КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 454882 томов
Объем библиотеки - 652 Гб.
Всего авторов - 213559
Пользователей - 100079

Впечатления

vovih1 про Шаман: Эвакуатор. Часть 1 (Альтернативная история)

Так тут огрызок, автор еще пишет

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ANSI про Романов: Липовый барон (Альтернативная история)

ГГ постоянно "синий", непонятно, как в ТО время, когда креплёное вино было 4,5 градуса, можно так ужираться... для школоты ((

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ANSI про Никитин: 2039 (Боевая фантастика)

хня какая-то, герой кичится тем, что в нём железок понатыкано (имплантов) и он типа круче всех ((( дошёл до 4й главы и удалил эту муть

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Фрай: Чужак (Фэнтези: прочее)

Комментируемая часть-предисловие

В коротком предисловии ат автора мы узнаем краткое описание мира, в котором и происходит «все действо», однако (боюсь) что для читателя ранее незнакомого с СИ все вышесказанное покажется... несколько сумбурным и непонятным. Хотя — если считать «данную лекцию», как необязательное «введение в тему» (где описываются условия заданного мира), то в целом ее чтение не должно принести особого разочарования или скуки.

И хотя автора неоднократно упрекают «в скупости описаний», всему сказанному в предисловии со временем будет дано (порой) долгое и местами (даже) нудное пояснение)) Так что пожалуй — не стоит цепляться к предисловию, если Вы хотите открыть эту СИ...

Основная же беда, которую же здесь можно «встретить» (судя по комментам), это слишком предвзятое отношение к СИ в целом (и в основном именно у современного читателя). У тех же кто имел возможность познакомиться с данной СИ ранее, данные проблемы (думаю) уже не возникнут. И про все «шероховатости» (видные сегодняшним взглядом) лет 10 назад никто бы даже и «не заикнулся»)) А сейчас... сейчас уже такое «море всяческих вариантов», что эта «старая добрая история» может смотреться не в выгодном свете)) Впрочем, не знаю, как для кого — но не для меня, это уж точно!))

P.S А уж если есть возможность прослушать данную СИ (а не прочесть), так и вообще.. )) Главное при этом, чтоб аудиоверсия книги не подкачала... а то порой бывает такая озвучка, что никакой сюжет уже не спасет :-(

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Кононюк: Шанс? Жизнь взаймы (Альтернативная история)

Вторая часть (как ни странно) практически ничем не отличается от первой. И как прежде: ГГ пытается разобраться в себе и в том, «что ему делать»... Ведь, несмотря на то, что «новая» жизнь его целиком поглотила, «осколки прежней» временами дают о себе знать.

Плюс ко всему — накладывается еще более злободневный вопрос о второй личности героя — т.к он не просто занял «пустующую жилплощадь души», а получил (в добавок «к прописке») и прежнего хозяина тела. И хоть тот представляет из себя малоразвитую личнось деревенского дурачка (с которым не слишком сложно справиться), но подобная «двойственность» всегда «прямой путь» в психбольницу...

И сначала я «в упор» не понимал преимуществ подобного решения автора, но уже на половине первой части понял, что только такое подселение способно (было бы) должным образом залегендировать свою жизнь в другой эпохе и в иное время...

И это только у В.Самохина (с его «Самозванкой») ГГ «прибывший» в тело молодого казака, уже через сотню страниц становится атаманом)) А здесь же — по настоящему понимаешь, что никакие «привычные» знания (кажущиеся нам просто гигантскими) не помогут прожить и недели в данном (описываемом автором) сообществе)) Расколют на раз — и в лучшем случае просто выгонят... в худшем — потащат на костер!

И хоть я не всегда «следил за мыслью героя» и слету понимал все «его задумки» (написанные немного сумбурно), но понять все хитросплетения того времени (соспоставимые по объему с какой нибудь дипломатической работой в другом государстве), просто невозможно, если ты не местный.

Так что ГГ (имея названные бонусы), живет и поживает себе, разрываясь (при этом) от необходимости постройки (и эксплуатации) различных производственных объектов (плотина, лесопилка и тп) к необходимости добывать «обнал», путем «гоп-стопа» подвернувшихся татар и прочих обитателей того негостепреимного места.

Впрочем нельзя и сказать что здесь герою все достается «на блюдечке» — т.к все его «блестящие» замыслы (переодически) разбиваются об чье-то лицо)) Да и сам ГГ вовсе не супермен, а просто попаданец которому пока везет))

Продолжение? Самое забавное при том что эта СИ «сделала мне выходные» — дикого желания «бежать за добавкой» все же нет)) Потом, может быть при случае посмотрю «в рубрике» неоконченное...

P.S И видимо не предвидится... Что ж ... а вот теперь жаль.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Кононюк: Шанс? Параллельный переход (Альтернативная история)

Давным-давно купив (первые 2 части этой) СИ я все никак не находил времени для того что бы ее прочесть. Кроме того, т.к раньше я предполагал, что раз в данном издательстве не печатают «всех подряд», то и книги стоит купить только из-на принадлежности к нему, чисто для дополнения коллекции...

Так то оно так, но когда я (все же) принялся вычитывать (все что я таким образом, понабрал) — то выяснилось «что и здесь — все как у всех». И наряду с вполне добротными СИ (Королюка/Кононюка, Дмитриева, Злотникова, Измерова) тут полно всякого... прочего (вспомнить хотя бы тов.Самохина с его «Самозванкой»).

Но поскольку данный автор «меня еще не разу не подводил», а его СИ «Ольга»я перечитывал не счесть сколько раз, то я все же настроился на вдумчивое чтение и (в последствии) никак не пожалел о покупке данных книг.

И конечно здесь, все не столь «радужно» как в СИ «Ольга», да еще период заселения... скажем так не совсем любимый (мной). Ведь все «жизнеописания» в прошлых веках так или иначе связаны с отсутствием «всего к чему мы привыкли» и к необходимости нудного и долгого повествования о «трудностях производства в отсталую эпоху». А это почти неименуемо меняет первоначальный жанр, и вместо жизни персонажа, мы получаем очередную сагу «о ковке синхрофазатрона» (с помощью угля, полена и такой-то матери) и попытке облагодетельствования (народа, царя, монарха и тп).

Другая крайность — чистый экшен, где все сладывается как и предполагал «великий попаданец», а все «нужные ништяки и приспособы» появляются на пустом месте и в нужное время. А если уж «бонусом всучить» ГГ пару-тройку магических способностей)) Так и вообще))

Но если строить вполне реалистичную (без всякого фентези) картину — если у подобного героя нет команды в виде роты современников и «логистики оттуда-туда», то и результат бывает приблизительно одинаковым.

Здесь же автор так и не выбрал ни одного «торного пути», и пошел строго «по середине»)) Т.е в данной Си читатель найдет и вполне хитрого (и удачливого) героя и «на ниве прогрессивных технологий» вдоволь «потопчется».

Получилось или нет — судить каждому, но на мой субъектиный взгляд, вышло прям-таки хорошо. По крайней мере — нет сожалений «о напрасно потраченном рубле», как в это было при чтении «Самозванки».

Издательству же просьба — не печатать все подряд!)) Или Вы хотите соорудить очередной клуб встреч «Вихрастых молоткастых»?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Деревянко: Змеиный клубок (Детектив)

Только недавно я писал, что ни один рассказ автора не обходится без «чертовщины» и тут «оба на...» наткнулся почти на «чисто пацанскую тему», без всяких «ужасов» (если не считать эпизоды похмелья ГГ и его «дурных предчувствий))

Самое забавное при этом, что и несмотря вышесказанное — рассказ автора никак не удается «втиснуть в рамки» истории о «простых разборках и наездах»... Ведь как бы там ни было, но автор пишет в своей «привычной манере», так что, хочешь не хочешь — а эта история почти ничем не выделяется из предыдущих))

По «сюжету данной пьесы», ГГ (некий немного алкоголизированный отставник всяких там служб) нанимается в качестве телохранителя к типу, который явно заслуживает пули в лоб... Но поскольку аванс заплачен, а репутация «превыше» — ГГ честно пытается исполнить «свой долг» и раз за разом спасает «ценную тушку» своего босса, понимая тем не менее, что «все это неспроста».

Бандитские разборки, продажные «менты» и просто «отмороженные» бойцы — все это раз за разом «наваливается» на ГГ, который (в душе) материт себя за то что принял данный заказ... В финале ГГ ждет «красочная подстава» от своего же подопечного и... необходимость решать проблему очень кардинально...

В целом не знаю, что можно было бы сделать в данной истории «лучше», однако то как ГГ «разрубил змеиный узел» показывает что (порой видимо) иначе просто нельзя... т.к все равно к нему могли «потянуться хвосты» в виде обиженных им же врагов и прочих... недоброжелателей.

Единственное замечаение — несмотря на некую удачливость ГГ в части общения с работниками правоохранительных органов (то неясности в протоколе, то «взятие на понт») в Р.И его бы без каких либо проблем, «закрыли б» лет на 10-ть... И объяснял бы он (про все указанные автором нарушения) уже прокурору или кому-нибудь еще...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Интересно почитать: Доставка груза в Норильск

"Рок-н-ролл под Кремлем"-"Пешка в большой игре"-"Секретные поручения"-1-16 (fb2)

- "Рок-н-ролл под Кремлем"-"Пешка в большой игре"-"Секретные поручения"-1-16 19.96 Мб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Данил Аркадьевич Корецкий

Настройки текста:



Данил Корецкий Рок-н-ролл под Кремлем

Глава 1 Дела давно минувших дней

Июль 1972 года, Москва


Легкий ветерок колышет кумач огромного плаката на фасаде гостиницы «Москва» – товарищ Леонид Ильич Брежнев зовуще простер вперед руку и ободряюще говорит: «Верной дорогой идете, товарищи!» Правда, не то чтобы говорит – это написано внизу большими буквами, но и дураку ясно, что если бы так сказал В. И. Ленин или кто-то другой, то под товарищем Брежневым этих слов не написали бы! Значит, каждый видит, что сам руководитель партии и государства одобряет дорогу, избранную снующими внизу людьми.

Хотя дороги-то у всех разные: многочисленные приезжие с сумками, кульками и пакетами мечутся между «Елисеевским», «ГУМом», «ЦУМом» и «Детским миром»; неспешно прогуливаются в обеденный перерыв служащие многочисленных контор; переминаясь с ноги на ногу, томится унылая очередь у кафе «Космос», в обход которой представители «золотой молодежи» ныряют в стеклянную дверь беспрепятственно, если не считать препятствием недовольный ропот толпы, но толпа здесь ничего не решает, ибо решает все мордатый швейцар дядя Ваня – отставник из бывших служивых… Весело толкутся на «пятачке» между «Националем» и «Интуристом» симпатичные, праздничного вида девчонки, чуть подальше деловито переговариваются, привычно осматриваясь по сторонам, фарцовщики и спекулянты – первые бизнесмены советской эпохи. Если верить плакату, а не верить ему нельзя, – вся эта публика тоже идет верной дорогой.

