянам — попустительски. Да, предписанное делали, но соблюдая букву предписания, а не дух. За что король давал им втык. А особенно зарвавшихся даже отстранял от службы и сажал в холодную, ставя вместо них заместителей, на глазах которых бывших начальников и мордовали. Да перед строем. Да с подробным пояснением — за что и почему, дабы каждый пикинёр и аркебузир знал о том.

Инспекции касались не только снаряжения и вооружения.

Король каждый день принимал пищу из котла походной кухни той или иной роты, проверяя качество еды и, заодно, общаясь со служивыми. Не только пехотой, разумеется. Внимание к кавалерии и артиллерии он уделял не меньше. Но там особо не шалили, особенно в артиллерии, которая была его любимым детищем.

И обозы…

О обозы! К ним у короля был особый, пристальный интерес. Он ведь крепко помнил довольно расхожую фразу Суворова о том, что интендантов нужно вешать без суда и следствия после нескольких лет службы, ибо есть за что. Поэтому он носом рыл и ничему не доверял «на слово», ибо и ему, и всей Руси предстояло большое испытание. И обгадиться в нем из-за чьей-то глупой оплошности Иоанну не хотелось.

Так или иначе, но всю распутицу войско простояло у Москвы, а как земля просохла — выступило на запад — к Смоленску. Опираясь при том по ходу движения на организованные по зиме военные склады. Тащить с собой весь ворох продовольствия он не желал, поэтому, готовясь к войне, формировал запасы на приоритетных направлениях кампании. Отчего его продвижение оказалось весьма быстрым. Слишком быстрым, по мнению ратных людей Польши и Литвы, засевших в Смоленске…

— Чего-то их слишком много, — мрачно произнес боярин Лев Борисович Глинский.

— Пешцы же, — возразил князь Иван Юрьевич Мстиславский, наместник Витебский и Минский, прибывший со своими людьми на помощь Смоленску, который, без всякого сомнения, шел осаждать Иоанн.

— При Ржеве эти пешцы нам так наподдали до сих пор бока болят.

— А, — махнул рукой Иван Юрьевич. — По-всякому могло сложиться. Просто не повезло.

— А вот, гляди, конница. Всадники один к одному, что те — с копьями длинными, что те — с луками. Словно братья близнецы.

— Робеешь?

— Опасаюсь, что город мы не удержим.

— Не робей. Бог даст отобьемся. Вона стены какие.

— В Новгороде и Рязани тоже были стены.

— Типун тебе на язык!

— Гляди, едет кто-то… — перебил их начинающуюся перепалку кто-то из иных бояр.

Тем временем кавалькада из десятка всадников подобралась к городским воротам метров на пятьдесят. Их предводитель, что стоял рядом с знаменосцем, достал какое-то странное приспособление в виде конуса с ручкой. Приложил его ко рту и начал вещать:

— Милостью Божьей король Руси и каган Великого травяного моря Иоанн свет Иоаннович предлагает славным смолянам добровольно перейти под его руку. Дабы крови христианской не лить и разорения не учинять. А коли до вечера доброй волей не поклонитесь, то быть бою смертному и разгону[1] лютому по всему городу на усладу войска.

После чего десятка всадников удалилась, не дожидаясь ответов или каких-либо реакций. Титул уж больно людей смутил.

Король Руси — это и ожидаемо, и понятно, и, в какой-то мере правильно. В самом Смоленске вполне понимали и принимали претензии Иоанна на этот титул. Впрочем, под его руку не спешили. Им и в составе Великого княжества Литовского было хорошо. Но вот каган Великого травяного моря… это что?

О том, что Иоанн, принял вассальную зависимость от ханов Белой, Сибирской и Синей орд не как король Руси, а как каган никто на западе не знал. Наш герой рассудил, что такой титул будет намного приятнее для кочевников. Великое травяное море. Звучит! А каган есть не что иное, как перекличка с древним хазарским титулом, эхо могущества и величия которого все еще гуляло по степи. Хан ханом, но каган, вылезший из глухой древности, оказался по душе практически всем.

Да, кочевникам не нравилось, что каган был православным, а не мусульманином. Ну так и что? Силен? Силен. А это главное. Да и ритуал их вполне устроил. Поэтому осенью 1475 года в Москве и собрались ханы трех орд со своими беями и багатурами[2]. И принесли кагану клятвы и за себя, и свои роды, да не по доверенности, а уже лично. Причем не на татарском, а на монгольском языке, каковой все еще употреблялся в степи, выполняя роль дипломатической коммуникации.

Почему осенью 1475 года? Так после славного разгрома Менгли Герая и османов. То есть, после того, как Иоанн продемонстрировал — он силен и сильнее его в степи нет никого. А значит, что? Правильно — он и главный. Да, не Чингизид, поэтому и каган, а не каан на монгольский манер. То есть, титул был применен более древний, лишенный таких родовых ограничений.

Так вот — эта история с присягой и новым титулом не предавалась особой огласке. Ну встречался Иоанн с кочевниками — своими вассалами. Ну обсуждал с ними что-то. И что?

Поэтому здесь, под стенами Смоленска, наш герой впервые публично применил свой новый титул, вызвав немалое замешательство и недоумение у горожан. Потому как догадаться о смысловом содержании этого титула не было проблем.

И что же получалось?

К ним пришел не просто соседний правитель восточной Руси, претендующий на нее всю, а фактически, наследник Золотой орды, вступивший в права на большей части ее старых владений. Ведь вон — виднелись бунчуки вспомогательных отрядов и Белой, и Синей, и Сибирской орды. И никого из татар не смутили слова под стенами сказанные.

А память о могуществе Золотой орды была свежа и крепка. Сотни лет не прошло, как ханы шороху наводили по всей округе. И не только в восточных землях Руси, но и тут — в западных пределах, что лежали ныне под рукой литовцев.

Да и «разгон» в этом контексте прозвучал куда как опаснее. Ведь о жестокости монголов до сих пор страшилки рассказывали. Подчинился — миром станут говорить. А коли за оружие взялся — всех подчистую вырежут. Да, Иоанн не монгол. Но все в Смоленске были наслышаны о том, что он практически полностью вырезал бегущую армию Менгли Герая и османов под Хаджи-Тарханом. Очень немногие сумели ноги унести. Для монголов — обычная практика, но не для русских князей. Да, он не снимал с себя королевского титула, но… страшно, в общем.

— Всем уйти с этого участка стены! — Грозно крикнул королевский вестовой в рупор, подойдя верхом лошади на полсотни метров. — Государь станет намерения демонстрировать! Кто не уйдет — пеняй на себя!

Люди служивые и зеваки всякие чуть помедлили, а потом заметив, что Иоанн подвел сюда кулеврины свои, прыснули бегом в разные стороны. Рисковать и подставляться под артиллерийский обстрел никто не желал. Тем более вот так — по глупости.

В отличие от полевых орудий — эти «игрушки» короля были куда как внушительнее. Они стреляли железным ядром массой 20-фунтов[3] и имели ствол в добрые тридцать калибров. То есть, относились к так называемым экстраординарным кулевринам. Да и сами весили под две тонны, передвигаясь большой упряжкой лошадей.

Несмотря на отношение к привычному в эти годы типу орудий, они были выполнены по уже утвердившимся на Москве передовым нормам. Никаких украшений. Вингард, дельфины, цапфы и весьма продвинутый составной лафет. Плюс ствол, как и у легких полевых орудий был калиброван плоским сверлом, чтобы убрать раковины и выровнять геометрию, а потом еще и заполирован. Чтобы можно было уменьшить зазор между стенкой канала ствола и ядром, дабы существенно поднять энергию выстрела на том же заряде пороха.

Вот такие вот кулеврины и подвели к крепостной стене Смоленска Иоанн. Метров на двести. И сразу четыре штуки. Казалось бы, немного. Особенно в свете того, что предстояло вести огонь по крепостной стене. Но ведь в 1476 году Смоленск еще не щеголял могущественными кирпичными стенами по итальянской моде начала XV века. Нет. Он представлял собой классическую русскую древесно-земляную крепость. Его стена, составленная из срубов, была засыпана с наружной стороны землей на треть, а изнутри на ту же высоту дубовыми плашками. В остальном же… ничего угрожающего для подобного рода орудий.

Артиллеристы расставили кулеврины. Навели. Споро закинули в ствол каждой по картузу с порохом, пыжу и ядру. Прибили все это добротно. Проткнули через затравочное отверстие картуз. Подсыпали туда мелкого пороха. И помощник каждого командира орудия, положив руку в кожаной краге поверх этой затравки, чтобы ее ветром не сдуло, поднимал вторую руку в знак готовности.

Когда же все зарядились, командир батареи скомандовал:

— Па!

И открыв рот прикрыл руками уши. А спустя каких-то пять секунд, батарея кулеврин дала беглый залп по стене Смоленска.

Бабахнула. Окуталась дымами. Откатилась, гася отдачу, на метра полтора-два назад. И тут же расчеты бросились накатывать орудия назад, готовя к новым выстрелам.

Там же, на стороне Смоленска, народ с немым молчанием наблюдал за этой демонстрацией. Одно ядро попало в земляную насыпь и углубившись в землю, застряло там. А вот три остальные «железки» влетели в верхнюю часть стены, от чего обломки бревен полетели в разные стороны. Как итог — одну секцию — тот самый сруб — разметало по окрестностям.

— Ох ты ж матерь Божья! — Присев перекрестился Лев Борисович Глинский. — Это ж как? Это ж теперь чего нам делать то?

— Не робей, — хлопнул его по плечу Иван Юрьевич Мстиславский. — То кулеврины. Видал я такие. Они не часто бьют.

Однако на батарее были иного мнения.

И где-то через минуту дали новый залп. Благо, что раздельно картузное заряжание и умеренный вес ядра позволял перезаряжаться довольно быстро и ловко. В этот раз один «гостинец», как и в первый раз, зарылся в насыпь, второй пролетел выше, развалив какой-то домик. А два оставшихся обрушили остатки пролета, вновь породив фонтан брызг из обломков бревен.

На этом демонстрация и закончилась.

Да, у Иоанна теперь был порох. Да, он наловчился делать железные ядра не ковкой, а переплавкой в специальном тигле в персидской печи из отвального, плохого железа — того, что с вредными примесями. Но он не хотел уничтожать город или причинять ему какой-либо значимый ущерб. Он хотел повторить успех Ивана Грозного из оригинальной истории, который благодаря хорошей артиллерии щелкал укрепления как орешки.

Как он задумал, так и произошло.

Жители, и, прежде всего, боярство Смоленска признала демонстрацию впечатляющей, сменило штаты и отправилось с хлебом и солью вести переговоры с Иоанном. Ну так, а что? Вон — всего восемь выстрелов за шестьдесят ударов сердца, а какой урон. А если эти «громыхалки» хотя бы полдня поработают?

Тем более на фоне очень толстого намека с последствиями. Каган Великого травяного моря это вам не король Руси. Здесь может все кончится как в той же Старой Рязани, которую вырезали подчистую.

Кое кто из уважаемых, но не самых любимых персонажей на Руси хотел было уехать из города, поняв, что финиш. Однако гусары и татары обложили Смоленск со всех сторон и контролировали все дороги. Более того, с западного направления «внезапно» оказалось несколько десятков татар со специально обученными охотничьими соколами, дабы голубиной почтой никто послание никуда на запад не отправлял…

Судьба у Смоленска в целом мало отличалась от Рязани или Новгорода. Город обкладывали вирой, включался в королевский домен, а всех бояр, что числились среди противников Иоанна, выселяли на Юрьев-Камский и дальше по Волге. Имущество же их по уже укоренившейся традиции делили промеж сторонников. В общем, ничего необычного.

Разве что починку стены начали еще до ночи. Да ратные люди Смоленска приводились к присяге королю. Вид ТАКОЙ армии и ТАКОЙ артиллерии, вкупе с титулом сделал свое дело…


[1] Разгон — старое название «грабежа» и «разбоя». В данном контексте означает, что город будет отдан на разграбление.

[2] Багатуром назывался сильный воин в монгольской традиции, которая пришла с ними, осев у местных тюркских народов (булгары известные в XV веке как казанские татары, половцы или крымские татары и прочие), а также на Руси в видоизмененной форме — богатырь.

[3] В качестве фунта Иоанн утвердил меру веса, равную двум новгородским гривнам — 408 грамм. Таким образом 20 фунтов выходило это 8 кг 160 грамм.

Глава 4

1476 год — 12 июня, Плесси-ле-Тур [1]


— Ваше Величество, — поклонился вошедший епископ Кракова, — господа, — кивнул он остальным присутствующим.

— Я рад видеть тебя у себя в гостях, — вполне миролюбиво произнес Людовик XI с интересом рассматривая вошедшего к нему поляка — Яна Пжежавского. — Что привело тебя к нам?

— Беда, Ваше Величество, великая беда.

— Беда? Какая же?

— Этот варвар решил совершенно разорить Литву!

— Постойте, — остановил епископа король. — Какой варвар?

— Как какой? Этот Иоанн! Великий князь Московский!

— А разве он не король Руси? — Удивился сидящий тут же кардинал.

— Нет! Как можно называть его королем Руси?! Этот самозванец и злодей! — Сказал и осекся. Увлекся, слишком привык нужным образом рефлексировать при Краковском дворе. Он-то прекрасно знал, что право наследования титула Иоанну подтвердил Папа Римский. Как следствие, подобные высказывания могут закончится очень печально для его карьеры. Ведь это прямой вызов Святому Престолу.

— Брат мой, — вкрадчиво произнес кардинал, сделав «стойку» на эти слова, — уж не считаешь ли ты, что Патриарх Рима не в праве считать какой титул законный, а какой нет?

— Я… я не это имел в виду… — растерялся епископ.

— А что ты имел в виду?

— Я… я… — замялся, потерявшись епископ и как-то скукожился.

— Полно вам, друзья, — прервал этот разгорающийся конфликт Людовик XI. — И что, ты говоришь, затеял такого ужасного король Руси?

— Он напустил татар на Литву!

— В каком смысле напустил?

— Приказал им грабить и разорять пределы Великого княжества Литовского. Угоняя людей и скот, да вывозя всякое движимое имущество. А недвижимой сжигая.

— Но зачем? Я слышал, что Кафа ныне в руках Иоанна и он не потворствует работорговле. Зачем же ему потребовались все эти люди?

— Он их угоняет в земли по реке Волге. Той, по которой он жаждет Персидскую торговлю устроить. И платит татарам по две серебряные монеты за целого и здорового пленника, пригнанного туда. Плюс отдельно за скот и имущество движимое.

— А на Волге разве нет своих жителей?

— Там татары кочуют. Но они у самой воды не селятся. Им степь нужна.

— Так есть или нет?

— Да почитай, что и нет.

— Интересно, — кивнул Людовик, задумавшись о чем-то своем. — А что за монеты он платит?

— Вот такие, — произнес Ян и высыпал на стол перед королем пригоршню монет из небольшого мешочка.

Иоанн, не дождавшись мастеров из Европы, сам кое-как пытался освоиться. Поэтому с горем пополам наладил выпуск нескольких номиналов «дензнаков» на реконструированном им Монетном дворе в Москве. Пока только мелких, ходовых. Слишком уж знатный цирк творился в его государстве из различных номиналов практически со всего света. Испанские, итальянские, германские, французские, английские монеты откровенно доминировали над местными. Слишком уж большой порцией их завезли на Русь. А ведь имелись еще османские акче и многие другие азиатские монеты. Так что откладывать валютный вопрос было попросту опасно. Бардак нарастал, грозя превратить финансовую систему королевства в хаос. Так что Иоанн в авральном порядке в 1475 году занимался реорганизацией своего монетного двора, что располагался в Кремле.

В пробирной избе сидело три человека, которые определяли пробу металла по принципу объем-вес. То есть, сначала смотрели сколько воды вытеснит металл, потом взвешивали его и считали удельную массу. Это давало, конечно, не самую высокую точность пробы, но вполне достаточную для дальнейшей работы.

Плавильная изба занималась выплавкой серебряных прутиков нужной пробы и размера, ориентируясь на замеры пробирной избы. И туда же плоды своей деятельности и сдавали для контроля качества. Дальше шла протяжная изба. Здесь на очень нехитрых станочках — малых механических молотах с ножным приводом, как у прялки, все эти прутики серебряные расковывались в полосы нужной ширины и толщины. По оправкам, оттого довольно равномерно. Не прокат, конечно, но вполне достойно. Потом контроль качества с щелевыми лекалами и передача этих заготовок далее в рубильную избу. Там работники, сидя за примитивными рычажными прессами с ножным приводом, выбивали из полос кругляшки нужного диаметра. Дырявя полосу, словно бумагу дыроколом.

