КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 443585 томов
Объем библиотеки - 623 Гб.
Всего авторов - 209087
Пользователей - 98628

Впечатления

kiyanyn про Snowden: Through Bolshevik Russia (Записки путешественника)

Сначала уничтожить страну и ввергнуть ее в нищету и войну (тут я согласен со Стариковым) - а потом лить крокодиловы слезы...

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
PhilippS про Корчевский: Опер Екатерины Великой. «Дело государственной важности» (Исторические приключения)

Прочитал с удовольствием. Только заменил резинки для чулок ( явный анахронизм) на подвязки.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Colourban про серию Я спас СССР!

Цикл завершён.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Москаленко: Нечестный штрафной. Книга 2. Часть 2 (Альтернативная история)

да, тяжело ГГ, куча баб, а некого..
а так неплохая серия, довольно жизненно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
more0188 про Емельянов: О смелом всаднике (Гайдар) (Советская классическая проза)

и ни одного отзыва?
кстати в свое время зачитывался. ток конечно не голубой чашкой и не тимуром (хотя вещи!) Там было что то про попаданцев. Кстати не могу найти. Может с чипполино сожгли?

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Михаил П. про Snowden: Through Bolshevik Russia (Записки путешественника)

На мой взгляд, это произведение сопоставимо по уровню с книгами Ильфа и Петрова, которые описывают примерно то же историческое время. Но в отличие от 12 "стульев", это совсем не весело. Книга представляет собой полные искренности заметки молодой девушки о том, что она увидела в своем путешествии по Большевистской России.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
DXBCKT про Рожин: Война на Украине день за днем. «Рупор тоталитарной пропаганды» (Политика и дипломатия)

Совершенно случайно перекладывая «неликвид» (на полке с уценкой) обнаружил эту книгу и почти сразу решил ее купить. Сразу скажу, что имя автора мне конечно (было) незнакомо, да и его внешность (на обложке) так же особо не впечатлила)) Однако знакомый «бренд» (Colonel Cassad) мигом устранил все эти недочеты, поскольку на заре «Русской весны» все те кто (как и я) сначала мало интересовался жизнью «бывших республик» - внезапно стали проявлять огромный интерес, став свидетелями столь ярких, столь же и весьма неоднозначных событий.

Colonel Cassad, News Front, RT (и многие другие) медиа (тогда) внезапно стали массово обсуждаемыми и тиражируемыми (наравне со своими «конкурентами» по другую сторону границы из подконтрольмых медиаструктур Коломойского и К). Каждый (там) искал и находил «именно свою правду» и не раз в ней «убеждался».

Между тем эти времена вроде бы (как) уже давно прошли — эпические сражения сменились кровавой обыденностью гражданской войны, да и «у нас» все (видимо) дружно решили забыть эту тему и все скатилось в разряд второсортных выступлений у Соловьева.

Между тем (лично у меня) давно был интерес (разобраться) хотя бы в чем-то и понять что это (например) за «Партия регионов» такая и кто эти такие «оранжевые»)). Нет — конечно в теперешних реалиях все более менее понятно, но вот что именно происходило раньше с республикой (с названием Украина) конкретно после развала СССР и до «известных событий»? Тогда — если честно, это было мне не особо интересно)). В конце концов — есть и «другая республика» Беларусь... и что там происходило и что происходит сейчас особо и не понять)) Да и до всяких митингов — кому их простых граждан РФ интересно что там собственно происходит? С одной стороны «Батька» гораздо резче «нашего», да и откровенней намного... с другой — извините и Жириновский «с трибуны хаиТь», а что толку? Выпустим «пар в гудок» и жди «второй звонок»))

Так что — касаемо данной книги, было желание немного разобраться, «что там появилось и откуда», что бы в случае чего так же «не ломануться» куда-то столь же доверчиво и безрассудно... Хотя — это наверное сейчас легко рассуждать: сидя в кресле и с чашкой кофе. В общем...

В общем — прочел эту книгу буквально за 2-3 дня и вынес из себя следующее:

- 2/3 книги занимают прогнозы времен 2013-2014 годов и наиболее вероятные «векторы развития» (многим из которых все же суждено было сбыться). Так же немного был показан механизм и природа принятия тех или иных решений (того времени) и описаны итоги действий, как и тех «кто хотел как лучше», а так же и тех «кто изначально знал и раскачивал лодку» (находясь то во власти, то в «оппозиции», с нашей стороны и с другой).

- и хотя автор не скрывает своих пророссийских взглядов (а точнее взглядов человека воспитанного в Советском союзе), эта книга отнюдь не агитка про «тупых западенцах» и не слащавая пропаганда (в стиле Стариковского «Украина: Хаос и революция-оружие доллара»). Эта книга о реальных последствиях решений хунты и решений Кремля, и вся Украина (тут) представлена в виде шахматной доски, на которой развернулась очередная политическая игра США и России. Можно сказать очередной «кубок Большой игры» (которая длится уже больше века)

- автор (как и я) не скрывает своих симпатий к «Русской весне», однако не менее жестко (в оставшейся части книги) дает анализ возможных действий России в той или иной ситуации. При том — как раз именно, в тот момент, когда его хочется «заподозрить» в наличии «розовых очков» и веру «в правильное решение Кремля»)). И изложенные (автором) варианты не совсем жизнерадостны и различаются степенью... «качества известного ингредиента». Между тем — окончательная надежда (вроде бы как) еще где-то все же теплится... Впрочем... Такое впечатление, что всем уже на все давно наплевать и только люди которые реально «с этим живут» (по любую сторону границы) все еще не могут ничего забыть. Остальные уже нашли «что-то поржачней» и обсуждают очередной развод очередной «ляди» и прочих «серов и сэрих» (от поп-культуры). А что? Легко забыть то - что тебя и не касается...

- знаю что в итоге (я) рискую здесь нарваться на «потоки других точек зрения», однако все же думаю, что любой, кому эта тема (все еще) интересна — прочтет эту книгу с удовольствием, т.к эта книга совсем не для «упоротого» патриота, а для патриота, который ко всему прочему умеет думать головой))

P.S Насчет книги я все же немного погорячился, т.к это скорее собрание статей (с данного ресурса) и их подборка по хронологии... Единственно — немного смутило наличие грамматических ошибок и (порой) незаконченность (тех или иных) предложений, а так же отсутствие четко продуманного финала, который бы резюмировал вышесказанное и обозначил итоги «пройденного» на фоне (скажем) с этапами «новейшей истории» (которые пришли на смену событий 2013-2014-х годов). Но несмотря на это — я все же узнал много интересного, о чем не задумаешься (просто смотря ТВ с перерывами на рекламу).

Рейтинг: -1 ( 1 за, 2 против).

Смерть и прочие неприятности. Opus 2 (fb2)

- Смерть и прочие неприятности. Opus 2 [СИ] (а.с. Риджийский гамбит-4) 1.83 Мб, 556с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Евгения Сергеевна Сафонова

Настройки текста:



Смерть и прочие неприятности. Opus 2 Евгения Сафонова Риджийский гамбит

Глава 1. Teneramente

(*прим.: Teneramente — ласково, мягко, нежно (муз.)

Поздравление Мэта с новым статусом (из решительного и твердого «не замужем» в романтичное «влюблена», которое стоило бы смешать с сомнительным «помолвлена», приправив задумчивым «все сложно») Ева получила в ночь после прелестного в своей спонтанности объяснения на лестнице.

Ночи предшествовал очень приятный вечер, в который они с Гербертом компенсировали отсутствие нового переведенного фильма для совместного просмотра другими совместными занятиями. В итоге провели время очень даже хорошо; но, как говорил один заботливый отец в фильме о небезызвестном паучке по имени Питер, «не слишком хорошо», ибо к столь быстрому развитию событий никто из них не стремился. События и так развились куда стремительнее, чем оба могли ожидать.

Не говоря уже о других причинах.

Занятия включали в себя совместное лежание продвинутой степени близости — на Евиной постели, куда они как-то незаметно добрели с лестницы, — разговоры обо всем и ни о чем, а также фейрипитие, которое им охотно организовал Эльен сразу по возвращении. Призрак явно был очень рад, когда, постучавшись в комнату к Еве (хотел вернуть Дерозе законной владелице), обнаружил там их обоих: не в смертельно переругавшемся состоянии, пусть и просто чинно сидящими рядом. Хотя, судя по его улыбке, их чинный вид сам по себе мог сообщить ему все, что нужно.

До Дерозе, вопреки Евиному обещанию, в тот вечер руки у нее так и не дошли. Хотя она не замедлила проверить, как инструмент перенес обратную дорогу в карете: брать его с собой, когда они с Гербертом перемещались магией, девушка не рискнула. Мало ли что.

— Почему все-таки ты выбрала меня? — спросил некромант незадолго до того, как отправиться спать.

На столике давно пустела глиняная кружка. Евина, сотканная призрачными нитями волшебства, исчезла еще раньше. Герберт откинул голову на подушку, обнимая свою новообретенную слабость, рассеянно перебирая пальцами ее волосы; Ева — рядом, уютно устроив щеку у него на плече.

— Она его за муки полюбила, а он ее — за сострадание к ним, — хмыкнула она. Встретив непонимающий взгляд Герберта, явно без понимания отнесшегося что к Шекспиру, что к его легкому переиначиванию, посерьезнела. — Я не выбирала. Даже не думала выбирать.

— Потому что вы с Мираклом слишком мало знакомы?

— Потому что твой любимый Миракл вовсе не обязан быть моим любимым Мираклом. — Ева понадеялась, что это прозвучало достаточно терпеливо, ибо снова глупости о лиэре Совершенство она выслушивать не желала. — Если ты по каким-то причинам уверен, что любая девушка просто обречена упасть к его ногам, вынуждена тебя разочаровать. Не сомневаюсь в твоем чувстве вкуса… раз уж тебе хватило мудрости оценить такое сокровище, как я… но в том, какие мужчины нравятся мне, тебе положено разбираться похуже моего.

— Хорошо, почему ты… захотела со мной сблизиться? Я ведь не давал тебе повода. Скорее наоборот.

— Сама удивляюсь. Наверное, из-за кучи недостатков, которые так увлекательно выправлять.

Он наверняка расслышал иронию, сквозившую в ее последних ответах — но пальцы, скользившие сквозь золотистые волны ее волос, все равно замерли.

— Правда?

— Нет, — сказала Ева прежде, чем в комнате успело похолодать. — Я уже на лестнице сказала, почему. Хотя ты и правда далек от идеала. Но, как говорилось в финале одного хорошего фильма, «у каждого свои недостатки».

О том, что мириться с этими недостатками она все же не собиралась, Ева пока умолчала. Не хотелось портить настроение им обоим, руша с таким трудом достигнутое взаимопонимание. Даже если сейчас она поддавалась величайшему женскому заблуждение, имя которому «он изменится».

Хотя нет. Она не собиралась его менять. Собиралась просто разбить все то наносное, чем он привык прикрываться. Вытащить настоящего Герберта из кокона, в который загнал его отец, Айрес и годы одиночества. Показать ему другой путь, на котором он сможет исполнить свои мечты. Потому что менять чужую суть, ломать ее под себя, оправдывая это любовью — значит любить иллюзию, мечту, мираж в своей голове: что угодно, кроме реального человека. И в конечном счете не любить вовсе.

Но аккуратно обтесать его сверху, сколов то неприятное, что мешает ему самому даже в большей степени, чем тебе — другое дело.

— Утешаюсь лишь тем, что ты тоже не идеал, — сообщил Герберт с усмешкой, смягчившей и без того не обидные для нее слова. — Знаешь ли.

— Да что ты говоришь. По-моему, я само совершенство.

Судя по усмешке, так и не покинувшей его губы, ее иронию он все-таки слышал прекрасно.

— Совершенство — статика, — сказал он затем. — Оптимальный результат. А результат всегда — нечто конечное. То, что достигло одной идеальной точки, застыло в одном идеальном моменте. Форме. Состоянии. А ты просто невероятно… живая.

Учитывая Евино состояние, слова здорово ее позабавили. Как и сама ситуация. Нормальная влюбленность непременно включает в себя период идеализирования и боготворения, когда свет любви (или того, что ты таковой считаешь) заслоняет для тебя все темные пятна на его источнике. С этого все начинается — и одновременно с ним чаще всего заканчивается. Слишком велико разочарование, когда свет блекнет, и ты вдруг видишь на своем личном солнце все то, чего предпочел бы не видеть.

Опыта отношений, начинающихся с того, что на носу у обоих сразу красуются прекрасные черные очки с надежной защитой от ультрафиолета, у Евы еще не было.

— Пожалуй, ты прав. Предпочту быть живой. — Она рассеянно поскребла кончиками пальцев по его груди, прикрытой тонкой тканью рубашки: каким-то кошачьим жестом, пытаясь найти в себе смелость задать рвущийся наружу вопрос. — А ты… когда в меня… — не решившись произнести то, что хотелось, по причине тошнотворной тривиальности последующего слова, она сдалась и произнесла другое — надеясь, что Герберт поймет. — Я до последнего не видела, чтобы я тебе нравилась. А тому, что видела, не хотела верить.

— И все равно решилась сделать то, что сделала?

— В наших сказках поцелуй традиционно превращает чудовищ в принцев. Я понадеялась, что трюк сработает и здесь.

Он тихо рассмеялся. Ничуть не обидевшись на вновь золотившуюся в словах иронию. А Ева, гревшаяся его теплом — в прямом и переносном смысле, — понадеялась, что ему все же не слишком холодно. Она прекрасно помнила, как в свое время фырчала Динка, когда замерзшая Ева заползала к ней под одеяло, и как вопила сама Ева, когда сестра отвечала ей тем же: даже горячая сестринская любовь не могла компенсировать дискомфорт, возникающий, когда к твоим нагретым босым ногам прижимается нечто, по ощущениям сильно напоминающее снеговика. Ева не особо понимала тех девочек, что страстно вздыхали по прекрасным, сверкающим и холодным как лед вампирам; и мысли об ощущениях во время первой брачной ночи с тем, чей тактильный портрет похож на мерзлую статую, ее не особо прельщали.

Впрочем, сейчас между ними была одежда. Везде, кроме губ и ладоней. И, судя по всему, к холоду Герберт привык.

Профессия обязывала.

— Когда ты играла. Наверное. — Некромант задумчиво накручивал ее волосы на палец, обвивая ноготь бледно-золотистой шелковой прядью. — Может, раньше. Просто в тот момент понял.

— Так хорошо играла?

— И это тоже. — Он помолчал. — Когда ты играешь, ты… другая. И одновременно нет. Как будто суть пропустили сквозь хрустальную линзу, и вместо тихого мягкого света в глаза вдруг бьет слепящий луч.

Ева потупила глаза, изучая узор, черной шелковой ниткой вившийся по вороту его рубашки. Недоверчиво-польщенная — и тихо радующаяся, что, судя по всему, волшебное действие поцелуя не преуменьшали. Особенно когда за ним следует еще десяток-другой.

Может, завтра, проснувшись, он снова закроется. Может, завтра ей снова придется пробиваться сквозь стены. Но пока между ними царила та удивительная, безыскусная, почти невозможная степень откровенности, которой Ева не ожидала даже от себя.

Все черные очки виноваты. Не иначе.

— Никогда не любила смотреть, как я играю. На записях, — буркнула она, пытаясь скрыть смущение. — Всегда казалось, что я на сцене безумно смешная.

— Почему?

— Я за инструментом часто такая… насупленная. Хмурая. Когда мне трудно. А когда не трудно, улыбаюсь, как сумасшедшая.

— Ты просто погружаешься туда, где абсолютно забываешь о себе. Или возносишься. Растворяешься в том, что делаешь, в том, что любишь. Это прекрасно, а не смешно. И у тебя появляется такая трогательная морщинка на переносице… — позволив золотистой пряди размотаться и упасть на его рубашку, указательным пальцем Герберт коснулся ее подбородка, заставив Еву приподнять голову. — Вот здесь.

Когда он слегка коснулся губами ее лба — там, где на записях она и правда видела у себя складку, которую всегда мнила даже смешнее блаженной улыбки, — Ева поймала себя на том, что все еще не верит в происходящее. Что тот, кого она не так давно называла венценосным снобом, может быть таким. С другой стороны, он же был тем, кто совсем недавно на ее глазах так ласково трепал по меховому пузу своего кота… которого держал в стазисе несколько лет, потому что не хотел терять.

Была в нем и нежность, и чувствительность. До недавнего времени погребенная глубоко под слоем льда, которую он по различным причинам никак не готов был показать ей. Сама же когда-то думала: парень, который любит котиков, просто не может быть таким уж плохим.

Оставалось только надеяться, что их сказка и правда про красавицу и чудовище. А не про Золушку, которая снова обернется замарашкой, как только часы пробьют двенадцать.

— Хотя в чем-то ты права, — добавил Герберт. — Ты редко бываешь такой серьезной, как за инструментом.

— Имеешь что-то против?

— Кто-то же из нас должен быть несерьезным. Когда есть возможность. — Улыбка, наметившаяся в уголках его губ, погасла, на миг вернув в лицо отстраненность. — Скоро, полагаю, эта возможность тебе будет представляться не так часто.

Думать сейчас о королеве, восстании и мнимой помолвке Еве совершенно не хотелось. Как не хотелось, чтобы об этом думал Герберт. Так что она отвлекла его от этих мыслей тем же простым и действенным методом, что безотказно сработал на лестнице; и в итоге Герберт, кажется, все же ушел от нее во вполне благостном расположении духа.

А посреди неизменно бессонной ночи, которую Ева коротала за чтением того же любовного фэнтези (сейчас казавшегося еще посредственнее, чем по пути к Гертруде, но тем более забавным), пытаясь как-то отвлечься от лихорадочных мыслей, не позволявших сосредоточиться ни на чем путном, она услышала стук в дверь.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 26.10:

К счастью, Ева заподозрила что-то еще прежде, чем открыла. Хотя бы потому, что вдруг вспомнила: она слишком давно не видела Мэта, а тот едва ли мог оставить все произошедшее без внимания.

Именно поэтому она не завизжала и даже не отшатнулась, увидев на пороге Герберта в окровавленной рубашке.

— Забыл самое важное, — проговорил тот, протягивая к ней руку.

На расправленной ладони лежало нечто, на первый взгляд напоминавшее кусок сырого мяса. На второй — то, что традиционно предлагают мужчины вместе с рукой.

— Мэт, хватит уже, — устало произнесла Ева, захлопывая дверь у него перед носом.

Естественно, это ничуть не смутило демона, пару секунд спустя спокойно пролетевшего сквозь дерево.

— И вот вся благодарность. А я так хотел исправить то, что наш малыш упустил. — Он был уже в привычном обличии; в глазах плескался голубой огонь, искристая фиолетовая синь одежд не меняла оттенок под лучами волшебных кристаллов. — Спасибо.

— За что? — возвращаясь к кровати, уточнила Ева, не оборачиваясь.

— Что не разочаровала. Всегда считал девочек обманщицами от природы. Не хотелось менять свои убеждения спустя столько лет.

Это все-таки вынудило ее обернуться, непонимающе застыв в шаге от гобеленового покрывала, манящего мягкостью скрытой под ним пуховой перины.

— «Никакой принц, король, эльф или бог для меня не перевесит дом», — пропел Мэт, присаживаясь в изножье кровати, на резной спинке, спустив ноги на одеяло. Вернее, зависнув над спинкой, чуть не касаясь одеяла лаковыми туфлями — так что это вызвало у Евы возмущение куда меньшее, чем слова, озвученные точной копией ее собственного голоса. — Кажется, так кое-кто говорил не так давно? Хотя, если подумать, некромант в перечень не входил, а принцем наш малыш является лишь формально.

— Я не…

— Что? Не собираешься отказываться от дома? Быть в ответе за тех, кого приручила? — в словах прорезалась какая-то кошачья интонация, издевательская в своей мурлыкающей вкрадчивой мягкости. — Ты же вроде так любишь эти слова, златовласка. Или для тебя словами они и остаются?

— Я не думала об этом, — совершенно честно отрезала Ева, падая на постель спиной назад.

— А если подумать?

Она промолчала. Потому что думать об этом ей тоже совершенно не хотелось. Не сейчас, не об одной из главных причин, по которой ей не хотелось сближаться с Гербертом; уж точно не так, как они в итоге сблизились. Ведь бросить его — значит предать, а не бросить — значит предать всех и все, что ждет по ту сторону прорехи.

Включая, возможно, саму себя.

Нет, только не поддаваться на провокации демонической кляксы. Гнать эти мысли из головы. Пока у них с Гербертом столько проблем, что о возвращении домой даже речи не идет. Начиная с той проблемы, что в своем текущем состоянии Ева от некроманта при всем желании никуда не денется.

И надо же было Мэту успешно отравить ей только-только обретенную радость… Впрочем, чего еще ожидать от демона.

— Не грусти, златовласка, — как раз сказал отравитель, пока она лежала, раскинув руки на кровати и старательно глядя в потолок. — Я мог бы разрешить дилемму. Позволить тебе не выбирать.

— Даже слышать не хочу.

— В моем мире я не только сумею тебя воскресить. Оттуда можно без труда открывать прорехи между вашими мирами. Мне это не под силу — законы Межгранья призваны держать нас взаперти, исключая зов извне. Но ты, полагаю, сможешь.

— Даже задумываться не собираюсь.

— Небольшая сделка, и через Межгранье ты сможешь странствовать туда-сюда по мирам не сложнее, чем на самолете. Быть везде как дома. На два дома, конечно, жить тяжеловато, но сама возможность погостить у родителей… или, наоборот, навестить нашего любимого малыша…

— Даже не уговаривай.

— И не собирался. Это просто информация к сведению.

Он действительно замолчал. И, надо сказать, действительно изложил все вышесказанное без искушающих ноток. Просто, доброжелательно, как искренний дружеский совет. И, будь он проклят, в действительности Ева над информацией очень даже задумалась. Несмотря на то, что понимала: даже задумываться над любым предложением демона — очень, очень плохая идея.

Она могла отмахиваться от непрошеных мыслей сейчас, но ей придется решать что-то потом. Рано или поздно. А когда тебе предлагают возможность не взвешивать то, что тебе дорого, на разных чашах весов; не бояться обжечь холодом того, кого обнимаешь — Ева нет-нет да задумывалась об этом уже сегодня, а когда чуть подстынут эмоции, на лестнице снесшие ей все барьеры, подавляющие все доводы рассудка…

Черт. Так вот в чем был его интерес. Вот зачем Мэт хотел, чтобы они сблизились — помимо любопытства зрелища. Потому что таким образом у них обоих появились слабые места. То, на что можно давить, через что можно манипулировать.

И кто знает, что отныне он будет нашептывать Герберту.

— Я открою прореху, а ты со своими дружками-демонами радостно в нее кинешься. Веселиться в моем мире — согласно вашим представлениям о веселье, — вспоминая кое-какой мультик, где активно действовал треугольный демон, которого Мэт ей порой весьма напоминал, произнесла Ева зло: раздраженная на себя в той же степени, что и на него. — Так?

— У демонов не бывает друзей, — безмятежно откликнулся тот. — Лишь в ваших идеализированных мультяшных представлениях. Все, что мне нужно — свобода от цепей Межгранья. Таким сокровищем я не собираюсь делиться ни с кем.

— Тебя одного хватит, чтобы устроить локальный апокалипсис. Или глобальный, если я тебя недооцениваю. — Потянувшись за планшетом, Ева демонстративно уткнулась в недочитанную книгу. — Я не заключу с тобой сделку, Мэт. Даже не надейся.

Краем глаза она видела, как тот пожал плечами. Казалось, ни капельки не разочарованный. И это пугало Еву куда больше, чем если бы его лицо исказил гнев.

Он готов был просто терпеливо подождать другого, более подходящего момента. Вопрос, какого.

— Зачем ты так хочешь ожить?

Странный в своей элементарности вопрос все-таки заставил девушку поднять глаза: почти вопреки желанию, наградив демона недоуменным взглядом.

— Не хочу умирать. Разве не очевидно?

— Не хочу умирать, — безо всякого выражения повторил Мэт. — Одно и то же. Почти всегда. — Мерцающий лазурный свет его радужек странным образом потускнел, делая их почти человеческого оттенка. — Люди… Вы такие забавные. Приставь вам ко лбу пистолетное дуло, и вы закричите «я не хочу умирать», но лишь считанные скажут «я хочу жить». Вы страшитесь смерти при том, что мало кто из вас действительно ценит жизнь. Некоторые умирают внутри задолго до того, как перестают дышать. И ходят, и дышат, и говорят… пустышки, медленно гниющие заживо, зачем-то еще существующие. Лишь для того, чтобы дышать, не понимая, что их дыхание само по себе удивительно. — Взгляд демона был устремлен куда-то сквозь нее. — Ваш мозг хранит тысячи терабайт информации. Ваше сердце перекачивает за жизнь миллионы литров крови. Вы рефлекторно совершаете действия, требующие идеально слаженной работы десятка мышц и миллиардов нейронов. Вы сами — филигранный шедевр генезиса, существующий в мире тепла, красок и невероятностей, способный позволить себе роскошь воспринимать все это нормой вещей. Докучливой обыденностью. И только и делаете, что ноете, и жалуетесь, и скучаете, и, подумать только, считаете жизнь надоедливой…

Ева поймала себя на том, что (вопреки всему, включая здравый смысл и чувство самосохранения) ощутила жалость. Потому что за шутовской маской вдруг проступило нечто бесконечно усталое — и столь же древнее, сколь вселенская тьма, открывавшаяся на дне его узких зрачков. Мэт мог сколько угодно прикидываться милым мальчишкой, но не стоило забывать, что на самом деле рядом с ними абсолютно нечеловеческое существо. Абсолютно сумасшедшее, если брать за точку отсчета то состояние психики, которое люди привыкли именовать нормальным.

Абсолютно одинокое.

Его желание вырваться из холодной, безжизненной, бесформенной пустоты Межгранья, лишавшей его даже толкового подобия облика, вполне можно было понять… если не учитывать, что Мэт определенно не смог бы мирно сосуществовать с теми, кто населяет миры вне этой пустоты. И вряд ли собирался.

— Но наш малыш прав. Ты не из таких, — заключил демон внезапно. — Даже сейчас ты живее многих, кто считает себя живыми лишь на основании бьющегося сердца.

Ева вспомнила, кого жалеет. Мигом вновь напряглась, как почуявший ловушку кролик:

— Зачем ты мне все это говоришь?

— Просто будет очень жаль, если в итоге ты так и останешься мертвой. Или не мертвой, но несчастной. Потому что не пожелала рискнуть и пойти ва-банк. — Мэт благостно улыбнулся; глаза его вновь полыхнули потусторонним фосфором. — Будучи мертвой снаружи, ты вскоре умрешь и внутри, ибо долго такое существование выдержать не сможешь. Не ты. Будучи живой и выбрав любой из миров, ты непременно будешь жалеть о том, который в итоге не выбрала.

К счастью, Ева неоднократно за жизнь досаждала своим недругам тем, что категорически не бралась «на слабо».

— Мы с Гербертом прекрасно обойдемся без твоей помощи. И что-нибудь придумаем, — очень уверенно сказала она. — Когда придет время.

Мэт лишь рассмеялся. Высоким заливистым многоголосьем, нывшим в ушах перезвоном ржавых бубенцов.

Очень зловещим полным отсутствием в нем какой-либо зловещести, если не считать звонкую задорную безуминку.

— Посмотрим, златовласка, — прошептал демон, прежде чем раствориться за гранью зримого. Предоставляя Еве возможность хоть всю ночь невидящим взглядом смотреть на электронную вязь книжных строчек: теперь, в безнадежно испорченном настроении, резавшие глаза и чувство вкуса невыносимой тошнотворной бездарностью. — Посмотрим.

Глава 2. Con fuoco

(*прим.: Con fuoco — с огнем (муз.)

— Честно сказать, я удивлен, — задумчиво изрек Миракл, следующим вечером заглянувший в замок Рейолей.

— Чему, лиэр? — вышагивая рядом с ним по садовым дорожкам, осведомилась Ева.

— Мирк, — мягко поправил тот. — Даже при дворе нареченные зовут друг друга по имени. Привыкайте… вернее, привыкай. — Он вскинул руку чуть выше, освещая путь фонарем, внутри которого мерцал волшебный кристалл. — Удивлен, что вы с Уэртом все же сошлись.

Скрывая обескураженность, Ева сощурилась на белый свет фонаря, разгонявший сиреневую вечернюю мглу. Им Миракла заботливо снабдил Герберт, когда тот предложил Еве повторить прогулку по саду — наедине; и лишь абсолютная невыразительность лица некроманта в этот миг подсказала Еве, что восторга по поводу этой прогулки он отнюдь не испытывает.

Согласилась она на предложение, не особо пристойное после перемены в их с Гербертом отношениях, по одной причине: ей было, что обсудить с Мираклом без лишних ушей. Ему, как она подозревала, тоже.

— Это так заметно? — спросила Ева наконец, не видя смысла отрицать.

При посторонних они с Гербертом друг от друга не шарахались, но и вольностей себе не позволяли. Поутру некромант и вовсе встретил ее в тренировочном зале опущенными глазами, прохладным небрежным тоном и осторожными взглядами искоса. Всем своим видом безмолвно говоря «боже-что-я-вчера-творил», выдавая (как Ева и опасалась) жуткое похмелье после вчерашнего эмоционального запоя — и явно опасаясь в ее лице увидеть то же.

К счастью, разубедить его в этом удалось довольно быстро.

«Хватит так на меня смотреть», — потребовала Ева, вновь проявив инициативу приветственным поцелуем.

Немое «как?» она прочла в его пытливом и немного опасливом взгляде.

«Как будто я — объект жертвоприношения, которому бестолковые жрецы забыли в рот засунуть кляп. А ты — рогатое чудище, которое громкие вопли приводят в состояние неконтролируемой паники, не говоря уже о том, что напрочь отбивают аппетит. — Дождавшись, пока Герберт фыркнет, Ева удовлетворенно привстала на цыпочки, чтобы чмокнуть его в нос, окончательно разбивая тоненькую корочку бесчувственной наледи на его лице. — Я вчера была в здравом уме и твердой памяти, не сомневайся».

«Насколько вообще возможен здравый ум в подобном состоянии», — пробормотал некромант.

«Неживом?»

«Неровно дышащем, скажем так».

«О, тогда тебе точно не о чем беспокоиться, — заверила его Ева, вновь коснувшись паркета невысокими широкими каблучками домашних туфель. — Мое дыхание по причине отсутствия смело можно считать самым ровным в мире. Ровнее не бывает».

Погасив мелькнувшую улыбку, Герберт посмотрел на нее почти сурово:

«Только спуска от меня по такому поводу не жди».

«И в мыслях не было».

Герберт слово сдержал: разучивание заклятия левитации на протяжении двух часов кряду оставило Еву совершенно без сил (и, если б не регенерация, оставило бы еще с разбитыми локтями, коленками и носом). Зато паутина неловкости, соткавшаяся за ночь, больше между ними не возникала.

— Я научился замечать то, что люди стараются сделать незаметным, — сказал Миракл, потрескивая тонкой корочкой льда на лужах, бьющейся под его шагами. — Полезный навык для бойцов и королей.

— И шпионов. Уверен, что не ошибся с выбором профессии?

— С трона шпионить куда приятнее.

— А еще трон делает тебя куда заметнее. И куда… мишенистее.

Не сбиваться на «вы» пока стоило Еве немалых усилий. Тем необходимее было к этому привыкать.

— В том-то и дело, — произнес Миракл весело. — Беспечные люди смотрят вперед и не замечают того, что таится у них за спиной. Люди осторожные привыкли жить с оглядкой — и отвыкают всерьез относиться к тому, что нахально маячит у них под носом. — Он рассеянно оглянулся на окна замка, светившиеся за их спиной. — Значит, тебе удалось к нему пробиться.

— Будто это не ты способствовал тому, чтобы он закрылся, — аккуратно выруливая на ту самую тему, которую ей хотелось обсудить, мягко заметила Ева.

— Не я. — Как и следовало ожидать, лицо Миракла разом стало жестким. — Он сам сделал выбор. Как я сделал свой, прекратив наше общение. Но это не значит, что я ни о чем не жалел.

— А почему не помириться, раз жалел?

— Есть вещи, которые нельзя простить. А если можно простить, то забыть — невозможно. Есть поступки, после которых ты уже не можешь относиться к человеку так, как относился раньше. Даже если захочешь.

— Ты даже не можешь быть уверен, что он действительно этот поступок совершил, — напомнила Ева. Расспросить Герберта о ссоре с братом она еще не успела — тема была слишком опасной, чтобы она рисковала нарушить хрупкое тепло их отношений; но подтолкнуть самого Миракла расспросить о том, что он так и не выяснил годы назад… — Не пробовал поговорить? Куда проще, чем шесть лет дуться в смертельном оскорблении.

— Мне кажется или ты хочешь сказать, что я дуюсь на ровном месте?

— Нет, конечно. «Я увидел вину в его глазах» — это ведь железное и неопровержимое доказательство свершенного предательства.

— Любовь к сарказму у вас обоих в крови, я вижу, — хмыкнул Миракл. — Ева, я знаю своего брата слишком хорошо, чтобы нуждаться в расспросах.

— Зато я знаю своего… некроманта слишком хорошо, чтобы верить в такое, — отрезала она. — Герберт не мог предать того, кого любит.

— Я знаю его с детства. Ты — меньше месяца. А теперь ты говоришь мне, чего он не мог сделать?

— Да. Именно это я и говорю. — Без труда прочтя в его снисходительном взгляде все то, что она сама думала о глупых девочках в стадии влюбленного идеализирования, Ева добавила: — Если резонируешь с кем-то, за месяц можешь узнать его лучше, чем иные — за сотню лет.

Миракл промолчал, мерно вышагивая под зимним небом, хрустальным в своей темной холодной прозрачности, коловшейся проступающими звездами.

— Уэрт рассказывал тебе, что стал самой молодой Звездой Венца за всю историю Керфи? — спросил он затем. — И самым молодым магистром?

Ева кивнула: рассказывал. Как раз вчера, пока они болтали обо всем, о чем не говорили прежде.

О Керфианском Колдовском Ковене, основанном Берндеттом, Эльен ей поведал уже давно. Эта организация объединяла всех магов и некромантов страны, обязанных вступить туда по достижении тринадцати лет — дабы предоставить возможность другим магам направлять и контролировать их деятельность. Над рядовыми магами стояли магистры (как поняла Ева, те маги, что защитили волшебную диссертацию), а управлял Ковеном так называемый Венец Магистров: восемь могущественнейших магов страны, почтительно называемых Звездами. Каждый из них избирался пожизненно, каждый обязан был совершить некое фундаментальное открытие в магической науке и доказать право зваться Звездой, пройдя череду сложнейших испытаний. Испытаний, которые могли убить тебя, если ты переоценил свои силы и замахнулся перескочить планку, до которой пока не дотягивал.

На данный момент Первой Звездой Венца являлась Ее Величество Айрес. Восьмой, избранной после смерти предыдущего обладателя этого звания — Герберт. Вступив в Ковен в положенные тринадцать, в четырнадцать он уже был магистром, а в пятнадцать заявил о праве на место в Венце; открытием, которое позволило ему это сделать, была регенерация мертвых, в свое время позволившая уцелеть Мелку, а впоследствии — Еве. До Герберта магическая регенерация была прерогативой исключительно живых: как только тело умирало, все попытки заставить его раны исцелиться оказывались бесполезны. Стазис с автоматической регенерацией, в котором ныне пребывали Ева и Мелок, был вторым знаковым открытием Герберта, напрямую вытекавшим из первого: прежде стазис предохранял тела от разложения, но нисколько не способствовал заживлению полученных ими посмертно ран.

О третьем — чарам, благодаря которым Ева в итоге смогла вчера с интересом все это выслушать, а не бродить по замку покорным зомби, не заинтересованным даже в чужих мозгах — Герберт по некоторым причинам предпочел до поры до времени не распространяться.

Перспективы Герберта стать самой юной Звездой Венца за всю историю Керфи и были причиной, по которой покойный господин Рейоль так хотел подтолкнуть сына к скорейшему успешному воплощению его аналога «мертвой воды». Любыми способами, включая убийство его кота.

— Я так им гордился. В день, когда он получил звание Восьмой Звезды. Кричал, что мой брат — второй Берндетт… и подумать не мог, что однажды он действительно захочет им стать. — Когда Миракл вновь посмотрел на нее, Ева наконец поняла, почему он хотел поговорить с ней наедине. — Если у кого-то и получится отговорить его от этой затеи, то у тебя.

Обдумывая ответ, она посмотрела в небо.

Замерла.

Миракл проследил за ее взглядом как раз к моменту, когда золотистая точка в небе обернулась стремительно пикирующим драконом. Не говоря ни слова, одной рукой тут же поволок вяло упирающуюся Еву к замку, в другой сжимая молниеносно обнаженный меч. Впрочем, Гертруда аккуратно приземлилась на острые крыши замка Рейолей прежде, чем они преодолели хотя бы четверть пути, отделявшего их от арки внутреннего двора.

Драконица аккуратно склонилась к арке, выпустив из пасти яйцо, янтарем мерцающее в темноте. Когда то осторожно легло на брусчатку, с интересом воззрилась на Еву, виновато выглянувшую из-за плеча Миракла — тот с мечом наголо заслонял девушку собой.

— Здравствуй, золотце, — под аккомпанемент черепицы, бьющейся под ее когтями и глиняным дождем сыплющейся вниз, шелково пропела Гертруда; огненные прожилки жидким металлом разливались меж зелеными чешуйками. — Маленький некромант у себя?

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 02.11:

— Здравствуйте! — вежливо крикнула Ева, надеясь, что с такого расстояния ее услышат. Впрочем, для существа, привыкшего слушать песни душ и камней, расслышать человеческий голос за жалкую пару сотен метров — школьная задачка начальных классов. — Не ожидала вас увидеть!

Поскольку расстались они на том, что Герберт сам явится за ответом в драконий замок на другой день ближе к полуночи, то была чистая правда. Впрочем, Ева довольно быстро сообразила, чем может быть золотистая точка в небе — и ничего не сказала Мираклу лишь по одной причине: показать проще, чем рассказать.

Судя по тому, что лиэр Совершенство неуверенно опустил меч, выводы из происходящего он сделал правильные. Даром что о сделке о Гертрудой Миракл ведать не ведал — Герберт хотел рассказать все брату, лишь когда они с драконицей окончательно придут к согласию. Возможно, во избежание казусов стоило бы объяснить ему происходящее прежде, чем незваная гостья приземлилась; но объяснение все равно вышло бы слишком долгим, а бояться в случае казуса явно стоило скорее за Миракла, чем за Гертруду.

К счастью, тот был достаточно здравомыслящим, чтобы это понять.

— Решила прилететь сама. Все равно нужно было принести его сюда. — Тремя лапами держась за крышу, четвертой Гертруда заботливо прикрывала яйцо. — Вашей хваленой магии я такое путешествие не доверю… А это что за воинственный и подозрительно полифоничный юноша?

— Это Миракл Тибель. Кузен Гербеуэрта, будущий король, — невольно улыбнувшись формулировке, произнесла Ева, выступив из-за чужой спины. — Знакомься, Мирк — Гертруда. Тот самый дракон, которого вы с Гербертом собирались убить. Позже объясню.

— Да уж, буду благодарен, — слабым голосом проговорил тот, глядя в глаза драконицы, искрившиеся летом и солнцем, как вино из одуванчиков. — Польщен знакомством.

— Судя по отсутствию приветствия, не слишком, — вкрадчиво заметила Гертруда.

Миракл, на диво быстро взяв себя в руки, тут же слегка склонил стан, изящный даже в теплой зимней куртке.

— Простите мою неучтивость, — изрек он, почти незаметным в своей непринужденности движением вгоняя меч обратно в ножны. — До сего момента я не подозревал, что мой брат успел обзавестись такими… пылкими друзьями.

Гертруда, склонив голову набок, смерила его пристальным взглядом. Вернее, смерила бы, если б взгляд громадных драконьих глазищ не охватывал его с головы до пят без малейшего труда.

— Слишком много в тебе мелодий для милого мальчика. Впрочем, звучишь вполне консонансно, — вынесла вердикт она. — Доверять ему можно, но пусть эти красивые рыцарские жесты тебя не обманывают, золотце. Он тебя не любит.

Понять, куда именно драконица так насмешливо смотрит, было трудно, но Ева предположила, что на меч, теперь мирно висевший на поясе.

— Не любит в смысле «питает недобрые чувства» или в смысле «питает чувства исключительно добрые»? — уточнила девушка, косясь на Миракла, выдавшего ошеломление от подобного заявления разве что абсолютной непроницаемостью, вдруг застывшей на его лице.

— Его сердце не поет. Доброжелательный интерес, не более.

— Слава богу, — откликнулась Ева с нескрываемым облегчением.

Наверное, многие девушки на ее месте отреагировали бы прямо противоположным образом. Особенно попаданки. Но ей ко всем прочим проблемам не хватало только влюбленного принца — или Истинного Короля, невелика разница.

— А, так мелодия твоих чувств все же обращена не к нему? Надо же. — Драконица скучающе мотнула хвостом, едва не сшибив им острый шпиль ближайшей башенки. — Вчера по вам в жизни не сказала бы… впрочем, людей никогда не поймешь. У драконов все куда проще.

— К слову, о драконах, — произнес Миракл, следом за Евой медленно приближаясь к замку; юноша неотрывно глядел на яйцо, мутным янтарем золотившееся во тьме за драконьей лапой. — Его отец сегодня тоже осчастливит нас визитом?

Драконица ничем не проявила нежелание отвечать, — однако когда ответила, для огненного существа голос ее звучал на диво прохладно.

— Не беспокойся, мальчик. Его отец живет в горах. Очень далеко отсюда.

— Вот как. Огонь любви остыл?

Гертруда сощурилась, явно подозревая насмешку — но кристальной искренностью сочувствия, проявившегося в глазах и словах Миракла, можно было бы отделывать бальные платья, будь она капельку более материальной.

— Напротив, — изрекла она наконец. — Но без некоторой… встряски мы начинали скучать. И вот он все чаще улетает на охоту, а ты с досады вертишь хвостом перед молодыми дракончиками, а потом в один прекрасный день возвращаешься домой и вдруг обнаруживаешь в вашей сокровищнице какую-то писклявую костлявую принцессу… — драконица досадливо вздохнула, выпустив из ноздрей сноп рыжих искр. — В общем, когда после очередной ссоры я дотла спалила лес вокруг нашей пещеры, мы предпочли прелестям совместной жизни отношения на расстоянии.

— Грустно, — произнес Миракл с тем же искренним сочувствием. — Значит, чувства ваши были слишком… пламенными.

— Увы. — Гертруда перевела взгляд на Еву, наблюдавшую за беседой со смешливым интересом. — Запомни мой совет, золотце: дистанция — лучший залог вечной любви. А если к дистанции еще прилагается ранняя могила, тем лучше. Покойников любить куда проще.

Герберт соизволил появиться в арке именно в тот момент, когда Ева очень серьезно кивнула. В конце концов, показательно пренебрегать советом кого-то настолько великого (во всех смыслах) явно не стоило.

Оставалось надеяться, что некромант кивка либо не разглядел, либо отнесся к нему с пониманием.

— Приветствую, — произнес Герберт, аккуратно огибая яйцо и драконью лапу, вскинув голову к нависшей над ним чешуйчатой морде. — Как я понимаю, вы согласны на сделку.

— Если меня удовлетворит формулировка клятвы, которую ты собираешься принести, — прошелестела Гертруда.

— Дабы у вас не возникло сомнений в моей честности, формулировку мы обсудим вместе. — Приблизившись к Еве и брату, застывшему с фонарем в опущенной руке, некромант выразительно кивнул в сторону внутреннего двора. — Без посторонних.

Первым порывом Евы было справедливо возмутиться тому, что он снова намерен все решать без нее. После чего девушка быстро сообразила, что присутствие Миракла в данной ситуации уж точно нежелательно (лучше обрадовать его свершенной сделкой постфактум, чем позволить вмешиваться в свершение) — и, покладисто кивнув, мягко потянула юношу в арку, откуда только что явился Герберт. Тот даже не сопротивлялся: видно, понимал, что о какой бы сделке ни шла речь, она им на пользу. Иную его брат заключать бы не стал.

К тому же возможность выпытать все у Евы, как только они останутся одни, определенно должна была прельщать Миракла больше, чем перспектива судорожно делать выводы из происходящего.

— Тебя здесь не обижают, золотце? — внезапно заботливо спросила Гертруда, когда они с Мираклом уже ступили на брусчатку внутреннего двора.

Подняв глаза, встречая участливый драконий взгляд, Ева недоуменно помотала головой.

— Если вчера ты смогла незаметно сбежать ко мне, за тобой явно не слишком хорошо приглядывают, — укоризненно косясь на некроманта, оставшегося по другую сторону арки, продолжила драконица, явно не убежденная ее правдивым молчаливым «нет». — Не хочешь все же перебраться в мою сокровищницу? Я со своих драгоценностей глаз не спускаю, уж поверь.

— Благодарю, но вынуждена отказаться, — как можно вежливее откликнулась Ева. — Люди — такие странные зверушки, знаете… любят всякие глупости вроде свободы воли, все такое.

Лишь сказав то, что она сказала, Ева подумала, что на сей раз свой сарказм можно было бы и сдержать. Пусть даже замаскированный любезностью так хорошо, насколько она вообще умела.

Тихий смешок Гертруды, раскатившийся по замку и темному саду вокруг, свалил с крыши еще несколько черепиц, легким вибрато отдаваясь в костях.

— Думаешь, мне неведомо, что есть свобода, золотце? Думаешь, неведомо, что это такое — отпускать? — гибкая драконья шея дрогнула: Гертруда, всматривавшаяся в людские фигурки во дворе, подняла голову, уставившись в темноту над замковыми крышами. — Мне приходилось отпускать… того, с кем мы вместе летали в весенних танцах. Шестерых детей — все уже мертвы. Остались лишь те трое, что еще не родились, и отец их, с которым вижусь пару раз за век. — Когтистая лапа ласково огладила янтарную гладь яйца, под каменной скорлупой которого таился тусклый огонь. — Я бы всех их оставила при себе. Крохами, никогда не растущими, еще не умеющими летать. А приходилось отпускать, отпускать, одного за другим… потому что есть в жизни нечто большее, чем любовь, нечто большее, чем сама жизнь. То, что влечет и зовет нас. То, для чего мы рождены. — Желтые глаза поднялись кверху: к небу, манившему просторами, что были бескрайнее и глубже самого бескрайнего и глубокого из морей. — Если действительно любишь, ты не будешь держать его взаперти, пусть на прекраснейшей из привязей. Ты позволишь ему расправить крылья и ответить на зов.

Ева следила за драконицей: взгляд Гертруды зачаровывал нежной тоской и щемящей любовью к тому, на что он был устремлен. Потом посмотрела на Герберта — чтобы увидеть, как тот смотрит на нее.

У каждого из них было свое небо. И каждый прекрасно об этом знал.

— Даже если это означает, что ты можешь его потерять? — неотрывно глядя в бледное лицо некроманта, тихо спросила Ева.

— Даже если можешь потерять. — Драконица чуть сощурилась, прикрыв узкие зрачки слегка дрожащими веками. — Никто из нас не вправе отнимать у другого выбор. Не в том, что касается его счастья. Узы любви хороши, лишь пока не заставляют и правда чувствовать себя связанным.

Когда Гертруда вновь опустила глаза, в сгущенном солнце ее радужек Еве почудился смешок понимания. Но откуда бы понимать ей, их обоих толком не знающей?..

— Помни об этом, золотце, — поворачиваясь к Герберту, закончила драконица. — Вдруг пригодится.

За процессом принесения клятвы они с Мираклом следили из окна тренировочного зала, удобно выходившего прямо на место действа.

— Значит, спустя пять-десять лет мне придется кормить драконицу, веками разорявшую мое будущее королевство, и трех ее детенышей, — дорогой выслушав Евины пояснения к происходящему, изрек Миракл: наблюдая, как тремя этажами ниже его брат кладет пальцы на черный драконий коготь. — Которые, насколько мне известно, на удивление быстро растут.

— Скажи спасибо, что не придется к тому же кормить их папу, — пожала плечами девушка.

— Пожалуй, убить ее было бы проще.

— Если не боишься рискнуть своей шкурой и попрощаться с какими-либо шансами получить от меня какую-либо помощь, еще не поздно.

— Я знал, конечно, что девушки любят зверушек, но думал, вы предпочитаете кого-то помельче и попушистее.

Ева лишь фыркнула, пока внизу Герберт расчерчивал левой рукой воздух, оставляя в нем вязь сиреневых рун. Расчерчивал до момента, когда его правую ладонь, лежавшую на драконьей лапе, пробило аметистовое сияние, пробежавшее вверх по рукаву — к сердцу.

Если верить библиотечным книгам, именно так выглядело свершение магической клятвы Эйф. Нарушение которой влекло за собой неминуемую и не самую быструю смерть.

— Теперь опционально сможешь попрощаться еще и с жизнью Герберта, — резюмировала Ева. За окном Гертруда, напоследок удовлетворенно перебросившись с некромантом парой слов, взлетела в темное небо, попрощавшись с обитателями замка вибрацией дрогнувших стен. — Возможно, этому ты будешь даже рад.

— Не думаю. Он не принес бы смертельную клятву, не предусматривающую случайную гибель вашей чешуйчатой знакомой по независящим от него обстоятельств, — уверенно произнес Миракл — в тон ее собственным мыслям. — И нет, я не был бы этому рад. — Стоя бок о бок с ней, сложив руки на каменном подоконнике, юноша пристально посмотрел на нее; и Ева поняла, о чем пойдет речь, еще прежде, чем тот заговорил. — Ты должна убедить его не призывать Жнеца.

За окном Герберт исчез во тьме, окутывавшей внутренний дворе. Драконье яйцо плавно плыло за ним по воздуху — куда бы некромант ни решился его перенести, он предпочел левитацию телепорту.

А ведь Миракл доверял ему. Даже сейчас, спустя все эти годы разлуки и обиды, он верил в своего брата. И ясно это продемонстрировал, позволив Герберту заключить столь важную сделку в одиночку.

Что ни говори, это трогало.

— С чего ты решил, что у меня выйдет? — безнадежно сказала Ева.

— Тебе удалось договориться с драконом. Не сказать, что Уэрт намного безобиднее и сговорчивее, но после подобного опыта улестить его тебе все же будет несложно, надеюсь.

Ева отвела глаза, глядя вслед Гертруде, бесследно растворившейся в черной облачной выси.

Думая о том, что до разговора с ней не приходило ей в голову.

— А если это его небо?

Она не знала, поймет ли Миракл то, что было до боли понятно и близко ей самой. Но, судя по всему, понял.

В конце концов, у него тоже было то, что звало его к себе. Вопреки всему возможному риску.

— Магия — его небо. А это — его амбиции, привитые отцом и взращенные Айрес. Не более. — Миракл отвечал все с той же подкупающей уверенностью, что могла вселить сомнения в самое твердое сердце. — Я знаю.

Ева промолчала. Лишь подумала, что уже встречала примеры заботливых родственников, желающих тебе добра, уверенных, что они знают тебя лучше тебя самого.

И поняла, что очень не хочет брать в расчет вариант, при котором Миракл Тибель все же знает своего брата хуже, чем ему кажется.

Глава 3. Dolente

(*прим.: Dolente — жалобно, печально, скорбно, с болью (муз.)

Герберт вошел в комнату, когда Эльен проникновенно распевал «Балладу о лиоретте Риайне» под аккомпанемент Дерозе, тихо мурлыкающего короткие четырехзвучные арпеджио.

Баллада повествовала о нежной деве из простонародья, совершившей Финальный Обмен, чтобы спасти своего возлюбленного принца. И в основном базировалась на пяти несложных гармониях, так что подобрать инструментальное сопровождение для Евы труда не составило. Поскольку баллада приглянулась девушке еще с того урока, на котором Эльен впервые поведал об Обмене, теперь Ева с превеликим удовольствием вплетала звуки виолончели в пение призрака, нанизывая крупный бисер нот на бархатную нить влекущего голоса.

Надо сказать, скрип двери, сопроводивший появление Герберта, тоже прозвучал почти мелодично.

— Путь мой стелется под ноги, — пел Эльен в звенящей сдержанной нежности (они как раз дошли до кульминации, в которой в торжественном ре-мажоре и щемящем напеве, воспаряющем до самого ля первой октавы, свершался Обмен), — жизнь моя позади, смерть и любовь моя перед моим лицом… Ах, господин, это вы?

— Это так вы занимаетесь, значит, — устало произнес Герберт, когда Эльен поднялся с кровати, чтобы элегантно расшаркаться.

— Мы два часа разучивали танцы! Честно-честно, — запротестовала Ева, откладывая Дерозе на покрывало. — Теперь заслуженно отдыхаем от трудов.

— Неужели?

Вместо ответа она вслед за призраком поднялась на ноги, дабы присесть перед Гербертом в образцовом реверансе, каким керфианским дамам полагалось отвечать на приглашение к танцу: легкое неторопливое приседание, одна рука чуть не касается воображаемой юбки, другая — лифа воображаемого платья, прямо напротив сердца.

— О блистательный тир Гербеуэрт, Избранник Жнеца, покровитель Шейнских Земель, ярчайшая Звезда Венца Магистров, в сравнении с коей блекнут сами небесные светила… — взгляд, которым она одарила некроманта из-под ресниц, вышел весьма обольстительным в своей лукавой чопорной скромности. — Не осчастливите ли свое создание, озаренное величием вашей славы, покорное вашей воле, очарованное светом ваших очей, изволив станцевать со мной тильбейт?

В том, как тот поморщился, Ева без труда разглядела тщательно скрываемый смех. Впрочем, в глазах он все равно прорвался — и в том, как Герберт мельком поцеловал ее в макушку, когда она выпрямилась.

— Будь в меде твоей бессовестной лести чуть меньше патоки, я бы мог и поверить. — Когда некромант тяжело опустился на освобожденное ею место, Ева окончательно убедилась: чем бы Герберт ни занимался в часы, минувшие между утренним их уроком и этой встречей, оно здорово его вымотало. — Отдаю должное твоим заслугам, Эльен. Ты неплохо ее вышколил.

Дворецкий, наблюдавший за ними с умилением, сиявшим улыбкой на лице и бликами в серых с прозеленью глазах, лишь поклонился в знак признательности.

— Так ты не желаешь лично удостовериться в моих успехах? — самую капельку жалобно спросила Ева, в воображении уже расписавшая себе трепетную романтику первого танца влюбленных. А что: Он и Она, потрескиванье поленьев в камине, Эльен, на заднем плане выводящий проникновенную песню в лучших традициях лирических хитов Диснея (в конце концов, чем призрачный дворецкий хуже поющего чайника?)… Правда, для каноничной Красавицы Еве недоставало многослойного бального платья и легкого налета провинциальности, а Герберту для Чудовища — парочки важных деталей вроде повышенной шерстистости и рогов; но три последних пункта были определенно к лучшему, а способствовать приобретению некромантом рогоносности Ева точно не собиралась.

И пусть нарисованная картинка была до прискорбного сладкой, в семнадцать можно изредка позволить себе навестить кондитерскую девичьих грез, в самом деле!

— Я не танцор. Ни разу, — сказал Герберт, окончательно подменяя сахарную вату розовых мечтаний сдержанной кислинкой реальности. — Но великодушно позволю сладкоречивой лиоретте упорхнуть к другому ее поклоннику, коли она так хочет порадовать меня наглядным воплощением своего прилежания.

Выразив разочарование демонстративной гримаской, Ева протянула руки Эльену, тут же с готовностью шагнувшему навстречу. Танцевать с призраком было забавно: ощущение его пальцев на талии — невесомых, осязаемых скорее мягкой колкостью ткани, чем реальными прикосновениями, однако определенно годных для опоры — могло и опытнейшую танцовщицу сбить с толку. Но Ева уже привыкла.

С другой стороны, размышляла она, исполняя замысловатые па под мерный счет своего партнера (керфианский тильбейт, явно состоявший в дальнем родстве с земным менуэтом, танцевали на три восьмых), не приправленная кислинкой сладость быстро приедается. И приторности молочного шоколада Ева всегда предпочитала благородную горечь темного, а варенью — клюкву в сахаре.

Черт, как же все-таки она соскучилась по еде! Что за несправедливость: даже учась застольному этикету, не иметь возможности попробовать ни кусочка!..

— Неплохо, — великодушно бросил Герберт, когда они завершили танец и чинно расступились в ожидании вердикта. — Так и быть, поверю, что уроки вы посвящали не одному лишь отдыху от них. Эльен, буду благодарен за фейр.

— Как будто ты и в самом деле в нас сомневался, — сказала Ева, когда призрак оставил их наедине.

— Почему нет?

— Если б сомневался, устроил мне экзамен куда раньше. Ты слишком хорошо знаешь Эльена, чтобы позволить себе думать, будто он может тебя подвести.

— Пугающая проницательность, — отозвался Герберт с иронией. Откинулся на гобеленовое покрывало, расплескав светлые пряди по цветочному плетению пестрых нитей. — Иди сюда.

Эльен, о грядущем возвращении которого Ева успела благополучно забыть, застал их в обнимку по соседству с Дерозе: убрать виолончель пока было недосуг. И если Ева дернулась, когда дверь открылась — невольно, пусть даже к тому моменту они уже просто лежали рядом, — Герберт даже не шелохнулся.

Впрочем, здесь аристократы привыкли не замечать слуг. А у тех, судя по неуловимости скелетов, встречи с которыми за все время своего пребывания в замке Рейолей Ева могла пересчитать по пальцам, умение быть незаметными за жизнь входило в плоть и крови. Ну и в кости, остававшиеся после утраты того и другого. Наверное, вскоре Ева тоже привыкнет… Привыкла же, к примеру, валяться на кровати прямо в туфлях — Эльен в свое время убедительно ей растолковал, что в светском обществе принято спокойно забираться с обутыми ногами и на диваны, и в кресла, и в застеленные постели. Туфли снимают исключительно перед сном, никак не для коротких отдохновений, а о чистоте полов, мебели и покрывал пусть заботятся слуги.

— Чем занимался? — поборов неловкость, спросила Ева, когда призрак безмолвно удалился, оставив фейр и печенье на прикроватном столике.

— Воскрешающей формулой, — пробормотал Герберт ей в волосы. Обнимая ее сзади, как дома Ева обнимала подаренного Динкой огромного плюшевого медведя: скорее сонно, чем страстно.

— Для меня?..

— Для кого же еще.

Новость была для Евы в новинку. Она-то уже свыклась с мыслью, что без посторонней помощи в деле ее воскрешения некроманту никак не обойтись.

Но, как выяснилось, он все-таки пытался.

— И как успехи?

— Не слишком хорошо.

Повернувшись в его руках, Ева кончиками пальцев обвела фиолетовые тени, кругами расползавшиеся у Герберта под глазами. Лишь сейчас задаваясь вопросом, сколько же, собственно, он спит. Вчера после ухода Миракла они разошлись довольно рано, но Герберт выглядел человеком, который высыпался разве что откуда-то. Да и когда бы ему нормально спать? Вся эта возня с пророчеством, уроки и другое времяпровождение с ней, забота о землях под его управлением, а тут еще и формула…

— Не расстраивайся. Даже для тебя изобрести такое с первого раза было бы слишком сказочно.

— Я работаю над ней неделю, — глядя в точку чуть выше ее бровей, проговорил некромант едва слышно. — Пока не вывел даже черновик, с которым можно было бы приступить к опытам. Слишком много сложностей. Слишком много факторов, которые нужно принять в расчет.

— У тебя сейчас слишком много других забот, чтобы ты мог как следует на ней сосредоточиться, — уверенно напомнила Ева. Искренне радуясь, что анализ собственных ощущений не обнаружил тревоги по этому поводу: меньше всего на свете Герберту сейчас были бы нужны ее расстройства и сомнения. — Как разберемся с пророчеством, дело пойдет на лад. К тому же Айрес может помочь, ты сам говорил.

— Да. Говорил. — Помолчав, он погладил ее губы нежным коротким поцелуем. — Сыграешь мне?

Ева, помедлив, села. Потянулась за Дерозе, думая о том, о чем предпочла бы не думать.

Она хотела, но не могла забыть некогда брошенные Гербертом презрительные слова о «мертвых прелестях». И иногда ей становилось интересно, были ли Герберту самому приятны его проявления нежности — или в первую очередь он проявлял их для нее. С одной стороны, полномерная приязнь при ее текущем состоянии была бы довольно странной — и попахивающей теми интерпретациями истории Белоснежки, где на поцелуй с девой в гробу (пусть даже красивейшей на свете) прекрасного принца толкнули вкусы даже более специфические, чем у достопочтенного господина Грея (не Дориана). С другой, Еве очень не хотелось чувствовать себя… ущербной. Каковой в некотором смысле она и являлась, пусть даже ущербность выдавала себя лишь пониженной температурой.

Герберт не хуже нее должен был понимать, как бы ранила ее демонстрация брезгливости с его стороны. Даже если и правда ее испытывал.

— Я не делаю того, чего сам не желаю, — послышалось с кровати, пока Ева устраивалась на стуле, выпрошенного у Эльена несколько дней назад. — Если вздумала переживать из-за всяких глупостей.

Дерозе замер между ее коленей, когда девушка невольно повернула голову:

— Ты что, еще и телепатией балуешься на досуге?

— Не тебе же одной быть проницательной. — Герберт сидел на постели, прислонив затылок к резному деревянному изголовью, глядя на нее с легкой необидной насмешкой. — У тебя все читается в глазах. Если только ты не стараешься что-то скрыть.

…«я прочел вину в его глазах»…

— Ты ведь не сдавал Айрес отца Миракла?

Вопрос вырвался импульсивно. В первую очередь потому, что он вот уже несколько дней очень хотел вырваться, — и сейчас, воспользовавшись расстроенностью Евиных чувств, наконец решился это сделать.

И Ева пожалела о нем сразу, как только увидела, как изменилось лицо Герберта: возвращая в его глаза голубой лед.

— А ты как думаешь?

Ответный вопрос прозвучал абсолютно бесстрастно. И пусть Ева не могла похвастаться слухом столь же тонким, как у Гертруды, она вполне расслышала другой вопрос, в действительности за ним скрывавшийся.

«Так ты тоже можешь от меня отвернуться?»

— Нет, — без раздумий ответила Ева. На оба вопроса разом, напряженными пальцами опущенной руки сжимая смычок. — Ты не предал бы его. Я в это не верю.

Он долго изучал взглядом ее черты. Словно выискивая ложь, притаившуюся в уголках глаз или изгибе губ.

Не находя.

— Я и не предавал.

Когда Герберт заговорил вновь, в глаза его уже вернулась жизнь. А вместе с ней — нечто, что помешало Еве с облегчением выдохнуть «я и не сомневалась». Печаль, слишком глубокая для простого сожаления о напрасности размолвки.

То, что Ева и сама назвала бы виной.

— Это был не я, — добавил Герберт. Так тихо, как прозвучало бы пианиссимо на струне под сурдиной. — Это была моя клятва.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 07.11:

Она лишь нахмурилась непонимающе. Наверное, потому что сложно было высказать вслух вопросы, еще больше бередящую его рану, за минувшие годы явно так и не затянувшуюся.

Но Герберт, естественно, и сам осознавал необходимость пояснений.

— Я принес Айрес клятву вассала. Магическую. Когда мне было пять. — Это он произнес уже в полный голос: спокойно, почти буднично. — Я тогда даже не понимал в полной мере, что делаю. И не боялся, ведь об этом просила моя милая, любимая тетя Айри.

Глядя в его лицо — в котором не проявилось ни капли сарказма, словами явно подразумевавшегося, — Ева на миг испытала жгучее желание встретиться с Ее Величеством Айрес прямо сейчас. И все-таки ознакомить ее с методами испанской инквизиции: чисто в образовательных целях.

О клятве вассала Ева тоже читала. Там же, где прочла о клятве Эйф. Ее усовершенствованную формулу вплетали в ритуал поднятия мертвых, и именно она создавала ту односторонне-подчиняющую связь, что существовала между некромантом и его слугами.

Ту, что установилась между Гербертом и Евой.

— Когда Айрес отдает мне приказ, я не смею его ослушаться, — продолжил Герберт, решивший на всякий случай разъяснить суть дела. — В тот день Айрес велела мне рассказать все, что я знаю про дядино расследование. Про документы, которые он собрал, про тайник, в котором их прятал. Вопросы были слишком точны, чтобы выкрутиться недоговорками или полуправдой, а я — слишком растерян, чтобы как следует пытаться. Я не ожидал этого. Не от нее. — Он отсутствующим взглядом смотрел на виолончель, блестящим шпилем попиравшую пол. — Потом меня посадили под замок с запретом на телепорт. Чтобы я не смог предупредить Мирка. И выпустили, лишь когда с его отцом было покончено.

Ева вдруг поняла: она почти успела забыть, что отец Миракл — родной дядя Герберта. И родной брат королевы. Наверное, потому что ей сложно было уложить в голове, как можно столь хладнокровно расправиться с кровным родственником.

Впрочем, как можно взять со своего пятилетнего племянника клятву абсолютного подчинения, тоже.

Бедный, бедный Герберт. Выходит, он бы и не смог спасти Еву тогда, в лесу. Даже если бы хотел, даже если бы попытался. И самому свергнуть Айрес ему никак не по силам, лишь чужими руками. Он и так ходит по лезвию ножа — вместе с ней; ведь стоит королеве узнать, кого ее наследник прячет в своем замке… Достаточно одного точно сформулированного приказа, чтобы немертвая Избранная Ева Нельская превратилась во вполне себе мертвую. Хорошо хоть клятва вассала, в отличие от власти некроманта над поднятыми слугами, не позволяла отдавать приказы мысленно и на расстоянии: «сюзерен» обязан был высказывать их вслух, начиная строго со слов «Силой клятвы твоей повелеваю тебе», «вассал» же в свою очередь должен был находиться достаточно близко, чтобы это услышать. В данной ситуации это немножко да ободряло.

Впрочем, обо всех возможных последствиях этого неприятного обстоятельства Ева предпочла не задумываться. Не сейчас. Сейчас она предпочла задать вопросы, напрямую связанные с тем, что подтолкнуло ее завести этот разговор.

Пусть даже в итоге они оказывались далеко не самыми актуальными.

— Миракл знает о клятве?

Герберт качнул головой, неотрывно изучая глазами изгибы лакированного деревянного корпуса.

— Никто не знает. Формулировка предполагает, что я не могу рассказать о ней ни одной живой душе. И не был уверен, что выйдет рассказать тебе. — Неживая безэмоциональность его голоса заставила Еву сжать в ладони смычок почти до неощутимой боли. — Сама понимаешь, почему ты все же являешься исключением.

Она понимала. И — как она полагала — исключением являлась не только потому, что не была живой.

Еще пару недель назад Герберт вряд ли стал бы ей это рассказывать. Даже если б она спросила.

— А Эльен?

— Он не знает.

— Почему?! — Ева сердито подалась вперед, чувствуя, как вжимается в шею теплое дерево грифа. — Ты мог бы рассказать ему, а он — все объяснить Мираклу! Передать…

— Айрес явно не желала, чтобы о клятве было известно кому-то, кроме нас двоих. Рассказать Мирку значило подставить его под удар. И раз он поверил в то, что я могу предать его… по своей воле… объяснять было незачем. — Герберт высказал это так равнодушно, будто ему и правда было совершенно плевать. — Эльен, к слову, не поверил. Как и ты.

Подобный максимализм вызвал у Евы смутное желание огреть некроманта смычком по макушке. Впрочем, чего еще она хотела? Максималист в одном будет максималистом и в другом; а в том, что хотя бы один аспект своей жизни Гербеуэрт тир Рейоль измеряет исключительно абсолютом, Ева уже имела возможность убедиться.