Глухой торец знаменитого «сталинского» дома по Горького, 6 украшает еще одно громадное полотнище: «Решения XXIV съезда КПСС – в жизнь!» Собственно, Москва, как и любой советский город, насыщена кумачовыми полотнищами, которые не отличаются разнообразием: портреты В. И. Ленина и Л. И. Брежнева, призывы выполнить решения очередного съезда, заклинания типа: «Народ и партия едины»… Это идеологическая абстракция – столь же неконкретная, сколь и обязательная, фетиши незыблемой коммунистической эпохи.

Легкий ветерок лениво метет не слишком замусоренные тротуары, разгоняет над дорогой сизый дымок выхлопов немногочисленных пока еще машин. В основном это «Жигули», «Москвичи» и «Волги», изредка проносятся в Кремль или на Старую площадь «Чайки» небожителей, столь же редки иномарки с посольскими флажками и дипломатическими номерами – прохожие с любопытством оглядываются им вслед, собираются у «Интуриста», рассматривая «Мерседес» с немецкими номерами и «Мазду» с французскими.

Иностранцы издревле пользовались на Руси преференциями, и в Советском Союзе ничего не изменилось: они свободно поселяются в лучшие гостиницы, покупают в «Березках» виски, копченую колбасу, черную икру, туфли на «шпильках» и всякий другой дефицит, они посещают нашумевшие спектакли и концерты, на которые простому смертному путь заказан. Они чувствуют себя в Москве свободней и вольготней, чем сами москвичи, не говоря уже о вятичах, саратовцах и прочих периферийных гражданах СССР. Но не все так просто в этом мире: показная свобода и вольготность компенсируется незримым, но жестким надзором за каждым «иноком», чтобы не нашпионил, не растлил советских людей, не нанес ущерба коммунистической идеологии или иным образом не напакостил проклятый капиталист светлому социалистическому миру.

Из-за угла тяжело вывернул огромный «интуристовский» автобус с очередной экскурсионной группой.

– Еще в четырнадцатом веке дорогу, ведущую на север от Кремля, называли Тверской. Дорогой в нашем современном понимании она, конечно, не была – обычный грязный проселок, кое-где покрытый настилом из бревен или хвороста. Но шли годы и столетия, город постепенно рос, выходил за пределы крепостных стен, дорога застраивалась жилыми домами и превращалась в улицу. В 1703 году царь Петр основал северную столицу империи, город Санкт-Петербург. Точка притяжения на севере сменилась, и улицу едва не переименовали в Петербургскую, но в конце концов оставили ей прежнее название. А уже к началу девятнадцатого века Тверская стала одной из главных улиц в Москве…

Девчонке-гиду на вид от силы двадцать два. Выпускной курс иняза, итоговая практика и доходящее до судорог стремление вырваться в большой мир, где неправильные английские глаголы мирно пасутся среди викторианских особняков и спрягаются на зеленых лужайках так и сяк без всяких видимых усилий. Да ради этого… Все что угодно.

Одними переводами на этой работе не обойтись, надо помогать тем, кто обеспечивает безопасность государства. Все переводчики это делают. Потому что иностранцы, особенно из капстран, а уж совсем особенно из цитадели зла, агрессии и расизма – Америки, это хищные волки, которых нельзя оставлять без присмотра среди доверчивых и беззащитных граждан СССР. Все они, волчары, под наблюдением и контролем, в невидимых ошейниках и на неосязаемых поводках…

А сейчас и вовсе положение особое – на инструктаже сказали: есть информация, что под видом мирного туриста прибудет настоящий шпион! Скорей всего, в одной из летних групп. Для обычных москвичей это все нереально, как сказка:

У Большого Папы было трое деток. Старший – умный. Средний – хитрый. Младшая – смазливая. Ноги, попка, мордочка, глазки синие, все как у дорогой куклы. Ее так и прозвали – Лялечка. Среднего звали Иван. А старшего звали Свет-Голова. По правде говоря, деток у Большого Папы было гораздо больше, сосчитать их кто только не пробовал, да только не получалось. Но до остальных нам пока дела нет, а речь пойдет только об этой троице. Потому что объявился в тех краях большой серый Волк. Смотрит в окошко Большой Папа и видит: крадется серый, зубы – во, когти – во, через плечо сумка модная с надписью «Нью-Йорк Трэйвел». Глазами зыркает, скалится, напакостить хочет. Позвал Папа своих детишек и говорит: поймайте-ка серого да расспросите, чего ему надо. Поймали они серого. Развели огонь, над огнем большой казан повесили. Варили Волкинга в разных водах. Лялечка в сладкой воде варила, Иван в кислой воде варил, а Свет-Голова – в горькой. Ничего не сварилось из Волкинга – ни киселя, ни пива, ни бульону. Удивились детки: как такое возможно? Стали они в затылках у себя чесать, литературу поднимать, а серый тем временем взял да и убежал. Искали они его, искали, а пока искали, серый Волк Большого Папочку за большой палец укусил, так что пришлось Папочке в клинику бежать и делать укол от бешенства. Тут бы и сказке конец, а кто слушал – молодец. Но не тут-то было. Не конец. А только самое начало.

Да, примерно так бы и выглядела эта история, адаптированная для старших групп детского сада. Или для людей взрослых, но далеких от разведывательных и контрразведывательных мероприятий. Симпатичная переводчица и есть Лялечка, а остальных сыновей Большого Папы она не знает. Хотя о том, что они есть, – догадывается.

Девчонка смотрит во все глаза и слушает всеми отверстиями, девчонка знает, что кроме нее эти группы освещает целая свора таких же, как она, но надо опередить всех! Она должна быть самой лучшей – вот только как?.. Седьмая группа, а все без толку.

Девчонка вполне ничего. Даже то, что она волнуется и порой мучительно подыскивает слова, даже это ей идет. Но Кертис сказал, что это глухой номер, он дважды пытался к ней подкатиться, и дважды получал решительный отпор. Вообще-то они лишь вчера утром прилетели, а девчонку впервые увидели сорок минут назад, и как Кертису удалось столько успеть, было непонятно. У Кертиса длинные волосы до плеч, широкая грудная клетка и задница размером с мячик от пинг-понга, но у него ничего с этой девчонкой-гидом не получилось, «лузанулся по полной», как говорит здешняя «золотая молодежь». И об этом он честно предупредил Спайка. За что Спайк его вежливо поблагодарил.

Спайк, хоть по рождению и воспитанию американец, уже никак не принадлежит к группе американцев – ни к этой, ни к другой, ни к пятой, ни к десятой. Теперь он только с виду волк: кожаная сумка через плечо, рубашечка-апаш, джинсики, потертые в меру. От стаи своей давно отбился, прикормлен собачьей едой, приучен к поводку и командам, и сердце у него – собачье.

Спайк – не родное дитя Большого Папы, а так… Друг человека. С теми же полномочиями и поручениями, что и у всех остальных на псарне: смотреть, слушать, выявить. И гавкнуть, если что. Спайк старается. Мешают злобный, воинствующий максимализм и выборочная щенячья восторженность души. С ходу возненавидел американца Кертиса Вульфа и влюбился в девчонку-гида. Разложить бы ее на немытом дощатом полу с широкими щелями…

– …Вечер у танцмейстера Йогеля, где поэт познакомился с Натальей Гончаровой, проходил в особняке на Тверском бульваре…

Черные очки буквой V. С таким произношением она вполне могла бы работать в дилерской фирме где-нибудь в дебрях Коннектикута. Но вся группа, а это двенадцать человек (из них только две женщины), слушали ее лепет с большим, как это модно сейчас говорить, пиететом. Такие, как Кертис, иногда даже аплодировали, чтобы посмотреть, как она краснеет. Эти считали, что она чья-то дочка или любовница, потому ей и бросили жирный кусок в виде престижной и непыльной работы. Другие, люди более опытные, полагали, что девчонка связана с КГБ.

Про Спайка никто так не думал. Он легко ввинчивается в любую среду, он везде свой, особенно среди соотечественников. Не то что эти дворняжки – крутятся вокруг, язык на плечо, суетятся, трясучка их колотит, боятся, что засекут «обращение к иностранцу», – за это по головке не гладят: расконспирация – вот как называются такие проколы… В основном дворняжки бегают среди фарцы: так легче слиться с фоном, затеряться, да и доступ к иностранному телу получить легче…

Очередная остановка – и вот они: фарцовщики, валютчики, спекулянты – московский полусвет, разносчики особо мерзкого, столичного моветона. Глядя на них, иностранцы думают, что великие стройки социализма советской молодежи по фигу, а главное для них шмотки, жвачка, баксы… Что ж, каждому свое.

– Джинс, Вранглер! – дергает Файна за пиджак рыжий парень с длинным прыщавым лицом. Наверняка у него кличка «Фитиль». Думает, идиот, что наденет джинсы – и все девчонки упадут ему в объятия. Но у Файна джинсов нет, он предлагает чуингамм – целый блок. «Фитиль» хавает и это.

Вон какой-то красавчик-провинциал, ныряет, ныряет, шепчет по-английски с диким южнорусским акцентом: «Rock and roll, Elvis… Tape, disc, anything… Please!..» И кулачок с деньгами на груди. Эммлер лезет в пакет, у него есть пластинки. И таким счастьем загораются эти глазки, когда кулачок освобождается, а взамен под мышку втискивается упакованная в невиданно яркий картон большая пластинка – настоящий Элвис Пресли, коллекция хитов, – так эти глазенки сверкают, да нет, тут не глазенки, тут глазищи, издалека видно, что голубые… По виду, по выправке и прическе – солдатик, выбежал в увольнение, как с цепи сорвался… Сдать его, что ли? Да нет, что толку, мелочевка… Штаны советские с мотней до колен, клеенчатые сандалии… А футболка – наверное, из бабкиных рейтуз перешил! Сиреневая. Неожиданно Спайк ощутил сильный и злобный укол собственного черного максимализма. Так, как радовался этот голубоглазенький провинциал вшивой пластинке, которую за три доллара можно купить хоть в Моксвилле, хоть в Коламбусе, он радоваться не мог. Похоже, никогда не мог. И вряд ли сможет…

Спайк прикрыл веки. Плевать. Его дело смотреть. Слушать. Вон еще пацан. Дитя совсем. Есть ему хоть двенадцать? Помешан на «Ситроенах», «Ланчах», «Фордах» и прочих. «Автоонанист». Снует, как серая тень, и каркает каждому в ухо: «Ка-а, ка-а». Открытки, значит, значки, оборванные буклеты – что угодно, но чтобы было изображение авто известной марки. На груди, на белой совковой рубахе – выставка-стенд: два или три всамделишных значка, остальные вырезаны из бумаги, наклеены на картонку, заботливо покрыты лаком, втиснуты в английскую булавку… «Ка-а… Ка-а…» Кролик-малолетка. От каждого случайного прохожего шарахается, как от удава. Подойти, что ли, сказать, чтобы на затылки смотрел лучше? Гладко выбритый затылок, высокие виски, короткая стрижка – это сто процентов гэ-бэ или милиция. А остальные – хоть токарь, хоть пекарь, хоть секретарь райкома комсомола – уже нет, уже кудри или хоть «канадка» с гривкой… А может, он прав? Бояться надо всех.