После шел очередной контроль качества и передача в следующую избу — банную, где заготовки немного зачищали, вращая в бочке с мелким песком, дабы заусенцы убрать. А потом отжигали в печи, снимая напряжения от механической обработки. И, наконец, финальный этап в чеканной избе, где работали точно такими же примитивные рычажными прессами с ножным приводом, что и в вырубном. Только не дырявили заготовки, а обжимали в штемпелях. И новый контроль качества…

Иоанн чеканил пока только три номинала монет: векша, куна и волк.

Векша была массой 0,8 грамм и изготавливалась из серебра 250-ой пробы, то есть, получалась по покупательной способности в ¼ новгородской деньги тех лет[2]. Куна чеканилась вдвое большей по весу и из серебра 500-ой пробы. Из-за чего, при массе в 1,6 грамм совпадала по стоимости с новгородской деньгой. Но из-за более низкой пробы хуже истиралась, да и чеканка сильно лучше у нее выходила. Волк же чеканился из серебра 750-ой пробы будучи массой 5,33 грамма, что равнялось пяти новгородским деньгам. Примерно.

Под чеканку волков Иоанн выделил одну линию, на куны три линии, а векши — восемь. Каждая линия в среднем за световой день выдавала по тысячи монет. Не очень производительно, конечно. Но это было НАМНОГО лучше, чем при старом методе чеканки. Поэтому пятьдесят семь человек, которые трудились на Монетном дворе начали в хорошем темпе перечеканивать все поступающее к Иоанну серебро в новую монету.

Дизайн их был прост. Лаконичен. И отличался крупными «мазками», чтобы четче чеканка получалась.

На аверсе помещался значок-символ монеты[3], над которым полукругом шло название, а под ним — «кор. Русь». На реверсе располагался простой равносторонний крест, у которого в нижних двух четвертях располагались парные числа года. Кроме того, по самому краю с обоих сторон шел бортик дабы защитить монету от обрезания.

Так вот — за каждого здорового человека, пригнанного кочевниками на Волгу, Иоанн платил два волка, а за раненого или больного — одного. Не очень много, но стабильно. Поэтому степняки и Белой, и Синей, и Сибирской орд, выступившие в поход, старались. Когда еще получится так подработать?

— Интересно, — произнес Людовик XI, покрутив в руках серебряного волка. — А почему он чеканит изображение зверей?

— Я же говорю — дикарь!

— Ваше Величество, — усмехнувшись, произнес кардинал. — Это отголоски прошлых лет. Например, куной там называли денье старого веса или аналогичный ему дирхем, потому что за них тогда покупали у охотников шкурку куницы. С векшей дело обстояло также — это ведь белка, в переводе на наш язык.

— А волк?

— Не знаю, Ваше Величество. Возможно это дань уважения к степи. Для кочевников волк — священное животное.

— Они его действительно признали своим каганом?

— Истинно так, — кивнул кардинал. — Иоанн контролирует практически все земли Золотой орды. В Крыму он посадил своего дядю. На слияние Камы с Волгой и в устье Волги поставил по крепости с достаточно сильными гарнизонами. В степях от Днепра до Волги кочует Белая орда. За Волгой Синяя и Сибирская. Все они принесли Иоанну оммаж. Остаются какие-то земли Кавказа и за Каспием[4]. Но точно я, увы, не знаю. Степь очень изменчива, непостоянна, определить ее границы сложно.

— Вот! — Воскликнул епископ. — Он принял себе под власть этих дикарей и теперь натравил их на честных христиан!

— Дикарей? — Улыбнулся Людовик. — А какой они веры?

— Сарацины, Ваше Величество! — Уверенно произнес Ян Пжежавский.

— Не все, — возразил кардинал. — Иоанн предложил бедным всадникам степи, у кого нет возможности раздобыть себе доброе воинское снаряжение, принять Христа. За это он дарит им броню тельную, шлем, щит и копье. В конях у кочевых ратников недостатка нет. Они плохие, но их хватает.

— О! — Наигранно удивился Людовик. — Иоанн что, получается, занялся крещением степи? Его можно считать крестителем?

— Выходит так, сир, — кивнул кардинал.

— Но, сир… — возразил Ян. — Он ведь покупает веру.

— Эти степные воины принимают Христа?

— Ваше Величество, это же…

— Они принимают Христа?

— Да, сир, — понуро произнес епископ.

— Ну вот и славно. А все остальное не так важно. Добрый ли подарок воинский выходит?

— Для воинов степи — очень. Чешуя московская, нашитая на стеганую одежду. Шлем — шапель с маской для лица, защищающей еще и горло. Щит простой, круглый. Копье тоже, легкое, вполне обычное для степи.

— И многих он уже обратил?

— Мне известно о трех тысячах, но, боюсь, мои сведения не точны.

— Хорошо, — кивнул Людовик и вновь уставился на польского епископа. — То есть, ты хочешь сказать, что король Руси угоняет христианское население на восток?

— Да, сир. Угоняет. И дома старые их разоряет.

— И многих угнал?

— Мы пока не может подсчитать, сир. Дым и пожарища от самого пограничья до земель польских. Местами и в Польшу татары пробираются.

— А что ваши воины?

— Они оказались не готовы к вторжению. Сир, этот варвар напал совершенно внезапно и ведет себя не подобающе.

— Внезапно? — Неподдельно удивился Людовик. — А мне кажется вся Европа зналат о том, что твой король собирал на него великое войско? И твой король уже два года назад ходил на Иоанна войной, так и не заключив мира. В чем же внезапность?

— То война Казимира и Иоанна. Их личное дело. Почто же он на Литву напал, города ее берет да мирные поселения разоряет?

— Разве войско Казимира два года назад не разоряло земли Руси? Разве Казимир не обещал города Руси своим подданным? — С язвительным выражением поинтересовался кардинал.

— Но…

— Что?

В общем разговора не вышло. Ян просто не был готов к тому, что руа Франции и его окружение окажутся настолько информированы, относительно дел на восточных пределах Европы. А зря. Потому что Людовик давно и с большим интересом отслеживал приключения этого львенка. Видел попытки Святого Престола организовал Персидскую торговлю с его помощью, дабы ослабить Великую Порту. А также видел, как окружение Карла Смелого пыталось им воспользоваться для решения своих задач.

Ему очень нравилось, то, как закручивались дела. И если поначалу он пытался противится плану Маргарет Йоркской и Антуана Великого бастарда, то потом стал им помогать. Не афишируя свое участие, разумеется.

Причина была проста.

Его враг — Карл Смелый — был обладателем репутации безупречного рыцаря. И эта репутация в немалой степени способствовала его популярности у подданных и союзников. И вот она промашка. В ситуации с Иоанном ведь герцог Бургундии поступал крайне бесчестно. Тут и просьба Святого Престола, который пообещал ему королевскую корону, если он поможет наладить торговлю. И прямое обращение Иоанна, вполне дружеское. А что в ответ? Он финансирует и организует огромную армию, которая идет на восток, чтобы уничтожить Иоанна. Мерзко? Ну… терпимо. Если бы не нюанс. Карлу ведь требовалось отправить погулять эту армию не просто так. А для того, чтобы самому завоевать Лотарингию. И Людовик прекрасно знал об его планах. Слишком все было очевидно, да и уши… они есть даже у стен.

Строго говоря Людовику с Иоанном делить было нечего. И как-либо вредить или помогать ему он не желал. Но вот сыграть на этом промахе Карла он собирался. И, следуя примеру Иоанна, подготавливал для этого агитационную брошюрку.

— Сир, — осторожно спросил кардинал, когда польский епископ удалился, — а может быть пойдем дальше? Ведь Персидская торговля — выгодная вещь.

— Если будет с кем договариваться.

— Вы думаете, Иоанн проиграет?

— А ты еще не понял, что он делает? — Усмехнулся Людовик. — Он разграбляет и выжигает земли Литвы на подступах к своим владениям, чтобы они стали непроходимы для армии швейцарцев и ломбардцев[5]. Он очевидно опасается их. Я бы тоже опасался. И решение — отменное.

— Сир, при отеле Карла считают, что Иоанн имеет все шансы на победу.

— Я не хочу с ними спорить, — пожал плечами Людовик. — Но переговоры, полагаю, возможны, только после этой войны. Посмотрим, чем она закончится. И мне бы хотелось, чтобы мои люди были по обе стороны этого конфликта. Все-таки намечается грандиозное сражение.

— Уже, сир, — улыбнувшись, произнес кардинал. — Впрочем, многие владетельные дома Европы выставили к воюющим сторонам своих наблюдателей. Поговаривают, что даже вероятный зять Карла Смелого — Максимилиан Габсбург, отправился на восток.

— Вот даже как? Интересно. Он к Казимиру поехал?

— Разумеется. Все-таки он Пяст по бабке.

— Что-то еще?

— По слухам Тевтонский орден готовится вторгнуться в Великое княжество Литовского.

— Что?! — Удивился Людовик. — А им какое дело?

— Их интересует Самогития, которая есть мост между Пруссией и Ливонией. Она для ордена так же важна, как и Лотарингия для Карла Смелого.

— Вот оно что… интересно… Хм. А почему они уже не присоединились к Иоанну?

— Полагаю, что ждут генерального сражения. Во всяком случае в Ганзе большое движение. Они под видом обеспечения безопасности начали нанимать массово наемников и размещать их в своих восточных городах.

— Казимир насторожен?

— Он уверен в швейцарцах и считает, что если орден сунется, то он и его на место поставит. В ордене это прекрасно знают и в целом согласны с королем Польши. Поэтому ждут чем закончится столкновение титанов. Если победит Иоанн, то орден, подпираемый союзниками из Ганзы займет Самогитию без всяких сомнений. А может и еще что-то у поляков и литовцев сможет отнять.

— Османы?

— Выжидают. Все ждут генерального сражения. Крупная баталия швейцарцев, поддержанная ломбардскими артиллеристами и конными латники — это сила. Иоанн же выступает темной лошадкой. Да, он сумел очень славно себя показать. И даже мелкие отряды швейцарцев бил. Но вот так — лоб в лоб да крупными массами — он с ними еще не встречался. Поэтому исхода этой встречи ждут многие.

— Казимир начал собирать ополчение?

— Посполитое рушение? Пытается. Но это не быстро. Да и Литва почти полностью выпала из этого процесса. Ее ведь захлестнули татары. Дороги беспокойны. Многие шляхтичи сидят по укрепленным поселениям и носа оттуда не высовывают. Польша, впрочем, тоже не сильно рвется в бой. О том, что Иоанн согласился продать свой титул Казимиру за пятьсот тысяч флоринов и Полоцк со Смоленском все знают. И, видя к чему привела его упрямство, не считают это такой уж большой ценой.

— О том, что Иоанн применит татар ты знал?

— Догадывался. Но я, как и многие, считали, будто он их выведет на поле боя. Однако он при армии держит только несколько небольших вспомогательных отрядов. Чисто символически.

— И сколько татарских воинов сейчас резвится в Литве?

— Очень сложно сказать. От пяти до десяти тысяч. Кто-то приходит, кто-то уходит. Их количество постоянно меняется. Опять же стычки. Но я склонен оценивать положение Литвы по негативному сценарию…


[1] Плесси-ле-Тур — королевская резиденция Людовика XI, строительство которой закончилось в 1470 году и с тех пор не вылезал оттуда, опасаясь за свою жизнь.

[2] Новгородская деньга чеканилась с 1420 года. Сначала она весила 0,94 грамм, потом, с середины XV века — 0,78 грамм и так до 1534 года, когда она уменьшилась до 0,68 грамм. Оригинальная серебряная векша, как денежная единица (существовала до XIII века) весил треть грамма, а тут выходит 0,2 (1/2000 русского фунта в 400 грамм).

[3] Символами были белка, куница и волк соответственно.

[4] Каспий — это греко-римское название, идущее со времен Античности.

[5] В те годы армии фуражировались и снабжались продовольствием в основном за счет разграбления местного населения по ходу их движения. Поэтому тотальное разорение территории делало ее непроходимой для войск.

Глава 5

1476 год — 19 июня, Константинополь


Мехмед II Фатих задумчиво смотрел в окно и перебирал пальцами одной руки крупные четки. Перед ним стоял его визирь и патриарх. Стояли и молчали. Он вызвал их, чтобы обсудить вопрос с этим крайне неприятным юношей. Поражения в Крыму и на Волге оказались достаточно болезненны, не столько в плане боевых потерь, сколько для репутации. Ведь под рукой Мехмеда находилось очень много христиан, намного больше, чем правоверных.

— Как там наш друг Стефан?

— Сидит смирно, о солнцеликий! — Поклонившись, произнес визирь.

— До нас доходят слухи, что он собирает армию.

— Он собирается поучаствовать в трапезе льва. И доесть то, что останется от туши этого несчастного буйвола.

— Разве он не боится гнева Казимира?

— Мои люди при дворе Стефана доносят его насмешливое отношение к королю Польши. Приговаривая, что мокрой курице даже мертвого льва клевать не следует. Он может ожить.

— Мертвого льва?

— Поговаривают, что Иоанн воскрес, пролежав трое суток мертвым. — Заметил патриарх. — После чего обрел здравомыслие мудреца и великие знания.

— Воскрес… — медленно повторил султан.

— Так ли это или нет — неизвестно. Служку, что отпевал его бренное тело мы к себе выписали. Он на Афоне теперь монашествует. И божится, что Иоанн лежал бездыханным хладным телом. Даже окоченел. Но на третий день хрипло вздохнул и ожил.

— Это возможно? — Спросил Мехмед у обоих своих слуг.

— Неисповедимы пути Всевышнего, — пожав плечами ответил патриарх.

— Истинно так, — кивнул визирь.

— А мокрой курицей кого Стефан назвал?

— Польшу. На ее гербе ведь белый орел. Вот орла он мокрой курицей и назвал в насмешку.

— Так, погодите, — поднял руку Мехмед. — Кто с кем воюет? Причем тут Польша?

— Строго говоря воюет Казимир Ягеллон и Иоанн Рюрикович за королевский титул Руси. Это их частная война. Но они активно используют своих подданных и все доступные им ресурсы. Поэтому Польша и Литва формально не находились в войне с державой Иоанна, но с их земель на Рюриковича наезжали войска. Поэтому лев и вторгся в Литву, наводя в ее пределах страшное опустошение. Не очень красиво. Но очень действенно.

— Не красиво?

— Это частная война, поэтому воевать должны были монархи, не разоряя земли подданных друг друга. Во всяком случае так говорит сам Казимир.

— А он разве не разорял земли Иоанна, когда вторгся к нему? — Удивился Мехмед.

— Но не так же…

— Что ему мешало поступать так же? Ах… может быть он не уделял столько времени борьбе за влияние над степью, сколько это сделал Иоанн? Так кто же в том виновен?

— Он разорял, но не угонял людей.

— Ну и дурак, — улыбнулся Мехмед. — Впрочем, ладно. Вильно и Москва теперь официально воюют. А причем здесь Польша? Краков разве вступил в войну?

— Сейм для сбора Посполитого рушения Польши уже идет.

— Интересно. А литовский?

— Его сложно провести. Всюду татары. За шляхтичей им монет не платят, поэтому их они попросту режут. А селян да горожан угоняют на Волгу.

— Режут? А выкуп?

— Какой там выкуп, — махнул рукой визирь. — Поместья шляхетские они разоряют до основания. Те, что покрепче еще держатся. Но они считай в осаде — вокруг ведь отряды татар мелькают. Так что, сколько еще сумеют выстоять — не ясно. Не с чего шляхте платить выкуп будет. Всех крестьян и скот у них угнали, имение разорили, в общем — по миру пустили…

— А король?

— Казимир? Он сам в долгах как в шелках. Он совокупно набрал долгов на миллион флоринов. Ему не до выкупа своей шляхты. Ему бы Иоанна остановить.

— Миллион флоринов… — присвистнул Мехмед.

— Он взял эти кредиты под залог концессий в своих землях. На эту тему уже скандал начал раздуваться. Он ведь брал заем просто под обязательства выделить определенные концессии. Без уточнений где конкретно. А теперь, как получил деньги и договорился с наемниками начал подписывать указы, нарезая тем же фламандцам концессии на востоке Литвы.

— На востоке? — Переспросил султан и, не выдержав, засмеялся.

— Не все так радужно, о солнцеликий! — поклонившись, произнес визирь. — Вокруг всего этого похода сгущаются тучи.

— Поясни.

— Папа Сикст IV в ярости от самоуправства герцогов Милана и Бургундии. Это ведь они выделили деньги Казимиру на войну с Москвой. На днях он выпустил энциклику, обращенной ко всем поместным церквям католическим с прославлением Иоанна, называя того святителем. Указывая на то, что он начал крестить великое наследие Чингисхана.