— И твои родители… они поэтому погибли, да? — сопоставив факты, предположила она неуверенно. — Поэтому напали на Айрес тогда? Каким-то образом узнали о клятве, разозлились и…

— Я не знаю. Но это весьма вероятно.

Сухие слова просыпались, как канифольная пыль: так отстраненно, будто вовсе его не касались.

— Ты и Жнеца поэтому собираешься призвать? — ей почти удалось скрыть в голосе надежду, порожденную этой неожиданной мыслью. — Потому что Айрес тебе приказала?

— Нет. — Твердость ответа убила всю ее надежду на корню. — Это мое желание. Нужно хотеть этого всей душой, иначе ритуал просто не осуществится. — Герберт наконец встретился с ней взглядом; усталость, тускневшая в его глазах, болью щипнула душу — точно плохой музыкант играл на ней пиццикато. — Не думай об Айрес слишком плохо. То был единственный раз, когда она воспользовалась клятвой… иначе я бы никогда не решился пойти в тот лес, где нашел тебя.

Это отчасти объясняло то, о чем Ева задумалась минутой раньше. Будь для королевы привычным регулярно допрашивать племянника о его действиях, Герберт вряд ли рискнул бы связываться с настолько опасным предприятием.

Однако после всего, что Ева уже успела узнать о Ее Величестве, подобная щедрость с ее стороны представлялась маловероятной.

— Хочешь сказать, она не пользуется абсолютной властью над тобой? Почему?

— Потому что любит меня, — просто ответил Герберт. — И понимает, что пользоваться этой властью — значит заставить меня возненавидеть ее больше всех на свете. Ей же всегда хотелось, чтобы я ее любил.

— И ты любишь?

Ева понимала, что этим вопросом лезет на совсем уже запретную территорию. Но не задать его не могла.

Ответу предшествовала недолгая и довольно-таки тревожная пауза.

— Пожалуй, — сказал Герберт наконец. — В той же мере, что ненавижу. — Он сцепил руки, до того лежавшие вдоль тела; лишь этот страдальческий жест — не голос, оставшийся ровным, не лицо, оставшееся гладким — выдал, как тяжело далось ему признание. — Она была мне ближе родной матери, пока я рос. Она многое для меня сделала. И, полагаю, клятву в основном взяла, просто чтобы… обезопасить себя. Когда среди твоих родственников некромант такой силы, невольно начнешь думать о безопасности.

— Даже если ему всего пять?!

— В пять я уже был весьма многообещающим ребенком.

И он ведь ПОНИМАЕТ ее, с ужасом осознала Ева, услышав этот спокойный ответ. Понимает — что Айрес, что отца. Понимает, почему они делали с ним то, что делали, цели и причины, которые их на это толкнули. И не осуждает; или осуждает не больше, чем отец непослушного подростка — действия собственных родителей, в тяжелые годы его бунтарского отрочества доводивших дитятко до истерик запретом на сигареты, алкоголь и ночные загулы с друзьями. То есть приятного в этих воспоминаниях, конечно, мало, но «ну теперь-то я знаю, что они чувствовали» и «они же хотели как лучше».

— Она без раздумий устранила твоих родителей, — напомнила Ева, выбрав самое мягкое высказывание из всех, что просились на ум. — И отца Миракла. Родную сестру, родного брата.

Герберт лишь плечами пожал:

— Родственные узы для Айрес никогда не являлись священными.

— Значит, и ты для нее — ничто. И от тебя она избавится с той же легкостью, если будешь ей мешать. Если восстанешь против нее.

— Не думаю. — Задумчивость, скользнувшая в ответе, ясно дала понять: он размышлял о подобной перспективе, и не раз. — Для нее я… особенный. И я нужен ей.

Зная Герберта, Ева могла быть уверенной — им руководило не желание обманываться. Он действительно здраво взвесил все «за» и «против», которые могла учитывать Айрес при решении задачки о его устранении. И пришел к данным выводам, самую малость утешающим.

Но недостаточно, чтобы Ева могла и правда позволить себе утешиться.

— А если она велит тебе рассказать о нас? — все же решилась спросить она. — О Миракле, о пророчестве, обо всем?

— О тебе она не узнает. Могу поклясться. — Это Герберт произнес с успокаивающей твердостью и капелькой раздражительности — как ни странно, тоже успокаивающей. Эта раздражительность говорила «естественно, я не мог об этом не задумываться; неужели ты такая глупенькая, что считаешь иначе?» — Она уверена, что ты мертва. Даже если у нее возникнут подозрения на этот счет, ты сама давно поняла, что клятву можно обмануть. Не говоря уже о том, что тогда Айрес застала меня врасплох, а после того раза я как следует продумал возможные методы сопротивления. — Ева хорошо различила мгновенные колебания, скользнувшие в его голосе перед заключающими фразами: — Но это одна из причин, по которой я не прошу Миракла рассказать мне о плане восстания. Не хочу знать ничего, что могло бы снова его подставить. На всякий случай.

— Тот случай, когда неведение уж точно благо, — пробормотала Ева, радуясь, что Герберт все же не побоялся обеспокоить ее этим. Рассеянно поболтала смычок в пальцах, словно проверяя балансировку. — Должно быть, его страшно удивляет подобное отсутствие любопытства с твоей стороны.

— Должно быть, он считает, что после нашей ссоры я просто не решаюсь попросить его о чем-то подобном. Ибо он все равно не расскажет, а я не так глуп, чтобы излагать напрасные просьбы.

— Так вот почему Айрес ничего не боится. Если ты призовешь Жнеца, народ полюбит тебя. А раз ты беспрекословно подчиняешься ей, ты точно не воспользуешься этим в свою пользу… — размышляя вслух, она мысленно вернулась к самому началу разговора. — Но откуда она знала, о чем тебя спрашивать? Ты сказал, ее вопросы были слишком точны, а ведь…

— Думаю, Охрана давно следила за отцом Миракла. Айрес знала, что документы существуют. Знала, что есть тайник. Не знала лишь, где. А тут — такая удобная возможность… наверняка и за Мирком тоже следили. И когда тот вдруг в расстроенных чувствах, на ночь глядя помчался ко мне, Айрес просто сделала правильные выводы. — Герберт помолчал. — Могу ошибаться, но по каким-то причинам ей было важно, чтобы именно я выдал эту тайну. Чтобы Мирк понял, что это сделал я.

— Зачем?

— Рассорить нас. Взрастить во мне чувство вины. Помешать нам в один прекрасный день объединиться и восстать против нее… не знаю. — Он вновь уставился в пространство отсутствующим взглядом. — Иногда мне кажется, ей очень хочется отдалить меня от всех, кроме нее самой. Возможно, она сделала это, чтобы я убедился: по-настоящему в меня не верит никто, кроме нее.

— Я верю.

Ева сказала это со всей возможной деликатностью. Не гордо, не настойчиво, просто напоминая. И когда Герберт вновь сфокусировался на ее лице, его собственное самую капельку смягчилось:

— Я знаю.

На миг Еве захотелось отложить Дерозе и, вернувшись на кровать, вытащить из несчастного замкнутого некроманта того Герберта, с которым они совсем недавно лежали в обнимку. Но вместо этого она наконец провела смычком по струне «ля», пробуя звук на вкус — и, найдя его тускловатым, вспомнила, что давно не канифолила смычок.

— Я сейчас, — бережно положив виолончель на пол, сказала она, под внимательным взглядом Герберта доставая канифоль из футляра.

Часто канифолить смычок Ева не любила. Раз в неделю или две на ее взгляд было вполне достаточно: качественной немецкой канифоли хватало надолго, да и пыли при таком раскладе на струнах и корпусе оставалось меньше. Хотя она все равно не забывала после каждого занятия исправно протирать Дерозе мягкой тряпочкой.

Открыв пластиковый футлярчик, думая о своем, Ева методично водила смычком по смоляному бруску… пока — после четвертого движения — не заметила запоздало, как белый волос обретает коричневый оттенок, а пальцы ее осыпает нечто чужеродное.

Уставившись на канифоль, она удостоверилась, что вместо солнечной смолы пластиковый прямоугольник заполняет подозрительно знакомый порошок: чуть светлее и желтее какао. Втянула носом воздух.

— Мэт!!!

Демон проявился спустя пару секунд.

— Какой комплимент художнику — когда по творениям мигом распознают почерк творца, — с воистину лучезарным выражением мальчишеского личика отметил он.

— От твоих «творений» веет прискорбным однообразием, — констатировала Ева, переборов желание немедленно отряхнуть пальцы и смычок, перепачканные в иллюзорной корице. — Когда художник мусолит одну и ту же тему, это попахивает деградацией.

— Разве можно вменить мне в вину любовь к этюдам в коричных тонах?

— Хватит пастись в моей голове! Верни мне канифоль!

— Просто хотел придать обстановке чуть больше подобающего романтизма. Или предпочитаешь естественным ароматизаторам воняющие свечи? — демонстративно тяжело вздохнув, Мэт изобразил позерский щелчок пальцами. — Скучный мещанский консерватизм, златовласка.

— Только одно меня и радует, — сморщила нос девушка, когда волос вернул себе подобающую белизну, а канифоль вновь обернулась положенным золотистым бруском. — Месяц на исходе, так что скоро мы с тобой попрощаемся.

В повисшем в комнате молчании, приправленном широкой улыбкой Мэта и хмыканьем Герберта, Ева припомнила уроки с Эльеном.

И простонала:

— Вот черт…

— Предпочитаю «демон», — услужливо откликнулся Мэт. — Не считай меня славянофобом, просто звучит более складно.

Проблема состояла в том, что в иномирье и время измеряли по-иному. К примеру, керфианский день делился на десять часов вместо земных двадцати четырех. А год — на шесть месяцев вместо двенадцати.

В каждом из которых вместо тридцати дней было примерно шестьдесят.

— Мы попрощаемся с ним вскоре после Дня Жнеца Милосердного, — сообщил Герберт с явным сожалением. — Если он не нарушит условий контракта раньше. На что я, откровенно говоря, надеюсь.

— Да брось, малыш, — проговорил демон с видом оскорбленной невинности. — Неужто я так тебе не мил? Неужели не помогаю капельку сбить твой удручающе повышенный градус серьезности? Разве не веду себя как пай-мальчик, не мешая вам миловаться и ворковать?

— Если вспомнить, что вытворяли тебе подобные, заполучив себе тело — пожалуй.

— О, что ты, — глядя на Еву, сказал Мэт. — О такой роскоши я и мечтать не смею.

Молча закончив с канифолью, Ева закрыла ее крышкой — и, вернув в футляр, подняла с пола Дерозе.

Она определенно предпочитала сконцентрироваться на музыке, чем на так некстати пришедших догадках о том, какую все-таки цену Мэт может запросить за ее жизнь.

Глава 4. Irato

(*прим.: Irato — гневно, разгневано, раздраженно, рассерженно (муз.)

Приятную весть Кейлус получил аккурат в другой приятный момент: когда выводил последний такт заключительной части новой сонаты.

— Он ждет, — заглянув в гостиную сразу после короткого предупреждающего стука, с порога сказал Тим.

Торопиться — даже ради такого знаменательного события, даже несмотря на предвкушение, заставившее опахало письменного пера в его пальцах задрожать — Кейлус не стал. Музыка, эта капризная и ревнивая возлюбленная, не любила, когда ей пренебрегают в пользу чего бы то ни было. Так что он аккуратно дописал финальный аккорд и прочертил завершающую тактовую черту; и лишь убедившись, что фиолетовые чернила не размажутся, позволил себе подняться с банкетки за клаустуром, лоснившейся песочным бархатом.

Пленник ждал в Сером зале, где хозяева дома издавна любили назначать деликатные встречи: туда легко было зайти с черного хода и спуститься по потайной лестнице, незаметно для всех остальных домочадцев. Охотники за головами, доставившие пойманную жертву, переместились из Шейна прямиком на задний двор имения — для надежности Кейлус велел им удостовериться, что по прибытии их никто не увидит. Когда он вышел из потайной двери, их в зале уже не было; зато ничком валявшийся на полу парень дернулся и замычал — помимо мешка на голову ему явно сунули в рот кляп.

Тим спускаться не стал. Слишком хорошо знал, что в случае спуска ему предстоит наблюдать, а у его золотого мальчика было золотое же сердце.

— Тише, — опускаясь на колени рядом с пленником, сказал Кейлус.

Конечно, те охотники за головами, к которым он обратился, вовсе не были пособниками законной власти, выслеживающими беглых преступников. Однако они предпочитали именовать себя «охотниками» вместо пошлого «наемники», а Кейлус всегда уважал маленькие причуды тех, с кем имел дела. У него самого было слишком много маленьких причуд, чтобы он мог забывать о чужих; к тому же Кейлус имел все основания подозревать, что его охотники могли являть собой куда более достойных представителей рода человеческого, чем работающая на Айрес шваль. Даже если не касаться выродков из Охраны — всех, в здравом уме поддерживающих режим сестрицы, Кейлус считал слишком безмозглыми и вульгарными, чтобы жить.

Нет, он безусловно понимал желание заставить персону, причинившую тебе муки (особенно если удар ее ранил чувство эстетизма), издохнуть как можно более долгой и мучительной смертью. Равно как и причинение боли к обоюдному удовольствию, в рамках изысканной любовной игры. Но пытать по чужой указке, из врожденного садизма, наслаждаясь тошнотворным зрелищем льющейся крови?.. Фи.

Впрочем, Айрес всегда отличало дурновкусие. Неудивительно, что и разделявших ее взгляды на власть боги обидели тем же прискорбным качеством.

— Прошу извинить за столь нерадушный прием, — почти певуче произнес Кейлус, с улыбкой снимая плотную мешковину с головы пленника, притихшего на сером мраморе пола. — Обстоятельства вынуждают.

Кейлус ждал его со вчерашнего дня. С момента, как Тим сообщил, что охотники за головами наконец обнаружили в Шейне того, кто подошел под заданное Кейлусом описание. Что ж, вид лежащего на полу парнишки подтверждал предварительные сведения: противомагические браслеты над веревками, надежно сковавшими его руки за спиной, дешевая синяя мантия, непонимающее лицо под спутанными рыжими лохмами… Маг-недоучка, студент Шейнского Университета. В свободное от учебы время подрабатывавший продавцом в лавчонке «Книжное колдовство», приткнувшейся в переулочках в центре столицы.

Жаль. Если все было так, как предполагал Кейлус, мальчишке просто на редкость не повезло с рабочим расписанием. Зайди девчонка в другой день, в другой час — и застала бы в лавке кого-то другого. А теперь…

Одним взмахом руки он заставил развязаться узел на кудрявом затылке, удерживавший тряпку у пленника во рту. К помощи магии Кейлус Тибель прибегать не любил, однако порой она позволяла немало сэкономить время и силы.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он, беглым взглядом отметив неряшливую щетину парнишки, плавно перетекающую в бледность щек и синеватые тени под усталыми глазами скорого выпускника (о, Кейлусу эти тени были хорошо знакомы: сам щеголял такими, на радость отцу изучая ненавистные магические науки — в том же Шейнском Университете, к слову).

— Лиэр Тибель, — пробормотал тот; улыбка, привычно игравшая у Кейлуса на губах, его явно не успокоила. Учитывая его далеко идущую славу, отнюдь не композиторскую, немудрено. — Какая честь, я… я никак не…

— Знаешь, что тебя сюда привело?

Парень нервно облизнул пересохшие губы, пока глаза его метались, оглядывая незнакомый зал: серый от серебра светильников на стенах, из которых сейчас горел только один, до мозаики тонущего во тьме потолка и бархата сдвинутых портьер. Вновь сфокусировался на лице Кейлуса, лихорадочно вычисляя, какое поведение в данной ситуации наиболее стратегически выгодно.

— Мой… приступ, лиэр? — рискнул он. — Меня расспрашивали о нем… до вашего прихода.

Логично — Тим говорил, что проверил ценность добытого свидетеля, прежде чем за него расплатиться. Умный мальчик… тем более жаль.

Ох уж эти иномирные девицы. Делают, что хотят, ведут себя так, будто все вокруг их вотчина — и хоть бы раз подумала о том шлейфе последствий, что за собой оставляют.

— Расскажи мне все, что рассказывал до этого, — попросил Кейлус мягко. — Об этом приступе.

Дважды просить не пришлось. Почти взахлеб паренек поведал, как в начале месяца во время работы потерял сознание, а очнулся почему-то со здоровенной шишкой на затылке и прибавкой денег в кассе; о припадке, приключившемся с ним десять дней назад во время лекции — после чего он день провалялся в отключке, а очнулся в медицинском крыле, куда в предыдущий раз заглянул с той самой шишкой. Ну да, так его и выследили… Это Кейлус посоветовал начать поиски с университета: вероятность, что девицу могло так или иначе туда занести, он счел ненулевой. Тех иномирянок, о которых он слышал (с одной даже имел несчастье свести близкое знакомство), к магическим учебным заведениям тянуло с неумолимостью стрелки взведенного метронома.

Почти не ошибся.

— Мне нужно знать больше, — молвил Кейлус, когда под серой мозаикой воцарилась тишина.

— Это все, что мне известно, клянусь!

Когда ладони Кейлуса, склонившегося чуть ниже, легли ему на щеки, парень расширил глаза, в которых легко и ожидаемо читался брезгливый страх. И — ожидаемо — вовсе не перед тем, чего ему в действительности следовало бояться. Смешно… скудоумные, ограниченные представители нормы. Пребывают в твердой уверенности, что такие, как он, готовы наброситься на любого мальчишку и мужчину, оказавшегося в пределах досягаемости; и даже не думают примерить к ситуации чувства нормальных людей, в большинстве своем весьма разборчивых касательно того, с кем они проводят свой горизонтальный досуг. Не говоря уже о том, кого любить.

Хотя для выродков вроде него любовь, конечно же, вещь дикая и совершенно невероятная. Испытывать которую они не умеют и не способны.

— Знаю. — Почти ласковым, почти неуловимым движением Кейлус сдвинул пальцы со скул мальчишки на его виски. — Но есть то, что тебе неизвестно. Это-то меня и интересует.

Прежде, чем тот сообразил, в чем дело, прежде чем начал рваться и кричать — прикрыв глаза, Кейлус Тибель зашептал слова заклинания, которое еще вчера удосужился освежить в памяти.

Да, к помощи магии Кейлус прибегать не любил. Как и причинять боль тем, кто сам того не желал — и ничего болезненного ему не сделал. А ментальный взлом мага, не доверяющего тебе целиком и полностью, для взламываемого даже у мастера неминуемо обращался пыткой. С весьма вероятным летальным исходом. Кейлус мастером не был, но все же не зря пять лет тешил отцовское самолюбие, облачаясь в опостылую университетскую мантию. Не только же затем, чтобы в один прекрасный день швырнуть на родительский стол диплом бакалавра магических искусств.

И лучше этот мальчишка, чем Тим.

Падая в пестрядь чужих воспоминаний, он все же успел услышать дикий крик, эхом отразившийся от серой мозаики — и, захлебнувшись в барьере беззвучия на двери, бессильно затерявшийся в ранней зимней тьме.

***

— Это никуда не годится, золотце, — насмешливо заметила Гертруда, когда Ева снова рухнула в фонтан, так и не долетев до драконьего плеча. — Не смогу же я у всех на глазах просто вежливо подождать, пока ты соизволишь выплыть из озера и повторить попытку.

— И на озере помочь тебе я не сумею, — сурово добавил Герберт, опуская руки. — Разве что самую капельку.

Выпрямившись в каменном бассейне, по бедра утопая в чуть теплой воде, мокрая до нитки Ева уставилась на драконицу — вечер успел окутать сад чернильной темнотой, в которой тем ярче мерцали огненные прожилки, пробивавшиеся между плотно сомкнутой чешуей. Откинула с лица мокрые волосы: Герберт подстраховывал ее, притормаживая падение у самой воды, но неизменно требовал, чтобы приземлялась и держалась на поверхности она уже сама.

Что, как Ева имела возможность убедиться, пока получалось у нее далеко не всегда.

— Простите, но я Избранная, а не Спаситель. Без должной практики преспокойно гулять по воде не могу. — Она удрученно посмотрела на опущенный смычок, самую капельку сожалея, что в свое время немало ехидничала на тему супергероев с волшебными молотами как сомнительными символами мужских комплексов. Что ни говори, при всех преимуществах смычка (как и ждавшей своего часа Люче) в данной ситуации летающий молот был бы определенно полезнее. — Ладно, давайте еще раз.

Для репетиции ее грядущего сражения с Гертрудой Герберт еще три назад велел скелетам привести в порядок садовый фонтан. В России чистить и ремонтировать фонтан зимой, когда землю только-только выбелил торжествующий снег, наконец-то решивший задержаться до весны, было бы не самым умным решением; но здесь капелька магии предотвращала возможные неприятные последствия. Нет, запускать фонтан Герберт нужным не счел, зато наполнить немерзнущей водой каменный бассейн, площадью способный перещеголять очень просторную комнату — еще как.

По этой самой воде Ева и прогуливалась старательно последние три дня, практикуясь в непокорной левитации. По плану после постыдного поражения от Избранной Гертруде предстояло рухнуть в озеро, да еще «утонуть» на самом дне; следовательно, и сразиться они решили на этом самом озере. Которое из-за внушительной глубины всегда замерзало лишь незадолго до Дня Жнеца Милосердного, а в этом году из-за припоздавшей зимы обещало покрыться льдом и того позже.

И пусть Ева не могла не признать, что поединок с драконом в таких декорациях по эффектности обещал побить даже рекорды прославленных драконоборцев — расплатой за эффектность ожидаемо служила необходимость упорных тренировок и репетиций, способных довести до бешенства даже дзен-буддиста.

— Может, хоть одежду мне высушишь? — когда Герберт помог ей взобраться на грубый фонтанный бортик, Ева с несчастным видом пошевелила пальцами ног, удостоверившись, что сапожки до краев полны воды. — А то, знаешь ли, так и простудиться недолго.

— Я понимаю, что в ваших фантазиях на тему магии все проблемы решаются щелчком пальцев, но в реальности сушка одежды прямо на тебе грозит ожогами всей скрытой под ней поверхности тела. На что я, даже принимая во внимание твое состояние, пойти не готов. — Жестом сдержанной ласки некромант коснулся ее мокрого плеча: как раз в момент, когда Ева вспомнила — в действительности сейчас простуда была последним, что ей грозило. — Еще одна попытка, и пойдем домой. Там переоденешься.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 11.11:

Страдальчески сморщившись, Ева присела на бортике. Стянула с ног сапоги, выливая оттуда воду, кое-как натянула заново — и, убедившись, что те всего лишь благонадежно хлюпают, встала, чтобы вновь призвать в руку смычок.

Забавно, но порой — особенно в последние дни, валяясь с Гербертом на постели, пытаясь не отвлекаться от просмотра анимешек на другие приятные занятия — она почти забывала, что мертва. И тем больше раздражали следовавшие за этим моменты осознания: нет, она все еще та, кто она есть. Ева Нельская, немертвая Избранная, девочка, которой не повезло очутиться в неправильной сказке, где есть неправильные злодеи, которые делают неправильный мед. То есть фейр. То есть свершают неправильно успешные злодеяния.

Неудачница…

Подняв кверху злые глаза, Ева активировала щит. Занесла ногу над дрожащей поверхностью бассейна: левой рукой уже выплетая руну «воздух», с которой начиналась формула левитации.

— Фли варен, холл мэхь, — прошептала она, прежде чем сделать шаг.

Могло показаться, что круги, пошедшие по воде, расползались от подошв ее мокрых сапог. На деле же жидкого черного зеркала касался пузырь магического барьера, вплотную льнувший к ее ногам, а между Евой и темной водой осталась тонкая, почти невидимая глазу прослойка державшего ее воздуха. Должна была оставаться всегда — иначе не избежать ей нового падения в мокрые фонтанные объятия.

Ну, это было просто. А теперь…

Ева проследила, как Гертруда приоткрывает пасть, сверкающую белизной клыков и маревом катящегося по горлу пламени. Миг спустя точный огненный плевок с силой ударил в магический щит, расплескавшись по стенкам, разбрызгавшись в стороны. Сейчас драконий огонь Еву уже не пугал, а вот когда Гертруда пыхнула в нее впервые… Герберт, конечно, и тут страховал свою ученицу, под ее щитом поддерживая свой (Ева даже не сразу это поняла, настолько ювелирно некромант подогнал один волшебный пузырь к другому), но пока его страховка не пригодилась.

С чем с чем, а с щитами — хвала тренировкам некроманта, нещадно гонявшего ее весь месяц — у Евы все было в порядке.

Подпрыгнув и зависнув в воздухе, увернувшись от удара когтистой лапы, словно от монструозной скакалочки, подошвами сапог девушка коснулась оказавшейся под ней драконьей чешуи. Оттолкнувшись от нее, взмыла вверх: усиленно пытаясь забыть о законах тяготения. Подумаешь, подпрыгнуть на каких-то пятнадцать-двадцать метров вверх! Достать до чешуйчатой шеи, где по всеобщему мнению (отрадно неверному, как со змеиной улыбкой заметила Гертруда) кроются уязвимые драконьи места — раз плюнуть! И пламя, которым встречает ее драконица, ничем не может ей помешать. Пусть оно бьет в щит, словно сокрушительная струя из огненного брандспойта, неизбежно притормаживая полет, и эфемерный волшебный пузырь целиком тонет в широком потоке, опалявшем лицо даже сквозь защитную преграду — но Ева все же медленно и неуклонно продвигается вперед, и совсем не собирается падать, и…

Ее яростный вопль далеко разнесся по темному саду, пока Ева летела вниз, очень стараясь делать это ногами вниз. Хорошо хоть на сей раз сама смогла притормозить и благополучно «приводниться».

— А можно как-нибудь обойтись без огня, хотя бы пока я лечу? — безнадежно спросила девушка, выпрямившись на воде. Кто бы мог подумать, что однажды она пожалеет об ограничениях, некогда стребованных Гербертом с Мэта… Для демона наколдовать иллюзию озера (пускай кровавого или коричного) наверняка пустяковая задачка, а Еве сейчас не пришлось бы мириться с мерзким ощущением липнущей к телу одежды.

— Прости, золотце, — Гертруда, кое-как примостившаяся на наименее заросших участках сада, словно кошка на узкой полочке, неторопливо переминалась с лапы на лапу, — но не в драконьих привычках вежливо наблюдать, как твой убийца подбирается туда, откуда удобнее всего будет тебя прикончить. И без того сражаюсь едва ли в четверть сил.

Ева беспомощно уставилась на свои ноги, мокшие в сантиметре над жидкой вуалью молчащего фонтана.

На самом деле прогулки по воде давались ей куда проще, чем полет. Что заклятие, что рунная формула левитирования оказались просты: куда сложнее было забыть о земной аксиоме «рожденный ползать летать не может» и поддерживать внутри веру в то, что ты не можешь упасть. Все равно что играть в Питера Пэна и пытаться думать о хорошем, когда только вчера учеба и домашние проблемы заставляли тебя ловить сознание на мысли, что разбежавшись прыгнуть со скалы — не такая уж плохая идея.

Секстаккорд! Полный бекар, альтерируй твою терцию и еще тысяча музыкальных ругательства! Как Ева сумеет достать дотуда?! Это же почти недосягаемая высота! На воде она может хотя бы воображать, что под ногами у нее опора в виде жидкого зеркала. Если бы только в воздухе на пути к драконьей шее было что-то вроде ступенек или моста…

…мост…

— Хватит с тебя на сегодня, — сказал Герберт устало, ничем не выдав разочарования.

— Нет. — Ева призвала смычок, снова благополучно потерянный в процессе падения. Хорошо хоть щит на сей раз не исчез. — У меня идея. — Сосредоточенно щурясь, девушка вскинула голову, заглянув в сияющие драконьи глаза. — Повторим все сначала.

— Ева…

— Тебе понравится. Поверь, — не оборачиваясь, бросила она Герберту на уже приготовленные возражения. — Ты ведь мне веришь?

Награжденная молчанием, Ева кивнула драконице, в глазах которой плеснулось ленивое любопытство — и, вскинув смычок, приготовилась к наизусть заученной последовательности движений в этом танце атаки.

Огненный плевок. Взмах когтистой лапой. Прыжок. Ева полетела вверх, навстречу струе огня…

И за миг до того, как та расплескалась о прозрачную стенку щита, рывком взмыла еще самую капельку выше.

Почти касаясь ногами огненного золота, плещущего в воздухе под ней, девушка побежала вверх по мосту драконьего пламени: длинными легкими прыжками, перемахивая по несколько метров за каждый. Гертруда чуть задирала морду, направляя огонь выше, пытаясь ее достать — но Ева всякий раз прыгала раньше, чем ее усилия увенчивались успехом. И к моменту, когда у драконицы закончилось дыхание, уже была почти у самой драконьей пасти.

Когда плескучая золотая струя под ее ногами исчезла, Ева спланировала вниз, увернувшись от клыков, очень убедительно щелкнувших прямо над ней. Чиркнув смычком по чешуе на драконьей шее, оставив на ней россыпь голубых искр, с чистой совестью полетела вниз.

— Вот, — горделиво изрекла она, аккуратно приземлившись точнехонько на воду, не выпустив смычок из пальцев.

Со смычком они тренировались, ибо сочли его наилучшей заменой Люче, которую по понятным причинам лучше было приберечь (хотя бы до генеральной репетиции накануне прилюдного свершения эпичного подвига). В конце концов, раз рапира управлялась так же, как смычок — силой мысли, — замена была действительно почти равноценной. Конечно, им еще придется подумать, как нанести удар достоверно, одновременно не поранив Гертруду; но со смычком Ева уже научилась фальсифицировать атаку. Если поначалу тот рвался ударить со всей волшебной силы, то сейчас позволял владелице после эффектного замаха коснуться цели почти неощутимо.

— Прощайте, небеса, песнь моя спета, — скучающе пророкотала Гертруда, не без театральности хватаясь лапой за задетое место. Тут же опустила ее: — Я бы рухнула наземь в предсмертной агонии, но тогда от этих милых… зарослей вокруг мало что останется.

— Нет причин сомневаться в вашем артистизме. — Герберт следил, как Ева приближается к нему; в призрачном свете смычка улыбка, проявившаяся на его губах, казалась еще неуловимее, чем на самом деле. — Зрелищно, ничего не скажешь.

— Я же говорила, что тебе понравится.

Принимая протянутую ей руку, Ева поймала себя на том, что ответила весьма и весьма довольно. Пожалуй, даже капельку самодовольно. Судя по усмешке Герберта, с которой он рывком втянул ее на бортик, от его внимания это не укрылось.

Но, судя по доброте этой усмешки, осуждать ее он даже не думал.

— Вы развлекли меня, ребятки, и приятно было вас послушать, однако мне пора в обратный путь, — когда они застыли друг против друга — в расстоянии самую капельку ближе приличного, в напряжении самую капельку ближе дозволенного — деликатно подытожила Гертруда. — Когда я снова вам понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.

— Не хотите проведать… детеныша? — спросила Ева, решив, что «яйцо» в данном случае будет не самым удачным словом.

— Ни к чему. Я слышу его отсюда. — Драконица смотрела на крыши замка, отделенного от него несколькими ярусами заснеженного сада; солнце в ее глазах затенила задумчивость. — Ему все нравится… считает это новым своим гнездом. И песня сокровищ, что его окружают, красива. — Когда Гертруда опустила взгляд на некроманта, взгляд этот был непривычно мягким. — Ты хорошо с ним обращаешься, избранник Жнеца.

— Его сохранность входит в условия моей клятвы, — сдержанно откликнулся тот. — Как вы и говорили, я отвечаю за него головой.

Ева, пятью днями ранее наблюдавшая, как любовно некромант обустраивает в одной из нежилых комнат «гнездышко» для яйца (в строгом соответствии всем инструкциям, полученным от его матери), промолчала. Она тогда пошутила, что Герберт будто кукольный дом для новой игрушки собирает — на что получила тот же равнодушный ответ. Заставивший Еву лишь пуще подозревать, что на деле Гербеуэрт тир Рейоль получает искреннее удовольствие от этой редкой и почетной возможности: присматривать за столь трогательной ценностью, как еще не рожденный драконенок.

И пусть Ева ничего не сказала, но Гертруда и так поняла все лучше нее.

— Ты боишься петь, мальчик. Боишься, что другие услышат твой истинный голос, — прошелестела она, с едва уловимой насмешливостью расправляя крылья. — Побори свой страх. Позволь другим услышать звук твоей души. — Выражение, возникшее на чешуйчатой морде, Ева рискнула бы назвать улыбкой, если б только у драконов были нормальные губы и они умели улыбаться. — Ваши мелодии прекрасны, их переплетение дышит гармонией, но когда две песни сливаются воедино в истинном бесстрашии, в истинном единстве и откровении…

— При всем уважении, наша сделка включала в себя сотрудничество по одному конкретному поводу. Никак не душеспасительные беседы.

В высшей степени любезным ответом Герберта можно было бы выморозить все кусты в округе, не будь они уже замерзшими; однако Гертруда в ответ лишь выпустила носом сноп смешливых искорок, тонкими росчерками каленых узоров прочертивших сумрак и тут же погасших.

— Береги себя, золотце, — сказала драконица, прежде чем подобраться перед прыжком ввысь. — И его.

Двое, оставшиеся стоять на широкой каменной полосе фонтанного бортика, провожали ее взглядом, пока мерцающая точка не скрылась в темной пелене пасмурного зимнего вечера.

— Ты и правда вся промокла, — заметил Герберт потом.

— Могу тебя обнять, — предложила Ева шутливо, заставив смычок исчезнуть, — тогда ты ко мне присоединишься.

На миг оторопело замерла, когда некромант, ничуть не смущаясь этой прискорбной перспективы, прижал ее к себе — и, бережно убрав с ее лица растрепавшиеся влажные волосы, заправив их за уши, наконец вознаградил Еву за старания чем-то повещественнее улыбки.

Впрочем, учитывая царивший вокруг холод (немногим ниже нуля, но все же вполне ощутимый), вознаграждение вышло не слишком долгим.

— Молодец. Это и правда было здорово, — резюмировал Герберт, отстранившись. Когда Ева нехотя опустила руки, как-то незаметно успевшие обвиться вокруг его шеи, спрыгнул на кругом обрамлявшую фонтан заснеженную дорожку — и, легко подхватив девушку за талию, снял с бортика, поставив рядом с собой. Еще и покружил слегка, перед приземлением покрыв россыпью коротких поцелуев ее лицо: лоб, щеки, губы, безнадежно замерзший нос, которого Ева почти не чувствовала. — Пойдем, надо тебя переодеть.

Прильнув к нему, чувствуя его руку на плече, Ева позволила направить себя обратно к замку. Забавно, конечно — они вместе уже целую… почти неделю, а ей все еще слегка непривычно видеть Герберта таким. И пока у них так все хорошо, что даже слегка не верится.

Впрочем, учитывая, сколько у них проблем на повестке дня помимо отношений, может же у них хоть что-то быть хорошо, верно?

Тоже мне неудачница, думалось Еве беспечно, пока они поднимались по садовым ярусам: в обнимку, так, словно были самой обычной влюбленной парочкой, а не мокрым до нитки зомби и некромантом, чей плащ медленно намокал от ее одежды, словно в знак солидарности. С чего эти нелепые мысли о неудачниках вообще пришли ей в голову? Герберт обязательно найдет способ ее воскресить, и со всем другим они вместе справятся; а пока ее особое состояние — скорее преимущество, чем недостаток. И в другой истории Ева вряд ли встретила бы Эльена и Мэта (к которому, что ни говори, уже испытывала нечто вроде своеобразной привязанности), и мысль о переговорах с Гертрудой вполне могла не прийти ей в голову. Едва ли Миракл захотел бы устранить драконицу заранее, и тогда Ева впервые встретилась бы с ней лишь в назначенный пророчеством день — врагами. А получить главную роль в пребанальнейшей пьесе о прекрасной Избранной, да с лиэром Совершенство в роли романтического героя, да разыгрывать это с серьезным лицом — вопреки заветам незабвенного барона, некогда за волосы вытащившего себя из болота…

Скукотища.

— Ты уверен, что никто не заметит, как Гертруда летает туда-сюда? — спросила Ева, встревоженная внезапной мыслью.

— Она летит в темноте, выше облаков. Никому ее не увидеть. В окрестностях замка посторонние не бывают, к тому же ограда заговорена так, что из-за нее в саду ничего не разглядеть. — Герберт помолчал, пока они возвращались по цепочкам их же следов, оставшихся в снегу на пути к фонтану; белизна пушинок, светлым сонмом укрывших кусты, дорожки и лестницы, соединявшие один ярус сада с другим, разгоняла тьму, смягчая непроглядную мрачность зимнего вечера. — Если и увидят по пути сюда, ничего страшного. В народе давно шепчутся, что чудищем с Шейнских земель вероятнее всего является дракон. Логично, если появлению дракона в Айдене будет предшествовать его появление где-то еще. — Некромант расчетливо и цепко смотрел перед собой. — Возможно, перед сражением ей стоит напасть на какой-нибудь городок в предместьях столицы… сжечь пару пастбищ, перекусить стадом коров.

— Но это наверняка насторожит Айрес. Вдруг после такого она захочет сама убрать Гертруду? — сообразив то, о чем она почему-то не думала раньше, Ева мигом вновь ощутила противную леденящую липкость мокрой одежды и хлюпающих сапог. — И вообще… если Айрес известно о пророчестве, если всем ясно, что чудище с Шейнских земель — это…

— Будь это так, она бы убрала Гертруду сразу после того, как расправилась с тобой. Нет, по тем или иным причинам угрозы в ней Айрес пока не видит… Может, верит, что, убив тебя, перечеркнула и все остальное. Или решила позволить событиям идти своим чередом, чтобы самой выступить в роли спасительницы.

— Или просто знает, что дракон — не чудище, о котором говорится в пророчестве.

Эта мысль тоже пришла в голову Евы впервые. И, наверное, заставила бы холодок пробежать у нее по спине, не будь та и без того холоднее некуда.

Что, если все это время они заблуждались? Если в действительности в назначенный пророчеством день Еве все же предстоит сразиться с неведомым врагом — по-настоящему… и даже не с Айрес, потому что под «чудищем» пророчество явно подразумевало не ее…

…но тогда кого?

— Маловероятно. — Ее тревога от Герберта не укрылась: теплые губы успокаивающе коснулись ее мокрой макушки, теплое дыхание согрело кожу даже сквозь волосы. — Не знаю никаких других кандидатов, способных претендовать на столь смертоносную роль.

Запнувшись, холодными пальцами Ева ухватилась за его плащ, чтобы не упасть. Может, и упала бы, не держи ее Герберт за плечи так бережно и крепко. Знать бы еще, что послужило причиной ее неловкости… выступающий камень, притаившийся под снегом, то, что мокрая одежда заставляла свою хозяйку потихоньку коченеть — без дрожи, без особого дискомфорта, но тем не менее — или еще одна догадка, всплывшая в сознании большими калеными буквами.

О которой по некоторым причинам Ева предпочла умолчать.

— Не беспокойся, — по-своему истолковав ее ответное молчание, сказал Герберт, когда Ева вновь засеменила рядом с ним, — в одиночку даже Айрес с драконом не справиться. Одна она к Гертруде не сунется, а о приготовлениях я узнаю загодя.

— Думаешь?

— Я бы на ее месте обставил такое дело с помпой, — пожал плечами некромант. — Следовательно, чем больше народу о нем прознает, тем лучше. Объявить обо всем заранее — хотя бы при дворе, прибыть в близлежащий городок с пышной свитой… Наверняка Айрес и меня захочет к этому привлечь. А, уже здесь…

Ева не сразу поняла, к чему относилось последнее изречение. Как и то, зачем Герберт приостановился, оглядываясь через плечо. Но, проследив за его взглядом, поняла, что смотрит он на ворота — и вспомнила: сегодня вечером к ним вновь должен был пожаловать Миракл.

— Твой жених, — с нескрываемым сарказмом констатировал некромант. — Эльен, не встречай. Я сам. — Отдав ментальный приказ призраку, наверняка уже спешившему исполнять свои дворецкие обязанности по проводам дорогого гостя от ворот до замка, Герберт снял руку с Евиного плеча. — Иди домой.

— Хочу сама его встретить, — внезапно даже для себя самой изрекла она.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 14.11:

Герберт в ответ одарил ее взглядом настолько же непонимающим, насколько внимательным.

— Пусть привыкает ко мне в столь неприглядном виде, — беззаботно пояснила Ева: радуясь, что текущее состояние позволяет ей хоть постоянно врать и не краснеть. — Вдруг я решу искупаться в винном фонтане на торжественном приеме, а он возьмет да и посмотрит на меня с отвращением — и конец нашей легенде.

— В этих фонтанах у тебя вряд ли выйдет искупаться. Даже если б тебя вдруг таинственным образом подменили одной из твоих предшественниц. Им в отличие от тебя свойственно было эпатировать окружающих подозрительными танцами вокруг колонн и прочими шалостями, которые им казались проявлениями милой непосредственности. — В том, как некромант склонил голову набок, Ева прочла его привычную проницательность. — Ты же понимаешь, что Мирк не должен знать то, что знаешь ты?

«Я много чего знаю», хотелось ответить ей. Однако под его взглядом, еще чувствуя призрак его теплого дыхания на своих волосах, прекрасно понимала: косить под дурочку будет не только глупым, но в какой-то степени подлым.

Они оба прекрасно знали, о чем она может так жаждать поговорить с названым женихом. А еще Ева знала, что встретить Мирка сейчас будет проще, чем отпрашиваться на прогулку потом.

Если все пройдет так, как она надеется, необходимость в этих прогулках и вовсе отпадет.

— Я же обещала не причинять тебе боль, — произнесла она, тщательно подбирая слова. — И не сделаю того, что может ранить тебя.

Герберт вместо ответа со вздохом коснулся пальцами ее щеки — и, истолковав это как знак согласия и одновременно повеление поторопиться, Ева поспешила к воротам.

— Я буду во внутреннем дворе, — шелестяще бросили ей вслед.

Они с Мираклом пересеклись где-то на середине главной дороги к замку: той, что вела от ворот прямиком к дверям. В лазурном свете смычка, которым девушка освещала себе дорогу, снег искрился лавандовыми искрами.

— Нехорошо с твоей стороны лишать бедного Эльена работы, — весело заметил Мирк, когда Ева приблизилась. Разглядев мокрые блики на облепившей ее одежде, чуть умерил ширину своей улыбки. — Что с тобой стряслось? Если пыталась утопить Уэрта, вынужден заметить, что при всей… м… сложности его характера этого он все-таки не заслужил.

— Скорее он пытался утопить меня.

— Не его стиль. Для опостылевшей девы он предпочел бы яд. Или тихое быстрое испепеление. Он ведь благовоспитанный молодой человек, в конце концов.

Представив, как Герберт со своим обычным скучающим выражением лица щелчком пальцев аннигилирует визгливую надоедливую девицу (по канонам жанра, рыжую, наглую, в кожаных штанах и бронелифчике), Ева мысленно хихикнула.

— Мы репетировали сражение, — пояснила она, когда рвущийся смех перестал ей в этом мешать. — С Гертрудой.

— Вот как? Забавно, до сегодняшнего дня я полагал, что драконы способны облить тебя исключительно огнем или презрением.

— Они-то да. А вот фонтан — нет. — На передний план, оттеснив массовку в виде дружелюбных и ничего не значащих мыслишек и фраз, вновь решительно выступило решение, которое Ева уже приняла по пути к воротам — заставив смычок в ее пальцах нетерпеливо дрогнуть. — Знаю, тебе хочется узнать наш план, но это может подождать.

Слова заставили Миракла враз посерьезнеть.

— А что не может?

Прежде, чем высказать то, что Еве так хотелось высказать, она все же поколебалась. Потому что очень, очень не хотела снова солгать тому, кому лгать хотела меньше всего на свете.

Снова причинив ему боль.

Но ведь Герберт позволил ей встретить званого гостя. Хотя не мог не понимать, к чему это может привести. Или это очередная проверка? Я доверю тебе свой секрет, дорогая Ева, и даже предоставлю возможность его разболтать, но если разболтаешь, пеняй на себя? И если сейчас она скажет Мираклу то, что так рвется — нет, считает необходимым сказать, то тем самым снова предаст его доверие? Ранив его, подставив под удар его брата, которого Герберт так не хотел подставлять…

Впрочем, иногда болезнь приходится лечить болезненными же методами. Сделать укол, чтобы убрать воспаление. Причинить боль меньшую, чтобы избежать большей. А из всего, что Ева успела понять о Герберте и всей этой прискорбной ситуации, она сделала один важный вывод: в действительности брата ему очень, очень не хватало. И Миракл Тибель был не тем человеком, который хотел бы, чтобы подобные решения — о его мнимой безопасности (какая вообще может быть безопасность для того, кто собирается узурпировать престол?) ценой нелестного мнения о том, кем даже сейчас он весьма дорожил — принимали за него.

И если Герберт слишком горд и категоричен, чтобы позволить себе пойти на примирение…

— Герберт будет очень зол, что я тебе рассказала, — предварив слова шумным вдохом, признала Ева наконец. — Но я считаю, что ты имеешь право знать.

— Знать что?

Когда несколькими минутами позже они вступили во внутренний двор, Герберт, как и обещал, ждал там: сложив руки за спиной, отстраненно перекачиваясь перед дверьми с мысков на пятки.

— Да что вы, могли бы и не торопиться, — с затаенной желчью заметил он, наблюдая за стремительным приближением брата. — Мое ожидание того не стоит.

По быстроте шага, которым Миракл устремился к замку после их непродолжительной беседы, и его глухому молчанию все время, пока Ева отчаянно пыталась поспеть за ним, не сбиваясь на бег — она так и не смогла толком расшифровать его эмоциональную реакцию на озвученные ею известия. Однако предполагала, что на встречу с Гербертом лиэр Совершенство спешит, распираемый желанием извиниться и заключить брата в покаянные объятия (а как же иначе?).

Так что удар кулаком по скуле, которым Миракл наградил некроманта вместо извинений или хотя бы приветствия, заставил ее оторопело охнуть.

— Семь лет, сволочь! — прошипел Мирк, когда Герберт без вскрика отлетел на шаг, не без труда удержав равновесие. — Семь лет — семь! — я считаю тебя предателем! А это, стало быть, просто выше твоего драгоценного достоинства — что-либо мне объяснять?! Высокомерная паскуда!

Cжатый кулак взметнулся вновь: экономным, скупым движением того, кто точно знал, как ударить с максимальной силой при минимальных усилиях. И удар наверняка вышел бы еще лучше первого, если бы в паре сантиметров от лица некроманта кисть Миракла не обвило темное щупальце.

— Интересный у тебя способ извинения, — прижимая ладонь к ушибленной скуле, констатировал Герберт, пока за спиной Мирка все отчетливее прорисовывалась безликая тень, оттащившая взбешенного юношу подальше.

— Что, по-твоему, я должен был думать?!

— Может, нечто помимо того, что я сразу же побежал к Айрес с докладом, спеша поскорее оставить тебя сиротой?

— Мальчи… ребя… лиэры, — очень постаравшись сделать голос как можно более примирительным, изрекла Ева, — давайте не будем больше ссори…

— Я спросил тебя! — свободной рукой обнажив меч, Миракл одним резким движением перерубил щупальце, высвобождаясь из пут. — Так сложно было попросить своего гребаного дворецкого дать ответ, который тебе дать было не под силу?

— Зачем? Ты ведь прекрасно ответил за меня. Ваше будущее Величество вообще всегда всех видит насквозь, а яблочко от яблони издавна гниет неподалеку. — Ирония распускалась в голосе Герберта, словно ледяные цветы. — К чему нашему блистательному чемпиону нужен был в друзьях скучный книжный червь, сын казненных изменников?

— А тебе, стало быть, блистательный чемпион в братьях был совершенно ни к чему? — это Миракл уже почти прорычал. — Завидовал?

Следующий удар — клинком плашмя по ногам — Герберт принял на щит. Ответное заклятие отбросило Миракла на добрую пару метров, и голубые искры отраженного заклинания затанцевали вокруг его плаща (неужели заговоренный?); уже две тени протянули к нему руки-щупальца, но тот, разрубив их скользящими росчерками лезвия, скакнул вперед… чтобы замереть, когда на его пути решительно встала Ева, раскинув руки в жесте защиты.

Как будто некромант за ее спиной в этом нуждался.

— Лиоретта, буду весьма благодарен, если вы уйдете с дороги, — сквозь зубы процедил Мирк, от избытка чувств даже сбившись на «вы».

— Жди в гостиной, — отступая в сторону от дверей, коротко подтвердил Герберт. — У камина. И одежду сменить не забудь.

— Что вы делаете?! Это же глупо! Айрес — вот наш враг! А вы тут собираетесь переубивать друг друга вместо того, чтобы…

— Никто не собирается никого убивать. — Герберт вновь встал напротив брата, так, чтобы между ними больше не было досадных живых помех. Двери красноречиво открылись на щелку, необходимую, чтобы в нее без труда юркнула худенькая девушка. — Ева, иди. Это наше дело. Ты и так уже сделала все, что могла.

Ева так и не поняла, было это сарказмом или нет. Но, посмотрев на некроманта, отчетливо поняла, что на сей раз возражения не принимаются.

А если и принимаются, то не учитываются.

Не дожидаясь, пока Герберт повторит приказ, только на сей раз — подстегнув магией (выражение его лица ясно подсказало, что сейчас он на это вполне способен), Ева нехотя опустила руки. Развернувшись, скользнула в услужливо приоткрытые двери: тут же сомкнувшиеся за ее спиной, раскатив по холлу глухой рокот, призывавший входящих оставить надежду в лучших традициях классики.

Ну или так показалось Еве, пребывавшей в мучительных терзаниях о том, насколько грешным являлся ее очередной акт неповиновения.

Ладно. Не будут же они в самом деле друг друга убивать. И если уж им так надо выпустить пар, скопившийся за годы ссоры…

Ева поднялась в свою спальню, чтобы наконец избавить от мокрого наряда, на морозе уже начавшего деревенеть. Пронаблюдав сквозь мелкий переплет коридорного окна, как вспышки заклятий расцвечивают две фигурки во внутреннем дворе и живые тени, пляшущие вокруг них, тихонько приоткрыла дверь, отделенную от ее спальни двумя другими.

Спустя несколько шагов ковер под ногами откликнулся на ее поступь звоном золота.

Этот визит снова противоречил заветам Герберта, велевшего ждать в гостиной. Но Еве хотелось немного согреться (холод она не особо ощущала, зато потерянную чувствительность носа и пальцев — вполне), а в «гнезде» будущего драконенка это сделать было удобнее всего. Так что Ева прошла мимо камина, исправно горевшего сутки напролет, к яйцу: покоящемуся среди золотистой россыпи монет, серебряных кубков, блюд с искусной резьбой вокруг зеркального центра, камней, пестрыми искрами сиявших в перстнях, серьгах и ожерельях… Должно быть, для сооружения драгоценной насыпи, окутавшей основание яйца подобием сверкающей шали-шарфа, Герберт опустошил все закрома с семейными ценностями Рейолей.

«Гертруда говорит, он уже слышит происходящее вокруг, — сказал некромант, когда Ева полюбопытствовала, зачем все это. — Камни помогут ему с комфортом перенести смену гнезда». Что ж, кто-то во время беременности усиленно слушает Моцарта, кто-то знакомит нерожденного малыша с песней камней… Трогательные причуды мам, заслуживающие уважения.

Помимо камина, в непосредственной близости от яйца полыхала жаровня, на дне которой Ева вполне могла бы свернуться калачиком, если б там не трещали угли. Дым клубился под миниатюрным защитным куполом, выпускавшем наружу один только жар, но не прочие продукты горения; в комнате наверняка царила жуткая духотища, однако не дышавшей Еве и это было нипочем. Опустившись на колени подле яйца — прямо в жесткую россыпь монет, постаравшись не напороться на кубок или украшение — она прижалась к гладкой, толстой, восхитительно теплой скорлупе: казалось, ее высекли из нагретого солнцем мрамора. Касаясь ее ладонями, чувствуя, как непрозрачный янтарь мгновенно прогревает тело даже сквозь одежду, Ева приложила к нему ухо.

Ощутила под щекой шелковистую гладкость камнеподобной скорлупы, под которой — где-то в светящейся непроглядной глубине — таился маленький драконенок.

— Не желаешь сделать ставку, златовласка? Петушиные бои — что может быть прекраснее.

— Ненавижу азартные игры, — не соизволив даже обернуться, откликнулась Ева: блаженно жмурясь, пока замерзшее тело отогревалось теплом жаровни, камина и драконьего яйца. — И это не предмет для ставок.

— Жаль. Ты бы ведь поставила на малыша, а он определенно лидирует. — Она не видела Мэта, но кожей чувствовала его взгляд. — О своих догадках ты ему сообщить не удосужишься, как я понимаю.

— Каких догадках?

— Брось, златовласка. — Улыбку демона Ева прекрасно расслышала в призрачной полифонии его голоска. — Ты ведь смекнула, кто еще может претендовать на роль чудища, всем и каждому гибель несущего. Долговато соображала, но лучше поздно, чем никогда.

Ева лишь плотнее прижала пальцы к скорлупе. Забавно… если не знать, чего касаешься — можно подумать, что перед тобой просто круглое садовое украшение в виде идеально отесанного камня с подогревом.

Она и правда поняла то, что могла бы понять куда раньше. Что дракон вполне способен разрушить целый город, — но тот, о могуществе которого уже сейчас в народе отзываются с трепетом, сильнейший некромант со времен Берндетта, во власти которого было заставить десяток людей за минуту истлеть заживо, способен принести бед не меньше. А то и больше.

— Герберт никогда не причинит вреда невинным, — после долгого молчания все же сказала Ева.

— Ты ему предсказуемо льстишь, но не забывай, кому он дал клятву абсолютного подчинения. Один приказ королевы, этой прекраснейшей души женщины, как ты уже имела возможность убедиться — и наш малыш откроет в себе множество удивительных новых сторон… таланты превосходного палача, к примеру.

Ева не могла осуждать демона за то, что он говорит. Он озвучивал ее собственные мысли. И меньше всего ей хотелось обсуждать этот вопрос с ним, но других кандидатов в пределах досягаемости не было, а с кем-то обсудить его (и поскорее) Еве все же очень хотелось.

Не говоря уже о том, что кое в чем у Мэта перед Эльеном было одно неоспоримое преимущество.

— Скажи мне одну вещь, — открыв глаза, чтобы все же встретить фосфоресцирующий голубой взгляд, произнесла Ева. — Ты ведь пасешься не только в моей голове?

— Конечно, нет.

— А сам Герберт что думает по этому поводу?

На самом деле она ожидала ответа в духе «бесплатно справок не даю». На что ей, естественно, в очередной раз пришлось бы напомнить, что никаких сделок с Мэтом она заключать не собирается. Но тот, к ее удивлению, лишь осклабился довольно:

— А-а. Догадалась все-таки. — Сидя в воздухе, Мэт скучающе отряхнул от невидимых пылинок ворот длиннополого одеяния, мерцающего звездными искрами на фиолетовой бархатной тьме. — Естественно, малыш тоже об этом задумывался. Но утешает себя тем, что нести гибель «всем и каждому» — для него все же слишком большой комплимент. Древний дракон на эту роль подходит определенно лучше.

— Только вот он собирается призвать бога.

— Всего на пару минут, если помнишь. — Во взгляде демона мелькнуло непонятное веселье. — В предыдущий раз все закончилось вполне благополучно. Это же бог, как-никак… не я и не кто-то из моей компании.

— Бог смерти.

— О, люди. — Демон закатил глаза. — Смерть бесстрастна и неподкупна. Смерть никому не желает зла. Она просто приходит, неизбежно, как зима. Великий Жнец же суть простая персонификация этого явления, которое жаждет убивать вас не больше, чем холод жаждет убивать цветы.

— Но тем не менее убивает.

— Но тем не менее когда Жнец вселился в Берндетта, бояться было нечего, м?

«…и едва молвил Берндетт последние слова, вспыхнули под ногами его руны колдовские, и сияние белое затмило взгляды всех, — всплыли в памяти слова из какой-то книги — летописи, написанной очевидцем первого призыва. — Когда же ясность взора обрели мы вновь, то узрели божественные крыла за его спиной, и сияние на руках его и одеждах, и свет неземной в лике его и глазах — облик, вселяющий трепет, бледные отблески коего открывают нам избранники Его в Мертвой Молитве. И уста отверз Жнец, к нам сошедший, и молвил «Склонись предо мной, возлюбленная жатва моя»; и все, на площади собравшиеся, пали ниц пред величием Его, и сердца наши бились в страхе, но души пели в упоении — ибо свет, коим озарял Он нас, был светом любви…»

— А если Айрес в это время прикажет Герберту всех убить? — упрямо спросила Ева: очень надеясь услышать опровержение, которое окончательно развеет ее подозрения.

— А какое отношение вассальная клятва малыша может иметь к Жнецу?

— Но Жнец же вселится в его тело!

— Тело — фантик для сознания и души. Магию всегда творит то, что внутри. То, что на время сошествия Жнеца будет просто беспомощно наблюдать за происходящим из того угла, куда оно поспешит спрятаться. Не говоря о том, что по плану ко дню призыва королева уже будет за решеткой: наш малыш не такой дурень, чтобы проворачивать этот трюк, пока его милая тетушка восседает на престоле.

— Стало быть, Жнец тут ни при чем? — нехотя отстранившись от яйца, Ева напоследок погладила его по округлому боку. — А ты как считаешь, о ком говорится в пророчестве?

— Предпочитаю не задумываться. Если происходящему удастся меня удивить, тем лучше. — Мэт лениво потянулся. — Когда вычисляешь преступника на середине истории, половина удовольствия от концовки пропадает.

Слова показались ей знакомыми. Даже очень. Спустя секунду Ева вспомнила: конечно, они принадлежали ей самой.

И сказаны были, когда они с Динкой спорили о том, как нужно читать детективы.

«Ну скажи, какой смысл думать и гадать? — говорила Ева, сама предпочитавшая в процессе чтения о личности убийцы не задумываться — дожидаясь момента, когда разгадку преподнесут ей на блюдечке, заставив ахнуть от неожиданности. — Когда вычисляешь преступника на середине истории, половина удовольствия от концовки пропадает!»

«Ничего ты не понимаешь, дурилка, — фыркала сестра, засидевшаяся за своей любимой Элизабет Джордж. — Без интеллектуальной тренировки серым клеточкам мозга свойственно отсыхать. А истинный талант проявляется не в том, что ты не можешь сказать, кто убил. Не в первую очередь».

«А в чем тогда? Это же детектив, что еще тут может быть важного?»

«Неожиданность мотиваций. Достоверность чувств, которые убийцей двигали. Хитрость того, как все это обставлено. — Динка потянулась: ровно теми движениями, которые сейчас точно скопировал Мэт. — И мастерство того, как это рассказано».

Тогда Ева лишь хмыкнула несогласно — но сейчас, в настоящем, резко вскочила, заставив сокровища под ногами отозваться рассыпающимся звоном.

— То, что порой твои навыки бывают полезны, не дает тебе права так нагло влезать в мои мысли.

— О, только не стоит теперь натягивать белые перчатки, златовласка. Не после того, как сама же этими навыками воспользовалась.

— А ты потому и позволил мне воспользоваться, да? Чтобы потом ткнуть меня в это носом?

— Просто хотел помочь. А то ты такая нервная, что решительно не соответствуешь гордому званию покойницы. — Мэт устремился из комнаты следом за ней, с донельзя укоризненным видом проплыв сквозь огонь в жаровне. — Сплошные подозрения с твоей стороны, сплошные подозрения… и на каком основании?

— На том, что ты чертов демон. А вами всегда руководят не самые добрые побуждения.

— Вопиющая дискриминация по расовому признаку. Немножко не вписывается в твой образ хорошей девочки, как считаешь?

К счастью, за дверью Ева нос к носу столкнулась с Эльеном, так что необходимость (и возможность) поддерживать дальнейшую беседу отпала.

— Что они творят?! — воскликнул призрак, всплеском рук указывая на окно.

— Мирятся, как я понимаю, — безнадежно откликнулась девушка.

Эльен посмотрел за ромбовидные стеклышки, объединенные в одно целое темным деревом переплета.

Внизу Миракл, как раз расшвырявший очередную порцию теней, прорывался к Герберту сквозь сноп зеленого пламени, зловещим фейерверком разбивавшегося о его клинок.

— Своеобразные у них, однако, методы.

— Герберт во всем своеобразен. — Ева устало прижала отогретые пальцы, еще хранившие постороннее тепло, к холодным щекам. — Эльен, у меня к вам будет одна просьба… хотя нет. Пожалуй, три.

Когда братья наконец ввалились в гостиную, Ева ждала там: отвлекаясь от нервозности тем, что выстраивала по высоте на чайном столике склянки, чашки и бутылки.

— Смотрю, продуктивно провели разумный разговор двух взрослых людей, — скрыв облегчение по поводу их относительно приличного состояния, прокомментировала она. Обвела ладонью дымящиеся кружки с фейром, бутылку с местным виски, два резных бокала, керамические миски и пузырьки с лекарствами. — У меня здесь богатый ассортимент. На выбор средство от синяков, ожогов и открытых ран… еще фейр и нечто покрепче, которое вроде называется рэйр. На названия напитков, уж извините, ваша фантазия оставляет желать лучшего. С чего начнем?

— Синяки, — выдохнул Герберт, опускаясь в кресло подле нее. — И здесь точно требуется что покрепче.

Пока Ева выливала в миску розоватый раствор из склянки, заботливо предоставленной Эльеном вместе с устной инструкцией, некромант молча и щедро плеснул рэйр в оба бокала. Так же молча протянул один Мираклу, занявшему кресло напротив — принявшему предложенное без промедлений и возражений.

Какое-то время оба просто пили: пока в камине стеклом позвякивали угли, а Ева хлопотала над лицом Герберта, устраивая целебный компресс ссадине на бледной скуле и зреющему над ней фингалу.

— Повезло тебе, что я был сегодня добрый, — изрек Миракл небрежно. — И не особо старался.

— Что-то мне так не показалось. Может, просто силенок не хватило?

— Не хотел портить грядущую коронацию твоими похоронами. К тому же, увы, с твоей жизнью напрямую связаны несколько не-жизней, а моя невеста мне пригодится неупокоенной.

— Как был в шестнадцать идиотом, таким и остался. — Герберт устало откинулся на спинку кресла: вынудив девушку, занявшую подлокотник, склониться чуть ниже. — Ева, мне разонравилась идея, что вместо меня престол займет тот, кто столь непочтительно обошелся с моим прекрасным ликом. Не против, если мы капельку перекроим планы?

— Против, — твердо сказала она, заботливо перемещая тряпицу с поджившей скулы на разбитую губу. — Король — очень вредная профессия. А тебя, в отличие от твоего брата, мне жалко.

Тихий смех Миракла раздался одновременно с тем, как губы Герберта дрогнули в улыбке — несколько искаженной от того, что улыбаться ему было больно.

— Вот она, любовь. — Глядя на красно-черное кружево огненного мерцания, которое жар ткал на прогорающих углях, Мирк снова поднес хрусталь к губам. — Я скучал.

Последнее было сказано просто и обыденно. Как ничего не значащее замечание о погоде за окном. И не было приправлено ни пафосом, ни слезами, ни трогательным обращением в духе «дорогой брат».

Но все и так прекрасно поняли и то, к кому оно было обращено, и то, сколько всего на деле за ним стояло.

— Я тоже, — после долгого молчания сказал Герберт.

Так же просто.

Наконец перестав выбирать для себя подходящий круг ада, Ева умиротворенно макнула тряпицу в целебный настой — лишь теперь позволив себе утвердиться в мысли, что все было не зря. Переключилась на прикидки, как придется потрудиться над лицом Мирка, сплошь покрытого нежным румянцем экстренного магического загара.

— И все-таки я бы тебя прикончил, если б хотел.

— Ага. Как только из щупалец моих теней выпутался, так сразу бы и прикончил.

Мальчишки, подумала Ева с нежностью.

***

Кейлус нашел Тима в кабинете. За разбором скопившейся корреспонденции, до которой последние дни его господину было совершенно недосуг.

Сейчас, конечно же, нужды в этой работе не было никакой, но Кейлус прекрасно понимал его желание чем-то занять руки и голову.

— Как интересно, — все еще вытирая руки платком, пытаясь стереть с них ощущение чужой крови, произнес Кейлус. Жалея, что слишком мало похож на сестру, чтобы сейчас торжествовать, в полной мере радуясь достижению цели. — Бедные «коршуны»… ясно теперь, почему разведывательное заклятие ее не заметило.

Поднявшись из-за стола, Тим посмотрел на своего господина неуверенным взглядом побитого щенка — и Кейлус снова пожалел, что не мог устроить мальчишке из книжной лавки хотя бы нормальную могилу. Пришлось заставить плоть истлеть (элементарный фокус даже для такого посредственного некроманта, каким был он), после чего сжечь останки дотла: снова магией, на его взгляд предназначенной в первую очередь для решения самых пакостных задач. Слуги не выдали бы его, найди они свежее захоронение в саду, но Кейлус не хотел, чтобы они знали хоть что-то. Опасность подобных знаний подтверждало множество печальных примеров, помимо сегодняшнего.

Хоть розовым кустам в оранжерее, которые теперь подкормятся пеплом, повезло.

Забавно. Он ведь искренне старался, чтобы паренек остался жив. Даже зная, что в таком случае пришлось бы прикончить его своими руками — отпускать его после всего случившегося было бы безумием. Но…

— Ты видел ее? — спросил Тим.

В пасмурной серости его глаз Кейлус читал всю тяжесть осознания одного простого факта: мальчишка, которого сегодня привели в их дом, расплатился смертью за то, чтобы он, Тим, жил. И за минувшие дни Кейлусу несколько раз приходилось то вытаскивать своего секретаря из-за клаустура, то на время занятий музыкой накладывать на двери гостиной чары безмолвия — Тим пытался снова вызвать в памяти воспоминания, которые помогли бы точно установить, кого он видел в замке Рейолей. Без жертв, исключая разве что его страдания.

Только вот Кейлус лучше него знал, как устроены музыкальные блоки. И перспективы, открывавшиеся Тиму вследствие этого, его решительно не устраивали.

— Да. Видел. — Подойдя к столу, Кейлус оперся ладонями на теплое старое дерево. Уставился на морской пейзаж в золоченой раме, окруженной шелковым узором изумрудных обоев. — Я знаю, где она. И у кого. Теперь уже точно.

Увиденное было туманными обрывками, вспышками эпизодов: словно книга, из которой через одну выдрали страницы. Воспоминания — не картина, совершенно отражающая реальность. Но все же память человеческая хранит куда больше, чем самим людям кажется. Больше даже, чем в привычных обстоятельствах они могут вспомнить.

А Кейлус все же был достаточно умен, чтобы сделать из увиденного определенные выводы.

Так вот почему милая сестрица была так спокойна всякий раз, когда речь заходила о пророчестве! И насколько же гениален малыш Уэрти, сумевший провернуть такое! Айри впору пожалеть… даже не подозревает, какого змееныша пригрела на груди. Какой изящный план: позволить любящей тетушке учить тебя, позволить помочь тебе с подготовкой к ритуалу — и, взяв от нее все, что она может тебе дать, занять ее место. Выйти рука об руку с девой, обещанной Лоурэн, повторить подвиг Берндетта на глазах у тысяч восхищенных зрителей… После такого ни у кого не останется сомнений, что Гербеуэрт тир Рейоль послан в Керфи самими богами, дабы престол занял их законный избранник.