О! Жан! Припозднился, однако. Молоток. Два беглых взгляда – и уже объял, обволок Кертиса Вульфа. Шикарно мордой хлопочет. Поток. Никто не вырвется. И Кертис не выскользнет, пока Жан – он же Иван, да еще, говорят, Иванович, – не высосет из него все, что запланировал. Гений. Сорок слов из английского, сорок слов из французского, морда, мимика, как у Чаплина, – и готов иностранишка, упакован, пронумерован. Ласковый такой вампир. Жутко обаятельный.

Еще минут пять – и вся эта мутота рассосется. Времени-то у них – только до автобуса. Вон – куколка-гид уже на ступеньки взобралась, чтобы всем нам было удобнее на нее любоваться:

– Отсюда, из самого сердца России, берет начало мощная артерия, у истока которой мы находимся…

Узкая ладошка показывает в сторону Красной площади. Это сердце, надо понимать. Группа Спайка только что оттуда. Теперь по артерии, словно компания тромбов, они направляются к периферийным органам.

Сердце России они осматривали с другим гидом – сухопарой женщиной средних лет, с длинным и унылым лицом. И экскурсия оказалась ей под стать. Собор Василия Блаженного с темными, зловещего вида переходами, напоминающими о заговорах и убийствах, Лобное место, окруженное аурой предсмертного ужаса казненных, Мавзолей с бледно-восковой мумией вождя мирового пролетариата, некрополь в Кремлевской стене – все это не настраивало на веселый лад.

А потом их встретила эта девочка, и картина вмиг изменилась, засверкала всеми красками радуги.

– …Пошел! Уже столпы заставы Белеют; вот уж по Тверской Возок несется чрез ухабы…

Под четырехстопный ямб «Евгения Онегина» группа погрузилась в автобус. Перед погружением Спайк «отксерокопировал» в памяти несколько лиц из числа зевак, столпившихся на почтительном расстоянии от группы.

Похоже, по-русски здесь понимают только двое: сам Спайк и немолодая женщина из Уолдасты, штат Нью-Йорк. Ее дедушка держал кожевенную мастерскую под Смоленском, а прабабушка, крепостная крестьянка, играла в так называемом «домашнем театре» барона Гольцева.

Тронулись, поехали.

– В тридцать втором году на Белорусском вокзале жители Москвы встречали прибывшего с Капри великого пролетарского писателя Максима Горького…

Спайк вздохнул. Неплохо жили пролетарские писатели! Капри и сейчас один из самых дорогих курортов мира. Сам он не может себе позволить отпуск на этом чертовом острове!

– …Вдоль всей Тверской улицы, по которой ехал писатель, стояли толпы восторженного народа. В том же году по просьбам трудящихся Тверская была переименована в улицу Горького…

– Как будто мало они хлебнули горького в своей жизни, – негромко произнесла женщина из Уолдасты. Пожалуй, больше никто в группе не понимает значения этого слова. Горький для них просто Gorky. Безвкусный, бессмысленный набор букв. Впрочем, как и для самих москвичей. Московская молодежь зовет улицу «Пешков-стрит».

За окнами проплыл стеклобетонный короб «Интуриста». Средоточие сладкой жизни с легким ароматом западной цивилизации. Вот уж где горьким и не пахнет… Спайк прислонился к стеклу, посмотрел наверх. Его интересовал номер на восьмом этаже, девятое от дальнего края окно. Еще недавно край одной занавески был завернут, чтобы с улицы был виден острый темный треугольник. Сейчас занавески плотно задернуты.

– А зачем он вернулся? – громко спросил Кертис, выковыривая зубочисткой жвачку между коренных зубов.

– Кто? – не поняла гид.

– Ваш этот… Макс Горки. Любимый галстук забыл, что ли?

Очень остроумно.

Какая-то несоветская суета царит на этой улице, и выглядят эти люди не очень по-советски. То есть… Нет, не так. Эти люди не по-советски разные. Вот провинциалы, облаченные в сатин и ватин, обитатели Нечерноземья, Сибири, Калмыкии и прочей тьмутаракани: ошалевшие, одуревшие, живущие позывами пищеварительного тракта, – они передвигаются от магазина к магазину большими сельдяными косяками, чтобы отнереститься и к вечеру исчезнуть. А вот уверенный в себе московский чиновный люд, узнаваемый по одежде восточноевропейского производства, считающейся здесь престижной… А вот трущиеся у дверей-вертушек «Интуриста» проститутки, похожие на студенток-отличниц, на порядочных домохозяек, на бакалавров и курсисток, – но только не на проституток, за сорок-пятьдесят долларов готовых умереть под вами. А вот в десятке метров тихо-мирно топчется тусня так называемых фарцовщиков. На английский это слово перевести так же трудно, как и звенящую онегинскую строфу. В отчетах их называют «fartzovschik». Водка, спутник, матрешка, фарцовщик. И Горький. Gorky. А вот клубятся вымирающие в Европе хиппи и битники… а вот адепты известной среди московского бомонда полуподпольной «Коммуны Прозаиков»… а вот стайка пацанов, пришедших поглазеть на припаркованные у гостиницы иномарки… Плебеи и патриции, клошары и рантье, морлоки и элои. А в общем и целом – все, как и должно быть. Нормальный город. Нормальная улица. Как Бродвей в Нью-Йорке, как Унтер-ден-Линден в Берлине, как Оксфорд-стрит в Лондоне, как Чонро в Сеуле или Гластер в Гонконге…

Нет, не совсем нормальная. Не совсем. Здесь слишком много агентов КГБ. Пожилых и молодых, в болонье и спортивных пиджаках, в засаленных ветровках, обуженных юбках и модных туфлях-лодочках, и прочая, и прочая. Они всюду. Даже здесь, в автобусе. Растворены в достаточно серьезных пропорциях. Кертис, например.

Да Кертис. Самый говорливый, самый разухабистый янки со жвачкой за щекой, душа компании. Спайк почему-то не сомневался, что он прописан в картотеке Кей Джи Би под каким-нибудь бессмысленным псевдо типа «Жеребец». Именно таких пачками снимают с одурманенных заморским алкоголем советских несовершеннолеток (тоже агентесс) и ставят перед выбором: или – или. Кертисы всегда выбирают правильно.

– …железнодорожная ветка, соединяющая Москву и Ленинград, не совпадала с линией улицы Горького. Уже в двадцатых годах титул главной улицы оспаривала Мясницкая, улица торговая, купеческая, нэпманская…

На задних сиденьях запели «Калинку». Кертис, конечно, и еще двое парней. Риелтор из Дайтона-Бич и хиропрактик… кажется, из Атланты. Два молодых самоуверенных валета. Они только что осушили по сувенирной фляжке «Русской» и теперь хотят балалайку и праздник души. Девушка-гид деревянным голосом призвала их к порядку. Кертис игриво надувает щеки.

На бывшей Тверской-Ямской очередная недолгая остановка. Снова налетает фарца – многочисленная, напористая и наглая. Один из валетов продал зажигалку «Ронсон», второй, опасливо озираясь, сдал сто долларов. Женщина из Уолдасты, хоть и не собиралась, но продала блок «Мальборо» – иначе было не отцепиться… Хватали за руки и Спайка, но он процедил сквозь зубы: «Get out!» – и его оставили в покое.

Спайк посмотрел на часы и вытащил из заднего кармана джинсов помятые сигареты.

Еще два часа экскурсии. Как медленно тянется время. И как ему все это осточертело. Каждый раз одно и то же. Красная площадь, улица Горького, памятник Пушкину, площади Садового кольца, площади Бульварного, Ленинградский проспект… А потом еще Большой, а потом… Сотни раз! И он должен естественно изображать интерес первооткрывателя… Мамма миа!

Паршивая работа.

Проходившая мимо высокая студентка – в брючках-бриджах и красной маечке-безрукавке – с любопытством смотрела на стайку иностранцев, сгрудившихся около красного «Даймлера»: автобус необычной марки, живые, настоящие иностранцы в ливайсах и бруксах, болбочущие на своем настоящем английском… Каждый из них – пропуск в настоящую, красивую жизнь…

И вдруг она поймала на себе чей-то тяжелый ненавидящий взгляд. Полноватый мужчина – тоже явно иностранец – стоял чуть в стороне от группы и разминал в пальцах сигарету. Он смотрел на нее. Смотрел так, словно вот-вот бросится и задушит голыми руками.

«Псих капиталистический, – подумала девушка, вдруг не на шутку испугавшись. – Или наркоман». Она тут же перешла на другую сторону улицы и, не оглядываясь, пошла прочь.

Спайк проводил ее взглядом, пока она не скрылась за углом. Потом закурил. «Московские тинейджерки, суки, – подумал он. – Терпеть не могу. Ненавижу».

С московскими тинейджерками у него давние счеты.

* * *

Что он увидел?

Почему так посмотрел?

Света Шаройко, московская красавица «семнадцать плюс-минус», быстро шла по улице, красиво ставя длинные ноги. От бедра.

– Девушка должна бросать мяч от плеча, а ходить от бедра, – постоянно твердил ее баскетбольный тренер Борис Иванович Руткин, высокий обрюзгший пьяница неопределенного возраста, невесть за какие грехи угодивший в ее родной занюханный шахтерский поселок.

Когда он брал в руки мяч, его огромное ожиревшее тело преображалось на глазах: мяч будто прилипал к ладони, глаза сверкали, он двигался к кольцу, как… Как леопард, честное слово. Он вначале не хотел принимать ее в свою баскетбольную секцию.

– Мелковата, убьют под кольцом, – говорил и поворачивался спиной.

Она вскипала:

– Кого убьют?! Да у меня метр семьдесят пять!