— И как отреагировал Казимир?

— Пока неизвестно. Но вряд ли он обрадуется. Впрочем, прямого осуждения его там нет. Так что…

— Папа знает, что Иоанн начал искать общения с гуситами?

— Поэтому, полагаю, он и провозгласил Иоанна святителем, — вместо визира ответил патриарх. — Поговаривают, что он собирается отправить в Москву большую миссию. Он знает о том, какое условие было выдвинуто тебе, о солнцеликий, для начала мирных переговоров. И в Риме сейчас активно собираются старые книги. Воспрепятствовать же проходу по своим землям официальной церковной миссии Рима никто не посмеет ни в Польше, ни в Литве.

— Значит он испугался и начал действовать? — Мрачно произнес Мехмед. Ему сближение Москвы и Рима не нравилось совершенно. Тем более такое решительное.

— Если Иоанн еще нанесет поражение войску Казимиру, то…

— Я понимаю, — кивнул султан. — Может быть нам тоже поучаствовать?

— Рано, о солнцеликий. В Крыму стоят войска дяди Иоанна. Иоанн переправляет всех наемников из Европы, каковых ему удается нанять, туда. Так что там уже порядка двух тысяч крепкой германской пехоты. А еще пехотный полк московский. Молдавия также готовится к войне и полна сил. Ну и степь не нужно упускать из вида. Если мы сейчас ударим, то завязнем в боях. А дальше…

— Все зависит от того, кто одержит победу… — закончил за него султан.

— Именно так, о солнцеликий, — кивнул визирь.

— И что, ничего нельзя сделать, чтобы поссорить Иоанн с Папой?

— Можно, — пожевав губы, произнес Патриарх. — Но тебе, о солнцеликий, это не понравится.

— Говори.

— Мы должны отправить ему символы власти Константина Драгаша и провозгласить поместным собором Константинопольской церкви наследником Ромейской державы и защитником веры православной.

Мехмед уставился на патриарха острым взглядом. А скулы у него так напряглись, что, казалось, еще немного и зубы затрещат. Он ведь старался провозгласить именно себя наследником Василевсов и старой Империи, обновленной в новой вере. И очень болезненно реагировал на любое покушение на свою власть. Поэтому слова Мануила Христонима[1] стали для него словно удар доской по яйцам. Однако надо отдать султану должное. Он с минуту поборолся со своим гневом, а потом не то прорычал, не то прохрипел:

— Объяснись.

— Ты, о солнцеликий, разумеешься будешь гневаться на такой поступок Святой Православной церкви. Но не сильно. Больше для того, чтобы иностранные шпионы видели твое негодование. Мы же, верные слуги твои, придем в Москву и не просто восстановим свое присутствие там, но и укрепим его. Что позволит нам ослабить Иоанна, а потом и сгубить. И его, и детей его, и весь род его вытравим. Оттого земля его рассыплется и будет поглощена степью, что пойдет под твою руку, и прочими соседями.

Мехмед закрыл глаза и несколько раз вздохнул.

Встал.

Подошел и, достав кинжал, приставил его к горлу Патриарха.

— Моя жизнь в твоей власти, о великий! — тихо, одними лишь губами произнес тот. — Так было, так есть и так будет. Ибо я служу только тебе. Я сказал дерзновенные слова, но, если ты сомневаешься в моей преданности, убей меня. Ибо мне невыносимо жить, зная, что мой господин во мне сомневается.

— И всю твою семью.

— Все в твоей власти.

— Хм… — хмыкнул Мехмед и убрав кинжал, пихнул Патриарха, чтобы тот отшатнулся.

Но Мануил не растерялся. Он не просто отшатнулся, а еще и нарочито упал. А потом подполз к ногам султана и поцеловал его сапоги. Тот скосился на визиря.

— Что думаешь?

— Православные могут взбунтоваться. Но они и так бунтуют регулярно. Впрочем, это может сильно рассорить Папу и Иоанну. И не только с ним, но и вообще с католиками.

— А если он откажется?

— Вряд ли этот юноша устоит перед таким соблазном. Еще недавно он был просто Великим князем — мелким властителем. Кроме того, это позволит ему примириться с Казимиром, что спасет его от окончательного разгрома.

— А я?

— О солнцеликий! — Прошептал снизу, от его сапог, Патриарх. — Ты великий султан, власть и могущество которого затмило былую славу Василевсов. Ты выше их. Былая держава Ромеев лишь пыль на твоих ногах. Видит Всевышний, ты и твои наследники продолжат приращивать державу эту великую, которая выплеснется далеко за пределы влияния Василевсов. Стоит ли тебе поклоняться их тлену, если уже сейчас ты столь силен, как никто из них?

Мехмед скосился на Мануила. Усмехнулся. После чего слегка пнул его сапогом.

— Поднимайся.

— Не смею, о солнцеликий!

— Я приказываю!

— Слушаю и повинуюсь! — С выражением произнес Мануил и поднялся. А потом со всем возможным почтением поклонился.

— А что православные? Разве провозглашение Иоанна наследником Драгаша не спровоцирует новые бунты? Визирь считает, что нет.

— И я согласен с ним. Бунты будут. Но не более тех, что есть. Они богобоязненные люди, но бедные… Им ближе заботы о хлебе насущном, чем столь высокие вопросы. Кроме того, помимо ссоры с Папой это провозглашение охладит отношения между Иоанном со Стефаном. Ведь господарь Молдавии также претендует на признание его наследником Драгаша.

— Хм. Но на основании чего его провозглашать Василевсом? Он ведь Рюрикович. А Зою Палеолог брать в жены не стал.

— Его ветвь дома Рюриковичей несет в себе кровь Константина Мономаха и Алексея Комнина. Этого достаточно. Мы можем воспользоваться его же словами о проклятье Палеологов. И «вспомнить» о старых династиях.

— И что конкретно ты предлагаешь?

Следующие пару часов они обсуждали детали, проговорим не только общую идею проекта, но и кто, где, чего и как станет делать. А уже на утро султан выпустил фирман, в котором провозглашал формулу, предложенную Мануилом. Что, дескать, султан стоит выше Василевса, раз, направляемый Всевышним, смог разгромить и полностью завоевать древнюю Империю. И что он провозглашал новую Империю, посвящая ее Аллаху, принимая на себя защиту веры и всех правоверных. То есть, смещал акцент конкуренции с уже почившей и завоеванной Византийской Империи к помирающему Халифату.

Мануил же, после переговоров, шел с едва заметной улыбкой на лице. Скорее даже усмешкой. Но ее мог бы разглядеть только очень внимательный человек.

— Как все прошло? — Спросил мужчина в черном, встав, при виде входящего патриарха.

— Как мы и планировали.

— Он согласился?

— Разумеется, — фыркнул Мануил и потер шею, где осталась царапина от кинжала. А потом поиграл желваками и очень остро глянул на собеседника. Если султан узнает, что задумал новый Патриарх Константинополя, то за жизнь его не дадут и медного пула. И за жизнь его сподвижников. Поэтому он сумел подавить в себе сиюминутное желание избавиться от этого свидетеля.

Симфония… опять все та-же симфония православия вступила в действие. Иерархи Константинопольского патриархата почувствовали «ветер перемен». Дескать, скоро придется прогибаться под другую власть и начали адаптироваться, закрутив новые интриги в традиционном византийском стиле.

Кроме того, там, в Москве, на площади у Кремля произошел инцидент, который взбудоражил и Афон, и прочих немногочисленных посвященных. Мануил тогда, двигаясь в церковь, куда его пригласил заглянуть Феофил для приватных переговоров, увидел нищего. Грязного и косматого. На шее грубая ниточка с простым деревянным крестом, связанным из двух палочек. Одежда рвань. Он сидел на паперти чуть в стороне от остальных побирушек и молчал.

Когда же Мануил вступил на крыльцо, он неожиданно подался вперед, схватился за полу одежды, заглянул в глаза и воскликнул на греческом:

— И войдут люди в Город!

— Что?! — Удивился Христоним.

— Люди в красном изгонят османов из Города[2]!

После чего нищий отпустил полы одежды Мануила и отшатнулся от него, словно бы испугался. Грек задал несколько вопросов этому нищему. Но тот всем своим видом показывал, что ничего не разумеет. Сидит, глазами хлопает и ничего больше. Что подтвердили и остальные. Митрополит Феофил помог их опросить. С их слов — это несчастный прибился к ним совсем недавно. Откуда — молчит. Но малый не злобный. И окромя русского языка иных не ведает.

Когда же Феофил с Мануилом вошли в церковь, то переглянулись.

— Люди в красном? — Задумчиво переспросил грек.

Митрополит промолчал. Сам удивленный этими словами.

В это время за окном церкви появилась рота аркебузиров, куда-то идущая. Все как один одетая в красные гербовые накидки с золотым восставшим львом. От чего оба иерарха нервно перекрестились. И Мануил, и Феофил были продуктом своего времени, обладая рационально-мистическим мышлением. Поэтому восприняли эти слова очень серьезно. Тем более, что никаких сомнений и разночтений в их словах не имелось.

Нищего же после того более никто не видел. Во всяком случае Иоанн постарался, чтобы о его маленькой шутке никто не узнал.

Опасаясь заговоров он уже пару лет как пытался развивать собственную службу безопасности. Среди прочего в рамках ее развития он держал в Москве при всех крупных церквях по нищему, которые слушали что люди болтают. Разговоры ведь там разные бывают. За денежку малую и обещание хорошего устроения после нескольких лет работы все они старались. Поэтому, узнав от своих людей о прибытии греческого посланника король решил его немного разыграть и нужным образом настроить. Ну и, по возможности, закинуть камень раздора султану в штаны.


[1] Мануил Христоним вернулся из разведывательной поездки в Москву и сменил предыдущего Патриарха, который не удержал свое место.

[2] Здесь идет отсылка к пророчеству Косьмы Этолийского, сделанного в XVIII веке, о котором слышал Иоанн. Но оно опиралось на пророчества, сделанные еще в начале IV веке Мефодия Потарского (умер в 311 году) о том, что Константинополь будет сначала захвачен у христиан, а потом ими возвращен. Это же пророчество было записано на гробнице императора Константина Великого (умер в 337 году). И так далее

Глава 6

1476 год — 30 июня, Полоцк


Иоанн довольно улыбнулся и потянулся, выйдя из своего шатра.

Накануне днем его армия подошла к Полоцку и уже успела разбить лагерь, обложив город со всех сторон. По правому берегу Двины шел всего один пехотный полк и рота гусар. По левому — все остальные силы. Которые, пользуясь прекрасной погодой, сумели переправиться по броду на левый берег Полоты, завершая окружение и устанавливая полную блокаду. Причем все произошло так быстро, легко и слажено, что Иоанн смог даже отдохнуть с вечера, а не бегать ошпаренным среди войск, решая различные проблемы.

К этому времени весь северо-восток Великого княжества Литовского уже подчинился ему. Вязьма, Дорогобуж, Ельня, Смоленск, Торопец, Усвят, Витебск, Стрежев и многие малые города да веси промеж них. То есть, армия Руси смогла уже полностью занять земли старых Смоленского, Торопецкого и Витебского княжеств. И теперь грызла Полоцкое, подойдя к его столице.

Куда дальше? Бог весть. Может и на само Вильно идти. Хотя Иоанн не был уверен пока. Задачу минимум — отнять Смоленск он выполнил. Задача максимум — занять Полоцк только предстояло решить. А на большее он и не рассчитывал. Раньше. Сейчас же, взглянув на укрепления Полоцка даже как-то растерялся.

Собственно, весь город состоял из детинца на замковой горе и двух посадов. Большого, что стоял к югу от детинца на левом берегу Полоты. И Заполотья — ремесленной слободы на правом берегу реки.

Детинец был обнесен земляным валом с широким и глубоким рвом перед ним. Поверх шла очень невысокая каменная кладка из крупного камня, уложенного без связующего раствора. То есть, навалом. Так что, камень здесь выступал лишь выступающим из земли фундаментом. А стена, что стояла на этих камнях, как и всюду на Руси в те годы, все еще была деревянной самого обычного вида и состояла из срубов, заполненных дубовыми плашками. Ну и с гурдициями поверх. Как без этого? Оба посада были защищены также, как и детинец, только стены их были без валов и рвов.

В общем, ничего особенного, по мнению Иоанна, укрепления из себя не представляли. Но в городе имелся крупный гарнизон, в который стеклись многие шляхтичи, приведя свои небольшие отряды. Из-за чего, волей-неволей войск в Полоцке набило прилично. И настрой у них был довольно решительный. Во всяком случае именно это сообщила разведка со слов своих людей в городе.

— Утро красит нежным светом стены древнего кремля, — произнес король, довольно улыбаясь солнышку в это совершенно безоблачное утро.

Вся предыдущая кампания выглядела легкой прогулкой. Ведь его армия сумела без боя занять все города по Смоленскому, Витебскому и Торопецкому княжествам, да и по части Полоцкого. Где-то хватало переговоров. Где-то требовалось провести устрашение и демонстративно продырявить несколько раз стенку. Но не больше. Это был первый город, который без шуток собрался сопротивляться.

Подвести батарею 20-ти фунтовых кулеврин на «ломовой бой», то есть, для выстрелов прямой наводкой — в упор было невозможно. Потому что у защитников Полоцка обнаружилось изрядно гаковниц и тюфяков разных. И они из них обстреляли парламентеров, которые предложили им сдаться. Обстреляли, но не стремились убить. Просто пали в белый свет, обозначая тот прискорбный факт, что огнестрельного оружия у них в достатке и они могут за себя постоять.

Поэтому Иоанн расположил свои осадные орудия примерно в километре, прикрыв их легким земляным бруствером. Со стены Полоцка постреливали, конечно. Но без особого успеха. Кулеврин или серпентин в городе не было. А короткоствольной местной артиллерией вести контрбатарейную борьбу на такой дистанции было крайне затруднительно. Тупо ядра не далетали.

Исходя из таблицы стрельбы, которую люди короля благоразумно составили заранее, Иоанн знал о том, как далеко бьют его кулеврины. Да, работая с километра надежды на разрушение деревянной стены не имелось. Даже призрачной. Но он решил поступить иначе.

За орудиями вырыли четыре добротные такие ямы, в пояс глубиной. Над ними поставили небольшие решетки, огороженные глиняным бортиком. Вниз же, к дну ям прокопали наклонные отверстия, приладив к ним по паре ручных мехов от горнов походных кузниц. В ямы сыпали мелко порубленные бревна и ветки, ну и дули… непрерывно дули, сменяя бойцов на этих мехах по мере их уставания. На решетках же покоились ядра. Обычные ядра, которые от жара постепенно нагревались, раскаляясь.

Тем временем готовили орудия.

Забив в стволы картуз с порохом и пыж, артиллеристы готовили пыжи из скрученных канатов, которые перед употреблением должно было смочить в воде. И только после этого забивать в канал ствола, поверх обычного пыжа. В общем — та еще морока.

— Государь, красные они ужо, — доложился один из вестовых, подбежав к коню Иоанна, на котором тот восседал.

— Ну так и бейте, — благожелательно кивнул тот.

И кулеврины ударили.

Загнали влажный пыж. Закатили прогретые до красного каления ядра. Накатили кулеврины обратно на их позиции. Сверились по углам возвышения с таблицами. И…

— Па! — Громко заорал командир батареи.

Да так и остался с открытым ртом и закрытыми ладонями ушами.

Бах-ба-бах!

Слитно ударили четыре орудия, сливаясь грохотом в единый, словно бы затяжной выстрел. И тут же обслуга бросилась их готовить к новому залпу. Ствол банить с особым усердием. А потом и заряжать, благо, что за раз в каждой яме лежало по пятерке ядер уже совершенно раскалившихся. И к ним подложили еще, свежее, чтобы компенсировать отстрелянное.

Выстрелы были не очень точные с приличным рассеиванием. Хоть и из кулеврины с длинным стволом, а все-таки километр — это дистанция.

Однако в стену два «горячих» подарка угодило. Остальные врезали в ее каменное основание без всякого вреда для укрепления. А вот те, что попали в деревянную стену, застряли там. И очень скоро от места попадания повалил дым, ибо стояла сухая, солнечная погода уже не первый день.

Где-то через минуту ударили еще залпом калеными ядрами. Потом еще. Еще. И еще. Пока первоначально раскаленные ядра не были отстреляны. Что совокупно дало одиннадцать очагов возгорания. Точнее не столько возгорания, сколько задымления. Потому что стены хоть и стояли сухими, но доступ воздуха внутрь был все-таки ограничен. Что и останавливало огонь.