И что до того, что дева, подтверждающая его права на этот престол — поднятая марионетка, покорная воле хозяина?

Кейлус поймал себя на то, что кончики пальцев сами собой выстукивают на столешнице его последнюю траурную песню.

Нет, больше он не мог надеяться, что племяннику не под силу призыв Жнеца. Не теперь, когда видел величайшее его творение, непринужденно щебетавшее с продавцом книжной лавки. Перед глазами вновь встало милое личико девчонки, с нежной улыбкой выпытывавшей сведения о возможности воскрешения; потом — разочарование от выпытанного, которое ей почти удалось скрыть. А она явно не глупа… Особенно если учесть, что ей явно удалось на время сбежать от своего господина. Навсегда у нее бы и не вышло.

Что ж, коли она так хотела сбежать, прекрасный спаситель уже близко.

— Кажется, у меня будет новая работенка для господина Дэйлиона и его «коршунов», — молвил Кейлус. — Пусть и не совсем та, к которой они привыкли. — Впервые с момента, как он покинул проклятый серый зал с фарфоровой урной в руках, на губы его вернулась улыбка: за годы ношения маски успевшая к ним прирасти. — Придется тебе навестить нашего портного, Тим. Пора готовиться к визиту моей прелестной невесты.

Глава 5. Lacrimoso

(*прим.: Lacrimoso — жалостно, плачевно, печально, скорбно (муз.)

Их неприятности начались не с яблока. И даже не с того, что кто-то в памятную дату забыл подарить цветы.

А с того, что не забыл.

— Смотри! — воскликнула Ева, когда они с Гербертом шли через внутренний двор, возвращаясь с очередной фонтанной тренировки. Воодушевленно подтащив некроманта к замковой стене и отпустив его рукав, присела рядом с тем, что вызвало у нее всплеск эмоций. — Нет, только посмотри, какая прелесть!

Объектом ее восхищения оказался цветок. Одинокий, пушистый и желтенький, как цыпленок, на тоненьком стебельке, обрамленном пучком перистых листьев. Он пробился сквозь брусчатку в том месте, где на ней с чего-то виднелась темная полоска начисто растопленного снега: благодаря усердию скелетов и, возможно, капельке магии весь двор был чист, но щели между камнями все же забивала зимняя белизна. А тут с чего-то — небольшой пятачок весны среди царства беспощадного холода.

— У вас что, есть цветы, которые распускаются зимой? — разглядывая маленькое чудо, похожее на помесь астры с одуванчиком, полюбопытствовала Ева.

— Нет. Это летоцвет, они отходят в самом начале лета. — Стоя рядом, Герберт сверху вниз следил то ли за цветком, точно тот мог куда-то убежать, то ли за ней. — Под замком горячие источники, вода оттуда течет в краны по трубам. Здесь как раз пролегает одна, вот семечко и пригрелось. Еще зима поздняя, немудрено…

Кончиками пальцев Ева погладила мягкое соцветие: ласково и бережно, как котенка. Ожидала увидеть желтую пыльцу на коже, но в отличие от одуванчика летоцвет не пачкался.

Когда она подняла глаза, то под нечитаемым пристальным взглядом Герберта почувствовала себя неловко.

— Что? — быстро выпрямившись, нелюбезно буркнула Ева, задним числом оценивая свое поведение на предмет вульгарности или смехотворности.

— Впервые вижу, чтобы кто-то так радовался самому обычному цветку, — сказал тот; нежность в голосе мигом заставила Еву пожалеть о своих подозрениях. — Чаще видел тех, кто изысканный букет принимает как безделицу.

Еве хотелось сказать, что букеты ей тоже не особо нравятся. Это было довольно забавно, учитывая специфику избранной ею профессии — но она всегда жалела цветы, безжалостно срезанные лишь для того, чтобы завянуть в вазе за какую-то неделю. И хорошо, если неделю: чаще букеты держались пару-тройку дней, несмотря на все ухищрения вроде подрезания стеблей и подкормки сахаром. Да только зрителей не попросишь дарить тебе растения в горшках, так что приходилось принимать дары, а потом всякий раз грустить, пока скатерть на столе осыпало конфетти лепестков.

Однако, глядя в свет в глазах Герберта, ей расхотелось говорить что-либо. По крайней мере, словами.

— У нас нет цветов, которые распускаются зимой, — изрек некромант спустя объятия, которыми Ева сполна загладила вину за нелестные подозрения: все еще вжимая ее в стену чуть поодаль от цветка. — Но есть те, которые растут под снегом. В горах, у самых высоких вершин. Когда-нибудь покажу их тебе… раз уж ты у нас, как выяснилось, истинное дитя Великого Садовода.

— Бог весны и возрождения? — припомнив рассказы Эльена, Ева рассмеялась. — Да мы просто идеальная пара! Единство противоположностей…

В этот миг ее мозг, свеженький и выспавшийся после очередной ночной ванны, сплел ассоциации от гор, сцены и Жнеца воедино — и причудливым кульбитом окунул свою хозяйку в воспоминание, которого обычно та всеми силами старалась избегать.

«Хочу покорить Эверест», — говорила в нем Динка, мечтательно глядя на экран их стационарного компа.

Дело близилось к Новому Году, и то был один из последних вечеров, когда трое детей четы Нельских собрались вместе. Лешка настраивал телевизор — присоединяя к нему ноут, чтобы они могли с комфортом посмотреть оба фильма переснятого «Евангелиона», — пока Динка залипала в интернете, а Ева нетерпеливо следила за приготовлениями с разложенного дивана, подворовывая печенье из стеклянной миски.

«Глупо, — изрекла Ева (два светлых хвостика, тридцать кило и сто сорок сантиметров от мыска до макушки) так важно, как только могла сделать это с набитым ртом и с высоты одиннадцати лет. — Это же очень опасно!»

«Еще как, — довольно подтвердила Динка, слегка дрожащим пальцем крутя колесико мышки. — Выше восьми тысяч метров вообще начинается «Зона смерти». Холод жуткий, ветрина, бури. Кислорода в три раза меньше, чем у нас сейчас. Пересекаешь восемь тысяч — начинаешь медленно умирать. Задержишься чуть дольше, чем нужно — все, привет. И никто тебе не поможет, если будешь замерзать: людям бы самим оттуда уползти, тащить тебя просто сил ни у кого не будет. — Азарт, с которым сестра обо всем этом говорила, мог напугать и менее впечатлительного человека, чем одиннадцатилетний ребенок. — А отметкой высоты в 8500 метров служат зеленые ботинки».

Ева непонимающе уставилась на монитор, силясь через полкомнаты разглядеть то, что на нем изображено:

«Зеленые ботинки?..»

«Тело индийского альпиниста в зеленых ботинках, — радостно пояснила Динка. — Тела из «зоны смерти» спустить практически невозможно. Так и лежат там, где умерли».

«Кошмар какой! — Ева тогда подскочила так, что едва не раскидала печенье по голубенькой замшевой обивке дивана, служившего Динкиным спальным местом, и не стукнулась головой о кровать-чердак, на которой спала сама. — Зачем люди туда вообще лезут?! Совсем психи?».

«Дурилка, ты хоть представляешь, что с тобой будет, если вернешься оттуда? Какой фигней любая проблема покажется после того, как ты полз по крыше мира наперегонки со смертью? И небо там так близко, что его можно рукой коснуться… — Ева и сейчас помнила мечтательность, звучавшую в голосе сестры: пожалуй, за всю жизнь она нечасто видела Динку такой. — А каково оттуда взглянуть на мир! Там все будет ерундой… мегаполисы, президенты с их возней, все глупые завистливые людишки, все неприятности…»

Уже много позже, когда они снова и снова говорили об этом (от своей безумной идеи Динка не отказалась, даже обретя новую профессию), Ева поняла, что тогда так воодушевило сестру. Лишившись и музыки, и вершины, к которой нужно стремиться — для Динки это был сольный концерт в Альберт-холле, — она отчаянно искала себе другую цель. Поскольку сестра по мелочам никогда не разменивалась, цель эта обязана была являть собой вершину грандиознее и достойнее прежней.

Тогда, открыв для себя идею с восхождением на Эверест, Динка впервые за долгое время вновь ощутила вкус к жизни. И смертельная опасность лишь подогревала ей кровь, в разлуке с фортепиано превращавшуюся в тихо загнивающую воду.

«Этот твой вечный оптимизм, — с внезапной злобой выдал Лешка, выпрямившись подле тумбочки, на которой ждал настроенный телевизор. — Может, хватит уже?»

Динка — семнадцатилетняя, как Ева сейчас, белокурое, светлое, неунывающее солнышко — непонимающе уставилась на младшего брата:

«Что хватит?»

«Может, признаешь наконец, что для нас все кончено?»

Ева мигом перестала жевать печенье, затихнув, страстно желая стать человеком-невидимкой — но Динка, внешне невозмутимая, лишь головой качнула.

«То, что с нами случилось, не конец света, Леш».

«Это конец моего света».

«Если не можешь жить без музыки, ты можешь стать теоретиком».

«Изучать, как играют другие? Вспоминая, как когда-то я делал это сам? Спасибо, Дин, отличная пожизненная пытка. — Брат плюхнулся в кресло, дрожащими руками прикрыв исхудалое лицо с красными глазами. — Я — это скрипка. Скрипка — это я. Она — центр моего мироздания. Если она не вернется… мне остается только умереть».

Тогда они еще не знали, что и вечная краснота глаз, и раздражительность, и суицидальные настроения — следствие той дряни, которую он последний месяц курил в подворотнях со своими новыми дружками. Родители, стремясь скрасить Лешкино существование после трагедии, сломавшей ему руки и жизнь, регулярно и без возражений давали сыну деньги то на кино, то на новую игрушку, то на посиделки в кафешках. Не зная, что в итоге тот тратит их совсем на другое.

Как выяснилось, с момента, как Алексей Нельский впервые попробовал наркоту, до передозировки прошло совсем немного времени. Это было обиднее всего. Наверняка врач, старавшийся максимально реабилитировать их с Динкой изувеченные руки, при очередном плановом осмотре понял бы, что один из его пациентов употребляет нечто, чего употреблять не следует… да только до очередного осмотра Лешка не дожил. И о том, что он был наркоманом, остальные Нельские узнали лишь в тот момент, когда услышали заключение судмедэксперта.

Евы там не было, естественно. Но Динка потом рассказала ей все, что ей нужно было услышать.

«Заткнись! — вскочив со стула, рявкнула сестра, все же выйдя из себя. — Заткнись, идиот! Только послушай себя! Пятнадцать лет пацану, еще в жизни ничего толком не видел, а уже умирать собрался? — она яростно ткнула пальцем в фортепиано, сейчас в основном служившее Еве подспорьем в уроках сольфеджио. — Скрипка — это просто кусок гребаного дерева, и мое фоно, и Евкина виолончель тоже! А ты — человек, чертов венец творения!»

Ева, считавшая свою виолончель отнюдь не заслуживающей подобного звания, слабо возмутилась, но промолчала. Лешка же, оторвав руки от лица, посмотрел на старшую сестру с ужасом: такой мог бы всплыть в глазах священника, которому только что предложили со злобным хохотом сжечь распятие, распевая гимны во славу Сатане.

«Как ты можешь… несешь такое… — облизав сухие губы, бессвязно пробормотал он, — я думал, для тебя музыка тоже…»

«Есть свершившийся факт. Мы больше не можем играть. Этого не изменить. Значит, нужно жить дальше. — Нависнув над креслом, в котором скорчился Лешка, Динка грозно воззрилась на него сверху вниз. — Ты — не приложение к инструменту. Ты сам — целый мир, ты — личность! Которая не рассыплется в прах и не разлетится по ветру, потеряв возможность извлекать звуки из железных прутиков».

Ответом ей была Лешкина кривая улыбка. И тишина со стороны дивана, на котором съежилась Ева: не знавшая, что можно сделать или сказать, чтобы помочь.

И имеет ли право говорить она, единственная из всех не потерявшая то, что потеряли они.

«Только послушай себя, — проговорил брат. — Кто мы? Я — скрипач. Ты — пианистка. Так мы отвечали всегда. А что нам отвечать теперь?»

«Я — Дина Нельская. Ты — Алексей Нельский».

«Нет. Мы всегда то, чем мы занимаемся. Скрипач. Пианистка. Бизнесмен. Адвокат».

«И много тебе скажут эти слова? Они включают в себя то, чему ты смеешься, что любишь, что ненавидишь? Имя тоже не включает, но оно хотя бы всегда остается с тобой. — Отвернувшись, Динка пнула валявшуюся на полу подушку, оставшуюся там с их утреннего с Евой боя. — Послушай. Мы сделали музыку своей жизнью — и забыли о том, что жизнь вообще-то не равна ей. Она украла наши жизни, заменила их собой, и теперь мы разваливаемся на куски, потому что слишком много думали о музыке, и слишком мало — о себе. Господи, да мы даже не знаем, кто мы такие на самом деле! Она влезла в наши личности, заменила наши души, и теперь, когда она бросила и отвергла нас, мы пустые внутри. Все равно что жить ради другого человека, делать его центром вселенной, а потом потерять его — и все, твой мир рухнул. Но пустоту всегда можно наполнить. Нужно просто… почистить себя, как луковицы. Снять верхние слои, вернуться к истоку. Мы ведь были и прежде, чем взяли в руки скрипку или сели за фоно. И я не готова признать, что это все, на что мы годились. — Глубоко, прерывисто вздохнув, она вновь повернулась к брату; и когда заговорила, голос ее был настолько мягким, насколько ей позволяли кипевшие внутри эмоции. В первую очередь — гнев, замешанный на отчаянии. — Мы занимались музыкой. Мы считаем, что жили ей, но живем мы и теперь, без нее. А ею — просто занимались. Только эти занятия свели все наше существование к одному-единственному аспекту, а этого делать нельзя. Нельзя сводить жизнь к одной музыке, одной цели, одному человеку, одной работе, одной семье. И за играми в новых Моцартов мы подзабыли, что помимо музыки есть в мире и другие вещи… много вещей, прекрасных и классных вещей, которые так глупо не узнать и не попробовать, пока ты еще здесь. Теперь мы можем заниматься этим другим. — Присев на корточки, Динка примиряюще накрыла искалеченные Лешкины руки своими — такими же. — Почему бы тебе не понять это? Почему бы не начать наконец по-настоящему жить?»

Даже сейчас Ева помнила все в мельчайших деталях. К примеру, какими были глаза брата, когда, вдоволь насмотревшись на их пальцы, он поднял взгляд.

Взгляд, уже тогда принадлежавший мертвецу, которым он стал две недели спустя.

«А что, если я просто не могу?»

— …Ева?

Она моргнула. Лишь сейчас осознав — память уволокла ее так глубоко в прошлое, что голосу Герберта далеко не сразу удалось вернуть ее оттуда. Лишь сейчас понимая, насколько ее собственные душеспасительные речи, которые она обращала к некроманту не так давно, напоминали давние интонации сестры.

И насколько слова их мертвого брата напоминали иные изречения Герберта.

— Скажи, зачем тебе нужен этот призыв Жнеца?

Резкий вопрос вырвался у Евы внезапно. Для него, но не для нее. И, конечно же, Герберт разом помрачнел: явно недоумевая, зачем нужно портить такими дурацкими вопросами такой хороший день, сыпавший на них с серых небес редкий снег.

Но не спросить Ева не могла.

Она обязана сделать то, что не попыталась сделать шесть лет назад. То, что так и не получилось у Динки. То, что толкало Еву читать проповеди колючему венценосному снобу, тогда еще бывшему ей никем. Или убедиться, что в действительности она снова не имеет на это права.

Только теперь — не из-за трусости.

— Ты и так сделал то, чего не удавалось никому до тебя, — не дождавшись ответа, продолжила она. — Изобрел новый вид стазиса. Посмертную регенерацию. Способ поднять разумное умертвие. Ты уже войдешь в историю. А если проживешь долгую жизнь вместо того, чтобы с немалой вероятностью погибнуть в двадцать три, и совершишь еще десяток великих открытий, прославишься еще больше. Укреплять власть королевской династии тоже ни к чему, учитывая грядущий переворот. Мираклу, конечно, не помешает поддержка нового Берндетта, но в целом он явно может обойтись и без нее. Так почему ты так хочешь призвать Жнеца?

— Потому что могу. — Прижав ладони в перчатках к замковой стене, по обе стороны от ее лица, Герберт отстранился на расстояние выпрямленных рук. — У каждого свое предназначение. Мое — такое.

— Кто тебе это сказал? Отец? Айрес?

— Они. И я сам. Я верю, что мне неспроста даны такие силы. — Он отстраненно качнул головой. — Мало кто в народе помнит имена тихих некромантов-ученых. Даже открывших самые фундаментальные законы. Зато Берндетта помнят все.

— Значит, амбиции? Гордыня, жажда славы, мания величия — вот что тобою движет?

— Да, — ничуть не смутившись, сказал Герберт: подпуская в голос ту едкость, которую в разговорах с ней он уже давно себе не позволял. — И амбиции, и гордыня, и все остальное, чего не должно быть в хорошем правильном мальчике, каким, наверное, ты хотела бы меня видеть. Но не только. И не в первую очередь, пожалуй. — Резким движением отступив на шаг, он отвернулся: сложив руки за спиной, глядя в небо. — Ты можешь представить, что это такое — быть богом? Соприкоснуться с тем, кто вечен, мудр и стар, как сама вселенная? Ощутить бесконечную мощь в себе, убедиться, что ты и правда избран Им, достоин Его благословения? Все равно что на минуту стать солнцем. — Ева не видела его глаз, но их затуманившееся выражение без труда читалось в его голосе. — Это самое высокое, самое прекрасное, что кто-либо из наделенных Даром способен совершить. Самое волшебное, что он может ощутить. Возможность добиться этого стоит всего, чем ты можешь за нее заплатить.

Эверест… Ева снова вспомнила про тех, кто поднимается туда, прекрасно зная, что может не спуститься обратно. Кажется, на вопрос «зачем вам туда?» они отвечали «потому что Он есть». Просто затем, чтобы стать тем, кто его покорил. Просто затем, чтобы посмотреть на мир с той потрясающей кристальной высоты, куда способны забраться единицы.

Чтобы разделить свою жизнь на «до» и «после».

— Я могу сделать это, — продолжил Герберт. — Я один из тех немногих, кто может. И не прощу себе, если отступлю просто потому, что струсил. — Когда он оглянулся, на губах его стыл призрак усмешки, от которой Еве стало больно. — Не беспокойся, о твоей безопасности я позабочусь. Даже если я погибну, тебе ничего не будет угрожать.

— Но это же невозможно, — машинально сказала она. Тут же испытала смутное желание треснуть себя по лбу: в ситуации, когда Герберт и без того смотрел на нее с этой горькой усмешкой, ясно выдававшей его привычку во всем видеть здоровый и нездоровый эгоизм, правильнее было сказать совсем не это. Тем более что о своих плачевных перспективах при данном раскладе Ева действительно думала в последнюю очередь. — И вообще, я не за себя беспокоюсь! Хотя не могу не напомнить, что обещание свое ты в таком случае нарушишь.

— Что сделаю все, чтобы тебя оживить? Не нарушу, — откликнулся Герберт прохладно. — Я делаю все, что в моих силах. Я каждый день бьюсь над формулой, которая сделала бы это возможным. Но я уже говорил, что воскрешать тебя в любом случае буду не я. Это не моя специальность. — Он вновь отвернулся, предоставив Еве сколько угодно смотреть на темную шерсть капюшона, скрывавшей бледное золото его волос. — Ты знала, кто я. Какой я. С самого начала.

Она бессильно опустила взгляд: на цветок, пушившийся над брусчаткой крохотным солнышком. Понимая, что ответы лишь подтвердили то, что ей самой страстно хотелось опровергнуть.

Нет, дело не только в амбициях, стремлении оправдать отцовские ожидания и прочей шелухе, которой Герберта окутали извне. Дело в том, что крылось под ней. В нем самом.

В призрачных крыльях, которые даровал ему Жнец.

…«если действительно любишь, ты позволишь ему расправить крылья и ответить на зов»…

Если однажды Динка всерьез соберется на Эверест, ставший ее мечтой — вправе ли будет Ева запретить сестре ее исполнить? Из страха, что это может стоить Динке жизни? Чтобы до конца своих дней та тоскливо смотрела в небо, думая, что не решилась подняться туда, где его можно коснуться рукой — ради того, чтобы остаться с теми, кто ходит по земле? Да, можно возразить, что это эгоизм: рисковать собой, не думая о тех, кому будет больно в случае твоей гибели. Но тот, кто подрезает крылья твоей мечте, эгоист не меньший.

Если не больший.

— Я поняла, — тихо сказала Ева. Сложив вместе холодные ладони, прижала их к губам молитвенным жестом. — Пообещай мне кое-что. Пожалуйста.

Когда Герберт обернулся, в его лице она различила удивление. Наверное, не ожидал, что она сдастся так быстро.

Да только он прав. Ева знала, какой он. Знала уже тогда, на лестнице, когда безмолвным признанием отрезала себе пути назад. И, наверное, не в последнюю очередь полюбила его за это — как он полюбил ее: за самоотверженную, самозабвенную любовь к тому, что ты делаешь.

И готовность идти до конца, не жалея себя.

— В нашем мире есть гора. Высочайшая. Которую, естественно, многие хотят покорить. — Все, когда-то рассказанное Динкой, всплыло в сознании так живо, точно текст был перед ней на экране. — И у людей, которые хотят это сделать, есть свои непреложные законы.

Эти законы Ева, отнюдь не собиравшаяся разделять цель и мечту сестры, запомнила потому, что они неизгладимо врезались в память жестоким расчетливым цинизмом. Особенно тот, который сейчас она не собиралась озвучивать: «Если не можешь идти дальше — умирай и не проси о помощи». Но на той высоте, где они рождались, не было места ни человечности, ни состраданию. Лишь логике, холодной, как ветер «зоны смерти», в клочья раздирающий одежду тех, кто навеки остался там; и если подумать, принцип этот прекрасно применялся не только на горных вершинах — везде, где ставки слишком высоки, чтобы игроки могли позволить себе такую роскошь как мораль.

Чем не альпинисты те, кто с той же леденящей расчетливостью карабкается на верхушку социальной лестницы? Или политики, играющие в престолы со своих сияющих высот?

— Если твоя цель — достичь вершины, ты погибнешь. Потому что вершина — это только половина пути. Если ты достиг вершины, но погиб на спуске, ты не покорил ее. Эверест покоряет лишь тот, кто вернулся обратно. — Под пристальным прищуром Герберта она судорожно сцепила соединенные ладони: в этом движении выплеснулись все эмоции, которым Ева не позволила прозвучать в голосе. — Так вот. Пообещай мне, что вернешься. Если не ради меня — хотя бы потому, что неудачника никто не запомнит.

Она не позволила своему облегчению улыбкой отразиться на лице. Ни когда его взгляд смягчился, ни когда Герберт, шагнув вперед, накрыл ее руки своими.

Да ей и не хотелось улыбаться.

— Я знаю. — Он коснулся губами ее пальцев: выдыхая слова так, точно пытался согреть их сквозь светлую замшу не гревших перчаток. — Верь в меня. Я не собираюсь умирать. Должен же я похвалиться тебе, как это было.

Последнее вновь сопроводила усмешка. На сей раз — без горечи. И, лишь увидев ее, Ева позволила себе выдохнуть. Фигурально, естественно.

Гербеуэрт тир Рейоль вновь уступил место Герберту, с которым они смотрели анимешки по вечерам. А тот никогда и ни в чем ей не лгал.

— Вот бы как-нибудь сберечь его от мороза, — невпопад произнесла Ева, кивнув на летоцвет. Наверное, просто очень хотела закрыть этот разговор. — Здесь он в любой момент погибнуть может, а так хочется, чтобы еще пожил и поцвел подольше…

— Я о нем позабочусь.

— Правда?

— Правда.

Свои чувства, лучше всего укладывавшиеся в банальности вроде «ты чудо», Ева выразила чмоком в нос; и спустя некоторое время они уже вернулись в замок, чтобы временно разбрестись по своим делам. Ева — для занятий с Дерозе и Эльеном, Герберт — наверное, для работы над воскрешающей формулой, заботы о судьбе своих верноподданных, наложения на цветок каких-нибудь тепличных чар (или что он там придумал для спасения рядового Летоцвета?) и еще парочки дел, на которые времени хватило бы только у Цезаря.

Впрочем, в данном случае занятость некроманта была даже к лучшему. При таком раскладе после уроков у Евы еще осталось время, чтобы приготовить ему подарок.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 20.11:

— Эльен сказал, завтра день твоего наречения, — застенчиво проговорила девушка, когда Герберт наконец вновь озарил своим присутствием ее обитель. Протянула ему маленькую плетеную корзинку, украшенную бантом из бархатной алой ленточки, хитро обвитой вокруг одного из прутьев. — Это тебе.

Некромант воззрился на преподнесенные ему гнутые печенюшки, — и приятное изумление, написанное на бледном до изнуренности лице, изрядно согрело Еве душу.

— Я бы подарила завтра, но завтра ты на целый день уйдешь, — добавила она. Герберт еще утром известил ее об отлучке, но не удосужился объяснить, что помимо очередного урока с тетушкой во дворце намечается торжественный ужин: по словам Эльена, его господин ужасно не любил праздновать что-либо. Особенно все, что касалось дней рождения, наречения и других знаменательных событий, связанных с его появлением на свет. — К тому же внутри… в общем, лучше сегодня.

— Это печенье? — Герберт слабо улыбнулся. — Сама пекла?

— Именно. Разломай одно.

Послушно взяв хрупкую сладость в руки, некромант сел на кровать, позволив Еве опуститься рядом и отставить корзинку на прикроватный столик. Если напоминание о грядущей памятной дате и было ему неприятно, он ничем этого не выказал.

И хорошо. То, что человек не хочет отмечать свой день рождения — или день, когда отец дал тебе имя, без разницы, — Ева тоже считала неправильным. Пусть она сама не отмечала те же именины, но родился Герберт весной, а отучать его от вредных привычек нужно было уже сейчас; так что она с довольной улыбкой следила, как тот разворачивает крывшуюся в печенье бумажку, собственноручно вырезанную Евой из нотного листка.

— «Завтра преподнесет тебе нежданный подарок», — зачитал он, вглядевшись в керфианские буквы, нацарапанные шариковой ручкой. — Это что, предсказание?

— Печенье с предсказаниями, — довольно подтвердила Ева. — У нас их дарят на разные праздники… те, кто знают, что это. — Ева с Динкой, естественно, знали, так что время от времени пекли вкусные подарки окружающим и друг дружке. Впрочем, это не мешало Еве сегодня долго шаманить с местными ингредиентами, пытаясь добиться от теста нужной консистенции, а затем благополучно спалить первую партию: приготовление в печке (да еще на непривычной посуде и при отсутствии таких благ цивилизации, как готовая бумага для выпечки) сильно отличалось от приготовления в электрической духовке. Хорошо хоть Эльен помогал всем, чем мог, предоставляя необходимое по первому требованию. — Но там не только предсказания.

— А что еще?

— Съешь печеньку, — уклончиво улыбнувшись, посоветовала она. — И возьми другую. Вдруг попадется нужная.

Нужная попалась лишь с третьей попытки. Сразу после «У тебя все получится». И, прочитав записку на узкой бумажной ленточке, Герберт поднял на нее долгий, без улыбки, взгляд.

— Я тебя тоже, — ответил он серьезно и тихо.

По плану в этом моменте Ева подкрепляла написанное действием. Но вместо этого, почему-то смутившись, опустила глаза.

— Я еще думала сложить тебе тысячу бумажных журавликов, чтобы ты мог загадать желание, — лишь полушутливо сказала она, взволнованно заправляя волосы за уши, пока Герберт жевал печенье — явно в первую очередь для того, чтобы освободить руки. — Но потом подумала, что ты все-таки должен делать их сам, чтобы оно сбылось, а тебя это вряд ли приведет в восторг.

— Что за бумажные журавлики?

— Как-нибудь покажу. В другой раз. — Она следила, как некромант бережно скатывает бумажку в тугой свиток, чтобы спрятать в карман штанов. — В моем мире делают журавликов из бумаги… не вырезают, просто складывают из квадратных листков. Говорят, если сложить тысячу штук и загадать желание, оно обязательно исполнится.

— И как, ты проверяла?

— Проверяла. Вроде бы сбылось.

На самом деле, складывая последнего журавлика и отчаянно желая «хочу, чтобы у Динки все было хорошо», Ева думала в первую очередь о том, чтобы какая-нибудь волшебная сила исцелила сестре руки. Но на вселенную, истолковавшую и исполнившую ее желание несколько иным образом, в итоге осталась не в обиде.

Возможно, сложи она журавликов годом раньше, и Лешка остался бы жив.

Да что с ней сегодня такое? Лезет в голову то, что хотелось бы раз и навсегда похоронить на самых дальних, пыльных и заброшенных чердаках собственной памяти…

— Вообще я не слишком в этом хороша. В оригами. Так называют фигурки из бумаги, — продолжила Ева, чтобы чем-то перебить нежеланные мысли. — Там ведь и других зверей складывают, не только журавлей. Птиц, кошек, лис… даже драконов. А я разве что журавлей да еще цветы умею делать.

— К слову, о цветах. — Отряхнув руки от крошек, Герберт вытянул ладони, подставляя их под что-то невидимое. — У меня для тебя тоже есть подарок.

Миг спустя невидимое стало очень даже видимым — и Ева увидела фонарик. Небольшой, с ее ладошку, стеклянный фонарь с шестью прозрачными гранями в серебряной оправе. У них дома на пианино стоял почти такой же, алюминиевый, купленный и используемый как декоративный подсвечник.

Только вот в этом вместо свечки внутри, окутанный колдовской розовой дымкой, на манер сказочной розы висел в воздухе срезанный летоцвет.

— Ты… сорвал его?

Ева сама немного удивилась тому, каким хриплым вышел вопрос.

— Естественно. — Кажется, Герберт искренне удивился и вопросу, и тому, что она не спешит выражать признательный восторг. — Я же обещал о нем позаботиться.

— Зачем ты его сорвал?..

— Ты же хотела, чтобы он не увял. Теперь не увянет, — в голосе некроманта тенью скользнула досада. — Он в стазисе. И навсегда останется таким. Свежим, цветущим, прекрасным.

Ева смотрела на маленькое желтое солнышко, заключенное в стекло. На длинный, очищенный от листьев (оставили лишь один, для красоты), беспомощно нагой и тонкий стебель, окруженный едва заметной кровавой вуалью чар.

И думала о том, как она могла быть такой дурой, чтобы забыть: некромантские представления о заботе не могли не отличаться от ее собственных.

— Только вот теперь он мертв.

— Он был обречен. Он все равно бы умер. Все мы умираем. Так есть ли разница, когда? — в том, как Герберт дернул плечом и отставил фонарик на стол, она прочла легкое недоуменное раздражение. — Я подарил ему бессмертие. Как и тебе. Многие могут только мечтать об этом.

Наверное, не скажи он трех последних фраз, на том разговор бы и закончился. Ева бы выдавила улыбку и приняла подарок: чтобы потом, когда они посмотрят еще пару серий «Волчицы и пряностей» и разойдутся на ночь, погрустить и спрятать фонарик куда-нибудь в шкаф, подальше с глаз. Но он сказал — и слова ударили по тому, что уже месяц копилось на подкорке сознания. Тому, чему Ева обычно не давала хода, убегая от этих мыслей в дела, хлопоты, уроки, занятия музыкой и вечера с Гербертом; в тот же вечный оптимизм, что когда-то помогал держаться ее сестре.

Только вот убегать от себя — бесполезное занятие. Далеко не убежишь. И рано или поздно все равно догонишь.

— Посмотри на меня, — когда Ева, вскинув руки, развела их в стороны жестом, обводившим ее неизменно холодное тело, голос ее сбился почти в шепот. — По-твоему, это — бессмертие? Это то, о чем можно мечтать?

— Это лучше, чем то, что ждет любого из нас. — Герберт смотрел на нее с усталостью профессора, вынужденного растолковывать совершенно очевидные вещи глупой неблагодарной шестилетке. — Сколько себя помню, я имею дело со смертью. И как никто знаю истинную цену жизни. Люди — говорящий ходячий скелет, заключенный в оболочку медленно умирающей плоти. Кто-то из нас способен это отстрочить, но избежать — увы. И все, что остается от нас в итоге — тот самый скелет… безмозглый, безмолвный, бездушный. Вся наша жизнь, все наши мечты, желания, стремления — все умирает, истлевает в ничто, будто мы и не рождались вовсе. Оставишь после себя потомков, свою плоть и кровь — уже спустя пару поколений они дай боги имя твое вспомнят. Лишь тот, кто вошел в историю, кто оставил своей жизнью память настолько весомую, что она не сотрется мгновенно, как след на песке под волной — лишь того можно назвать истинно живущим. — Он задумчиво щелкнул пальцами по стеклянной цветочной тюрьме: матовые, коротко остриженные ногти глухо звякнули о серебро. — Вы с ним неподвластны ни смерти, ни жизни, ни времени с его неумолимым разрушительным течением. Вы обманули самих богов. Самого Жнеца. Разве это не повод радоваться или гордиться?

Ее смех разбился о стекла тягучим, скрипучим, хриплым звуком струн, дребезжащим скрежетом отозвавшихся на касание неумелого смычка.

— Так вот зачем тебе так нужен Жнец, — сказала Ева, когда Герберт обратил на нее непонимающий взгляд. — Вот почему ты не хотел любить, чувствовать, дружить… ты и правда трус, да? Ты думал не о том, помянет ли тебя кто добрым словом сейчас, а только о том, вспомнит ли кто-нибудь великого Гербеуэрта тир Рейоля через пару сотен лет. Ты так боишься смерти, что не можешь по-настоящему жить.

Глаза его сузились.

— Ты…

— Посмотри на меня! Я не живу, не чувствую боли, не дышу, не ем, не пью, не обоняю! Гребаная замороженная кукла, которую можно включить и выключить, как механизм, которая работает, пока не кончится завод! Это твое заветное бессмертие?! — Ева не заметила ни того, как вскочила, ни того, как перешла на крик, яростно комкая подол рубашки судорожно сжатыми пальцами. — Я существую за твой счет — и не могу тебя согреть, не могу заснуть с тобой в одной постели, не могу позволить себе и тебе делать все, что мне хотелось бы делать, даже обнять тебя нормально не могу, чтобы не думать о том, как ты это терпишь!

— Тише. Успокойся. Успокойся, слышишь? — встав следом за ней, Герберт вскинул руки осторожным жестом того, кто вдруг оказался наедине с разъяренным тигром или взбесившейся лошадью. — Я не терплю.

Та крохотная частика Евы, что не растворилась в опьянении прорвавшегося отчаяния, сокрушительной пеленой захлестнувшего разум и чувства, еще успела отметить, насколько зло и истерично прозвучал ее хохот.

— Правда? Тогда давай прямо сейчас перейдем к делу, хочешь?

— Ева…

— Я же тебе не противна? Ни капельки? Тебе все равно, что я такая? — она рванула ворот рубашки, недрогнувшими пальцами расстегивая пуговицы. — Так давай, докажи! Уже столько знакомы, все, что нужно, ты в первый же день увидел, к чему дальше тянуть?

Герберт перехватил ее кисти, когда в открывшемся вырезе уже сверкнул багрянцем оголенный рубин:

— Ева, перестань! — он тряхнул ее руки — и Еву вместе с ними, глядя на нее в том же ошеломлении, что помешало ему сразу ее остановить. — Это не ты!

— Что? Не спешишь насладиться моими «мертвыми прелестями»? Правильно, потому что я долбаный труп! — она кричала ему в лицо, чуть не плача, бешено выкручивая тонкие запястья из стальной хватки его пальцев. — Как я такая домой вернусь?! Как мне дальше жить? Я не могу так жить, не могу вообще жить — я же мертва, мертва, мертвааа…

Руки выпустили в тот же миг, как она все-таки заплакала. Лишь для того, чтобы прижать ее, больше не сопротивляющуюся, никуда не рвущуюся, к теплому чужому плечу. И Герберт держал ее все время, пока она рыдала, безнадежно кусая собственные кулаки: держал молча, лишь гладил по волосам медленно и нежно.

Ева не помнила, в какой момент ее отнесли на постель. Но когда безумие истерики схлынуло, вернув способность нормально мыслить, они уже лежали. Герберт — мерно, успокаивающе, почти гипнотически скользивший пальцами по ее затылку, и Ева — зареванная, с мокрой солью на губах, щеках и ресницах, напрочь залившая слезами его рубашку. Плачь она кровавыми слезами — как нормальные вампиры, даже не думавшие сверкать, зато дававшие смертным пространные и любопытнейшие интервью — Мэт бы наверняка порадовался подобному этюду в багровых тонах.

— Прости, — пробормотала она, когда на смену злобе тошнотворной волной пришел стыд. Жмурясь, уткнулась лбом в вымокший батист на его плече. — Я сорвалась.

— Немудрено. Ты еще долго продержалась. Я даже не думал, что тебе так… — Герберт коротко, рвано, покаянно выдохнул. — Я идиот.

— Ты не идиот. Ты некромант. У тебя свои представления о заботе… иногда. — Ева виновато потерлась щекой о его руку, словно просящая ласки кошка. — Мне следовало бы понять.

Герберт лишь снял эту самую руку с ее волос, чтобы слегка приподнять ей подборок и бережно вытереть щеки шелковым платком: взявшимся из ниоткуда, мягким, как улыбка. Когда повлажневшая ткань исчезла так же мгновенно и незаметно, как появилась, коснулся ладонью ее скулы — и молча позволил уткнуться в его пальцы, спрятав в них сухое теперь лицо.

— Можешь усыпить меня? — тихо попросила Ева. — Очень хочу уснуть. Пожалуйста.

Она думала, Герберт станет возражать. В конце концов, она уже спала сегодня ночью, и следующая ванна планировалась лишь через три дня, а до сего момента вне целебного раствора Ева не засыпала ни разу. Но ей очень хотелось забыть все то, что вспоминалось ей сегодня. Начать завтра с чистого листа. И наконец заснуть не в аналоге формалина, а в постели, по-человечески — в его руках.

И возражать он не стал.

— Ты будешь жить, — сказал он только. — Чего бы мне это ни стоило. Клянусь.

Перед тем, как серебристый голос приказать ей спать, Ева еще успела повернуть голову, кинув взгляд на темное окно. Впервые увидев, как в чистом керфианском небе блеклыми кругами светятся сразу две луны: одна — голубоватая, которую Ева уже привыкла видеть в ясные ночи, и другая — розовая, как тающая в воде кровь, восходящая на четверть месяца раз в сотню лет.

Год двух лун, в который суждено было свершиться семьсот тридцатому пророчеству Лоурэн, наконец в полной мере оправдывал свое название.

Наутро Ева не уловила момента, когда ей отдали приказ проснуться. Но когда она открыла глаза, Герберта рядом не было. Равно как и фонарика с летоцветом на столе.

Зато там, слегка мерцая в полутьме, царившей вокруг из-за плотно сдвинутых штор, лежал пион.

Сев в постели — волшебные кристаллы в подсвечнике немедля вспыхнули при движении, — Ева взяла в руки прохладный цветок: может, и не пион, но очень на него похожий. Провела пальцами по алым лепесткам, отзывавшимся на прикосновение пробегающими по кромке искрами… десяткам бумажных полукружий, соединенных в грубоватую рукотворную копию соцветия.

Слабо улыбнулась.

Она знала, что вместо простенького бумажного цветка Герберт наверняка мог бы сотворить иллюзию самого роскошного букета. И знала, почему не сотворил.

Что ж, пусть он и не умел складывать оригами — но ножницами, клеем и крошечной щепоткой магии определенно мог воспользоваться довольно умело.

Глава 6. Attacca

(*прим.: Attacca (атака) — указание в конце какой-либо части, предписывающее начинать следующую часть без перерыва)

Прием в честь дня наречения наследника удался на славу. Танцы были в нужной степени головокружительны, подарки — в нужной степени оригинальны, тосты — в нужной степени сладкоречивы, угощение — в нужной степени разнообразно. И пусть все присутствующие в зале знали, что меньше всего они нужны самому наследнику, это не мешало никому веселиться в меру своих возможностей.

Ее Величество танцевала лишь три танца. С братом и с обоими племянниками. Большую часть празднества она провела на троне, наблюдая за тем, что происходит у его подножия: все парадные залы дворца строили в классических традициях, и королевское место золотилось на возвышении, к которому вели пять широких ступеней.

Даже самый зоркий наблюдатель не смог бы определить, как королева относится к тому, что видит, и только он вычислил бы то, что теоретически могло вызвать ее неудовольствие. Схему передвижения гостей, помимо обычных танцев ткавших некий свой танец — вокруг Миракла Тибеля. Небольшие кучки гостей сходились и расходились по бело-золотому квадрату залы, чтобы образовать новые компании для новой ничего не значащей беседы; многим их перемещение показалось бы абсолютно хаотичным, но на деле все эти светские па вытанцовывались вокруг движущегося центра, являвшего собой одного-единственного человека. И вовсе не именинника.

Айрес задумчиво следила, как ее племянник — другой племянник — сходится и расходится с теми, кто лоялен ей, и теми, чья лояльность была под сомнением. Ни с теми, ни с другими он не говорил больше или меньше, чем того требовал учтивый бальный разговор, избегавший каких-либо опасных тем — и, естественно, в первую очередь избегавший политики. Танец сталкивал Миракла Тибеля с министрами и советниками, аристократами и дельцами, вскарабкавшимися на ту высоту, где тебе открывалась дорога даже в королевский дворец; до Айрес это было немыслимым, но после ее восхождения на трон… к чему предрассудки? Да, она упразднила Большой Совет, чтобы не допустить низшие сословия к правлению (чернь не знала и не могла знать, как управлять страной; иначе Айрес не получила бы королевство в том плачевном состоянии, до которого его успешно довел отец — заботами того самого Совета). Да, она не позволяла никому, и особенно народу, мешать ей вести свою страну тем курсом, который она считала нужным. Да, она вернула аристократии многие права, отобранные еще при ее деде — ибо аристократия веками держала власть в своих руках, так что куда лучше слуг знала, как с ней обращаться и как помочь с этим Ее Величеству. Тот же давно упраздненный закон «О наказании прислуги»… о, как кричали и брызгали слюной ограниченные поборники морали и человечности, когда Айрес дала ему вторую жизнь! Казалось бы, любой здравомыслящий человек поймет: ценными слугами дорожат при жизни не меньше, и в посмертии, и какой смысл судить аристократа за то, что он до смерти забил кнутом бесполезную ленивую горничную? Если виновный не круглый дурак, он и от закона за редким исключением успешно уйдет кривыми дорожками денег и связей. Но нет, ее — ее, подумать только — винят в узости мышления! Разве не проявила она к низшим сословиям щедрость не меньшую, чем к высшим? Разве не она презрела глупые условности, державшие ее подданных в клетках своего положения, не дозволявшие достойным простолюдинам пробиться ко двору лишь потому, что Великий Садовод не дал им родиться в именитом роду? Разве она была жестока? Те, кого забирает Охрана, сами заслужили свою участь (хотя бы тем, что были достаточно глупы, чтобы позволить Охране прознать о своих мыслях и намерениях). Айрес могла бы уничтожать изменников семьями, кланами, родами, как в истории не раз делали до нее. Но она была милосердна — и всегда миловала детей, если те не разделяли взгляды отцов… тех, кто переживал допрос, позволявший точно выяснить это, конечно.

Допрос был обязателен для всех, кроме тех, кого по некоторым причинам Айрес считала излишним ему подвергать. К примеру, своих племянников.

Королева откинулась назад, в бархатные объятия мягкой спинки трона (что ни говори, вчерашняя вылазка здорово ее утомила — оставалось надеяться, что Уэрти понравится ее второй, неофициальный подарок). Внизу под звуки музыки в изысканном веселье, обеспеченном ею, коротал вечер ее народ. Даже возжелай гости поговорить о чем-то, не предполагавшем веселья, Охрана быстро бы это пресекла — Айрес позаботилась о том, чтобы ничто не испортило Уэрту праздник. Особенно его брат.

Вообще проявления горячей «любви» одних представителей королевской семьи к другим она считала зрелищем смешным и любопытным, но не сегодня. К тому же семье позволено то, что нельзя позволять никому другому.

Все, что она делала, она делала, заботясь о других. Всегда. Кто-то пользовался высотой своего положения в своих интересах, обеспечивая себя недоступными ранее благами, и Айрес прикрывала глаза, считая это вполне допустимой ценой за верность — но не она. Она могла сорить деньгами, могла выйти замуж, скинуть бремя правления на мужа и советников, бесцельно прожигать жизнь, как делала это любимая сестричка; но Айрес обручилась с короной — и не брала благ больших, что могла позволить себе любая женщина высшего круга, зато по мере своих сил заботилась обо всех, кого эта корона препоручила ее заботам. Охрана и простая стража денно и нощно ищет среди ее стада больных овец — чтобы другие могли жить спокойно, не смущаясь их речей, не травя разум ненужными сомнениями. Она уже сделала Керфи богатым и сытым, страной, с которой считаются — и еще сделает сердцем мировой империи.

Под пение струн, выводящих одно из немногих сочинений Кейлуса, что сыскало одобрение приличного общества, Айрес нашла глазами своего наследника. Убедившись, что тот с отстраненным видом смотрит сквозь танцующих, делая вид, что пьет, прикрыла глаза, наблюдая за племянником из-под ресниц.

Какой бы юной чудеснице ни удалось сотворить с ним то, что ставило под угрозу весь план, в этом зале ее сегодня не было — его лицо ясно поведало ей об этом. И это делало все еще сложнее. Да и с братом Уэрти сегодня общается пусть холодно, но определенно без той степени ненавистного напряжения, что искрила между ними обычно. Как это некстати… а ведь обстоятельства складывались так прекрасно, но человеческие сердца — ненадежные механизмы, требующие тонкой и постоянной настройки. Топорные методы вроде вассальной клятвы Айрес предпочитала приберечь до самого последнего момента. По этой же причине она не навязала Уэрти слежку — ограничилась простым маячком, не замечавшимся владельцем и защитой его замка по причине специфики работы: маячок активировался лишь тогда, когда владелец находился на грани гибели (в противостоянии Кейлуса и племянников, немало ее забавлявшем, Айрес уверенно ставила на последних, но предосторожности превыше всего).

Неужели неодобрение ее политического курса зашло у Уэрта так далеко, что заставило податься к братцу? Забыв о размолвке, забыв о гордости, так старательно в нем взращенной? О, конечно, многие против той войны на уничтожение, которую Айрес планирует развязать (даже среди тех, кого она считала не только верными, но и умными); и, естественно, это дало недругам еще один рычаг давления на ту чашу весов, что склоняет народ против нее. Тот же Мирк знал обо всем задолго до того, как Айрес сказала ему об этом — она прочла это в его глазах: племянник был хорош во лжи, но не так хорош, как Айрес в видении правды. И все, кто пытается ей противиться, не понимают такой простой, очевидной истины — на войне нет места ни человечности, ни милосердию. В этом мире либо ты, либо тебя. Айрес тирин Тибель уяснила это давным-давно. Не на собственном примере, ибо лишь глупец учится на своих ошибках, но Айрес с детства охотно устраивала показательные и поучительные примеры другим. Люди — лучший испытательный плацдарм для любой теории, если ты располагаешь возможностью и умением дернуть их за нужные ниточки.

Нельзя оставлять в живых врага, который однажды обязательно восстанет. Ильденская Империя рухнула потому, что не сумела уничтожить всех, кого завоевала. Да она и не могла: любая империя нуждается в дешевой рабочей силе… любая, кроме той, что способна заставить порабощенного врага работать и после смерти.

Мертвый враг, исправно выполняющий задачи раба, но лишенный даже возможности помыслить о сопротивлении, куда безопаснее и полезнее врага живого.

Что ж, спасибо старой Империи за падение, не только вознесшее на трон Берндетта и основанную им династию, но и преподавшее его потомкам весьма полезный урок. Нет, Айрес чужих ошибок не повторит! Она выкосит тех, чьи дети смогут однажды поднять бунт, во славу Жнеца, и на землях, которые продолжат возделывать их останки, взрастет новый урожай — керфианцев. У выходцев из одной страны не останется причин восставать ни против своей императрицы, ни против тех, кто унаследует ее империю. Маги живут долго: на ее глазах родится еще не одно поколение, и Айрес успеет позаботиться о том, чтобы эти поколения расселились по всему завоеванному ею свету. Привольная, сытая, вольготная жизнь, где слуги будут жить немногим хуже, чем господа — вот чего она хочет для них; а взамен просит такой малости — лояльности! Не мешать своей королеве делать то, что она считает нужным. Веры в нее, веры в то, что она лучше знает, как открыть им дорогу к счастливому будущему. Но куда там… если даже родная семья раз за разом восставала против нее. Указывала, строила козни, смела думать, что лучше нее знает, как править, что делать, как поступать с собственным племянником…

К слову о семье…

Из-под ресниц Айрес увидела, что ее племянника с нехорошо участливой улыбкой осаждает ее кузен — и, грациозно поднявшись с места, под шуршание бархатного шлейфа по ковровой дорожке спустилась вниз: странствующей звездой огибая танцующих по полукруглой орбите, пролегающей сквозь пестрые облака расступающихся придворных.

— Вижу, вся эта мишура тебе не по вкусу даже больше обычного, — тем временем задумчиво вымолвил Кейлус, прислонившись плечом к мраморной колонне рядом с Гербертом. — Может, тебе просто не терпится покинуть нас и поспешить куда-то еще?

— Не более обычного, — скучающе откликнулся виновник торжества, держа в руках нетронутый бокал.

Кейлус, в отличие от него, свое питье пригубливал часто и охотно. Но сейчас не стал: лишь слегка поболтал бокал в ладони и поднес к лицу, наслаждаясь букетом тонкого сбалансированного аромата. В том, что касалось напитков, он был истинным гурманом, умевшим ценить не только вкус.

— А, может, и вовсе не куда-то, а к кому-то? Признайся, Уэрти, тут нечего стесняться. — Никто бы не различил за привычной улыбкой Кейлуса Тибеля некоего намека, но бронзовый взгляд из-под тяжелых век был, пожалуй, слишком пристальным. — Никогда не поверю, что самый завидный жених Керфи до сих пор не обзавелся претенденткой в невесты.

— Не льсти мне, дядя. Вы с Мираклом женихи не хуже меня, — абсолютно невозмутимо и абсолютно равнодушно ответствовал тот. — Хотя, учитывая некоторые обстоятельства — возможно, без «вы».

Кейлус в ответ хохотнул. Без тени гнева или смущения, глядя на Миракла, который чуть в стороне оживленно растолковывал что-то Кроу Соммиту: с товарищем по арене они были большими друзьями и в жизни.

— Если вы с Мирком решили пойти по моим стопам и заделаться убежденными холостяками, Айри этого не переживет, — заметил он, всматриваясь в лицо племянника, пока в зрачках его плескалось настораживающее веселье.

— Не знаю, чего именно я не должна пережить, но уверяю тебя, Кейл: я крепче, чем ты думаешь, — нежно прозвенело за его спиной. Скользнув к колонне, королева замерла подле беседующих. — Что за допрос с пристрастием?

Кейлус, после секундного колебания чуть склонив голову, улыбнулся шире прежнего.

— У нашего мальчика завелись от нас секреты, дорогая сестра. Вернее, еще больше секретов, чем водилось раньше, — доверительно понизив голос, сообщил он. — Он всегда был нелюдимым, но сегодня просто превосходит сам себя.

— Его секреты — это его секреты. Кажется, ты в его возрасте был бы совсем не против, если бы кое-какие твои тайны так таковыми и остались? — одарив окаменевшего Кейлуса улыбкой, гладившей собеседника лаской отравленного шелка, королева мягко подхватила племянника под руку. — Идем, Уэрт. У меня к тебе дело.

Они разошлись в разные стороны: королева с принцем — к выходу из зала, Кейлус, по завершении разговора одним глотком опустошивший свой бокал — в сторону лакея, разносившего напитки.

Даже Айрес не заметила в разыгранном перед ней немом возмущении ни нотки фальши.

На деле продолжать беседу в присутствии кузины Кейлусу и самому отнюдь не хотелось. Ее подозрения касательно новоявленной невесты Уэрта были бы совершенно лишними. Однако молча отстать от племянника (при его-то любви к словесным уколам дорогих родственников) он счел действием куда более подозрительным, чем вынудить сестру защитить любимого птенчика. Атакой, в ответ на которую оскорбиться или хотя бы сменить тему было бы вполне естественно. Судя по всему, не прогадал.

Хотя ударила любимая сестричка и правда по больному, но у Кейлуса была масса возможностей привыкнуть к этой ее милой привычке.

Подхватив с серебряного подноса потный бокал, где в прозрачной кремово-желтой глуби жемчужным бисером рассыпались игристые пузырьки, Кейлус задумчиво застыл среди говорливого окружения танцующих, повернувшись спиной к одному хорошему знакомому.

— Страшная тут духота. Глоток свежего воздуха на балконе был бы не лишним, — рассеянно бросил он в пространство. Недостаточно громко, чтобы расслышал кто-либо из тех, кому слова не предназначались (особенно представители Охраны, разнаряженными змеями скользившие сквозь толпу), но достаточно, чтобы слова не затерялись вконец в разговорно-музыкальном шуме. — И приятные новости оказались бы сейчас так кстати…

— Для каждого мир припас информацию, которая ему будет в новость, — с той же степенью отвлеченности откликнулся человек за его спиной.

Удовлетворенно улыбнувшись, Кейлус неторопливо направился в сторону балкона — зная, что спустя время достаточное, чтобы не казаться подозрительным, господин Дэйлион последует туда за ним.

Господин Дэйлион был одним из тех, кто благодаря играм Айрес в великодушие к выходцам из простонародья и любовь к равенству (Кейлусу было прекрасно известно, что равенство сестра признает исключительно с той позиции, что кто-то всегда будет оставаться равнее прочих) пробил себе путь с низов социальной лестницы до самой верхушки. Именно это позволило ему не только обзавестись массой полезных знакомств, но и стать лучшим в нелегком деле главы синдиката наемных убийц. Скрывающимся под маской добропорядочного производителя весьма недурных сигар.

Кто-то счел бы сущим безумием допускать подобную персону ко двору. Но Айрес всегда считала, что таких людей, пока они не представляют опасности лично для тебя, лучше держать поближе. Удобнее будет понять, когда из категории не представляющих опасности они перетекут в категорию угрозы, требующей немедленного превентивного устранения.

Балкон — полукруглую площадку во всю длину залы, опиравшуюся на колонны, — окутывали чары, слегка регулирующие температуру, так что воздух там был действительно свежим, но не морозным. Падающие снежинки оседали на магическом куполе, создавая искрящийся в бальных отсветах белый козырек; под ним Кейлус и вкушал свое амелье в момент, когда неподалеку от него на перила облокотился человек в черном.

— Есть результаты, — чиркнув о перила вонючей спичкой из металлического коробка, сказал господин Дэйлион, подпаливая сигару.

Ходили слухи, что Охрана опутала весь дворец (как и многие важные государственные здания) хитрыми следящими чарами. Подававшими тревожный сигнал, когда в короткий промежуток времени группой собеседников произносилось сочетание неких слов: вроде «наследник», «королева», «покушение», «проклятие» и других, по отдельности бывших вполне безобидными, но вместе смотревшихся опасно. При их произнесении срабатывал маячок и активировалось заклятие, позволявшее бдительным стражам королевского покоя прослушать ведущуюся беседу — и либо удостовериться, что это обычные досужие разговоры придворных сплетников, либо узнать о готовящемся заговоре. Разграничения между этими категориями Охрана устанавливали сама; а поскольку представители Охраны славились своей подозрительностью, не один сплетник время от времени отправлялся в подвал, дабы верные стражи королевы могли прояснить, не использовал ли тот некий шифр и не являлся ли невинный обмен пересудами на деле обсуждением грядущего переворота.

Надо отдать Айрес должное, это почти отбило у придворных желание сплетничать. По крайне мере, о ней и Гербеуэрте. Правда, Кейлус подозревал, что взамен они с удвоенным ядом отыгрываются на других членах королевской семьи.

Как бы там ни было, они с господином Дэйлионом знали, как вести разговор так, чтобы не привлечь ненужного внимания.

— И? — не глядя на убийцу, спросил Кейлус.

Глядеть не было нужды. Он и так, что увидит — грубоватое симпатичное лицо под темно-серебристой гладью слегка напомаженных волос, с двумя колючими сапфирами прищуренных глаз, прорезанное морщинами так четко, словно те резцом вырезали по мрамору. Господин Дауд Дэйлион не был стар, но нелегкая жизнь оставила свой след в его чертах. Может, потому он и неизменно облачался в черное — как и сам Кейлус: словно оплакивая того себя, каким он мог бы стать, сложись все немножко по-другому.

— Не совсем то, что ожидалась, — отняв от губ сигару, мерцающую ржавой пламенной кромкой, откликнулся убийца. — Детишки ворковали друг с дружкой так, что мои ребята неловко себя чувствовали во время докладов.

Они стояли так, что в них трудно было заподозрить собеседников. Господин Дэйлион — налегая на парапет грудью в черном бархате, словно любуясь расстилающейся перед балконом ночной столицей, Кейлус — поодаль, прислонившись к перилам спиной, небрежно опершись локтями на светлый камень, глядя в другую сторону. И в этот момент он пожалел, что из них двоих именно он стоит к публике лицом.

— Надо же, — пробормотал Кейлус. Залпом допив свое амелье, отставил бокал на перила. — Я-то полагал, там голый расчет.

Господин Дэйлион, как он увидел краем глаза, в ответ слегка пожал плечами:

— Чувства облегчают дело. При таком раскладе отыскать рычаг давления просто.

Отвернувшись, Кейлус зачем-то точным щелчком столкнул бокал вниз. Проследил, как тот падает на пустую площадь перед дворцом (экипажи ждали во внутреннем дворе); машинально определил высоту звона, с которым тот разбился, жалея, что звук вышел слишком тихим — он любил звонкую мелодию бьющегося стекла.

Господин Дэйлион был интересным человеком во многих отношениях. В частности, он был весьма интересным главой синдиката наемных убийц, принимавшим далеко не все заказы. Его бесполезно было просить убрать жену-изменницу или того, кто портит тебе жизнь своей неподкупной честностью, зато его «коршуны» охотно участвовали в разборках одних нечистых на руку чинуш с другими нечистыми на руку чинушами. Господин Дэйлион не принимал заказы на Миракла Тибеля (отшучивался тем, что регулярно ставит на парнишку на арене и не желает терять столь ценный источник дохода), но недолюбливал королеву, ибо не любил продажность в любом ее виде — в том числе в покрывании продажности.

Кейлус не знал, принимал ли он заказы на голову Айрес, но сомневался. Скорее всего, в таком случае сегодня Дэйлиона не было бы ни на балу, ни где-либо еще. Однако все вышеупомянутые причины подтолкнули Кейлуса просить у него помощи и в таком деликатном деле, как устранение наследника престола, и в том, чем они занимались сейчас. Вряд ли господин Дэйлион так уж хотел видеть на престоле его персону — но к наследнику и любимому племяннику Айрес тирин Тибель он теплых чувств не испытывал, в судьбу и пророчества давно уже не верил, а за стребованную им с Кейлуса сумму можно было бы похитить парочку иноземных принцесс.

В этом странном мире принципиальный наемный убийца оказался одним из тех немногих людей, на кого можно было положиться.

— И у вас уже есть идеи? — выбравшись из лабиринта собственных мыслей, поинтересовался Кейлус невзначай. — О рычаге?

Господин Дэйлион затянулся, и кончик сигары полыхнул в зимнем сумраке веселой рыжиной:

— А как же.

Этажом выше Гербеуэрт тир Рейоль, не подозревая, как близко от него обсуждаются коварные планы касательно его скромной персоны, молча позволил королеве ввести его в покои, где они обычно занимались.

— Спасибо, — наконец сказал он, нарушив долгое молчание, сопровождавшее их по пути.

— Что увела тебя оттуда? — Айрес слегка похлопала его по руке, которой племянник держал ее под локоток, облитой вишневым бархатом парадного одеяния и атласом белой перчатки. — Брось, мне ли не знать, какой ты затворник.

— И какое у тебя ко мне дело?

— Хотела показать тебе твой подарок.

Герберт в выразительном недоумении оглядел кабинет. Подцепил подвеску, висевшую у него на шее, врученную ему королевой часом ранее — сапфир в рунной оправе на тонкой цепочке, изящный и мощный оберег, отводивший большинство заклятий, стрелы и даже лезвия холодного оружия, если то не было зачарованным.

— Другой подарок, — верно истолковав жест, улыбнулась Айрес. — Не здесь.

Уголки губ Герберта дернулись в намеке на ответную улыбку:

— Лучшим подарком мне будет, если позволишь не возвращаться на праздник. Я бы с бо̀льшим удовольствием прошелся до библиотеки.

— Сейчас? Зачем тебе туда?

— Снова поискать то, что поможет восстановить утраченный смысл Берндеттовских рун.

Айрес на миг оглянулась через плечо — на просторный кабинет в лакрично-багровых тонах, всю обстановку которого составляли книжный шкаф, стол да кресло. На лакированном паркете подпалинами вырисовывались очертания просторного семиугольника: в этой комнате лишь репетировали ритуал, который мог возыметь силу в единственный день уходящего года, но даже неполной мощи рунного черчения было достаточно, чтобы оставить следы.

— Снова? — в равнодушном недоумении повторила она. — Зачем тебе это? Ты видел записи Берндетта. Магов, лицезревших призыв своими глазами. Рунная формула, заученная тобой, ровно та, что чертил…

— Мне не слишком нравится чертить знаки, смысла которых я не знаю.

Айрес вздохнула с терпением человека, ведущего подобный разговор далеко в первый раз.

— Уэрти, ты не хуже меня знаешь, что это бесполезно, — изрекла она с материнской мягкостью. — Дневники Берндетта, что он вел в процессе изобретения ритуала, сгорели в Великом пожаре. Хвала богам, что он записал формулу призыва в другие свои труды. Жаль, что мы не знаем точного значения изобретенных им рун, но то всего-навсего пара знаков. Сколько раз ты уже пытался их расшифровать?

— До призыва еще есть время. А если я буду точно знать смысл каждого начертанного символа, это повысит шансы провести все успешно.

— Ты и так проведешь все успешно. — Движением, подтверждавшим ее бесконечную уверенность в истинности этих слов, Айрес положила ладонь племяннику на плечо. — Если, конечно, твоя голова не будет в тот момент забита чем-то другим. — Длинные, безупречно обточенные ноготки чуть вонзились в красный бархат его выходной куртки. — Помни: для призывающего не должно быть ничего важнее предстоящей встречи со Жнецом.

— Я помню.

— Это не пустые слова, Уэрт. Ты должен желать этого всей душой. Жнеца — и никого другого.

— Поверь, это последнее, о чем тебе стоит беспокоиться. — Голос наследника престола посеребрил холод. — Я слишком долго к этому шел, чтобы что-либо могло мне помешать.

Королева улыбнулась снова: почти заискивающе.

— До меня дошли слухи, что дракон с твоих земель покидал Пустошь, — прежде чем опустить руку, внезапно сказала она.

В том, как Герберт нахмурил брови, даже Айрес тирин Тибель смогла бы прочесть одно лишь восхитительно естественное удивление.

— Странно. До весенних танцев еще далеко, — рассеянно заметил он. — Быть может, у него нашлись другие дела в горах. Или он просто решил поохотиться подальше от логова. А к чему…

— Дракона видели в небе над Хельмом, — деликатно возразила Айрес. — Было бы очень неприятно, если бы он решил взяться за старое.

— Не беспокойся. Если он начнет приносить неприятности тем, кто живет под моей защитой, я об этом позабочусь.

Холод в голосе Герберта теперь скрывал под своей льдистой кромкой железо, но королева качнула головой.

— После первой же неприятности в народе начнет зреть недовольство. Еще большее, нежели сейчас. Это может стать искрой, с которой начнется пожар восстания, а оно нам с тобой сейчас нужно меньше всего. — Крепко обняв племянника за плечи, Айрес прикрыла глаза. — Пойдем. Хочу кое-что тебе показать.

Герберт не закрыл глаз даже в те головокружительные мгновения, что магия несла их сквозь пространство. Не дрогнув, не пошатнувшись, он приземлился на занесенной снегом брусчатке.

Не дрогнув, позволил королеве отступить на шаг — открывая ему обзор на все, что оказалось перед ним.

— Это давно следовало сделать. Я сочла такую дату… и все прочие обстоятельства… хорошим поводом наконец решиться. — Айрес сжала ладонь, и над ней вспыхнул шарик белого света. Мерцая, он взлетел над их головами; мороз студил воздух, но королева, укрытая лишь светлым бархатом закрытого платья да жемчужным блеском бисерной россыпи на юбке, не дрожала. — Я думала позвать тебя. Затем решила, что так будет лучше. В одиночку одолеть ее было нелегко, но я не могла рисковать твоей безопасностью… не перед тем, что вскоре тебе предстоит.

Снежинки белыми искрами падали на ее темные волосы, заново присыпали тонкую корочку льда на брусчатке: точно не так давно весь снег на ней растопило чье-то яростное пламя, но затем вода успела застыть. Снежинки падали и на камни, усыпавшие двор драконьего замка, и на то, что лежало поверх них.

На зеленую чешую, под которой больше не сиял золотой огонь.

— Она еще и наседкой была, представляешь? — заметила королева с благостным весельем. — Яйца я уничтожила, конечно. Так что можешь порадовать жителей Шейна, что единолично сразил чудище, досаждавшее им шесть сотен лет. Хочу, чтобы это считали твоим подвигом… В конце концов, твои победы — это и мои победы. А звание драконоборца — отличный подарок, как по мне.

Герберт долго вглядывался в янтарное стекло замершего, замутненного корочкой наледи драконьего глаза.

— О боги, — наконец слабо произнес он.

Айрес засмеялась, вполне удовлетворенная реакцией. Отвернулась, оставляя за спиной тело драконицы — высокий темный холм, потихоньку заносимый снегом.

Сердечно обняла своего оторопело застывшего наследника.

— Пора назад. Не то замерзнешь. — Айрес тирин Тибель ласково поцеловала висок под бледно-золотыми прядями, вздыбленными холодом воздуха — и в миг заледеневшей крови. — С наречением, дорогой.

Глава 7. Affettuoso

(*прим.: Affettuoso — очень нежно, мягко, томно, страстно, порывисто (муз.)

Эльен заглянул в «детскую», когда последнее нежное ре «Размышления» Массне еще не истаяло в жарком блеске рассыпанного по полу золота.

Ре-мажорная тоника, отстраненно думала Ева, широко и бережно ведя смычок в завершающем движении. Забавно. Ре-мажор звучит в их маленькой сокровищнице — тональность золота для синестетика Скрябина, тональность, в которой старый Барон из «Скупого рыцаря» Рахманинова любовался своими драгоценностями…

— Урок танцев, лиоретта, — мягко напомнил призрак, когда в тишине можно было расслышать лишь потрескивание негаснущего огня.

Ева покорно поднялась со стула. Уложив Дерозе в футляр, погладила на прощание яйцо.

— Я вернусь, — зачем-то сказала она, прежде чем вскинуть футляр на плечо и выйти, плотно прикрыв за собою дверь.

Герберт сказал, что если держать яйцо в нужных условиях, маленький дракончик вылупится и без матери. Слабое, но все-таки утешение. Которое не помешало Еве впасть во вторую за два дня истерику, когда некромант принес весть о гибели Гертруды.