Слово «убьют» в Горняцке никого не удивляло. Парни с пятнадцати лет носили вышлифованные из напильников да перекованные из рессор ножи, а уходить начинали не с восемнадцати – в армию, а с шестнадцати – в тюрьму. Благодаря этому местные власти закупили щиты с кольцами, блестящие кожаные мячи, форму и открыли в поселке баскетбольную секцию. В новом Доме культуры выделили целое крыло: зал с настоящим паркетным полом, раздевалки, душевые, где по понедельникам, средам и субботам – когда работала поселковая баня, шла горячая вода!

Конечно, если бы поселковые парни просто носили с собой финки, то ничего этого бы не было: ни мячей, ни баскетбола, ни душевых… Но однажды, после танцев, завязалась большая драка – верхнегорняцкие бились с нижнегорняцкими, вроде все как всегда – ан нет! На этот раз сломались обычные правила и стерлась граница допустимости бессмысленной пацанячьей «махаловки» – в ход пошли сверкающие в тусклом свете фонарей самодельные клинки… Сделали свое дело они не хуже фабричных – восемь драчунов так и остались лежать на залитой кровью, черной от летучей угольной пыли горняцкой земле, да с ними рядом – участковый Федулыч, контролер тетя Зина да дядька Степы Мороза, который хотел увести домой племянника… Резонанс получился большой, а тут еще на другой день весь поселок на работу не вышел, да ночью кто-то спалил единственный продуктовый магазин, где, ко всему прочему, продавалась еще и водка. Так уголовное дело получило неожиданную политическую окраску…

Советская власть была сильна, последовательна и демагогична. Тех, кто умер, – схоронили, кто не умер, – вылечили, магазин восстановили, показательным судом зачинщиков приговорили к расстрелу да к пятнадцати годам… А чтобы подобных безобразий впредь не случалось, отстроили Дом культуры, открыли в нем баскетбольную секцию и выписали в нее тренера – чуть ли не из самой Москвы и вроде даже мастера спорта.

Попасть в секцию у местной молодежи считалось престижным, тем более что можно было мыться три раза в неделю, – оно вроде и ни к чему столько, но зато бесплатно, и вроде как между делом. Потому Света и ходила за Борис Иванычем, уговаривала его, даже плакала.

И Руткин сдался. Вытащил однажды из кладовки длинный тулуп без рукавов, вывернул его наизнанку, напялил на нее, подпоясал бечевкой и показал пять точек: почти середина площадки, две – диагональ от кольца и две – с двух сторон от кольца, по бокам. Вздохнул, из рук в руки подал мяч и сказал:

– Держишь двумя руками. Бросаешь – одной. Вырабатывай траекторию. Никаких – от щитка! Свечка! Траектория!


…Света вдруг поняла, что ей надо: всего в двадцати шагах сверкнула дверь галантерейного магазина. Зеркальная дверь. Люди входили и выходили, и дверь постоянно была открыта. Света встала рядом и рассматривала себя в это длинное, до асфальта, зеркало. Обычная девушка, стройная, симпатичная, ноги ровные, вон икры загорелые выходят из-под узких штанов – вполне симметричной формы… Ступни, правда, большие, сороковой размер, так это из-за роста… Да и не бросается в глаза… В общем, девушка как девушка. Что он нашел в ней такого? Откуда попёр барак?.. Тот самый глиняный барак, в котором она прожила свои «семнадцать плюс-минус»? Что он имел в виду, этот пухленький иностранец с его ненавидящим взглядом?

Ведь она кожей почувствовала его желание задушить ее. Не облапать, не изнасиловать даже – уничтожить. Как это у Чехова из школьной программы? «…Каждый день по капле выдавливать из себя раба». Но она никогда не была рабыней! Когда Борис Иванович снял с нее этот кожух, стало так легко играть, она постигла эти рысьи пробежки, мяч в двух руках, бросаешь одной, от плеча, какая траектория, ни одной осечки! Она поняла, что все надо так делать. Она стала учиться на одни пятерки. Она поступила в МГУ с первой попытки, она завоевала столицу!.. Что же он учуял, этот гад иностранец?

Света пришла в себя, когда зеркальная дверь закрылась. Исчезло изображение высокой красивой девчонки с очень серьезным взглядом. На ручке, с внутренней стороны двери, появилась белая картонка «Обед». Света усмехнулась, вздернула повыше подбородок и двинулась дальше по улице. Ошибся ты, дядя Чехов. Не раба надо выдавливать из себя, а – страх. Боязнь не то сказать. Не к тому подойти. Не так посмотреть. Вечный страх: как прожить на одну стипендию, чтобы девчонки, соседки по общежитию, не заметили, что голодаешь.

Как натянуть на лицо скучающе-равнодушную маску, когда кто-то из них получает посылку из дома, а там шматы душистого сала, четвертина окорока и пара лещей вяленых, с оторванными головами, чтобы втиснулись в небольшой посылочный ящичек? Эту бы оторванную и выброшенную на помойку голову, да кусочек хлеба… это ж сколько можно выгрызть, вытащить ногтями, долго-долго жевать, с хлебом… Света неожиданно заулыбалась: ничего себе мысли у московской красавицы, у столичной штучки «семнадцать плюс-минус». Кто б знал!..

Улыбаться не хотелось, но она удержала на губах улыбку и, гордо вскинув голову, продолжила свой путь. Конечно, по большому счету, никакая она не московская красавица: горняцкая смазливая деваха, временно командированная в Москву. Но никто из окружающих об этом не знает. И не узнает! А она, конечно, никогда уже в убогий Горняцк не вернется: будет вгрызаться в Москву белыми крепкими зубами, вцепляться ухоженными ногтями, будто выковыривает мякоть из вяленой рыбьей головы, но здесь удержится, останется навсегда!

Высокая студентка, в облегающих брючках-бриджах и обтягивающей красной маечке, уверенно шагала по раскаленной Москве. В конце концов, если не придираться к мелочам, красавица в Москве и есть московская красавица!

Куда может идти московская красавица, ну-ка догадайтесь? Правильно – к своему возлюбленному. Московскому, коли уж на то пошло, красавцу… Ален красив, спору нет. Глаза. Глазищи. Плечи. И карьера обеспечена, и заработок. Но он не маршальский сын, не внук члена Правительства, он даже не москвич, как и Света. И идет она не в его родовое гнездо в доме на набережной или в одну из вот этих, обвешанных мемориальными досками «сталинок» на Горького, с трехметровыми потолками и раздельными санузлами, нет, всего лишь на квартиру к его то ли знакомому, то ли родственнику, у которого Ален обитает в дни увольнительных.

Не москвич. Жаль. А нужен – москвич. Вот такое окошко нужно, – взгляд Светы зацепил широкое, сверкающее чистотой окно на втором этаже. Фрамуга приоткрыта, и ветерок шевелит шикарную белую кружевную гардину. Там, за окошком, паркетный дубовый пол, а не земляной, как у них в бараке, там стены белые или в этих красивых модных бумагах – как они их называют? Обои. И стены эти не сочатся копотью…

Отец Светы погиб на шахте восемь лет назад. Взрыв метана. Да и как он мог не взорваться, если метаном провонял весь поселок, стены в бараках, подушки, детские игрушки. Мать как надела тогда черный платок – так и все. Будто оживший мертвец ходила по инстанциям, добиваясь для Светы направления на учебу: у них есть такая разнарядка «дети погибших на трудовом посту». И добилась. Но не пошла провожать Свету до автобуса, будто на этом силы враз кончились, – так и стояла в перекошенном дверном проеме барака: черный платок, провалившиеся глаза, кукольное старушечье личико, руки раскинула, вцепилась в косяки. Будто не впустит она свою доченьку обратно в барак. Ни за что. Такое у нее получилось благословение.

Бедная мама! Ее надо срочно забрать оттуда. Вот в такую комнату, с гардинами, она и не видела никогда подобной красоты…


…Через час они с Аленом сидели на узком диване, покрытом ярким клетчатым пледом, который резко отличался от серых невыразительных вещей отечественного ширпотреба, как, впрочем, и все в этой квартире. Такие пледы в магазинах не продавались, и такие проигрыватели с хромированными регулировочными тумблерами, и такие пластинки… И билеты на те концерты и просмотры, на которые они ходили, – все это было из другой жизни, недоступной многим даже здесь, в Москве, не говоря уже о засыпанном угольной пылью и провонявшем метаном Горняцке… А рестораны… А поездка на море… Получалось, что не имеющий козырных родителей провинциал показал ей больше, чем генеральский сынок…

Они сидели, упершись худыми спинами друг в друга, наэлектризованные ритмичной музыкой и глубоким баритоном Элвиса Пресли. Сидели и молчали, общаясь через спинной мозг, боялись спугнуть синкопу или сбить с ритма басиста. Ален прикрыл глаза: он сейчас сам был Элвис… Элвис Ааронович Преслин, уроженец Мемфиса, Социалистическая Республика Теннесси… Аронович? Пусть даже Аронович, плевать.

Благослови, Господи, мою душу,
Что случилось со мной?!
Я трясусь, как осенний лист, Мои дружки уверены: я рехнулся, я безнадежен,
А я – влюблен…
Я потрясен!
М-м… О да, да, да!!

На табуретке в цветочек, которую Ален принес из кухни, стоял писк моды – новенький проигрыватель «Мелодия», совсем недавно купленный дядей Колей «для общего пользования», как он выразился. Но пользовался, в основном, Ален.

Дядя Коля – редко, по большим праздникам, выпив две-три запотелые стопочки водки и закусив острыми солеными белыми грибами да тающими во рту пирогами с капустой и грибами, в обнимку с супругой Ниной Степановной слушал старые пластинки Вадима Козина, Изабеллы Юрьевой и – самые обожаемые, записанные на рентгеновских снимках чьих-то ребер и почек песни Петра Лещенко про самовар и Машу, про чубчик кучерявый. Он делал самый маленький звук и молча показывал Сереже на стены и потолок, и прикладывал палец к губам… Учил осторожности.

Мои руки трясутся,
Мои колени слабы…
Не смотрите, что во мне шесть с половиной футов, —
Я заваливаюсь, как Пизанская башня!
Кого же мне благодарить за эту напасть?
О-о… Я влюблен! Я просто потрясен!
М-м… О да, да, да!!

А сейчас на проигрывателе неспешно крутилась новенькая, сверкающая, огромная пластинка и звучал неповторимый, проникающий до самого нутра рок-н-ролл Элвиса – «All Shook Up»… Он сам себе не верил: ведь это недостижимая мечта, начисто отсутствующая в советской реальности! А он достал, добыл свою хрустальную мечту, причем какой ценой: все поставил на карту, всю будущую жизнь, – чуть сердце из груди не выскочило! Как любит говорить дядя Коля: «Кто не рискует, тот не пьет шампанского!» Вот он и рискнул.