Минут через десять задымление на этом участке стены стало достаточно сильным. Что вынудило личный состав и расчеты орудий отойти. Что и стало сигналом для начала атаки.

Бойцы катили перед собой большие щиты — мантелеты, собранные из толстых дубовых досок и поставленные на довольно крупные колеса. Чтобы легче катить. Их было всего десяток. Но больше и не требовалось.

За ними были укрыты аркебузиры, тащившие за собой на волокушах связки фашин, то есть, вязанки хвороста. Глубокий и довольно широкий вал требовалось как-то засыпать. Потому что иначе к стене или воротам не пробиться.

Это задымление на стене, конечно, согнало оттуда защитников. Но нападающих все одно встретили огнем. Со смежных участков. Впрочем, обстрел у них получался не сильный и крайне малопродуктивный. Тем более, что кулеврины не замолчали, продолжив обстрел крепости. Только уже обычными ядрами и не атакуемого участка, а смежных. Отчего народ там немало присмирел и старался лишний раз не высовываться. Ведь кулеврины били в разнобой и какая куда — не угадаешь.

Прошло два часа с начала атаки.

Аркебузиры с мантелетами сумели три раза сходить ко рву и практически его засыпать напротив ворот. Защитники туда дважды сбрасывали факел. Но вязанки были предварительно замоченные в речке. С вечера. Поэтому факелы без всякого успеха просто потухли.

Очаги возгорания в крепостной стене, также стали меньше дымить. Каленые ядра остыли, а воздуха вокруг них больше не стало. Но тут подоспели новые ядра. Еще по пять на «ствол». Что позволило аркебузирам продолжить свое наступление и вновь двинутся к крепости.

Последний раз навалив в ров перед воротами они вернулись за миной.

Обычной такой миной, какую применяли по научению тогда еще сына Великого князя при взятии Казани. А потом и сам Иоанн использовал для захвата Новгорода.

Двуколка. На ней очень прочная, крепко окованная дубовая бочка из толстых досок. Внутри порох. Затравочное отверстие. Фитиль. Козырек, защищающий фитиль от заливания. Вот и все.

Эту мину подкатили к воротам под прикрытием мантелетов. Защитники Пскова, словно догадавшись, что намечается какая-то пакость, постарались усилить обстрел. И даже уничтожили один такой передвижной щит удачным попаданием из тюфяка. Но остановить продвижение мины не смогли.

Вот мантелеты придвинулись практически к валу.

Аркебузиры взяли свои «стволы» на изготовку и приготовились стрелять по любому, кто высунется со стены и попытается помешать. А четверка удальцов подхватили двуколку с миной и подтащили ее к воротам по наваленным фашинам. Тяжело и неудобно. Но что поделать. Тем более, что по ним почти никто не стрелял.

Перебрались на тот берег.

Подпалили фитиль.

И толкнули мину к воротам.

А сами бегом обратно — прятаться за мантелеты. Которые сразу же стали медленно отходить назад. Чтобы взрывом их как можно меньше потрепало. Отстреливаясь, разумеется.

Сверху, в окно над проходом, на мину вылили ведро воды. Потом еще. И еще. Но козырек хорошо защищал короткий фитиль…

БАБАХ!

Ухнула мина.

Вороты деревянной башни сдуло, словно их там и не было. Саму башню перекосило, убив или тяжело контузив всех внутри. Да и «комитет по встрече», что накапливался у ворот оказался чрезвычайно «озадачен» этим взрывом.

— Пошли, — коротко приказал Иоанн.

И уже построившаяся атакующая колонна двинулась вперед. Пикинеры взяли бердыши. Аркебузиры остались верны своему оружию. Но не все, часть из них «посадили» на затинные пищали, оные теперь попросту называли пищалями, так как они отличались от аркебуз, пушек и кулеврин.

Так удачно применив «ручницы» большого калибра в речном бою Иоанн задумался над тем, как бы их еще можно использовать. И придумал. Заодно отлив их из бронзы для пущей прочности. В итоге получились ни что иное как ручная мортирка, хорошо известная с конца XV века по самое начало XIX. Только он сделал их иначе. Бронзовый ствол, калибром в один фунт и длинной в десять калибров, помещался на ложе с вполне обычным прикладом, как у аркебузы. С таким же фитильным замком. На первый взгляд все обычно. А вот дальше начинались чудеса.

Иоанн не требовал от бойцов стрелять из этой игрушки с рук. Ибо не видел в том смысла. Поэтому его бойцы тащили легкие разборные кованные треноги. Вот на них-то эти пищали и ставили перед выстрелом. Что открывало удивительные возможности. Прежде всего в плане силы заряда, который был кардинально усилен по сравнению с ранними, примененными на реке версиями.

Пошедший в атаку пехотный полк тащил таких шесть штук. Плюс ящики с готовыми, расфасованными по картузам выстрелами. Картечными, разумеется, и обычными ядрами для взлома баррикад и мантелетов. С гранатами, пусть даже и примитивными, он пока еще не разобрался. Там ведь требовалось чугунное литье, а его у Иоанна как раз и не имелось.

Быстрый рывок вперед.

Со стен даже пострелять толком не успели, так как все бьющее далеко уже разрядилось, пытаясь остановить подвод мины. Но в воротах, под прикрытием мантелетов, их уже ждали защитники.

Аркебузиры вышли на дистанцию действенного огня и, немедленно затеяли перестрелку. Стараясь подавить своим огнем защитников. Чтобы те даже высунуться толком не могли. Поэтому стреляли в разнобой, пятерками, но почти постоянно, непрерывно сменяя тех, кто уже разрядил свою аркебузу.

А тем времени за их спинами ставили пищали на треноги и заряжали.

— Расступись! — Проорал командир полка.

И аркебузиры прыснули в стороны от ворот.

Бум! Бум! Бум!

Почти синхронно ударили пищали, приложив небольшими фунтовыми ядрами эти мантелеты, от которых только щепки полетели в разные стороны. Аркебузиры же сразу после этого залпа, сошлись обратно и продолжили поддерживать нужную плотность огня.

Спустя полминуты вновь расступились.

И вновь пищали пробили в шести местах мантелеты. А потом еще раз. И еще. На пятый же залп половина из этих заграждений завалилась, не выдержав такого насилия над собой. И вперед пошли пикинеры с бердышами. Прямо на деморализованных защитников.

Рывок вперед. Прыжок в пролом. И колющие удары под дых вскинувшим щит защитникам. И пошло-поехало. Большие двуручные топоры в этом замесе без строя и порядке — страшная вещь!

Пара минут и у ворот все закончилось. Напор из пятисот лиц в атакующей колонне сделал свое дело. Особенно после такого деморализующего обстрела. После чего бойцы, опасаясь контратаки защитников развернули мантелеты. И перенесли ближе пищали.

И очень, надо сказать, своевременно.

Поняв, что ворота взяты, защитники пошли в большую общую контратаку. Вот тут-то их аркебузиры при поддержке пищалей и встретили. Предельно горячим приемом.

Аркебузир перехватывал свое оружие после выстрела и продувал полку. Правой же вытаскивал из поясного патронажа очередной пенал-газырь и, закусив зубами пробку, открывал его. Подсыпал немного пороха из газыря на затравочную полку. Закрывал ее. Протряхивал его в затравочное отверстие парой несильных ударов.

С подшагом перехватывал аркебузу и просыпал основной заряд в ствол, закидывая пустой пенал в подсумок. Прибивал порох тремя ударами приклада о землю. После чего тянул за края промасленной тряпочки и извлекал ее из крышки, вместе со свинцовой пулей. Закидывал пулю с тряпочкой в ствол. Прибивал все это шомполом. Кидал крышку газыря в подсумок.

Перехватывал с обратным подшагом «ствол». Обдувал, разжигая фитиль. Крепил его. Проверял ход. Брал аркебузу на изготовку. Отворял полку. И стрелял. После чего его ждала вся процедура заново.

На все про все, натренированный стрелок Иоанна тратил около тридцати секунд. Что по тем меркам — невероятно быстро. Обычно возились сильно больше. Минуты по полторы-две. Тем более, что берендейку еще не изобрели[1]. А Иоанн, использовав ее в предыдущих кампаниях, от нее отказался в пользу более компактных и удобных газырей. Ведь с ними можно было быстро восполнять расстрелянный боеприпас стрелков. Просто передав из зарядной двуколки им снаряженных газырей. Промасленная же тряпочка, не только фиксировала пулю в крышке, но и выступала изолирующей влагу прокладкой. Отчего в газырях порох не отсыревал.

Аркебузно-пищальный огонь сделал свое дело. Защитники откатились от ворот в полном беспорядке. А Иоанн, не тратя времени зря, уже отправил туда второй пехотный полк. Чтобы развить наступление. Все-таки бойцы первого устали, да и потери понесли. А тут — свежие ребята.

Защитники попытались запросить переговоров. Но Иоанн их проигнорировал. Продолжив вводить в город полк за полком, перемалывая стремительно тающее сопротивление. Всякое сопротивление. Какие-то очаги обороны возникали внутри усадеб детинца, но пищали легко открывали двери своими фунтовыми ядрами. А дальше… дальше все было быстро и мрачно.

— Государь, — осторожно спросил на латыни представитель Людовика XI при его ставке. Какой-то виконт, имя коего король никак не мог запомнить. — Отчего ты не захотел говорить с их парламентерами?

— Они стреляли в моих парламентеров.

— Но они сдаются.

— Не слышу.

— Сир, они сдаются, — вновь попытался чуть громче произнести виконт.

Иоанн обернулся к нему. Внимательно посмотрел ему в глаза и повторил:

— Не слышу. И слышать не желаю. У того, кто стреляет в парламентеров нет чести и нет будущего.

После чего отвернулся и вновь погрузился в свои мысли.

Впрочем, ненадолго. Окружающие его аристократы попытались воззвать к его гуманизму и человеколюбию. Дескать, не по-рыцарски убивать того, кто сдается. Не благородно это. И вообще — так только злодеи поступают.

— Людовик XI так перебил всех Арманьяков, — пожав плечами возразил Иоанн на очередной пассаж виконта.

— Нет! Он не отдавал этого приказал! — Воскликнул виконт. Я был при Лектуре. — Мой руа уже покарал того бесчестного человека, что совершил это злодеяние!

— Вот как? — Повел бровью король. — Ну хорошо. Уговорили. Передайте в полки, чтобы прекратили бойню. Давайте поговорим с выжившими.

Штурм производился атакой сразу на детинец с западного направления вдоль Двины. Поэтому оба посада не пострадали. А основная резня пришлась на детинец, известный также, как Верхний замок. Тот самый, где селилась всякая местная аристократия и наиболее богатые люди города.

Вот им-то от штурма и досталось. Ремесленная же часть Полоцка не только выжила, но и даже отделалась легким испугом. Эти люди Иоанну были нужны. Поэтому он и не стал предпринимать штурм сначала посадов. Мог бы. Но не стал, посчитав, что более рискованная стратегия в данном случае лучше. Да, у жителей Полоцка могли оказаться кулеврины и тогда они бы поставили его наступающие войска в два огня, нехило навешивая с флангов. Да и с обычных «стволов», работая с северной стены Большого посада можно было дел наделать. Но руководство обороной города посчитало иначе. Они вообще в серьез не рассматривали эту осаду. Дескать, подойдут, постреляют и тяжело вздохнув, отойдут. Ведь долго подводить кулеврины на ломовую дистанцию Иоанн не мог. Где-то уже недалеко находился Казимир со своим войском. И зависать под Полоцком надолго королю было не с руки. А быстро взять этот город? Да там никто о том и помыслить не мог. Слишком внушительными и удачно расположенными выглядели укрепления. Наш герой же был иного мнения…


[1] В оригинальной истории она появилась в конце XVI веке в Саксонии.

Глава 7

1476 год — 5 августе, Вильно


Завершив решать вопросы в Полоцком княжестве Иоанн решился-таки отправиться в гости к Вильно — столице Великого княжества Литовского. Это было единственным логичным продолжением похода.

Он мог, конечно, и отвернуть на юг, чтобы отправиться брать города левобережья Днепра. Но зачем? Татары там и так все разорили, что ужас. Крупных городов в тех краях не было[1], а заниматься освоением полей мелюзги король не видел смысла. Грабить особенно нечего, а после заключения мира их придется отдать, наверное, может быть. Во всяком случае, очень высока была вероятность именно такого сценария.

А Вильно, это совсем другое дело. Даже по сравнению с весьма выдающимся по местным реалиям Полоцком.

Этот город стоял на искусственном острове в месте слияния рек Нерис и Вильня. То есть, с двух сторон его омывали воды рек, а с третьей — обводненный ров. Что само по себе резко повышало его защищенность. Не всего города, конечно, а только его укрепленной части. Потому что посады, раскинувшиеся за пределами этого искусственного острова, лежали беззащитными. Когда-то их прикрывали стены, но их разрушили в самом конце XIV века крестоносцы, да с тех пор и не восстанавливали.

Но вернемся к укрепленной части.

Сердцем города был Высокий замок, что стоял на замковой горе, возвышавшейся над округой на добрую полусотню метров. Причем он был кирпичный, как, впрочем, и Нижний замок, опоясавшийся остров по периметру. Однако береговые укрепления были где-то представлены стенами и башнями, а где-то массивными кирпичными зданиями, что шли «плечо к плечу», формируя своеобразную стенку.

В любом случае, весь остров был защищен вполне представительно, имея двухконтурные укрепления в стиле кирпичной готики.

Да, стены по готической традиции были слишком тонкими, из-за чего на них не поставить пушек. Да и сами они долго выдержать артиллерийский обстрел не смогли бы. Но это — кирпичные стены, сложенные не навалом, а на скрепляющем растворе. Что кардинально повышало их стойкость и делало применение каленых ядер попросту лишенным смысла. Тем более, что за ними, в самих укреплениях, деревянных построек тоже не было.

Без артиллерии, впрочем, не обошлось. Причем, в отличие от Полоцка, вполне современной. Во всяком случае в башнях Вильно размещались кулеврины, которые легко удалось выявить.

Сразу, как войска короля вошли в посад и начали его грабить, из башен по ним открыли огонь. Не очень частый, так как жонглировали совочками, засыпая мелкую пороховую мякоть прямо в длинный ствол, чтобы потом ее там прибить и утрамбовать у затравочного отверстия. Как, впрочем, и всюду по планете в это время, кроме Иоанна. Но все одно — постреливали. И довольно далеко. Иной раз ядра залетали и за километр. Причем королю было совершенно очевидно, что «в доме имелась и другая закуска», то есть, при штурме, ежели до того дойдет, защитники Вильно выставят и гаковницы, и аркебузы, и тюфяки, и луки с арбалетами. Причем много, ибо гарнизон там сидел хоть и пожиже, чем в Полоцке, но еще более мотивированный.

Вильно выглядел как вызов. Серьезный вызов.

Иоанн не собирался на полном серьезе его брать. Во всяком случае не с его артиллерией этим заниматься. Четыре 20-фунтовые кулеврины не лучший инструмент для вскрытия каменных коробок. Там требовались более убедительные аргументы, каковых у него пока не было. Ибо зачем? Деревянные стены и этими кулевринами можно ломать, а каменные? Ну… то, что он дошел до Вильно его самого немало удивило. Он ожидал, что, взяв Смоленск немного потупит по округе, после чего произойдет генеральное сражение. И все разрешится. Ну и война в общем-то закончится.

Но Казимир медлил.

Впечатленный тем, как легко и быстро русские войска берут его крепости, он немало рефлексировал на эту тему. Как и его командиры. И накапливал силы.

О том, какая численность войск у Иоанна, они не знали. Но представляли себе что-то заоблачное. Кто-то поговаривал про сорок, кто-то даже и про пятьдесят тысяч. Откуда столько король набрал никто не знал, но у страха глаза велики. Поэтому Иоанну не оставалось ничего, кроме как спровоцировать его на генеральное сражение. Да — рискованно. Да — более разумно было бы просто подождать, пока у короля Польши кончатся деньги. Но нашего героя эти варианты не устраивали. Генеральное сражение было крайне важно для его репутации. Из-за чего он и подошел к Вильно, беря город в осаду. Не отреагировать на это Казимир не мог.

Брать столицу Великого княжества Литовского король Руси, разумеется, не собирался. Это выглядело малореальной задачей. Но важен был сам факт. Ведь еще совсем недавно Великие князья Литовские ходили «в гости» к Москве, разоряя ее посады. И именно они доминировали, вынуждая Москву защищаться, ведя войну строго от обороны. Сейчас же все переменилось. Это был очень важный и громкий политический шаг. Этакий сигнал для русской аристократии, перешедшей за XIV–XV века под руку Гедиминовичей.