Она сама удивилась, как эта весть выбила ее из колеи. Казалось бы, она знала драконицу всего ничего. И за это «ничего», как выяснилось, успела так к ней прикипеть, что когда схлынула первая постыдная эмоция — облегчение от того, что формулировка клятвы не утянула Герберта следом, — расплакалась и самозабвенно наорала на некроманта. Крича, что это их вина, что она знала, что он не подумал…

Тот даже не отпирался. Стоял, опустив руки, опустив голову, такой покорный, что Еве тут же стало стыдно.

«Я виноват, — тихо возразил Герберт, когда девушка кинулась его обнимать: бормоча слова извинения, твердя, что он ни в чем виноват. — И я искуплю вину. Исправлю то, что еще могу».

Что ж, если они помогут единственному уцелевшему детенышу Гертруды появиться на свет и вырасти дракончиком, который однажды благополучно расправит крылья и взлетит в зовущее его небо — наверное, это и правда немножко искупит их вину. Так что боль Ева топила в занятиях, до изнеможения отрабатывая двадцать четвертый каприс Паганини: она загорелась сыграть виолончельное переложение с тех пор, как впервые услышала его в исполнении Йо-Йо Ма. Дома она пару раз едва не переигрывала руки, заучивая вечно фальшивящее пиццикато в девятой вариации или проклятые децимы в шестой, но здесь всегда холодные мышцы даже не уставали.

Потом, дозанимавшись в своей комнате до ощущения, что пальцы вот-вот начнут кровить, растворив всю тоску в отупелости утомления, Ева шла в «детскую» маленького дракончика. Надеясь, что песни Дерозе могут хоть немного заменить те песни, что он уже никогда не услышит от мамы. О том, что маму он больше никогда не услышит, Ева ему рассказывать не стала. Плакать в обнимку с яйцом тоже, хотя очень хотелось.

Оставалось надеяться, что он еще слишком маленький, чтобы слышать истину в сердцах, как Гертруда. Прорваться в музыке Ева этой истине не позволяла.

Следом за призраком возвращаясь в спальню, девушка уставилась в окно. На дворе медленно гас день, но в еще голубом небе висела вторая луна, бледно-розовая и прозрачная, как истончившийся леденец.

Как Айрес могла так поступить? Без раздумий уничтожить то, чего наверняка даже не понимала, чьей красоты наверняка не могла оценить?..

— Эльен, вы знали, что Герберт боится смерти? — спросила она невпопад: страстно желая поговорить и подумать о чем угодно другом.

— Странная особенность для некроманта, — откликнулся призрак невозмутимо, учтиво раскрывая перед ней дверь. Не позволив ей понять, был это положительный или отрицательный ответ. — Хотя… ты можешь каждый день иметь дело со смертью других, но твоя собственная продолжит пугать тебя.

— Он слишком много имел дело со скелетами. И слишком мало с живыми людьми. — Пройдя внутрь, Ева опустила футляр с Дерозе на пол; раскрыв его, принялась протирать струны и корпус инструмента. В комнате с яйцом делать это ей почему-то было неудобно: все равно что выносить закулисные тайны на сцену. — С чего он вообще заперся здесь в окружении одной нежити? Помимо всего, что я уже знаю?

— Двух слуг поймали на шпионаже. Вскоре после гибели его родителей. Одного подкупила королева, другого — лиэр Кейлус. Тогда господин Уэрт решил, что вполне сможет обойтись прислугой, которая точно его не предаст.

Ева лишь нахмурилась, скользя мягкой тряпочкой по лакированному дереву.

— Он так хорошо знаком с последствиями смерти, что теперь для него все тлен, — сказала она потом. — Суета и пыль. Все, кроме того, что может его обессмертить. — Закончив с инструментом, она прошлась чисткой по древку смычка. — А самое обидное, что в чем-то он прав. Я вот тоже боюсь умирать.

— Смерть — естественная часть жизни. То, что придает ей смысл. Лишь смерть заставляет нас ценить дарованные нам мгновения.

— Да. Знаю. Слышала. — Убрав смычок на его законное место в футляре, Ева аккуратно опустила крышку: пытаясь не ассоциировать это действие с тем, что совершают на похоронах. — Но все равно хотела бы, чтобы этих мгновений было как можно больше.

Мысли неумолимо возвращались к Гертруде.

Вообще странно задаваться вопросом, как королева могла так поступить. Если Айрес хотела во что бы то ни стало предотвратить исполнение предсказания — вполне логично, что следом за обещанной Лоурэн спасительницей она уничтожила и обещанное Лоурэн чудище. Герберту королева могла говорить что угодно, но Ева была уверена: отправляясь в замок Гертруды, в первую очередь Айрес руководствовалась именно словами Лоурэн. Отныне ведь чудесно все складывается — Избранная мертва, чудище, которое после ее гибели некому было убивать, тоже. Сиди себе спокойно на троне да лелей дальше тиранические планы.

А им остается лишь осуществить тот план, что Герберт задумал изначально. Разыграть спектакль, где с самого начала мертва не только Избранная, но и убиваемый ею дракон.

Ева не знала, чего Герберту стоит одновременно поддерживать три стазиса — ее, Гертруды и Мелка, — но некромант вновь наведался в драконий замок еще прежде, чем вернулся с празднования домой. И теперь законсервированное тело Гертруды ждало часа, когда некромантия и немножко иллюзий ненадолго придаст ему подобие жизни, прежде чем упокоиться навсегда. Уже на дне озера.

— Некоторые вещи просто не созданы для того, чтобы медленно увядать, — проговорил Эльен мягко, возвращая девушку в реальность. — Одни огни загораются, чтобы тлеть медленно и долго, тихо согревая тех, кто вокруг. Другие — чтобы прогореть в один миг яркой вспышкой, оставив за собой пламенный след в истории или чьей-то памяти. Не нам судить, почему боги готовят нам столь разное предназначение и столь разные сроки.

— Мы собираемся использовать ее тело, Эльен, — вырвалось у Ева. Пожалуй, в первую очередь потому, что думать о собственном сроке ей совсем не хотелось. — Гертруды. Поднять ее, чтобы я могла «убить» ее у всех на глазах. — Поднявшись на ноги, она яростно тряхнула головой. — Это так… мерзко.

— Вы слишком много значения придаете плотским останкам, лиоретта. — Призрак, явно не видевший в этом никакой крамолы, с легким осуждением качнул головой. — Все религии проповедуют бессмертие души, но отчего-то придают неимоверное значение посмертию тела. Здесь, в Керфи, к смерти относятся так, как и должно к ней относиться. Смертная оболочка — только обертка. Фантик для души сродни конфетному. — Заложив руки за спину, он посмотрел в окно, щуря пушистые ресницы. — Вы некогда говорили, что в вашем мире деяния некромантов мнят надругательством над мертвыми. Но ведь мы лишь бережем фантик вместо того, чтобы просто его выбрасывать, позволив бесполезно и бесславно пропасть. Позволяем выполнять то же, что он выполнял, пока наполнение его еще было в нем. Разве это не дань уважения к тому, кто все равно уже нас покинул? Я лично ни капли не возражал бы, если б сейчас в кухне трудился и мой скелет, будь он к тому пригоден. И не думаю, что возражала бы ваша драконица. — Когда призрак вновь взглянул на девушку, этот взгляд будто коснулся ее щеки теплой ласковой ладонью. — Ей это тело все равно уже ни к чему. Если оно может оказать кому-то добрую услугу вместо того, чтобы просто истлевать… помочь изменить этот мир к лучшему, помочь спасти чужие жизни… разве не лучше использовать его с пользой?

Лучшая слышанная мною речь в защиту посмертного донорства, подумалось Еве саркастично.

— А вы, Эльен? — спросила она, высказывая то, что интересовало ее уже давно. — Почему вы решили остаться здесь не только телом, но и душой? Или вам не оставили выбора?

— Оставили. — Дворецкий, усмехнувшись, повернулся к ней — чтобы невесомой рукой слегка погладить по волосам. — А что бы вы с господином Уэртом сейчас без меня делали?

Эта ласка, и взгляд, и тон слишком напомнили ей папу, где-то за гранью другого мира наверняка сейчас оплакивающего уже второго потерянного ребенка; и, не выдержав, Ева обняла призрака за талию, уткнувшись лбом в призрачный бархат сюртука на его плече.

Странное это было ощущение. Будто утыкаешься в пышные шифоновые оборки, под которыми скрыто холодное стекло. Но когда Эльен, вздохнув, по-отечески ободряюще приобнял ее в ответ, так желанная ею поддержка была настоящей.

— Я не тороплюсь за грань, лиоретта, — проговорил призрак, шелестящими прикосновениями поглаживая ее спину. — Уверен, там всех нас ждет нечто потрясающее и потрясающе интересное, но пока я не представляю, как оставлю тех, кому поклялся служить. К тому же я не уверен, что по ту сторону меня ждет теплая встреча.

— Это еще почему? — пробормотала девушка, не поднимая лица.

— Видите ли, исполняя свой долг вассала, я вершил не только благие дела. А Жнец не слишком жалует тех, кто крадет его урожай, срезая жатву раньше уготованного Им дня. — Когда Ева застыла в замешательстве, Эльен мягко выскользнул из ее рук; отстранился, и девушка увидела его печальную улыбку. — Смерти не нужно жаждать, лиоретта, но и не нужно бояться. Смерть — не недостаток и не ошибка. Она завершает то, чему логично иметь завершение. А бессмертие — не всегда благо.

— Многие бы с вами не согласились, — все еще пытаясь совместить в сознании картинку уютного заботливого Эльена, к которому она привыкла, с гипотетическим Эльеном-убийцей, возразила Ева. — Герберт, в частности.

— На них не стоит равняться. — Отвернувшись, сцепив руки за спиной, призрак подошел к окну. — В те дни, пока я был еще жив, мне довелось бывать в Риджии. Мой господин взял меня туда, когда дела свели его с тамошними магами. Помните, кто ее населяет?

— Люди, эльфы, дроу, лепреконы, — машинально откликнулась Ева, как откликалась прежде на их уроках.

— Да. Много больше долгоживущих народов, чем во всех других странах. — Эльен вздохнул. Ева порой удивлялась, как он может вздыхать, если в принципе не способен дышать — но, видимо, призраки сохраняли некую иллюзию дыхания. — В Риджии мой господин встречался с эльфами, и я тоже. Были среди них прекрасные, поэтичные создания, истинные Дети Солнца, как называют их там… но были и те, кто мнил себя лучше людей на том лишь основании, что в отличие от смертных они живут вечно. Дроу, как вы помните, некогда даже развязали войну, стремясь уничтожить людей. Сочли простых смертных недостойными жить подле них, не умирающих, не стареющих. Это так… высокомерно. — Вскинув ладонь, призрак рассеянно выплел пальцами в воздухе витиеватый вензель, явно призванный выразить его брезгливое отношение к подобной позиции. — С каких пор бесконечность жизни стала столь важным фактором в столь сложном вопросе? Смертные сотворили столько вечного, столько прекрасного, столько вещей выше и волшебнее себя, чего иной из эльфов и дроу не создаст за всю свою бесконечно долгую жизнь. И сама Риджия… закостенелая. Отстающая. Лишь сейчас нагоняющая другие страны, ушедшие далеко вперед — по той причине, что в трех из четырех ее королевств вместо стариков, закосневших в устоях трехвековой давности, к власти наконец пришли дети… принесшие с собой свежие мысли, идеи, взгляды. — Оглянувшись, он горестно опустил руку. — Взгляните даже на меня. Я бессмертен, но кто я? Реликт, пережиток прошлого, тень уже ушедшей эпохи.

— Нашли тут пережиток! — Ева, приблизившись, шутливо пихнула его кулачком в грудь, прежде чем чмокнуть в щеку над усами. С Эльеном она давно уже особо не церемонилась, воспринимая его эдаким новообретенным добрым дядюшкой. — Для пережитка вы слишком хорошо танцуете.

— Чем, к слову, нам и следует наконец заняться вместо безусловно приятной беседы.

И они занимались, благо настроение у Евы самую капельку да поднялось. Занимались до самого прихода Герберта, ворвавшегося в комнату без стука, точно надеясь застать их за чем-то непристойным.

Впрочем, по тому, как некромант порывисто заключил ее в объятия, вместо приветствия впившись губами в губы, Ева постановила, что он просто соскучился.

— Эльен, фейр, — бросил некромант потом. Дождался, пока призрак безмолвно ускользнет выполнять приказ, и рывком увлек Еву на кровать.

Странный он все-таки эти дни, мельком подумала девушка, отвечая на непривычно жадные, какие-то голодные поцелуи.

Все трое суток, минувших с известия о гибели Гертруды, Герберт то ходил даже безучастнее, чем в первые дни их знакомства, то вдруг являлся с горящими глазами и страстью в порывистых, каких-то нервных движениях. А еще почти непрерывно работал над чем-то в своем кабинете — Ева даже практиковалась теперь одна. Что в заклятиях в тренировочном зале, что в прогулках по воде, на которые она каждодневно вылезала на улицу.

Надо сказать, без Герберта в саду она чувствовала себя неуютно. Внутренний параноик и вовсе время от времени нашептывал, что она ощущает на себе чей-то пристальный взгляд. Хорошо хоть Мэт, пользуясь ситуацией, своими подколками разбавлял обстановку — то предлагал еще и воду в вино обратить, то рассуждал, что Мираклу ни к чему будет нормальное знание экономики, если его будущая женушка откроет в себе талант кормления тысячи страждущих одним жалким багетом. «Ви-идишь, там, на горе-е», — даже пропел демон как-то противным тоненьким голоском: вынудив Еву, от изумления потерявшую равновесие во время тренировочного выпада смычком, искупаться в ледяной воде.

Чего-чего, а знания песен «Наутилуса» она от него никак не ожидала. И зря. Где знания о работе мобильных аккумуляторов, там и до российского рока недалеко; а подглядел ли демон когда-то концерт из Межгранья или просто покопался в Евиной голове, уже не суть важно.

— Как себя чувствуешь? — поинтересовался Герберт, когда утолил свой чувственный голод.

— А я должна чувствовать себя как-то не так? — осторожно уточнила Ева.

— Нет. Но если хорошо, это значит, что все работает. — Вжимая девушку в покрывало, некромант заправил ее выбившиеся волосы за ухо. В льдистых глазах блеснуло непонятное шальное веселье. — Я отрезал тебе доступ к моей энергии, прежде чем вошел.

Ева оторопело замерла.

— Я изменил чары, пока ты спала сегодня, — буднично пояснил Герберт. Действительно, этой ночью она принимала очередную питательную ванну, но для Евы процедура ничем не отличалась от прочих. — Теперь, если лишишься подпитки от меня, ты начнешь питаться от собственного резерва сидиса. Судя по всему, ты ничего не ощутила?

— Нет, — на всякий случай прислушавшись к ощущениям, в некотором замешательстве подтвердила она. — Ничего.

— Как я и думал. — Некромант с задумчивым удовлетворением коснулся поцелуем ее лба. — Переводить тебя на постоянное самообеспечение я пока не рискну, так что завтра повторим привязку на алтаре. Но, судя по всему, на поддержку существования ты тратишь не больше, чем восстанавливаешь — в целом количество сидиса в ауре остается без изменений… Надо еще проверить, как это совмещается с колдовством и с регенерацией. — Вдруг скатившись с нее, он кивнул на планшет, ждавший своего часа на прикроватном столике. — Посмотрим что-нибудь?

Покорно потянувшись за планшетом, Ева покосилась на Герберта.

— А ты как себя чувствуешь? Ты какой-то… странный.

— Я в порядке, — уставившись на подсвечник с волшебными кристаллами, не щуря светлые глаза на белое сияние, без запинки откликнулся тот. Так, точно ожидал вопроса. — В полном. Просто много работы.

Его глаза, вдруг поняла Ева. Что-то с ними не так, но что?

— Какой работы? — она листала папки, выискивая ту, в которой лежала «Волчица», параллельно пытаясь понять, что именно ее царапнуло.

— Сначала дорабатывал чары, чтобы ты не погибла вместе со мной, если что-то случится. Теперь бьюсь над формулой воскрешения.

— И как успехи? — спросила Ева, уже подозревая ответ.

Герберт отозвался не сразу.

— В последний миг от меня всегда ускользает что-то важное. Что-то, что поможет расставить все элементы формулы по местам, — наблюдая, как Ева по традиции устанавливает планшет в изножье кровати, сказал он. — Но я поймаю это. Нужно лишь зайти еще чуточку дальше.

Нотки какой-то одержимой убежденности, скользнувшие в последних словах, Еве совсем не понравились.

— Герберт, только не надо… надрываться ради меня, ладно? Я все понимаю, но ты должен беречь себя. Пожалуйста.

Его улыбка заставила бы ее сердце сжаться, если б только оно могло.

— Я сделал много ошибок. Должен же я наконец и исправить что-то.

— Не сделал ты никаких ошибок! Ты не мог меня спасти, у тебя же клятва, и мы не могли знать, что Айрес в одиночку справится с Гертрудой, и…

Ее заставили замолчать самым бесцеремонным и приятным из возможных способов.

— Не будем об этом, — с мягкой непреклонностью не то попросил, не то приказал Герберт, оторвавшись от ее губ. — Не сейчас. Сейчас я слишком устал, и хочу просто увидеть, как Лоуренс помирится с Хоро. Помирится ведь?

Глядя в его глаза, где в голубом льду чернели узкие точки зрачков, Ева усилием воли заглушила внутренний голос: снова вопивший о том, что происходит что-то катастрофически неправильное. И что ни в коем случае нельзя спускать все на тормозах, и отступать, смирившись с правилами, которые он навязывает, замяв разговор — тоже. Но его бледное, изможденное лицо, на котором лишь глаза горели почти лихорадочно, и правда выглядело таким уставшим…

…и не будет ли это свинством с ее стороны — долбить его расспросами и нравоучениями вместо того, чтобы просто дать отдохнуть…

…и даже если в душе его снова появилась рана, не зарастет ли она скорее, если не пытаться ее ковырять…

…и вообще, об этом с ним поговорить еще успеется, правильно?

— Не скажу, — покорно произнесла Ева, вновь потянувшись к планшету, чтобы нажать на «плэй». Почти ненавидя себя за эту покорность. — Сам увидишь.

Но, как выяснилось позже, внутренний голос ее обманывал редко.

Гром грянул ночью.

Ева привычно лежала без сна. Обычно она коротала ночи в чтениях или занятиях, но теперь Дерозе тихо спал в футляре, а его хозяйка лежала на кровати, созерцая потолок.

С Гербертом они расстались на клятвенном обещании, что этой ночью некромант ни над чем работать не будет, а немедля отправится спать. Правда, тот на все ее настойчивые просьбы отмолчался, но молчание ведь знак согласия, верно? Не может же Герберт просто оставить все ее мольбы без внимания. Если уж действительно ее любит.

В крайнем случае Ева может просто пойти и проверить, спит ли он, и устроить втык, если не спит…

Если бы, конечно, она еще знала, где находится его спальня.

Дверь неожиданно скрипнула. Ева села на постели — и увидела, что к ней, каким-то образом дотянувшись до длинной дверной ручки, бесцеремонно проскользнул Мелок.

— Ты ко мне в гости? — приветливо сказала она, когда кот целенаправленно вспрыгнул на кровать. — Что, хозяин не гладит?

Тот вместо ответа боднулся ей в руку. На белоснежной морде стыло такое тоскливое выражение, будто только что он чудом сбежал от стаи бешеных псов, и теперь ему срочно требовалось утешение.

Есть все же нечто глубоко неправильное в том, что твоему молодому человеку известно местоположение твоей спальни, а тебе его — нет, размышляла Ева, одной рукой старательно наглаживая молчащего кота по спине, а другой почесывая его под подбородочком. Как и в том, что вы встречаетесь и живете вместе, но спите порознь.

То, что ты зомби, а он — твой некромант, на Евин взгляд смотрелось уже почти естественно.

— И с чего ты так прикипела к этому дурному мальчишке, а? — заметил Мэт, снова возникнув в изножье. — Ума не приложу.

— Свой ум лучше прикладывай к чему угодно другому.

— Зато твой призрак сегодня приятно удивил. — Демон сделал вид, что поудобнее усаживается на резной спинке. — Может, лучше в него влюбишься? Вот уж дивный романтический герой. Еще и поет.

— Если ты радуешься, что обрел родственную душу, — фыркнула Ева, не сомневаясь, чем Эльен мог приятно удивить кого-то вроде Мэта, — даже если Эльен в самом деле убивал, не думаю, что он получал от этого хоть какое-то удовольствие.

— А, ты о том, что он порой помогал своему господину травить шпионов и убийц, имевших глупость заглянуть к ним на обед? Кстати, чаще в интересах короны, чем с целью самозащиты. Тот господин Рейоль, если ты не знала, заведовал тайной службой Его Величества… хотя того, кто занимал подобный пост, прикончить желали многие, не отрицаю. — Мэт зевнул, явно наслаждаясь ее замешательством — как от обманутых ожиданий, так и от полученной информации. — Нет, что ты. Он на диво здраво рассуждал о смерти, в отличие от твоего обже. Хотя, конечно, ему не хватает кое-каких фундаментальных знаний о науке, которая в вашем мире хоть чуточку приподняла завесу вселенских тайн, но речь все равно вышла симпатичная. Даже трогательная в этой его наивности давно ушедшей старины.

— Можно подумать, ты у нас молод.

— Я иду в ногу со временем, как ты могла заметить. Вернее, парю. В Межгранье, как ты могла понять, туго с твердыми поверхностями. С направлениями, впрочем, тоже.

— Я понимаю Герберта, — даже не думая покупаться на его обезоруживающе широкую улыбку, сказала Ева, решив оставить переосмысление образа Эльена на потом. — Его род занятий… располагает к подобному образу мыслей.

— Нет. Просто он глупый маленький мальчик, который лишь начинает учить самый важный для себя урок. — Вертикальные щели зрачков расширились, поглощая окружавшую их мерцающую синь — и вновь, как когда-то давно, в глазах демона Еве открылась пустая вселенская бесконечность. — Не меняется и не увядает лишь то, что не учится и не растет. Не умирает лишь то, что по-настоящему не живет. Не ощущает боли лишь то, чему нечего терять, нечего терять лишь тому, что не чувствует вовсе. — Соскользнув с изножья, Мэт подплыл ближе; ладонь Евы давно уже замерла на вздыбившейся шерсти кота, неотрывно следившего за незваным гостем. — Он зовет себя избранником Смерти, но не постиг пока всей ее красоты… красоты ее логики, красоты ее схем.

— Схем?..

— Старые травы умирают и гниют, чтобы подпитать собой зеленые побеги. Старые клетки в твоем теле отживают свое и гибнут, чтобы уступить место новым. Если клетка отказывается умирать, она перерождается в опухоль. Эгоизм одной крохотной частички, решившей жить, несмотря ни на что, губит весь организм. — Вкрадчивое многоголосье шелком обволакивало слух, утягивая Еву куда-то в бездонную черноту, расстилавшуюся за его глазами. — Твой призрак прав. Смерть — не дефект рода людского, а орудие эволюции. Существование смерти влечет за собой смену поколений, ваше обновление и перерождение. Старики не занимают место юных, оставляя вам простор для совершенствования. Непрерывное смешение генов, порождающих все новые и новые сочетания, уход в небытие тех, кто несет в себе устаревшую кровь, устаревший образ мыслей — вот что толкает человечество вперед. Вы даете жизнь детям, которые будут лучше вас. Новым идеям, которые они смогут впитать. Новым изобретениям, которые облегчат им жизнь. Новому искусству, на котором они смогут взрасти. И уходите, потому что вы не способны на большее. Но они, которым дана возможность при рождении подняться на ту ступеньку, до которой вы с муками карабкались всю свою жизнь, начать свой путь сразу с нее — смогут. Разве это не прекрасно?

Мелок вдруг с шипением вырвался из-под державшей его руки, зрачки Мэта, вновь сузившись, опустили взгляд на кота — и Ева, лишь сейчас различив обволокшую разум гипнотическую пелену, раздраженно тряхнула головой.

— Скорее очень цинично, — заметила она ершисто, когда Мелок скрылся за приоткрытой дверью.

— Брось, златовласка. В глубине души ты сознаешь, что я прав, — сказал демон. К ее неудовольствию, правду. — Вы так часто воспринимаете смерть благом и нормой в том, что не касается гибели тел, но так смехотворно привязаны ко всему материальному. Вы убиваете старые отношения, чтобы вступить в новые. Вы умираете раз за разом, пока живете. Та, кем ты была десять лет назад, давно исчезла, чтобы уступить место нынешней тебе; ты умрешь еще пару лет спустя, чтобы на твое место пришел кто-то взрослее и мудрее, и встреться ты в двадцать пять с собой в семнадцать, вы не узнаете друг друга. Смерть освобождает, переворачивает страницы, несет новизну. Смерть — друг ваш, а не враг. Бояться ее может лишь тот, чье существование серо, пусто и похоже на плохую бумагу. Кальку, где ничего не нарисовано — только и просвечивает сквозь чернота, ждущая в конце. Закрась ее яркими цветами, прими как факт, что все конечно, ценя возможность — и конец будет уже не разглядеть, и мысли о нем в голову будут забредать редко, не причиняя дискомфорта. — Когда Мэт вскинул ладонь, Ева решила, что это жест назидания, но нет: достав невесть откуда пилку, он скучающе принялся полировать неестественно блестящие, точно стеклянные ногти. Не длинные, не острые, но этим странным блеском пугавшие не меньше ведьмовских когтей. — Не смерть презренна, а страх перед ней. Существовать вместо того, чтобы жить. Пытаться любой ценой избежать неизбежного. Цепляться за жизнь вместо того, чтобы умереть, исполнив предназначенное, и с готовностью уступить место другим. Можешь так малышу и передать.

— Сам бы и передал, — буркнула Ева: злясь на себя — за признание его правоты — куда больше, чем на него.

— О, меня он слушать не станет. Хотя он вообще мало кого слушает. Тебе ли не знать. — Театральный вздох Мэт перевел в ленивое дуновение, смахнувшее с обточенных ногтей белую пыль. — Твой бедный Эльен так уговаривал его не нюхать снова эту гадость, так уговаривал…

— Какую гадость?

В том, как Мэт прижал ладонь ко рту, читался ужас настолько фальшивый, что самый паршивый актер сыграл бы лучше.

— Караул, — протянул демон без малейших признаков испуга, — проговорился. Малыш с меня три шкуры спустит, все, умолкаю.

— Мэт, — на удивление спокойно повторила Ева, — какую гадость?

Тот лишь улыбнулся пакостно, прежде чем растаять в полутьме:

— Если правда хочешь знать, можешь спросить сама.

Наверное, с минуту Ева просто сидела, не зная, чего ей хочется больше: прямиком разыскать некроманта или бежать на поиски Эльена. Наконец сознавая, что именно в глазах Герберта показалось ей неправильным.

Зрачки. Узкие, с булавочную головку, не реагирующие на свет зрачки того, кто принял что-то, чего принимать не следует.

Нет, нет, неужели в ее жизни снова…

Все же определившись с приоритетами, Ева вскочила с кровати. Не без труда вспомнив, что бегать по всему замку в поисках призрака необязательно, схватила с прикроватного столика колокольчик, который Герберт специально зачаровал для нее — и, огласив комнату отчаянным звоном, бросила кусок поющего железа обратно на стол, кусая губы.

Не волнуйся, сказал он ей когда-то — очень, очень давно, пока Ева рассказывала ему про своего умершего брата, в нашем мире тоже есть…

— Эльен, — без обиняков выдохнула девушка, когда спустя вечность ожидания удивленный дворецкий, откликнувшись на магический зов, заглянул в ее дверь, — Герберт принимает наркотики?

Застывшая поза и виноватое молчание призрака ответили ей лучше любых слов.

— Я пытался его остановить, — удрученно произнес Эльен, так и не пройдя внутрь. — Он даже слушать отказывался. Единственный раз в жизни пригрозил меня отпустить. Упокоить.

— Зачем ему это?!

Возможно, во всех других случаях вопрос был бы глупым, — но Герберт казался ей последним человеком, который мог желать забыться или гнаться за эйфорией.

— Чтобы заглянуть туда, куда в здравом уме он заглянуть не способен. — Стоя на пороге, глядя в сторону, призрак с несчастным видом сцепил перед собой опущенные руки. — Звездная пыль… расширяет сознание. Придает сил. Отбивает желание спать. Помогает ему работать. До того он принимал ее лишь несколько раз… когда дорабатывал ту формулу, которая помогла поднять его кота. И вас. — Эльен снова взглянул на нее: светлые глаза, как и голос, окрашивало выражение оправдания. — Он делает это не для удовольствия. И у него железная воля, лиоретта. Другие, приняв несколько доз, впали бы в зависимость на всю жизнь. Он же, добившись успеха в том, чего хотел, больше ни разу не притронулся к этой… к подобным веществам.

Ева неподвижно смотрела на дверь.

Перед глазами стояло бледное, неестественно бледное лицо Герберта. На миг сменившееся лицом Лешки. И Мелок прибежал будто в испуге…

…нужно лишь зайти еще чуточку дальше…

— Лиоретта?

Не говоря ни слова, Ева рванула к двери.

— Лиоретта…

— Где он?! — прорычала Ева ему в лицо, застыв на расстоянии четверти шага. — В спальне? В кабинете? Говори!!!

— В кабинете. — Эльен невольно попятился, освобождая проход. — Лиоретта, он не велел его тревожить, он…

Без лишних слов проскользнув в оставленную им щель, Ева помчалась по замковому коридору к лестничному колодцу — в сопровождении стремительной световой цепочки поочередно вспыхивающих кристаллов, всегда опережавших ее на шаг.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 06.12:

— Не хочу тебя тревожить, златовласка, — изрек Мэт, пока она бежала вверх по лестнице, — но поскольку мы оба заинтересованы в том, чтобы малыш прожил подольше, тебе стоит поторопиться.

— Я не могу бежать быстрее, — огрызнулась Ева, перескакивая через две ступеньки, радуясь, что в текущем состоянии можно не беспокоиться о дыхании. — Что с ним?

— Ну как, — рассеянно откликнулся демон, летя рядом с ней, даже не думая двигать ногами, — он, конечно, мальчик умный, и мнит себя эдаким последователем Заратустры… ах, старина Фридрих, презабавный был малый… но иногда даже его ума на что-то не хватает, и даже если душой он сверхчеловек, то телом, увы, человек самый обычный. Когда его ума не хватает, он, как ты уже поняла, прибегает к стимуляторам определенного рода. Если принятая доза не помогла найти решение, он ее увеличивает, а если и это не помогает, увеличивает снова. И если в какой-то момент решение так и не найдется, а новая доза случайно окажется больше той, что человек может относительно безболезненно вынести…

Ругнувшись — и на сей раз ругательством отнюдь не музыкальным, — Ева припустила к кабинету еще скорее, чем до того, хотя скорее казалось уже невозможным. Благо лестница за речь Мэта успела закончиться, и теперь от Герберта девушку отделял только еще один длинный коридор.

Стрельчатые арки, проносившиеся над головой, для нее почти сливались в одну. Какого черта эти замки строят такими огромными? Только бы не опоздать, только бы не опоздать, только бы…

— Герберт! — рывком опустив ручку, она толкнула дверь и ввалилась внутрь.

Он сидел за тем же столом, за которым когда-то Ева помогала ему лечить изрезанные ладони. Откинувшись на спинку, прикрыв глаза. Руки на подлокотниках, брошенное перо валяется на раскрытой странице книги для записей, рядом — крохотная деревянная шкатулка, похожая на табакерку.

— Герберт?..

Ева подошла ближе. Хотела подбежать, но страх и зловещая безмятежность открывшейся взгляду картины замедляли шаги.

— Герберт…

Табакерка скрывала под откинутой крышкой черный, на свету чуть отливавший серебром порошок. Открытую страницу всю исчеркали торопливыми, неряшливыми, обрамленными кляксами записями. Формулу, начертанную последней, перечеркнули столько раз, что лист прорвался насквозь. Несколько вырванных, скомканных листов валялись на полу сбоку от стола — рядом с кучками пепла, оставшимися от тех, что не только вырвали, но и спалили, расцветив подпалинами темный дощатый пол.

Аккуратно переступив через пепел и бумажные комья, оттягивая момент истины, Ева наконец оказалась подле его кресла.

Герберт казался спящим. Лишь кожа, бледная до какой-то снежной белизны, да синие губы указывали, что это не просто сон. И дыхание: редкое, неритмичное, едва заметное.

Ее сердце не екнуло. Руки не похолодели.

Но что-то глубоко, очень глубоко внутри завопило от ужаса.

— Нет, нет, нет, нет! — Ева яростно тряхнула его за плечи. Не дождавшись реакции, отчаянно, наотмашь хлестнула по щеке, про себя прося прощения. — Не смей, слышишь?! Проснись!

Спустя еще три пощечины он все же приоткрыл непонимающие, рассеянные, сонные глаза.

— Ева?

Слово прозвучало так неразборчиво, будто к языку его подвесили валун. Отсутствующий взгляд с трудом фокусировался на ее лице.

— Я здесь, — лихорадочно выпалила она, вглядываясь в тусклые, будто выцветшие глаза, — я здесь, будь со мной, слышишь? Эльен! — бешеный крик зазвенел под бесстрастно-белым беленым потолком. — Герберт, позови Эльена, слышишь?!

Она не знала, послушался тот или нет. Знала лишь, что по-хорошему ей стоило подумать обо всех возможных последствиях прежде, чем бежать, и позвать призрака с собой. Но тогда ей было немного не до того.

Зато увидела, как он плавно, как в замедленной съемке, тянет руку к ее лицу — и, так и не донеся, бессильно роняет обратно на узкий кожаный подлокотник.

— Я… я не могу, — полуразборчиво, бессвязно прошептал Герберт, — не могу найти. Ты… страдаешь. Я страдаю. А если найду, ты уйдешь. Уйдешь.

— Что найти?

— Оживить. Тебя. Айрес… не знает…

Пауза, разделявшая слова, сорвалась в молчание. Блеклые ресницы сомкнулись, вновь отдавая своего владельца во власть сна, в любую секунду способного обернуться вечным.

— Дыши! — Ева бесцеремонно отвесила ему новую пощечину, выдернувшую его из черноты близящегося забвения. — Дыши! Смотри на меня, на меня, понял? Не смей умирать! Тем, что умрешь, ты меня не спасешь!

Он смотрел. Покорный и тихий, как провинившийся ребенок, бледный и хрупкий, как фигурка изо льда или сахара, красивый и печальный, как ангелы с фресок Мелоццо да Форли. Неожиданно уязвимый, неожиданно беззащитный: настолько, что это было бы трогательно, не будь ситуация до безнадеги страшна.

Он, еще месяц назад казавшийся ей напыщенным и самоуверенным, он, которого она — дура, не смотревшая на него так, как смотрит сейчас — не так давно презрительно называла женоподобным…

— Тебе… очень плохо? — спросил Герберт хриплым шепотом, с трудом удерживая глаза открытыми.

Значит, так все было с Лешкой? Только рядом не было никого, кто напоминал бы ее брату дышать, кто вырвал бы его из удушающей хватки смертельного сна? Или был, но не удосужился этого делать, или просто не знал, как помочь — в отличие от Евы, зачем-то неоднократно постфактум искавшей инструкцию в интернете? Ох, что же делать… Заставлять дышать, вызвать «скорую», не давать уснуть до приезда медиков — это твердили все инструкции по помощи при передозировке; но здесь-то звонить некому, и наркотик иномирный, с незнакомым землянам действием, и «скорой» она никогда не дождется…

— Нет, — сказала Ева, в тысячный раз проклиная себя самыми страшными проклятиями. За истерику, которую позволила себе несколько дней назад. За все недозволительные, непростительные слова, которыми сама же подтолкнула его на этот путь. — Мне не плохо, Герберт. Совсем не так, как тебе сейчас. Послушай… если Айрес не знает, как меня спасти, тогда уже будем решать, ладно? Вместе мы что-нибудь придумаем. Обязательно.

— Возможно, я просто… недостаточно стараюсь. В глубине души стремлюсь к неудаче, — неожиданно четко и связно пробормотал он. — Знаю, что может случиться, если ты будешь жива. Свободна. И боюсь. — Глаза под полуприкрытыми веками дрогнули, отводя взгляд. — Трус. Подлец. Слабак.

Она удивилась, с какой ненавистью — к себе — выплюнулись эти тихие, бессильные слова.

— Да ну, что за глупости. Зачем бы тебе это?

Он вновь посмотрел на нее. Цепляясь взглядом за ее лицо, как вцепляется в веревку падающий в пропасть.

Уголки синих губ дрогнули в призрачной, блеклой улыбке:

— Хорошо, что иногда ты такая глупая…

В следующий миг он перестал улыбаться. И смотреть на нее.

И, судя по воцарившейся в комнате абсолютной тишине, дышать.

— Герберт! — она снова тряхнула его, но он так и остался безответным, безвольным, закрывшим глаза. Будто спящим. — Нет, Герберт, не засыпай! Только не засыпай, ты же…

— Лиоретта!

Обернувшись, Ева увидела Эльена, неслышно скользнувшего в оставленную открытой дверь. Почему-то метнувшегося не к умирающему господину, а к камину на соседней стене.

— Эльен, слава богу! Помогите, он…

— Прячьтесь, — отрывисто велел призрак, надавив на один из прутьев каминной решетки. — Немедленно!

Ева непонимающе смотрела, как одна из дубовых панелей, обшивавших стены, открывается на манер двери, маня бесцветной тьмой таившегося за ней каменного коридора.

Ну конечно. Какой же уважающий себя замок без потайных ходов.

— Эльен, что…

— Королева в замке! Она идет сюда!

Часть Евы — часть, и без того рыдавшая в ужасе от происходящего, не желавшая бросать возлюбленного при смерти — замерла, как маленький грызун, заслышавший рядом подозрительно знакомое и предвкушающее шипение. Но другая часть — удивительно и омерзительно расчетливая, которой резко стало не до возлюбленных — моментально сообразила, что к чему.

И, к счастью, телом управляла именно она.

В застывшем, размывшемся страхом времени Ева схватила со стола книгу для записей, позволив перу свалиться на пол. Сгребла с пола комья испорченных листков.

Перепрыгнув через пепел, метнулась к потайному ходу.

— Зайдите поглубже. Сидите тихо, — шипящей скороговоркой приказал Эльен, когда она забежала под полукруглые каменные своды, тянувшиеся далеко вперед. Повторно нажал на рычаг, хитро замаскированный под банальную часть камина. — Я найду вас, когда все закончится.

Дубовая панель бесшумно вернулась на место, оставляя Еву в абсолютной темноте. В которой тем ярче выделялось крошечное световое пятно, расположенное примерно там, где с внешней стороны панели украшали рельефно вырезанные цветы.

Смотровой глазок.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 10.12:

Ева понимала, насколько разумнее было бы последовать совету Эльена и уползти подальше от места, к которому стремительно приближался ее страшнейший враг. Но в этот миг та ее часть, что где-то в душе продолжала рыдать в страхе за умирающего возлюбленного, перехватила контроль — и просто не дала ей уйти.

С чего она вообще решила, что королева пришла помочь? А если нет? Если что-то прознала о планах племянника, и вместо помощи лишь расхохочется злорадно над его агонией… что ж, в таком случае Еве останется только надеяться, что нынешнее состояние и уроки Герберта дадут ей некоторое преимущество в сражении.

Только вот дождется ли он конца сражения…

Стиснув зубы так, что они грозились раскрошиться, комкая в руках бумажные листки, держа под мышкой утащенную книгу, девушка опустилась на колени. Прильнула к глазку, глядя, как Эльен, успевший склониться над Гербертом, в непритворной панике хлопает его по щекам.

Спустя миг она услышала, как кто-то, появившийся на пороге за пределами ее видимости, мелодично выдохнул:

— Боги…

Айрес тирин Тибель появилась в поле зрения буквально несколькими секундами позже, и во второй раз Ева увидела свою убийцу. Прошедшую мимо в грациозной сосредоточенной спешке, в простом черном платье, искрящемся каплями тающих снежинок, с растрепанной темной вуалью волос, не забранных королевским венцом. Похоже, королева сорвалась с места, не тратя время даже на то, чтобы набросить плащ.

Перед столом она на миг притормозила. Кажется, глядя на пепел у своих ног. Конечно — нужно же оценить обстановку и сделать выводы прежде, чем получишь официальное объяснение произошедшего. Можно понять, почему эта женщина была хорошим правителем.

Вернее, была бы, не перегибай она палку в некоторых пунктах.

— Ваше Величество! — отступив от кресла, Эльен склонился в торопливом поклоне. Он не стал изображать удивление: чары замка всегда оповещали дворецкого о прибывших гостях. — Господин Уэрт…

— Замолчи.

Спаси его, пронзая ногтями бумагу в сжатых кулаках, думала Ева, когда королева склонилась над племянником, заслонив его собой. Ева не знала, что она делает: видела лишь движения руками и отблески серебристого сияния, по всем книжкам сопровождавшего магию исцеления. Спаси, и я даже прощу тебе свою отнятую жизнь…

Свою, но не Гертруды.

Когда в тишине послышался громкий, жадный, как у утопающего вдох — от облегчения она едва не выпустила из рук черновики формулы, чуть не стоившей Герберту жизни.

— Тише, дорогой. — Женщина, убившая ее, погладила ее возлюбленного по волосам так ласково, как с Евой никогда не обращалась родная мать. — Я с тобой.

— Тетя?.. — ужас, с которым Герберт должен был выдохнуть это, отлично замаскировался под изумление. — Как ты… тут…

— Тебе грозила смерть, Уэрти. Я всегда узнаю, если Жнец подступит к тебе слишком близко. — Королева повернулась к Эльену, и мимолетную нежность в лице сменило ледяное выражение, отлично знакомое Еве по лицу ее племянника. — Так ты справляешься со своими обязанностями, слуга? Так присматриваешь за моим наследником?

— Простите, Ваше Величество.

— Я сам, — хрипло послышалось со стороны кресла, — не велел беспокоить…

— Тише, Уэрти, тише. — Как только Айрес отвернулась, в голос ее моментально вернулись воркующие нотки. — Ты опять принимал эту дрянь? Зачем теперь?

Ева не видела лицо Герберта, но по движениям золотистой макушки угадала: тот смотрит на опустевший стол. Затем на пол, где не осталось ничего, способного выдать, чем он занимался на самом деле.

Умница, Ева. Хоть что-то ты сделала правильно.

— Она… сказала, что не любит меня. Я хотел написать ей… письмо… получалось ужасно, я сжег все черновики, и…

— Хорошо, что я не знаю, кто она, — сдержанно откликнулась Айрес. — И лучше не говори, чтобы я ее не убила. — Обвив руку племянника вокруг своей шеи, королева помогла ему встать. — Пойдем, глупыш. Поставим тебя на ноги.

— Ваше Величество, если вам что-нибудь понадобится, я…

— Воду, настой рейнсуна, вытяжку дютрина и порошок турефни, — холодно бросила королева Эльену, бережно ведя спотыкающегося Герберта к выходу. — Призвала бы свои из замка, чтобы ты и дальше мог бездействовать, но не уверена, что они преодолеют защитные чары невредимыми.

Дворецкий вперед них метнулся в коридор, оба представителя королевской семьи выбрели следом, и комната опустела.

Ева еще долго сидела, не смея шелохнуться. Наконец, надеясь, что королева не караулит за порогом, а дубовая панель приглушит шорох ее движений, тихо-тихо поднялась с колен.

Перекинув бумажный ком в одну руку, пальцами нащупывая в непроглядной тьме сухую каменную стену, сложенную из грубых булыжников, она двинулась по тайному ходу. Осторожно делая каждый шаг, надеясь, что туннель в какой-то момент не переходит в лестницу, о первую же ступеньку которой она расквасит себе нос — и невольно заслонила глаза рукой, когда впереди вспыхнул свет.

— Трогательные семейные отношения, правда? — Мэт повыше поднял старинный медный фонарь, услужливо подсветил серые стены и ровный пол, сложенный из гладко обтесанных каменных плит. — Я подумал, что свет тебе не помешает.

— Он ненастоящий, — глядя на фонарь, слабым голосом проговорила Ева. — Он не может ничего освещать.

— Но ничто не мешает мне сотворить в твоей голове иллюзию освещения, м? — демон приглашающе качнул фонарем: за круглым стеклянным окошком переливался и клубился ровный белый свет, дрожа жемчужными отблесками на стенах. Чертовски убедительными, надо сказать. — Не бойся, златовласка, никакого подвоха. Твоя сломанная шея не в моих интересах.

Поколебавшись, Ева все же двинулась дальше. Стараясь не задумываться над тем, насколько достоверна творимая демоном иллюзия освещенного коридора и как она коррелирует с коридором настоящим.

— Светильник смутно знакомый, — отойдя достаточно далеко от входа, с сомнением проговорила она. На всякий случай все равно вполголоса.

— Он работает на душах заблудших детей, — доверительно сообщил Мэт, вынудив девушку на миг остановиться.

— Только не говори, что ты еще и «По ту сторону изгороди» видел.

— Нет. Зато ты видела.

Прежде чем продолжить путь, Ева хмыкнула, оценив иронию подобного реквизита. Действительно: фонарь из сказки про мальчиков, потерявшихся где-то между жизнью и смертью…

— Ты же заглянул в голову королевы, верно? — по ассоциативному ряду вернувшись к тому, что осталось по другую сторону дубовой панели, спросила она.

— А как же, — неторопливо паря спиной вперед, освещая ей путь, откликнулся Мэт.

— Как она узнала?..

— На малыше висит ее маячок.

— Но чары ведь разрушают все…

— Айрес как-никак самая могущественная колдунья страны. К тому же этот маячок активируется, только когда владелец при смерти. До того он будто не существует, и охранные чары его попросту не замечают.

Ева смотрела, как мерцает звездными искрами иссиня-фиолетовый бархат его сутаноподобного сюртука.

— Почему тогда она не переместилась прямиком в кабинет?

— Все те же охранные чары, златовласка. Будь это возможно, такой возможностью давно воспользовался бы любой маг-убийца. Думаю, колдунья такой силы пробила бы ограничение, но перемещение все равно вышло бы слишком нестабильным. Слышала, что она говорила про зелья? Тот случай, когда проще своими ножками. — Мэт рассеянно улыбнулся. — В домашних туфельках бежать по снегу от самых ворот, конечно, то еще удовольствие, но чего не сделаешь ради любимого племянника.

— И она ничего не заподозрила? Не найдет нас… меня, Дерозе, яйцо?

— Даже вздумай она обшаривать весь замок с инспекцией — тайные ходы, твоя спальня и ваша уютная сокровищница заперты магией. Они открываются только малышу и тем, кто ему подконтролен.

Вот так живешь и не знаешь, что даже в свою спальню каждый раз проходишь сквозь магическую защиту, подумала Ева отстраненно, следя за приближением показавшейся впереди лестницы. Вернее, не совсем живешь.

— А если она прикажет Герберту их открыть?

— Она не злоупотребляет клятвой, ты же помнишь. Не в ее интересах настраивать малыша против себя… окончательно, по крайней мере.

Подойдя к лестнице, Ева посмотрела на убегающую вниз спираль ступенек и узкого колодца. Не решившись проверять, насколько все же реальный тайный ход соответствует картинке, которую Мэт проецирует в ее сознание, села подле первой ступеньки, прислонившись спиной к стене.

— Скажи, она тоже считала, что Гертруда — чудище из пророчества? — спросила она, когда демон без всякого удивления завис посреди густого мрака лестничного пролета. — Поэтому и убила ее?

— Все-то тебе расскажи. — Демон скорчил до жути смешную умилительную рожицу. — Даже если предположить, что за беглый визит в ее голову я узнал так много — раскрой я вам помыслы врага, это испортит все веселье.

— И просить тебя подсмотреть что-либо в ее мыслях, конечно же, бесполезно.

— Конечно. Это жульничество, а я ратую за честную игру. Что это за история, где героям заведомо известны коварные планы злодея?

Ева отложила на пол книгу, бросив сверху бумажный ком:

— А ведь тебе вроде бы положено быть на нашей стороне.

— У меня всегда одна сторона. Своя собственная. — Аквамариновое мерцание его глаз разгорелось ярче. — И тебе бы сейчас не о Гертруде беспокоиться.

Ева в ответ молча обняла рукам колени.

Она знала, что должна беспокоиться о Герберте. Что общество королевы для него не безопасно, даже если та явилась исключительно чтобы помочь. Но в опустевшей, выгоревшей, выжженной всеми переживаниями последних дней душе сейчас не осталось место для волнения.

Только для бездумной энергосберегающей пустоты.

— Жаль мне тебя, златовласка. — Мэт, как-то незаметно оказавшись рядом, отставил фонарь на пол. — Тяжело тебе приходится. Ты не заслужила всего, что на тебя свалилось.

— Придержи свою жалость при себе, — вяло отозвалась Ева, глядя на яркий белый круг несуществующего света.

— Не выносишь, когда тебя жалеют?

— Терплю, когда мне сострадают. Сострадание может помочь, но жалость унижает.

— Считаешь, я не способен на сострадание? — Мэт сел рядом, почти скопировав ее позу; в голосе его прорезалась неожиданная задумчивость. — Да… может быть. Может, я и не способен на человеческие чувства, однако подобие их определенно испытываю. — Ева не смотрела на него, но краем глаза заметила, как тот повернул голову, всматриваясь в ее лицо. — Знаю, ты мне не веришь. Но я правда хотел бы тебе помочь.

Она лишь фыркнула устало. И, наверное, из-за усталости это вышло как-то не слишком убедительно.

— Ты помогла малышу, и могла бы помочь еще многим… словами, делами, музыкой. Указывать путь тем, кто заблудился, светить тем, кому холодно и темно. Но мир безжалостен, и он всегда норовит утопить свет во мраке. Так уж в нем заведено — даже день всегда сменяет ночь, даже солнце для вас раз за разом тонет в черноте. А ведь и сейчас, за гранью жизни, ты любишь ее… эту странную, жестокую, непостижимую штуку. Достойна прожить ее, как немногие достойны. — Тонкие бледные пальцы коснулись ее плеча: теплые, настоящие, до странного ободряющие. И не поверишь, что тоже иллюзия. — Разве ты не хотела бы прекратить все это? Твои страдания, его страдания? Не хотела бы снова действительно жить?

Что-то в звучании его голоса заставило Еву посмотреть на него. Почти невольно.

В свете иллюзорного фонаря глаза напротив мерцали голубыми кристаллами. Затягивая в колдовскую глубину, растворяя сомнения в блеклом призрачном свете, завораживая безмятежным беспамятством.

— Он готов пойти на смерть, лишь бы спасти тебя. Но разве это справедливо — чтобы вы платили такую страшную цену за то, что твое по праву, то, что отняли у тебя обманом? — мягкий, без капли настойчивости или вкрадчивости голос почти пел, чисто и мелодично, как струна скрипки или хрустальный бокал. — Твоя судьба должна была сложиться совсем иначе. Тебя лишили права прожить ее так, как было тебе предначертано. Так должен ли платить за это тот, кто любит тебя и кого любишь ты? Должна ли ты платить за это своим отчаянием? Ты должна быть с ним, обнимать его без того, чтобы твои руки несли ему холод, принадлежать ему — по-настоящему. Чувствовать вкус пищи, волнение в крови, чувствовать, как колотится и сладко замирает сердце в минуты блаженства. Дышать полной грудью, смеяться и плакать без оглядки, жить долго, полно, счастливо… Разве ты не достойна этого? — узкая, бледная, сухая рука деликатно и сочувствующе накрыла ее ладонь. — Разве вы с ним не достойны счастья?

Что-то внутри нее кричало, требуя заткнуть его, вскочить, бежать. Очень слабым, очень далеким голосом — подавленным сиянием его глаз, усталостью и картинками, так ясно стоявшими в памяти.

Бледное лицо умирающего Герберта, табакерка на столе, вырванные листы на полу…

— Ты правда можешь меня оживить?

Собственный голос — слабый, робкий, неуверенный — она услышала словно со стороны.

— Легко. И не попрошу многого. — Мэт, улыбаясь, слегка сжал ее пальцы. — Для меня моя свобода значит все. Для тебя — потребует сущего пустяка.

В этом же нет ничего страшного, думала Ева, глядя на его улыбку, такую приятную в своей милой мальчишеской невинности. Всего лишь сказать «да». Выслушать, что он предложит. Отказаться, если цена покажется неуместной.

А если уместной, просто предусмотреть в договоре пункты, которые обычно пишут мелким шрифтом…

…а потом голос разума, все это время тщетно пытавшийся до нее докричаться, все-таки докричался.

Вспомнив, кто сейчас сидит рядом, осознав, о чем она только что на полном серьезе задумалась, Ева моргнула. Отпрянула, выдернув пальцы из-под его руки, стряхнув наваждение отрезвляющим ужасом.

Почти все истории о сделках с демонами, которые она знала, заканчивались одинаково. Что бы тебе ни предлагали, каким бы умным ты себя не считал, как бы хитро ни пытался их обмануть, в итоге всегда выигрывает другая сторона.

Сказки, кончавшиеся иначе, в конце концов оставались просто сказками.

— Ну да. Конечно, — глядя в потустороннюю фосфоресцирующую синь, теперь не казавшуюся манящей, сказала Ева. — Ясно, зачем ты ко мне явился ябедничать. Может, еще и лично его к этому подтолкнул?

Он снова ничуть не огорчился. Даже улыбаться не перестал.

— Не понимаю, о чем ты.

— О том, что Герберт даже слушать про сделку не станет, и ты прекрасно об этом знаешь. Зато его нынешнее состояние подозрительно удачно позволяет тебе манипулировать мной. — Она резко скрестила руки на груди. — Даже не надейся, Мэт. Я никогда не заключу с тобой сделку. Никогда.

Демон рассмеялся, и в смехе, даже не подумавшем раскатиться эхом под гулкими каменными сводами, вновь скользнули привычные безумные нотки.

— Смешные вы, люди, — весело заметил он потом. — Так часто бросаетесь словом, значения которого просто не способны понять. Смертным не представить безграничности и вечности того, что за ним стоит… никогда. — С не тающей улыбкой на бледных губах демон поднялся на ноги, а затем и над полом. — Как знаешь.

На сей раз он исчез мгновенно, будто в фильме сменился кадр. Следом, еще пару мгновений подразнив Еву иллюзией света, исчез и фонарь.

Оставляя ее подле лестницы, ведущей вниз, в холодной удушающей темноте.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 14.12:

***

— Вот так, — сказала Айрес, когда третий целебный раствор колдовством по капле переместился в кровь ее племянника, живительной силой растекаясь по венам. Встав с края постели — несуразно большой, занимавшей едва ли не треть просторной спальни — заботливо поправила одеяло, под которым лежал Герберт. — Знаю, сейчас ты чувствуешь себя почти хорошо, но не вздумай этим воспользоваться и пойти… заниматься чем-либо.

— Прости, — тихо произнес наследник престола. — Моя смерть сильно бы тебя подвела.

— Глупыш. Твоя смерть не подвела бы меня, а убила. — Айрес ласково потрепала его по светлой макушке. — У меня есть только ты, Уэрти. Твои родители, твой брат, твой дядя — все оступились, отвернулись. Или готовы к этому в любой момент. Только ты… и наше королевство. — Под пристальным взглядом Герберта королева заправила за уши его взъерошенные волосы. — Значит, твоя зазноба тебя отвергла? Поверить не могу.

— У нее возникли… другие интересы, — после секундного колебания откликнулся тот.

— Романтические, надо полагать?

— Я же не Мирк, чтобы быть вне конкуренции.

— Ты лучше. — С улыбкой, отблеском тепла играющей на губах, Айрес склонила голову набок. — Кто она?

— Можешь не беспокоиться. С этим покончено. Ты же знаешь, я не умею прощать.

— Я должна знать. Хотя бы постфактум.

— Не хочу, чтобы ты… смотрела на нее косо, — после секундной заминки заметил некромант осторожно. — Ты ведь сама говорила…

— И все-таки.

Непроницаемыми, почти остекленелыми глазами Герберт уставился на пламя, лизавшее дрова в камине за изящным изгибом стана в черном бархате длинного платья.

— Я отдам тебе ее письма. На следующем уроке. Они все расскажут лучше меня.

Айрес, удовлетворенная компромиссом, кивнула.

— В конечном счете это к лучшему, Уэрт, — проговорила она. — Больше никто не сможет отвлечь тебя от того, что действительно важно.

Герберт вновь взглянул на нее.

Никто бы не назвал этот взгляд оценивающим. Даже та, кого он оценивал и за чьим лицом так внимательно следил.

— Иногда я сомневаюсь, — медленно произнес он, — стоит ли мне делать то, что действительно важно.

Никто бы не смог сказать, что замешательством королева пыталась скрыть досаду. Даже если к нему действительно — четвертью тона, едва заметным диссонансом, теряющимся за полнозвучными аккордами деликатности, удивления, понимания — примешался оттенок расчетливости.

— Я не могу и хочу тебя заставлять. Ты же знаешь. — Айрес вновь села, и складки юбки темнотой стекли с белоснежных простыней. — Это должен быть твой выбор. Я не имею ни малейшего желания принуждать тебя к тому, что так для тебя опасно. — Тонкая ладонь с ухоженными перламутровыми ногтями накрыла пальцы некроманта, слегка подрагивавшие поверх одеяла. — Могу сказать одно: если ты сделаешь это, если тебе удастся… а у меня нет ни малейших сомнений, что удастся… ты докажешь всем, как они заблуждались. Всем, кто сомневался во мне, всем, кто осуждал, недооценивал и предавал тебя, всем, кто отзывался недобрым словом о нашей семье. — Другая ладонь коснулась его щеки, все еще мертвенно бледной. — Ты не одобряешь иные из моих методов, я знаю. Но в день, когда ты призовешь Жнеца, в них не останется нужды — никто не посмеет ни роптать, ни восстать против Его избранников. Мы одержим полную и безоговорочную победу… во всех сражениях, что ведем сейчас, и во всех, что нам предстоит вести.

— Но если я этого не сделаю, ты погибнешь.

В ответ на это отстраненное замечание Айрес долго молчала. Чуть сжав не улыбавшиеся больше губы, изучая взглядом его лицо.

— Не думай об этом, — очень, очень мягко произнесла она наконец. — Желание помочь мне — последнее, что должно тобою двигать. — Погладив его по скуле, королева решительно встала. — Спать. Немедленно.

Герберт покорно принялся расстегивать пуговицы рубашки, всем видом выражая абсолютное смирение и желание немедленно отправиться ко сну — и опустил руки сразу же, как Айрес вышла, движением пальцев затушив все светильники и пригасив сияние того единственного, что остался гореть. Долго лежал, вслушиваясь в тишину.

Лишь когда чары оповестили его, что за гранью видимого открылась и закрылась дверь в замковых воротах, а женщина, заменившая ему мать, исчезла в ночной дымке, позволил себе прикрыть глаза.

— Эльен, ко мне. Сейчас же.

***

Эльен пришел, когда Ева уже потеряла счет времени. Принеся с собой самый настоящий свет — в виде фонаря, с которым когда-то она прогуливалась по саду с Мираклом.

— Королева изволила удалиться, — доложил призрак. Белые отблески кристалла в плетеной стеклянной оправе мешались с голубыми: чтобы не сидеть во тьме, Ева призвала волшебный смычок. — Господин велел привести вас к нему. — В слабой улыбке сквозила вина, заставившая девушку устыдиться за то, что расстались они на ее крике. — Думаю, таково и ваше желание?

Выпустив смычок из пальцев, Ева захлопнула книгу, лежавшую на коленях. Надеясь убить время, она пробовала читать записи Герберта (играть она по понятным причинам не решилась); но те состояли сплошь из магических формул без всяких разъяснений или комментариев, и в таком виде по большей части остались для нее китайской грамотой.

— Отведи меня, — встав и прижав книгу к груди, тихо попросила она.

После спуска по лестнице они оказались в другом коридоре, разветвляющемся в две стороны, но Эльен уверенно провел ее к выходу. На сей раз потайная дверь маскировалась под спинку платяного шкафа, ведя прямиком в комнату, где Ева до сей поры не была.

В спальню Герберта.

Пробравшись сквозь услужливо раздвинутые Эльеном вешалки, с которых свисали рубашки, жилетки и куртки, щекотавшиеся мягким бархатом, она ступила на пол, смягчивший шаг пушистым темным ковром. Герберт молча проследил за этим с кровати: он сидел в полурасстегнутой рубашке, откинувшись на поднятые подушки, сложив руки поверх натянутого по пояс одеяла.

— Спасибо, Эльен, — сказал он почти безразлично. — Оставь нас.

Прежде чем приблизиться, Ева огляделась. Сине-голубые тона. Огромная кровать с простым прямоугольным изголовьем; помимо нее и шкафа здесь был только камин да прикроватная тумбочка. Идеальный порядок, отсутствие каких-либо изысков, безликость без малейших намеков на личность владельца — таким мог бы быть гостиничный номер.

Что-то подсказывало ей, что спальню для сына отделал или выбрал покойный господин Рейоль. А после его смерти Герберт просто не решался здесь что-либо поменять.

— Твои записи, — когда за Эльеном захлопнулась дверь, Ева бережно положила книгу в кожаной обложке на тумбочку. — Я забрала их. В потайном коридоре еще остались вырванные листы, но не думаю, что они представляют ценность.

Герберт молчал. В комнате властвовала полутьма, лишь каминное пламя и единственный настенный светильник с притушенным светом разгоняли мрак; в этой темноте белое лицо некроманта казалось куда более призрачным, чем у его удалившегося дворецкого.

— Прекрасный романтический момент, не находишь? — присев на край кровати, продолжила Ева. — Ты, я, полутьма, твоя расстегнутая рубашка и твой недавний передоз.

Тусклые глаза внимательно следили за каждым ее движением. Слух, должно быть, за каждым словом — ее, шутившей, чтобы не начать кричать.

— Я говорил, Айрес может знать, как тебя оживить, — произнес Герберт наконец. — Я лгал.

Это прозвучало негромко и не покаянно. Пусть даже Ева знала, что покаянием это и являлось.

И, как ни странно, не вызвало у нее ни удивления, ни горечи, ни злости.

— Не думаю, что ей это известно. Не думаю, что кому-либо в этом мире это известно. — Отблески пламени сепией золотились на его щеках. — Я просто хотел… придать тебе стимул.

Наконец определившись с тем, что вернее всего выразит ее реакцию, Ева пожала плечами.

— Наверное, в глубине души я всегда это знала.

В тусклости его глаз мелькнуло нечто живое. И очень, очень удивленное.

— И все равно помогала мне?

— Если кто-то и способен меня воскресить, это не Айрес. Это ты. А такая, как она, в любом случае не должна сидеть на троне. И жить бы, может, не должна, но это не мне решать. — По домашней привычке скинув туфли, чтобы забраться на кровать с ногами, Ева села на пятки: рядом с ним, поверх одеяла. — Не делай так больше. Пожалуйста.

— Я не жалею, — сухо откликнулся Герберт. — Ни о чем.

— Мы найдем способ оживить меня без такого риска.

— Сейчас я не уверен, что этот способ вообще существует.

К сухости всплеском эмоций примешалась горечь.

— Ты говорил, что все равно не можешь меня оживить, — стараясь ощущать то же спокойствие, которое прозвучало ее голосе, напомнила Ева. — Так почему сейчас расстраиваешься?

— Я вряд ли смогу провести ритуал, но вывести для него формулу — другое дело. И если не справился я, вряд ли справится кто-то другой.

Это прозвучало без гордыни, без хвастовства. Простой, безнадежной констатацией факта.

— Ты работал над ней всего ничего. К тому же тебя отвлекает вся эта возня с пророчеством.

— Я умею разграничивать работу и все остальное. Ни эмоции, ни жизненные неурядицы не могут мне помешать. Если я не нашел решение, вложив столько усилий…

Когда он осекся, Ева настороженно и пытливо наклонилась вперед.

— Что?

В лице, в которое она всматривалась, поочередно сменились сомнение, задумчивость — и непроницаемая, пугающая мягкость.

— Нет, — выбираясь из-под одеяла, едва слышно ответил Герберт. — Ничего.

Он лежал одетый, только босой. Встав на колени рядом, близко, словно в танце, бережно взял ее лицо в ладони: всматриваясь в него так, будто никогда раньше не видел.

— Что? — повторила она.

Не ответив, он склонил голову. Закрыв глаза, прижался лбом к ее лбу.

— Ты ведь знаешь, что я люблю тебя?

Вопрос, который в другой момент заставил бы ее улыбнуться, сейчас вынудил сглотнуть ком в горле — столько в нем звучало отчаянной, безнадежной, прощальной нежности.

— Что ты делаешь? — зачем-то прошептала она, глядя на пушистый ореол его размытых близостью ресниц.

— В верхнем ящике кристалл для связи с Мирком. Визит Айрес пересидишь в тайном ходе. — Тихие, невпопад слова отозвались тревогой в не бьющемся сердце. — Когда все успокоится, попросишь Мирка забрать вас к себе. Тебя, яйцо… он сможет вас защитить.

— А почему ты не сможешь? — ее пальцы перехватили его запястья. Не отстраняя их — просто держась. — Герберт, в чем дело?

Он не ответил. Лишь до слуха донесся глубокий, судорожный выдох, смешанный с шелестом неразборчивых слов — словно вырвавшиеся отзвуки беззвучной, про себя читаемой молитвы.

Молитва…

…«смерть и любовь моя перед моим лицом», — воспоминанием пропело в ушах.

Мигом отпустив держащие ее руки, Ева зажала его губы ладонью прежде, чем они успели коснуться ее собственных.

— Ты что… правда… Обмен?

Она сумела вымолвить только это. Но то, с какой досадливой обреченностью Герберта отстранился, подтвердило, что он понял вопрос.

И ясно указало, каким был бы ответ.

— Ты что, правда хотел совершить Обмен? Обменять мою жизнь на свою? — Ева пихнула его в грудь так яростно, что некромант, пошатнувшись, невольно с колен сел на пятки, опустив руки. — Совсем спятил, идиот?! Думаешь, мне нужна жизнь такой ценой?

— Моя жизнь, если подумать, не так уж дорого стоит.

Услышав отстраненные, без тени эмоций брошенные слова, она толкнула вновь — в плечо, злясь едва ли не больше, чем в день, когда он ее ударил. Вдохнула, пытаясь взять себя в руки; запоздало вспомнила, что в текущем состоянии дыхательная гимнастика ей вряд ли поможет.

И что ему на это сказать? Напомнить, что он значит для нее? Что от него слишком многие зависят, что он еще не отыграл свою роль — хотя бы в готовящемся восстании? Это он и так прекрасно знает.

И это его не остановило.

— Если не ценишь свою жизнь, цени то, чего вместе с ней лишаешься, — сказала она вместо этого.

— Что?

— Все, что ждет тебя там.

Некромант перевел взгляд в направлении, указанном ее сердитым кивком — на окно, где за незадвинутыми шторами молчала бесснежная ночь.

— Черноту? — уточнил он вежливо.

— Красоту. Море гребаной красоты. Слишком прекрасной, чтобы вот так легко от нее отказываться.

— Закаты, звезды, луна? Рассветы, цветы и горы? — сарказм его улыбки резал лезвием по живому, словно пытаясь шрамом оставить в ее сознании слово «бесполезно». — Неравное соотношение красоты и всего остального.

А я должна его убедить, глядя в прозрачный холод его глаз, подумала она отчаянно. Должнадолжнадолжна. Чтобы больше не делал глупостей. Чтобы можно было не бояться за то, что он сам причинит себе больший вред, чем все наши враги.

Как можно быть одновременно настолько умным и настолько глупым?..

— Нет. Не только. — Она помолчала, вспоминая аргументы, припрятанные на кромке сознания. Найденные когда-то для себя: бессонными ночами, в которые она задавалась вопросами слишком безнадежными и взрослыми для девочки-подростка. — Не будь в мире красоты, ты даже не знал бы, что есть все остальное. Красоты отношений. Красоты поступков. Красоты слов.