И получил приз. И сразу, из автомата, позвонил Свете в обшагу.

Так повезло! Что достал! И баба Таня, вахтерша, – Света говорила, что баба Таня обычно с ходу отметает всех звонящих, и очень грубо, – нет, баба Таня сразу сказала: «Счас!» – и Ален слышал, как она кричала кому-то: «Светланочку позови из пятьсот третьей!»

Светланочку! Не «Светку» или «эту Шаройко, или как там ее…». Нет – Светланочку. Почему она так замыкается, думал он, почему так закрывается наглухо, если он спрашивает ее о семье? Что тут такого – спросить, кто по профессии ее мама и сколько ей лет?

Тридцать семь! – и рот на замок. Почему? Тридцать семь – прекрасный возраст для женщины. Она должна быть еще очень красивой… Почему не сказать, какая у нее профессия?


«Черт его знает, как называется ее профессия!» – словно слыша его мысли, подумала Света. Даже Элвис, проникновенный и зажигательный, не мог заставить ее объяснить Алену, как назвать то, что делает мать и другие женщины. Ползет рваная дырявая лента с углем, а она широченной пудовой лопатой должна быстро рассортировать крупные глыбы в одни ящики, а труху и мелочь – в другие…

Пожалуйста, не спрашивайте,
Что я думаю обо всем этом.
Я и так перепуган до смерти…
Но когда рядом со мной эта девчонка —
Я самый счастливый человек на свете!
Удары моего сердца вколачивают меня в небо —
О-о… Я влюблен! Я просто потрясен!
М-м… О да, да, да!!

«Я ведь тоже не очень честен перед ней», – с тоской думал Ален. И она чувствует это. Потому что она не только невероятно красива, она еще и умненькая девочка. Таких девочек нет больше на свете. Сколько раз у них заходил разговор о дяде Коле? Кто он, почему позвал Алена к себе в дом, почему подкармливает, развлекает, подбрасывает деньги на мелкие расходы? Что-то неясное, что-то неприятное в душе от ее расспросов, и Ален хотел бы сказать… Но он сам не знает! Он не знает ответа!

Дядя Коля положил на него глаз еще на втором курсе. Помнится, они с ребятами вскапывали газон в сквере напротив училища, а по аллее прогуливался неспешно представительного вида вальяжный мужик, похожий на артиста, но с военной выправкой. Прогуливался, наблюдал по-хозяйски за работой, Ален даже подумал, что это кто-то из отставников, контролирующий, как они копают. Смотрел отставник на окружающий мир по-барски – свысока, хотя особым ростом не отличался. Неожиданно окликнул рокочущим баском:

– Эй! Отличник!

Ален обернулся с интересом, он один на курсе был круглый отличник… И слово за слово начался, потек разговор, мол, очень Ален напоминает ему младшенького племяша, и крутил мужик печально своей породистой седой головой, Ален так и не понял, что случилось с его младшеньким племяшом… Но в гости пошел с удовольствием – иногородним в выходной деваться некуда, – ну в кинушку, ну мороженого поесть, и все… Столовых мало, в кафе очереди, да и денег в кармане негусто… Так и бродишь бесцельно по огромному чужому городу, с пустым животом и сладостью во рту, шарахаешься от патрулей да ждешь, пока увольнительная закончится…

А тут обед вкусный, пару рюмочек домашней настойки выпил, захмелел… Обстановка семейная, дядя Коля с женой – ему как родные, он прямо душой оттаял… Потом вспоминал и стеснялся, а дядя Коля сам пришел в училище, вызвал на проходную, колбасы копченой принес, в выходные на дачу позвал… Так постепенно и вошел он в эту семью, и перестали пугать своей пустотой предстоящие увольнительные…

Дядя Коля даже предложил к нему переехать, поселиться в любой из комнат, и Ален отчетливо до сих пор помнит укол страха и недоумения – зачем это нужно чужому человеку? Зачем?! Но спросить так и не решился, выбрал вот эту узенькую комнатку с вытянутым вертикально окошком, похожим на древнюю бойницу, не жил, нет, – здесь переодевался, здесь отдыхал в свободное время, иногда ночевал. Дядя Коля еще сказал, что дом старинный, что раньше тут была комната для прислуги… Сытные обеды. Пироги мясные, пироги сладкие. Ален честно предлагал платить, но дядя Коля и Нина Степановна только обиженно махали руками. Просто святые люди, в жизни таких не бывает… Это, что ли, рассказать Свете? Но ведь это не все. Все не рассказать, язык не поворачивается.

Были во всей этой благостности какие-то странности… Дядя Коля сентиментальностью не отличался – властный, жесткий, деловой. А с ним – прямо отец родной! И с Ниной Степановной у них не такая уж любовь была, как наглядно демонстрировали, не так они жили душа в душу, как хотели показать. Однажды рано утром, выйдя из ванной, молодой человек услышал, как Нина Степановна ругалась с дядей Колей и называла его почему-то не то Ильяшка, не то Ляшка, не то Яшка… А как только Ален вошел в кухню и поздоровался, тут же раздалось елейное:

– Возьми сырники, Коленька, полей сметанкой…

А дочка Марина – смуглая девушка, похожая на киноактрису, с которой однажды Ален встретил дядю Колю в парке Горького? Дядя Коля представил их друг другу, а потом отозвал парня в сторонку и тихо объяснил, что это его дочь… ну, в общем, от первого брака, так что не болтай, понимаешь?.. Понимаю, в жизни всякое бывает. Но почему она приходила, как только Нина Степановна куда-то уезжала? Почему, когда Ален попросил разрешения пригласить Марину в кино, доброжелательнеиший дядя Коля нахмурился и резко отказал – как отрезал? Грубо, недружелюбно – ни до, ни после такого не случалось… Потом, правда, извинялся, объяснял что-то про бывшую жену-мегеру…

Или как однажды вечером дядя Коля после двух рюмок разоткровенничался, вынул из шкафа старую картонную коробку, показывал фотографии, какие-то совсем потемневшие, потертые: дядя Коля – совсем молодой, в форме, знаков отличия не рассмотреть. Шепнул доверительно:

– Эмгэбэ, видишь? До капитана дослужился – и на пенсию пришлось уйти. Пришлось, дружочек, в жизни много несправедливостей… Но – связи остались. Что угодно могу. Не луну с неба, но многое…


«…А что ты сам рассказывал мне о своих родителях, Аленчик? – думала в это же время Света. – Учителя? И – все? А что за люди, как живут? Подзабиться мне на любой спор – не скучает он по своему дому! А ведь учителя не в бараке живут? Чего стыдиться, почему не рассказать? Вон Игоруня Максимов, генеральский сынок, – этот не стыдится!»

Светлана рассмеялась, чем немного озадачила его. Он повернулся к ней, сказал: «тш-ш-ш». Обнял за плечи, прижал к себе, скользнул рукой по небольшой груди.

«Потеряю я ее, – подумал вдруг. – У меня распределение вот-вот, а она ни в какую глухомань не поедет… С ума сойду. Выйдет она замуж за сынка этого генеральского…» Ален представил щекастую балованную физию Максимова, этого «генерашки», обласканного судьбой и родителями. И себя рядом представил… Нет, представился почему-то Элвис. Насмешливые глаза, черные баки, небрежный поворот головы…

Света беззвучно смеялась, спрятав лицо у него на груди.

Это она изобрела Максимову новое имя: Игоруня! Она вообще любила давать всякие прозвища. Вот придумала же своему красавчику – Ален Делон! Так и пошло, он действительно на француза похож… И к генеральскому сынку прилипло. Тот и в самом деле – Игоруня: кутить любит, а девчонок играючи щиплет! За попу, за грудь, а то и за лобок ухватит – как так и надо! В Горняцке таких называют кобелями. Далеко пойдет. Генералом будет, как папа. Обрастет полезными связями, нахватается изящных манер, будет пить за обедом коньяк в семидесятиметровых хоромах на Арбате…

Света вспомнила, как Игоруня однажды пригласил ее домой на воскресный обед. Чинно, серьезно, без намека на какие-нибудь фривольности. На месте уже Света узнала, что у них в семье традиция – раз в месяц, в воскресенье, обедать с бедными родственниками (в прямом, материальном смысле) и прочим полезным, но малозначительным людом: «простотой» – портнихами, сантехниками, домработницами… Эдакое «слияние с народом», благотворительность, реверанс судьбе за сытое безбедное житье. Как же, генеральская семья, квартира в центре Москвы, водитель, адъютант – шутка ли сказать! Чем не потомственные дворяне? Но с челядью и «простотой» держатся снисходительно: вон, даже за стол пускают, жизни учат…

Когда Игоруня ее родителям представлял, Света в полной мере ощутила себя девушкой из Горняцка.

Папа-генерал – кряжистый, пузатый, с крестьянским, незначительно облагороженным властью лицом, глянул на нее пронзительно, пропустил аттестат с пятерками и отличную зачетку, зато сразу разглядел барак с земляными полами и безотцовщину, поскучнел, тут же оценил фигуру, – это поправило впечатление, и он слегка улыбнулся сынку: мол, сойдет, Игоруня, не робей!

Мама-генеральша – на ладонь выше супруга и в два охвата толще, крашенная с ног до головы: волосы белые, маленькие блеклые глазенки синим карандашом увеличены, ресницы густо тушью наведены, ногти ярко-зеленые и на руках и на ногах, шлепанцы без носка, чтобы вся красота на виду… Она безошибочные ярлыки на простенькую кофточку и самопальную джинсовую юбку мгновенно прицепила, сказала с сочувственной улыбкой:

– Босоножки, милая, надо на размер больше брать, а то ноги испортите…

И ведь снайперски в самую больную точку попала: это у Светы слабое место – комплекс больших ног; она даже съежилась и пальцы поджала. А хозяйка тем же дружеским тоном продолжила:

– Я вас своей педикюрше порекомендую, Валечке, она тоже сегодня будет: пусть мозоли посрезает да ногти в порядок приведет…

Уничтоженная Света стиснула зубы. У нее вроде и мозолей нет, да и думала, что за ногтями следить научилась… Знала бы раньше – ни за что не пошла, пропади они пропадом со своими реверансами… И ладно бы действительно из дворян, москвичи в надцатом каком-то там поколении, так нет: папа из Липецка, мама из Борска – Света тут же у Игоруни все выпытала. А когда узнала, то ей и полегче стало: можно, оказывается, выскочить из грязи в князи, а Горняцк ничем не хуже Борска, там, по крайней мере, уголь для страны добывают! К тому же в Горняцк сам Хрущев приезжал, а вот бывал ли он в Борске – еще очень большой вопрос!