Но просто подойти к стенам, потупить и уйти было нельзя. Если уж играть эту политическую партию, то играть по полной программе. Поэтому, явившись под Вильно 28 июля, наш герой занялся земляными работами. Сначала возведением укрепленного лагеря, огородив его невысоким земляным валом, внутри которого он поставил повозки, в качестве второго стрелкового яруса.

А потом занялся организацией осадных позиций.

Славного старика Вобана еще не родилось. Но Иоанн тогда, в той жизни, как-то имел возможность полистать обширную статью про него. И вынес основные принципы не только устройства бастионных укреплений, но и, что важно, их атаки. Так называемого — постепенного наступления. Вот и занялся устройство первой параллели с позициями для своих 20-фунтовых кулеврин. Как и полагалось — примерно в километре от стен.

Дело? Дело.

Никто, правда, не понимал какое. Но явно же Иоанн занялся подготовкой штурма. При полоцком взятии тоже никто не понимал, что король задумал, пока не стало слишком поздно. Да и при осаде Твери. Крепость, конечно, не была бастионной. Но принципы Вобана и для нее вполне годились. В общем и целом, разумеется.

— Государь, — вошел в штабную палатку взмокший и тяжело дышащий гусар. Король хотел занять приличный домик. Но больших в предместье не было. А слишком близко к крепостным стенам соваться Иоанн не хотел, опасаясь ночных вылазок.

— Что-то важное?

— Государь, наш разъезд наткнулся на литвины[2]. Мы атаковали их, думая, что это просто малый отряд. Они отошли. Мы двинулись за ними, преследуя. И едва ноги унесли.

— Много их там?

— Не могу сказать. Мы выскочили на несколько сотен. Ввязываться в бой не решились.

Иоанн повернулся к стоящим тут же трем ханам.

— Вы знаете, что делать?

— Да, — с многообещающей улыбкой произнесли они.

— Тогда действуйте.

Они кивнули и вышли.

Три хана — три правителя Белой, Синей и Сибирской орды. В новой иерархии своего государства король приравнял их к герцогам. То есть, поставил достаточно высоко, чтобы уважить. Не вровень с королями и тем более императорами, как было в оригинальной истории, ибо считал это абсурдом. Но достоинство герцогское им даровал, приравняв к нему статус хана. А вместе с тем наделил гербами в рамках проводимой политики унификации.

Черный волк на белом фоне, золотой волк на синем и белый на черном, соответственно. Через что Сибирскую орду стали при его дворе именовать Черной[3]. Да и время от времени начали проскакивать новые названия — герцогства. Ну и совсем в кулуарах ханов именовали не иначе, как «королевской стаей» или «королевскими волками».

Иоанн еще когда только выдвинулся к Полоцку отдал приказ собирать татарскую конницу, что грабила Литву, в единый кулак. Кого получиться. И вот теперь, похоже, пришел черед воспользоваться услугами вассалов.

Сколько вел войск Казимир никто не знал.

По слухам, с ними шли швейцарцы, ломбардцы, фламандцы и даже часть имперской латной конницы. Не говоря уже собственном войске короля, польских рыцарях, отрядах союзных магнатов и литовской шляхте, кое-как собранной под его знамена. В общем — очень солидно и представительно. Только в конкретных числах сколько непонятно. Поэтому Иоанн принялся готовиться к худшему и строить полевые укрепления, прекрасно представляя откуда скорее всего выйдут войска противника.

Ничего особенного — простой невысокий вал. И на нем позиции для стрелков и артиллерии. Причем шел этот вал довольно широким фронтом. Кое где в нем, правда, пришлось делать проходы для конницы, да и вообще — контратак. Само собой, перегородив эти проходы мантелетами. Но в целом, выглядел он весьма монолитно и внушительно. А главное — скрывал от глаз неприятеля войско. Поди — разбери, сколько его у короля?

А за валом, метрах в сорока, он собирался поставить еще одну цепочку укреплений. Пожиже. Своего рода люнеты, то есть, небольшие, незамкнутые позиции, отгороженные от фронта изломанным уголком земляного вала. Достаточно высоким, чтобы с ходу его нельзя было форсировать. Но не настолько, чтобы стрелки не могли стрелять поверх него из аркебуз.

Кроме того, в самом центре своих полевых позиций, Иоанн решил разместить кулеврины, сняв их с осады. Били они далеко и достаточно часто. Поэтому оказали бы неоценимую помощь при отражении натиска.

То есть, Иоанну в сложившейся обстановке оставалось только одно — копать и ждать. Надеясь на то, что у страха глаза велики и что Казимир и в самом деле не ведет на него чудовищную армию. Во всяком случае — не настолько большую, чтобы легко его опрокинуть и смять.

Но это совсем не значило, что король не готовился спешно отступать в случае чего. В том числе и наведя через Нерис понтонный мост, который можно было легко разрушить. Чтобы раз — и ты уже на другом берегу. Отходишь. А преследователи отсечены.

Конечно, если эта армия будет разбита, Иоанну придется туго. Очень туго. Ведь он сделал ставку ва-банк, собрав в единый кулак практически все, что у него имелось. Впрочем, в захваченных крепостях северо-востока Великого княжества Литовского у него сидели гарнизоны. Где-то по сотне-две аркебузиров, где-то больше, где-то меньше. И он мог в очень сжатые сроки собрать пару тысяч пехоты огненного боя. И этих сил, в целом, было вполне достаточно для обороны любого крупного города. Будь то Полоцк или Смоленск. Во всяком случае, он так предполагал.

Хотя о плохом король старался не думать.

У него в руках была регулярная пехота, кавалерия и артиллерия по своей выучке и дисциплине вполне достойная хороших рекрутских армий Нового времени. При этом в доспехах. Не самых лучших, но доспехах. И они были у всех и каждого. А значит, что? Правильно. В столкновении с частью средневековой феодальной, частью ренессансной наемной армиями, даже круто превосходящих русское войско численно, у него имелись заметные шансы на победу. На деле, то, конечно, любая случайность может оказаться фатальной. Но он пока ему везло.

Иоанн вышел из штабной палатки и вдохнул жаркий летний воздух. Потер лицо. Прислушался. Где-то рядом ругались на тюркском языке. Не татарском. Из-за чего он понимал через слово.

Король улыбнулся. Это были его бойцы из роты королевских мушкетеров, что спорили относительно предстоящей битвы. Один сомневался, а трое его пытались усовестить и образумить, дескать, на стороне Иоанна стоит Аллах. И это несмотря на то, что мушкетеры, сформированные из тех самых сдавшихся в плен янычар, приняли христианство. Однако вот так — в нервной обстановке, они все одно возвращались к привычным им языковым формам.

Мушкетерами они были не только по названию. Король особым заказом изготовил для них настоящие мушкеты. Считай первые в мире[4]. Длинноствольные такие дуры приличного калибра. Фитильные, разумеется. А еще он оснастил ребят кирасами, благо, что после Ржевской битвы какое-то их количество досталось Иоанну в качестве трофеев. Да не просто так, а наварив кузнечным способом на кирасы упоры для мушкетного приклада, чтобы бойцам легче переносить могучую отдачу их игрушке.

Для перемещения он выдал им коней. Для личной защиты испанские эспады. Ну и в качестве вишенке обрядил ребят в те самые накидки, в которых разгуливали герои Дюма из советской экранизации. Только не голубые, а красные, как у гвардейцев кардинала. Но со все тем же неизменным белым крестом с лилиями на концах. Ну и небольшим восставшим золотым львом в левой верхней четверти.

Даже шляпы Иоанн им сохранил, изготовив специально подобие тех, что носили в фильме. С перьями и пряжками. Само собой, их носили не в бою, когда надевался шлем, а в обычное время. Но все же.

Так что, наш герой смотрел на этих молодцов, и каждый раз невольно пытался найти взглядом де Жюссака в исполнении Владимира Балона или еще кого-то из с детства знакомых персонажей. Красиво вышло. И смешно. Потому что, несмотря на все усилия короля, эти королевские мушкетеры все еще говорили на турецком языке. Отчего у Иоанна иногда возникал когнитивный диссонанс и этакие параллели с кинофильмом «Колхоз интертейнмент». Тем самым моментом, когда цыгане, переодетые в немцев, входили деревню…


[1] Левобережье Днепра в те годы представляло зону риска, находясь под постоянным ударом степи. Из-за чего населения там было мало, а города не отличались многолюдностью и размером.

[2] Тут нужно понимать, что литвины (как и литовцы) в данном контексте — это жители Литвы, а не национальность (которые еще просто не сложились). А жителями Литвы (Великого княжества Литовского) были в те годы те же самые русичи, что и к востоку от нее. Впрочем, века до XVI–XVII и тех, и других знали под самоназванием русины (впервые зафиксировано в Правде Ярослава). Современный термин «русины» изобретен в XIX веке в Австрии для обозначения, живущих на их территории потомков тех самых русин старой Руси, что некогда простиралась от Волги до Карпат.

[3] В китайской традиции со сторонами света связаны цвета. Белый — это запад, синий — это восток, черный — это север.

[4] Первый мушкет был изготовлен в районе 1499 года (может чуть раньше, но не сильно). Первое их более-менее представительное употреблению в битве — 1525 год — битва при Павии.

Глава 8

1476 год — 10 августа, окрестности Вильно


Гусары встретили передовой полк армии Казимира, неслабо так оторвавшийся от основных сил. Поэтому, если бы Иоанн решился, то смог бы его разбить. Но он не решился, потому что не знал где, сколько и кого. А главное — как далеко основные силы его неприятеля. Из-за чего гусары вели непрерывно рекогносцировку и патрулировали окрестности, но на рожон особенно не лезли.

Но вот, наконец, 6 августа 1476 года, к большому полю, выбранному Иоанном для битвы у города Вильно, начали подходить основные силы Казимира. Гусары, как и прежде мельтешили, собирая сведения. Только теперь уже намного осторожнее. А иностранные наблюдатели и представители, что находились при Иоанне, позволяли опознавать тех, кто пожаловал.

И надо сказать, эти иноземцев хватало. Разными путями к Иоанну пробралось около сорока различных делегация, преимущественно небольших, охватывающих аудиторию от Неаполя, Кастилии и Англии и заканчивая даже каким-то уважаемым человеком из Кабарды. Ведь события в низовьях Волги не укрылись от внимания северокавказских народов.

Королю это жутко не нравилось, так как жрали они как не в себя, за его счет и только то, что по вкуснее. Да дефицитное вино пили, импортное. И выглядело это категорически накладно в военном походе. Доходило до смешного. Он сам питался скромнее своих гостей, регулярно вкушаю кулеш от походных котлов. Хотя король он, а не они. Но ради престижа приходилось их содержать. Кроме того, от них иногда была польза. Вот как сейчас.

К вечеру 9 августа армия Казимира, наконец, смогла протиснуться по местным узким дорогам и встать общим лагерем. А на рассвете 10 августа началось сражение. Без переговоров. Без каких-либо нежностей и условностей. Во всяком случае король Польши не считал нужным в такой обстановке общаться с какой-то там букашкой.

Какими силами располагал Иоанн?

У него под рукой было восемь немного потрепанных пехотных полков и семь отдельных рот аркебузиров. Совокупно почти девять тысяч пехоты, из которых около шести — стрелки. Сюда же можно отнести и роту королевских мушкетеров, которая квалифицировалась как драгуны, то есть, ездящая пехота[1].

Из кавалерии у Иоанна было три роты улан и шесть — гусар. Уланы словно с иголочки — полного состава, а гусар эта кампания немного потрепала. Совокупно выходило где-то две с половиной тысяч всадников, из которых только девять сотен — копейного боя.

С артиллерией дела обстояли интереснее. Четыре кулеврины и две дюжины фальконетов. Иоанн с осени прошлого года перестал именовать 3-фунтовые легкие полевые пушки так, переименовав в фальконеты. Чтобы короче и проще говорить — он решил каждому типовому орудию давать свое название.

Для 1476 года двадцать восемь «стволов» не очень представительный артиллерийский парк. В те годы, в связи с очень медленной перезарядкой, практиковались огромные «зверинцы» всякого рода орудий. Иной раз и в сотню, и даже более стволов[2]. Но Иоанн планировал компенсировать недостаток стволов скоростью перезарядки.

У Казимира ситуация выглядела намного лучше.

Одни только швейцарцы привели огромную толпу — восемнадцать тысячи бойцов. Включая старых, закаленных ветеранов. Одной ее, по мнению многих полководцев этих лет, было достаточно, чтобы втоптать Иоанна в землю.

Их поддерживало около семи тысяч фламандцев-наемников. Довольно крепкой пехоты, которая прославилась тем, что первыми сумели разгромить крупный контингент рыцарской конницы. Аж в 1302 году при Куртре.

По всему выходило очень сильно и солидно. Двадцать пять тысяч пехоты! Причем не абы какой, а очень серьезной.

С конницей у короля Польши тоже все было хорошо.

Он нанял в Ломбардии достаточно опытную компанию в семьсот конных латников. Плюс, в нагрузку к пехоте, удалось подтянуть порядка четырехсот имперских рыцарей. Еще три сотни польских «консервов» вполне себе полноценно упакованных в хорошую такую готику[3]. Кроме того, у Казимира имелось около двух тысяч средней конницы литовской и польской обычного для Литвы и Москвы типа. Что совокупно давало без малого три с половиной тысячи конницы, из которой порядка полутора тысяч — латная. Конечно, это были не жандармы. Совсем не жандармы. Но ее было много. Очень много. Непреодолимо много, ежели ее встретить просто так в поле[4].

А ведь имелись еще и артиллеристы. Много артиллеристов со своими «инструментами». Эти ухари выкатили более сотни разного рода орудий.

— Сир, — осторожно осведомился тот самый виконт из Франции, — каков ваш план? Может быть отойдем в Полоцк? Или хотя бы за реку?

— Зачем? — Наигранно удивился Иоанн.

— Сир, их очень много.

— Как завещал нам великий Гай Юлий Цезарь, бить нужно не числом, а умением. Ибо в противном случае победа ничтожна.

— Но… — попытался что-то возразить виконт, но осекся под взглядом короля.

— Разве при Алезии у Гая[5] было больше войск, чем у Верцингеторикса?

В общем, наблюдатели без шуток нервничали. Прежде всего из-за того, что их, скорее всего атакуют швейцарцы. А там в плен попасть не так просто. Они ведь иной раз бывают безудержны и режут всех подряд.

Иоанн же демонстрировал подчеркнутое спокойствие. Он объехал свои войска, выдвинутые к этому земляному валу, подбадривая их словами и шутками. Прежде всего шутками, чтобы люди смеялись. Шутить приходилось очень грубо и пошло, но бойцам пришлось это по душе. Ибо в этой нервической обстановки что-то иное просто никак бы на них не подействовало. А юмор прекрасно снимал напряжение.

Но вот со стороны позиций Казимира зазвучали барабаны и вперед пошла швейцарская пехота, построенная по кантонным обычаям в три колонны. Наемники далеко не всегда так строились, но в данном случае им позволяла численность и обстановка. Поэтому они встали в самые, что ни на есть, традиционные форхут, гевальтут и начхут, то есть, авангард, центр и арьергард.

Почему первыми пошли швейцарцы? Король Польши решил закончить все быстро. Он, как и все его командиры, не сомневались, что швейцарцы легко прорвут оборону и разгромят русские войска. Да и тем хотелось получить сатисфакцию за Ржев. И они рвались вперед, чтобы порвать своих недругов…

Когда авангард вышел на дистанцию примерно в километр в дело вступили кулеврины. Да бодро так вступили, выдавая по выстрелу секунд в сорок пять — пятьдесят примерно. И их тяжелых 20-фунтовые ядра летели весьма кучно. Рассеивание по фронту было вполне приемлемым для того, чтобы практически не мазать по такой массивной колонне. Недолеты рикошетировали от земли и все одно — летели в толпу. А перелеты накрывали идущую за ними колонну гевальтута или даже начхут. Не все «подарки» летели в цель, конечно. Но очень многие. А вытворяли они там совершенно жуткие вещи. Так, удачно залетевшее ядро, просто пробивало просеку в людях, проходя форхут насквозь. Только кровавые брызги в разные стороны летели.

Швейцарцы, памятуя о том, что было при Ржеве три года назад, постарались продвигаться как можно быстрее. Понятно, что бежать они не могли, да и даже толком ускориться, без опасения развалить свои баталии. Но выжимая свои семьдесят шагов в минуту[6] шли вперед, стараясь нигде не замедляться, то есть, не снижать и без того невысокий темп.

Десять залпов. Пятнадцать. Двадцать. И все.