— И был бы куда счастливее. Не с чем было бы сравнивать.

— Идиот, — повторила Ева, как никогда понимая Динку с ее извечным «дурилка». — По мне так это единственное доказательство того, что если кто-то нас создал, он нас все-таки любит. Иначе стал бы он дарить нам все это?

Да… будь здесь Динка, она бы наверняка сумела вправить ему мозги на место. Так же, как вправляла Еве. Так же, как наверняка вправила бы Лешке, будь у нее больше времени. Но сейчас старшей сестры здесь нет: только она, Ева.

И пусть из них с Гербертом больше лет не ей, сейчас она — за старшую.

— Какой смысл жить там, где красота беззащитна перед день за днем торжествующим злом? Где добряков чужие беды терзают не меньше собственных, а негодяи и мздоимцы, перешагивая через них, пируют на костях? Где благие побуждения оканчиваются ничем, где большая часть твоих начинаний терпит неудачу, где даже твои успехи ничтожны в сравнении с масштабом истории? — он сидел напротив нее, сложив руки на коленях — словно на японской чайной церемонии, с которой никак не вязалась его злая улыбка. — Ты у нас так невозможно любишь жизнь. Не я. Но этот мир настолько зол, что из нас двоих убил именно тебя. Не логично ли восстановить справедливость? Поменять нас местами?

— Логично найти другой способ…

— Нет другого способа. Нет. И оттягивать неизбежное я не хочу. — Жесткость, проступившая в его взгляде и чертах, пиццикато дернула в душе струну отчаяния. — Восстание прекрасно пройдет без моего участия. Айрес сделала ставку на меня — и без меня потерпит крах, и войны не будет, и вам с Мирком даже пророчества не понадобится. В конце концов, он изначально планировал провернуть все без моего участия, и я слишком хорошо знаю своего брата, чтобы в нем сомневаться.

Возможно, еще пару недель назад в ответ на это Ева снова бросила бы презрительное «трус». Но за эту пару недель она успела изучить его достаточно хорошо, чтобы ясно понять: сейчас он уговаривает не ее — себя. Чтобы не растерять решимости на то, что считал нужным сделать.

Возможно, еще пару недель назад Ева в третий раз повторила бы «идиот». А потом подробно растолковала бы, почему. Но за эту пару недель она успела изучить его достаточно хорошо, чтобы знать: каким бы импульсивным ни был этот его порыв, он ничего не делает, не подумав. Так просто отрезвить его не выйдет.

Вместо этого она сказала:

— Эгоист.

Его улыбка поблекла лишь самую капельку.

— Забавное утверждение, учитывая обстоятельства.

— Это все не ради меня. Ради тебя. Такое — всегда ради тебя, тебя самого! Потому что тебе плохо. Потому что тебе не страшно покончить со всем. — Последнее она почти выплюнула. — Вам плевать на тех, кто вас любит. Тех, кто умрет вместе с вами.

— Никто из вас не пострадает. На случай гибели владельца у охранных чар замка существует резервный источник энергии. Эльен и Мелок начнут черпать силу оттуда же. Окажутся привязаны к его стенам, правда, но это ничего, — пояснил Герберт с убийственным хладнокровием. — Право прохода сквозь мои заклятия для тебя вплетено в руны на оправе рубина, так что…

— Я имела в виду другое.

Забавным выходил этот разговор. Он, который собственные слова обращал в первую очередь к самому себе. Она, которая обращала свои слова больше к мертвому брату, чем к живому возлюбленному — высказывая второму то, что не решилась и не успела сказать первому.

Слова, вспарывавшие так и незажившие раны. Слова, оставлявшие взамен то, что помогало их затягивать.

— Брось, — помолчав, изрек он небрежно и устало. — Друзей у меня нет. Семьи, можно считать, тоже. Ты знаешь меня всего ничего, Миракл шесть лет жил со мной в ссоре и не умер. Не настолько я хорош, чтобы…

— Я твой друг. Я! И твой брат, и твой дворецкий, и даже твой кот! Что будет с нами, когда тебя не станет? Что мы должны чувствовать, когда ты принижаешь и уничтожаешь то, что мы любим? — не дождавшись, да и не ждав ответов, она вонзила ногти в собственные коленки, обтянутые шерстью узких брюк. Не зная, не оставляет ли синяки, тут же стираемые регенерацией. — Говоришь, твоя жизнь недорого стоит? Если ты настолько глуп, что не понимаешь этого сам, напоминаю — для меня ты бесценен. Разве я — пустое место? Все мы? Разве мы не стоим того, чтобы ради нас вместо грязи видеть красоту?

Он разомкнул губы. Ничего не сказав, сомкнул вновь.

Повисшую тишину разбил звук, с которым открылась дверь: явив Мелка, висевшего на длинной ручке, цепляясь когтями за медную резьбу. Герберт проследил, как кот деловито и целеустремленно направляется к кровати; уставившись перед собой застывшим взглядом, долго гладил питомца за подставленным ухом, когда тот бесцеремонно сел между ними.

— Значит, Любовь и Красота? — сказал некромант затем. — Вот и все, что есть стоящего в этом несправедливом, невыносимом мире?

— Да. Все, — сказала Ева. — А разве этого мало? — подавшись вперед, она коснулась коротким поцелуем его рта, словно проводя тактовую черту. — Мы будем жить. Оба. Вместе. Только так.

Герберт снова помолчал. Перехватив Мелка под меховой живот, поднялся с постели.

Слегка пошатываясь, бесцеремонно выставил обиженного кота за дверь.

— Только так, — вернувшись, повторил он — прежде чем начать новый такт, потянувшись к ее губам.

В конечном счете полурасстегнутость его рубашки все же исполнила не только декоративную функцию. В какой-то миг заставив Еву пожалеть о том, что у них обоих слишком хороший самоконтроль.

Она просто не могла позволить себе пойти до конца. Не сейчас, когда на донышке создания тихо таилась настойчивая мысль, что это будет неправильно. Он слишком хорошо это знал.

— Ты останешься со мной? — спросил Герберт, когда они лежали рядом в рубашках, расстегнутых далеко не «полу», а Ева расслабленно водила кончиком пальца по его груди.

— Конечно. — Она вырисовала на гладкой коже басовый ключ: коротким некрашеным ногтем с белым пятнышком, похожим на улыбку, начальной завитушкой знака обведя место, которое недавно целовала. Рубин в ее импровизированном декольте, очерченном сползшим с плеч шелком, бросал на руку отблески мерной багряной пульсации. — Если хочешь. Коротать эту ночь одной мне точно будет куда менее приятно.

— Эту ночь, — странным эхом откликнулся Герберт.

По тону угадав, что он ожидал другого ответа, Ева недоуменно повторила про себя вопрос.

Запоздало осознала, что тот мог подразумевать под собой нечто куда глобальнее, чем совместную ночевку.

— А ты… ты что, имел в виду…

— Тш. Не бери в голову. — Притянув к себе ее голову, Герберт устало поцеловал ее висок. — Хочешь поспать?

Она понимала, что это весьма топорный способ перевести тему. Закончить разговор, который ему не хотелось продолжать. И понимала, что по уму это не лучшая стратегия — откладывать то, о чем рано или поздно им все равно придется поговорить, но сейчас она просто не знала, что сможет сказать.

В конце концов, до ее гипотетического возвращения домой еще так далеко, а после всего произошедшего ей и правда так хочется уснуть…

— Да. — Устроив голову у него на плече, Ева закрыла глаза. — Хочу.

Во сне она почему-то долго бегала по тайным ходам замка Рейолей, пытаясь найти выход из лабиринта запутанных туннелей. И всякий раз, когда впереди мерещился конец пути, все заканчивалось очередным тупиком и темнотой, в которой даже смычок мерцал блеклым умирающим светом.

В одном из тупиков, уютно сидя на воздухе, ее ждал Мэт. Не сказавший ни слова, но Еве и так прекрасно было известно, что он мог бы сказать.

— Никогда, — снова ответила она, не дожидаясь вопроса.

— Не сейчас, — с улыбкой поправил он. На диво отчетливый и реальный для сна. — Я понял.

Глава 8. Martellato


(*прим.: Martellato — буквально «ударяя молотом», отрывистая игра с резким, сильным извлечением звуков (муз.)

Утром следующего дня покой столичного особняка Тибелей — миниатюрная копия сказочных замков с припудренными снегом острыми башенками по углам — нарушил требовательный стук массивного дверного молотка.

Дверь распахнул дворецкий, едва стихли отзвуки яростных ударов металла по металлу. Воззрился на того, кто стоял на широком крыльце, очищенном от грязи, льда и снега до того скрупулезно, что там вполне можно было бы устраивать чаепития, не мешай тому зимний мороз.

— Миракл здесь? — осведомился Герберт.

На пару секунд опешив от визита столь высокопоставленного гостя (особенно спустя столько лет после того, как тот в последний раз переступал порог дома кузена), слуга торопливо склонился в поклоне.

— Тир Гербеуэрт! Господин в Белой зале, но я доложу…

Не дослушав, Герберт бесцеремонно перешагнул порог — охранные чары безропотно пропустили того, кто часто пересекал их в прошлом. По хорошо знакомому пути по лестницам и анфиладам направился к брату.

Миракл коротал предобеденный час в тренировке по фехтованию, в одиночестве танцуя со шпагой посреди пустой залы. Череду выпадов прервал звук отворяемых дверей — и, увидев Герберта, за спиной которого маячил едва поспевший за визитером дворецкий, юноша замер.

— Гербеуэрт, — переведя дыхание, по возможности чопорно доложил слуга, пока некромант стремительно приближался к кузену, опустившему руку со шпагой, — тир Рейо…

Окончание имени одного из величайших родов Керфи проглотилось в суеверном ужасе: когда наследник престола, вытащив из кармана черный платок, по всем правилам старинных дуэльных традиций швырнул его брату в лицо.

— Миракл Тибель, — отчеканил некромант, — мне известно, что ты посягнул на честь и расположение особы, которая мне небезразлична.

Тот, окаменев, долго смотрел на лучшего когда-то друга. Смотрел все время, пока кусок шелковой ткани неторопливо падал к его ногам.

Без колебаний поднял платок с пола.

— Никогда не думал, дорогой братец, — бесстрастно заметил Миракл, выпрямляясь, — что ты можешь настолько потерять самообладание. Вкупе с самоуважением.

— Скажи, тебе мало было одного предательства, что ты решил подкрепить его другим?

Стоя посреди зала, позолотой оттенявшего белизну мрамора, Миракл Тибель расхохотался.

— Оставь нас! — это относилось к слуге, и без того уже пятившемуся за порог. — Кто бы тут говорил о предательстве! Ты и правда бросаешь вызов мне? Ты — мне?

Иными вечерами в зеркалах по стенам отражались танцующие гости и радостная бальная суета. Сейчас там виднелись лишь два брата, волками глядевшие друг на дружку…

Ровно до тех пор, пока повисшую между ними тишину не разбил стук плотно притворенных дверей.

— Переигрываешь, — сквозь зубы отметил Герберт, вмиг прекратив злобно сверкать глазами.

— Напротив. Театральные подмостки требуют большей экзальтации, а подслушивающие под дверью подобных тонкостей не заметят, — вполголоса откликнулся Миракл: так, чтобы на сей раз точно расслышали лишь они двое. — Зато уже сегодня слухи будут гулять по всей столице. На радость сам понимаешь кому.

По мнению слуг, в этот самый миг слетавшихся к залу стайкой птиц, жадных до крошек свежих сплетен, появление наследника престола и правда вышло эффектным. И пусть и визит, и линия поведения обоих участников маленького представления были согласованы заранее по магическому кристаллу — для всех, кроме них двоих, то была полнейшая, пугающая, будоражащая неожиданность.

Об их сговоре не стоило знать ни одной живой душе. Неживая, в данный момент сосредоточенно водившая смычком по струнам — очень далеко от славного города Айлена, — была не в счет.

***

— Так куда ты собираешься? — немногим ранее спросила Ева, лежа на алтаре в библиотеке.

Герберт не ответил. Не сразу — слишком занят был тем, что сосредоточенно взрезал себе руку.

Когда на пол с пальцев закапала кровь, прикрыл глаза.

Ева ничего не почувствовала. Как не почувствовала ранее, когда в качестве утренней зарядки Герберт вынудил ее сотворить щит, пару атакующих заклятий и помахать смычком: чтобы проследить, как на это отреагирует магический резерв. Выяснилось, что с поддержкой ее существования расходуется он куда быстрее, чем когда Ева привязана к постороннему источнику, что сильно ограничивало ее боевой потенциал. Пришлось поверить некроманту на слово и, проследовав за ним в библиотеку, лечь на алтарь для повторного ритуала привязки.

Если отрубить доступ энергии было просто, то возобновить ее подачу — куда сложнее.

— Вызвать Мирка на дуэль, — по всей видимости завершив ритуал, произнес Герберт наконец.

Ева уставилась на его невозмутимое лицо.

— Айрес поняла, что я неровно дышу к кому-то. — Некромант отбросил окровавленный нож на столик с инструментами, взамен него взглядом подняв в воздух бинт и ножницы. — Я не назвал имени возлюбленной, но якобы уже успел благополучно с ней порвать. Придется разыграть еще один спектакль.

— Под названием «Дневники Вампира в стиле фэнтези, или один брат увел девушку у другого»? — закончила Ева, смекнув, что к чему.

— Это будет нам на руку. Если Айрес разглядела это чувство, могла понять и то, что мы с Мирком примирились. Дуэль ясно даст понять, что это не так. — Выждав, пока рана сама собой перебинтуется, Герберт позволил ножницам опустится обратно на стол. — К тому же, надеюсь, он поможет мне раздобыть мифические письма моей зазнобы… к слову, можешь вставать.

Хмыкнув, Ева села на темном камне. Отогнав шальные мысли о том, какое применение этому алтарю влюбленная парочка наверняка нашла бы в любовных романах.

Впрочем, в тех же романах на алтарь она непременно ложилась бы раздетой, что помимо придания ситуации определенной пикантности создавало бы не менее определенные неудобства.

— А что за резервный источник энергии ты вчера упомянул? — спросила она, сложными путями пронесшись по приятным и неприятным воспоминаниям о вчерашнем вечере.

— В стены замка вмурованы кристаллы-ловушки. Они улавливают и впитывают часть магической силы, что выплескивает владелец. — Опустив замотанную руку, Герберт подступил ближе к алтарю. — Бывают еще материалы, впитывающие магию, определенные виды дерева и камня… но они далеко не так эффективны.

— Забавно. В нашем мире в книжках и фильмах призраки часто бывают привязаны к конкретному дому.

— Как я понял, в вашем мире многие магические принципы угадали верно. Пусть порой и не совсем точно. — Опершись на камень здоровой ладонью, Герберт осчастливил ее прощальным поцелуем. — Я ненадолго.

Прежде, чем он отвернулся, Ева удержала его за рукав.

— Знаешь, когда я упражнялась последние дни… в саду… — стесняясь потенциальной паранойи, все же произнесла она, — мне казалось, кто-то за мной наблюдает.

К счастью, Герберт к ее словам отнесся максимально серьезно.

— Кто?

— Не знаю. Я никого не видела. Но мне так казалось. — Ева встревоженно поерзала на жестком камне. — Если перебраться через садовую ограду, это возможно, так ведь? Особенно если у тебя подзорная труба или что-то в этом духе… и ты скроешься под чарами, или артефакт поможет тебе слиться с деревом или стеной, как сделал этот парень, Тиммир…

— На стенах висит охранный контур, оповещающий меня о проникновении. Хотя его при желании можно обойти.

— Твой контур да можно обойти? — хмыкнула она, запоздало вспоминая, что секретарю лиэра Кейлуса это прекрасно удалось.

— Я специально поставил на стены не самый сильный. Чтобы милые люди, время от времени желающие меня убить, не пугались и пролезали в сад, где их уже ждало нечто посильнее. И посмертельнее. — Герберт нахмурился. — Но все ярусы сада, кроме первого, окружают чары, препятствующие обзору извне… если, конечно, кто-то не изобрел артефакт, способный их пробить. Смогли же «коршуны» наложить на меня маячок.

Ева вспомнила странный мерцающий монокль, который когда-то видела у помилованного ею Тиммира Лейда — и по коже ее наверняка пробежал бы холодок, не будь она и без того холоднее некуда.

— Думаешь, снова «коршуны»? Или другие посланцы твоего дядюшки?

— Не знаю. Но лучше быть вдвойне осторожной. — Герберт успокаивающе погладил ее по волосам. — Не волнуйся, в замок никому не проникнуть. Здесь ты в безопасности. Просто не выходи наружу без меня, ладно?

Провожать себя Герберт запретил. Так что Ева провожала его взглядом, стоя у окна тренировочного зала. Провожала, пока далекая фигурка в синем плаще не растаяла в воздухе у самых ворот; и лишь тогда, пытаясь не прислушиваться к голосу неясной тревоги, отступила от широкого подоконника.

Выволочив на середине зала стул, с некоторых пор всегда ждавший в углу, потянулась к прихваченному футляру с Дерозе.

Оставалось надеяться, что предчувствия в кои-то веки ее обманывают. И Ева знала отличный способ, который мог помочь ей забыть обо всем, о чем хотелось забыть.

***

— Так что там с письмами? — по-прежнему вполголоса уточнил Герберт.

— Тебе нужны послания от девы, сперва благосклонно принимающей ухаживания, а затем отвергающей опостылевшего поклонника, я правильно понял?

Безопаснее было бы обсудить все по кристаллу, но от продолжительности магической связи напрямую зависела тяжесть головной боли, которую суждено было после откатом ощутить Герберту. Поскольку последствия ночной передозировки и без того давали о себе знать (тот же перенос в столицу из дому дался ему куда тяжелее обычного), детали решено было обсудить при личной встрече. Все равно среди бдительных слушателей нового акта их семейной драмы магов не было, а любые тайком пронесенные артефакты защита поместья размагичивала, так что можно было не бояться, что кто-то услышит больше положенного.

А то, что время от времени с крика братья переходили на зловеще пониженный тон — так пожелания скорейшей мучительной смерти лучше не выкрикивать, а шипеть.

— Магией подделать не могу. Она заметит, — сказал Герберт, будто оправдываясь. — Девушка должна быть реальной. Знакомой. А у меня со знакомыми лиореттами, заслуживающими доверия, сам понимаешь, не сложилось.

— Но она может возжелать поговорить с лиореттой. Дабы убедиться, что ты не лжешь.

Упоминать имя королевы оба не решались. Подальше от греха.

— Думаю, вызывать лиоретту к себе для приватной беседы она всяко не станет. Скорее дождется ближайшего бала, а тот нескоро. Письма и дуэль успокоят ее… хотя бы на некоторое время. — Герберт помолчал, будто размышляя над собственными словами. — Особенно если меня действительно серьезно ранят.

— Или нас обоих. — Кивнув, Миракл набрал воздуха в грудь. — Да как ты смеешь заявляться сюда и оскорблять меня под собственной крышей?!

— Так же, как ты смеешь посягать на то, что я обрел впервые после стольких лет страданий, а тебе совершенно ни к чему! — возвестил Герберт — так же громко. — Красавчик с арены, любимчик публики, несносный спесивец! Привык срывать все плоды, до которых можешь дотянуться?

Переведя дыхание, оба покосились на резные белые двери.

С той стороны царила тишина. Но тишина эта была настолько убедительно, старательно тихой, какой может быть только тишина, сохраняемая затаившими дыхание людьми.

— Все же дрянная драма у нас получается, — признал Герберт свистящим шепотом.

— Сойдет. — Миракл поудобнее перехватил шпагу. — Я правда казался тебе несносным спесивцем?

— Можешь считать это почти исключительно художественным вымыслом.

Усмехнувшись, Миракл рассеянно выплел кончиком шпаги витиеватый вензель, рассекая воздух над подом.

— Письма можно организовать, — изрек он, — но лучше поручить это тому, кто способен хоть отчасти включиться в игру. Сестра Кроу подойдет?

Герберт с сомнением вскинул брови.

— Кроу Соммит? Твой командир по арене? Думаешь…

— В последнее время я частенько осчастливливаю Соммитов визитами. Ищейки Охраны наверняка об этом знают. У них вся семья в деле, и дочь тоже. — Его полушепот зазвучал почти деликатно. — Я посвятил… моих сторонников в то, что ты на одной с нами стороне. Без подробностей. Чтобы тебя, знаешь ли, в процессе восстания случайно не атаковали вместе с ней.

— Только вот с ней справиться будет непросто.

— Поэтому, когда все начнется, тебе лучше держаться от нее как можно дальше. — Выразив недобрую сосредоточенность коротким движением шпаги, точно подсекая ногу невидимого врага, Миракл серьезно взглянул на кузена. — Мне бы не хотелось сражаться с тобой по-настоящему. Если она отдаст тебе такой приказ.

— Не бойся, — откликнулся тот прохладно и отстраненно, — если даже я окажусь рядом, у меня припасен план, как этого избежать.

— О котором мне, полагаю, лучше не знать.

— Есть секреты слишком важные, чтоб раскрывать их хоть кому-то.

Удовлетворенно кивнув, Миракл прокашлялся перед завершающей репликой.

— Ни слова больше! — патетически возвестил он, для острастки резко отбросив руку со шпагой в сторону. — Завтра, в три, на перекрестке перед Дьоккским лесом. А теперь изволь убраться отсюда немедленно!

Отвесив напоследок насмешливый поклон, Герберт направился к дверям.

Когда он вышел в зал, анфиладой примыкавший к оставшемуся позади — горничные уже встревоженной птичьей стайкой упорхнули кто куда, а дворецкий с непроницаемым видом стоял у дальнего окна.

Герберт не задержался в столице ни минутой дольше, чем того требовало дело. Особняк Миракла не мог похвастаться такой защитой, как замок Рейолей, но ограничения на магические перемещения входили в большую часть охранных чар всех жилищ аристократов. Пришлось возвращаться в сад, белый и скучный, и идти к кованым воротам вдоль фигурно остриженных кустов, припорошенных белизной поверх зелени, ровными рядами тянувшихся вдоль аккуратно расчищенных дорожек; а за воротами, распахнувшимися перед ним, выпуская гостя, Герберт тут же сотворил заклинание, призванное вернуть его за стены замка Рейолей.

Тут-то его и ожидал сюрприз.

***

Ева искренне желала, чтобы ее интуиция периодически давала осечки.

К сожалению, на пакостные фокусы судьбы чутье у нее было до прискорбного превосходное.

Она очень старалась утопить тревогу в занятиях, но мысли о «коршунах», вполне способных вновь поджидать Герберта где-то на пути к брату, не давали толком сосредоточиться. Разыгрываясь, балуя звонкую акустику зала тягучими бархатными звуками, Ева то и дело косилась на окно.

Поэтому она не пропустила момент, когда стекла внезапно задрожали от чего-то, ударившего в них отблеском ослепляющей белизны, а до слуха донесся гул далекого взрыва.

Ре-мажорное арпеджио оборвалось на вопросительном восходящем фа-диезе.

Торопливо опустив Дерозе на пол, Ева подбежала к окну.

Несколькими садовыми ярусами ниже пылали настежь распахнутые ворота. На брусчатой дороге чернело копотное пятно. Дюжина фигур в черном окружила фигурку в синем плаще: фигурку, чью светлую макушку Ева разглядела даже в цветастом мареве заклятий, которыми вернувшийся Герберт отбивался от потенциальных убийц.

Смычок выпал из пальцев, вцепившихся в выглаженный старостью каменный подоконник.

— Лиоретта! — Эльен ворвался в зал, пока Ева стояла, застыв, наблюдая за разворачивающейся внизу схваткой. — Нападение! Ворота… я ощутил…

— Я вижу.

«Коршуны» атаковали со всех сторон, магией и холодным оружием, медленно сжимая кольцо. Черные тени — всего три — раскидывали щупальца, защищая хозяина, и пока Герберту удавалось обороняться, но Ева знала: долго он не продержится. Слишком много противников, наверняка принявших в расчет прошлую свою ошибку. Слишком он еще слаб после вчерашнего.

Решение пришло мгновенно. За миг до того, как пальцы — почти сами собой — рванули оконный шпингалет.

— Лиоретта, — вымолвил призрак, когда Ева настежь распахнула створки и вскочила на подоконник, — что вы…

Окончания фразы она — сделавшая шаг вперед, в полете выплетая заклятие левитации — уже не услышала.

Спускаться по лестнице было бы слишком долго.

За секунду до приземления Ева притормозила, ловя под подошвами туфель спружинивший воздух. Мягко опустившись на снег, не примяв его, метровыми прыжками наискось устремилась через сад к развороченным воротам.

Прости, Герберт, думала она, перемахивая лестницы между ярусами за один шаг. Стремительно приближаясь к месту сражения, овеянному дымом, озаренному разноцветными вспышками, окруженному пляшущими искрами и сполохами заклятий. Я помню, ты велел оставаться в замке. И если бы хотел моей помощи, уже призвал бы меня к себе.

Но я не могу оставаться в стороне, когда тебя хотят убить.

Щит она призвала загодя. Как и смычок. И со стороны «коршунов» было крайне неосмотрительно не ожидать нападения со спины — но, судя по тому, как лихо она отшвырнула в стороны троих убийц, расчистив путь к цели, и вправду не ожидали.

Даже странно, как все оказалось легко.

— Все-таки пришла, — констатировал Герберт, когда она, проскочив между услужливо расступившимися тенями, нырнула под прозрачный пузырь его щита.

— Думаешь, я могла тебя бросить?

— Нет. Не думал. — Некромант запустил руку под плащ; Ева думала, он вытащит нож, но в руке его оказался широкий металлический браслет, окутанный голубым мерцанием. Снаружи, за пределами маленького клочка дороги, защищенной тенями и пузырем волшебного барьера, продолжало что-то вспыхивать и грохотать, но Герберт был убийственно спокоен. — Убери щит, он тебе больше не нужен.

— Снова убьешь их Мертвой Молитвой? — без раздумий подчинившись, спросила она.

— Нет. Есть идея получше. — Герберт разомкнул браслет: дутое кольцо, испещренное рунами. — Дай руку.

Ева послушно (ситуация не располагала к оспариванию ни приказов, ни просьб) вложила свободную ладонь в его пальцы. Позволила ему задрать рукав рубашки, чтобы защелкнуть браслет на запястье.

Она не сразу поняла, что именно не так. Осознала лишь, что произошло нечто ужасающе неправильное — и, продолжая слышать треск и взрывы заклятий, ощутила себя оглохшей. Впрочем, миг спустя затихли и те, заставив ее с тревогой воскликнуть беспомощное короткое «а». Чтобы понять: нет, со слухом все в порядке, просто «коршуны» почему-то прекратили атаковать.

А еще смычок — сам, без ее на то желания — пропал из пальцев опущенной руки.

Герберт начертил рунную вязь на ее лбу еще прежде, чем тени и щит исчезли. Прежде, чем магией наведенная маска спала с его лица. Прежде, чем светлые волосы потемнели, радужки с голубого сменили цвет на бронзовый, а на глазах взрослеющее лицо растянула незнакомая ей улыбка.

— Безмерно рад знакомству, лиоретта, — сказал Кейлус Тибель, подхватывая ее, почему-то падающую, на руки: за миг до того, как Ева провалилась во тьму.

Они растаяли в воздухе первыми. Следом один за другим исчезли «коршуны». Вместе с последним растворилась иллюзия дыма, пламени и следов от взрыва на целехонькой брусчатой дороге.

К моменту, как Герберт — настоящий Герберт, сломя голову выбежавший из леса, получивший тревожный сигнал на половине пешего пути до замка от лесной глуши, где его выкинул с чего-то давший осечку перенос — помчался по мосту через реку, сражаться было уже не с кем.

***

— Как по нотам, — заключил Кейлус Тибель, материализовавшись с долгожданным трофеем посреди собственной гостиной.

Господин Дэйлион, ждавший в кресле, лениво стряхнул серые хлопья с сигары в бронзовую пепельницу. Остальные «коршуны» из замка Рейолей переместились кто куда, но их главарь, руководивший операцией издалека, принял любезное приглашение лиэра Кейлуса заглянуть на хорошо выдержанный рэйр.

Все равно на сей раз они проворачивали дело, для которого алиби им было ни к чему.

— Рад, что на сей раз мои ребята не подвели.

Уложив бесчувственную девчонку на аквамариновый бархат кушетки (помимо отсутствия клаустура Синюю гостиную от Золотой логично отличала превалирующая цветовая гамма), Кейлус проверил, надежно ли держится блокирующий браслет. Убедившись, что тот сам собой уменьшился точно под худенькое запястье новой владелицы, отметил, что руки у нее и правда музыкальные, пусть и маленькие. Изящные, красивые, с хрупкими тонкими пальцами. Подушечки левой жесткие, мозолистые — струнные… но синяк под подбородком, характерный для фиола, отсутствует. Скорее всего, сиэлла.

Что ж, когда она проснется, можно попробовать уточнить верность догадки. Хотя, если она из той же породы, к которой принадлежали ее предшественницы, вместо ответа он услышит весьма красноречивые пожелания сделать с собой нечто не слишком приличное — и противоестественное даже для него.

— Миленькая, — одобрил господин Дэйлион, глядя на беззащитное бледное личико. Длинные волосы девчонки шелковистой пшеничной вуалью накрывали легкую белую рубашку, ноги в узких штанах и домашних туфельках мокли от тающего снега; в колдовском сне она казалась совсем юной, безобидной и невинной, что котенок… но во сне мало кто кажется иным. — Кто бы мог подумать, что дюжина моих ребят полегла из-за эдакой фитюльки…

План и в самом деле оказался хорош. Припасти браслет, блокирующий магию и обладающий еще парой весьма полезных свойств. Дождаться, пока круглосуточное наблюдение доложит, что мальчишка отлучился. Наложить вблизи замка чары пространственного искажения, при попытке магического перемещения к замку перебрасывающие тебя подальше в лес — чтобы законный хозяин по возвращении не смог поспеть домой раньше, чем спектакль подойдет к концу. Спрятаться под ложной личиной. Разыграть нападение, выманив влюбленную девчонку из замка: охранные чары обязаны были оповестить об атаке не только некроманта, но и его дворецкого, тот вряд ли мог не сообщить об этом драгоценной гостье, а та в свою очередь вряд ли могла остаться в стороне (в конце концов, от этого зависела и ее нежизнь). Подманить поближе, надеть браслет, ретироваться прежде, чем придется столкнуться с взбешенным наследником престола — и вот он, результат, мирно спящий на кушетке.

Близкий и реальный до запоздалой дрожи в руках.

— Вы знаете мое отношение к гибели и страданиям невинных, господин Тибель, — выпустив в потолок дымную струйку, горчившую воздух сырым ароматом земли и мха, невзначай заметил господин Дэйлион. — Я буду следить за вашими дальнейшими действиями.

— Она уже мертва, если вы не заметили.

— Вы поняли, что я имею в виду. Не в ваших интересах перекочевывать в разряд персон, на которых я принимаю контракты. — Убийца затянулся, обращая серость сигарного кончика золотом. — Насчет того, к какому разряду теперь относить вашего племянника, придется поразмыслить. Может, и к лучшему, что предыдущее покушение успехом не увенчалось… но уверенным, что он не двуличная маленькая гадина, действовавшая исключительно из властолюбия, я быть не могу.

— А сейчас на меня, стало быть, не принимаете? — отметил Кейлус, немало удивленный.

— Нет. Хотя желающие были.

— С чего такая честь?

— Знаю, кто составляет ваш штат прислуги. Да и пьески ваши хороши… только не те, что на танцульках оскомину уже набили. Те, откровенно говоря, пошлы и бездарны до невероятия. — Широко улыбнувшись, глядя в его помрачневшее лицо, господин Дэйлион затушил сигару о резное бронзовое донышко. — Люблю, знаете, иногда по вечерам слушать, как дочка что-нибудь из вашего раннего наигрывает. Или поет. — Неторопливо поднявшись с кресла, мягкой пружинистой походкой убийца направился к дверям. — Надеюсь, вы осуществите то, что хотите.

Мутный взгляд Кейлуса проследил за ним до самого выхода.

— Все хотел спросить, какой вам в этом интерес, — сказал он, когда господин Дэйлион уже взялся за круглые медные ручки.

Тот, как и следовало ожидать, оглянулся. Замер, в какой-то равнодушной задумчивости постучав указательным пальцем по гладкой, побуревшей от времени меди.

— У меня неплохое чутье на перемены ветра, лиэр. С недавних пор ветер дует в сторону смены власти, — буднично откликнулся он. — Я не прочь увидеть на троне новое лицо, и при одних обстоятельствах на этом еще и заработаю, тогда как при других — нет. Король из вас, откровенно говоря, вышел бы паршивый, зато ненависти к сестрице с лихвой хватает, чтобы ее уничтожить. А место ее, с пророчеством или нет, в конце концов займет сильнейший, так я считаю. — Колючие сапфиры его глаз смеялись над собеседником обезоруживающей прямолинейностью. — Сталь, связи и поддержка многих, знаете ли, надежнее слов на какой-то старой бумажке.

Если Кейлус и был разочарован услышанным, то ничем этого не выказал.

— И поэтому вы не принимаете контракты на Миракла, — лишь констатировал он, точно разгадав давно не дававшуюся шараду.

— Думаю, мне зачтется этот маленький реверанс. В свое время. Скромное участие в нелегком деле революции, быть может, тоже… особенно если правильно его подать. — Взгляд убийцы окрасил веселый блеск. — Бывайте, лиэр Тибель. Еще увидимся.

Прежде, чем за ним затворилась дверь, Кейлус еще успел увидеть, как ждавший в галерее Тим (так уж сложилось, что его секретарь брал на себя некоторые функции дворецкого) жестом предложил гостю следовать за ним.

Помедлив достаточно, чтобы они успели удалиться, вновь подхватил на руки свой драгоценный приз.

— Пойдем-ка, — сказал он, одарив спящую девушку зловещей в своей нежности улыбкой. — Для тебя приготовлено ложе поуместнее.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 25.12:

***

Ева сидела на сцене. Впереди, меж бесконечными рядами заполненных кресел, убегала вдаль зеленая ковровая дорожка Большого Зала Консерватории; позади затих оркестр, между коленей уже ждал Дерозе, готовый отозваться бархатистым голосом струн… но когда Ева попыталась вскинуть смычок, то не смогла этого сделать.

Потому что смычка в пальцах не было, зато вместо него кисти сковывали наручники.

Зрители в зале начали перешептываться. Потом свистеть. Когда Ева подняла взгляд, то с ужасом увидела, что глаза у них светятся голубым; обернулась на оркестр, снова встретив знакомый демонический фосфор вместо радужек и белков — и над черным фраком и бабочкой дирижера узрела знакомое мальчишеское лицо.

— Я уже говорил тебе, что ты сердобольная дурочка? — лениво постукивая палочкой по пульту, произнес Мэт сочувственно.

Из кошмара Ева вынырнула резко, точно из удушающей водной глубины. Осознав, что лежит на чем-то твердом и весьма неудобном, глядя на незнакомую серость мозаичного потолка, повернула голову.

Воспоминания о последних событиях нахлынули одновременно с тем, как она встретила спокойный взгляд мужчины, стоявшего рядом, вытирая окровавленный ланцет.

— Поразительно, — сказал он. — Я знал, что мальчишка гениален, но не догадывался, насколько. — Придирчиво оглядев лезвие на свет, он убрал инструмент в бархатный футляр, напоминавший пенал-сверток. Почти такой же, какой Ева привыкла видеть на столике в библиотеке Герберта. — Признаться, я надеялся упокоить тебя и поднять заново, привязав к себе. Но эта вязь… — взгляд мужчины устремился на то, что многим мужчинам было бы вполне естественно разглядывать при виде нагой девушки, но Ева знала: он изучает рунный узор на оправе рубина, пульсировавшего в ее груди вместо небьющегося сердца. — Столь филигранно и сложно, что страшно притронуться.

Запоздало осознав, что она лежит на алтаре, полностью обнаженная, Ева судорожно села. Съежилась на холодном камне, прижав к груди плотно сомкнутые колени, лихорадочно оглядывая место, в котором очутилось.

Оно чем-то напоминало рабочий кабинет Герберта, только выдержано было сплошь в серости и серебре. Даже алтарь, занимавший самый центр просторной комнаты, кажется, был аккуратно вытесан из серого мрамора.

— Держи. — Отступив назад, мужчина взял с кресла подле стола нечто из золотистого шелка, перекинутое через спинку. Не приближаясь, кинул ей; Ева машинально поймала, не сводя дикого взгляда со своего тюремщика. — Должен сообщить, что помимо чар, полностью блокирующих магию, на твоем браслете чары Ломирье. Так называемое «заклятие куклы». Мне достаточно сформулировать мысленный приказ, и ты застынешь на месте, безвольная, словно шарнирная фигурка. То же самое случится, если попробуешь предпринять что-либо, угрожающее безопасности обитателей этого дома… или пересечь границу территории, обозначенной мною как дозволенную к прогулкам. — Он улыбнулся, и от улыбки этой его красивое лицо сделалось на диво неприятным. — Впрочем, в твоем распоряжении целое крыло. Поверь, для прогулок вполне достаточно.

Набросив платье на колени и плечи, прикрывшись им, словно полотенцем, Ева на миг посмотрела на свою руку.

Дутое серебряное кольцо слегка мерцало на кисти. Теперь уже не голубым, а зеленым: той зловещей ядовитой зеленью, какой часто в фильмах раскрашивают колдовское пламя или злую магию. И когда Ева попыталась призвать смычок, все усилия оказались тщетными. Попытка сотворить усыпляющее заклятие, вычертив рунную цепочку под прикрытием золотистого шелка и едва слышно выдохнув нужную формулу, тоже успехом не увенчалась.

Блокировка магии, значит. Плохо. Очень плохо. Еве жутко хотелось проверить, насколько правдивы и другие услышанные ею слова, но сперва…

— Кейлус Тибель? — уточнила она, кутаясь в платье.

Мужчина с непроницаемой улыбкой склонил голову набок.

— Стало быть, ты меня знаешь?

— Я изучала семейное древо Тибелей, — безнадежно откликнулась девушка. — Учитывая некоторые обстоятельства, догадаться несложно.

Лиэр Кейлус кивнул. Какое-то время молча наблюдал, как она озирается, ища пути к отступлению.

Комната явно находилась то ли в замке, то ли в усадьбе. За темным окном не было видно ни зги. Даже если она вскочит и каким-то образом разберется с противником, что дальше? За дверью же наверняка дежурит кто-то вроде стражников… или нет? Их может не быть лишь в одном случае: если милейший лиэр Кейлус целиком и полностью полагается на браслет.

Хотя он в принципе никогда не остался бы с ней наедине, если б тот не защищал его абсолютно надежно. И блефовать вряд ли стал бы.

— Где же крики? — осведомился ее собеседник, прервав затянувшееся молчание. — Бесполезные попытки сбежать или освободиться? Осыпание меня отборной бранью?

— Как будто мне это поможет. — Ева украдкой дернула браслет правой рукой. Как и ожидалось, тот сидел на кисти левой так плотно и недвижимо, будто намертво врезался в кожу. — Впрочем, если вы так хотите, могу придумать вам парочку красочных эпитетов.

Он снова улыбнулся. Разглядывая ее, точно некий любопытный экспонат за музейной витриной.

— Надо же, — изрек он. — Обычно в ситуациях, чем-то их не устраивавших, иномирянки на эпитеты не скупились. Не могу сказать, что они были красочными, но емкими — вполне.

— Могла бы еще послать вас в некое место, куда никогда не заглядывает солнце, — припомнив рассказы и намеки Эльена, которыми тот не преминул прояснить одинокое семейное положение достопочтенного лиэра Тибеля, вежливо предложила Ева, — но если ходящие о вас слухи правдивы, вы и так там регулярно бываете.

Разум постфактум завопил о том, что оскорблять (пусть даже самым корректным тоном) подобным образом подобную персону, да к тому же состоящую в родстве с королевой, взорвавшей голову предыдущей хамке-попаданке — не самое разумное решение. Но Кейлус Тибель в ответ лишь расхохотался.

— Так котенок умеет щерить зубки. Мило. — Смотав футляр с инструментами, завязав узлом атласный шнур, он кинул тихо звякнувший сверток на огромный письменный стол, где царил симпатичный художественный хаос. — Может, все же Уэрти тебя и прикончил? Он остроты в свой адрес не жалует… к тому же мертвой тобой куда легче управлять. Хотя нет, у малыша кишка тонка. Айрес, верно? — прочтя ответ в ее лице, все с той же улыбкой Кейлус оперся ладонями на столешницу, присев на край. — Должен сказать тебе спасибо за Тима.

Ева ничем не выдала, что понимает, о чем речь. Слишком занята была прикидками, когда лучше попытаться вылезти в окно: сейчас, не дожидаясь развития событий, которого вполне могло ей не понравиться — или когда ее (теоретически) оставят одну.

Хорошо хоть лиэр тактично держался поодаль. А, может, опасливо?..

— Ты ведь его пощадила, — продолжил Кейлус. — Я знаю, что это ты. Уэрти бы не пощадил. И был бы прав — во многом сейчас ты здесь из-за этого.

— Я все равно ни о чем не жалею, — честно буркнула Ева, отогнав мысли о том, как сейчас позлорадствовал бы Мэт.

Может, и злорадствует.

— Даже о том милом мальчике из книжной лавки? Которого ты так неосторожно загипнотизировала во время такой неосторожной прогулки? — заметив, как она напряглась, Кейлус с видимым удовольствием перебрал пальцами по звонкому дереву. — Коршуны господина Дэйлиона выведали немало, пока наблюдали за вашими с Уэрти экзерсисами в саду, но без того бедолаги я не мог быть уверен в том, куда их посылать. А он оказался кладезем полезной информации… поверь, мне очень не хотелось его убивать.

Ее убийственный взгляд, отразивший боль и ненависть, всколыхнувшиеся в душе, явно вызвал у него одно лишь веселье. И от обличительной тирады, уличающей собеседника в гребаной психопатии и желающей ему поскорее занять место в аду рядом с такими же кровожадными ублюдками, Еву удержали две вещи: осознание того, что это абсолютно бесполезно — и повторное воспоминание о том, чем закончила предыдущая хамка-попаданка.

Впрочем, у Евы перед той несчастной было по меньшей мере одно неоспоримое преимущество.

— Дайте-ка угадаю, — произнесла она вместо всего, что так просилось на язык. — Вы жаждете получить корону. За мой счет.

— Можно и так сказать, — легко согласился Кейлус.

— И вас не смутило, что у меня нет огненного меча?

— Волшебный меч — дело наживное. Учитывая, что один отряд «коршунов» вы с Уэрти благополучно упокоили подле истока Лидемаль… подозреваю, вылазку туда вы предприняли не просто так, верно?

Умен, сволочь, глядя в темные глаза, смеявшиеся над ней медным блеском, подумала Ева тоскливо. И почему другим попаданкам достается нормальный гарем из влюбленных эльфов, а ей — какой-то извращенный отбор женихов?

— Если помните, в пророчестве истинный король должен возложить на мое чело обручальный венец. Считаете, у народа не вызовет удивления ваша смена, хм, предпочтений?

Кейлус, ничуть не смутившись, ласково склонил голову.

— Как твое имя, кошечка?

— Ева, — поколебавшись, сказала она — сочтя представление не столь большой ценой за то, чтобы больше не слышать из его уст обращений на тему семейства кошачьих.

— Оденься, Ева. — Лицо его осталось неизменно улыбчивым, но в глазах блеснул нехороший металл. — Ты моя гостья. Гости не должны испытывать дискомфорт, который сейчас испытываешь ты.

Она покосилась на платье, в которое продолжала кутаться, словно в обычную тряпку. Из мягчайшего шелка, расшитое серебром и капельками хрусталя, явно стоившее, как чья-то годовая зарплата. Достойное принцессы.

Платье от врага, которому она предпочла бы любые лохмотья. И не только по этическим соображениям.

В мире, где существует магия, даже от платья можно ожидать любой пакости.

— Предпочла бы ту одежду, в которой вы притащи… я прибыла сюда.

— Прошу прощения, но ее уже уничтожили. — Лиэр демонстративно отвернулся, глядя в окно. — Оденься. Не хочу тебя принуждать.

Ева уставилась на его спину, облитую черным бархатом серебром расшитого сюртука. На атласную ленту, низким бантом перехватывавшую до лопаток достававшие темные кудри.

На затылок, так соблазнительно подставленный под удар. К примеру, тяжелым подсвечником с магическими кристаллами, так кстати сиявшим на каминной полке.

Провоцирует на атаку? Провоцирует. Не иначе.

Но она ударит лишь тогда, когда он не будет этого ожидать.

Торопливо натянув платье через голову, Ева соскользнула с алтаря, позволив широкой юбке опасть до поля мягкими искристыми складками. Кусая губы, нервно пытаясь коситься одновременно себе через плечо и на фигуру у стола, попробовала застегнуть мелкие скользкие пуговички сзади, чтобы шелк перестал соскальзывать с предплечий — и замерла, когда враг, незаметно оказавшись близко, скользнул ей за спину.

— Позволь мне.

Когда его пальцы аккуратно убрали ей волосы с шеи, собрав их на одну сторону, перекинув через плечо — струна напряжения, и без того натянутая туже некуда, звонко лопнула.

Резко развернувшись, Ева устремила сжатый кулак по направлению к точеному носу лиэра. Моментальным, очень уверенным движением, прерванным за какой-то сантиметр до цели.

Не по ее воле.

— Заклятие куклы. Не забывай, — спокойно напомнил Кейлус, когда Ева застыла, способная только моргать. Перехватив ее пальцы, чуть-чуть не доставшие до его лица, опустил ее покорную, безвольную руку: так просто, точно та и правда принадлежала кукле. — Спадут сами собой спустя пару минут. Но если попробуешь вновь выкинуть что-либо из нежелательных действий, история повторится, и мне для этого не нужно быть рядом. — Ее взяли за плечи, вновь отвернув лицом к окну: заставляя безмолвно проклинать чертову магию и собственное тело, неспособное ей сопротивляться. — Возвращаясь к твоему вопросу — народу совершенно необязательно знать, что связывает нас помимо церемонии обручения. И связывает ли. Но, поверь, мои предпочтения весьма разнообразны… в приоритете точно не дерзкие маленькие девочки, однако, если хочешь, могу сделать для тебя исключение. — Чужие руки, застегнув верхнюю пуговицу, скользнули ниже, неторопливым поглаживанием прочертив по обнаженной спине линию от плеч до талии. Двинулись выше: чужая ладонь легла ей на шею, чужие пальцы убрали волосы за ухо, чужие губы обожгли кожу на виске вкрадчивым выдохом тихих до интимности слов. — Хочешь?

Если бы Ева могла, она бы сглотнула. Вдруг вспомнив, как вела себя с Гербертом во время их давней, смешной, глупой войны, отчетливо и тоскливо понимая, что тот никогда не был ей настоящим врагом. И никогда не сделал бы того, что причинило бы ей настоящую боль.

В отличие от человека, в чьих руках — в прямом и переносном смысле — она пребывала теперь.

— Так хочешь? Говори, не стесняйся. — Теплые пальцы, слегка пощекотав изгиб подбородка, лаской скользнули к ямке меж ключицами — и Еву не оставляло ощущение, что ласка эта в любой момент может перейти в удушье. — Губы после активации заклятия отпускает раньше всего.

— Нет, — выдохнула Ева. Желая только одного: чтобы Кейлус Тибель прямо сейчас оказался как можно дальше от нее. — Не хочу.

Висок согрел смешок. Тихий и легкий, как прикосновение пальцев к клавишам на пианиссимо.

— Как я и думал. — Отстранившись, лиэр преспокойно вернулся к ее пуговицам. Судя по скорости продвижения от верхней к нижней, одевать женщин ему и правда было далеко не впервой. — Я не хочу, чтобы ты считала меня врагом. Не в моих правилах делать с людьми то, чего они не желают сами.

— Видимо, по вашему мнению ваш племянник просто мечтает поскорее отправиться к праотцам.

Внутри Ева тут же отвесила себе подзатыльник, мечтая, чтобы заклятие снова заморозило ей неуемный длинный язык, но Кейлус продолжил методично и уверенно застегивать бесконечный пуговичный ряд:

— Как раз об этом я и хотел поговорить. Хочу предложить тебе сделку.

Она промолчала. Зная, что условия изложат и без ее вопроса.

— Ты права. Мне нужно падение Айрес. Мне нужна ее корона. А тебе, если не ошибаюсь, нужен Уэрти, живой и здоровый.

— И что вам нужно от меня? — все же не выдержала Ева: когда, закончив с пуговицами, в невыносимом гнетущем молчании Кейлус откинул светлую копну ее распущенных волос — расчесанных, как она внезапно осознала — с плеча за спину.

Чтобы, судя по ощущениям, заплести их в косу.

— Не противься. Будь со мной, пока не исполнится, что должно. Помоги осуществить то, что я хочу. — Проникновенный голос почти гипнотически сочетался с движениями его пальцев, переплетавших длинные пряди методично и любовно, как иные дети возятся с новой куклой. — Как только это осуществится, я отпущу тебя. К Уэрти, который твоими стараниями и покорностью благополучно останется жив. Откажись, и клянусь: я просажу большую часть своего состояния на услуги «коршунов», которые будут следовать за ним неотступно. Каждый день. Каждый миг. Куда бы он ни направился. — Это прозвучало не угрозой: простым будничным обещанием. — Тебя больше не будет рядом, чтобы прикрыть его спину, пока он вершит Мертвую Молитву, а больше из близких у него нет ни одной живой души. И рано или поздно…

Речь завершилась многозначительной недоговоркой — за миг до того, как чужие руки наконец перестали ее касаться.

— Оставлю тебя поразмыслить над этим предложением. — Кейлус отступил на шаг. Ева, невидящим взглядом смотревшая в окно, не видела этого, но услышала. — Надеюсь, к ужину ты дашь ответ.

Не оборачиваясь, она слушала, как Кейлус Тибель удаляется по направлению к двери, чтобы завершить разговор глухим щелчком замка.

Понимая, что игры окончательно и бесповоротно кончились.

С момента ее гибели и вплоть до сегодняшнего дня ей ни разу не грозила реальная опасность. Даже когда, казалось бы, они с Гербертом скользили по грани. Но отныне позволить быть себе упрямым, задиристым, взбалмошным ребенком — непозволительная роскошь.

Этого врага нужно не задирать, не жалить, не пробиваться к мягкому сердцу под ледяной броней. Убивать: без прелюдий и без осечек.

К счастью, Ева подозревала, что может ей в этом помочь.

***

Тим заглянул в Золотую гостиную получасом позже, когда Кейлус, сидя за клаустуром, довольно мурлыкал себе под нос, записывая новый романс.

— Ваш племянник, — доложил секретарь. — Он ждет на крыльце.

— Ты не пустил его в дом? — не отрываясь от нотного листка, уточнил Кейлус.

— Как ты и велел.

— Молодец. — Перо аккуратно опустилось в чернильницу, чтобы, скользнув по краю, вернуться к нотным строчкам. — В других обстоятельствах непременно пригласил бы его на чашечку фейра, но не сейчас. Передай, что я слишком занят новым произведением, и буду занят таковым в ближайший месяц. Ни в коем случае не переступай порог.

Кивнув, Тим тихо прикрыл дверь. Вернувшись в холл мраморными лестницами и коридорами, щедро обставленными всяческими безделушками вроде ваз и гнутых бархатных скамеечек, вновь подошел ко входу в особняк, острыми белыми башенками возвышавшийся над окружавшим столицу лесом.

— Я сожалею, тир Гербеуэрт, — сказал Тим, отворяя двери, которые до того весьма нелюбезно захлопнул прямо под носом у визитера. — Господин не может вас принять.

Некромант стоял на крыльце. Спокойный, бледный, в том же синем плаще, в котором немногим ранее наведался к брату.

— Я не буду лгать, что прощу вам содеянное, — очень тихо произнес Герберт, — но если отпустите ее, возымеете шансы остаться в живых.

Тим в очень естественном изумлении вскинул брови:

— Не имею ни малейшего понятия, о чем вы, тир Гербе…

— Я не собираюсь играть с вами в игры. — Голос Герберта не повысился ни на йоту, но интонации его способны были ужаснуть даже того, кто в принципе мало восприимчив к интонациям. — Я пришел за тем, что он забрал у меня. Я верну ее, хочет он этого или нет. Скажи ему впустить меня, или я сниму охранные чары и войду сам. Но когда я переступлю этот порог, ничего хорошего вам ждать не придется.

К несчастью, Тиммира Лейда это не убедило. Он был не робкого десятка, слишком верил в своего хозяина и слишком хорошо держал себя в руках.

— Вынужден сообщить, что любая подозрительная магическая активность в нашем доме, равно как и взлом защиты поместья, подаст сигнал в штаб городской стражи, расположенный в столице, — невзначай, почти равнодушно заметил он. — Если вам так хочется поднять напрасный шум, не сомневаюсь, что Ее Величеству будет крайне любопытно узнать, зачем вы взломали защиту имения вашего дяди.

— Сдадите меня — умрете сами.

— По-прежнему не понимаю, что вы имеете в виду. Но даже если господин Кейлус замешан в чем-либо противозаконном, полагаю, ему оправдаться будет проще, чем вам. — Юноша почти сочувственно воззрился на бесстрастное лицо наследника престола. — Магический почерк на мифической вещи, якобы отобранной у вас, укажет не на него. А плачевной судьбы предметы вашего спора, каким бы он ни был, это не отменит. Разрешите?

Когда, откланявшись, Тим вернулся к своему господину, тот стоял у окна, сложив за спиной перепачканные чернилами руки: наблюдая, как его племянник, выдавая свое бешенство разве что скоростью шага, почти бегом удаляется по заснеженной яблоневой аллее.

— Он вернется, — сказал Тим.

— Знаю.

— И попытается вызволить ее.

— Знаю.

— И не удивлюсь, если сможет.

— Посмотрим.

Поколебавшись, Тим подошел ближе:

— Если ты расскажешь королеве, кого он прятал в своем замке, он утянет тебя за собой. Ты правда этого не боишься?

— Нисколько. — Кейлус обернулся, явив веселую до легкой безуминки улыбку. — Доказать факт пребывания девчонки в моем доме будет куда сложнее, чем его причастность к ее созданию. А в самом крайнем случае… — не обращая никакого внимания на мрачное лицо своего секретаря, он вернулся к инструменту. — Что ж, иногда и погибнуть не жалко. Смотря, кому перед смертью ты успеешь здорово испортить жизнь и кого заберешь с собой.

Глава 9. Cantabile

(*прим.: Cantabile — певуче (муз.)

Служанка заглянула в комнату с алтарем, когда Ева напряженно размышляла над тем, что же ей делать теперь.

— Господин велел проводить вас в вашу спальню, лиоретта, — мелодично отрапортовала девушка в простеньком платье из зеленой шерсти.

Ева, готовившаяся к визиту лиэра Кейлуса, удивленно взглянула на пришелицу. Почему-то она была уверена, что хозяин дома сохранит ее прибытие в тайне даже от слуг.

Помедлив, все же прошла в любезно распахнутую дверь — неся за спиной ножны с Люче, видимые только ей.

Про полезные свойства волшебного клинка, полученного от гнома, она вспомнила еще в процессе разговора с милейшим лиэром Кейлусом. И, как только убедилась, что милейший лиэр не собирается возвращаться туда, где ее оставил, прикрыла глаза.

…«ты можешь призвать ее к себе, где бы ты ни была»…

— Люче, — прошептала Ева, вспоминая рапиру, оставленную в спальне замка Рейолей.

В следующий миг, еще не открыв глаз, она ощутила в пальцах теплую кожу ножен.

С облегчением воззрившись на материализовавшийся клинок, Ева перекинула ремень через плечо, разом почувствовав себя защищенной. Рапира казалась приветом из оставшегося вдали замка, приютившего ее в этом недружелюбном мире. Как будто ее прислал Герберт, велев держаться и скорее возвращаться к нему.

Что ж, теперь она вооружена и (Ева очень на это надеялась) опасна. Потому что колдунство гномов, неведомое и недоступное людям, вполне могло оказаться сильнее колдунства, державшего ее в плену.

Сразу обнажать клинок она не стала. В конце концов, она располагала ограниченным числом попыток им воспользоваться, и одну из двух попыток следовало оставить на большое представление, которое они так долго репетировали с Гербертом. При всем уважении к злодейским способностям лиэра Кейлуса на чудище из пророчества он никак не тянул; так что следующий час Ева провела в попытках освободиться мирным путем. Сперва попробовала вылезти в окно, за которым тремя этажами ниже расстилался заснеженный сад. Оконные створки охотно распахнулись, позволив ей выглянуть наружу и в неверном вечернем освещении кое-как обозреть старинный особняк с острыми башенками по углам, окруженный просторным садом с извилистым льдистым прудом, поросшим ивами по берегу, и стеной заснеженного хвойного леса.

К несчастью, выхода во двор Ева не заметила. Видно, окно открывало вид на задний двор, а вход располагался на другой стороне. Зато этажом ниже маняще белел перилами балкон — да только при попытке перелезть через подоконник Ева застыла истуканчиком перед ним, не в силах шевельнуть и пальцем. Повторив эксперимент трижды, неизменно получая один и тот же результат, Ева решила двинуться в противоположном направлении. Дверь комнаты спокойно открылась, выпустив ее в светлый, увешанный картинами коридор без всяких признаков не только охраны, но и кого-либо вообще. Так что Ева спокойно добежала до выхода на лестницу, располагавшегося в другом конце от вершившего коридор тупика; и следующее ограничение сработало, лишь когда она спустилась на первый этаж, чтобы пройти сквозь просторный зал с дверьми по обеим сторонам, и попыталась выйти в арку, соединявшую зал с чем-то вроде картинной галереи.

Кейлус не соврал. Проход в другое крыло ей был заказан. А выход из дома, похоже, располагался именно там. Рискнув ткнуться в незапертые комнаты, Ева обнаружила столовую и бальную залу — неизменно пустые, создававшие ощущение, что в доме кроме нее обитают разве что призраки. Впрочем, ее стремление вылезти из тамошних окон успехом снова не увенчалось, а кричать «помогите» на весь пустующий сад Ева не рискнула. Ей представлялось маловероятным, что ее призыв а) услышит кто-либо и б) услышит кто-то, кто захочет помочь, при этом не задавая лишних вопросов.

Посему Ева вернулась в комнату с алтарем, решив как следует поразмыслить над первоначальным планом. Там-то ее и застала служанка, за которой теперь девушка настороженно следовала. Даже постучавшаяся, прежде чем войти — та еще насмешка над Евиным положением.

— Как тебя зовут? — вышагивая по бежевой ковровой дорожке мимо ваз с цветами, пестревших на туалетных столиках, осторожно поинтересовалась Ева у шедшей впереди прислуги.

— Юми, лиоретта, — на удивление охотно откликнулась та, на миг оглянувшись.

Она была рыженькая, конопатая, с милым наивным личиком. Не старше двадцати. И поскольку личико это показалось Еве довольно добродушным, она решила прибегнуть к другому потенциально освободительному методу.

— А я Ева. Правда, мой… друг называл меня скорее Йевва, но иномирные имена непросто выговаривать. — Ева искренне понадеялась, что ее тяжелый вздох вышел не слишком театральным: особенно если учесть, что переживания, излияние которых он предварял, были совершенно искренними. — Он, наверное, сейчас с ума сходит. Во всяком случае, я потихоньку схожу. Как он все это переживет? Я бы, может, тоже не пережила, если б уже не была мертва…

Если служанка и заинтересовалась чужими любовными перипетиями и трагической историей разлученных влюбленных, должной тронуть нежное девичье сердце, то ничем этого не выдала.

— Если ты не знаешь, Юми, меня держат здесь силой, — решив рискнуть, продолжила Ева. Так мягко, как только была способна. — Меня похитили. Разлучили с тем, кого я люблю. Я ваша пленница. Не думаю, что тебе нравится помогать своему господину…

— Господин Кейлус не велел мне обсуждать с вами что-либо, — перебив ее, учтиво, но непререкаемо откликнулась девушка.

— Послушай, ты же не…

— Ваша комната, лиоретта. — Толкнув от себя одну из дверей, девушка склонилась в поклоне, предлагая гостье переступить порог. — Если желаете переодеться к ужину, я помогу вам. В противном случае позвольте удалиться.

Глядя на ее лицо с опущенными глазками, за покорностью словно прятавшее нерушимый стальной барьер, Ева безнадежно качнула головой.

— Нет. Не желаю.

Оставшись в одиночестве — Юми пообещала вскоре вернуться, дабы препроводить ее в столовую, — она заперлась на ключ, любезно оставленный в замочной скважине. Пнула резные стенки гардероба, гостеприимно распахнувшего дверцы напротив камина. Яростно расшвыряла по комнате подушки с огромной постели, золотившейся парчовым покрывалом посреди комнаты в нежных кремовых тонах.

Больше не колеблясь, выдернула из-за спины рапиру, тихо светящуюся зачарованным лезвием.

Сперва Ева попробовала клинком разбить браслет, попутно не отрезав себе руку. Без магии волшебного оружия, управлявшего ее движениями, все скорее увенчалось бы именно последним. С ней же все усилия просто вышли безрезультатными. Зато нападение на одно из умопомрачительной красоты платьев, нашедшихся в гардеробе, вышло превосходно — рукоять привычно потянула за собой руку, чтобы лезвие десятком ловких движений бывалого фехтовальщика изорвало зеленый бархат в ошметки. Да и вскочить на подоконник, чтобы атаковать раму предварительно открытого окна, на сей раз удалось без труда. Вот когда Ева нацелила рапиру на балкон, расположенный наискось, то тут же снова застыла (и хорошо, ибо без левитации достать дотуда было бы непросто); но в сравнении с тем, что наблюдалось в комнате с алтарем, это был несомненный прогресс.

Может, и получится, думала Ева, собирая обрывки изумрудной ткани, разбросавшиеся по ковру. Один ментальный контроль против другого ментального контроля. Если обездвиживающие чары браслета запоздают хотя бы на пару секунд, если сработают, когда лезвие уже достигнет цели…

Стоило бы, конечно, придержать рапиру в ножнах до момента нападения, чтобы то вышло совсем уж неожиданным. Но без зловредного артефакта на кисти все вышло бы намного проще, и не попытаться избавиться от него Ева не могла. Значит, придется просто выбрать для нападения удобный момент — например, когда Кейлус будет мирно спать.

Все равно до момента, как клинок должен вернуться в ножны, у Евы оставались еще целые сутки.

— Попала ты в передрягу…

Она почти обрадовалась, когда, обернувшись, увидела на кровати Мэта.

— Так и знала, что ты и сюда пролезешь, — буркнула она, скрывая облегчение.

— Да брось, разве ты мне не рада? — демон весело следил, как она запихивает изрезанную ткань в подушки, пряча следы своих экзерсисов в наволочках. — Смотрю, ты настроена воинственно.

— Ничего другого не остается.

— Даже если ты вдруг сможешь убить гостеприимного дядюшку, что дальше? Да, чары на браслете могут рассеяться с его смертью. А могут и не рассеяться. Особенно если браслет зачаровывал не он.

— Как только он умрет, все станет проще. Герберту уже никто не будет угрожать. — Вскарабкавшись на постель рядом с вежливо подвинувшимся Мэтом, девушка сунула ножны между матрасом и изголовьем. Завернула Люче в длинный лоскут, оставшийся от юбки; когда рапира присоединилась к ножнам, набросала сверху подушки. — Ладно, на самом деле ему будет угрожать много кто… и что… но только не Кейлус. А там он придумает что-нибудь, чтобы вытащить меня отсюда.

— Каким образом?

— Не знаю. Вот ты передашь ему весточку, что его дядюшка мертв, и он сразу меня и вытащит. Ты ведь не откажешь?

Мэт лишь рассмеялся звонко и пакостно.

— Все может быть куда проще, — сказал он, прежде чем Ева успела спросить, как следует истолковывать этот смех. — Сделка — и я вытащу тебя отсюда.

Она села напротив, мрачно скрестив руки на груди.

— Я уже говорила тебе, что думаю по этому поводу. Мой ответ не изменился.

— Если ты не забыла, малыш каждые три дня обеспечивал тебе целебные процедуры в виде питательных ванн. Как думаешь, сколько ты протянешь без них? И что начнет происходить с твоим бедным мозгом, когда он не получит подпитку?

— До следующей плановой ванны у меня как минимум два дня. Нужно всего-навсего выбраться отсюда прежде, чем они истекут.

Это вышло произнести даже более уверенно, чем она сама надеялась. Да только Мэта, судя по вежливо-сомнительному изгибу бровей, все равно не слишком убедило.

— Ну-ну, — прежде чем исчезнуть, изрек он: с тем же многообещающим скептицизмом, с каким, должно быть, это междометие произносил бывший регент в клетчатом пиджачке, поигрывая ложечкой в чашке с черным кофе.

Когда за ней вернулись, Ева покорно проследовала за служанкой в столовую. До ночи она твердо решила быть паинькой.

Вытянутый зал был выполнен в приятной бело-шоколадной гамме. Длинный стол — накрыт на одного. Хозяина дома сидел во главе, но при ее появлении тут же поднялся; жестом, исполненным бесконечного эстетизма, промокнул губы белоснежной салфеткой с монограммой «К. Т.» — и, отодвинув стул по правую руку от себя, предложил пленнице сесть.

— Рад, что ты ко мне присоединилась, — с любезностью, которой трудно было ожидать от тюремщика, сказал он, когда Ева безропотно опустилась на обитое шелком сидение. Вернувшись на место, вновь взялся за вилку и нож. — Предложил бы разделить трапезу, но, боюсь, твое прискорбное состояние самую капельку служит этому помехой.

— Боюсь, что так, — проглотив искреннее пожелание достопочтенному лиэру подавиться и немедленно скончаться в страшных муках, смиренно произнесла Ева.

Нож, отрезавший кусок от мяса с гарниром, напоминавшим зеленое картофельное пюре, на миг замер в длинных пальцах.

— Какая покорность. С чего вдруг?

— Бывают ситуации, когда сопротивление бесполезно, — невинно потупившись, сказала Ева. — Покорность разумнее.

С нежно-розового, умело непрожаренного мяса взгляд темных глаз медленно поднялся на нее.

— А ты умеешь держать себя в руках, как посмотрю, — заметил Кейлус спокойно и проницательно. — Твои предшественницы редко удосуживались втягивать коготки. Даже когда это было катастрофически необходимо. — Аккуратно прожевав мясо, он вновь отложил приборы, сложив их на тарелке по всем зазубренным Евой правилам этикета. Взялся за резной бокал, в котором светлым гранатом краснело местное вино. — Уэрти не поведал тебе о наших интересных взаимоотношениях с предыдущей иномирной гостьей, твоей соотечественницей?

— Его дворецкий рассказывал, что та рассматривала его в качестве потенциального жениха. И о том, что закончилось все ее взорванной головой.

На самом деле Ева готова была сказать что угодно, лишь бы милейший лиэр сегодня отправился спать без опаски, и мирное поддержание беседы казалось ей куда уместнее, чем угрюмое молчание. Впрочем, она понимала, что чрезмерная покорность Кейлуса Тибеля насторожит не меньше, чем упрямая злость, а то и больше. Так что чуть позже собиралась позволить себе умеренно проявить то, что клокотало у нее внутри: полагая, что милейший лиэр еще даст ей для этого далеко не один повод.