После обеда она пошла мыть руки, а Игоруня заскочил следом в ванную, защелкнул дверь да полез двумя руками под юбку, тут она ему и треснула по морде, да не один раз, а три или четыре – за всю семейку… Он потом за ней до метро бежал да извинялся.

Она коснулась моей руки —
И меня прошила молния в тысячу вольт.
Она поцеловала меня —
И я задымился, как бушующий вулкан!
Дружки смеются,
когда я называю ее нежно: мой цветок…
А я просто влюблен!
Я потрясен!
М-м… О да, да, да!

Это музыка запрещенная, за нее запросто можно из комсомола вылететь, да и из училища… А что в ней такого плохого? Или просто плохого?

Элвис умолк. Ален, не отрываясь от Светиного плеча, дотянулся правой рукой до проигрывателя, перевернул пластинку. Звук сделал погромче – чтобы заглушить тревожные, неприятные мысли.

– Какие у тебя глазищи, – прошептала Света, разворачиваясь снова к нему спиной.

Они снова уселись – спинной мозг к спинному мозгу. Их биополя смешивались. Оба улыбались. Элвис теперь орал, словно на него тоже снизошло какое-то просветление.

Сожги мой дом,
Укради мою тачку,
Выпей мой виски и разбей мой любимый стакан…
Ты можешь делать, что хочешь, —
Но, милая, только не наступай
на мои голубые замшевые туфли!!

Бесшумно отворилась дверь комнаты. Дядя Коля, импозантный, в джинсах, кроссовках, синей джинсовой шведке и красном шейном платке, с горящими от любопытства глазами заглянул в комнату, увидел, вернее, «схватил» представшую перед ним картину одним взглядом:

– Ёныть-лапоть! Я думал, у вас тут легонький бордельеро… Машина фырчит, в «Архангельском» обед стынет. Поехали быстро!

* * *

– Группу номер семь «освещал» «Американец»…

Молодой человек в костюме из немнущейся ткани извлек из папки очередной рапорт, расположил его поверх стопки уже зачитанных и сделал небольшую паузу.

– «Американец», – подполковник Шахов, глядя куда-то в сторону, постучал ручкой по столу. – Да, это наша гордость! Столь естественного агента приобрести трудно, он растворяется в среде разрабатываемых, его никто не заподозрит!

Шахов сделал многозначительную паузу. «Американца» принял на связь лично он, когда еще был старшим оперуполномоченным, а не заместителем начальника отдела. Эта вербовка и поспособствовала его карьере.

– И что «Американец» нам поведал хорошего?

– Двенадцать человек, – сказал майор. – Вашингтон, Нью-Йорк, Уолдаста, Атланта, Дайтона-Бич, Майами-Бич. Два торговых посредника, журналист, лицензированный косметолог…

Шахов махнул рукой: ближе к делу… Несмотря на «железный занавес», в Москву ежедневно прибывало около сотни человек из западного полушария. Все они являлись рабочим материалом Отдела по работе с иностранцами, который сортировал и классифицировал их, препарировал каждый экземпляр на стеклышке, определял его сущность и снабжал особой бирочкой, – о такой фильтрации самые подозрительные иностранцы, естественно, не догадывались. Шахову, второму человеку в Отделе, совсем неинтересны были общие сведения, он предпочитал работать с уже отфильтрованной от ненужной шелухи информацией. А сейчас приходится работать в усиленном варианте: коллеги из ПГУ[1] шепнули: возможно, в июне-августе с неизвестной миссией Союз посетит штатный сотрудник ЦРУ…

– Эдвард Файн, – продолжал молодой сотрудник. – В 66-м привлекался к суду по обвинению в жестоком обращении с членами семьи. Отделался штрафом. В 69-м через адвокатов сумел добиться полной очистки своей криминальной истории. Двоюродный племянник Отто Мильцзауэра, одного из совладельцев медиакорпорации «Глоуб», известного своими антисоветскими взглядами. В аэропорту устроил скандал из-за несвоевременной доставки багажа. Во время экскурсии по Красной площади практически не слушал экскурсовода, разговаривал с Кертисом Вульфом, сотрудником газеты «Майами Геральд Трибюн». Суть беседы: похабные истории о женщинах и некоторых политических деятелях нашей страны…

Шахова не заинтересовал Эдвард Файн.

– Дальше.

– Анастасия Уиллар, урожденная Казанцева. Дочь Степана Казанцева, расстрелянного в марте 1920-го за сотрудничество с контрреволюционерами. Сейчас живет в Уолдасте, штат Нью-Йорк, держит антикварный магазин. В группе неоднократно высказывала критические замечания в адрес руководства СССР и творческой интеллигенции страны.

– Дальше.

Человек в немнущемся костюме быстро пробежал глазами оставшуюся часть рапорта. Костюм был из остромодного тергаля – в открытой продаже таких днем с огнем не найдешь. Стопроцентная синтетика, не пропускающая воздуха, – никто из «освещаемых» американцев не стал бы его носить даже за деньги: вредно для здоровья.

– Особых замечаний по другим участникам группы у «Американца» нет.

– А этот журналист… Кертис Вульф. С которым Файн болтал на Красной площади… «Майами Геральд», кстати, не входит в империю Мильцзауэра?

– Об этом сведений не имеется, – после короткой заминки сказал молодой человек.

– Плохо, – нахмурился Шахов. – А сам Вульф? Что за птица?

– Нарциссический тип. Алкоголь, женщины. Любит быть на виду. Отец – немец, мать – француженка, жили во Франкфурте, выехали из Германии сразу после «пивного путча». Родился, рос и учился в Майами. В общем, ничего особенного…

Глаза молодого человека продолжали бегать по строчкам рапорта.

– Впрочем… Секунду. Вот: «Отпустил глупую шутку по поводу возвращения Максима Горького в СССР»…

– Да уж…

Подполковник Шахов встал и подошел к окну. Молодой человек аккуратно сложил листки бумаги в папку. Доклад был закончен. Он застыл в выжидающей позе.

– Какие будут указания по седьмой группе, товарищ подполковник?

– Работайте дальше, – махнул рукой Шахов, продолжая рассматривать что-то в окне. – Обращайте внимание на подозрительное поведение: попытки уйти от наблюдения, несанкционированные контакты и тому подобное… Проведите пару выборочных проверок. Словом, все как обычно, только тщательней. И больше бдительности!

* * *

Гостиница «Интурист» – это, конечно, не заграница, и даже не свободная зона Шереметьева-2 за линией паспортного контроля. Но это и не совсем Москва, и даже не вполне СССР.

Просторный холл, хрустальные люстры, чистый мраморный пол, новые ковровые дорожки, глубокие кожаные кресла, а главное, особая атмосфера респектабельности и благопристойности, которой, увы, не могут похвастать обычные советские территории. Здесь нет суетливых командировочных и вездесущих представителей кавказских республик, здесь не стоит унылая, надеющаяся на чудо очередь к администратору, безразлично читающему газету за монументальной табличкой «Мест нет». И даже самой такой таблички – обязательной принадлежности любой советской гостиницы – здесь нет. Зато здесь присутствует доброжелательность и предупредительность, которые на остальной территории числятся в дефиците, как, впрочем, и все остальное: вкусная еда, красивая одежда, уважение к гражданам…

Но воспользоваться преимуществами особой территории могут далеко не все, а лишь те, «кому положено». Крепкие швейцары с лицами бульдогов безошибочно осуществляют то, что много лет спустя назовут фейсконтролем, и оставляют всех прочих граждан по ту сторону наполированных стеклянных дверей.

Американским туристам «положено» все. Поэтому седьмая группа, вальяжно устроившись на мягких диванах в валютном баре, потягивает послеобеденный дижистив и делится первыми впечатлениями от русской столицы. Американцы только прибыли из «Славянского базара», где дегустировали настоящий русский обед, который занимает в этих впечатлениях лидирующее место.

– Как называются эти маленькие пирожки с мясом? – спросил Роберт Кикселла, нюхая бокал с «Реми Мартен».

– Кажется, расштеджай… Нет, растерай… Нет… – Кертис Вульф умело раскуривал сигару – Не могу повторить по-русски… Боюсь язык поломать… Но они вкусные.

Анастасия Уиллар пила колу со льдом.

– Кремль производит завораживающее впечатление! Не правда ли, господа?

– Несомненно! – Кикселла, наконец, отхлебнул глоток, замер, оценивая вкус, и наконец, довольно кивнул. – Замечательный коньяк!

– А русская водка очень хороша под осетрину с хреном! – добавил Кертис.

– Мне понравился квас с хреном, очень пикантно, – сказал смазливый Джонни, и его товарищ Билли кивнул, соглашаясь. Эти двое приехали вместе и не расставались. Билли говорил, что массирует Джонни позвоночник, хотя никто не спрашивал у них объяснений.

«Уж не гомики ли? – подумал Кертис. – Может, он ему не только позвоночник массирует?»

Американец по паспорту, но этнический кореец по широкому лицу и узким, будто прищуренным глазам улыбнулся. Он патриотично пил бурбон «Золотой фазан».

– Русская кухня не очень богата. Но по сравнению с американской – это королева кухонь!

Спайк Эммлер обиделся.

– Почему это, мистер?

Никто в группе не помнил, как зовут корейца.

– Да потому, что если не считать фаст-фуда, то американцы придумали только одно блюдо – стейк на углях. И то – это еда ковбоев в Западных штатах. А в других местах пожирают гамбургеры с кока-колой! Или довольствуются национальными кухнями других стран – итальянской, китайской, корейской…

– Это слова плохого американца! – надулся Спайк. – Не патриота…

Две девушки в коротких юбках взгромоздились на табуретки у стойки, и внимание переключилось на них, поэтому тема патриотизма не получила продолжения.

– Интересно, как они прошли? – негромко спросил Эдвард Файн. – Сюда не пускают посторонних…

– Наверное, они из Кей Джи Би, – понизил голос Роберт Кикселла.

Кертис Вульф расхохотался. Девушки обернулись с поощряющими улыбками. Кертис им подмигнул. Эдвард Файн нагнулся и что-то пошептал ему на ухо. Вульф покачал головой.

– Здесь кругом Кей Джи Би, – оглядевшись, продолжил Роберт. – В ресторане это был переводчик. И один официант – такой рыжий, он не отходил от нашего столика и слушал все разговоры…

Вульф снова засмеялся.

– Ну а сейчас, где ваше Кей Джи Би? – спросил он. – Сейчас мы сами, без посторонних…

«Ты, ты и есть агент тайной полиции!» – думал Спайк Эммлер, прожигая Кертиса ненавидящим взглядом.