Кулеврины оказались перегреты. Слишком часто из них стреляли — на пределе производительности. Не помогало ни употребление влажного банника, ни поливание стволов уксусом. Из-за чего этим орудиям пришлось замолчать. На время. Их в темпе приводили в порядок. Остужали.

На форхут после этого беглого огня было больно смотреть. Впрочем, швейцарцы продолжали идти вперед. Они представляли собой наемников Средневековья, а не Нового времени по природе своей организации. То есть, ремесленный цех. А цех не может выдавать брака. Поэтому их «творческий коллектив» был готов сложить свои головы на поле боя держа в памяти то, что если они себя хорошо покажут и не «выдадут брака», то их детей также будут нанимать, платя хорошие деньги.

Чтобы как-то разнообразить обстановку Иоанн решил выпустить на поле гусар. Вот так сидеть и ждать для пехотинцев, когда подойдет неприятель, плохая идея — слишком нервозно. Поэтому требовалось бойцов развлечь. Заодно и попытаться достигнуть еще одной тактической задачи.

Гусары должны были выйти за мантелеты на правом фланге и спровоцировать польско-литовскую феодальную конницу к атаке. Польские рыцари стояли при своем короле, в тылу. А итальянская и имперская латная конница — на другом фланге. Поэтому Иоанн знал, что и кого провоцирует.

Если же те не дернутся, то гусарам требовалось просто покрутиться вокруг форхута, засыпая его стрелами. Ведь гусары, то есть, вчерашние татары, были не только перекрещены, но и единообразно вооружены. У каждого всадника имелся круглый линзовидный клееный щит, сабля, лук и стандартный колчан на два десятка стрел. Без копий. Понятно, что стрел маловато. Но эпоха этого оружия стремительно уходила, а для решения вспомогательных задач одного колчана хватало.

Следом за гусарами на низком старте оказались уланы. Они встали за мантелетами и ждали только отмашки…

Как и ожидалось эта феодальная вольница не выдержала, увидев столь соблазнительную добычу. Поэтому, не слушая никаких команд и приказов они ринулись вперед. Сначала кто-то один из них, закричав что-то бравурное пришпорил коня и бросился в атаку. А потом и остальные, не устояв перед соблазном.

В отличие от гусар — польско-литовское конное войско, выставленное магнатами да шляхтой, имела копья и собиралась решать дело решительной сшибкой. Не таранным ударом, разумеется. Но даже и в обычном столкновении копье имеет большое преимущество над клинковым оружием. Оно и бьет больнее, и быстрее, и длинной превосходит. Однако, когда до гусар оставалось уже метров триста, зазвучали сигнальные горны и вчерашние татары начали организованно отворачивать влево и вправо. Вместе с тем они выхватили луки, приготовившись стрелять.

Это конному строевому бою их не учили и к нему не готовили за ненадобностью. А вот оперировать лавами — вполне. Отвернуть, отойти, обойти и так далее. Все это вколачивалось в них на беспощадных тренировках. Из-за чего их лава на маневре была довольно организованной. А главное — прекрасно слушалась своего командира.

И вот — разошлись гусары.

А за ними уже шли развернутые в боевые порядки уланы. Все три роты. Иоанн скомандовал им выходить сразу, как заметил, что польско-литовская шляхта ломанулась в атаку.

Первая московская рота улан был снаряжена лучше всего. Ее удалось всех одеть в латные полудоспехи[7], взятые с разбитых швейцарцев под Ржевом. Из-за чего ламеллярную чешую у них оставили лишь фрагментарно, прикрывая руки и продлевая короткие набедренники. Да и там эти чешуйчатые элементы были пришиты к стеганному кафтану, а не надевались отдельно. На головах у них красовались не трофейные шлемы, а свои, местные — шишаки[8]. Те самые, которые Иоанн изначально и делал для вооружения своей пехоты и конницы. Только их слегка доработали. На каждый припаивали полый медный гребень, куда крепился конский волос, ниспадающий у всадника до лопаток. Отчего шлем начинал напоминать каску кирасир времен Наполеоновских войн.

Так вот, первая московская рота улан была полностью переодета в латный полудоспех. Вторая московская — частично. Первая новгородская так и вообще была «упакована» только в полноразмерную ламеллярную чешую. Поэтому право первого удара было предоставлено самой хорошо снаряженной роте.

Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у.

Заиграл рожок. И идущие на рысях уланы перешли в галоп.

Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у.

Снова протрубил рожок. И уланы опустили свои длинные пики, которые упирались в кожаные ремни упоров.

Секунда. Другая. Третья. И удар.

Страшный удар.

Первая волна польско-литовских шляхтичей просто повылетали из седел как изломанные игрушки.

И тут же новый сигнал рожка. Теперь уже отход. И уланы, увлекаемые эти звуком хоть и отмахивались кончаром, но спешно выходили из боя и отходили. Назад.

А им навстречу уже шла вторая рота.

Понятно, что поляки с литвинами бросились в погоню. Но на то и расчет был.

Строй у улан второй роты был не такой плотный из-за чего они легко разъехались с отступающими коллегами. А вот их преследователей очень знатно приласкали пиками. Опять повыбивав целую кучу ясновельможных.

И снова сигнал к отступлению.

И вот уже вторая рота, отходя, проскочила сквозь всадников третьей роты, идущей в атаку…

А тем временем гусары крутились вокруг польско-литовской конницы и пускали в нее стрелы. Одна за другой.

После же третьего удара «в копья», прозвучала общая атака и отошедшие уже уланы первых двух рот, а также гусары, выхватили свои клинки и пошли в рукопашную. Благо, что польско-литовской шляхты теперь, после всех художеств, оставалось едва половина. Из-за чего они резко оказались в меньшинстве. Особенно в связи с тем, что уланы выхватили не сабли или мечи, а кончары — очень убедительный довод в ближнем бою. Этакий длинный граненый штык на ручке. Против такого кольчуга вообще не спасала, а клепано-пришивная чешуя, если и защищала, то весьма умеренно.

Как не сложно догадаться — поляки и литвины особенно драться уже не захотели в сложившейся обстановке. А потому, не дожидаясь вступления в общую собачью свалку, развернулись и дали деру. Все-таки потеря половины личного состава буквально за две-три минуты кому угодно по нервам ударит. Даже без шуток храбрым шляхтичам.

Гусары с уланами попытались было их преследовать, но им наперерез двинулась латная итальянская и имперская конница. И ребятам пришлось спешно отходить. Вот прямо просто бегом.

Это имея пики уланы еще могли на что-то рассчитывать в лобовом столкновении с нормальной, полноценной латной конницей. А так… на одних морально волевых? Да еще в меньшинстве? Нет. Это все отчетливо напоминало самоубийство. Гусар же вообще не брали в расчет, они для латников просто мясо. Поэтому ходу они все и дали, погоняя лошадей и стараясь проскочить мантелеты как можно скорее. Ведь сзади в них могли влететь латники. И они бы влетели, если бы к мантелетам король не отправил роту королевских мушкетеров. Которые дали отсекающий залп, весьма отрезвляющего характера. Там до сотни латников «опало, как озимая» от мушкетерских «ласк».

Понятно, что застучали и фальконеты с пищалями. Но на дистанцию за сотню метров они могли бить только ядрами. Что не продуктивно в отражении такой атаки. А вот мушкетеры своими «карамультуками» доставали и дальше.

Ясно дело, что если бы там ехали жандармы в максимилиановском доспехе, то такой эффективности огня они бы не добились. Но там были обычные латники в обычных доспехах, которые не отличались особой толщиной и прочностью. Аркебузы они, конечно, держали. Если не ближе двадцати, а то и тридцати шагов. А вот мушкеты, что на тех же тридцати шагах надежно пробивали стальную пластину в четыре, а то и пять миллиметров, отличились и на ста пятидесяти. Там ведь нужно было не по одиночным всадникам лупить, а по группе. Вот и ударили. Больно и сильно. Достаточно для того, чтобы остудить наступательный порыв латников и дать гусарам с уланами нормально отойти за вал.

Тем временем швейцарцы продолжали наступать.

И по мере их приближения в дело включались сначала фальконеты, а потом и пищали, начавшие забрасывать их ядрами. Весьма неприятно так. Из-за чего форхут окончательно был разбит и рассеявшись начал отступать. А гевальтут подошел на дистанцию в сто шагов в весьма и весьма потрепанном виде. Там едва половина личного состава оставалась.

Причем подошел он только потому, что последние сто метров никто в него не стрелял. Стволы перегрелись.

Бах-бах-ба-бабах!

Разрядились кулеврины, которые, наконец-то удалось охладить.

Только уже не ядрами, а тяжелой картечью, что была упакована в натуральные консервные банки. Из-за чего и летела кучно, и энергию меньше теряла в первые мгновения полета.

Раз.

И шквалистый порыв ветра уронил практически весь фронт гевальтута. А кое-кого задел и из второй или третьей линии.

Минута.

Новый залп из кулеврин. И в дело вступили аркебузы. Все шесть тысяч.

Видя узор боя, Иоанн сумел провести определенный маневр и сосредоточить против атакующих колон всю свою стрелковую мощь. На принципах караколирования, разумеется.

Первая рота, выстроившись в линию напротив гевальтута, дала залп. И тут же отошла. Ее место заняла вторая рота. Которая также дала залп и спешно отошла. Потом третье. Четвертая. И так далее. Иоанн поставил все шесть тысяч своих стрелков в могучую «стрелковую» колонну, прямо напротив противника. Только не плотную, а разреженную. Так, чтобы сквозь их боевые порядки можно было отходить.

Вот и выходило, что все шесть тысяч стрелков сумели по одному разу выстрелить. Причем быстро. Один за другим. С интервалом секунды в три-четыре. И если первые выстрелы шли относительно прицельно, то последующие — нет. Все заволокло дымом. И стреляли просто — куда-то туда. Хуже того, последние ряды даже задыхались и выходили из этих клубов дыма, нервно хватая ртом воздух. Словно рыбы на берегу.

А потом туда же, в это молоко порохового дыма, ударили кулеврины картечью. На удачу.

Когда же дым рассеялся, то стало ясно — ни форхута, ни гевальтута больше нет. Нет и все. Зато перед полевыми укреплениями русских лежал целый завал из убитых и раненых.

Начхут же, арьергард, то есть, развернулся и просто побежал. Без всякого порядка. Его тоже потрепало. Но не так сильно, конечно.

Иоанн в некотором раздражении потер шею.

Ему очень не понравилось то, что начхут отошел, да и фламандцы не поучаствовали. В обороне их бить было куда как приятно. А теперь ему придется наступать. Что казалось ему плохой идеей.

Вон у них сколько орудий.

Просто беда.

Конечно, до них достреливали кулеврины. Но сколько нужно сделать выстрелов, чтобы из подавить? Дня три-четыре долбить без остановки? Или больше?

[1] В этом вопросе есть два подхода. Первый трактует драгун как просто ездящую на конях пехоту. Второй считает, что драгуны, это войска, обученные бою как в конном, так и пешем строю. Во втором случае получалось, что-либо эти войска были плохи и как пехота, и как кавалерия, или относились к элите и стояли очень дорого, однако, их можно было считать конницей (или кавалерией). В первом же случае это была все же пехота, этакая «мотопехота» на конной тяге.

[2] У Карла Смелого в битве при Грансоне (1476) в оригинальной истории было около 400 орудий.

[3] В данном случае имеется в виду готические доспехи.

[4] Таким образом баланс сил был такой. У Иоанна 9 тысяч пехоты, 2,5 тысячи кавалерии и 28 орудий. У Казимира 25 тысяч пехоты, 3,4 тысячи конницы и 112 орудий. Употребление в одном случае конницы, а в другом кавалерии — это не опечатка, ибо кавалерия — это регулярная конница.

[5] В формуле Гай Юлий Цезарь расклад такой. Преномер, то есть, личное имя — Гай, номен, то есть, фамилия (имя рода) — Юлий, а Цезарь — это когномен, то есть, устойчивое родовое прозвище (грубо говоря, вторая часть фамилии). Уровень комичности при назывании Гая Юлия Цезаря просто Цезарем примерно такой же, как если бы Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина в обиходе именовали просто Щедриным. Важно не путать с «цезарем» как с титулом.

[6] 70 шагов в минуту это медленный шаг.

[7] Латный полудоспех в данном случае это кираса с ожерельем и набедренниками. К ожерелью прикреплялись наплечники, доходившие до локтя.

[8] Шишаком Иоанн велел называть шлемы первой волны. То есть, те, которые имели полусферическую тулью с козырьком, скользящим наносником (с лопатообразным расширением с одной стороны для лучшей защиты лица), нащечниками и пластинчатым сочлененным назатыльником в форме рачьего хвоста. Этот тип шлема возник на рубеже XV–XVI веков у турок. На Руси именовался или шишак, или шапка иерихонская, или ерихонка. Начав изготавливать их на рубеже 1460-1470-х годов Иоанн немного обогнал историю.

Глава 9

1476 год — 10 августа, окрестности Вильно


Минута уходила за минутой.

Иоанн напряженно думал. Нужно было срочно принимать решение и действовать. Вопрос только в том — как именно действовать.

Один того факта, что наш герой смог разбить превосходящую более чем вдвое толпу швейцарцев, уже делало его неимоверно крутым. Но это не выигрывало сражения и войны. Нападать, понятное дело, снова Казимир не решится. Но и уходить не станет. А значит, воспользовавшись своим преимуществом в тяжелой коннице, отрежет Иоанну снабжение и вынудит отходить от Вильно. То есть, не только снимет осаду со столицы Великого княжества Литовского, но и приведет к тому, что битва при Вильно будет им фактически выиграна. Ведь с поля боя отступает проигравший. Что было критически важно для всего дальнейшего сценария конфликта.

Какой был расклад?

Иоанн и Казимир оспаривали титул короля Руси. Формально — это была частная война феодалов за титул без каких-либо территориальных претензий. То есть, после заключения мира наш герой должен будет вернуть Казимиру и Смоленск, и Полоцк, и прочие занятые им города. Так как в противном случае подобная жадность нанесет Иоанну очень серьезный урон по репутации. А эта штука ему очень была нужна, как для реализации Персидского проекта, так и предстоящей большой войны с Ганзой. Которой, судя по всему, не избежать.

Шляхта и магнаты Великого княжества Литовского в этом конфликте держались своей стороны. Да, те, к кому эта война пришла, в ней вынужденно участвовали. И левобережная Литва была вовлечена в войну с союзными татарами в полном объеме. А вот правобережная — нет. Шляхта там сбилась в отряды под командованием крупных магнатов и занималась парированием вылазок татар. До Иоанна ей дела не было от слова вообще.

Да, он занял Смоленское, Витебское, Полоцкое и Торопецкое княжества. Да, он осадил Вильно. Но он не претендовал на эти территории. Он просто искал генерального сражения, чтобы уже разрешить в бою, то есть, на божьем суде, с Казимиром их противоречия.

Полякам же в этом плане было еще больше пофиг на происходящее. Ведь Иоанн им напрямую вообще не угрожал. А личное дело короля — это личное дело короля. Да, понятно, это их король. И его чести нанесет урон этим оспариванием. Поэтому Сеймы и Литвы, и Польши выделил ему денег. И кое-кто из магнатов и шляхты присоединился к нему в походе. Но в целом, эту войну воспринимали его проблемой.

Масла в огонь подливал еще тот факт, что Папа Римский вполне однозначно выразился по поводу того, кто является законным наследником титула. И по всему выходило, что Казимир вел несправедливую войну. То есть, в целом, общественное мнение было не на его стороне. И то, что он смог собрать столько сторонников в Польше и Литве — уже достижение. Особенно в свете того, что поход 1473 года полностью провалился и его обещаниям мало кто верил. Ведь у Иоанна к тому времени уже сложилась очень грозная репутация. Шутка ли? Столько сражений и все — победы. И швейцарцев бил, и янычар, и польско-литовскую конницу феодальную, и новгородский городовой полк… Так что отсутствие перспектив обретения земли на востоке накладывались на слабость юридической позиции. Из-за чего всем вокруг было плевать на разборки Казимира и Иоанна, кроме непосредственно вовлеченных.

Да, Иоанн грабил и разорял Литву. Но эка невидаль? Предыдущие полтора-два столетия примерно тем же регулярно занимались сами литвины, но уже на востоке. Да и в частных войнах друг с другом. В том числе и угоняли с собой сельское да посадское население с земель. Это ведь ценный ресурс — рабочие руки. Ну качнулся маятник в другую сторону. Плохо, конечно, но ничего сверхъестественного не происходило. Во всяком случае для правобережной Литвы и Польши.

Из чего следовал простой вывод.