— В качестве жениха она рассматривала не его одного. Впрочем, при дворе гуляет несколько иная версия событий, нежели имевшая место быть в действительности. — Поверх бокала изучая ее лицо, Кейлус сделал глоток. — Видишь ли, мне не повезло оказаться в прискорбной близости от прорехи, из которой лиоретту выкинуло в Керфи. Как благородный человек, не стесненный в средствах и лишних комнатах в доме, я предложил бедняжке крышу над головой, пока она не обретет свое место в этом мире. — Усмешка, скривившая угол его губ, горчила досадой не хуже эспрессо. — Прежде, чем я сплавил ее на руки владыке Дольских земель, она умудрилась своими капризами довести до истерики всех горничных, которые ей прислуживали, испортить мой инструмент и извести всех сторожевых собак.

— А собак-то как и за что? — спросила Ева, поймав себя на невольном возмущении. С неудовольствием осознав, что рассказу удалось заинтересовать ее не меньше отыгрыша безропотности.

— Она разбила вазу, стоившую, подозреваю, больше всех денег, что она видела за жизнь. И, испугавшись, что я буду недоволен, свалила осколки в пищевые отходы, которыми слуги подкармливали псов. Как бы я ни презирал магию, с тех пор в защите дома полагаюсь исключительно на нее, благо пару лет назад приветил в особняке тех, кто обеспечивает мне превосходную охрану.

Где-то я это уже читала, подумала Ева, тоскливо вспоминая свою оставшуюся дома библиотеку. И ведь тогда решила, что это до жути глупо, неправдоподобно и жестоко по отношению к животным…

Интересную информацию касательно презрения достопочтенного лиэра к магии она решила приберечь для позднейшего осмысления.

— Также мне примерно сотню раз пришлось вежливо просить лиоретту не мешать мне работать, пятьдесят — выслушивать намеки, что из нас вышла бы превосходная супружеская пара, десять — оставлять лиоретту разочарованной в пикантных ситуациях, которыми наверняка воспользовались бы другие, и пару раз выкидывать из своей постели в весьма интересно неодетом виде, — продолжил мужчина задумчивым перечислением. — После же меня в отместку поспешили ославить на всех углах похотливым мерзавцем, непрестанно осаждавшим неприступную крепость чести бедной девушки, пока та не сбежала от меня к порядочному человеку. После такого изъявления благодарности, признаться, зрелище ее взрывающейся головы доставило мне немалое удовольствие.

Ева помолчала, пытаясь по-новому уложить в голове уже известные факты. Под таким углом история, услышанная от Эльена, смотрелась весьма любопытно — и совсем иначе.

Впрочем, Кейлус вполне мог и приврать, дабы вызвать ее расположение. Хотя, учитывая его прямоту во многих других вещах…

— Бедная девушка, — наконец определившись с ответом, Ева с четко выверенной грустью качнула головой. — Ей бы стоило просто смириться, что вы, как говорят у нас, играете в другой лиге.

— О, тут ты не совсем права. И не в одном аспекте. — Глаза, не сводившие взгляда с ее лица, блеснули даже как-то задорно. — Некоторые женщины, знаешь ли, только и мечтают исцелить страдающие души тех, кто погряз в своих заблуждениях касательно постельных предпочтений. И уверены, что заблуждаются они лишь потому, что до сих пор не встречали достойной особы прекрасного пола. Я же принципиального различия между мужчинами и женщинами не нахожу и не делаю — но той девице, разумеется, и в голову не пришло, что подобная личность может не привлекать меня по причинам, никак не связанным с ее женской природой. — Кейлус лениво поднес бокал к губам, чтобы вновь пригубить свое вино — и Ева впервые заметила, насколько они с Гербертом похожи, если сделать скидку на контрастно различный окрас. — Откровенно говоря, в вопросах выбора партнера меня куда больше волнует внутреннее, нежели внешнее, и то, что у него в голове, нежели то, что между ног.

Ева порадовалась, что не может краснеть. Во всяком случае, изучающий взгляд милейшего лиэра наводил на мысли, что ее провоцируют, и совершенно сознательно. Желая посмотреть на реакцию и сделать выводы.

В более живом состоянии на подобные заявления Ева могла отреагировать куда более красноречиво — но сейчас радовать своего тюремщика возможностью узнать о ней что-то помимо того, что ей хотелось показать, не собиралась.

— Весьма любопытная и, пожалуй, здравая позиция, — лишь сдержанно произнесла она, вновь опуская глаза.

Ответом ей было короткое насмешливое «ха». И тихий хрустальный «дзинь», с которым Кейлус Тибель щелкнул пальцами по краю бокала.

— Так что ты решила? — спросил он затем.

— Я помогу вам. Я не буду сопротивляться. Только поклянитесь, что не тронете Герб… Уэрта, — старательно глядя на белоснежную скатерть, откликнулась Ева: готовившаяся к этому вопросу с момента, как села за стол. — Желательно магической клятвой.

— Я согласился бы на это лишь при условии, что ты также обязуешься выполнить обязательства со своей стороны. Но для этого с тебя придется снять браслет, а ты в таком случае наверняка попробуешь вытворить какую-нибудь глупость, так что придется нам верить друг другу на слово. — Краем глаза она увидела, как Кейлус Тибель чуть склонил темноволосую голову к плечу, облитому бордовым шелком рубашки. — Откуда столь похвальное смирение?

— Я уже сказала. Иногда покорность разумнее. А вы привели весьма убедительные аргументы, почему в данном случае она точно будет разумнее.

Опустошив бокал до дна, Кейлус выразительно приподнял его на уровень глаз. Лишь тогда Ева заметила скелет в костюме лакея, поспешивший отделиться от стены подле камина. Ну да, Кейлус ведь тоже некромант… пусть, кажется, и пользующийся даром куда реже Герберта.

Впрочем, у него наверняка и силенок не так много, чтобы позволить себе целый дом немертвых слуг.

— Забавно, — изрек мужчина, когда скелет аккуратно, не пролив ни капли, наполнил его бокал из темной бутыли, слегка бликующей в отсветах ажурной медной люстры. — Когда я выстраивал планы на твой счет, я предполагал, что ты окажешься копией предыдущей. Думал, что прикончу тебя сразу, как ты исполнишь предназначенную тебе роль, и не был уверен, что у меня хватит терпения не сделать это раньше — ибо умертвить подобное определенно милосерднее, чем позволить ему публично позориться и досаждать окружающим. И, кажется, ошибался. — Проследив, как скелет возвращается на место, чтобы вновь застыть экстравагантным элементом декора, новый глоток Кейлус сделал как будто с сожалением. — Даже обидно, что мы не встретились раньше. Я бы не отсиживался в безопасности, пока тебя убивали… хотя бы потому, что не мог позволить себе такую роскошь, как поднять тебя, удержав разум и душу.

Ева невольно вскинула голову.

— С чего вы…

— При всей гениальности Уэрти сомневаюсь, что он нашел тебя после того, как твое сознание успело умереть. Даже он вряд ли мог оказаться сильнее основополагающих принципов некромантии и работы человеческого тела. А поверить, что он по чудесному совпадению обнаружил тебя ровно в минуты, отделявшие твое убийство от твоей окончательной смерти, довольно трудно. — Глядя на девушку, с трудом удерживавшую на губах возражения и опровержения, Кейлус усмехнулся. — Думаешь, я не понимаю, на что ты рассчитываешь? Прикинуться покорной, дождаться, пока Уэрти придет за тобой… благородный принц, спасающий свою прекрасную возлюбленную. И коварный злодей будет повержен, и сказка закончится тем, чем обязаны заканчиваться все сказки. Но если ты и правда его полюбила, мне тебя жаль. Знаешь девиз Тибелей?

— «Победа превыше всего», — вспомнив уроки Эльена, отрапортовала Ева в тихом бешенстве.

— Точно. Девиз нашей проклятой семейки. Пусть Уэрт носит имя другого рода, но наша порода передалась ему вместе с кровью. — Явно забавляясь при виде злости, проступающей в ее лице, Кейлус вновь коснулся губами края бокала. — Тибелей нельзя любить. Для нас всегда есть только цель. Все остальное — то и те, через кого можно переступить на пути к ней.

— А вас, стало быть, любить можно и нужно.

— Что ты. Я не исключение. Хоть и стараюсь быть как можно менее… тибелистым. — В том, как мужчина взглянул на нее, возвращая бокал на стол, читалось почти искреннее сочувствие. — Для него ты всегда будешь на втором месте, кошечка. Средством достижения цели. Средством получения трона. Он никогда не полюбит тебя… не так, как ты хочешь и, возможно, заслуживаешь.

Еве хотелось многое сказать ему. И про Миракла, и про Обмен, и про то, что он ни черта не знает о своем племяннике и вообще последний, кто имеет право его судить. Но все это было совершенно излишне и грозило весьма неприятными последствиями; поэтому она лишь молча смотрела, как Кейлус Тибель возвращается к ужину, стынущему на фарфоровой тарелке.

— Вы правда думаете, что все будет так просто? — осведомилась она с издевкой, когда тот дожевывал последний кусок. — Что стоит заполучить меня, как Айрес волшебным образом исчезнет с престола, чтобы вы могли с комфортом устроиться на вакантном месте?

Прежде чем потянуться к салфетке, Кейлус пожал плечами.

— У меня есть свои осведомители. В самых разных кругах. Включая окружение моего племянника… другого племянника. Не думаю, что Миракл откажется от плана по свержению дорогой тетушки. Не думаю, что ты не сделаешь то, что напророчила тебе Лоурэн. Не думаю, что Айри сможет вам противиться. Все грязную работу сделают за меня. — Он прижал к губам тонкую ткань со своими инициалами, вышитыми золотой нитью по ослепительной белизне. — Мне останется лишь позволить вещам произойти своим чередом, после чего в нужный момент скромно выйти из тени, представившись твоим законным мужем. Даже если не коронуюсь сам, вашими стараниями Айрес падет, а народ будет в сомнениях, так ли уж законно короновать Мирка… или Уэрта. С радостью посмотрю, как дорогие племянники вцепятся друг другу в глотку.

— В нашей стране в таких случаях говорят «собака на сене», — сказала Ева, в душе очень злорадно расхохотавшись и порадовавшись, что осведомители милейшего лиэра не в курсе некоторых немаловажных обстоятельств. — Или «ни себе, ни людям».

— В нашей стране предпочитают «ни некроманту, ни земле, ни богам», но общий смысл ты уловила верно.

— Хотите сказать, вы не желаете править? Готовы довольствоваться тем, что подложили свинью другим?

Кейлус лишь странно блеснул глазами, прежде чем, отложив салфетку, подняться из-за стола.

— Моя спальня на одном этаже с твоей. Третья дверь слева от лестницы. Гостиная, где я обычно работаю, прямо под ней, этажом ниже. Захочешь побеседовать или попытаться разбить мне голову — думаю, ты найдешь меня там, — вежливо поведал он, помогая Еве отодвинуть стул. — Впрочем, как ты уже поняла, я не слишком люблю, когда меня беспокоят во время работы. Так что если услышишь звуки музыки, радушный прием не гарантирую. — С учтивостью истинного джентльмена ей подали руку. — Юми за дверью, она отведет тебя обратно в спальню.

Подавив желание врезать ему по насмехающемуся лицу, Ева встала. Сама, демонстративно проигнорировав услужливо предложенную ладонь. Тут же отвернувшись, двинулась к дверям из столовой.

Осененная внезапной догадкой, задержалась у самого порога.

— Это ведь вы пустили в народ слух о пророчестве, верно? — сопоставив кое-какие простые факты, произнесла она.

Ускользающая улыбка Кейлуса послужила ей определенно утвердительным ответом.

— Буду счастлив побеседовать вновь, лиоретта, — сказал он, прощаясь элегантным сценическим поклоном. — Всегда рад вывести из себя умного человека.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 30.12:

***

— Не хочешь прочесть письма? — поинтересовался Миракл, прервав висевшее в гостиной тяжелое молчание. — Вдруг попросят процитировать особо дорогие сердцу строки.

Герберт не ответил. Сидя в соседнем кресле, он черкал что-то в книге для записей, что недавно составляла Еве компанию во время пряток в тайном туннеле.

— Как знаешь. — Отхлебнув из бокала рэйр, которым Эльен решил подсластить им горькие события, Миракл с наигранным весельем щелкнул пальцами по пачке писем, лежавших на столе перед ними. — Только помни, что сочинить все это за день не слишком-то легко. Жаль, если все усилия пропадут втуне.

— Прочту. Потом. — Не сводя взгляда с формул, ломаными строчками покрывавшими плотную желтую бумагу, Герберт закусил кончик пера. — Не знаю, кто окружал дом дядюшки защитой, но она сильнее, чем я ожидал.

— Настолько, что даже ты не сможешь ее взломать?

— Думаю, смогу. Подняв тревогу. Но, откровенно говоря, мне уже все равно. — Стальная сосредоточенность, серостью обесцвечивавшая его взгляд, не сулила Кейлусу Тибелю ровным счетом ничего хорошего. — Когда я войду в этот дом, живых там в любом случае не останется.

— Мертвая Молитва? Не думаю, что это хороший вариант.

— Он заплатит. И все, кто помогает ему, тоже.

Миракл лишь вздохнул тяжело. Перевел взгляд с брата на Эльена: дворецкий как раз вошел в комнату, неся новую бутыль взамен опустевшей.

— Эльен, хватит, — сказал юноша, пока призрак молча наполнял его бокал. — Я не про питье.

Тот, ловко приподняв горлышко, оборвав янтарную струю без малейших признаков неряшливых капель, поднял недоуменный взгляд.

— Лиэр?..

— Хватит ходить с видом, будто ты снова наблюдаешь собственные похороны.

Эльен даже не попытался чем-то замаскировать скорбь, светившуюся в лице не хуже белых бликов просвечивающих сквозь него кристаллов.

— Это ведь моя вина, лиэр. Я должен был удержать ее, я…

— Посмотрел бы я на того, кто попытается встать между нашей милой лиореттой и ее целью. Вернее, на то, как быстро он перестанет там стоять.

— Успокойся, Эльен, — бросил Герберт сухо. — Твоей вины в этом нет.

— Господин…

— Поверь. Будь это не так, не уверен, что ты уже не был бы упокоен.

Судя по тому, как смиренно призрак склонил голову, довод подействовал.

— Есть другой вариант, — сказал Миракл, когда Эльен удалился прямо сквозь дверь. — Дядюшка не знает, что мы заодно. Возможно, он впустит меня, и я…

— Он неохотно принимает гостей с тех самых пор, как стал единоличным владельцем дома, если ты помнишь. И не думаю, что он впустит кого-либо в свой дом, когда есть шанс обнаружить там ее.

Миракл печально поболтал бокалом, признавая его правоту.

— Давай сперва отыграем завтрашнюю дуэль, Уэрт. Потом что-нибудь придумаем. — Улыбка юноши, не слишком старавшаяся замаскироваться под искреннюю, вышла немного кривой. — Посмотри на это с положительной стороны… целых пару дней никто не будет тебе мешать заниматься делами. Снова одинокая холостяцкая жизнь, да здравствует свобода, ура.

Герберт, вновь уткнувшийся в тетрадь, шутку явно не оценил.

— Она не мешала.

— Странно. Я думал, все прелестные лиоретты смертельно оскорбляются, если ты не ставишь их в центре своей вселенной. — Новый глоток Миракл сделал с довольно-таки грустным видом. — Где все дела могут подождать ради очередного вашего свидания, которых, конечно, должно быть не меньше двух в день.

— Ты поэтому до сих пор не женат?

— Я человек занятой, как ты понимаешь. А обижать и причинять боль не хочу.

Герберт рассеянно кивнул; лицо его не особо вязалось с лицом человека, услышавшего и осознавшего сказанное собеседником.

— У нее свои дела. Своя цель, — сказал он вместо ответа. Явно не сумев мыслями уйти далеко от фразы, прозвучавшей в диалоге намного раньше. — Своя семья, свой мир… В том-то и проблема. — Почти стеклянный взгляд оторвался от чернильных строк, чтобы замереть на жарком узоре красного и черного, вытканном углями в гаснущем камине. — Даже если я верну ее, даже если верну ее к жизни… рано или поздно я ее потеряю.

— Успокойся. Пока никто не знает, как открывать прорехи в другой мир с нашей стороны, никуда она от тебя не денется.

— Говорят, риджийские маги знают.

— Мы не в Риджии. И ей об этом знать необязательно.

— Нет. Если она хочет вернуться домой… если есть шанс, что это поможет ей вернуться… я обязан ей сказать. — Бледные пальцы сжали перо с такой силой, что то грозило переломиться. — И отправиться с ней в Риджию, чтобы узнать, правда ли это.

— Не знаю, утешит ли это тебя, но Риджия сама отправится к нам. Их делегация собирается в Керфи незадолго до Жнеца Милосердного. Думаю, смена власти их не остановит… если все сложится благополучно, конечно. — Перегнувшись через ручку кресла, Миракл похлопал брата по плечу: так сочувственно, как только мог. — Успокойся, Уэрт. Если она тебя любит, она тебя не оставит. Если не любит, значит, она того не стоит.

Тяжелый взор, которым юношу наградили в ответ, весьма выразительно обозначил все, что его обладатель думает по поводу столь примитивного взгляда на ситуацию.

Впрочем, такой взгляд все же был определенно лучше, чем когда чьи-то глаза больше всего напоминают цветные стекляшки.

— Иногда ты все-таки такой болван, — проговорил Герберт какое-то время спустя, прежде чем с усталой благодарностью отложить тетрадь и потянуться к письмам.

— Я расценю это как «спасибо».

***

Ева выскользнула из спальни, когда стрелки часов на камине сошлись в верхней точке циферблата, ознаменовав начало нового дня.

Люче пряталась сзади, в руке, крепко прижатой к пуговицам на спине. Впрочем, Ева видела, что огненное мерцание рапиры все равно пляшет на стенах, и маскировка выходила так себе; но вернуть оружие обратно в ножны теперь, когда у Евы осталась лишь одна попытка обнажить клинок, было невозможно.

Оставалось лишь воспользоваться им.

В любезно указанных ей покоях Кейлуса никого не оказалось. Ловушки, которой она ожидала, тоже — лишь просторная комната в изумрудных тонах с широкой кроватью под балдахином, изобилующая бархатом и резными завитушками, покрывавшими немногочисленную мебель. Вообще имение было обставлено со вкусом: даже пейзажи и натюрморты в рамах, украшавшие темные коридоры, бликуя краской в отблесках сияющего лезвия, притягивали взор. В обители Кейлуса магические кристаллы почему-то не вспыхивали сами собой, и Ева впервые заподозрила, что автоматически они загорались лишь в замке Рейолей, где Герберт похимичил с «настройками».

Странно, неужели Кейлусу силенок не хватило даже на то, чтобы нормальное освещение дома устроить? Или для него это почему-то дело принципа — как можно реже прибегать к магии?..

Спускаясь по серой лестнице на второй этаж, без труда различая ступеньки, Ева мантрой повторяла себе, что не должна колебаться. Если верить гному (а пока его слова не расходились с истиной), отобрать у нее Люче, даже если она провалится, никто не сможет. Если не провалится — спасет и себя, и Герберта. И убийство того, кого она собиралась убить — самозащита, не более. Даже в суде такое оправдывают.

Еще спускаясь, она услышала музыку.

Обрывки мелодий, какого-то начинающегося и постоянно прерывающего наигрыша переливались в серой мгле, сопровождая ее на пути к месту, где определенно находился Кейлус Тибель. Сперва Ева решила, что в ожидании ее визита тот оставил гостиную открытой — когда она приоткрыла дверь, отделявшую лестницу от коридора к жилым комнатам, фортепианный наигрыш послышался так отчетливо, будто инструмент стоял прямо за порогом.

Но когда девушка проскользнула в образовавшуюся щель, то увидела лишь очертания худощавой фигуры, сидевшей на полу.

Тиммир Лейд слушал обрывки творимой музыки, прислонившись спиной к двустворчатым дверям. Тем самым, что были нужны Еве. Из одежды — рубашка, штаны да мягкие домашние туфли; одна нога согнута в колене, другая расслабленно лежит на тянувшейся по паркету ковровой дорожке. В замочной скважине рядом с его макушкой торчало что-то, похожее на ключ с круглой малахитовой рукояткой, слегка светящейся во тьме.

Звуки музыки, как с удивлением поняла Ева, доносились именно из нее.

Заметив ее, парень повернул голову. Щурясь — лицо его отчетливо подсвечивала рукоять ключа, — воззрился на пришелицу.

— Он не хочет, чтобы я подслушивал, — как ни в чем не бывало пояснил юноша. Так просто и приветливо, точно они были старыми приятелями; негромко, но с силой достаточной, чтобы заглушить фортепианные переборы и чужой голос, поверх них без слов мурлыкающий отрывки музыкальных фраз. — Не любит, когда слушают то, что еще не закончено. К тому же после того, как ты поставила мне блок, я рискую свалиться с новым приступом, так что обычно Кейл заговаривает дверь. Пришлось прикупить в магической лавке вот эту штучку. — Вражеский секретарь легонько щелкнул пальцами по светящейся рукоятке «ключа». — Правда, сегодня он оставил дверь открытой. Думаю, ждал тебя.

Ева, совершенно сбитая с толку и этой встречей, и дружелюбностью приема, подошла ближе.

— Свалиться с приступом? — непонимающе переспросила она, крепче сжимая за спиной пальцы на кожаной рукояти.

— Так ты не знала? Хотя, если б знала, все могло сложиться совсем иначе. — Юноша издал негромкий смешок. — Твой блок несовершенен. Вызывает приступы, обмороки… особенно когда пытаешься вспомнить то, что заблокировано. Я свалился с одним, когда слушал, как Кейл сочиняет. Так мы и узнали о тебе. — Он приветливо улыбнулся. — Не знаю, известно ли это тебе, но я Тим. Тиммир Лейд, секретарь Кейлуса.

— Известно. — Ева смотрела на него сверху вниз, сжигаемая досадой от воспоминаний обо всех промахах, которые допустила и которые в итоге привели ее сюда. — Все-таки надо было дать Герберту тебя прикончить.

Тим лишь плечами пожал. Мол, может, и надо было, не спорю.

— Что там у тебя? — он заинтересованно кивнул на марево, разливающееся за Евиной спиной. — Тот самый огненный меч?

Вместо ответа она выбросила руку вперед. Устремив сияющее лезвие ему в лицо. И не знала, что служит тому причиной — то, что в действительности жизни Тиммира Лейда пока ничего не угрожало, то, что Кейлусу было на него плевать, или то, что Люче в самом деле оказалась сильнее чар на браслете — но на сей раз она не застыла куклой.

— Впечатляет, — признал юноша. Судя по его лицу, золотое острие, застывшее в десятке сантиметров от его глаз, действительно скорее впечатлило его, чем испугало. — Не поделишься, где такой взять? Тоже хочу.

— Если ты не боишься, зря. Не уверена, что этот ваш замечательный противомагический браслет тебя спасет, если я соберусь тебя прикончить.

— У тебя доброе сердце. Ты пощадила меня один раз, не убьешь и в другой.

От осознания правдивости этого ответа Ева почти скрипнула зубами.

А ведь как просто, наверное, сейчас было бы взять его в заложники… и тогда она будет ничем не лучше того, кого хочет убить. Не говоря уже о том, что Тиммир Лейд не пробуждал в ее душе столько тьмы, чтобы у нее хватило духу пронзить его сердце.

Грозить тем, чего ты никогда не сделаешь, в той же степени опасно, в какой глупо.

— Нет. Тебя не убью. — Пальцы сжали рукоять рапиры так крепко, что она почти слышала, как проминается под ними мягкая кожа. — Если не встанешь у меня на пути.

— Встану, если захочешь убить его. — Чуть повернув голову, Тим кивнул на двери. — Потому я и здесь. Подозревал, что ты попробуешь.

Какое-то время они молчали: сидящий юноша и девушка, грозящая ему заговоренной сталью. Вместе слушающие, как волшебный ключ оглашает темный коридор отзвуками музыки, созидаемой за дубовыми дверьми.

— Почему ты ему служишь? — устало вымолвила Ева потом. — Ты не похож на мерзавца. И то, что ты говорил под гипнозом… — кончик рапиры чуть опустился: лишь для того, чтобы не загораживать ей лицо собеседника. — Ты ведь не можешь не понимать, что он творит зло.

— Понимаю, — просто ответил Тим. — Он и сам это понимает. Но я понимаю и то, что им движет. — В голосе прорезалась печаль, словно дублирующая разливающиеся в воздухе аккорды. — В нем больше добра, чем он думает сам, и я обязан ему слишком многим, чтобы его оставить. Не говоря уже о других причинах, куда более личных. — Мажор, вдруг проглянувший за минором, лишь подчеркнул боль и горечь, звучавшую в звуках до того. — Знаешь, как я стал его секретарем?

— Не особо интересовалась, — сказала Ева, машинально вслушиваясь в звучавшее за дверьми. — И, признаться, не особо интересуюсь.

За исключением отдельных оборотов то, что она слышала, пока казалось скорее какофонией, нежели музыкой. Странные, неправильные гармонии аккомпанемента. Вдруг зазвучавшие пустышки параллельных квинт в среднем регистре. Напряженная резкость тритонов и малых секунд в сменившем их наигрыше, запевшем в верхних октавах, партия голоса, вклинившаяся ниже как будто невпопад…

Конечно, рано было судить по урывкам отдельных тактов и голосов, не слыша целого — но Ева начинала подозревать, почему сочинения Кейлуса Тибеля не находили понимания у слушателей.

— Моя матушка служила горничной в доме королевского советника по финансам. Мне было пятнадцать, когда ее заподозрили в краже, которой она не совершала. Ее избили кнутом до полусмерти и вышвырнули вон, и имели на то полное право. Спасибо ныне действующим законам. — Голос Тима был таким спокойным, что Ева поняла: все переживания по этому поводу у него отболели давным-давно. — Я тогда еще не работал. Заканчивал школу. Сбережений у нас не было никаких — я ходил в платную частную школу, все деньги, которые могли бы у нас быть, ушли на оплату обучения. А матушка умирала, и чтобы достать деньги на ее лечение, я пошел воровать. Залезал в дома, «щипал» прохожих на улицах… неплохо поднаторел в этом деле, пока она шла на поправку. Ей говорил, что работаю по вечерам. Не врал, в принципе… В конце концов она выкарабкалась, но увечья, которые она получила в той экзекуции, были слишком серьезные, чтобы она могла жить без лекарств. Не говоря уже о том, чтобы работать. Не говоря уже о том, что после той истории ее не взяли бы ни в один приличный дом, а участи поломойки в каком-нибудь грязном притоне я ей не желал. Так что я продолжал свою «подработку», пока однажды не решил пощипать знатных господ перед оперой, а Кейлус не поймал меня за руку, когда я вытащил у него из кармана кошелек. — Он хмыкнул, словно находя в этом что-то чрезвычайно веселое. — Так и познакомились.

— Хочешь сказать, он дал работу карманному воришке? — уточнила Ева, лишь теперь понимая, почему милый мальчик-секретарь так бойко лазал по стенам замка Рейолей.

— Сперва, естественно, хотел сдать страже. Но я когда представил, что отправлюсь на каторгу, а матушка одна останется… В ногах у Кейла валялся, чуть ли не сапоги лизал, умоляя простить. И в итоге выложил, почему мне на каторгу никак нельзя. Он мне велел его к себе домой отвести… возжелал на мою «больную матушку» посмотреть. Не верил сперва, понятно. — В речи, до того неотличимой от речи Герберта или самого Кейлуса, все больше проскальзывали простые интонации мальчишки из низших сословий. Видно, воспоминания о тех временах все же были слишком живыми. — Другой бы и слушать не стал, а он отправился в наши трущобы. Развлечения ради, наверное. Как убедился, что я не врал, попросил рассказать, как мы дошли до жизни такой. Потом расспросил, что я умею, и вместо поездки к страже предложил хорошего целителя для матушки и работу для меня.

— А в дополнение к работе, надо полагать, некоторые особые услуги, — брезгливо добавила Ева. — Никак не связанные с кражами.

В ответ на нее взглянули с такой сдержанной холодностью, что выражением лицо Тима на миг напомнило ей Герберта.

— Он не брал ничего, на что я не соглашался бы сам, — в речь юноши мигом вернулось выверенное благородство. — Наверное, если бы потребовал силой, ради матушки я бы переступил через гордость. Но не уверен. — Глаза, смотревшие на нее снизу вверх, сделались суровыми. — Он спас меня. Как почти всех в этом доме. Взамен не требуя ничего, кроме преданности.

— Что значит «всех в этом доме»?

— Почти, — повторил Тим. — Юмилия… та горничная, что прислуживает тебе… ее родители умерли в рудниках. Владели отличной сетью лекарственных лавок, но слишком громко выражали недовольство методами Ее Величества. Юми отпустили, да только все имущество семьи конфисковали, а от дочери «неугодных» все шарахались, как от заразной. Потом Юми замолвила словечко за нашу экономку — та работала на ее родителей, бежала из дому, когда за ней пришли из Охраны… повар отсидел пару месяцев в подвалах Кмитсверской тюрьмы — служил одному генералу из аристократов, там и сгинувшему, а всех слуг арестовали вместе с хозяином… Еще с нами живет пара ренегатов из Охраны. Не выдержали прелестей своей работы, а уволиться оттуда по причине того, что не хочешь пытать людей — только ногами вперед. Теперь они охраняют Кейла… не на публике, естественно. Но спасибо им и за твой браслет, и за защиту нашего дома. — Юноша следил за ее лицом: внешне расслабленно, однако взгляд оставался цепким. — Почти за каждым — история, в результате которой он стал вне закона. Или пострадал от него. Но обрел защиту и дом здесь. Кто-то, как Юми, при других обстоятельствах жил бы лучшей жизнью, чем жизнь горничной, не спорю; а кто-то — много худшей. И это в любом случае лучше тюремных застенок или смерти на рудниках.

Благородный лиэр Кейлус Тибель, защитник униженных и оскорбленных? Смешно.

— Ты лжешь. Просто хочешь, чтобы я прониклась твоим прекрасным господином. Чтобы играла на вашей стороне.

Тим улыбнулся с таким снисхождением, будто к нему вдруг подошла пятилетняя сестренка и на полном серьезе попросила выгнать чудовище из-под кровати. Хотя, возможно, в этом мире чудища под кроватью вовсе необязательно означали плод богатого детского воображения.

— Я понимаю, как тебе хочется верить, что он порождение зла. И все же, надеюсь, вскоре ты откроешь глаза достаточно широко, чтобы увидеть, что это не так.

— И зачем это ему? — скептицизмом в Евином голосе можно было бы крошить лед.

— Он говорит, это его хобби. Коллекционировать в своем доме тех, кто так или иначе пострадал от его сестрицы. Мол, ценит хороших слуг, и сентиментальность тут ни при чем, ибо все они ничего для него не значат… кроме меня. — То, как Тим качнул головой, ясно выразило его вежливое сомнение в данном постулате. И вовсе не на свой счет. — В одном он прав: из нас действительно вышли хорошие слуги. Мы все обязаны ему жизнью или большим, чем жизнь. Этим он купил нашу верность надежнее, чем ее могли бы купить любые деньги… или страх. — Он прислушался к тишине, воцарившейся в коридоре, отражавшей молчание инструмента в гостиной. — Похоже, закончил.

— Я тебе не ве…

— Помолчи пару минут, хорошо? В конце он обычно играет то, что получилось. — В словах снова прорезалась усталость, с которой взрослый может просить ребенка не пытаться изрисовать фломастером вот эти ценные бумаги с очень ценной работой. — Потом можем продолжить, но сейчас я хочу послушать… думаю, тебе это тоже должно быть интересно. Если, конечно, ты действительно музыкант.

Сдержав язвительность, Ева все же устремила взгляд на светящийся ключ, желчно выжидая, когда оттуда снова польется то, что Кейлус Тибель считал музыкой.

Вначале в хрупком, трогательном фа-диез миноре зазвучало вступление: кружево высоких триольных переборов, словно сплетенное светом, одиночеством и трепетной болью живого сердца. Их переливы — пронзительные, щемящие, поразительно гармонично звучавшие диссонансы — спустились вниз обреченным вздохом, воспарили обратно к верхним регистрам робкой надеждой на счастье и, истаяв на вопросительной паузе, зазвучали вновь уже в басах.

Чтобы над ними — странным, рваным ритмом, живым и болезненным, как чье-то сбивчивое дыхание — сильно и нежно запел мелодию романса голос с влекущей хрипотцой.

Ты знаешь два пути — я знаю третий,

Путь, озаренный пламенем пожаров,

По волоску над бездной — в полусвете

Звезды во мгле и лезвия кинжала…

Ева застыла, не видя того, на что смотрит, не веря тому, что слышит. Забыв, где она, забыв, кто играет и поет за запертыми дверьми.

Забывая саму себя.

Она не знала, насколько точен перевод, обеспеченный переводческой магией. Не знала, что в первую очередь благодарить за этот перевод, сохранявший красоту рифмы и ритма — магию или собственное сознание. Но то, что она слышала, завораживало; и все, что так странно слушалось разобранным на части, соединилось чарующе органичным целым. Резкость созвучий, непривычная прихотливость интонаций, причудливость гармонизации и модуляций — то, что прежде казалось неправильным, теперь слышалось единственно верным. В музыке, переплетенной с пением нерушимой ажурной вязью, далекое мешалось с близким, понятное — с непостижимым, зов — с предупреждением, насмешка — с мольбой, страсть — с печальной отстраненностью прощания; и этот голос, голос ангела за миг до падения…

Так мог бы петь Люцифер, в последний раз оглядывая рай перед изгнанием.

Мой путь отмечен выжженной травою,

Но я смеюсь — кому по нраву стоны?

Ты не найдешь меня среди героев.

И среди павших. И среди влюбленных.

Я странник Между. Эхо. Сон и пламя.

Танцор на грани вымысла и были.

Но я коснусь — горячими губами,

А не бесстрастным ветерком от крыльев.

Ты не успеешь удержать виденье,

И песню тени — не живым подслушать.

Я появлюсь, как призрак, на мгновенье,

И ускользну, забрав на память душу.

Мелодия от куплета к куплету набирала силу, обрастала шлейфом голосов, вбирала в себя новые регистры и тембры. Одинокое фортепиано звучало так, словно за дверьми пел под властью дирижера целый оркестр — в нем слышалась пронзительная лазурь безмятежности и яростное пламя, рушащее судьбы, черный металл отчаяния и чистое золото невинных мечтаний, звон осколков кровавого стекла, на которых кто-то с улыбкой танцует вальс, и заливистый смех над собственной болью. Оно рассказывало о любви и потерях, о счастье, которого можно коснуться рукой, и вечности, ждущей тебя в конце пути; о непролитых слезах и словах, что не прозвучали, обо всем, что когда-то было тебе бесконечно желанно, и том утраченном, что так хотелось бы вернуть, но чему никогда не суждено сбыться. И в проигрыше Ева, не выдержав, дернула ручку, приоткрывая двери на щелочку: желая убедиться, что это морок, колдовство, попытка задурить ей голову, что в действительность поет волшебный ключ в замочной скважине…

Что угодно. Кто угодно.

Только не человек, которого ей нужно убить.

Лиловым ветром в волосы подую,

Погладит щеку шелк туманной пряди…

В стилетной вспышке стали — околдую.

В кровавом вихре танца — жар объятий.


Путь крови, и надежды, и обмана.

Ночные битвы. Ранние дороги.

Не ангелы — служители тумана,

И сумерек, и Вечности в итоге.

Музыка звучала из комнаты. В щелку виден был Кейлус Тибель, сидевший на широкой банкетке за расписным золоченым инструментом. И руки, ласкавшие клавиши, порхавшие над ними — черными там, где у рояля были белые, белыми там, где у рояля были черные, — определенно принадлежали ему. Как и вдохновенное лицо с полуприкрытыми глазами, сосредоточенное и вместе с тем смягченное, без тени той улыбки-издевки, что трещиной по витражу искажала его красоту.

Как и губы, золотым бархатом лившие голос, хрипотца которого уступила место глубокой кристальной чистоте.

Однажды танец оборвется в бездну,

И некому поймать. И нечем клясться.

И мне не надо белизны помпезной –

Ее так просто сделать серо-грязной…

Ты не подаришь мне любви мгновенье,

А я не врежусь сталью в твое сердце.

Я знаю путь сквозь пламя и сквозь время,

Короткий — вечный — контрданс со смертью.*

Песня взлетела к финальной кульминации — и в трагедии, обрывающей голос, как неизбежно обрывается земной путь, свет восторжествовал над тьмой, красота над мраком, вечность над забвением. Прощаясь, ветром в крыльях одинокой птицы пели фортепианные пассажи, прощаясь, хрустальными цветами распускались в мелодии трели, прощаясь, победными колоколами разливались в аккомпанементе аккорды; и музыка окутывала собою все, билась в сердце вместо пульса, без остатка заполнила душу, забирая оттуда все до капли.

Забирая все, чтобы взамен оставить гораздо больше.

За миг до того, как стихли финальные ноты, Тим — лишь сейчас Ева осознала, что все это время юноша напряженно следил за ней — мягко, но непреклонно притворил двери.

Когда в коридоре воцарилась тишина, в которой лишь болела вывернутая музыкой душа да потихоньку исчезал ком в горле, оба долго молчали.

— Это… это правда написал он?

Вопрос прозвучал так хрипло, словно привычный голос Евы ушел в эфемерное загранье следом за голосом, певшим только что. И пока отказывался возвращаться.

— Естественно. И стихи тоже. — Быстрым гибким движением поднявшись с пола, Тим аккуратно, абсолютно неслышно вынул из замочной скважины светящийся ключ. Сунув его в карман, погрузив коридор во тьму, отступил от дверей: так, чтобы не помешать кому-то выйти из комнаты, но остаться преградой между входом и Евой. — Еще одна причина, по которой я всегда буду на его стороне.

Девушка посмотрела на свою опущенную руку, в пальцах по-прежнему сжимавшую Люче.

Потом — снова — на прикрытые двери.

Она понимала, почему музыка Кейлуса Тибеля не пользовалась популярностью. Просто эту дерзкую, необычную, опередившую свое время красоту мог понять скорее тот, кто жил в двадцать первом веке. Тот, кто рос, когда уже родились и прославились Шостакович, Свиридов и Шнитке.

И лишь немногие из тех, кто обитал в местном аналоге века эдак девятнадцатого. В лучшем случае.

Кейлус вышел из гостиной парой секунд позже, озарив коридор полоской света из комнаты — и стынущей в лице усталой счастливой опустошенностью того, кто только что отдал всего себя чему-то бесконечно любимому. При виде Евы тут же, в секунду, уступившей место ядовитой насмешливости, которую она уже привыкла наблюдать.

— Какая встреча, — изрек Кейлус. — А я как раз закончил…

В миг, когда взгляд темных глаза скользнул по Евиной руке к рапире, золотое лезвие метнулось мимо русых кудрей Тима: оказавшегося всего на полшага левее, чем было необходимо для живого щита. Остановилось, почти коснувшись острым кончиком горла замершего мужчины.

Со смесью ужаса и торжества Ева поняла, что остановилось оно по ее собственной воле.

— Вижу, беседе ты все же предпочла вариант, в котором разбиваешь мне голову, — без тени испуга констатировал Кейлус, когда волшебный клинок пощекотал ему кожу под подбородком. — Тим, в сторону.

— Кейл…

— В сторону. С этим я прекрасно разберусь сам.

Когда юноша, поколебавшись, отступил на пару шагов с яростью, приглушенно полыхающей в глазах — на периферии зрения Ева заметила две тени, возникшие в темной глуби коридора. Определенно человеческих очертаний. Те самые типы из Охраны?..

Что ж, весь вопрос в том, кто окажется быстрее. Она и Люче — или они.

Заклятие, просыпавшееся на Еву снопом фиолетовых искр, рапира разбила одним легким круговым движением. Впитав искры в лезвие, на миг полыхнувшее ярче, тут же вернулась обратно, к горлу потенциальной жертвы — девушка и глазом моргнуть не успел.

Надо же. Оружие гномов и такое умеет. Хотя, если у Миракла есть заговоренный и отражающий магию плащ…

— Вот, значит, каков твой обещанный Лоурэн клинок. — Кейлус Тибель знаком остановил своих людей, уже готовых устранить угрозу. — Спокойно. Она не опасна.

— Ошибаетесь, — процедила Ева, неотрывно глядя на него, глаза в глаза.

— Ты не убила Тима. Дважды. И только что не убила меня, когда тебе представилась прекрасная возможность. Значит, не сможешь убить вовсе.

— Да ну?

Когда мимолетная мысль, передавшаяся рапире, потянула руку за подавшимся вперед лезвием, по шее мужчины алой нитью скатилась кровавая капля — но тот даже улыбаться не перестал.

— Буффонада, кошечка. Я знаю, как работают волшебные мечи, и знаю, как работает твой браслет. Если б ты правда хотела нанести мне что-то посерьезнее этой царапины, одно из двух: либо я уже был бы мертв, либо — что скорее — ты бы уже стояла статуей.

Стоя с вытянутой рукой, устремив рапиру туда, где под тонкой белой кожей бился живой пульс, Ева до неощущаемой боли стиснула зубы.

Кейлус Тибель заслуживает смерти. Заслуживает. Он пытался убить Герберта. Он убил мальчишку из книжной лавки. Он похитил ее. А все, что она видела и слышала только что, наверняка было подстроено. Срежиссированно. Сыграно, как пьеса в театре.

И музыку, вывернувшую наизнанку ее душу, написал вовсе не он.

— Браслет зачаровывали не вы. Значит, с вашей смертью чары не разрушатся. Просто убив вас, я не слишком много выиграю.

…но даже если написал ее не он, только что он сыграл ее так, что ей хотелось плакать. И спел, как, должно быть, пел Призрак Оперы.

Как выяснилось, в конечном счете все представители королевской семьи были гениями. Каждый — в своем.

— Отпустите меня, — сказала Ева, уперев рапиру ему в кадык, едва заметный на гладкой шее. — Немедленно.

Не может тот, кто заслуживает смерти, нести в себе столько света и огня, сколько звучало в его голосе и в его игре.

— Не то что?

— Не то я убью вас. А потом, если смогу, всех присутствующих. Ваша смерть мне, может, даст и не слишком много, зато вы с ней очень многое потеряете.

— Не сможешь, — повторил мужчина. — По многим причинам.

— Хотите проверить?

— Изволь.

Пару бесконечно долгих секунд Ева смотрела, как плещется насмешка в его темных глазах.

Вот сейчас. Пожелать убить его — и Люче исполнит желаемое. Наверняка исполнит. Обезглавит врагов. Обезопасит Герберта. Сделает все гораздо проще. Даже если в конце концов они с Евой проиграют типам из Охраны, второй раз Еве все равно не умереть.

…и убьет не только врага, но и всю ту красоту, что рождалась под его пальцами и на его губах. Изрежет неизвестное полотно Да Винчи. Сожжет непридуманную пьесу Шекспира. Изорвет в клочки ненаписанную сонату Бетховена. Сделает то же, что сделала Айрес, уничтожив музыку в сердце Гертруды.

Если не хуже.

Всего один короткий укол…

В миг, когда Евины пальцы окутала зеленоватая дымка, за долю секунды до того, как девичью руку обвил невидимый хлыст, рывком оттягивая ладонь в сторону, выдергивая лезвие из раны, рапира скользнула вперед коротким косым движением. Вперед и вниз.

Куда ниже, чем было нужно. Или выше. Как посмотреть.

Когда Ева без сил повисла на незримой петле, магией захлестнувшей кисть, Кейлус Тибель недоуменно дотронулся до своего пронзенного плеча: так, словно только что его коснулся нежданный поцелуй. Отняв руку от рубашки, на которой по бордовому шелку расползалось темное пятно, взглянул на пальцы, окрасившиеся алым.

Вновь посмотрел на Еву, задержавшись взглядом на злых слезах, скатившихся по ее щекам.

Не ударила. Не в шею. Не в сердце. Не убила. Не смогла.

Нелепо, неразумно, не…

— Ненавижу, — выпустив рапиру из безвольной руки, выплюнула девушка, прежде чем танцующие искры чужого заклятия погрузили ее во тьму. Не зная, кого ненавидит больше — его или себя.

Тим позволил себе шумно выдохнуть, лишь когда Кейлус подхватил падающую девушку — прежде, чем та успела рухнуть на пол. Скривившись, тут же передал пленницу на руки секретарю, чтобы схватиться за раненое плечо.

— Простите, господин. — Один из двух охранников виновато подступил ближе. — Мы пытались ее обезоружить…

— Ее пальцы должно было парализовать до атаки. Которую браслет в принципе не мог допустить, — добавил другой. — Не понимаю, почему и то, и другое дало осечку.

— Волшебный меч, чтоб его. Видно, защищает владелицу от любых возможностей его потерять. И делает возможным даже то, что в теории невозможно. — Кейлус опустил взгляд на свою ладонь, прижатую к ране. — К тому же девчонка мертва, и многие заклятия на ней просто не могут сработать так, как должно.

— Наша ошибка.

— Нет. Моя. Я ее недооценил… или, если подумать, оценил совершенно верно. — Мужчина поморщился. — Тим, в спальню ее.

— Рану подлечим, — сказал охранник, когда его товарищ склонился над лежащей на полу рапирой, а Тим безмолвно удалился, — а с клинком что делать? Магические оружие не дастся в руки посторонним.

— Оставьте, где лежит. Лиоретта со своей игрушкой сама разберется, как очнется.

Оба охранника — тот, что разглядывал невинно золотившееся лезвие, на котором не было ни следа крови, и тот, что стоял рядом — изумленно воззрились на хозяина дома, глядевшего вслед своему секретарю.

— Вы что, позволите девчонке снова взять ее в руки? — вымолвил один. — После такого?

— Девчонка только что доказала, что не опасна. Не смертельно. И, надеюсь, сама это уяснила. — Кейлус обратил на рапиру взгляд, сделавшийся еще более задумчивым. Прежде чем отвернуться, хмыкнул в такт каким-то своим мыслям. — В конце концов, ей еще предстоит этой шпилькой воплощать пророчество… каким бы образом оно в итоге ни воплотилось.

(*прим.: стихи Марка Шейдона)

Глава 10. Mosso

(*прим.: Mosso — одушевленное, живое исполнение)

Ровно в три Герберт и Миракл стояли на перекрестке, предварявшем въезд в окружавший столицу лес.

По иронии судьбы место дуэли располагалось не столь далеко от загородного имения Тибелей, унаследованного Кейлусом. По традиции секундантом был назначен человек, хорошо знавший и хорошо относившийся к обоим; таковым стал Кроу Соммит, теперь с несчастным видом державший в руках две затрапезные шпаги без всяких признаков магии. Еще парочка свидетелей — из числа главных придворных сплетников — стояла поодаль, жадно внимая бесплатному представлению.

— Не желаете примириться? — безнадежно осведомился Кроу, по щиколотку утопая в снегу, подметая плащом белый наст на придорожных сугробах.

— Нет, — хором ответили оба Тибеля, застыв друг против друга с крайне убедительной холодной злобой на лицах.

Кроу с несчастным видом сдул со смуглого лица смоляные волосы, отпущенные до подбородка. Посмотрел на стену леса перед ними так, точно надеялся, что оттуда вот-вот выйдет кто-то, кто прервет это безобразие.

Его, имевшего к заговору в пользу Миракла самое прямое отношение, братья посвятили в фиктивность дуэли — что не отменяло того, что капитану будущего короля по арене все это совершенно не нравилось. Но, в конце концов, это лишь помогало Кроу убедительно отыграть свою роль.

— Поскольку выбор оружия всегда за вызываемой стороной, — молвил он, так и не дождавшись появления кого-нибудь, кто завершит дуэль до ее начала, — схватка пройдет на мечах. — Кроу покосился на некроманта. — Уэрт, ты уверен, что хочешь драться с чемпионом арены? Если я помню, ты не слишком… м… твои силы немножко в другом.

— Отец учил меня владеть не только Даром, — отчеканил тот. — И брат некогда тоже.

— В чем теперь невероятно раскаивается, — бросил Миракл презрительно.

— Мелочен даже в этом.

Прервав перебранку раздачей оружия, взамен приняв от братьев сброшенные плащи, Кроу отступил, встав подле свидетелей.

— Разойдитесь на позиции. Начинаем на счет «три», — сухо отчеканил он, вскидывая ладонь на уровень глаз, пока братья отступали друг от друга ровно на пять шагов. — Раз, два…

Когда рука в черной перчатке опустилась, дуэлянты сошлись вновь, и лезвия шпаг серебром вспороли морозный воздух.

Первые удары брата Герберт и правда отразил весьма умело. Несмотря на то, что в атаке тот ему не подыгрывал. И успел отразить только их — прежде, чем из снежного вихря соткалась фигура, появление которой пришлось одновременно кстати и некстати.

При виде новоприбывшей Кроу поспешил склониться в низком поклоне. Впрочем, не настолько низким, насколько вышли раболепные поклоны других свидетелей, чьи лица вытянул суеверный ужас.

— Ваше Величество…

Пройдя мимо них, точно не заметив, Айрес — в мехом подбитом плаще, чернотой окутывавшем ее с головы до пят — направилась прямиком к дуэлянтам, так и замершим со скрещенными клинками.

— Помимо того, что дуэли запрещены законом, я не желаю, чтобы один представитель моей семьи проливал кровь другого. — Глаза королевы сияли холодными отблесками отраженного снега. — Мне нет дела, что послужило причиной вашего раздора, но вы разрешите каким угодно другим способом, кроме этого. Уэрт, ко мне.

Поколебавшись, некромант все же опустил шпагу. С равнодушно-надменным, без тени пристыженности лицом прошел мимо брата к Кроу, чтобы отдать оружие и забрать свой плащ.

Следом — к Айрес, следившей за племянником с цепкостью тюремного надсмотрщика.

— Эта дуэль не состоялась. Этой дуэли никогда не было. Лишь по этой причине все присутствующие уйдут отсюда безнаказанными. — Пальцами без перчаток ухватив Герберта чуть выше локтя, другой рукой королева крепко обняла его за талию. — Надеюсь, присутствующие учтут это, прежде чем обмолвиться где-либо хоть словом о том, что здесь произошло.

Под взглядом исподлобья от Кроу, напряженным — Миракла, и опасливым — остальных присутствующих королева и ее наследник исчезли в миниатюрной вьюге, рожденной взметнувшимся с земли снегом. Вместо шести фигур оставляя на заснеженном перекрестке лишь четыре.

В следующий миг оба уже материализовались в черно-багровом кабинете королевского дворца, где на полу подпалиной был выжжен семиугольник, оставшийся от экзерсисов, которыми они предваряли грядущий вызов Жнеца.

— Я разобрался бы с ним, — сказал Герберт, когда Айрес, крепко державшая его на время переноса, отстранилась.

— Письма, которые ты обещал отдать мне, — словно не услышав, молвила королева бесстрастно. — Они у тебя с собой?

Запустив руку под плащ, Герберт с готовностью достал из внутреннего кармана пачку сложенных вдвое бумажных листков, перевязанных зеленой лентой:

— Собирался занести тебе после…

— Отлично. В таком случае ты остаешься здесь.

Когда Айрес взяла письма у него из рук, Герберт поднял на нее взгляд, чуть окрасившийся непониманием.

— Внеочередной урок?

— Нет. Поживешь под моим кровом некоторое время. — Королева улыбнулась, словно извиняясь, но в глазах ее извинения не было. — В последние дни ты творил слишком много необдуманных поступков. Пока не протрезвеешь от своей любовной горячки, я вынуждена переселить тебя в место, где смогу лучше за тобой приглядывать.

— Это невозможно.

— Это возможно, Уэрт, и это не обсуждается. Или у тебя есть некие причины, по которым ты не можешь покинуть дом? Подозрительные дела, тайные встречи, которые неудобно проводить, находясь под моим присмотром?

Под пристальным взглядом сузившихся темных очей, способным напугать почти любого обитателя Керфи, Герберт не вздрогнул. И не опустил глаз. И голос его, когда он ответил — после крошечной, почти незаметной задержки — остался совершенно спокоен.

— Никаких дел. Но тебе прекрасно известно, как я ценю одиночество.

— Оно плохо на тебя влияет. — В том, как Айрес склонила голову, читалась непреклонность. — Прости, но я вынуждена это сделать. Чтобы ты не вздумал сбегать куда-то тайком. — Рука королевы сильнее прижала к груди письма, полные лжи. — Силой клятвы твоей повелеваю тебе оставаться во дворце, пока я не разрешу тебе его покинуть.

Герберт стоял, не шелохнувшись. Глядя на нее странно оцепенелым взглядом.

Неотрывно всматриваясь в ее губы, только что воззвавшие к силам его вассальной клятвы.

— Я сниму ограничение, когда сочту нужным, — добавила Айрес после того, как никакой реакции так и не последовало. — Надеюсь, это поможет тебе больше не встревать в неприятности.

— Это было совершенно необязательно, — наконец шевельнувшись, заметил некромант с завидным отсутствием эмоций.

— Прости, но это мне решать. — Когда Айрес коснулась его плеча, это выглядело почти утешающе. — В пределах дворца можешь заниматься чем угодно. Располагайся.

Когда она вышла, оставив племянника одного, Герберт подошел к окну. Медленно, какими-то судорожными толчками выдохнул: опершись руками на подоконник, глядя на заснеженную столицу, на окраине которой томилась в плену та, кого ему отчаянно нужно было освободить.

Даже учитывая, что подобный поворот событий отнюдь не сделал его настолько беспомощным, насколько полагала его заботливая тетя — только что все стало самую капельку сложнее.

***

Когда Ева вернулась из черноты колдовского сна, то увидела лицо Кейлуса, заботливо склонившегося над ней.

— С пробуждением, — изрек он, выпрямляясь. — Надеюсь, сон помог тебе навести порядок в мыслях. В чувствах, желательно, тоже.

Лежа в постели (хорошо хоть поверх одеяла и одетой), Ева оглядела любезно предоставленную ей спальню. Не обнаружив Люче в зоне видимости, уставилась на Кейлуса.

— Твоя игрушка лежит там же, где ты ее бросила, — без труда разгадав ее мысли, сказал мужчина. — Волшебные мечи не любят чужих рук.

— И вы не попытаетесь ее отобрать?

— Я знаю, что это невозможно. К тому же ты уже наглядно продемонстрировала, что убить тебе не под силу. Видно, рассчитывать на смерть Айрес от твоих рук не приходится, но если она останется жить, это будет, пожалуй, даже остроумнее. — Кейлус довольно-таки равнодушно отвернулся. — Теперь позволь откланяться, мне нужно работать.

Сев, Ева проследила, как он выходит из комнаты. Постепенно, одно за другим, словно нанизывая бусины на нитку, вспомнила события, предварявшие ее пробуждение. Кровь на рубашке Кейлуса. Его секретаря, сидящего в коридоре. Двоих из Охраны, волшебный ключ в двери гостиной, музыку…

Музыку…

Она колебалась всего секунду. И успела нагнать Кейлуса еще прежде, чем тот дошел до лестницы.

— Зачем это вам? — когда тот обернулся на ее шаги, спросила Ева почти мучительно.

— Что именно?

— «Я хочу падения Айрес». Так вы сказали. Зачем? Зачем вы желаете зла своей сестре? Что она сделала вам? Зачем вам нужен трон? Зачем вам смерть Уэрта?

Кейлус на лихорадочную россыпь вопросов лишь усмехнулся как-то лениво.

— К чему расспросы? — спросил он в ответ, отворачиваясь, чтобы шагнуть на первую ступеньку лестницы, плавно изгибающейся вниз.

Хотела бы и я знать, подумала Ева, спускаясь следом, слушая дробное эхо их шагов. Хотя нет. Я знаю.

Только знаю и то, что все может оказаться куда проще и страшнее, чем мне бы хотелось.

— В моем мире говорят, что гений и злодейство — вещи несовместные. Я не верю, что тот, кем я вас считаю, способен создавать то, что создаете вы.

Ей не хотелось верить, что такой дар дан тому, кто его не достоин. Что красоту, полную света, творит тот, чья уродливая душа таит в себе одну лишь темноту. Если на одну безумную секунду предположить, что все, что сказал ей Тиммир Лейд, правда…

…что все, сделанное Кейлусом Тибелей для других, не просто развлечение скучающего аристократа…

Когда мужчина оглянулся через плечо, одарив ее улыбкой кривой и острой, словно прорезь от бритвы — Еве показалось, что улыбка эта хохочет над надеждой, невольно пробившейся в ее голосе.

— Бедный ребенок. Сколько тебе предстоит еще болезненных открытий… если, конечно, ты просуществуешь достаточно долго, чтобы их совершить. — Кейлус вновь отвернулся, не замедлив шага — лишь положил ладонь на перила, скользя по мрамору точеными пальцами в снежных кружевах манжета. — Позволь угадать: ты у нас веришь, что благие дела обязательно вознаграждаются, а злые люди рано или поздно будут покараны? Смотришь в сточную канаву и видишь там отраженные облака? Любишь мир, считаешь его прекрасным и удивительным?

— Жестоким тоже, — тихо сказала Ева, пока усталый яд его голоса разъедал душу. Заставляя как никогда отчетливо сознавать, насколько старше тот, за кем она следует — и что все смешные детские речи, которые она обращала к Герберту, бессильным прибоем разобьются о стены его цинизма. — Но в нем много прекрасного. И удивительного, пусть это удивление не всегда приятное.

Он лишь рассмеялся негромко. И, к счастью, не слишком зло. Скорее печально.

Так смеются над воспоминаниями о собственных заблуждениях, которые мир давным-давно помог тебе развенчать.

— Людям свойственно идеализировать тех, чьи творения им нравятся, — изрек он, толкая двери на этаж, за которыми вчера Ева увидела его секретаря. — Но правда в том, что мы зачастую недостойны того, что у нас рождается. Как родители бывают недостойны своих детей, так и художники могут быть недостойны своих детищ. И разве это делает наших детей хуже? — пройдя несколько шагов, мужчина услужливо отступил к стене, насмешливо-театральным жестом предлагая Еве подойти к рапире, огнем мерцавшей на ковровой дорожке под миниатюрным прозрачным куполом. Видимо, чтобы не растолковывать всем слугам, что попытка убрать нежданную помеху нормальному проходу выйдет себе дороже. — Наши дети не могут и не должны быть в ответе за наши проступки. А я… Жаль тебя разочаровывать, но я не герой под маской негодяя. Не благородный мститель, пошедший по темной дорожке во имя торжества света. Я просто человек, со своими страстями, прихотями и пороками. Довольно многочисленными, должен признать. И непогрешимым быть не хотел и не хочу. — Движением пальцев убрав волшебный барьер, Кейлус следил, как девушка поднимает с пола искрящийся магией клинок. — Принятие собственной грешности обеспечивает определенную степень пьянящей свободы.

Сжав пальцами рукоять, Ева бегло посмотрела туда, где в конце коридора за окном белел блеклый зимний день. Еще светло… Значит, время до возвращения в ножны у Люче есть.

Если разговор с Кейлусом Тибелем продолжится в том же русле, возможно, с ее помощью Ева еще сможет неприятно его удивить.

— Я в это не верю, — сказала девушка с безнадежным упрямством.

— Можешь верить, во что тебе угодно. Это, в сущности, не мое дело. — Слова прозвучали не резко, скорее безучастно. Почти одновременно с тем, как Кейлус распахнул двери в гостиную, дневной свет в которой тускло играл на золотой отделке. — Иногда лучше не знать, что за личность кроется за творениями, запавшими тебе в душу. То, что мы слышим, что видим, что читаем — это главное. Не грехи, не мелочные трагедии, не ошибки и прочая нелицеприятная изнанка жизни, которые за этим стояли. Но отделить одно от другого, когда тебе известно и то и то, до неправильного сложно. — Войдя в комнату, он застыл в двух шагах от порога. — Так ты подслушивала.

— Спасибо вашему секретарю.

— И тебе понравилось.

Ёрничать или кривить душой после всего сказанного Еве показалось глупым.

— Да. Очень.

— Ты поэтому вчера меня не убила? — Кейлус по-прежнему не смотрел на нее; лишь рука его поднялась, накрыв место, вчера пронзенное огненным лезвием. — А ведь могла. Я оценил.

— Ваша сестра убила одну мою знакомую. Которая казалась мне воплощением красоты, — откликнулась Ева обреченно. — Я не хочу стать такой, как она.

На этом месте мужчина все-таки взглянул на нее. С пристальностью, которой, пожалуй, Ева не видела в его взгляде раньше.

— Все хотел спросить, на чем ты играешь, — заметил он внезапно.

Ева в ответ хотела спросить, откуда достопочтенному лиэру вообще известно, что она на чем-то играет. Затем вспомнила, что вряд ли музыкальный гипноз творят те, кто не имеет отношения к музыке, и сдержала неуместные слова на губах.

— Виолончель, — поколебавшись, сухо отрапортовала она. — Это…

— Сиэлла. Так и думал. — Стоя вполборота, Кейлус махнул рукой в сторону местного аналога рояля, ждавшего владельца, мерцая позолотой отделки на черном дереве. Ева со странной смесью удовлетворения и вины заметила, что раненой рукой мужчина двигает немного скованно. — А как дела с клаустуром?

Подозревая, к чему идет дело, она решительно (и честно) мотнула головой:

— Не слишком.

— Жаль. Впрочем, в крайнем случае я потерплю. — Приблизившись к инструменту, Кейлус откинул черную с золотом крышку, явив взору клавиши. — Сыграй что-нибудь.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 10.01:

— Зачем? — резонно спросила ожидавшая этого Ева.

— Ты так много поняла о моей натуре, всего лишь послушав, как и что я играю. Не считаешь, что мне интересно было бы сделать ответные выводы?

— Так я все-таки поняла что-то о вашей натуре?

— Это была ирония. А, может, и сарказм. И это не отменяет, что мне было бы крайне интересно послушать, как ты играешь, а за неимением в моем доме твоего родного инструмента сойдет и клаустур. — Темные глаза, искоса изучавшие ее лицо, насмешливо блеснули. — Или твои взаимоотношения с клавишами настолько плохи?

— На это меня не купить. Уж простите.

— Ах, просчет. Обидно, — без особого расстройства развел руками Кейлус. — Ладно, тогда, может, просто в знак доброй воли? Сама понимаешь, мне не так часто выпадает возможность послушать иномирян. Пусть это будет нашим маленьким шагом к взаимопониманию.

— Судя по направлению наших бесед до этого момента — сомневаюсь, что мы можем его достичь.

— Слова лгут. И разделяют, пожалуй, успешнее, чем сближают. Музыка всегда честна. В ней посредством звуков сердце говорит с сердцем.

Он говорил очень серьезно. С очень искренним видом. Но Еву почему-то не оставляло ощущение, что над ней потешаются.

С другой стороны…

Помедлив, Ева подошла к широкой банкетке, на которой при желании уселись бы двое. Отложив Люче на расписную крышку, закрывавшую деку, под наблюдением Кейлуса опустилась на черное бархатное сидение, чувствуя себя, словно на зачете по общему фортепиано.

Она не рассчитывала получить от игры какое-либо удовольствие. Более того, сомневалась, что его получит сам Кейлус. Но ей было интересно, какие выводы он сделает. Ведь выводы эти — если, конечно, он соизволит их озвучить — скажут о нем не меньше, чем о ней.

— Прошу, — облокотившись на инструмент сбоку, так, чтоб видеть одновременно ее лицо и руки, сказал импровизированный экзаменатор. — Что угодно.

Ева уставилась на клавиатуру, пугавшую непривычной инверсией черноты и белизны. Эх, Динку бы сюда… Она бы сыграла ему и Шостаковича, и того же Рахманинова. Почему-то Еве казалось, что Кейлус Тибель оценил бы его не меньше, чем его племянник. Переслушивая записи сестры, она как-то даже пыталась открыть Динкины старые ноты… например, до-диез минорной прелюдии, торжествующе мрачной и мощной. Соль-диез минорной, печальной, трепетной и порывистой. Этюдов-картин: ми-бемоль минорной, в которой Еве слышалась величественная губительная песнь черного моря в шторм, ля-минорной, где белые чайки плакали над серыми океанскими водами, и даже «Красной Шапочки». Еве почему-то всегда казалось, что в Рахманиновском варианте истории Шапочка в конце концов перехватывает инициативу охоты и теснит злого волка.

Жаль, что Еве не удалось взять с нее пример. И жаль, что фортепианные сочинения Рахманинова Еве был решительно не по рукам, а Дерозе ждал хозяйку слишком далеко отсюда.

Впрочем, если вспомнить, какие прелюдии — композитора, которого она открыла для себя с этюда, окрещенного «виолончельным» — были ей вполне по рукам…

По привычке отерев не потеющие ладони о платье, Ева поставила мысок туфли на педаль. Вскинула руки, надеясь, что память не подведет. Недрогнувшими пальцами погладила теплые костяные пластинки, отозвавшиеся первым робким «си» — и к мелодии, одиноко запевшей под ее правой рукой, почти сразу присоединились аккорды аккомпанемента в левой.

Ровные восьмые повторяющихся созвучий отсчитывали медленное тиканье безжалостного времени. Мелодический голос постепенно спускался книзу всхлипывающими интонациями падающих секунд, надрывными и скорбными, словно ноющая боль, поселившаяся в сердце после потери кого-то очень любимого. В какой-то миг в отчаянном отрицании неизбежного голос взлетел вверх, чтобы повторить все сначала, словно замыкая проклятый круг — и, смирившись с неизбежным, мелодия замерла. Одновременно с тем, как на чуждом тревожном аккорде остановились исправно тикавшие часы-восьмушки, словно обрывая биение жизни.

Финальные ноты прозвучали после зловещего молчания короткой паузы. То были три медленных, глухих, торжественных аккорда, растворяющихся в вечности, певших последнее «аминь» над свежей могилой; и когда они стихли, а Ева, вопреки ожиданиям даже сейчас забывшись в музыке, опустила руки, Кейлус не проронил ни слова.

Не сразу.

— Шопен? — спросил он, когда Ева, не решавшаяся поднять взгляд на его лицо, уже начала мысленно анализировать все свои промахи.

От этого она вскинула глаза почти невольно.

— Откуда вы…

— Я год проучился в консерватории Лигитрина. Помимо того, что тамошнюю Академию Музыкальных Чар основал один из ваших, туда обычно стекаются все иномирные музыканты. Некоторым из них даже повезло свалиться в прореху с нотами. И часто они выписывали на бумаге свой репертуар, те знания, что принесли в головах… для собственного удобства и просвещения аборигенов. — Кейлус слегка улыбался ее изумлению. — С этой вещью я знаком не был, но угадать стиль нетрудно.

На сей раз его улыбка не была ни насмешливой, ни едкой.

— Да. Шопен, прелюдия ми-минор.

— И почему ты выбрала ее?

— Не знаю. Фортепианный репертуар у меня вообще довольно ограничен. — Отведя взгляд, сцепив руки на коленях в замок, Ева уставилась на рукописные ноты, лежавшие рядом с Люче на крышке, по которой цветами вились золотые узоры. — Но она… чем-то напоминает о вас, мне кажется.

Он не ответил. И когда Ева искоса посмотрела на него, уже не улыбался. Лишь отстраненно и задумчиво уставился куда-то на клавиатуру.

Точно всерьез обдумывал что-то.

— Это очень печально, — рискнула она высказать мысли, при взгляде на ноты контрапунктом сплетшиеся в голове с облегчением, что ее довольно корявенькое исполнение как минимум не вызвало нареканий. Впрочем, настоящий мастер и должен прощать несовершенства начинающих. — Что вашу музыку не понимают.