– Сейчас они оставили нас в покое, – сказал Роберт. – Но ненадолго. Вечером мы пойдем в театр, и агентом будет наш гид…

– Мы еще пользуемся свободой, – сказал Эдвард Файн. – Каждый делает то, что хочет, только на экскурсии собираемся вместе. А русские, когда выезжают за границу, обязаны держаться группой. И даже гулять должны по пять человек, во главе со старшим!

Анастасия допила свою колу и поморщилась.

– Господа, это скучно! Давайте поговорим о Москве!

– Я понял, как надо пить водку, – откликнулся на ее предложение Эдвард Файн. – Все дело в закуске. Соленые грибы и к-хаш-шенная капуста обогащают водочный вкус!

– Раньше в «Славянском базаре» подавали с-тю-день… Так вот этот с-тю-день лучше всего обостряет вкус водки! – Спайк достал клетчатый платок и высморкался.

Кертис перестал смеяться, но продолжал улыбаться.

– Вы когда прилетели, Спайк?

– Позавчера, как и все. А что?

– Ничего. Просто я не видел вас в самолете.

– Ну и что? Вы летели из Нью-Йорка, а я из Вашингтона…

– Мы тоже летели из Вашингтона, но вас не видели, – поддержал Кертиса Джонни, и Билли немедленно согласился.

– Не видели. Точно. Как-то странно…

Спайк раздраженно махнул рукой:

– Да что здесь странного?! В самолете сто пятьдесят мест! Вы в каком салоне летели? В первом? А я сидел в хвосте, справа, у окна! Не пойму, к чему этот разговор? Не пешком же я пришел в Москву? И не на подводной лодке приплыл!

– Не на подводной лодке – это точно, – Кертис все еще продолжал улыбаться. – Просто откуда вы знаете, какой был раньше стюдень в «Славянском базаре»?

– Мне официант сказал! Тот самый, рыжий! Возможно, это провокация Кей Джи Би… Но зачем им стюдень? Скорей всего, он и правда очень подходит к водке.

– Надо попробовать, – сказал Кертис Вульф, затягиваясь сигарой. – Вы как, Спайк, не против?

– Совершенно. После театра можем пойти в ресторан, там наверняка подают.

Кертис выпустил дым кольцами, посмотрел, как они догоняют друг друга.

– Увы, я не пойду в театр. Мне надо работать.

* * *

В восемнадцать тридцать Кертис Вульф стоял на Берсеневской набережной напротив забранной в строительные леса Никольской церкви. На шее у него – «Пентакс» с мощным объективом, в руке – плоская коробочка фотоэкспонометра. Кертис переводил взгляд с экспонометра на небо и, сосредоточенно двигая могучими челюстями, настраивал фотоаппарат. Настроив, он сделал несколько снимков со стороны главного входа и со стороны апсиды. Не вполне удовлетворенный результатом, он подошел вплотную к северной стене, свободной от лесов, расстегнул сумку с надписью «NY Travel», достал газету «Майами геральд трибюн» и, расстелив на асфальте, улегся на нее спиной. Объектив, как стартующая ракета, поднялся вверх, нацелившись на церковные купола, затвор протяжно щелкнул еще несколько раз. Затем американец встал и спрятал газету обратно в сумку.

– Гля, дает! По земле валяется, как свинья! Нажрался русской водки!

Неподалеку на скамейке, забравшись на сиденья с ногами, сидела группа подростков. Рыжий и худой, как глист, паренек хохотал и показывал пальцем:

– Эй ты, ты чего, пьяный? Или дурной?

– О-кей! – жизнерадостно отозвался Кертис, ни черта конечно же, не понявший, и задрал вверх большой палец. – Вери гуд!

Подростки закатились визгливым смехом. Кертис одарил их в ответ широкой улыбкой.

– Пиониэр! Кам-соу-моул! Дрю-щ-щба!

Однако на всякий случай он спрятал в сумку свой роскошный фотоаппарат и, продолжая улыбаться и оттопыривать вверх большой палец, удалился прочь.

Еще полчаса Кертис Вульф бродил по живописным сумрачным переулкам – бродил, как могло показаться со стороны, бесцельно, неупорядоченно, и в лице его было нечто такое, что случайный прохожий вполне мог принять за растерянность, и даже подумать, что этот иностранец (ну явно иностранец! и явно буржуй!) заблудился. Однако в конце своих скитаний Вульф очень удачно вынырнул из какого-то переулочка всего в нескольких шагах от «Интуриста». У входа в гостиницу стоял только что выгрузивший последнюю группу интуристов автобус. Кертис почему-то заинтересовался автобусом, и даже попытался заглянуть в опустевший салон.

– Вы забыли что-то? – спросил его знакомый женский голос.

Кертис остановился. На тротуаре стояла строгая девушка-гид в черных очках буквой V. Лиловый плащик из болоньи, в котором она сопровождала группу, висел теперь на ее руке, и Кертис лишний раз смог убедиться, что у девчонки поразительно тонкая талия, невероятно стройные ноги (мода на мини уже просочилась сквозь «железный занавес») и чертовски милая мордашка. А строго-непроницаемое выражение на этой мордашке, подчеркнутое черными очками, делает ее похожей на симпатичную хищницу-осу из детского мультика.

– Вы уронили свою поклажу в автобусе? – повторила вопрос девушка. Английские фразы, выходившие за рамки экскурсионных монологов, она строила несколько неуклюже.

– Нет, нет! – заулыбался Вульф. И для верности прибавил: – Все свое ношу с собой!

– Да, – сказала девушка без выражения. – Это хорошо.

Помедлив секунду, она повернулась и зашагала в противоположную от гостиницы сторону.

Если бы не эта заминка, Кертис Вульф, возможно, просто проводил бы ее глазами и отправился в «интуристовский» бар пить настоящую «Столичную» и рассматривать девушек в коротких юбках, строя на их счет разные похабные планы. Но секунда промедления вселила в него надежду.

– У вас, как я понял, закончился рабочий день? – спросил Вульф, догоняя девушку

Он держался с той простодушной нагловатостью, с какой держатся все эти парни с длинными патлами и задницами размером с мячик от пинг-понга. Но нагловатость его была какой-то… приобретенной, что ли. Наигранной.

– Уверяю вас, – ответила девушка немного невпопад. Она чуть-чуть сбавила шаг. – Только что закончилась последняя группа.

Пока американец набирал воздуху, чтобы задать следующий вопрос, она почему-то уточнила:

– Докеры. Из Глазго.

– Докеры! – еще больше обрадовался Вульф, расплываясь в киногеничной улыбке. – Крутые парни. А куда вы направляетесь сейчас?

– Домой.

– Далеко?

– Не очень.

– А вы не будете против, если молодой американский ковбой вызовется проводить вас? Или, может быть, зайдем в какой-нибудь ресторанчик?

Девушка остановилась и повернулась к Вульфу. Возможно, она любовалась его самодовольной физиономией, чем-то и вправду напоминавшей Клинта Иствуда, а может, считала ворон в московском небе – черные очки не позволяли определить это однозначно. Но когда все вороны были сосчитаны, а симпатичные морщинки Вульфа изучены и инвентаризированы, экскурсовод сделала положительный вывод и улыбнулась:

– Что ж, может быть. Зайдем в «Ручеек», это рядом, – сказала она.

* * *

«Ручеек» был выбран не случайно. Кафе-закусочная второй наценочной категории располагалась в стороне от туристических маршрутов, завсегдатаи его предпочитали жирную килечку под пиво и водку, а атмосфера, царившая здесь, представляла собой смесь флюидов капусты тушеной «по-московски» (дежурное блюдо) и табачного перегара. Еще здесь пахло народностью и демократизмом. Народные дружинники иногда заглядывали в это заведение, зато сотрудники КГБ – никогда.

– За знакомство! – провозгласил первый тост мистер Вульф.

Они только что представились друг другу: Кертис – Лилия. Очень приятно. Какое необычное имя. Лы-лы-йа. Оно что-то означает?.. Название цветка? О-о! В «Геральд трибьюн» писали, что русские называют детей только «Марья» и «Иван», и еще эти, как их… «Спутник Иванович», что-то в этом роде.

Потом болтали о русской кухне, и под это дело Кертис заказал себе сто пятьдесят водки.

Потом – о рок-н-ролле. Оказалось, Кертис дважды был на концертах Элвиса Пресли. Да, сейчас Элвис выдохся, но тогда он делал настоящее шоу, у всех пупырышки по коже. А у вас в СССР кто-то делает шоу? Эдвард… как? Гилл? Хилл? Х-и-ль. Понятно. И Гагарин, конечно. Да. От Гагарина тоже пупырышки по коже.

Выпили за Гагарина.

Потом Кертис попросил ее снять очки. Она сказала: нет. Он сказал, что так она похожа на шпиона из КГБ.

Она сказала, что она находится в своей родной стране, и если кто-то из них шпион, то это…

Кертис расхохотался. Кстати, о шпионах. Один знакомый из группы, его зовут Файн, он знает много похабных историй о шпионах и шпионках. Как это у вас называется?.. А-нэк-доут. Анекдот. Ясно. Идет, значит, американец по Красной площади, а навстречу ему пионерка…

Лилия даже не улыбнулась. Но и не покраснела. Может, она все-таки снимет очки?

Она спросила, знает ли он, что такое «ёрш». Йоу-щ-щ. Он сказал, что не знает. Лилия объяснила. Кертис заказал еще сто пятьдесят и бокал «Жигулевского». Он сказал, что здесь не хватает только мертвой мухи, это было бы очень по-мексикански. Она сказала, что мертвую муху ему не подадут, но он может заказать себе тушеную капусту с мясом. Он спросил, а где тут у вас соленый огурец? В «Геральд трибюн» писали, что на каждом столе у русских стоит тарелка, а в тарелке – соленый огурец. Спустя двадцать минут пришла официантка и принесла ему соленый огурец на тарелке. Это другое дело. Но огурец оказался мягким, кислым и невкусным.

– Как в Америке относятся к нашей стране? – спросила Лилия, и темные стекла ее очков блеснули холодным любопытством.

– Кто как… – пожал широкими плечами Кертис. – Я очень заинтересован Россией. Хочу сделать большой цветной фотоальбом. Это будет хороший бизнес… А почему огурец невкусный? Они все такие?

– Кто как готовит, – очки продолжали блестеть – загадочно и многозначительно. – От хозяйки зависит.