Нужно здесь и сейчас наносить решительное поражение Казимиру и продолжать осаду Вильно. Параллельно начав переговоры чтобы эту войну уже закончить.

Можно, конечно, и продолжать. Но это пока Казимир не сумел вынудить Сеймы Польши и Литвы поднимать Посполитое рушение. И вообще — не имел значимой поддержки среди аристократов. Если же Иоанн пойдет дальше, то война может вполне перерасти из частной во что-то большее. А оно Иоанну надо?

Только в Литве имелось порядка двадцати — двадцати пяти тысяч всадников для Посполитого рушения. Его частичная мобилизация уже была проведена на правобережье и вполне успешно боролась с татарами. А значит легко может перейти Днепр, очистить от татар левобережье и создать Иоанну непреодолимые трудности на коммуникациях. То есть, вынудить покинуть Литву. А ведь еще была и Польша, и Чехия, в которой правил сын Казимира, и Тевтонский орден, который формально был вассалом короля Польши. Понятное дело, что ордену Казимир и литовцы с поляками поперек горла. Но он полезет только на того, кто явно проигрывает. То есть, союзный Иоанну Псков и земли Руси в районе Новгорода окажутся под ударом.

На самом деле шанс победить в такой войне у него имелся. И не маленький. Ведь у него было не феодальное ополчение и не наемники, а служивая армия совершенно нового типа. Из-за чего он мог проводить долгую кампанию, а неприятель — нет. «Балет» тот еще получится с множеством маневров и малых сражений. Но он мог в нем победить. Другой вопрос: а оно ему надо? Что ему принесет в политическом и материальном плане такая победа? Ведь война ради войны — глупость. А значит нужно было нападать и стараться разбить Казимира, отбрасывая его от Вильно и вынуждая идти на переговоры.

Впрочем, был и еще один фактор, вынуждающий к немедленным решительным действиям. Деньги. Нет, не так. БОЛЬШИЕ ДЕНЬГИ!

Дело в том, что Казимир набрал кредитов на один миллион флоринов под концессии. И это только во Фландрии, при поддержке Карла Смелого. А ведь еще были кредиты, взятые им в Ломбардии при посредничестве герцога Милана. Плюс деньги, выделенные Сеймами. Ну и кое-какие свои ресурсы, ведь, по слухам, король Польши, даже часть своих драгоценностей заложил. По самым скромным оценкам Иоанна его противник сумел привлечь свыше двух миллионов флоринов[1] наличностью. И эти деньги были у Казимира частью в его походной казне, частью у наемников в имуществе. Потому что возить ТАКИЕ деньги в столь беспокойное время по дорогам Польши и Литвы можно было только с армией.

Кроме наличности в лагере Казимира было и другое ценное имущество. Доспехи, оружие, разнообразный скарб, ювелирные изделия, драгоценная посуда, ткани, меха и так далее, и тому подобное. Один только артиллерийский парк по стоимости бронзы, из которой он был отлит, стоил ого-го сколько. А еще порох к этим орудиям и свинец, ведь часть кулеврин стреляло в это время именно свинцовыми ядрами. Ну и так далее. По всему выходило, что миллиона на четыре флоринов «улова» можно было рассчитывать.

Так что, с какой стороны не смотри, а атаковать придется. Поэтому Иоанн вздохнул. Нервно дернул головой. И приказал своим войскам выходить да строиться.

Мантелеты отодвинули в сторону и через проходы пошла пехота. Полк за полком. Но только полки, потому что отдельные роты аркебузиров король оставил на позициях. Они должны были прикрывать отход в случае чего.

Следом выдвинулся и сам король с ротой королевских мушкетеров и кавалерией. В той сшибке с польско-литовской конницей уланам, конечно, досталось, но не сильно. Едва тридцать человек выбило из строя, и не всех фатально. Все-таки латы, пусть даже и в таком облегченном формате — великая вещь. Поэтому, получив из обоза новые пики, уланы снова были готовы к бою. И рвались в него, вдохновленные своим успехом. Да и гусары, получив из обоза стрелы, также последовали за королем с немалым воодушевлением.

Битва переходила в свою следующую фазу.

На позициях Казимира, заметив выступление войск Иоанна, также все пришло в движение.

Швейцарцы, конечно, очень сильно пали духом, после фактического расстрела из пушек и аркебуз. Но теперь, увидев своих обидчиков в поле, прямо озверели и рвались с ними поквитаться. Тем более, что их еще оставалось тысячи пять. Фламандцы также чувствовали себя вполне уверенно в полевом сражении и начали спокойно выдвигаться вперед.

Что давало Казимиру одиннадцать тысяч пехоты против шести. Вдвое перевес! Плюс латная конница вся его была собрана в кулак. А ее, несмотря на удачный отсекающей залп мушкетеров и второй, брошенный вдогонку, оставалось больше тысячи.

А ведь у Казимира еще имелось более сотни артиллерийских стволов…

Швейцарцы построились в атакующую колонну. Одну. Рядом с ними встали фламандцы, также сбившиеся в одну колонну. И пошли вперед. Не дожидаясь того, когда русские войдут в зону действительного поражения их артиллерии. Швейцарцы стремились как можно скорее добраться до рукопашной схватки и реабилитироваться. Фламандцы же не считали нужным уступать своим конкурентам в боевом рвении.

Полки Иоанна строились довольно необычно по местным понятиям. Спереди стояло две роты аркебузир — бок о бок. За ними пикинеры также. В итоге получалась этакая коробочка, разделенная на четыре сегмента. И таких восемь штук, вытянувшись широким фронтом.

Иоанн шел за ними, окруженный мушкетерами и уланами. За ним гусары и… артиллерия. Этого с позиций Казимира не разглядели. Но, Иоанн все-таки снял с оборонительных позиций восемь фальконетов и конными упряжками потащил их на поле боя. Старательно скрывая за массой гусар.

Русская пехота шла тихо. Спокойно. Размеренно. Под музыку. Барабанщики и флейтисты шли сразу за пехотой и играли caver на знаменитую композицию British Grenadiers song. Само собой, не ноту в ноту, но очень похоже. По крайней мере в ритмике и мелодике.

Музыка была без слов. Бойцы тоже все молчали. Ибо кричать было нельзя, как и разговаривать, так как это могло помешать передаче команд.

Так и шли, методично вышагивая и держа равнение. Благо, что в таких плотных формациях его выдерживать было несложно. Поэтому Максимилиан Габсбург, что стоял при Казимире наблюдателем, прямо залюбовался этим зрелищем. Ровные коробочки русских надвигались подобно римским когортам. Во всяком случае так, как их описывали в книгах.

А над полем неслись звуки барабанов и флейт. Три разные мелодии, ибо эти инструменты задавали ритм шага пехоте всех участников конфликта. И всюду молчание…

Когда между противниками осталось метров триста, армия Иоанна остановилась. И бойцы спешно поставили на треноги пищали. Зарядили их картузами, увязанными с малыми, всего лишь фунтовыми ядрами. И выстрелили.

Перезаряжать их было удобно. Так как ствол для этого можно было сильно задрать вверх.

Сорок секунд.

Новый залп малых фунтовых ядер улетел в сторону атакующих колон, немало там навредив. Да, это были не полноценные орудия вроде кулеврин. И масса их снаряда не отличалась особенной разрушительностью. Но двух-трех бойцов за одно попадание удавалось выбить. А учитывая, что это были ребята в первых рядах, упакованные в лучшие доспехи — это дорогого стоило.

Наконец колонны швейцарцев сблизились на сто шагов. Что позволило открыть огонь аркебузирам.

Залп.

И первый ряд отходит назад на перезарядку. А второй выступает вперед.

Еще залп.

И снова ротация.

Каждая рота была построена в пять рядов. Поэтому стрельба шла достаточно ловко. По выстрелу раз в десять секунд. Перезарядка же задних рядов шла с подшагами, что позволяло им не только готовить свои аркебузы к бою, но продвигаться вперед, освобождая место сзади для очередной разрядившейся шеренги.

Но всему приходит конец.

Поэтому, когда до швейцарцев, уже опустивших пики и алебарды, осталось шагов двадцать, командиры полков отдали команды и аркебузиры слажено бросились назад — в тыл, укрываясь за своими пикинерами. А те, опустили пики и пошли в клинч с неприятелем.

Против колонны швейцарцев и фламандцев вышло лоб в лоб всего по два полка. То есть, по тысяче пикинеров, если при полном составе. Еще по два полка атаковали в передние углы их построения, чуть-чуть нависая над неприятелем.

Клинч такой пехоты — это ад.

Задние ряды напирают на передние. И те вынужденно пытаются продавить, смять, оттеснить неприятеля. Обычно побеждает тот, у кого глубже построение. Поэтому, несмотря на выучку, подходящее снаряжение и преобладание пикинеров, русские полки стали медленно отходить. Шаг за шагом. Без особых потерь. Просто из-за того, что неприятель их оттеснял. Слишком глубока была у швейцарцев и фламандцев глубина строя. Слишком велико их численное превосходство.

Казимир увидев это расплылся в улыбке.

Но тут Иоанн вытащил козырь из рукава и отправил упряжки с фальконетами на фланги. А вместе с ними туда двинулись и аркебузиры. Да не шагом, а трусцой, под дробный звук барабана.

Тун-тун-тун-тун-тун-тун…

И топот ног.

Казимир заметил этот маневр и отправил свою конницу в атаку.

Три сотни польских рыцарей возглавили остатки польско-литовской средней конницы в натиске на левый фланг Иоанна. Итальянские и имперские латники ринулись на правый.

Наш герой отреагировал оперативно. Он предвидел такое развитие событий. Поэтому, как только началось это движение, он начал противодействие. Против латников отправилась рота королевских мушкетеров и две роты улан. А на другой фланг — рота улан и четыре — гусар.

На поле боя разворачивалась драма. Игра ва-банк становилась все круче и опаснее. Все или ничего. Здесь и сейчас решалась развязка всей истории.

— Па! — рявкнул командир мушкетеров, своим бойцам, что лихо подскочили к орудиям, спешились и выстроились в две линии.

Мгновение. И первая шеренга мушкетеров дала слитный залп.

Жуткий. Страшный залп. Потому что свинцовые пули, выпущенные из этих «агрегатов», разили далеко и сильно. Во всяком случае, на дистанции в сто метров, на которую мушкетеры подпустили конных латников, тех поражало вполне уверенно.

— Па! — снова рявкнул командир мушкетеров, и дала залп вторая шеренга, в то время как первая встала на колено, пригнувшись.

Больше двухсот мушкетных пуль секунд за пять — это не фунт изюма. Во всяком случае лихой запал латной конницы они немало поубавили, свалив более сотни всадников. На первый взгляд очень высокая точность. Но конница шла гурьбой и промахнуться по такой толпе нужно было постараться.

Тут же подоспели и аркебузиры, которые зачастили со своими выстрелами, опасными на такой дистанции больше для лошадей, чем для всадников.

— Па! — ревели их командиры. — Па! Па! Па!

И весь фланг оказался совершенно закутан пороховым дымом. Из которого, после того как разрядились стрелки, вылетели уланы и под звуки рожка понеслись в атаку. Первая и вторая московские роты — самые хорошо упакованные всадники.

Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у.

Надрывался рожок.

Двадцать метров.

Уланы опустили длинные пики, вставленные в ремни кожаных упоров. Очень длинные пики. Иоанн велел делать их пустотелыми, выклеивая из восьми струганных долей на оправке, а потом обматывая тканевой лентой на лаковой пропитке. Так что пики улан превышали длину стандартных рыцарских копей — лансов, достигая шести метров. Из-за чего у этих ребят имелся определенный шанс в предстоящей сшибке.

Кроме того, улан было тактическое преимущество в инициативе. Ведь рыцари и кондотьеры смешались и затормозили от огня аркебузиров и, особенно, мушкетеров. Шутка ли? Без малого двести пятьдесят мушкетов и порядка полутора тысяч аркебуз. Там такая долбежка шла со свистом пуль, что любой бы смутился. И если мушкетные «подарки» были действительно опасны, пробивая на дистанции в сто метров миллиметр-полтора закаленной стали, то аркебузные действовали более нервически — короткие стволы давали большой разброс. Из-за чего казалось, будто бы весь воздух вокруг наполнен жужжанием пуль.

И тут стрельба прекратилась.

А на совершенно расстроенную и деморализованную латную конницу вылетели уланы, переходя в галоп. С пиками наперевес. Ни итальянцам, ни имперцам уже было не разогнаться. Просто не успеть. Да и отойти они уже не успевали…

На другом фланге ситуация разворачивалась примерно также. Только там не было мушкетеров, поэтому аркебузиры открыли огонь не со ста метров, а с полусотни. Польских рыцарей свалило практически всех уже после пары залпов. Ведь тут тоже оперировать около полутора тысяч аркебузиров в ротных «коробках», глубиной в пять шеренг.

А дальше… доспехи средней польско-литовской конницы не были пригодны для противодействия даже аркебузной пуле. И эти «подруги» творили там черти что. Настоящий ад. Бойню. Расстрел.

Потом же, ровно также, как на другом фланге, в атаку пошли уланы. Только всего одна рота. А за ними уже гусары, с клинками наизготовку. Никакой карусели не требовалось. Приказ был простой — решительный натиск и самая беспощадная рубка…

Тем временем батареи фальконетов вышли на свои позиции. Развернулись буквально в полутора сотнях метров от вражеских колонн и открыли по ним огонь. Ядрами. С такой дистанции даже 3-фунтовые орудия уверенно пробивали колонну, прорубая в ней просеку за просекой. И деморализуя ее совершенно.

А потом, когда обе фланговые атаки конницы Казимира оказались отбиты, в сторону фламандцев и швейцарцев развернулись и аркебузиры. Они ринулись на сближение для открытия огня. И артиллеристы, таща свои фальконеты на плечевых лямках, последовали за ними с тем, чтобы выйти на картечную дистанцию и тоже поучаствовать.

Надо ли говорить, что и швейцарцы, и фламандцы резко сбавили натиск? Он прекратился буквально с первых ядер, что пронзили их колонны с флангов.

Кавалерия же Иоанна тем временем двигалась дальше, преследуя неприятеля. И на плечах бегущей итальянской, имперской и польско-литовской конницы ворвалась на позиции ломбардских артиллеристов. Кто-то остался их вырубать. Кто-то бросился дальше, стараясь нагнать бегущих.

— Небесный сигнал, — громко и отчетливо произнес Иоанн. — Запускайте небесный сигнал!

— Слушаюсь! — козырнул кто-то рядом.

И вскоре с оборонительных позиций русской армии взлетела в небо ракета. Обильно дымя, разумеется. Ничего особенного. Простой примитив из примитивов в духе ракеты Конгрива небольшого калибра с шестовым стабилизатором. Ее запускали строго вверх. Поэтому она, взлетев на высоту около восьмисот метров, взорвалась. Ибо огонь дошел до боевой части. Что сформировалов высоко в небе крупное облачко белого дыма.

— Что он творит?! — Выкрикнул Максимилиан, на скаку обращаясь к Казимиру. — Что это за штука взорвалась в небе?

— Черт его знает! — Крикнул тот. — Нам это теперь без разницы!

Но он ошибался.

Сильно ошибался.

Потому что, едва оторвавшись от гусар, замешкавшихся в драке с вооруженными слугами, король и его свита вылетела на поле… и замерла в нерешительности. Ибо от дальней опушки на них широкой лавой на рысях двигалось тысячи две или даже больше всадников. Каких еще толком не разобрать, но на их белых, синих и черных знаменах красовались восставшие волки.

Казимир, увидев это, нервно засмеялся. А из его глаз непроизвольно побежали слезы. Он широко перекрестился и, подняв голову к небу истово воскликнул:

— Господи, за что?!

— Кто это?! — Крикнул Никлаус фон Шарнахталь, предводитель швейцарской армии, оказавшийся в тылу из-за раны руки, полученной во время первой атаки. Оттого он и не попал во вторую мясорубку, откуда уже сложно было удрать. Он так без доспехов на торсе и восседал на коне с перевязанной рукой, покачиваясь, но все еще держась.

— Татары… — процедил Казимир, — татары Иоанна… его волчья стая…

— Так вот, значит, что громыхнуло, — хмыкнул произнес Максимилиан Габсбург, — это был им сигнал к атаке.

— Какая разница? — обреченно покачал головой Казимир.

— Действительно, никакой, — согласился Максимилиан. — К бою! Постараемся прорваться!

И все пришпорив коней последовали за молодым Габсбургом. Но это было в целом бесполезная забава. Татары не собирались никого выпускать из этой ловушки. Поэтому довольно легко «стреножили» спасающихся бегством стрельбой «по колесам», то есть, по лошадям.