— А, так ты и об этом знаешь? — отстранившись от лакированной крышки, мужчина отвернулся. — Одно время я пытался писать понятно. То, подо что до сих пор радостно танцуют придворные идиоты. То, что их дочери до сих пор пищат дурными голосами на званых вечерах. И понял, что между популярностью и самоуважением я выбираю второе. Даже тысяча похвал от глупцов не залечит язвы, которые открываются в душе от осознания, на что ты размениваешь себя и свой талант. — Подойдя к окну, он сплел за спиной опущенные пальцы, глядя в сгущающуюся темноту. — Никогда не продавайся, девочка. Что бы ни стояло на кону. В итоге всегда заплатишь большим, чем приобретешь… только понять это сразу вряд ли сможешь.

Есть контакт, подумала Ева, глядя на черный бант в его волосах. И ведь после вчерашнего он все равно не боится подставлять ей спину… Впрочем, сейчас она точно не смогла бы его ударить. Не когда в его голосе за ядом вновь пробилась усталая горькая искренность.

Возможно, сам Кейлус прекрасно это осознавал.

Треклятые манипуляции, треклятая сердобольность, треклятая должность личного эмоционального кочегара треклятой королевской семейки…

— Может, все-таки скажете, зачем вам на самом деле трон?

Обернувшись через плечо, мужчина одарил ее кривой усмешкой:

— Затем, что я кровожадный властолюбивый ублюдок. Такой ответ тебя устроит?

— То, что вы мне сейчас сказали, не слова властолюбивого ублюдка.

Кейлус стоически вздохнул.

— Послушай, кошечка. Я легко мог бы напеть тебе самую красивую песенку из тех, что сумел бы сочинить, но ты не кажешься мне достаточно глупой, чтобы ей поверить. Так что остается тебе лишь принять неприглядную истину.

Еве вспомнилась одна красивая песенка, уже напетая им вчера. «Но я смеюсь — кому по нраву стоны»… Было все подстроено или нет? Пел это Кейлус Тибель или лирический герой, имевший с ним весьма мало общего? И то, что он говорит сейчас — отсутствие всякого интереса к тому, чтобы вызвать ее расположение, нежелание оправдываться и плакать, или тонкая игра, на самом деле призванная завоевать это самое расположение?..

Впрочем, пообщавшись с Гербертом и Мирком, Ева уже могла понять кое-что о породе их семейки.

— Или могу предположить, что вы обманываете сами себя, — вновь рискнула она. — Улыбаетесь, потому что не хотите, чтобы кто-то видел, что вам больно. Пытаетесь казаться страшнее, чем вы есть, потому что быть обиженным, страдающим и сентиментальным куда унизительнее, чем бесчувственным, корыстным и злым. Страдания делают вас слабым, а слабость, по-вашему, унижает, и вы…

— Мы не в тех отношениях, чтобы ты читала мне нотации или проповеди. — Резкость, с которой он отвернулся, лишь подчеркнула еще большую резкость в голосе. — Буду благодарен, если теперь ты все же позволишь мне поработать. Если нечем будет заняться, библиотека через три двери справа отсюда.

Хмыкнув про себя, Ева выскользнула из-за инструмента, забирая с собой мирно мерцающую Люче.

Что ж, отсутствие ответа порой могло сказать больше, чем сам ответ. Если, конечно, это снова не было искусно просчитанной игрой. Но об этом уже стоило делать выводы, опираясь на дальнейшие наблюдения.

Оставалось еще одно, что Еве хотелось прояснить.

— Почему вы презираете магию? — замерев на полпути к дверям, спросила она, пока Кейлус занимал освобожденное ею место.

Подняв пюпитр, раскладывая на нем недописанные ноты, тот слегка пожал плечами.

— Думаю, потому что в юности учился ей пять лет вместо того, чему мне хотелось учиться на самом деле.

Простой ответ, какой мог бы дать знакомый в обычной приятельской беседе, весьма ее приободрил.

— Но разве для мага не естественно хотеть учиться магии? Использовать то, что ему подарено свыше?

— Я не считаю, что обязан пользоваться чем-то при каждом удобном случае лишь потому, что могу, — открывая чернильницу, заметил Кейлус: слегка скабрезно, будто считывая в собственных словах не совсем приличную аналогию. — Не всем нашим способностям и возможностям можно дать ход. Не всем нужно. Не говоря уже о том, что у всего есть своя цена. — Он макнул черное перо, лежавшее тут же, на пюпитре, в стеклянный флакон с медной крышечкой. — Маги живут дольше обычных людей. Маги сильнее обычных людей. И в довесок к Дару магам нередко достается самомнение, возносящее их выше обычных людей, что я считаю великим заблуждением, ибо вся человеческая гниль свойственна им ничуть не меньше. Кроме того, магия — тот же наркотик. Полагаясь на нее, впав в зависимость от нее, в ее отсутствие ты ощутишь себя ничтожеством, и лишь единицы могут похвастаться такой силой, как Уэрти. Рано или поздно многие… особенно обладая определенным складом характера… понимают, что их резерва не хватает на их нужды, и задумываются, что хотели бы стать могущественнее. А могущество сверх того, что тебе дано, всегда покупается чужой кровью.

— Но вы, к примеру, купили чужой кровью сведения обо мне. Чем это лучше?

— Ничем, — легко согласился он, левой рукой наигрывая обрывок новой мелодии, а правой выписывая первые ноты на оборванных строчках. — Я уже говорил, что я кровожадный ублюдок. — Удовлетворенно кивнув тому, что получается, он несколько досадливо повернул голову, явно желая поскорее завершить разговор. — Коротко говоря, лишь для тех, кто не одарен с рождения, жажда овладеть магическими премудростями кажется сама собой разумеющейся.

— Некоторые, родившиеся без этой одаренности, тоже не слишком жаждут, — пробормотала Ева. Лишь сейчас осознав, что сама не особо привязана к нежданно свалившейся на нее магии.

Когда Дерозе лежал разбитый, у нее будто отняли бесконечно важную часть ее самой. Сейчас, когда у нее отобрали магию, она не ощущала себя беспомощной. И отбери у нее навсегда что волшебный смычок, что Люче, едва ли она сильно расстроится по этому поводу. Ева так и не могла воспринимать магию органичной частичкой себя — скорее каким-то мощным посторонним девайсом, подаренным без ее желания, который обстоятельства вынуждали ее изучать и использовать. Но вне этих обстоятельств она едва ли захотела бы даже читать инструкции по применению.

Пару секунд Кейлус, не моргая, глядел на нее бархатными глазами. Кивнул, словно сделав некие выводы — и, отвернувшись, резко провел по строчке тактовую черту.

— Иди. Хватит разговоров на сегодня.

Не прекословя, Ева наконец вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Побежала наверх, возвращать Люче в ножны: жалея и не жалея о том, что зря потратила эту попытку.

Почти со стыдом вспоминая, как вчера хотела решить свои проблемы самым простым и ужасных из возможных способов.

Любое столкновение двух разумных людей можно решить переговорами. Ладно, почти любое. И, конечно, добро должно быть с кулаками, но все же убийство — не метод тех, кто играет на стороне добра и справедливости. До сих пор им с Гербертом удавалось решать проблемы без кровопролития (ну, исключая ту, где очень хотели пролить кровь им). Решат и эту.

В конце концов, Ева уже заключила мирный договор с огнедышащей драконицей, приручила одного представителя королевской семейки и установила вполне нормальные отношения с другим. Значит, сможет поладить и с третьим.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 07.02:

***

— Вот и остались мы одни, малыш, — глядя на драконье яйцо, скорбно заметил Эльен, подкидывая дрова в очаг, мерцавший углями в маленькой сокровищнице замка Рейолей.

Сегодня некромант отдал ему короткий дистанционный приказ — «заботься о яйце, пока меня нет». Из чего призрак сделал вывод, что по неким причинам сегодня к ужину его господина ждать не стоит.

Учитывая, с какой целью Гербеуэрт покинул дом днем, его дворецкий очень надеялся, что эти причины не настолько фатальны, чтобы ему пришлось беспокоиться всерьез.

— Совсем как в былые времена, пока лиоретта не явилась, — еще более скорбно добавил дворецкий, расправившись с последним поленом. — Господин, конечно, тогда дом почти не покидал, но за день от него, бывало, и слова не услышишь. Впору было гадать, кто из нас двоих призрак…

В дверь постучали. Когда Эльен открыл, внутрь скользнул Мелок — но, как бы уникален ни был кот главы дома Рейолей, стучать он пока не научился.

— Не советую проходить, — поспешно произнес призрак, прежде чем стоявший за дверью Миракл попытался перешагнуть через порог. — Приветствую, лиэр. Прошу прощения, что не встретил, был занят здесь.

— Ворота открылись передо мной, — заметил юноша без намека на упрек.

— Насколько я знаю, господин включил исключение для вас в охранные чары замка.

— Но не в охранные чары сокровищницы? — не дожидаясь ответа на очевидное, Миракл посмотрел на яйцо, золотившееся в отблесках пламени за спиной призрака. — В кабинете Уэрта не было, подумал, вдруг он здесь. Он с самого утра не выходит на связь.

— Господин Уэрт сегодня не вернулся домой. Я думал, вам лучше меня известно, что с ним.

Призрак и чемпион арены уставились друг на друга, пока Мелок требовательно терся о слегка прозрачные ноги дворецкого в лаковых туфлях.

— Так Уэрт не вернулся, — обреченно вымолвил Миракл.

— Значит, не вы тому причиной?

— Естественно, нет. Дуэль не состоялась. Ее прервала Айрес. Она же и забрала Уэрта.

— О, боги. — Эльен судорожно выдохнул. — Мне было бы спокойнее, если б сейчас он истекал кровью от вашего клинка.

Миракл собирался ответить, но его прервал звук. Раздавшийся из недр сокровищницы, заставивший обоих уставиться уже не друг на друга, а на яйцо.

По янтарной поверхности которого расползалась паутина трещин — под аккомпанемент приглушенного стука, с каким кто-то, спавший внутри, настойчиво и упорно пробивал себе путь наружу.

— Лучше бы господину Уэрту вернуться поскорее, — под аккомпанемент ритма, с которым проклевывался в мир вылупляющийся дракончик, только и смог выговорить Эльен.

Глава 11. Duetto

(*прим.: Дуэт, от итальянского Duetto, «двойка». 1) Музыкальное сочинение для двух инструментов или двух голосов с инструментальным сопровождением; 2) ансамбль из двух исполнителей)

— Значит, ты передумала убивать милого дядюшку, — сказал Мэт, пока на следующий день Ева сидела в своей спальне, медитируя на дверь.

— Я пацифист по натуре. Предпочту договориться, — размышляя, уместно ли сейчас сделать вылазку для новой беседы с Кейлусом, рассеянно откликнулась девушка.

— Только вот времени на переговоры у тебя не слишком много. Ванна, помнишь? Ты должна была принять ее сегодня.

Она промолчала. Лишь провела ладонью по ножнам Люче, которую зачем-то взяла на колени, словно кошку.

Ева вернула рапиру в ее законное вместилище вчера. Судя по всему, вовремя. Тем самым отрезав себе последнюю возможность выйти из ситуации нецивилизованным путем: тот единственный раз, который отныне она могла обнажить клинок, тратить на Кейлуса было бы исключительно глупо.

Она очень надеялась, что это был правильный выбор. Не только с моральной точки зрения.

— Не говоря уже о том, что блокатор магии может в конце концов оказать на тебя… не самое положительное влияние. — Демон сидел за ее спиной, но Ева отлично представляла его пакостную улыбочку. — В конце концов, ты существуешь исключительно за счет этой самой магии.

— Не дави на меня, клякса. Я знаю, как работает блокатор.

Узнала это Ева, собственно, вчера. Когда по совету Кейлуса воспользовалась его библиотекой. Перелопатить кучу книг в поисках нужной информации заняло немало времени, но времени у нее было в избытке; наградой ей послужила новость, что блокирующие магию артефакты обычно работают по одному и тому же принципу — запирают ману-сидис внутри объекта, не давая ей выплеснуться. Но раз внутри Евы магия оставалась, следовательно, никаких катастрофических последствий ей не грозило, верно?

— Теория — одно, практика — другое. Ты во многих отношениях беспрецедентный случай. К тому же до недавнего времени ты не бывала в обстановке, где на тебя воздействуют не самыми безобидными заклятиями… за эти дни твой мозг выключали и включали несколько раз: это и для живого человека не прошло бы бесследно, не говоря уже о тебе.

— Я прекрасно себя чувствую. Не мертвее обычного, скажем так, — поправилась Ева. — И скоро я отсюда выйду.

— А если не сможешь?

— В крайнем случае Герберт меня вытащит.

— А если не сможет и он?

Ева обернулась — глаза Мэта, сидевшего на не примявшемся под ним одеяле, смеялись над ней сиянием жидких васильковых кристаллов.

Естественно, она знала, к чему он ведет. И рано или поздно, наверное, им все равно придется поговорить о цене, которую он назначит в обмен на свои услуги. Хотя бы потому, что Евино любопытство было порядком этим раздразнено. А если, подумав, между рано или поздно выбрать «рано» — хотя бы затем, чтобы на досуге хорошенько поразмыслить над мелким шрифтом, который подразумевается в договоре с любым уважающим себя демоном…

— Ты ведь хочешь, чтобы я пошла за тобой в Межгранье? — не дожидаясь продолжения инсинуаций, устало произнесла Ева. — Открыла оттуда проход в этот мир? Выпустила тебя без ограничений, которые накладывает договор с человеком?

Додуматься до этого было не слишком сложно. Особенно после всего, что демон уже говорил ей. И условие было бы даже вполне приемлемым, не знай Ева, что в таком случае ей придется в экстренном порядке эвакуироваться в родной мир — потому что от этого ничем не скованный демон наверняка не оставит камня от камня. А если и оставит, то лишь раскрасив в жизнерадостные кровавые тона.

— Приятно иметь дело с умными людьми. Но нет. — Мэт располагающе улыбнулся под ее настороженным взглядом. — Такова цена твоего воскрешения. За спасение из обители милого дядюшки я потребую куда меньше.

— И чем же?

— Впусти меня в свое тело.

Ее взгляд лучше всяких слов выразил все, что Ева думала по этому поводу.

— Ровно до тех пор, пока не окажешься за пределами этого дома, конечно же, — добавил Мэт. — Я так соскучился по материальности, ужас.

— Хочешь сказать, твое присутствие в моем теле чем-то мне поможет?

— Конечно. Первым делом я избавлюсь от браслета — это мне будет вполне по силам. Потом дойду твоими прелестными ножками до выхода, и вот она, свобода.

— А по дороге к выходу, конечно же, натворишь такого, о чем я даже думать не хочу.

— Все в твоих руках, златовласка. Поторгуйся. Продумай условия и ограничения сделки, — предложил демон вкрадчиво. — Со мной вполне можно договориться… я же не зверь, в конце концов.

— Конечно, не зверь. Ты демон. Это куда хуже. — Отвернувшись, Ева отложила Люче на покрывало рядом с собой. — Договариваться я предпочту не с тобой. И выберусь отсюда сама. Увидишь.

Решительно встав, не оглядываясь, направилась к двери.

Нет уж. Подобный расклад подразумевал столько мелкого шрифта, что почти не оставлял места для крупного. И если Ева всерьез намеревается выпутаться из этой передряги без посторонней помощи — пришло время для дальнейших переговоров с гостеприимным хозяином.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 09.02:

Кейлус, конечно, вновь обнаружился в комнате с роялем. Когда Ева, вежливо постучавшись, заглянула внутрь, ее одарили взглядом, ясно говорившим: вежливость лиэр Кейлус ценил. Особенно если та исходила от персоны, от которой ожидать невежливости было в общем-то вполне естественно.

— А, это ты, — проговорил хозяин дома, записывавший что-то на нотном листе. Вновь уткнулся в свое сочинение — до боли напоминая Герберта, когда тот увлеченно работал над чем-то. — Можешь зайти. Если не будешь мешать.

Почти неслышно прикрыв за собой дверь, Ева приблизилась. Застыв у Кейлуса за спиной, не решаясь заговорить, какое-то время наблюдала из-за его плеча, как выплескивается на бумагу рождаемая музыка. В этот раз он даже не наигрывал ничего — записывал то, что звучало у него в голове, сосредоточенно и неотрывно, точно рядом не было никого, лишь изредка тихо мурлыкая что-то себе под нос. Впрочем, Ева стояла так тихо, что о ней и правда легко было забыть. Просто смотрела на строчки, покрывающиеся нотами, воспроизводя их внутренним слухом.

Когда Кейлус, проведя двойную черту, оглянулся на нее, она поняла — это действительно был еще один зачет в той системе испытаний, которую необходимо было выдержать для успешного диалога с ее тюремщиком. Зачет, который она сдала.

— А ты умеешь молчать. И слушать. — С ленивой грацией гепарда мужчина выгнул спину, уставшую за время работы. — Пожалуй, теперь я понимаю, почему Уэрти может тебя ценить.

— Это для виолончели? — спросила Ева, глядя на одинокую нотную строчку, тянувшуюся над двойным нотоносцем, предназначенным для партии фортепиано — определить, какой инструмент должен был ее исполнить, по тембру было несложно.

— Для сиэллы и клаустура.

Это бросилось так просто и небрежно, будто Ева, играющая на этой самой сиэлле, не могла иметь к этому ровно никакого отношения. Забавно… если подумать, при полном отсутствии какой-либо инициативы с его стороны (единственный ужин и просьба что-нибудь сыграть — ничтожно малая эксплуатация того положения, в котором Ева находилась) Кейлус Тибель завоевывал ее расположение куда успешнее, чем если б его проявлял. Не навязывал свое общество, вынуждая ее саму, добровольно приходить к нему. Не оскорблял приказами, не унижал необходимостью подчиняться. Не пытался ни лебезить, ни оправдываться, ни лгать, выставляя себя в лучшем свете. И связь между ними устанавливал на единственном языке, к которому в данных обстоятельствах Ева действительно могла прислушаться.

Даже если Кейлус прекрасно отдавал себе отчет в том, что делает, Ева не могла не признать — он избрал виртуозную, единственно верную стратегию. Более того, работавшую. Вот и сейчас: было бы так легко льстиво намекнуть, что на новое сочинение его вдохновила невольная гостья, вызвав в чувствительной девичьей душе бурю эмоций (кому не польстила бы роль музы гения, да еще в семнадцать лет?), — но отсутствие этого намека, повлекшее за собой необходимость домыслов и догадок, зацепило Еву даже больше. Тем более что по чтению нот, записанных почти начисто, выходило нечто столь прекрасное, что ей страстно хотелось услышать это не только внутренним слухом.

— Мне хотелось бы это сыграть, — глядя на ноты, неожиданно даже для себя признала она вслух.

— Мне хотелось бы послушать, — откликнулся Кейлус серьезно и мягко.

— Не предлагаю отпустить меня, чтобы я могла наведаться в замок Рейолей за инструментом, потому что, полагаю, вы все равно не согласитесь. Даже если я честно-честно пообещаю, что вернусь.

— А ты вернешься?

— Нет. Не сразу, во всяком случае, — поправилась Ева. — Сперва избавлюсь от браслета, чтобы в следующий раз заглянуть в гости свободным чело… зомби.

Она не лгала. Понимая, что отпусти ее Кейлус прямо сейчас, и она действительно вернется. Просто потому что ей хотелось, чтобы этот человек был им с Гербертом союзником, а не врагом.

Просто потому что ей хотелось наконец понять, почему же сейчас это не так.

— Даже так? — когда Кейлус подвинулся вправо, на самый край банкетки, глаза его странно блеснули. — Садись.

Ева воззрилась на черный бархат сидения. На мужчину, невозмутимо раскладывавшего исписанные листы на пюпитре так, чтобы не было нужды их перелистывать.

Освобожденного места, пожалуй, и правда хватило бы, чтобы они уместились за инструментом вдвоем. Только вот близость, в которой они в таком случае окажутся, Еву несколько смущала.

— Зачем?

— Как я уже говорил, мне хотелось бы послушать, как это звучит. Третьей руки мне боги не дали, двумя обе партии мне не сыграть. Умеешь читать с листа?

— На фортепиано — паршиво.

— Мелодия несложная. Думаю, справишься. — Его глаза вновь обратили взгляд на нее, и взгляд этот окрашивала какая-то приглашающая насмешка. — Соблаговолите оказать мне эту честь, лиоретта? Раз уж вы сами изъявили желание исполнить мои скромные опусы.

Прости, Герберт, совестливо подумала Ева, опускаясь на банкетку, бедром и локтем чувствуя чужое тепло. На самом деле извиняться было не за что, ибо интерес, который она испытывала к лиэру Кейлусу, по многим причинам был бесконечно далек от любовного; но что-то ей подсказывало, что образовавшаяся картина некроманту вряд ли понравилась бы.

К сожалению, самый быстрый и действенный способ наладить контакт с кем-либо — принять его правила. И играть по ним — до определенного момента.

Правда, когда левая рука мужчины скользнула по ее талии, чтобы, приобняв ее, лечь на басовые регистры, оставив Еве средние — девушка всерьез призадумалась, не наступил ли этот момент только что.

— Что такое? — ощутив напряжение, сковавшее ее спину, пропели ей в шею. Ева сомневалась, что из этой позиции, когда его лицо почти зарывается ей в волосы, Кейлусу хотя бы видна клавиатура — и не сомневалась, что в крайнем случае он вполне сможет играть вслепую. — Никогда не играла в четыре руки?

Да он издевается. Точно издевается. Смеется над ней — и следит за реакцией. Сидеть рядом — еще куда ни шло; сидеть фактически в обнимку, прижавшись друг к другу в близости большей, чем в танце…

Ладно, лиэр Кейлус. Вызов принят.

— Немножко не по моему профилю. Хотя с одноголосием я вполне справлюсь и одной рукой, а опыт игры в три руки со мной точно случится впервые, — очень спокойно откликнулась Ева, избавившись от искушения отпихнуть его и вскочить. Лишь съежилась немного, подавшись вперед, задрав плечи.

Любой преподаватель по любому инструменту убил бы за такую осанку, но в данном случае выбирать особо не приходилось.

— Тебе понравится, — заверили ее с душевной дрожью пробирающим смешком. — Следи за текстом. Вступаешь в десятом такте.

Руки, лежавшие на черных клавишах, приобнявшие ее, заиграли вступление. На шесть восьмых, неторопливое, околдовывавшее лиричной светлой печалью. Не отрывая взгляда от нотных строк, Ева не торопилась поднимать лежащую на коленях ладонь: хотя бы потому, что пока чужие пальцы гладили клавиши по обеим сторонам от нее ровно там, где предстояло заиграть ей — виолончельным тембром вместо настоящей виолончели.

Четыре такта. Три. Два.

Вступила она вовремя, перевивая одинокий солирующий голос с предвкушающе замершими звуками соль-минорного трезвучия, окутанными педальным флером. Педаль тоже нажимал Кейлус, неслышно опуская и поднимая мысок совсем рядом с ее туфлями. Соль минор, тональность виолончельных сонат Шопена и Рахманинова, тональность «Зимних грез» Чайковского… Ева всегда считала ее одной из самых эмоциональных и пронзительных. Если идти по квинтовому кругу*, ля минор — печальный и меланхоличный; ре минор, в котором Моцарт не зря написал свой «Реквием» — безнадежный и торжественный, как поступь рока. Соль же — тональность светлого, щемящего, поэтичного одиночества. И сейчас музыка без слов пела о прощании и любви, о маяке среди моря тьмы и звездах, упрямо и колко сияющих сквозь зимнюю стужу. Левая рука Кейлуса скользила в текучих волнообразных переливах аккомпанемента, пальцы правой звонкой флейтой пели в верхних регистрах, вплетая щемящие трели в прихотливую мелодию, которую Ева выводила в средних; она подозревала, что для ее удобства Кейлусу приходилось перекраивать собственный текст, но кому как не ему было знать, как сделать это с наименьшими потерями в гармониях и фактуре.

(*прим.: квинтовый круг тональностей — система расположения тональностей по принципу возрастания и убывания в них ключевых знаков: диезов и бемолей)

Танец пальцев по клавишам. Ладони, сходившиеся и расходившиеся, почти касаясь друг друга. Музыка, рассказывавшая о расставании и близости, что не убьют ни годы, ни разделивший вас океан…

Она сама не заметила, как за звучанием кантилены забыла и о смущении, и о том, что под пальцами — не ее инструмент, и о странной игре, в которую они оба играли. Осталась та, в которую невозможно было играть — лишь играть ее. И Ева играла: почти так же свободно, как делала это смычком, не стараясь подчинять мелодию единому темпу, идя за музыкой и ее порывами, естественными, как дыхание. Но каким бы вольным не было ее rubato*, вторая партия звучала с ним в идеальном единении. Устремлялась вперед, когда псевдо-виолончельное соло, забывшись, летело в порыве страсти или надежды. Чутко замедлялась, когда мелодия трепетно замирала или задумчиво расставляла конец музыкального предложения. Тут же подхватывала инициативу, когда соло, опомнившись, возвращалось к мерному кружению медленного вальса. Порой спорила, перебивая мелодический голос другой темой — и тут же, словно извиняясь, возвращалась к поддержке, окутывая его пестрядью звуков, струившихся прохладной шелковой вуалью, проникавших в кровь и кости, подчинявших подчинением.

(*прим.: Рубато, tempo rubato (дословно «украденное время», от итал. rubare «красть») — свободное в ритмическом отношении музыкальное исполнение, ради эмоциональной выразительности отклоняющееся от равномерного темпа.)

Три руки ткали один музыкальный гобелен. Два человека, не связанных ничем, даже настоящей враждой, творили одно на двоих волшебство.

Музыка — трехчастная, недолгая, почти классическая по форме пьеска — закончилась как-то слишком быстро. Педаль длила финальный аккорд, даже когда пальцы их уже перестали касаться клавиш; и, слушая, как он истаивает в тишину, Ева почувствовала, как Кейлус выпрямился, слегка скользнув ладонью по ее спине, наконец выпуская ее из полукольца своих рук.

— Недурно для той, у кого другой профиль, — сказал он, сев уже просто рядом.

Ева повернула голову, чтобы увидеть его глаза. Больше не смеявшиеся.

Это испугало ее больше, чем любая насмешка.

— А мы определенно могли бы поладить. — Когда мужчина протянул руку к ее лицу, Ева почти дернулась, чтобы вскочить — но ее лишь слегка, совершенно по-отечески погладили по волосам. — Увы, наши сердца уже заняты… не только музыкой.

В этом снова прозвучала издевка. Немного успокаивавшая, как и этот жест. Да только когда Ева все-таки встала, позволив его пальцам соскользнуть со светлых прядей, она чувствовала себя так, словно предала кого-то.

Отчасти саму себя.

— В своем я уверена больше, чем в вашем, — сухо заметила она, отступив от инструмента на пару шагов. Задним умом осознавая, что это не лучшее замечание для избранной ею стратегии налаживания контакта, но не способная подавить эмоции, грызшие душу за минутное забытье.

Она никогда не ощущала подобной синхронии. Ни с кем. Ни с одним аккомпанировавшим ей концертмейстером — включая того, с кем они уединялись в классе, занимаясь далеко не только камерным ансамблем. И ловила себя на том, что многое бы отдала, чтобы Дерозе сейчас действительно оказался у нее: даже если браслет все еще будет на ее руке.

Играть с человеком, чувствующим тебя так — наслаждение, с которым многие другие и рядом не стояли.

— Как я уже говорил, маленькие мертвые девочки не в моем вкусе. И я слишком ценю того, с кем уже связан, чтобы предпочесть ему даже самый прекрасный в мире дуэт. — В его глазах медными искрами танцевала ирония. — Как и ты, полагаю.

Это было правдиво. Даже синхрония не могла в полной мере заставить Еву проникнуться к лиэру Кейлусу хотя бы симпатией — вместо интереса и желания понять, что она испытывала сейчас. Не говоря уже о том, чтобы радостно забыть Герберта. А еще это было трогательно: наличие возлюбленного, преданность и верность ему — еще одна черта, которую Ева не могла не оценить.

Хотя, будь на ее месте кто-то, не столь адекватно относящийся к факту наличия возлюбленного вместо возлюбленной…

— Странная ты, кошечка. И интерес твой ко мне странный, — сказал Кейлус, каким-то образом угадав часть ее мыслей — если не все.

— А вы, хотите сказать, совсем его во мне не разжигали, — не удержалась Ева.

— Разжигал, — ничуть не смутившись, подтвердил Кейлус. Усмехнувшись чему-то, отвернулся, глядя в ноты. — Просто не ожидал, что он будет такой… чистый. Как и ты.

Не такой уж чистый, подумала Ева с легким сарказмом. На ее взгляд в этом их дуэте интимности было больше, чем в поцелуе. И слияния душ — больше, чем в постели.

— Значит…

Закончить фразу она не успела.

Профиль Кейлуса утонул в заволокшей комнату сумрачной дымке. Стены поплыли во внезапном головокружении.

Захлебываясь темнотой, волной захлестнувшую ее сознание, Ева еще успела обиженно подумать «за что», — и услышать откуда-то взявшийся голос Динки, сочувственно вздохнувший «дурилка».

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 13.02:

***

Второй вечер своего заключения Гербеуэрт тир Рейоль встречал, сидя на кровати в отведенных ему покоях, приложив пальцы к вискам.

Ночевать в этих покоях ему было далеко не впервой. Когда-то он даже радовался возможности встретить ночь здесь вместо того, чтобы возвращаться домой. Пусть Айрес не дула ему на разбитые коленки, но исправно навещала племянника перед сном. Поправляла одеяло, целовала в лоб, желая приятных сновидений — от матери он привык такого не ждать: господин Рейоль был категорически против «этих ваших девичьих нежностей», а между возможностью быть хорошей супругой и хорошей матерью госпожа Рейоль без долгих колебаний выбрала первое. Однако Айрес тирин Тибель никто, ничего и никогда не посмел бы указывать.

Наследнику рода Рейоль потребовалось пятнадцать лет и изрядная трепка от жизни, чтобы избавиться от своих наивных детских иллюзий, будто где-то есть место, где ему всегда будет безопасно и тепло. И человек, который никогда не сделает ему больно.

— Так ты и в голове решать задачки умеешь, — констатировал Мэт, возникнув в кресле перед камином.

Герберт ничем не проявил, что его услышал. Лишь опущенные ресницы его на миг дрогнули. А, может, то и вовсе была игра света от огня, заливавшего сумраком просторную комнату в любимых королевой багровых тонах; по причине того, что наследник престола сидел совершенно неподвижно, волшебные кристаллы давно уже погасли.

— Все пытаешься взломать защиту милого дядюшки? — не дождавшись ответа, демон непринужденно закинул ногу на ногу. — Ну да, бумажки или их след легко обнаружить, а ментальный взлом в твоем отношении Ее Величество не практикует…

Герберт не откликнулся. Правда, опустил одну руку на колено, по пути махнув ею так, будто перечеркивая нечто написанное в воздухе.

— Не бойся, слежки нет. Не сейчас и не в этой комнате, по крайней мере.

— Я знаю, — процедил некромант, не открывая глаз. — Как ты мог заметить, я немного занят.

— А я думал, тебе будет интересно узнать, как поживает наша златовласка. Но нет так нет.

Даже это не заставило Герберта посмотреть на демона.

— Как она? — просто спросил некромант ровно.

— Сносно, сносно. Твой дядюшка с ней на удивление мил. Порой даже слишком, — доверительно сообщил Мэт. — Да и времени у нее без тебя, как ты понимаешь, не так много.

Герберт снова не ответил. Только рука на колене немного сжалась, впиваясь ногтями в черную ткань брюк.

— Даже если ты решишь свою задачку и взломаешь защиту поместья, — в отсутствие реакции продолжил Мэт, — придется рисковать тем, что твоя дорогая тетушка раскроет твой маленький секрет… но, если хочешь, я могу услужить. Одно слово, и сегодня же она будет свободна.

— Нет, — отрезал некромант, не задумываясь.

— Я и оживить ее могу. Знаешь ведь, что могу.

— Никаких сделок.

— Почему, малыш? Не готов ради любимой оказать мне маленькую услугу?

Вкрадчивостью демонского голоса можно было бы смазывать ржавые замки.

— Не ту, о которой ты попросишь.

— Так весь вопрос в цене? Но ты ведь… хотя нет, знаешь. Вижу. — Он тихо посмеялся — как будто даже с удовольствием от того, что все не будет так просто. — Ладно, упрямец. Могу передать ей привет, если хочешь.

— Сомневаюсь. Не в твоих интересах вселять в нее надежду. — Взметнув ресницы вверх, Герберт все же взглянул в лицо под золотыми кудряшками. Огонь поделил лик Мэта на две половины — и если свет, лежавший на одной, будто подчеркивал его невинность, вторая тонула во тьме, в которой тем ярче сиял дьявольской синью светящийся глаз. — Ты ведь и ей предлагаешь помощь, верно?

Демон только рассмеялся вновь. Уже громко, с таким задором и предвкушением, словно его пригласили поучаствовать в чем-то чрезвычайно захватывающем и приятном.

— Удачи, малыш, — сказал он, прежде чем удалиться в незримое, из которого пришел. — Посмотрим, кто из нас окажется быстрее.

Герберт не шелохнулся, оставшись наедине с тенями. Зато выдох его был шумным, медленным и почти судорожным.

Таким же неподвижным его и застала Айрес, заглянувшая в комнату немногим позже.

— Вижу, не занят. Выпьем фейр? — очень приветливо спросила она: как могла спросить племянника обычная добрая тетушка, к которой тот заглянул в гости на выходные. — Если ты не против.

Без единого слова поднявшись с аккуратно застеленной кровати, Герберт безропотно направился навстречу королеве, ждавшей его в дверях с улыбкой на лице.

Не в его интересах было показывать, насколько он против. По крайней мере пока.

***

Ева очнулась от того, что чьи-то пальцы застегивали пуговицы у нее на спине. Вроде бы от этого. Во всяком случае, осознание факта, что она лежит лицом вниз на золотистой шелковой обивке вроде бы софы, пока кто-то застегивает на ней платье, вынудило ее сесть столь резво, словно только что она не валялась в обмороке.

Если, конечно, это был обморок.

Ева уставилась на Кейлуса, стоявшего на коленях рядом с софой: как оказалось, приткнувшейся у стены все той же гостиной с роялем.

— Если ты предположила, что я поспешил воспользоваться ситуацией, дабы беспрепятственно сотворить различные мерзости с твоим ледяным безответным телом, то успокойся: меня не настолько прельщает подобная перспектива, — правильно истолковав мучительно-беспомощное выражение ее лица, скучающе произнес мужчина, успокаивающе вскинув руки. — Мне просто нужно было видеть рубин. В твоем текущем состоянии, сама понимаешь, не так просто определить, умерла ты с концами или отключилась временно.

Облегчение, отчетливо читавшееся в его лице за скукой, опровергло догадку, возникшую у Евы за миг до падения в черноту. И принесло осознание, которое Еву изрядно повеселило.

Забавно. На миг она успела испытать ощущение, как будто ее предали.

Было бы кому и что предавать.

— Так это… со мной… сделали не вы?

— Не я, — помедлив, покачал головой Кейлус.

Черт.

— И долго я так?

— Пару минут.

— Но тогда что…

Ее прервали звуки фортепиано. Раздавшиеся одновременно с тем, как окрестности вновь размылись в легком головокружении.

Когда Ева посмотрела на рояль, на банкетке за ним сидела светловолосая девушка в черном бархате. Игравшая — внезапно — до-диез минорную прелюдию Рахманинова. Впрочем, само ее появление невесть откуда было не менее внезапным; как и то, что светлая макушка ее казалась подозрительно знакомой.

Когда, резко оборвав музыкальную фразу на середине, девушка оглянулась через плечо, Ева почти задохнулась от удивления.

— Неплохой инструмент, — весело заметила Динка, крутанувшись на банкетке, повернувшись к ней. — Вообще я люблю, когда клавиши полегче, но даже на такой сыграть после стольких-то лет — кайф.

Стоп, она может дышать?..

— …Ева!

Голос Кейлуса пробился, словно сквозь пелену. Ощущение чужих пальцев на предплечьях пришло вместе с ним: одновременно с тем, как исчезло головокружение, прихватив с собой чувство спершегося от шока дыхания.

Моргнув, Ева уставилась на пустую банкетку. Перевела взгляд на Кейлуса, лишь сейчас прекратившего трясти ее за плечи.

— Что ты видела?

— Неважно, — пробормотала Ева. Осознав, что зачем-то вцепилась в его кисти, растерянно разжала пальцы. — Ее все равно здесь нет. И не могло быть.

— Галлюцинации?

— Видимо, — выдохнула Ева после секундной заминки.

Или же развлечения Мэта. Одно из двух. Хотя нет: Кейлус же рядом, а морочить Еве голову в его присутствии запрещено по договору… значит, и правда галлюцинации.

Что гораздо хуже.

— Скажи, что ты не притворяешься, — не отпуская ее, цепко произнес хозяин дома.

— Хотела б я, чтоб это было притворство.

Ева почти огрызнулась. Огрызаться не хотелось, но в такой ситуации расшалившиеся нервы не особо собирались прислушиваться к доводам сознания, шалившего не меньше.

Кажется, Кейлуса, пытливо всматривавшийся в ее глаза, это убедило лучше чего бы то ни было.

— Хотел бы я тебе не верить. — Наконец отняв ладони от шелковых рукавов, он поднялся на ноги, не сводя взгляда с ее лица. — Уэрти ведь не только энергией тебя поддерживал, верно?

Ева промолчала. Не была уверена, что поведать лиэру Кейлусу про ритуальную ванну — правильное решение.

В конце концов, он тоже некромант, и не самый глупый. А если ему каким-то образом удастся подобрать нужный состав, у Евы исчезал даже тот сомнительный рычаг давления, который появился только что.

— Скажи, — без труда прочитав ее мысли, с мягкой настойчивостью сказал он. Скорее предлагая, чем приказывая. — Ради твоего же блага.

— Я не вправе раскрывать его секреты, — ответила Ева уклончиво.

— Это не только его секреты, но и твои. И тебя они касаются больше, чем его. Хочешь упокоиться навсегда?

— Нет. Не хочу. — Поколебавшись, она все же сощурилась, прямо вглядываясь в темную бронзу его радужек. — А вы хотите?

Пауза, предшествовавшая ответу, была почти незаметной.

— Нет. Это не в моих интересах, — тут же небрежно добавила Кейлус.

— Тогда отпустите меня.

Меньше всего его сузившиеся глаза походили на глаза человека, который способен согласиться на подобное предложение. Но во всех предшествовавших этому реакциях Ева видела достаточно беспокойства за ее персону, чтобы понять — показного пренебрежения к ее судьбе Кейлус выказывает куда больше, чем испытывает на деле. Даже если это и впрямь замешано на чисто деловых интересах.

А, значит, у нее оставался крохотный, но шанс.

— Отпустите, — повторила она. — Если я погибну… окончательно погибну… кому от этого будет лучше?

— Нет. — Он рывком отвернулся, отняв у нее возможность заглядывать ему в глаза: снизу вверх, открыто, непозволительно доверчиво. — Я не упущу такой шанс отомстить.

— Отомстить кому? За что?

Но Кейлус уже отошел к двери, на ходу звоня в колокольчик, который достал из кармана. И слова, явно вырвавшиеся у него спонтанно, бездумно, прояснять не стал.

— Отдыхайте, лиоретта. Юми скоро придет, проводит вас до спальни. На случай новых эксцессов. — Ей поклонились с подчеркнутой, преувеличенной, издевательской любезностью. — Раз вы не склонны к сотрудничеству, я поищу в книгах, что может вам помочь.

Ева молча проследила, как он уходит. Не решаясь последовать его примеру в одиночку (еще упадет где-нибудь в коридоре), покорно дождалась горничную.

К счастью, обошлось без новых приступов.

Когда Юми, препроводив ее до дверей спальни, тихо удалилась, Ева устало опустилась на кровать. Уронила голову на руки, пытаясь понять, что делать в изменившихся обстоятельствах.

Черт. Черт. Черт.

По-другому и не скажешь.

— Так-так, — почти довольно пропел легкий на помине Мэт, проявляясь на подоконнике. — Вот и последствия.

— Твоих рук дело? — подозревая, каким будет ответ, на всякий случай безнадежно спросила девушка.

— Сама ведь знаешь, что нет. — Сидя напротив, демон улыбнулся мрачности в ее лице. — Сестричка рассказывала тебе, что происходит с альпинистами на большой высоте? Считай, ты сейчас тоже начинаешь страдать от гипоксии. И не только от нее.

— Она пыталась. Я не хотела слушать.

— Люблю время от времени посматривать в горы… презабавные там бывают случаи. Кто-то делился кексом с невидимками. Кто-то начинал советоваться с собственными ногами, куда ему идти. Кто-то раздевался, потому что в минус пятьдесят в куртке ему становилось жарковато. Кому-то мерещилось, что добрый незнакомец поит его чаем, и в благодарность отдавал ему свои ботинки. На высоте семи тысяч метров результат, как ты понимаешь, был довольно печальным. — Будто угадав ее мысли по выражению глаз, угрюмо устремленных в пол, Мэт улыбнулся шире. — Не надумала пойти по легкому пути?

— Нет. Не надумала.

— Жаль, жаль. А то наш малыш, видишь ли, вряд ли поспеет к тебе на помощь в ближайшее время.

— Ты видел Герберта?! — Ева вскинула голову, и руки ее, дрогнув, непроизвольно упали на колени. — Что с ним? Только не говори, что Мирк его на дуэли…

— Я-то лишен такой бесценной неудобной мелочи, как материальное тельце. Так что не обязан сидеть в четырех стенах, — бесцеремонно перебив ее, заметил демон колко. — Дуэль не состоялась. Ее прервала королева.

— Хоть это хорошо, — выдохнула Ева, успевшая нарисовать себе в уме всяческих ужасов.

— И она же потом забрала племянничка во дворец, приказав ему безвылазно сидеть в четырех стенах. Клятвой вассала.

С губ Евы невольно сорвалось что-то среднее между стоном и ругательством, желавшим Ее Величеству Айрес тройной альтерации или хотя бы долгой и мучительной модуляции в тональность несуществующей степени родства.

— Что, так и приказала?

— Увы, формулировка была более точна, — обрубил Мэт, не позволив цепляться за надежду, что Герберту поможет пример их недавнего противостояния. — Малышу из дворца не выбраться, пока она не сменит гнев на милость. А я сомневаюсь, что это случится скоро.

Осознав, что грызет губы, Ева торопливо разомкнула их, глотнув воздуха для последующих слов.

— У Герберта был план. Как обмануть клятву. Он говорил, что продумал… — судорожно вспоминая, что именно Герберт говорил, рассказывая о своей клятве, она посмотрела на демона почти мучительно. — Он ведь придумал что-то?

Мэт качнул головой. Неторопливо, как движение неумолимого маятника, отсчитывающего минуты до гибели.

— Сожалею.

Осознав, что теперь вместо губ кусает костяшки пальцев, Ева сердито стукнула по колену непроизвольно сжавшимся кулачком:

— А даже если он и правда придумал, ты все равно мне не скажешь, так? Тебе это на руку. Моя беспомощность. Чтобы ты мог опять завести шарманку про сделку.

— О, женщины. Имя вам несправедливость. — Мэт спланировал с подоконника на пол; фосфоресцирующие глаза мерцали с самым искренним сочувствием. — Кажется, факты говорят в мою пользу. Почему, как ты думаешь, он до сих пор за тобой не пришел? Что на свете могло бы остановить его?

— Дом Кейлуса окружен магической защитой. Он сам говорил. Может, Герберт и приходил уже, просто я не…

— Ты правда думаешь, что такому умнице, как наш малыш, доставила бы проблем какая-то там защита?

Ева хотела ответить «да». В конце концов, на службе у Кейлуса состояли бывшие типы из Охраны, а они свой хлеб ели, можно сказать, прямиком из королевских рук — и уж точно не за просто так. Затем задумалась, хорошо ли с ее стороны сомневаться в собственном возлюбленном, по всеобщему признанию являвшим собою величайшего гения всея Керфи.

Зависнув меж двумя противоположными по сути убеждениями, в ступоре уставилась на цветочные узоры, вившиеся по ковру.

— Скоро тебе станет хуже, — сказал Мэт, наблюдая за сомнениями и размышлениями, калейдоскопом сменявшимися в ее лице. — Предупреждаю.

— Значит, Кейлус поймет, что держать меня в заточении дальше глупо.

— Или попытается подобрать свой метод поддержки твоего тела и мозга в форме. Вполне возможно, даже тогда, когда будет уже поздно. Ты, конечно, и сейчас немножко мертва, но если станешь еще мертвее…

— Я выберусь отсюда. Выберусь. Без тебя. — Рывком отвернувшись, Ева упала головой на подушку, свернувшись калачиком на постели, глядя в стену. — А в замке Рейолей я и сама себе ванну как-нибудь организую. И освобождение Герберта тоже.

Но, слыша тихий понимающий смех, спиной чувствуя чужой выжидающий взгляд, понимала: теперь оптимизма в ней куда меньше, чем было еще пару часов назад.

Глава 12. Estinto

(Estinto — ослабленно, приглушенно, угасающе (муз.)

— Откровенно говоря, с детства мечтал о домашней зверушке, — задумчиво проговорил Миракл, пока дракончик под его наблюдением жадно глотал кусочки печеного мяса, — но полагал, что она будет более… традиционной.

Яйцо последний керфианский дракон пробивал долго. В прошлый раз Миракл удалился, так и не дождавшись его появления на свет — зато, наведавшись в замок Рейолей через день, обнаружил в сокровищнице янтарные осколки вместо яйца и Эльена, пытающегося накормить новорожденного. Тот забился под жаровню, да так, что видны были лишь травянистые отблески чешуи да мерцание кошачьих зрачков.

— Он там с утра скрывается! — пожаловался призрак, опустив руку, уронив мясо на россыпь глухо звякнувших монет. — Я заглянул его проведать, а это… сокровище уже тут. Я и оставлять угощение ему пробовал, все одно не ест…

Застыв за порогом комнаты, Миракл с сомнением посмотрел на жестяную миску в руках дворецкого, полную кусков почти обугленного жаркого:

— Ты уверен, что ему это можно?

— «Монография о драконах» утверждает, что драконьи чада с первых дней питаются жареным мясом. Сырое не едят — родители поджаривают для них, пока не могут сами. — В прямом и переносном смысле махнув рукой на миссию драконокормления, Эльен устало поднялся с пола. — Хотя чихают пламенем они чуть ли не с первых дней.

Миракл посмотрел на жаровню, из-под которой за треском пламени слышалось угрюмое сопение.

— А выйти из комнаты он может? С этой защитой…

— На драконов магические защиты… даже столь превосходнейшая и мудреная, какие творит господин… не действуют. Как и большая часть заклятий.

— Тогда у меня есть идея. — Хмурая морщинка на лбу юноши исчезла одновременно с тем, как в ореховых глаза мелькнул веселый медный проблеск. — У тебя на кухне еще осталась еда?

Спустя время, потребовавшееся для похода на кухню и обратно, они с призраком (следовавшим в некотором отдалении от гостя) приблизились к сокровищнице — и, поставив блюдо с мясом перед открытой дверью, Миракл отошел поодаль.

Спустя время, потребовавшееся, чтобы кто-то, учуявший запах съестного, осторожно прокрался от жаровни до двери, порог тихо переступили маленькие чешуйчатые лапки.

Дракончик был размером с некрупную собачку. Шелковистые бежевые крылья попоной укрывали спину, на которой еще не проклюнулись шипы, огромные — больше, чем у кошки — абрикосовые глазищи подозрительно косились на незнакомцев. Впрочем, Миракл и Эльен занимали позицию терпеливых статуй вдали, и в конце концов усыпленная бдительность проиграла разыгравшемуся аппетиту.

— Но почему он не хотел… — начал Эльен, когда малыш принялся с аппетитом уплетать предложенное угощение, стягивая мясо с блюда на каменный пол. Сам же осекся. — А.

— Звери не слишком жалуют нежить, если ты помнишь. И то, что успело ею… пропахнуть, — подтвердил Миракл, наблюдая за трапезой; глубокий, насыщенный малахитовый цвет чешуи дракончика чудно оттенял белизну мелькающих клычков. — У тебя из рук или из миски, которая в них побывала, он есть не будет.

— И как прикажете заботиться о нем в замке, где на данный момент обитает исключительно нежить?

Поколебавшись, Миракл все же сделал шаг вперед. Не дождавшись реакции, подошел еще чуть ближе. В конце концов его заметили, но не побежали: просто замерли, настороженно сжавшись у края блюда с не дожеванным мясом в пасти.

Когда Миракл, присев на корточки, протянул к дракончику руку, тот заинтересованно вытянул шею. Обнюхал чужие пальцы — и, словно узнав запах того, кому он обязан своим первым в жизни обедом, дружелюбно боднулся об них покатым теплым лбом.

— Кажется, заботиться о нем придется не тебе, — резюмировал Миракл, когда дракончик продолжил безмятежно жевать.

— Не слышу особого энтузиазма в вашем голосе, — заметил Эльен осторожно.

— Маленьким я периодически протаскивал в дом щенят с псарни. Особого понимания у родителей это не находило. Не думаю, что теперь мама с восторгом отнесется к тому, что вместо щенка я притащил дракона.

— Осмелюсь напомнить, лиэр, вы будущий правитель Керфи. Который давно уже волен сам решать, что ему делать и как поступать.

— Напоминай об этом моей маме, да почаще. — Почесывая малыша по чешуйчатому загривку, Миракл вздохнул. — Откровенно говоря, с детства мечтал о домашней зверушке. Но полагал, что она будет более… традиционной.

Ворча от удовольствия, дракончик проглотил очередной кусок. Вскинув голову, как-то подозрительно сморщился.

Миракл успел убрать руку и отпрянуть прежде, чем тонкий, но вполне ощутимый сноп пламени, вырвавшийся из чешуйчатых ноздрей, плеснул ему прямо в лицо.

— Зато с этой зверушкой скука отныне будет старательно обходить вас стороной, — сочувственно проговорил Эльен, пока юноша поспешно стряхивал с плаща огненные искры.

— Это точно, — выдохнул Миракл, удостоверившись, что ему не грозит превратиться в факел.

— А еще драконье пламя обладает воистину легендарными и волшебными свойствами. Если верить слухам, скользящее касание его излечивает отравленные раны, с его помощью гномы заколдовывают и закаляют свои волшебные мечи…

— Если надумаю переквалифицироваться в кузнецы, обязательно учту, — голос Миракла даже почти не звучал саркастично. — Когда они начинают говорить?

— В «Монографии» сказано, около пятого года жизни. И речи их надобно учить, словно обычных человеческих детей.

Миракл молча наблюдал, как наевшийся дракончик деловито топает к его ногам, цокая по камню короткими коготками. Садится на полу, трогательно глядя снизу вверх на новообретенного папу.

Под этим взглядом, слишком преданным для новорожденного, слишком осмысленным для животного, назвать себя его «хозяином» у юноши язык бы не повернулся.

— Кажется, теперь с женитьбой мне точно можно не торопиться, — пробормотал он. — Радостей отцовства на ближайшие лет десять и без того хватит.

На периферии зрения мелькнул белый хвост — и Эльен успел подхватить блюдо с пола прежде, чем притянувшийся на запах съестного Мелок умыкнул то, что не доел новый обитатель замка. Правда, недолговременный.

— Так вы говорите, с господином Уэртом все в порядке? — словно невзначай спросил призрак, возвращаясь к беседе, начатой еще во время вылазки на кухню.

— Мои осведомители говорят, что он во дворце на положении гостя. Но он бы не пропал в гостях вот так, не связавшись ни с кем из нас, верно?

Эльен угрюмо кивнул, отступив подальше от дракончика: тот при его приближении вжался в ноги Миракла, недвусмысленно скалясь.

— А тебе, как и мне, — продолжил юноша, — прекрасно известен рычаг давления, с помощью которого его могут удерживать в гостях неограниченное время.

— Надеюсь, клятва не вынудила его поведать Ее Величеству непоправимо много, — отставив поднос на подоконник, призрак подхватил на руки Мелка: учитывая, как недружелюбно кот присматривался к дракончику и как тот относился к нежити, до прямой конфронтации дело лучше было не доводить.

— Он не знает. Специально не спрашивал.

— О вашем плане и грядущем восстании — нет. Но он может рассказать то, что Ее Величеству знать также было бы весьма нежелательно.

— В таком случае, возможно, даже хорошо, что лиоретта у дядюшки: он своего не упустит. А уж чтобы уступить свое Айрес — скорее удавится, — мрачно заметил Миракл. — Я знаю своего брата, Эльен. Как выяснилось, не так хорошо, как мне хотелось бы, но все-таки. У него обязан быть план… а я в самое ближайшее время нанесу визит во дворец. — Он опустил взгляд, явно размышляя на тему, как дракончик отнесется к обратному путешествию в особняк Тибелей. — Сразу, как мне доложат, что Ее Величество отлучилась оттуда на достаточно долгий срок.

Прижимая к себе кота, принимавшего призрачные объятия с философским равнодушием, Эльен тоскливо воззрился в окно: словно надеясь сквозь зимний мрак разглядеть окна королевского дворца, за которыми тосковал глава дома Рейолей.

— Ах, господин, — молвил он со всей скорбью своей не нашедшей покоя души. — И милая наша лиоретта… Как же вы там?

***

Когда Юми заглянула в Евину спальню, открывшееся взору зрелище заставило горничную замереть на пороге.

— Лиоретта, — неуверенно окликнула гостью девушка. Не дождавшись ответа, тихо, почти испуганно выскользнула из комнаты.

Вместо нее вернулся уже Кейлус, в свою очередь замерший в дверях.

Сидя на полу среди обрывков бархатной и шелковой роскоши, еще недавно висевшей у нее в шкафу, Ева методично складывала что-то из кривого алого лоскута. Рядом валялись невесть где раскопанные ножницы.

— Что ты делаешь? — приблизившись, осторожно уточнил Кейлус.

— Птичку. Бумажную, — доложила Ева, кивая на пестрые куски ткани, рассыпавшиеся вокруг нее странным подобием конфетти. — Когда сделать тысячу штук, загадаю желание и выйду отсюда.

Кейлус устремил взгляд на лоскутья, узнать в которых птиц мог лишь обладатель очень абстрактного и творческого воображения. Куда более абстрактного и творческого, нежели то, которым обладал Кейлус.

— С тобой все в порядке? — осведомился он, опускаясь на колени рядом: невзначай подбирая ножницы, чтобы спрятать в карман жилета.

— У меня все лучше всех, — слегка заплетающимся языком, очень весело подтвердила девушка. — Я тут, мертвая, взаперти, мой парень, живой, тоже где-то там взаперти, мне надо будет убить уже убитого дракона и победить королеву, которую я не имею понятия как побеждать… а так все в полном порядке. — Тонко, пьяно хихикнув, она рассеянно оглядела рванье, на котором сидела. — А где ножницы? Хотя у меня меч есть, красивый такой… не помню, я тебе его показывала? Им резать будет даже удобнее. Сейчас, найду…

Когда Кейлус, мягко развернув ее к себе, накрыл ладонями ее виски, Ева лишь с доверчивым удивлением посмотрела на него. И продолжала смотреть, пока тот, прикрыв глаза, шептал что-то одними губами — пока ошалелое веселье в ее глазах медленно сменяла трезвая осмысленность.

— Надеюсь, я не зря предпочел этой ночью общество книг по некромантии куда более приятному, — заключил Кейлус, опуская руки.

Проморгавшись, словно после кошмарного сна, Ева осмотрелась. Уставилась на дело рук своих: с расцветающим в глазах ужасом.

— Это что, правда я?.. — слабо выдавила она.

Вместо ответа Кейлус перехватил ее кисти. Повернув ее руки ладонями кверху, коснулся свежих ран на пальцах: неосторожные движения ножницами вкупе с отсутствием отрезвляющей боли оставили на девичьих ладошках кровавую роспись.

— Когда ты только попала сюда, раны затягивались мгновенно. — Отпустив ее руки, Кейлус медленно встал. — Похоже, вместе с твоей магией браслет угнетает твою регенерацию. Со временем все больше.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 26.02:

Ева воззрилась на браслет, отсроченной смертью мерцавший на запястье.

Ясно. Регенерация была призвана поддерживать ее тело в одном неизменном состоянии. Теперь, когда она замедлилась, Ева потихоньку превращается из почти-живой в почти-мертвую. И первым, конечно же, начинает страдать мозг и ясность мыслей.

Может, в нормальных условиях она бы и протянула без целебной ванны дольше, но при всех сложившихся обстоятельствах…

— И что вы собираетесь делать? — спросила она, не поднимая глаз.

— Посмотрим, насколько малыш Уэрти умнее меня. Вдруг мои методы окажутся не хуже тех, что использовал он. — Ева почувствовала, как на нее насмешливо и пытливо воззрились сверху вниз. — Если, конечно, ты не поступишь как благоразумная девочка и не расскажешь, каким образом тебя удерживали в шаге до превращения в настоящее умертвие.

— Даже если расскажу, вряд ли это вам поможет, — вяло откликнулась Ева, глядя на отблески волшебных кристаллов и каминного огня в изрезанном шелке. — Я же не знаю, что именно Герберт там намешивал.

Последнее вырвалось у нее случайно, но Кейлус не замедлил воспользоваться промашкой:

— Намешивал? Стало быть, речь о питье? Хотя нет, нет, в твоем состоянии… компрессы? Или ванна?

Ева помолчала. Собрав всю решимость, которая осталась в медленно отчаивающейся душе и тускнеющем сознании, посмотрела на мужчину, державшего ее в плену.

— Отпустите меня, — повторила она, возвращаясь к тому, на чем они расстались вчера. — Если я просто тихо сгнию здесь, я уже никак вам не помогу. И никому не отомщу.

Последние слова, добавленные на вдохновенном наитии, как будто заставили Кейлуса помрачнеть. Хотя, может, Ева уже додумывала себе то, что ей хотелось видеть.

— Я посылал Юми за тобой. Чтобы ты присоединилась ко мне в гостиной. — Ей протянули руку, но Ева, которую не устраивал подобный перевод темы, не торопилась принимать помощь. — Если хочешь, можем продолжить беседу там, — устало добавил Кейлус. — Перед камином препираться комфортнее, чем здесь.

— Здесь тоже есть камин.

— Зато там ты не помешаешь Юми убрать… то, что ты сделала.

Сидеть в окружении свидетельств ее недавнего безумия Еве и правда не слишком хотелось. Так что, стиснув зубы, она все же позволила поднять себя с пола (встать самостоятельно оказалось небольшой проблемой) и препроводить в гостиную: не золотую, с роялем, а синюю, где у камина услужливо ждали два глубоких кресла, а на столике между ними — початая бутылка местного вина и бокал. Ожидаемо — всего один.

— Стало быть, ты просишь дать тебе свободу, — без обиняков сказал Кейлус, когда они сели, первым возвращаясь к прерванному разговору.

Ева протянула руки к огню, собираясь с мыслями. Учитывая ее состояние, это было довольно-таки нелегко. А еще она знала, что не может мерзнуть, но сейчас ей почему-то было холодно: должно быть, снова шалости гипоксии и отмирающих нейронов.

Она умирала. По-настоящему. Чувствуя это отчетливо, как никогда прежде. И страшно ей было, как никогда прежде, даже в замке у Гертруды.

Потому что умирать ей очень, очень не хотелось.

— Я не знаю, зачем вам корона, но чтобы ее получить, вы должны обручиться с девушкой, воплотившей пророчество. — Ева заговорила с максимальным спокойствием, которое оставил ей страх, всепоглощающим сизым туманом клубившийся в душе. — Я не смогу воплотить его с браслетом на руке. И упокоенной — тем более.

— Но сможешь, если согласишься помогать мне. И действовать во имя моих интересов.

— Каких интересов? Сделать вас королем? — она раздраженно следила, как Кейлус наливает себе что-то, весьма походящее на шампанское. На сей раз в распитии благородных напитков обошлось без прислужников-скелетов, и хотя те все равно не могли ничего подслушать, беседовать тет-а-тет ей было куда комфортнее. — Я знаю, кто должен взойти на трон на самом деле. То, что вы гений музыки, не делает вас гением в играх престолов.

— Благодарю за лесть, но этим меня не подкупить.

— Это не лесть. И король из вас выйдет плохой.

— Из Уэрти вряд ли будет лучше. Он ученый, не правитель. — Глоток Кейлус сделал словно бы в раздумьях: не то над тем, насколько ему нравится опробованное, не то над правдивостью прозвучавших слов. — Хотя дела в Шейнских землях идут неплохо, вынужден признать.

— Это опасные игры, лиэр Кейлус. И ставка в них — жизнь. Не только ваша, — сказала Ева, удержавшись от опрометчивого выпада касательно кое-каких его фатальных заблуждений. — Откажитесь от того, что вы хотите сделать. Если не ради меня, ради себя… и того, кого любите.

— Я оставил Тиму инструкции на случай моей смерти. Он передаст их остальным, — откликнулся мужчина с восхитительной небрежностью. — Даже если со мной что-то случится, моим слугам недолго осталось прятаться. Кто сбросит режим Айрес — ты, Уэрти или Мирк, — уже не суть важно.

— Но Тим любит вас. Что будет с ним, если вы умрете?

Подняв бокал почти на уровень глаз, Кейлус с издевательской проницательностью воззрился на нее поверх хрустальной грани.

— А ты, стало быть, внезапно прониклась пламенным участием к моей судьбе, и вовсе не пытаешься манипулировать мной в собственных интересах.

Под медным взглядом, смеющимся над ней злым саркастичным смехом, Еве захотелось потупиться. Но она не потупилась.

Сейчас она не имеет право на слабость. Ни на нее, ни на экивоки.

— А если мне правда не все равно, что с вами будет? С вами и с музыкой, которую вы больше никогда не напишете?

Ответом ей послужил шуршащий треск пламени; и долгое молчание, которым ее наградили, подтвердило — этого Кейлус не ждал.

Хорошо, что в этом мире не слышали о стокгольмском синдроме. Не то ее вполне невинный интерес, замешанный на столь же невинном восхищении, вполне могли бы растолковать далеко не столь невинно.

— Зачем вам нужен трон? — не дождавшись реакции, снова спросила Ева.

Наконец отвернувшись, Кейлус пренебрежительно махнул рукой с бокалом:

— Я хочу власти.

— Нет, — сказала Ева, не задумываясь. — Ваша сестра хочет власти. Вам нужно что-то другое. Что?

Он смотрел в огонь, пока отражение огня битыми всплесками волновалось на резном хрустале. Отстраненно поднес ко рту, погладив губы полукругом бокальной грани.

Ева уже не ждала ответа, когда эти губы все-таки разомкнулись.

— Я и сам не знал. Не думал. До недавнего момента. — Слова прозвучали так задумчиво, что стало ясно: Кейлус Тибель озвучивает это больше для себя, чем для нее. — Наверное, я просто хочу победить их. Получить то, чему они придают столько значения… отнять то, чего они так жаждут. Чего иные из них заслуживают, наверное.

Глядя на его профиль, высвеченный приглушенным светом кристаллов, мягко позолоченный огнем, Ева снова вспомнила Герберта. Вспомнила заносчивого венценосного сноба, под заносчивостью которого скрывался искалеченный недолюбленный ребенок.

Это воспоминание помогло ей наконец-то сформулировать правильный вопрос.

— Что вам сделала ваша семья, что вы так на нее обозлились?

Тихое шуршание пламени, коловшее слух в отсутствие слов, снова звучало так долго, что Ева почти перестала ждать ответ. Да и странно было бы на самом деле его ожидать.

Он и не ответил. Не сразу.

— Ты могла бы назвать самый счастливый год в своей жизни?

Встречный вопрос вынудил Еву в свою очередь задуматься. Невольно: просто неожиданностью этого вопроса ее застали врасплох.

— В моей лет было пока не так много.

— И счастливыми, полагаю, их не назовешь? — Кейлус усмехнулся ее удивлению подобной прозорливостью, которое Ева не сумела скрыть. — Счастливые дети редко обладают подобной проницательностью… подобным пониманием, впрочем, тоже. — Пояснение прозвучало почти отстраненно, и отстраненность не могла скрыть таившийся в нем комплимент. — Забавно, что несчастья, случившиеся с тобой, либо прививают завидное понимание чужой боли, либо начисто лишают этой способности. Даже не знаю, сочувствовать тебе или нет, ибо ты явно пошла не по второму пути.

Это тоже прозвучало почти отстраненно. И отстраненность не могла скрыть таившееся за словами сожаление.

За нее или за себя самого — не понять.

— А вы знаете? — спросила Ева то, что не могла не спросить. — Самый счастливый год?

Она думала, он снова не ответит.

Она ошибалась.

— Тот единственный год, который я провел в Лигитрине. Когда учился в консерватории. Год искусств, маленьких таверн и молодого амелье, и первого хмельного забытья, и опьянения музыкой, луной и любовью… — улыбка, кривой трещиной проявившаяся на губах, почти скрыла мечтательность, скользнувшую в голосе. — Год, который закончился, когда меня приехала навестить моя милая кузина.

Ева не шелохнулась. И ничего не сказала, даже когда в воздухе повисла пауза.

Просто интуиция шептала ей: в данном случае выжидающее безмолвие — единственно верная реакция.

— В юности мы были с Айри очень дружны. Она умеет быть хорошим другом… когда хочет. — Кейлус качнул бокалом — отраженное пламя утонуло в кремовом вихре взвихрившихся пузырьков. — Я писал ей все время учебы, и звал в гости, и ждал. А когда она приехала, показал ей город, и познакомил со своими друзьями, и повел по тем тавернам, которые успел полюбить сам; и когда мы бродили по ночному Лигитрину, веселые и пьяные… ах, как прекрасен этот город в лунном серебре… рассказал ей кое-что, чего не писал в письмах. И чего определенно никогда не написал бы отцу, потому что знал, что оно не найдет у него понимания. Но Айри, как выяснилось, не нашла ничего зазорного в том, чтобы по возвращении поведать ему это. То, что с одним из товарищей по школьной скамье у нас сложилась дружба куда более близкая, чем обычно складывается меж двумя молодыми людьми, связанными общим делом. — Медь в его глазах плавилась золотом огня, на который он смотрел. — Она потом говорила, что сделала это для моего же блага. Что хотела помочь мне стать нормальным. Что не знала, насколько далеко способен зайти мой отец. Не исключаю даже, что она и правда так думала. Но тогда я впервые узнал о ее любимом увлечении… рушить чужие жизни. В том числе для того, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Ева сидела так тихо, что слышала бы свое дыхание, если б только дышала. Глядя на профиль Кейлуса, четкий, словно чеканка по металлу, она понимала — спугнуть этот момент внезапной открытости будет просто. Еще проще, чем она могла в свое время случайно ранить его племянника. А вот заставить лиэра открыться снова будет задачкой, возможно, невыполнимой.

Пока от нее не требовали реакции на слышимое, она предпочитала не реагировать никак.

— Когда я вернулся домой на каникулы, мне объявили, что обратно в Лигитрин я не вернусь. Когда я попытался бежать, решив, что вполне способен прожить самостоятельно, меня поймали в порту и приволокли домой. Следующие месяцы я не мог играть не только потому, что мой отец выбросил из дома мой инструмент, но и потому, что со сломанной рукой делать это несколько неудобно. А еще меня предупредили, что рукой в следующий раз все не ограничится. — Полное отсутствие эмоций, делавшее его голос почти механическим, даже немного пугало. — Забавно: сбежавшему наследнику или наследнику, позорящему его представления о том, каким должен быть наследник, отец предпочел бы мою случайно сломанную шею. А я сломанной шее предпочел диплом бакалавра магических искусств… все согласно его желаниям, направленным на то, чтобы сделать из меня «настоящего мужчину». Пока он наконец-то не соизволил сдохнуть. — Когда собеседник вновь взглянул на нее, огонь в его глазах больше не казался Еве отраженным. — Ты спрашивала, что мне сделала моя семья? Моя сестра сломала мою жизнь. Так я научился никому не доверять. Мой отец избивал меня до полусмерти, чтобы выбить из меня то, что он считал омерзительным. Так я полюбил причинять и чувствовать боль. Мой кузен, отец нашего прекрасного Мирка, прознав мою слабость, пытался подложить ко мне в постель своего шпиона. Любил быть в курсе каждого чиха тех, кто мог потенциально конкурировать с его любимым сынишкой за право наследования престола. Моя кузина, мать твоего возлюбленного Уэрти, озаботилась распустить обо мне самые омерзительные слухи, которые смогла родить ее ханжеская фантазия, вдохновленная знанием о моих отклонениях. О том, какими словами меня не стеснялся в лицо называть достопочтенный господин Рейоль, говорить не буду, чтобы не ранить твои хорошенькие ушки. Их детишки, насколько могу судить, недалеко ушли от тех, кто породил их на свет. — Отставив бокал, Кейлус налег на ручку кресла, наклонившись ближе к девушке, глядевшей на него расширенными шоком и сочувствием глазами. — Я никогда никого не принуждал. Не заставлял. Не пользовался чьей-то беспомощностью. Скажи, разве я виноват, что не могу выбирать, кого любить? Разве равен тем, кто унижает или насилует неспособных постоять за себя? Разве мои чувства преступнее и грязнее твоих лишь на том основании, что я люблю во всем подобного себе? Разве я заслужил то, что получил — за любовь?

Взгляд и голос его не были требовательными, не были настойчивыми — в них скорее светилась и звучала прохладная мягкость шелка. И это не отменяло того, что он действительно хотел услышать ее ответ.

Она знала, что должна ответить. Знала, что ей хотелось ответить на самом деле. К счастью, эти две вещи совпадали.

Почти.

— Нет, — тихо и твердо произнесла Ева. — Не заслужили. — И, когда в его лице отразилось удовлетворение тем, что в этой твердости не было ни капли лжи, так же твердо добавила: — Но это не оправдывает того, что вы делаете теперь.

Он лишь вновь откинулся на спинку кресла, глядя перед собой, рассеянно переплетя тонкие пальцы.

— Кейлус, отступитесь. Вам не нужно то, к чему вы стремитесь. — Она в свою очередь подалась к нему. — Почти все, на кого вы так злитесь, мертвы. Айрес за вас отомстят другие. А ваши племянники… — она на секунду замялась, осознавая, насколько по-детски прозвучит то, что ей хотелось сказать, — они… хорошие. Я не знала их отцов, но они другие.

— Не факт, что ты знаешь их так хорошо, как бы тебе хотелось, — заметил Кейлус отстраненно, не глядя подхватив бокал.

— Знаю. И вы сами говорили, что дети не в ответе за грехи отцов.

— Те же лицемеры и лжецы, зацикленные на силе, власти и желании вписать свое имя в историю. Только маленькие. — Когда хозяин дома сделал глоток, смачивая вином пересохшие губы, его глаза нехорошо блеснули. — Если ты всерьез собралась со мной спорить, вспомни, что твой любимый Уэрти хочет вонзить нож в спину женщине, которую стала ему второй матерью. Ради того, чтобы занять ее место.

Ева помолчала. И еще помолчала.

Потом, прикрыв глаза от осознания, насколько глупо и рискованно то, что она делает, тихо и размеренно заговорила — чтобы все же развеять кое-какие фатальные заблуждения Кейлуса Тибеля.

Иногда выбраться из тупика можно одним-единственным способом: совершив прыжок веры. Особенно когда только что доверились тебе.

— …таким образом, как вы понимаете, старается Уэрт совсем не для себя. И, как я подозреваю, даже не для Мирка, — спустя пару минут размеренного повествования о планах Герберта касательно тети, брата и ее самой закончила Ева. — Во всяком случае, не потому что он его брат.

Когда она взметнула ресницы вверх, то с облегчением осознала: Кейлус смотрит на нее без торжества, без расчетливости, без алчности. Скорее с тем же удивленным вниманием, с каким прежде она выслушивала его.

— Ты бы не сказала мне всего этого, будь это правдой, — после секундной паузы произнес он.

— Представьте себе на минуточку, что я настолько глупа и наивна, чтобы все-таки это сделать.

— Почему?

— Потому что я не хочу, чтобы вы с Уэртом были врагами. Чтобы мы были врагами. — Она откликнулась, не колеблясь. — Враг у нас один. Общий. Логично было бы объединить усилия вместо того, чтобы усложнять нам задачу. Тем самым помогая Айрес восторжествовать.

— Мы и без того не враги. — Задумчивость, с которой он склонил голову, показалась ей хорошим знаком. — Предлагаешь просто снять с тебя браслет и отправить восвояси? А потом смотреть, как племяннички торжествуют?

— Они не те, кем вам кажутся. И вы можете доказать им: вы не такой, как они думают. Как все думают.

— И даже я сам. Иначе думаешь только ты.

— Не только я.

— Ладно. Не только ты. — Он вздохнул так тяжело, словно в этот миг думал, как совестно ему обманывать глупых наивных детей. — Хотя, может, вы с Тимом даже правы… в чем-то.

Этот вздох она тоже сочла хорошим знаком. Как и последние слова.

— Только время зря теряешь. — Ева перебирала в уме варианты следующей своей фразы, когда со стороны прозвучало это. Вмешивая в их с Кейлусом разговор мифического, невозможного третьего. — Сама же знаешь, какие музыканты упертые…

Вздрогнув, Ева обернулась.

Он сидел на полу чуть поодаль, обхватив руками длинные, согнутые в коленках ноги. Совсем такой, каким Ева его запомнила: пепельные кудряшки, изможденная бледность мальчишеского лица, пальцы, в которых беспомощно дрожала зажатая сигарета.

— Вечно вы с Динкой играете в миссионеров, — сказал Лешка: с той же едкой горечью, что так часто звучала в его голосе в последние месяцы жизни. — Со мной не помогло. С ним тоже вряд ли поможет.

— Ты мертв, — прошептала Ева.

— Как и ты.

Возражение было справедливым. Настолько, что заставило Еву сглотнуть ком в горле.

— Ты не можешь быть…

Головокружение. Гул. Темнота.

Следующее, что Ева осознала — что лежит в кресле, беспомощно откинув голову на спинку.

Значит, он и правда не был настоящим, отстраненно констатировала девушка, пока Кейлус легонько бил ее по щекам, приводя в чувство. Ожидаемо. И, пожалуй, не менее ожидаемым было то, что какими бы «методами» ни воспользовался Кейлус, пытаясь поддержать ее во вменяемом состоянии, работали они паршиво.

Да только менее печальной ситуация от этого не становилась.

— Снова галлюцинации? — протянул мужчина, когда потерянный взгляд Евы кое-как сфокусировался на том, что реально.

Она посмотрела на голый синий ковер подле софы — пустое место, где только что сидел ее мертвый брат. На Кейлуса, нависшего над креслом.

Даже сквозь дымку угасания, слегка размывающую все вокруг, она различила беспокойство в его лице. Слишком живое и болезненное для того, чтобы быть расчетом.

— Это не помогает. То, что вы нашли в своих книгах, — пробормотала Ева, с трудом вылавливая нужные мысли из туманного моря, которым обернулось ее сознание. — Мне нужен Герберт. Уэрт. Его замок, его… — когда слова стали сбиваться в несвязное бормотание, она замолчала. Больше не стесненная мыслями об унижении, больше не пытаясь ничего объяснить, с мольбой посмотрела в его лицо. — Отпустите. Вам ведь не нравится то, что вы делаете со мной.

Кейлус вглядывался в ее глаза так неотрывно, точно надеялся мыслями достать до самого дна зрачков. Задумчиво, почти мучительно провел пальцами по ее лицу, заправляя за уши растрепавшиеся волосы.

Резко отстранившись, выпрямился — и отвернулся.

— Сиди, — бросил он по пути к дверям. — Юми скоро придет, она тебя проводит.

— Куда?

— Обратно в спальню, конечно.

Больше он не сказал ничего. Но когда он ушел, оставив ее одну, Ева ощутила, будто ее небьющееся сердце заменили сгустком черной пустоты.

Порой прыжок веры помогает выбраться оттуда, откуда выхода нет. Но иногда лишь помогает обнаружить — падать, ломая тонкие косточки собственных надежд, больно, даже когда ты вроде бы разучился чувствовать боль.

Глава 13. Tremendo

(*прим: Tremendo — пугающе (муз.)

Тим вошел в гостиную, когда в окна уже било солнце зимнего полудня, ложась на пол тенями, омывая предметы бледным текучим золотом.

Кейлус сидел за инструментом. Не писал, не играл — смотрел в наступившее утро, держа перо в руке, недвижно застывшей на пюпитре.

— Ты всю ночь так просидел, — сказал Тим. Больше утвердительно, чем вопросительно.

— Поразительная догадливость, — почти неразборчиво пробормотал мужчина.

Под глазами его виднелись тени, лишь чуть менее бледные, чем те, что отбрасывали на ковер ножки клаустура.

— Где еще тебе коротать ночи, в которые ты не удосуживаешься добраться до постели.

— Надо же изредка дать тебе возможность спать поперек кровати, как ты любишь.

— А еще замерзнуть в одиночестве. — Подойдя ближе, Тим посмотрел в почти не тронутый нотный листок. — Вижу, эта бессонница вышла не слишком продуктивной.

Ирония пропала из его голоса так же быстро, как и появилась.

Кейлус рассеянно коснулся кончиком пера последних написанных нот, обводя по контуру группы восьмушек; кончик был сухим, чернила на нем давным-давно высохли.

— Ты ведь принял какое-то решение, — не дождавшись ответа, изрек его секретарь. — По поводу девчонки.

Перо замерло, так и не дойдя до конца такта.

Аккуратно опустилось на пюпитр, чтобы остаться там — выпущенным из пальцев.

— Одевайся, Тим, — проговорил Кейлус негромко и сдержанно. — Отвезешь нашу гостью к замку Рейолей. Уэрта там нет, тебя не тронут.

Тим выслушал поручение без особого удивления.

— Нет? — только уточнил он.

— Он у Айрес. Взаперти. Девчонка сказала, кое-кто подтвердил. — Поднявшись из-за инструмента, мужчина поморщился, выгибая уставшую спину. — Как только ты покинешь замок Рейолей, я постараюсь это исправить. Отправился бы во дворец сейчас, но тогда не поручусь за твою безопасность.

Тим внимательно следил за каждым его движением.

— Значит, ты сдался?

Под взглядом его глаз, цвета моря и серебра, Кейлус резко выпрямился:

— Все равно из меня выйдет паршивый король.

— Отец учил тебя править. Ты сам говорил.

— Пытался. Этому я учился плохо. Как и чему-либо, чему учился у него. — Прежде чем отвернуться, мужчина махнул рукой в жесте, исполненном крайнего пренебрежения. — В ее присутствии под моей крышей я совершенно не могу работать. Пусть Уэрти сам с ней возится.

Глядя, как он делает шаг прочь, Тим вздохнул даже как-то стоически.

— Может, хоть раз побудешь честным? Не столько со мной, сколько с самим собой?

Вопрос заставил Кейлуса, уже направившегося к окну, остановиться. Постоять на месте, будто выбирая между молчаливым уходом — от собеседника и от ответа — и тем, чтобы перестать бесконечно бежать за своими миражами и прятаться за обманами: себя и других.

— Я ошибался, — сказал он, наконец выбрав. — Очень во многом, и не хочу, чтобы она страдала из-за моих ошибок. Она последняя, кто этого заслуживает. Доволен? — Мужчина оглянулся через плечо; досада в голосе почти скрыла бесконечную, невыносимую усталость. — Мне нет нужды мстить. Не тем, кому я хотел. Не так, как я хотел. А она напомнила о том, о чем я и сам думал, но в ненависти своей предпочитал забывать. И была права.

— В том, что из тебя выйдет паршивый король?

— Не только. — Повернувшись обратно к Тиму, Кейлус шагнул к нему. — Я не хочу, чтобы ты остался один, потому что я пошел по неправильной дороге. И шел по ней до конца, как дурак, даже когда впереди показалась пропасть. Лучше свернуть, пока еще не поздно. — Его пальцы легли любовнику на щеку, скользнули по виску, зарылись в волосы — так же ласково и цепко, как гладили клавиши. — Ведомый тягой к разрушению, я слишком часто забывал, что разрушу не только жизнь Айрес. Не только свою. Больше я этого не забуду.

Тим ничего не ответил. Лишь по тому, как светились его глаза, когда губы Кейлуса коснулись его губ, стало ясно, как рад он слышать то, что услышал.

— Иди, — мягко сказал хозяин дома, отстранившись и отстранив его — спустя мгновения, напоенные счастьем, солнечным медом и теплом предельной откровенности, которую так редко позволял себе Кейлус Тибель. — Отправляетесь, как только будешь готов. Я пока сниму с нее браслет.

Проследил, как Тим почти вприпрыжку отправляется исполнять приказ — и, дослушав, как затихают вдали шаги, медленно пошел к выходу: исправлять то, что сделал, и предотвратить все, чего сделать еще не успел.

Приди Кейлус Тибель туда, куда направлялся теперь, буквально минутами раньше, он увидел бы, как Ева тщетно зажимает руками уши. Лежа на постели, не ведая о переменах в своей печальной судьбе.

Да только это не помогало не слышать голоса тех, кого слышать здесь и сейчас она никак не могла.

— Вечно носишься со своим ослиным упрямством, — зудел Лешка. В последний раз, когда Ева на него смотрела, он курил на окне, светя острой коленкой сквозь драные джинсы. — Давно бы уже отсюда выбралась, если б не оно.

— Даже думать не смей, дурилка, — говорила Динка. Пару минут назад (а, может, час — Ева не знала) она сидела рядом с кроватью, словно пришла поболтать с маленькой Евой перед сном, как всегда делала в детстве. Теперь от нее остался только голос. — Разве демону можно верить?

Они изводили ее всю ночь. С редкими перерывами. Почти с тех самых пор, как ее вернули сюда, вновь отказав в надежде на свободу и спасение. По мере того, как ночь двигалась к утру, Еве становилось только хуже; что бы ни сводило ее с ума, браслет или оторванность от всего, что было ей необходимо, оно продолжало свою разрушительную работу. В темпе, который Еве совершенно не нравился.

Иногда от призраков оставались одни голоса. Иногда тишина. Но откуда-то Ева знала: теперь они не исчезнут и не уйдут совсем. Пока их не прогонят.

Кто-то. Что-то.

— Подумаешь, демон. Тартини, может, тоже душу дьяволу продал совсем не во сне, что бы он там ни заливал.

— Никаких сделок.

— А с тебя даже душу не требуют.

— Чего бы он ни просил.

— Он ведь уже говорил, что будет просить.

— Цена всегда окажется выше ожидаемой.

— Цена вполне приемлемая.

— Замолчите, — кое-как разлепив губы, выдохнула Ева.

— На кону стоит не так много, чтобы так рисковать.

— На кону стоит все. Умирать — это ужасно, я проверял.

— Ты справишься и сама.

— Ты не справишься.

— Ты спасешься. Ты не умрешь.

— Ты умрешь, ты исчезнешь, ты…

— ЗАМОЛЧИТЕ!

Это она уже завизжала.

Призраки, как ни странно, послушались. И замолчали. Зато вместо слов раздалась музыка — скрипка и фортепиано.

Ми-минорная соната Моцарта, промелькнуло в том ватном коме, который Ева теперь ощущала за своими глазами вместо сознания. Хотя не промелькнуло — проворочалось, вяло, с трудом. Лешка с Динкой, кажется, и правда играли ее, дома, для себя: Лешка два года клянчил эту сонату у своего преподавателя, а тот говорил, что не дорос еще…

— Я бы на твоем месте прислушался к братику. Покойники ерунды не скажут, — резюмировал Мэт. Он сидел в изножье кровати, как на жердочке, и лениво покачивался взад-вперед, как на качелях. — Неповторимый опыт умирания придает мудрости даже галлюцинации.

— Ты не можешь… знать, что они говорят.

Язык подчинялся ей с трудом. Реальность воспринималась рваными цветными осколками, сквозь дымчатый флер сюрреализма.

Так порой чувствуешь себя во сне. Только там свет не бьет в глаза невыносимо и слепяще.

— Я знаю все, что творится в твоей голове. Твои галлюцинации тоже.

Ева посмотрела туда, где был ее мертвый брат и сестра, оставшаяся в другом мире. Комната, конечно, оказалась пуста — лишь Мэт, улыбавшийся, пока она съеживалась в комок на постели, составлял ей компанию.

Скрипка и фортепиано в ушах звучали так громко, что заглушали мысли, отчаянно силившиеся пробиться сквозь туман в голове.

— Глупая. Все еще надеешься, что милый дядюшка тебя отпустит? — участливый голос демона легко перекрыл и музыку, и мешанину беспорядочных соображений. — Счет теперь идет на часы. Еще немного, и никакая ванна тебе уже не поможет. А ведь тебе еще до замка Рейолей надо отсюда добраться…

Смех. Скрежет струн. Фальшь, примешивавшаяся тут и там, терзавшая слух: Лешка редко когда играл так неумело.

Герберт не пришел. Не пришел. Вдруг Мэт прав? Еще немного, и станет слишком поздно, и даже Герберт ей не поможет. Она умрет, или хуже чем умрет — станет монстром, жрущим чужие мозги, как в фильмах; и никогда не вернется домой, и Динку наяву больше никогда не увидит, и родное училище, и маму с папой… интересно, на Эвересте так же ярко солнце светит? Хотя при чем тут Эверест и солнце — совсем все путается…

— Решайся, златовласка. Я могу тебе помочь. Сама знаешь.

Не хочу умирать, поймала Ева единственную мысль, отчаянно ясно бившуюся в клубке спутанного сознания. Не хочу.

Не хочу, не хочу, не…

Эта мысль помогла ей нащупать нить предыдущих размышлений — и, проследовав за ней, сделать тот шаг к краю пропасти, делать который она так не хотела.

— Ты хочешь, — не глядя на Мэта, с трудом фокусируясь на том, что нужно было спросить, произнесла Ева, — несколько минут… в моем теле? И все?

В душе, сломанной еще вчера, растекалась чернота отчаяния, окончательно затапливая бесполезные огоньки глупой веры и глупых надежд. Сменяя простым осознанием простых реалистичных фактов.

Даже если Кейлус и решится ее отпустить, для нее это может быть слишком поздно. Даже если решится. И Герберт за ней не придет. Не пришел до сих пор, значит, вряд ли придет вообще.

Ситуация зашла слишком далеко, чтобы выбирать себе спасителей.

— Предпочел бы больше времени, но уж что дают. Хотя я могу и в замок Рейолей тебя переправить, если хочешь. — В его голосе не было ни торжества, ни злорадства, одна лишь деловитость. — С ванной помогу, не беспокойся. Состав и пропорции в голове у малыша мне подсмотреть нетрудно.

В конце концов, с чего она решила, что он ей навредит? И все равно до замка — слишком далеко, слишком рискованно. Она скажет это, а пока…

— Мне, наверное, нужно начертить…

— Я уже здесь. В этом мире. Здесь круг и руны мне не нужны, — прошелестел демон, угадав ее мысли. — Всего лишь твоя кровь. Рукопожатие. И поцелуй, когда оговорим все условия.

Ева села на постели. Отупело уставилась на свою ладонь, где не торопились заживать вчерашние порезы.

— Сойдет за кровь? У меня с ней сейчас не слишком…

— Вполне. — В один миг встав подле кровати, Мэт перехватил Евину руку, которую она лишь начала неуверенно тянуть в направлении его искрящихся одежд. Сжал — не слишком крепко, но неотступно. — Обещаю, что помогу тебе избавиться от браслета и выбраться из этого дома. Твои требования.

Мелкий шрифт, Ева, напомнила она себе, чувствуя прикосновение теплых пальцев так убедительно, словно он был материальным: уже сейчас. Мелкий шрифт. Надо оговорить все.

Если б еще не было так тяжело соображать что-либо, не говоря уже о поисках подвохов…

— Пообещай… что покинешь мое тело сразу… в тот же момент, как оно окажется за пределами этого дома. И вернешь мне. Дальше я… я сама.

Вздох его был не раздосадованным. Скорее сочувственным.

— Обещаю.

— Дурилка! Даже если ты выберешься отсюда, как ты доберешься за замка?! Не смей…

Динкин голос, вмешавшийся в разговор, вдруг исчез: растворившись на полуслове, заглохнув в неестественной тишине. Как и музыка — Ева лишь сейчас поняла, что та уже не крутится ее голове испорченной пластинкой.

Будь она в здравом уме, она наверняка могла сообразить, что без Мэта тут не обошлось. В конце концов, в комнате они были одни, и ничто не мешало ему развлекаться с ее сознанием на любимый свой манер. Или заставить ее не слышать собственных призраков, сейчас заменявших затуманенный разум.

Тогда она нашла в себе силы подумать лишь об одном.

— И пообещай… пообещай, что они не пострадают. Кейлус и Тим, и… никто в доме. — Щурясь от невыносимого света, Ева смотрела в дьявольскую синь глаз, взиравших на нее сверху вниз. — Я не хочу… чтобы они…

— Обещаю, — улыбаясь, сказал демон, — они не будут страдать.

Нет. Нет. Было в этом нечто странное: в этой его улыбке, в этих его словах, но что? Ох, как же тяжело, как же… если бы только так не путались мысли…

Синь почти уступила место черноте.

Судорожно удержавшись на краю обморочного забвения, цепляясь за призрачную ладонь того, кто держал ее пальцы в своих, Ева выкарабкалась обратно в реальность — и лицо Мэта, склонившегося к ней, было так близко, что потусторонний фосфор заслонил собою весь мир.

— Время, златовласка. У тебя его почти не осталось. — Многоголосье, певшее в его словах, успокаивало, звало, уговаривало довериться и уступить. — Сделка?..

Когда Кейлус вошел в комнату, Ева сидела на постели спиной к двери. Лицо, обращенное к окну, гладили солнечные лучи; жмурясь от яркого света, она держала Люче на коленях.

— С добрым утром, кошечка, — как можно небрежнее произнес Кейлус, приблизившись. — Знаю, это прозвучит немного неожиданно, но придется тебе приготовиться к путешествию.

Ева медленно открыла глаза. Глядя на мужчину щелями узких кошачьих зрачков, плещущихся в мерцающей васильковой сини, широко улыбнулась.

Бесполезные серебряные обломки того, что совсем недавно было браслетом у нее на запястье, Кейлус заметил на полу подле кровати безнадежно поздно.

Отшатнулся, когда огненный клинок мгновенным движением выскользнул из ножен, тоже.

…да, приди Кейлус Тибель туда, куда он пришел теперь, буквально минутой раньше, все могло бы выйти совсем иначе.

А сейчас он, расширив глаза, неверяще посмотрел на золотое лезвие в своей груди. На тонкие девичьи пальцы, сжимавшие рукоять волшебного меча, совсем недавно вторившие мелодией его собственным. На бледное девичье лицо, измененное чуждой, слегка безумной улыбкой.

Меч скользнул обратно, освободившись.

Захлебнувшись своим последним вдохом, Кейлус хрипло вымолвил имя того, кто никак не мог его услышать.

— Жаль, жаль, — опустив не запятнавшийся клинок, сказал Мэт, когда он упал — нежным девичьим голоском, оттененным звонким эхом жуткого многоголосья. — Со страданиями было бы куда веселее.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 08.03:

***

Немногим позже вышеупомянутых событий во тьме тайного прохода, ведущего из комнат подле королевских покоев в парк за дворцом, скользнул вверх по ступенькам чей-то гибкий силуэт.

Конечно, Миракл Тибель мог войти и через парадные двери. Но что-то подсказывало ему — после несостоявшейся дуэли Айрес позаботилась о том, чтобы его не подпустили к брату на расстояние ближе, чем вмещает в себя комната за надежно запертой дверью. Даже если учесть, что совсем недавно королева отбыла на заседание кабинета Советников, сторожей Уэрта ее отсутствие точно не смягчило бы. Значит, пришла пора воспользоваться черным ходом.

Самым черным.

У постороннего, даже знай он об этом секрете, такой фокус не прошел бы. Магическая защита, отрезавшая посторонним возможность попасть в королевскую обитель, вполне естественно распространялась и на тайные ходы. Но Миракл, как член королевской семьи, являлся одной из немногих персон, которых защита дворца пропускала беспрекословно, а о ходе этом им с Уэртом лично рассказал их царственный дедушка, пока еще был жив. В детстве они даже лазили здесь вместе, азартно выглядывая нечто жуткое в тенях, рождаемых бледным светом редких кристаллов на стенах. Кристаллы повесили здесь давно, и, в отличие от более современных своих собратьев, они горели постоянно, истощаясь со временем; чары изредка обновляли, но сейчас, как и семнадцать лет назад, свет едва сочился на серый камень. Помнится, Уэрт тогда еще не умел призывать свои тени, и…

Милые сердцу воспоминания прервало то, что в начале восхождения по винтовой лестнице, которая должна была привести его к книжному шкафу в одной из комнат на верхних этажах, Миракл совершенно неожиданно столкнулся с кем-то, спускавшимся ему навстречу.

К счастью, блеклого света хватило, чтобы они узнали друг друга прежде, чем прибегли к мечу и магии.

— Мирк?

— Уэрт! — все еще сжимая в пальцах рукоять своего клинка, изумленный Миракл отступил на шаг. — Что ты здесь делаешь?!

— Лучше скажи, что ты здесь делаешь.

Некромант застыл ступенькой выше брата. Скорее обескураженный, чем обрадованный.

— Тебя навестить шел, зачем же еще. С недружелюбными намерениями меня к тебе вряд ли впустят, играть в дружбу после дуэли было бы глупо — вот и воспользовался известием, что Айрес отлучилась. — Миракл разжал руку почти раздраженно. — Твой черед.

— Я взломал защиту поместья. Кажется. — В призрачном мерцании трудно было понять, лежат под глазами Герберта тени изможденности или просто неверного освещения. — Я иду за Евой.

— Я думал, Айрес велела тебе сидеть под замком.

Уже под конец фразы в голосе Миракла прорезалось сомнение.

— У меня есть для нее сюрприз. Но раньше времени его раскрывать его не стоит, так что пользуюсь отлучкой, как и ты. — Бесцеремонно скользнув мимо брата, Уэрт продолжил нисхождение к выходу из дворцовой мышеловки. — Ты, стало быть, за меня беспокоился?

— И не только, — разрываясь между желанием узнать подробности сюрприза и вывалить собственные новости, вздохнул Мирк.

Ко времени, когда они, пробравшись по длинному обледенелому туннелю под прудом, вынырнули из скрытого люка в полу милой парковой ротонды (нажав рычаг в туннеле, ты откидывал одну из каменных плит на манер крышки), братья успели дружно поругаться на столь несвоевременное стечение многочисленных обстоятельств, обсудить тонкости кормежки и ухода за драконами и понадеяться, что в отсутствие Миракла его мать не решит сплавить новоявленного питомца в псарню.

— Отвод взгляда? — оценил Герберт, глядя на плащ Миракла, на свету слившийся с окружающей обстановкой, словно мутное стекло. — Неплохо.

— Не хотел, чтобы стражники меня заметили. А когда ты не маг, как некоторые, приходится обходиться артефактами. — Накинув капюшон, тот цепко оглядел белый солнечный сад. Благо вокруг не было ни души. — Сможешь перенести нас к особняку дядюшки?

— Нас?

— Я иду с тобой. Это не обсуждается.

Герберт лишь кивнул устало: сил, желания и времени спорить у него не было.

— Магические переносы здесь не работают. Как и во дворце. Лишь за границей его территории, — коротко откликнулся он. — Как ты пролез в парк?

Мирк без лишних слов двинулся к расчищенной садовой дорожке, уводившей прочь от ротонды: колышущееся прозрачное марево примерно человеческих очертаний, не отбрасывающее тени. Выплетя рунную цепочку, Герберт двинулся следом, дорогой растворяясь в воздухе.

Он не вернул себе видимость, даже когда они перелезли через высокий каменный забор, оказавшись на тихой улочке, застроенной особняками наиболее состоятельной части жителей столицы. Конечно, у посторонних такой фокус снова не прошел бы; но поскольку в данном случае через стену перемахнули два члена королевской семьи, которых Ее Величество рада была (хотя бы внешне) принять в любое время на вполне законных основаниях, то благородные лиэры покинули парк так же легко, как немногим раньше Миракл в него проник.

— Держись за меня.

Подкрепив слова делом, невидимые пальцы Герберта вцепились в относительно видимого Миракла чуть выше локтя. Тот, не растерявшись, наощупь ухватился за брата — проявившиеся руки в перчатках, высунутые из-под плаща, забавно и пугающе смотрелись отдельно от тела.

Пару мгновений спустя они уже стояли перед крыльцом особняка Кейлуса Тибеля.

Отпустив Герберта, Миракл отступил на шаг:

— Ты уверен, что хочешь войти через главный вход? — осведомился он вполголоса.

Невидимка по соседству с ним молчал.

Миракл уже собирался повторить вопрос, когда царившую в саду тишину битыми стекляшками рассекли напряженные слова.

— Защита ослаблена. Засов с той стороны закрыт. — Ноги Герберта, стремительно шагнувшего к крыльцу, оставили следы на жестком снегу дорожки; в голосе непонимание мешалось с сосредоточенностью того, кто приготовился шагнуть навстречу чему-то, с чем встречаться никому не хотелось бы. — Смерть. Из дома разит смертью…

Миракл, вместо ответа резко откинув полы плаща за спину, чтобы не мешались, взялся за рукоять меча.

Подчиняясь неслышному слову некроманта, брякнул поднявшийся засов. Двери открылись, встречая гостей. Безмятежное солнце, бившее юношам в спину, пролилось внутрь, ярко очертив их тени на полу.

Скользком, липком, залитом алым полу.

Под сводами пустого холла колокольчиком звенел девичий голос. Фигурка в золотом шелке танцевала в солнечных лучах, косо сочившихся из окон. Евины босые ноги скользили по мрамору — там, где он остался чистым, — между и вместе с па вычерчивая красным по белизне рунную вязь внутри большого круга. Когда чертить стало нечем, она подступила к кровавой границе; макнув пальцы в лужу за пределами рисунка, одним изящным пируэтом вернулась в центр.

— I know you, — пел чистый высокий голос, окрашенный неправильными потусторонними гармониками, — that look in your eyes is so familiar a gleam… А, мальчики! — девушка наконец заметила Миракла и Герберта, медленно проявившегося в воздухе, застыв на пороге. Задорно блеснув синими глазами, поклонилась им, словно танцуя менуэт; выпрямившись, одним уверенным движением начертала руну прямо перед собой. — Все-таки явились… многое пропустили, но на финальную часть успели.

Тел было не меньше десятка. Горничные, лакеи, другие слуги. Большая часть — неподалеку от дверей, не выпустивших их из ловушки, которой обернулось их убежище. Двое мужчин, когда-то покинувших Охрану — у лестницы, в алой луже, что теперь использовал их убийца вместо палитры. Тиммир Лейд, с удивлением на лице, лежал на ступеньках — он так и не успел ничего понять, когда волшебный меч вонзился ему в спину.

Мертвая тишина, нарушаемая лишь эхом женского голоса, ясно подсказывала: искать в этом доме живых не стоит. Остальные просто не успели добраться сюда.

— Боги, — глядя на все, что освещали насмешливо яркие лучи, прошептал Миракл. — Уэрт, кто… что… это?

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 09.03:

— And I know it’s true that visions are seldom all they seem… Это, милый мальчик, я. — Повернувшись к гостям, Мэт скромно расшаркнулся окровавленной ножкой. — Детишки, помнится, тебе про меня не рассказывали… как и кому-либо еще. Большое упущение с их стороны. — Критически оглядев получившийся рисунок, он лениво подобрал рапиру, лежавшую за границами круга. — Знай ваш дядюшка, кого притащил в свой дом в нагрузку, глядишь, думал бы быстрее.

Герберт вскинул руку, но заклятие, рассыпавшись синими искрами, бессильно разбилось о невидимую границу, даже близко не достав до демона.

— Тельце мне досталось колдуньи, стало быть, и колдовать я теперь могу не хуже нее. А то и получше. — Воткнув рапиру в центр круга, Мэт насмешливо оперся на нее, словно на трость. — Не бойся, малыш, вас я трогать не буду. Если не станете мешать.

— Ты нарушил условия, — отчеканил Герберт, глядя на золотое платье, тут и там прожженное пропущенными заклятиями и продырявленное ударами тех, кому не хотелось умирать. В частности — представителей Охраны, подле одного из которых валялся выпавший из рук нож. — Еве причинили вред. По твоей вине. Я расторгаю договор.

— Милости прошу. У меня уже другой договор, пока он действует, я останусь здесь. — Мэт прикрыл глаза; сходство с Евой теперь, когда меж девичьих век не плескался синий фосфор, стало еще более пугающим. — Ненадолго, надеюсь.

Миракл, успевший подобраться к барьеру, чуть пошатнулся, налетев на незримую преграду. Рубанул обнаженным клинком по прозрачному куполу: неполное понимание происходящего вполне позволяло ему понять, что тварь в Евином теле нужно остановить.

— Только не говори, что вы были так глупы, чтобы призвать демона, — осыпая барьер стальным градом быстрых экономных ударов, проговорил юноша безнадежно. Лезвие пружинисто отскакивало от воздуха, по которому поползли едва заметные трещины, но трещинами все и ограничилось.

Герберт едва ли его услышал — пальцы некроманта сплетали рунную паутину, язвя заклятиями магический щит. Черные тени, соткавшись у Мэта за спиной, бесшумно прошли сквозь прозрачную стенку — девушка, даже не открывая глаз, рассекла их несколькими ловкими движениями клинка, крутанувшись вокруг своей оси.

— Ты начинаешь мне мешать, — заметил демон ровно.

— Ева! — крикнул Миракл, опустив бесполезный свой клинок. Пробить барьер заговоренной стали оказалось не по силам; даже если бы пробил, обратить меч против мгновенно регенерирующей нежити, да еще той, в целости которой ты непосредственно заинтересован, было не самой лучшей идеей. — Ева, не позволяй ему…

— Это так не работает, мальчик. Она вас не слышит. И не услышит.

— Она ни за что не заключила бы с тобой сделку, — процедил Герберт, тщетно пытаясь прорвать нерушимый купол.

— Я намекал тебе поторопиться. Когда сидишь в блокирующем браслете, медленно превращаясь в труп, а прекрасный принц не спешит вытаскивать тебя из клетки, поневоле примешь помощь кого поближе. — Когда линии кровавого круга стали медленно насыщаться колдовской белизной, Мэт удовлетворенно взглянул на них из-под приоткрытых ресниц. — Успокойся, малыш. Получишь ты свою куклу обратно… как только она станет мне без надобности. Может, я даже оживлю ее в благодарность. Смотреть, как она от этого взбесится, будет куда забавнее, чем просто убить. — В щелях его глаз полыхнула синяя бездна. — Пошли вон. Мне некогда с вами возиться.

Часть потолка — прямо над головой Герберта — рухнула вниз. Едва заметив движение, Миракл бездумно сбил брата с ног, отпихнув в сторону, вместе с ним полетев на пол; прежде, чем оба упали, порыв колдовского ветра швырнул обоих обратно на улицу, за тут же захлопнувшиеся двери.

— Я бы щитом нас прикрыл, болван, — огрызнулся Герберт, вскочив почти сразу, как его ударило спиной о мраморное крыльцо.

— У тебя и без того, кажется, проблем хватало. — Поднявшись на ноги ловко и стремительно, точно кошка, Миракл уставился на запертый вход в дом, ставший склепом. — Что за круг? Что он делает?

Некромант, не реагируя, раздраженно махнул руками. Когда двери остались запертыми, шагнул ближе, ощупывая ладонями холодное дерево.

— Теперь так просто не открыть. Запечатал изнутри, ну конечно…

— Что он делает? — повторил Миракл.

— Открывает проход в Межгранье. — Герберт сосредоточенно чертил пальцами в воздухе замысловатые пассы, точно распутывая незримые кружева. — Он войдет туда в Евином теле. В ее теле откроет новый проход — из Межгранья сюда. И обретет свободу.

— Свободу от чего?

— От Межгранья. Демоны не могут сами открывать проходы между мирами, но в телах колдунов, как ты уже убедился, обретают возможность колдовать. Когда он откроет проход с той стороны, то сможет выйти сюда в своей истинной форме. Не ограниченный больше ничем.

— Я, конечно, мало смыслю в магии, но двусторонний проход потребует колоссального количества энерги… — Миракл осекся. — О, боги.

— Именно. Жизненная энергия всех, кого он вырезал, еще разлита в воздухе. Он использует ее, как топливо, потому еще и не закончил. — Герберт бережно и аккуратно крутанул ладонью: казалось, он наматывал на палец призрачную нить. — Собрать ее и вдохнуть в руны — процесс не быстрый.

Выдохнув облачко пара в морозный воздух, Миракл свободной рукой ослабил шейный платок; на тонком шелке блеснула золотом в солнечном свете брошь с гравировкой в виде инициалов владельца.

— Что нам делать?

— В человеческом теле демоны ограничены возможностями тела. Они увеличивают твою магическую мощь… наверняка так он и избавился от браслета, тот просто не выдержал силы, которую сдерживал. Но чтение мыслей, иллюзии — этого он лишен.

— Сомнительное преимущество.

— Лучше, чем никакое. — Герберт рассек воздух жесткой горизонтальной линией, подводя черту чар. — Готово.

Оба посмотрели на двери, понимая: даже если сейчас они войдут внутрь, все может закончиться точно так же, как минуту назад.

— Мы должны как-то вышвырнуть его из тела. Не просто положить на лопатки. — Миракл казался спокойным, как и его брат. — Ты не можешь ее отключить?

— Не могу. Пока в ней демон, у меня нет над ней власти. — Некромант щурился на солнце, бившее в глаза, равнодушное к происходящему. — Я знаю ее. Она бы не заключила сделку без приемлемых условий. Он должен был предложить ей что-то, что показалось бы ей нормальной ценой, что-то…

Герберт замолчал.

Воззрился на меч, который Миракл по-прежнему держал в опущенной руке.

— Твой клинок заговорен.

— Сам знаешь, — подтвердил Миракл, мудро не тратя время на расспросы.

— На пробитие барьеров тоже.

— Не таких мощных. Сам видел, я его разве что поцарапать могу.

— Если я волью в него побольше силы, пробьет и такой. — На губах Герберта проявилась едва заметная, капельку неприятная, крайне опасная улыбка. — Он ослабил защиту, убив тех, кто ее сотворил. На магические перемещения в том числе… очень кстати.

Когда двери в особняк распахнулись вновь, девичья фигурка стояла в круге, широко раскинув руки. Мерцание Люче, вогнанной в щель между плитами пола, померкло перед звездной белизной, окрасившей колдовские линии; воздух в центре змеился трещинами, медленно растекавшимися в стороны, ткавшими овал будущей прорехи в пространстве.

Когда мертвые представители Охраны, лежавшие в непосредственной близости от круга, беззвучно поднялись — внутри барьера, подчиняясь силе, которую не могли остановить магические щиты — Мэт скучающе обернулся через плечо. Небрежно, точно отмахиваясь от надоедливых мух, двинул руками, отшвыривая умертвий от себя: не дойдя до начертанных кровью линий, от невидимого толчка те пролетели через весь зал. Ударившись о стены, затихли, чтобы больше не подняться.

Свою функцию — подарить нескольку секунд Мираклу, успевшему вогнать кончик клинка в невидимую преграду, отделявшую их с Гербертом от демона — они все равно уже выполнили.

Миг, и клинок засиял ярче, чем рисунок на полу. Миг, и прозрачный купол пошел трещинами. Миг, и барьер исчез, точно лопнувший мыльный пузырь; Мэт повернулся к тем, кто прорвался внутрь, — но щупальца колдовских теней обвились вокруг его запястья, вновь вынудив отвлечься, защитившись волшебным лезвием.

Когда тени растворились клочьями черноты, Миракла от цели отделял только шаг.

Рапира скользнула по шейному платку, целя в горло. Ловко уклонившись, юноша встретил лезвие плащом, запутав сталь в шерстяных складках. Сшиб противника с ног, сжал его железной хваткой — и упал прямо на Уэрта, уже ждавшего с другой стороны.

Раньше, чем не-Ева успела сотворить что-либо, что помогло бы ей выпутаться из нежеланных объятий, все трое исчезли.

Трещины разрывающегося пространства поблекли и пропали. Белые линии мягко погасли, вернув первозданный и обыденный кровавый цвет. В доме воцарилась тишина… ровно до тех пор, пока внутрь, привлеченные сигналом о вопиюще тревожной магической активности, не ворвались прибывшие стражники.

Один из которых обнаружил среди мертвых, крови и рун кое-что, чего найти там никак не ожидал.

***

— Все? — напряженно спросил Миракл, когда они с Уэртом сели на обледенелой брусчатке за воротами замка Рейолей.

Некромант склонился над девушкой — Миракл так и не выпустил ее из рук. Бледной, неподвижной, сейчас как никогда похожей на мертвеца. Люче, выпавшая из безвольных пальцев, лежала на подоле поймавшего ее плаща, сердито поблескивая в сером дневном свете: на Шейнских землях, в отличие от столицы, было облачно.

— Да. Я вижу ее ауру. — Бесстрастный, очень уверенный голос не вязался с тем, как дрожащие пальцы Герберта огладили холодный Евин лоб. — Очнись.

Та послушно приоткрыла глаза. Посмотрела перед собой мутным, несфокусированным взглядом — блекло-голубым, без следов дьявольского фосфора.

Так и не увидев того, на что смотрела, снова смежила ресницы, проваливаясь в бессознательность.

— Она слишком долго обходилась без подпитки. — Подхватив девушку на руки, Герберт осторожно выпрямился. Быстрым, граничащим с бегом шагом направился по дороге к замку. — Идем. Пора домой.

Последнее — тихое, трепетное — явно было обращено скорее к Еве, чем к Мираклу. Что не помешало последнему пойти следом, предварительно осторожно сбросив плащ, закутав в него волшебный клинок.

— Дай-ка угадаю, — произнес он, нагнав брата, неся на вытянутых руках объемистый шерстяной сверток; спав с плеч владельца, плащ потерял прозрачность, обратившись обычной тканью. — Меч гномий.

— Верно.

— И ради него-то вы с демоном и связались.

— Должен же у девы из пророчества быть огненный клинок.

— Чисто технически у нее должен быть огонь в сердце.

— Ты не хуже меня знаешь, кого ждет народ.

Переступая через блеклые тени деревьев, косо ложившиеся на дорогу, Миракл вздохнул. Взглянул на приближающиеся башни опустевшего замка.

— Значит, она и правда отдала ему тело лишь до тех пор, пока то не покинет дядюшкин дом, — произнес он.

— Иначе она бы не согласилась.

— И как ты догадался?

— Знаю демонов. Знаю ее. — Герберт бережно приподнял руки, удобнее перехватывая свою драгоценную ношу. — Если он пообещал вытащить ее из особняка, то не соврал. Он и правда собирался вытащить ее — в Межгранье. Если он пообещал покинуть тело, как только то окажется вне дома, то снова не соврал. В Межгранье времени нет, там понятия «как только», «сразу», «немедленно», «в ту же секунду» размыты в бесконечность. Возможность открыть проход у него осталась бы.

— Беспроигрышный вариант.

— Если бы не явились мы — да.

Оставшийся путь проделали молча, пока в дверях не натолкнулись на Эльена, спешившего навстречу долгожданным визитерам.

— Господин! Слава богам! Ваше возвращение осияло эти мрачные безлюдные стены, как солнце осеняет… — когда призрак перевел взгляд на Еву, лежавшую сломанной куклой, сиявшая в его глазах радость сменилась почти ужасом. — А что…

— Ей нужна ванна, — бросил Герберт, не замедлив шаг. — Сейчас.

Проглотив все велеречивые слова приветствия вместе с вопросами, Эльен дернул головой в коротком кивке. Развернувшись, помчался наверх, в буквальном смысле не касаясь ногами пола.

— Ты не думал, что в особняке найдут следы твоих заклятий? — напряженно осведомился Миракл, пока они с братом поднимались на верхние этажи. — Дом наверняка уже кишит стражниками.

— Не сомневаюсь. Именно поэтому я не спешу туда вернуться. За ножнами от ее клинка. — Если Герберту и тяжело было поднимать свою ношу по высоким ступенькам, он ничем этого не выказывал. — Эманации прохода, даже не открытого до конца, перекроют следы всей другой магии. К тому времени, как они рассеются, моих там уже не останется.

— Значит, нашу причастность к… ко всему этому… не обнаружить.

— Нет.

— Хоть это хорошо.

К тому времени, как они поднялись и добрели до ванной комнаты, Эльен уже собственноручно опрокидывал в наполовину заполненный бассейн очередное ведро воды, присовокупляя ее к текущей из крана.

Следующую пару минут Миракл с дворецким наблюдали, как некромант замешивает целебный раствор, опустошая десяток призванных банок и склянок; волшебные ингредиенты окрасили теплую воду поочередно в зеленый, синий, голубой и солнечно-золотистый. Деликатно отвернулись, когда Герберт ножом вспорол на Еве изодранное окровавленное платье, позволив ему тряпкой упасть по соседству с рапирой — Миракл положил ту прямо на пол, рядом с законной владелицей, не решившись вытряхнуть клинок из плаща. С волшебными мечами шутки плохи.

Выждав какое-то время, Миракл осторожно покосился на бассейн через плечо.

Герберт стоял на коленях в воде, держа ладонь на рубине. Багряное сияние, сменившее редкую умирающую пульсацию, пробивалось меж его пальцев, лучами струилось сквозь жидкое золото, укрывшее девушку под водой мерцающей вуалью.

— Тебе нужно возвращаться, — отвернувшись, сказал Миракл отстраненно. — Если не хочешь, чтобы Айрес заметила твое отсутствие.

Герберт отнял пальцы от тонкой кожи, медленно гревшейся водным теплом. Нежно, точно касаясь хрусталя, погладил шелковую щеку, неподвижные губы, длинные волосы, разметавшиеся жемчужными разводами — казалось, кто-то разлил по бумаге светлую краску.

— Уэрт, давай. Разбудить ее ты сможешь и издали.

— Знаю. — Скользнув по беспомощно тонкой руке, его пальцы сжали безответные Евины пальцы. — Я вернусь. Обещаю.

Когда некромант выбрался из бассейны, с его штанов — он влез в воду, сняв только ботинки — веселыми струйками побежала вода.

— Присмотри за ней, Эльен, — сухо произнес Герберт, обуваясь. — Будь рядом, когда она проснется.

— И что мне ей сообщить?

— Скажи, что… нет. Это я лучше скажу сам. — Выпрямившись, некромант сжал губы. — Скажи, что Айрес держит меня взаперти. Я приду, как только смогу.

Поклон призрака был почти страдальческим.

— Полагаю, большего мне пока услышать не суждено, — лишь добавил он смиренно.

— Миракл расскажет.

— Потом. Сейчас нужно наведаться домой, — устало откликнулся тот. — Если помнишь, у меня теперь тоже есть за кем приглядывать.

— Могу подкинуть до дома.

— Ты и без того сегодня наколдовался. — Миракл вгляделся в лицо брата: при нормальном освещении лишь отчетливее видны стали его впалые щеки и скулы, заострившиеся, точно их подточили резцом. — До дворца-то сил добраться хватит?

Герберт смерил его взглядом, ясно говорившим: недооценивать его не стоит. Даже брату. Особенно брату.

— Идем, — сказал он, направляясь к двери. Мокрые штаны, казалось, не доставляли своему владельцу ни малейшего дискомфорта.

— Кристалл для связи не хочешь прихватить?

— Слишком рискованно. Если Айрес его найдет, непременно поинтересуется, откуда я его взял.

Обратно спускались и шли снова молча. Возможно, потому что ощущения победы не было. Возможно, потому что эта победа никак не могла исправить того, что ей предшествовала.

Возможно, потому что настоящая битва — оба прекрасно это помнили — им только предстояла.

— Спасибо, — сказал Герберт, когда они вернулись к воротам.

Прекрасно поняв, за что его благодарили, Миракл молча пожал брату руку. Скупо обнял, хлопнув по плечу.

— Значит, Кейлус тоже мертв, — все же произнес он то, что нужно было произнести.

В том, как Герберт пожал плечами, ясно читалось: даже если их дядя действительно мертв, это не слишком его огорчает.

— Если честно, сейчас это меня волнует меньше всего.

— Да, — после секундного колебания согласился Миракл. — Пожалуй. — Помолчав, он потянулся к вороту куртки. — Ладно, увидимся.

Герберт исчез первым. Еще прежде, чем Миракл выправил из-под куртки тяжелый, с пол ладони кристалл, призванный вернуть его домой.

Еще прежде, чем Миракл замер: когда его пальцы, в поисках цепочки скользнув по шейному платку, сообщили владельцу неожиданную и не слишком приятную новость.

Часть платка отсутствовала. Отрезанная тонким золотым лезвием, сегодня чуть не доставшим до его горла. Та часть, на которой красовалась брошь с инициалами «М. Т.».

Мысль о том, где теперь находилась эта брошь, Мираклу Тибелю совершенно не нравилась.

Глава 14. Lugubre

(*прим.: Lugubre — мрачно, зловеще, печально (муз.)

— У меня скверные вести, — сообщила королева племяннику, когда их совместный ужин приблизился к концу.

Во дворец Айрес вернулась уже под вечер. Куда позже, чем обещала. По причинам, о которых несложно было догадаться. Эти же причины угадывались в мрачности ее взгляда и жесткости, тенью легшей на красивое лицо.

Она не торопилась заводить разговор, которого ее наследник ждал. Но неизбежность этого разговора Герберт читал в каждом ее движении, сопровождавшем трапезу.

Естественно, Герберт ничем не проявил своей догадливости, ответив на изречение уместно хмурым взглядом.

— Кейлус мертв.

Не мигая, наследник престола воззрился на королеву через разделявший их стол.

— Не может быть.

— Кто-то устроил резню в его особняке. Убили не только его, но и всех слуг. — Промокнув губы, Айрес аккуратно сложила шелковую салфетку пополам. Затем вчетверо. — Среди которых, как выяснилось, было немало персон, неугодных власти.

— Никак хотели сделать тебе подарок.

Айрес устремила внимательный взор на его равнодушное лицо.

— Вижу, ты не слишком огорчен.

Герберт едва уловимо пожал плечами:

— Тебе прекрасно известно мое к нему отношение. Изображать скорбь лишь потому, что это мой родственник, я не собираюсь. Точно не перед тобой.

— Это верно, — задумчиво согласилась Айрес. Помолчала. — Жаль, я была привязана к нему несколько больше твоего. — Салфетка, уже свернутая в маленький тугой квадрат, недобро сжалась в изящных бледных пальцах — словно в мыслях королевы в этот самый момент они сжимались на чьем-то горле. — Кто бы это ни сделал, он поплатится.

— Есть догадки?

— Есть рунный круг, начертанный кровью. Убийцы пытались открыть проход в Межгранье — подозреваю, чтобы сбить власти со следа. Есть проход, смердящий так, что следы чар толком не разобрать. Думаю, ритуал прервали, хотя разобрать сложно. — По тому, как Айрес тирин Тибель медленно отложила салфетку, стало ясно: то, что она скажет сейчас, важнее всего, что было сказано до того, каким бы значимым оно ни было. — И есть арест.

— Вот как. Кто задержан?

— Мирк.

Рука Герберта, скучающе тянувшаяся к бокалу с водой, застыла и дрогнула, точно наткнувшись на невидимый лед.

— Миракл?

— Его задержала Охрана. Для допроса. В особняке обнаружили его брошь. С инициалами, прямо в круге. — Под застывшим, замороженным неверием взглядом племянника Айрес подалась вперед. — Сперва Мирк утверждал, что никуда не выходил сегодня, а брошь ему не принадлежит, но кое-кто из Охраны… несколько превысив полномочия, ибо весомых оснований прибегать к досмотру памяти не было, но такое рвение можно понять… заглянул в голову его дворецкому. Сам Мирк, как ты понимаешь, по положению и привилегиям своим неприкосновенен. По крайней мере, пока не найдут более весомых доказательств его виновности. — Вздох Айрес трепетом отразился на лепестках цветов, желтевших в вазах, украшая стол. — Брошь, конечно же, его. Около полудня Мирк покинул особняк, да еще в маскирующем плаще. Вернулся где-то час спустя. Убийства были совершены примерно в то же время.

Все же сомкнув пальцы на тонком хрустале, Герберт плавно, словно двигая рукой сквозь водную толщу, поднес бокал к губам. Глядя в точку, незримо обозначенную где-то на переносице сидевшей напротив женщины, сделал пару очень медленных глотков.

— Плохо дело, — ровно проговорил он наконец, не отнимая бокал ото рта. Лишь чуть опустил ножку, чтобы вода не касалась губ.

— Очень, — усталый голос королевы звучал вполне искренне. — Его арест нужен мне сейчас меньше всего. Это может вызвать ненужные… волнения.

— Я думал, ты будешь рада, учитывая твоя опасения на его счет.

— Рада тому, что мне придется уничтожить собственного племянника?

— С собственной сестрой тебя это не остановило. С братом тоже.

Голос Уэрта остался ровным.

По комнате разлилась мгновенная тишина.

— Уэрт, ты же знаешь, как я тоскую по твоей матери, — когда Айрес заговорила вновь, голос ее был легче и нежнее шелка. — По отцу Мирка, поверь, тоже.

— Но ты убрала его, когда возникла нужда.

— Если не веришь в мои родственные чувства, поверь в мою мудрость. Сейчас гибель Мирка была бы совершенно лишней.

— Так велела бы его отпустить.

— Уже. Хотя у меня остались некоторые сомнения в дальновидности этого шага. — Опустив взгляд, Айрес неторопливо оправила манжеты, кружевной пеной окаймлявшей ее тонкие кисти. Перед ужином она облачилась в брюки и рубашку; бордовый шелк лег на талии и груди изгибами, которым завидовали многие юные представительницы столичной элиты. — Если это провокация, организованная лицом, не причастным к Мирку и его… сторонникам, от меня могли этого ждать. Известие, что один наш родственник в кровавой бойне убил другого, не пойдет на пользу репутации нашей семьи, но известие, что я покрываю убийц среди этих родственников, тоже. Мирк пока под домашним арестом.

— Он никак не мог открыть проход.

— Один человек, даже столь искусный во владении клинком, вряд ли в одиночку вырежет целый особняк. Без сообщников не обойтись. К тому же на доме Кейлуса была магическая защита, пробить которую в свою очередь могла только магия.

— Он не убийца. Он этого не делал.

— Я знаю, — изрекла Айрес мягко и успокаивающе. — Кто-то подставил его. Весь вопрос в том, кто и зачем. — Последнее прозвучало столь же задумчиво, сколь недобро. — Если надеялись окончательно запятнать репутацию Тибелей, то избрали самый глупый способ. И плохо представляли себе высоту, с которой нас придется сбросить. Если Мирк… крайне маловероятно, совершенно не его стиль, но все же… хотел использовать это в качестве толчка к восстанию — под домашним арестом ему будет трудно координировать действия с сообщниками. Охрана прослушивает весь дом, и я велела усилить наблюдение за некоторыми персонами из его окружения, наиболее подозрительными. Со связанными руками действенный переворот не организуешь. — Снова посмотрев на племянника, королева чуть сузила глаза. — Забавно, я думала, в свете ваших недавних… разногласий до него тебе дела тоже не будет. Забыла, что детская дружба никогда не умирает до конца.

Герберт не стал спрашивать то, что спросить было бы не лишним. Лишь поставил на стол бокал, который до сих пор держал у губ.

Вопрос «не обнаружила ли Охрана в доме нечто подозрительное — к примеру, маленького дракона» определенно сам по себе был бы очень подозрительным. К тому же едва ли Айрес не упомянула бы о столь интересной детали, будь она обнаружена.

— Как ваша с Кейлусом? — спросил некромант вместо этого.

По паузе, предшествовавшей ответу, стало ясно — найти и дать этот ответ королеве не менее сложно, чем разгадать головоломку, заданную ей смертью Кейлуса Тибеля.

— Как наша с Кейлом, — все же подтвердила она негромко. Помолчав, откинулась на бархатную спинку стула, глядя на своего наследника из-под приспущенных ресниц. — Я погорячилась, заперев тебя здесь. Можешь вернуться в свой замок, если хочешь.

Перевод темы вышел неожиданным. И удивительно резким. Впрочем, если вспомнить сложные отношения Айрес с ее кузеном, можно было понять, почему она хочет перевести тему так, чтобы не возвращаться более к предыдущей.

Лицо Герберта осталось бесстрастным.

— Правда?

— Судя по всему, что я наблюдала эти дни, любовное безумие тебя оставило. Пока Мирк под арестом, едва ли вам представится возможность довести дуэль до конца. И я прекрасно вижу, как не по душе тебе быть здесь. Сидеть под замком, словно непослушный ребенок… Я лучше кого бы то ни было знаю, как хорошо ты умеешь сдерживать эмоции, и благодарна, что ты ни слова не выговорил мне за все это — но это не может не унижать тебя и не заставлять злиться. В свете создавшейся ситуации последнее, что я хочу — создавать сложности еще и между нами. — Айрес царапнула алым ноготком по белоснежной парчовой скатерти. — Правда, когда ты под этой крышей, мне не приходится волноваться за твою безопасность.

— Кажется, я неоднократно доказывал, что вполне способен за себя постоять, — напомнил некромант холодно: в ответ получив теплую, слегка извиняющуюся улыбку.

— Прости. Ты же знаешь… сколько бы лет ни было детям, для родителей они всегда останутся несмышлеными малышами. — Королева слегка развела руками, подкрепляя слова и улыбку жестом. — Если закончил с едой, можешь идти хоть сейчас.

— Я никуда не тороплюсь.

Самый пытливый взор и острый слух не уловил бы фальши за этими равнодушными словами.

— Просто я знаю, что к десерту ты все равно не притронешься. А Эльен наверняка уже на стенку лезет от невозможности перекинуться с кем-нибудь словечком. И Мелок соскучился. — Положив подбородок на руки, Айрес огладила лицо племянника даже печальным каким-то взглядом. Она больше не улыбалась. — Уэрт, я не собираюсь удерживать тебя там, где тебе не хочется быть. Я и без того сделала то, чего не должна была делать. Прибегла к рычагу, к которому не должна была прибегать — даже для твоего собственного блага. Твой комфорт, душевный и не только, для меня важнее всего.

— Прямо-таки всего.

— Ладно, столь же важен, как благо страны.

— В это я уже верю.

Когда некромант неспешно поднялся из-за стола, королева опустила глаза, изучая тонкие птичьи косточки на своей тарелке.

Не глядя, как Герберт огибает стол, чтобы подойти к ней.

— Спасибо, — сказал он, склонившись над ее стулом. На миг невесомо прижался сухими губами к гладкой бледной щеке. — Я ценю все, что ты для меня делаешь.

Улыбнувшись, Айрес повернула голову. Коснулась легким поцелуем ладони, которой племянник оперся на ее плечо:

— Люблю тебя.

За тем, как Герберт уходит, она тоже не следила. Сидела, почти мечтательно наблюдая, как легкий сквозняк из приоткрытого окна — королева не любила духоту — щекочет холодом цветочные лепестки.

Корона налагает обязанность следить за многими вещами, которые тебе совсем не по душе. Но не в данном случае.

Не в этот конкретный момент.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТ 18.03:

***

Она дрейфовала в черноте. Тьма окутывала ее черной водой, утягивала вглубь, в бездонную тишину, где не было ничего.

Кроме голосов.

— Ты умрешь, — тоненько шептал один. Не женский, не мужской, не юный, не старый — просто шелест коротких слов, касавшихся слуха погребальным покровом.

— Тебе не спастись, — сказал другой. Тоже без пола, тоже без возраста — просто слог в песне манящего небытия.

— Смирись.

— Сдайся.

— Останься здесь…

Действительно, почему нет? Ведь здесь тишина, и покой, и никакой боли, и никаких тревог. Можно просто зажмуриться и отдаться черноте, раствориться в ее объятиях, потерять себя, чтобы никогда больше не найти.

Себя…

Воспоминания о заключенной сделке пришли разом — вместе с осознанием, кто она.

Распахнув глаза, Ева всплеснула руками. Рассекая черноту, как масло, рванула вверх: к поверхности, которой она не видела, но которую предполагала. В направлении, противоположном тому, куда тянули вкрадчивые голоса чего-то, окружавшего ее, властвовавшего над ней, стремившегося подавить, поглотить…

Она сделала едва ли пару движений, когда вверху показался свет. Отчаяннее засучив руками и ногами, Ева устремилась к нему — и за миг до того, как вырваться, уперлась в нерушимую прозрачность льда. Тонкого и чистого, как стекло.

Плыла она, оказывается, вовсе не вверх. Вбок. Лед служил стеной комнаты, которую Ева успела хорошо узнать. Среди золотых тонов за керфианским аналогом фортепиано сидела Динка, за ней стоял Лешка со скрипкой, выводя смычком неслышную музыку. Кейлус облокотился на крышку клаустура, листая Динке страницы — в учаге Ева с однокурсниками в шутку нарекли эти почетную должность «перевертмейстером». Судя по тому, что в процессе переворачивания Кейлус говорил что-то, отдавая указания, написаны эти страницы были им самим; а, может, просто давал советы, как мастер мастеру.

Все трое стояли к Еве спиной.

Когда Лешка обернулся, она выпустила в черную воду пузырек воздуха, сорвавшийся с губ вместо крика.

Сверкнув синими, без белков глазами, Лешка — то, что им притворялось — улыбнулся ей. Бросив на пол скрипку, с размаху наступил на нее, заставив дерево брызнуть осколками. Со смычком в руке подошел к клаустуру: двое за ним, беззаботно музицировавшие, почему-то не обратили на него ни малейшего внимания.

Смычок вошел Динке в спину, словно нож.

Черные клавиши сделались красными.

Беззвучно крича, захлебываясь темнотой, Ева заколотила кулаками по тому, что не позволяло ей вмешаться. Лед пошел трещинами — не раньше, чем не-Лешка приблизился к Кейлусу. Спокойно перевернувшему очередной нотный листок, будто не заметив, что его ученица упала лицом на пюпитр.

Когда Ева, вырвавшись из темноты, рухнула на золотистый ковер, задыхаясь, наконец-то слыша собственный крик — было уже поздно.

— Ты никого не спасла, глупая, — сказал Мэт: теперь с собственным лицом, издевательски смеющимся. Он стоял над телом Кейлуса, без стона, без вскрика рухнувшего наземь. — Даже себя.

Она сама не заметила, как оказалась на ногах. Сама не заметила, как в руке оказалась Люче. Осознала лишь, что в один миг очутилась рядом с демоном, и пальцы сами взметнулись, направляя золотое лезвие в чужое сердце — если, конечно, у демона могло быть сердце.

Клинок вонзился легко и беззвучно.

Подняв взгляд от места, где сталь вошла в фиолетовую ткань, искрящуюся звездным аметистом, Ева посмотрела на того, кого убила.

Она так и не поняла, от чего проснулась. От звучания голоса, велевшего ей очнуться — или от ужаса, прошившего ее, когда она поняла, что смотрит в мертвые глаза Герберта.

— Тише, — сказал некромант, когда она дернулась в его руках. — Ты дома.

Герберт. Живой. Теплый. Настоящий.

Дома…

Моргнув, привыкая к свету, Ева огляделась. С чего-то ожидая увидеть свою комнату в московской квартирке — с Динкиным пианино, мерцающим компьютерным монитором на столе и подушками с Тоторо, сереющими на диване. Но, конечно, вокруг была только ванная комната, где она так часто приходила в себя после целительного сна.

Нет. Она не дома. Но она в безопасности. И Герберт снова рядом.

Значит, Мэт сдержал обещание…

— Ты же был у Айрес, — немного сонно проговорила Ева. Полулежа на коленях у некроманта, примостившегося на полу, с мокрыми волосами, закутанная в огромное холщовое полотенце: видимо, Герберт только вытащил ее из бассейна.

— Был, — согласился он, прежде чем склониться к ее лицу.

Часы в теплой воде — она всегда была теплой, даже когда Ева просыпалась — сделали свое дело. На сей раз их губы были примерно одинаковой температуры.

— Не представляешь, как я рад, что ты в порядке, — произнес Герберт потом. Пусть даже предшествовавшее словам сказало все лучше них.

Она слабо улыбнулась. Села сама, рядом с ним — просто чтобы убедиться, что она может.

Ни следов галлюцинаций. Если, конечно, это все не одна сплошная галлюцинация. Воспоминания о последних сутках, проведенных в доме Кейлуса, всплывали урывками, словно тающие осколки кошмарного сна.

То, как она заключала сделку, и вовсе почти не помнилось.

— Надо же. Все получилось. — Еще не веря до конца, что ее безумная авантюра увенчалась успехом, Ева плотнее завернулась в полотенце, завязав его на груди. — Расскажешь мне, как я…

Детали сделки просочились сквозь лохмотья памяти одновременно с тем, как увидела Люче. Детали, напомнившие, что Мэт никак не мог доставить ее прямиком в замок Рейолей.

Впрочем, эти мысли отошли на задний план, когда Ева увидела золотое лезвие, мерцающее на шерсти свернутого комом плаща.

Третий раз. Ее клинок покинул ножны в третий раз. Теперь у них всего сутки, прежде чем придется вложить его обратно, или чары иссякнут. Иначе говоря, добро пожаловать на поклон к гному.

Когда? Зачем?..

— Почему… — растерянность, овладевшая Евой, даже говорить ей толком не дала: теснившиеся в голове вопросы распихивали друг дружку, просясь на язык все одновременно. — Где ножны?

— Остались в особняке Кейлуса, полагаю. — Герберт ответил очень спокойно. Так спокойно, словно самого себя в этот миг убеждал оставаться спокойным. — Не волнуйся, я их верну. Как только чуть уляжется шум, и в особняк можно будет проникнуть незамеченным.

— Я… Мэт… он достал ее? — забыв, что некромант не должен ничего не знать о сделке, она непонимающе, в легкой панике отвернулась от Герберта. Переместилась ближе к Люче: не поднимаясь, ерзая коленками по полу. — Но теперь… как мы теперь?

Ответа не последовало. Один странный, судорожный какой-то выдох. И откуда-то взявшийся ритм, отбиваемый чьими-то туфлями по мрамору.

Ева еще успела подумать, что это Миракл. Или Эльен. Хотя призрак по понятным причинам ходил бесшумно. И, лишь обернувшись, осознала всю несусветную глупость этой гипотезы.

Впрочем, то, что она увидела, казалось еще невероятнее.

Может, она все еще спит?..

Опустившись на колени, в движении проявляясь из воздуха, женщина в алом шелке подхватила Герберта прежде, чем тот успел повалиться набок. Обняла, словно собираясь баюкать перед сном.

Заглянула в лицо некроманта — бледное, с кровью, медленно прочерчивавшей щеку от ноздрей, с полуприкрытыми глазами, в которых еще читалось мучительное изумление.

Был, сказал он минутой раньше. Был в гостях — в плену — у Айрес. А теперь здесь, отпущенный на волю. Ведь это так умно: поймать пташку, посадить в клетку, заставив истосковаться по тому, с кем она никак не могла повидаться в заточении — а потом отпустить, чтобы посмотреть, куда она тебя приведет…

— Бедный, маленький мой глупыш, — молвила Айрес тирин Тибель. В голосе ее звучала печаль. — К сожалению, любовное безумие тебя все-таки не оставило. Иначе сразу бы проверил, все ли в порядке с защитой замка… и не внес ли в нее кто-нибудь изменения,