Никто не ушел. По крайне мере все, кто ринулся по старой дороге, откуда армия Казимира пришла, оказался или убит, или взят в плен. Включая короля и многих иностранных наблюдателей, что находились в его свите…


[1] Флорин — это золотая монета массой 3,53 грамма золота высокой пробы. 2 млн. флоринов это примерно миллион рублей новгородским счетом (деньга новгородская в то время — 0,8 грамм, а рубль счетный равнялся сотне таких монет). В живом весе это около 7 тонн золота. Само собой, 2 миллионов флоринов — это счетное значение, наличность же Казимиру выдали разными монетами, преимущественно серебром.

Глава 10

1476 год — 10 августа, окрестности Вильно


Разгром был страшный.

От швейцарской армии уцелело едва за тысячу человек из которых половина была ранена. Все-таки стоять под фланговым аркебузно-артиллерийским огнем удовольствия мало.

Фламандцев выжило еще меньше. Они побежали раньше и попали под горячую руку гусар, что громили тыловые службы войска Казимира. Простых солдат там брать в плен было не с руки, поэтому, чтобы не мельтешили, их попросту рубили. В капусту. Только те фламандцы, что прижались к швейцарцам перед капитуляцией, и выжили.

Ломбардских артиллеристов гусары вырубили начисто, как и большую часть слуг и нестроевых. А вот итальянской латной коннице повезло — там с добрую сотню человек пережило битву. Тех, что уланы копьями из седел повыбивали и они не смогли сразу продолжить бой. Остальным досталось по полной программе. Или пулей, или кончаром.

Имперские рыцари пережили битву числом семнадцать человек. Они, как самые «забронированные» шли в атаку первыми. Именно они и нарвались на залпы мушкетеров. Польских рыцарей выжило побольше — тридцать два. Но лучше всего в этой ситуации почувствовали шляхта и магнаты Польши и Литвы. Поняв, что дело пахнет керосином, они «утопили тапку в пол» и дали деру. Из-за чего смогли спастись числом более пятисот всадников. И не просто выжить, но и уйти. Потому что эти ребята оказались единственными, кто ломанулся не по старой дороге, а в ближайший лес, стараясь оторваться от улан.

Ну вот, собственно и все. Огромная армия, которая насчитывала двадцать пять тысяч пехоты, три с половиной тысяч конницы, из которой половина была латной, и сто семнадцать орудий прекратила свое существование. В течение буквально двух часов. Ну, трех часов, если учесть резню, учиненную татарами и гусарами бегущих нестроевых.

Король Казимир и вся его свита были взяты в плен.

Трофеи же, захваченные в лагере, превзошли все самые смелые ожидания короля. Там только монетой удалось взять три миллиона флоринов. Иоанн в своих расчетах забыл об имперских рыцарях, артиллеристах и кондотьерах. А они были людьми небедными, особенно кондотьеры. И эти три миллиона удалось «поднять» только монетой, преимущественно серебряной. А сколько там еще иного имущества? Не счесть. Во всяком случае — пока. Но даже «на выпуклый глаз» общая стоимость «улова» уходила за пять миллионов флоринов. Что создавало большие проблемы и угрозу инфляционных процессов в экономике его государства[1]. И требовалось как можно сильнее ограничить попадание в оборот избыточной массы монет, не подкрепленной товарами и услугами. Поэтому король распорядился собирать трофеи в общую кучу, которую он станет делить между участниками сражения. По итогам. Что люди и делали. Кто-то, конечно, себе что-то зажимал и прятал. Но по мелочи и тайно. Потому что открыто «прибарахляться» было нельзя. Не поняли бы коллеги по опасному бизнесу. Ведь ты таким образом и их долю уменьшал.

— Ну что, братцы кролики? — Поинтересовался король у переговорщиков из Вильно, на глазах которых все это сражение и происходило. — Что делать с вами будем?

— Ваше Величество, — осторожно произнес один из этих уважаемых людей, — но ведь это твоя война с нашим Великим князем. Частная. Мы уважаем тебя и твое право осадить наш город, дабы вынудить Казимира атаковать. Но теперь он в твоем плену и город осаждать более нет никакой необходимости.

— Так и есть. Но я потратил время и деньги.

— Мы с радостью возместим тебе этот ущерб, — кивнул другой представитель. — Насколько он велик?

— Меня удовлетворит тридцать тысяч рублей серебром, новгородским счетом. И половина ваших книг, не духовного содержания. И оных книг должно быть никак не меньше сотни.

— Тридцать пять тысяч рублей, а книги — Бог с ними, — сделал встречное предложение глава делегации.

— Вам так нужны книги? — Удивился Иоанн.

— Боюсь, что у нас и пятидесяти книг на весь город не наберется, — пожал он плечами, — любых, а не только тех, что ты просишь.

— По рукам, — улыбнулся король и довольно кивнул. — Сорок тысяч[2]. И деньги вы должны доставить мне до вечера.

Переговоры эти закончились быстро. И уже через час после их завершения Иоанн начал сворачивать осадные дела, так как в его лагерь принесли выкуп. Но еще до получения денег король мог пригласил в свой шатер Казимира, чтобы пообщаться с ним по душам.

— Как твое плечо? — Поинтересовался наш герой у усталого сорокавосьмилетнего мужчины. Сейчас на него глянешь и сразу и не признаешь королем. Он дрался и был немало помят да подран при попытке вырваться. И даже ранен в плечо. Причем, если судить по ране, то по самой грани прошел — могли и зарубить.

— Что ты хочешь?

— Нужно закончить наш спор.

— А если я откажусь?

— Я вызову тебя на божий суд и убью. В таком виде ты драться не сможешь. Ранена правая рука, а ты, насколько я знаю, правша. Сам понимаешь — шансов у тебя никаких.

— Ты же понимаешь, что это будет неблагородный поступок?

— Дядя, ты дурак? — С жалостью в глазах, спросил Иоанн, а потом тяжело вздохнул.

— Молокосос! — Вскинулся Казимир. — Ты понимаешь, что от тебя все отвернутся?!

— Все-таки ты дурак, — устало вздохнув, произнес Иоанн. — Взгляни на свое плечо. У тебя обширная открытая рана. Не глубокая, но кожи много сошло. Выживешь ты или нет с ней — большой вопрос. Учитывая мастерство наших лекарей, я не удивлюсь, если в ближайшие пару дней у тебя начнет сепсис, а потом и заражение крови.

— Что?

— Рана загниет. А это смерть. Ты ведь понимаешь, что тебе там, — кивнул наш герой на плечо Казимира, — ампутировать нечего. Вот и подумай своей травмированной головой, как ты подставишь своих сыновей. Владислав сидит на птичьих правах в Праге. Ты умрешь — его оттуда Матвей Венгерский с одного пинка выпрет. Но это ладно. Это — полбеды. Главное в другом. Твоим детям придется как-то разбираться с чудовищными долгами, что ты наделал, и моими правами на корону Руси. Я ведь не успокоюсь. Думаешь, это то наследство, какое им стоит оставлять?

Казимир промолчал.

— Поэтому я и говорю, что ты дурак. Причем тут благородный или неблагородный поступок? Ты король, а следовательно — политик. Вот и думай головой, а не жопой. Это обычный рыцарь можете себе позволить романтический бред, а ты — нет. Ибо ты себе не принадлежишь. Ты — суть собственность державы, к которой приставлен Всевышним командовать. Ну и глава рода, который глупыми выходками можешь извести.

— Извести? — Напрягся Казимир.

— А разве нет? — Повел бровью Иоанн. — Если ты умрешь, не разрешив наш конфликт, то оставишь своих детей с большими долгами и войной, которую они не смогут выиграть. После сегодняшней битвы все соседи вокруг будут считать Польшу с Литвой слабыми. И накинуться на них как стервятники. И Бранденбург с Померанией, и Венгрия с Чехией, и Молдавия с Тевтонским орденом. И это не считая меня. Я ведь не буду стоять в сторонке и наблюдать за этим пиршеством. Вот и подумай, как они отбиваться станут? Денег нет. А чудовищные долги в Ломбардии и Фландрии есть. То есть, в долг им никто не даст. И это будет конец. Потомков Ягайло попросту растерзают. Что для меня, как правнука Витовта[3], конечно, не очень приятно. Вы мне враги, да, но все одно — родичи, пусть и дальние.

— И что ты предлагаешь? — Напрягся Казимир, сделавший стойку на «правнука Витовта». Эти слова сейчас произносить лишний раз было опасно после всего произошедшего из-за того. ОЧЕНЬ ОПАСНО. Ведь таким «тонким» намеком Иоанн фактически заявлял свои претензии на престол Литвы. Не явно, но после смерти Казимира Сейм может и учесть этот момент. Ведь дети Казимира были слабы, а Иоанн — нет.

— Мы сейчас все решим, — с совершенно невозмутимым лицом ответил Иоанн. — После чего заключим мир и союз.

— Ты предлагаешь мне союз?

— Только потому, что, если Польшу с Литвой захлестнет волна завоевателей мне от этого легче не станет. Сам понимаешь — ад тут у вас начнется такой, что мои татары, терзавшие своими набегами левобережную Литву, покажутся ангелочками. Поэтому да, я предлагаю союз. Чтобы ты, или если умрешь, то твои дети, смогли пожить немного в мире. Будем честны, на тебя и на твоих детей мне плевать. Да, ты мне родич, но дальний и очень вредный. С такими родственниками и врагов особо не нужно. Но бардак в Польше и Литве сейчас не нужен и мне тоже.

Казимир пожевал губы, потупив взор. Потом немного пошевелил раненым плечом. Поморщился. После чего тихо прошептал:

— Хорошо, я признаю твои права на корону.

— Ты полагаешь, что в сложившихся условиях этого будет достаточно? — Хохотнул король Руси.

— Ты и так меня ограбил до нитки! — Взвился Казимир.

— О мой Бог! — Воскликнул Иоанн. — Ты, верно, падая с коня, слишком сильно головой ушибся. Ты долги как отдавать будешь? Сколько ты набрал? Два миллиона флоринов? Больше?

— Больше, — нахмурился Казимир.

— Под концессии?

— Под них.

— Ты понимаешь, что тебе придется отдавать долги? А учитывая, что я тебя взгрел тут, под Вильно, то к гадалке не ходи — швейцарцы и фламандцы потребуют еще свою плату за наемников. Взял в поход? Взял. Профунькал? Профунькал. А платить кто будет? Или ты думаешь, что швейцарцы с фламандцами тебя не смогут разбить? Это я им не по зубам. А ты — нет. Втопчут в грязь и скажут, что так и было.

— Вряд ли они меня в грязь втаптывать будут, — горько усмехнулся Казимир. — Я у них скорее окажусь в долговом рабстве.

— Вот! Тем более. Значит так. Слушай сюда мой дражайший родич. Я предлагаю сделать вот что. Ты садишься и прямо вот сейчас пишешь все необходимые документы, передавая в погашение своих долгов своим кредиторам концессии в землях бывших Смоленского, Витебского, Торопецкого и Полоцкого княжеств. На все что угодно. На беспошлинное скупку зерна, мяса и всего чего угодно. На любую торговлю без сборов. На сбор налогов. И так далее. На любую деятельность, главное, чтобы эти концессии покрывали твои займы. Понимаешь?

— Предлагаешь отдать им в полное и безвозмездное владение эти земли? — Повел бровью Казимир.

— Ха! Нет. Ты в моем плену. А выкуп? Ты ведь его платить будешь? Будешь. Иначе тебя отпускать не прилично. А чем тебе его сейчас платить? У тебя есть только земля. Вот ей и заплатишь. Но на следующий день. Я объявлю тебе, что за себя и своих ближних с тебя причитается допустим миллион флоринов. Или во сколько ты эти земли оцениваешь? У тебя его, разумеется, нет. Вот и отдашь мне эти княжества в уплату выкупа.

— А что скажут кредиторы?

— Полагаю, что их речь будет полна мата и оскорблений. Но главное нам — это соблюсти букву закона. Обещал? Обещал. Выделил? Выделил. А то, что они не успели воспользоваться, то кто же в том виноват? Или ты хочешь к ним в долговое рабство? Нет, ну я не против. Тем более, что тебя с такими долгами точно попрут с престолов. Как и твоих наследников. Магнаты первыми на дыбы встанут. Сможешь их урезонить?

— Ты придешь со своими полками мне на выручку, если швейцарцы и фламандцы попытаются взыскать долг силой?

— Приду.

— Тогда я согласен.

— Это еще не все.

— Ну и жаден ты, — покачал головой Казимир, но уже спокойнее.

— Мне нужно еще две вещи. Первое. Ты дашь мне привилегию на беспошлинный проход кораблей моих по Днепру без каких-либо ограничений. Чтобы я из Смоленска мог вести торговлю с Молдавией и ходить в Крым. И чтобы в случае чего мог быстро перебросить войско для борьбы с османами. Второе. Это орден. Я хочу, чтобы ты уступил мне его вассалитет.

— Это немыслимо! — Вновь вскинулся Казимир.

— Почему?

— Мне нужен выход к морю!

— Мне тоже.

— У тебя есть Новгород!

— Ты шутишь? Еще бы про Северную Двину вспомнил.

— Нет! Не шучу! Мне нужен орден! Не уступлю!

— Ну хорошо. Давай его делить. Ты уступишь мне вассалитет Ливонии, оставив за собой Пруссию. Заодно таким разделом мы устраним их жажду к захвату Жемайтии, как моста между Пруссией и Ливонией.

Казимир промолчал.

Иоанн же, выдержав паузу, подытожил:

— Мое предложение такого. Ты признаешь мое право на корону Руси, отказываясь от нее раз и навсегда за себя и своих наследников. Ты даешь мне привилегию беспошлинно ходить по Днепру без торговли, то есть, водить корабли транзитом. Ты уступаешь мне вассалитет Ливонии. Ты отдаешь мне земли бывших княжеств Смоленского, Витебского, Торопецкого и Полоцкого, предварительно списав туда концессии в счет погашения своих долгов. Я же взамен заключаю с тобой мир и оборонительный военный союз, обещая защищать от кредиторов и стервятников тебя или твоих наследников в течении последующих десяти лет.

Казимир вновь промолчал.

Встал.

Прошелся по шатру. Подошел к выходу. Приоткрыл завесу. Посмотрел на до отвращение чистое, голубое и совершенно безоблачное небо. А потом тихонько от двери прошептал:

— Я согласен.

— Не слышу?

— Я СОГЛАСЕН! — Рявкнул он излишне нервным тоном.

— Ну вот видишь, а ты боялся… — расплылся в улыбке Иоанн. После чего сразу же позвали всех необходимых для оформления документов людей. И довольно быстро все обстряпали.

На утро же, после оглашения условий мира, Иоанн устроил награждение. Он заранее, еще год назад это продумывал и обдумывал. Генерального сражения, по его мнению, было не избежать. Вот для него он и планировал свое нововведение. Ордена. Только не по местной моде, создавая нечто вроде полноценного рыцарского ордена. Нет. Король Руси ориентировался на моду позднего Нового времени с кое-какими своими корректировками.

Иоанн утвердил ряд орденов. Два военных: Мужества и св. Георгия, и два гражданских: Почета и св. Владимира. Для создания этих наград король взял основу из тамплиерского, лапчатого[4], мальтийского[5] и равностороннего византийского креста[6], соответственно. А чтобы дополнительно дифференцировать визуально награды, их «лапы» покрывались лаком алого, белого, синего и золотого цветов.

Каждого ордена было утверждено сразу четырех степени, отличающиеся визуально по наличию дубовых листьев, мечей и камней. Плюс — медали, представляющие собой кругляшки с чеканным изображением ордена, также четырех степеней. Носились медали, как и ордена на шейной ленте, и только максимальной степени, чтобы не бренчать гирляндой «побрякушек».

Медали вручались за личные заслуги, ордена, то есть, кресты — за заслуги в управлении[7]. Причем и теми, и другими награждали строго последовательно. Но различалась степень отличия — для малой давали крест или медаль Мужества, для выдающейся — Св. Георгия. В гражданской сфере все было точно также.

Вот утром 11 августа 1476 года, построив всю свою армию, он и начал вызывать бойцов да награждать перед строем. Озвучивая кого и за что. А восемь помощников с рупорами дублировали слова короля так, чтобы их услышал каждый.

Иоанн не забыл ни рядовых, ни офицеров, ни нестроевых. В основном, конечно, шло награждение крестами и медалями орденов Мужества и Почета. Потом было роздано пять медалей Св. Георгия и три Св. Владимира. Два креста Мужества и один крест Почета. Венцом же торжества стало награждение Даниила Холмск