Кстати, спросил Кертис, а почему вы не пьете вино? Лилия сказала, что она пьет. Это нечестно, заметил Кертис. Вот бокал, он почти полный, вы оттуда ничего не отпили. Это ваш бокал, заметила Лилия. Разве? Ну что ж… Кертис предложил выпить за всех советских женщин. Он сказал, что его предки покинули Германию, когда там стало темно от «коричневых». Это было правильно. Папа знал, что будет война и всеобщая мобилизация, а папа не хотел войны, он не хотел никого убивать. Иначе он бы оказался на Восточном фронте и, как знать, может, его папа стрелял бы в ее папу. А это было бы неправильно. И тогда бы они не смогли встретиться в этом чудесном кафе, а был бы кто-то один, вот вы, Лилия, например. Вы сидели бы здесь одна и скучали. Или я бы сидел и скучал и думал, что мне чего-то не хватает…

– А может, – сказал Кертис, – вы все-таки снимете очки?

– Хорошо, – сказала Лилия. – Но только не здесь.

Что-то изменилось – она уже не походила на персонаж из детского мультфильма. Теперь это была совсем другая оса. Циничная и бесстыдно-откровенная.

– О-кей, – сказал Кертис.

– Это будет стоить денег, – предупредила новая Лилия. – Долларов.

Американец допил водку и спросил:

– Сколько долларов?

– Восемьдесят, – сказала распоясавшаяся оса. – Восемьдесят за час. У меня невысокая зарплата.

– Округлим до ста, – предложил Кертис – Сто долларов в час. О-кей?

– О-кей.

– Договорились!

Они сели в такси, и Кертис сказал, что машина тесновата, как вы здесь живете вообще? Лилия сказала, что русские в машинах не живут, это не принято, а если он имеет в виду в смысле секса, то и в смысле секса тоже. Уберите руку оттуда, мистер. Немного терпения. Еще немного…

* * *

На следующий день Кертис Вульф работал в Китай-городе. Около часа он извлек из своего «Пентакса» отснятую пленку с видами реставрируемой церкви на Варварке, контрастно запечатленной в створе с гостиницей «Россия». Затем перезарядил аппарат, достал из сумки бутылку газированной воды и с большой жадностью отпил почти половину. Снимать он больше не стал и неторопливым шагом вернулся в гостиницу, поспев как раз к обеду.

После обеда он заказал из номера разговор с Майами и около четырех минут беседовал с женой, находившейся в то время в офисе строительной компании в Санни Айлз. Вульф сообщил ей, что поживает хорошо, погода нормальная, питание вполне сносное, вот разве что номер тесноват, хотя и считается одним из лучших в «Интуристе», а в общем все замечательно, лишнего он себе не позволяет, скучает и все такое.

Закончив разговор, Вульф оделся и спустился в бар, где заказал рюмку охлажденной водки и томатный сок с перцем. За стойкой рядом с ним оказался симпатичный молодой человек, известный в определенных кругах как Жан Ливайс.

– Тремор? – на хорошем английском поинтересовался молодой человек, заметив некоторое дрожание в верхних конечностях иностранца.

– В некотором роде, – ответил Вульф.

– Лучше пивка, – сказал Жан.

– Спасибо, не надо, – содрогнулся американец.

– Тогда рассолу. А сверху – водка.

– Раз-соул? Что это такое?

И молодой человек поделился с ним рецептом русского народного средства против похмелья. Бармен оказался хорошим знакомым Жана и быстро соорудил запотевший стакан помидорного рассола с плавающими горошинами перца и кусочками лаврового листа. Под это дело тут же подали свежий стопарик и чашку острого и густого говяжьего бульона. Вульф заметно оживился. Он спросил, экспортирует ли Россия в Соединенные Штаты этот замечательный напиток, как его… Раз-душа, два-душа… О, рассол. О, конечно. Правильно.

– Нет, – ответил Жан. – Это стратегическая продукция.

Жан поинтересовался в свою очередь, чем принято похмеляться в Америке. Вульф ответил: аспирин. Тогда Жан, не размазывая кашу по длинному столу, поведал американцу о том, что есть разница, существующая между рассолом и аспирином, и есть разница, существующая между официальным и неофициальным курсом обмена доллара на советские рубли. Да, и эта разница идентична. Просекаете? Грубо говоря, по официальному курсу вы платите за стопарик два доллара, а по неофициальному – пятнадцать центов. Вы чем вообще интересуетесь? Керамикой? Иконами? Ага, русской архитектурой позднего Средневековья. Отлично. Каталог «Церкви Замоскворечья» на английском по официальному курсу обойдется вам в сто семьдесят долларов. Он же может обойтись вам в сорок пять по неофициальному, а если обратиться к нужным людям, с коими Жан знаком, то и вообще в смешную сумму – тридцать долларов. Чувствуете разницу?.. Так сколько у вас с собой валюты? Нет-нет, никакого криминала здесь нет, поскольку вы имеете дело с Жаном, а здесь вам любой скажет, что на Жана можно положиться, поскольку он профессионал и человек в высшей степени порядочный. Итак, сколько?..

Спустя два часа Кертис Вульф был замечен в квартире на Бронной, известной среди определенной части москвичей своими стенами, обклеенными «Московскими Ведомостями» за 1911-й год. Перед Кертисом стоял стол, на столе – вмиг опустошенная бутылка «Белой лошади», еще бутылка с полуободранной этикеткой, несколько пустых тарелок и нечищенная луковица со следами надкуса. Вульф сидел на табурете, Жана уже не было, но рядом с ним сидел солидный мэн по имени Профессор и еще человек двадцать разного народу, многие прямо на полу. Было очень сильно накурено.

С противоположной стороны стола в профиль к Вульфу сидел невысокий молодой человек с гитарой. Он пел голосом Луи Армстронга, только выше на кварту, и непривычно выкрикивал слова, как Джон Леннон, а Профессор вполголоса переводил Вульфу, о чем он поет. Что-то про коней, которые очень требовательные. Или капризные? Не очень понятно. Возможно, Профессор неправильно переводил, потому что всем остальным очень нравилось. Когда песня закончилась, Вульф вышел в другую комнату, где была открыта балконная дверь. Он стоял на балконе, свесив голову вниз, а рядом по-прежнему находился Профессор и продолжал переводить. Потом он замолчал и внимательно посмотрел на Вульфа. До Вульфа постепенно дошло, что это был не перевод, это был вопрос, связанный с недавней демонстрацией в Каунасе, где жители требовали отделения Литвы от Советского Союза.

– Я не знаю, – тихо сказал Вульф. – Плохо понимаю.

– Еще бы, – сказал Профессор. На подбородке у него была бородавка, из которой росли волосы. Но он их подстригал. – Нормальному человеку, живущему в нормальной стране, этого не объяснишь. Семерым лоб зеленкой намазали, двенадцати воткнули по «червонцу» с конфискацией, больше сотни разметали по колониям с разными сроками и последующим поражением в правах… И за что? За что, я спрашиваю?

Вульф признался, что не знает, что означает на сленге «зеленка» и «червонец», но общий смысл ему был понятен. Он вспомнил, что в Вашингтоне недавно арестовали тысячу человек во время последнего антивоенного марша. Дубинки, газ, водометы и прочие радости. Да, были еще резиновый пули!

– Ерунда это все, пропаганда. – Профессор подозрительно посмотрел на него. – А вы что, коммунист?

Нет, сказал Вульф, я не коммунист, я хотел только узнать, где тут у вас клозет. Дабл-ю-си. Туалетная комната, м-м? Профессор сплюнул вниз и махнул рукой. Вульф поблагодарил и пошел в указанном направлении. Там было несколько дверей, разрисованных маслом в стиле «авангард», но все они оказались заперты. За одной кто-то блевал, за другой надсадно стонали: то ли там кого-то душили, то ли занимались сексом. Из кухни вылетали клубы дыма и хриплый голос молодого человека, он пел уже другую песню, ему подпевали.

Вульф вышел на лестничную площадку, спустился во двор и быстрым шагом направился к стоянке такси.

* * *

– Почему для выборочного контроля был выбран именно Кертис? – спросил начальник отдела по работе с иностранцами, глядя на своего заместителя без особой приязни.

Все начальники считают, что заместитель спит и видит, как занять его кресло. Часто это соответствует действительности. Имелись ли основания для подозрений в данном конкретном случае, история умалчивает, но отношения полковника Еременко и подполковника Шахова отнюдь не были добрыми и безоблачными.

Шахов захлопнул папку с докладом и, прижав ее к правому бедру, принялся бойко отвечать на вопрос:

– Он держится в группе особняком – это раз. От общих мероприятий уклоняется. Замкнут. Это два. В одиночку передвигается по городу под предлогом фотографирования памятников древней архитектуры, а именно – церквей… Именно поэтому мы провели выборочный контроль с использованием трех агентов…

– Значит, три-ноль не в вашу пользу. Это просто кремень, а не человек. Устоял даже перед чарами Лялечки, – полковник Еременко усмехнулся. – Вот уж никак не ожидал.

Перед ним на столе, рядом с перекидным календарем, абстрактного вида атлет безостановочно крутил «солнышко» на блестящем турнике. Если не знать про батарейку в основании, то можно было подумать, что русские уже создали вечный двигатель. Это был бы полезный миф. Распространение подобных мифов входило в число задач КГБ.

– Так точно, устоял, – подтвердил подполковник Шахов.

– Так как же все произошло? – Еременко, похоже, даже развеселила осечка опытной «ласточки»[2]. – Я так понял, американец нарезался, как овца, и залез ей под юбку прямо в машине…

Такую дотошность начальник отдела проявлял только при анализе важнейших операций.

– Залез, – сказал Шахов. – А через десять минут, когда они прибыли на место, просто взял и выключился. Лялечка с шофером пытались его разбудить, даже применили «раз-два, водолаз», но он так и не очнулся. Они испугались и срочно доставили его обратно в гостиницу. Там он вскоре пришел в себя.

– И что? Больше встреч с Лялей не искал?

– Никак нет, – ответил Шахов. – Наутро в девять, как обычно, встал и отправился фотографировать свои церкви.

– Н-да, – неопределенно произнес полковник. – Вызови-ка ты Лялечку на завтра ко мне… Я сам ее подробно опрошу.

– Есть, – кивнул Шахов и даже щелкнул каблуками. Правда, несильно.

Еременко благосклонно кивнул:

– А какое впечатление он произвел на Жана?

– Жан тоже был уверен, что американец – бурундук бурундуком. Сказал, что хочет спустить в Москве шесть с половиной тысяч. Жан подумал, он прямо там, за стойкой, примется выгребать деньги из карманов. Поехали на квартиру к Профессору. У Профессора – обычная богема, водка рекой и дым коромыслом. Когда Жан спустя четверть часа напомнил о сделке, Вульф уже был слишком пьян. Во всяком случае, он не понял, о чем идет речь.

– Хм. А с виду довольно крепкий, – заметил Еременко, разглядывая фотографии скрытого наблюдения.

Он остановил пальцем «вечный двигатель», но угловатый атлет, дернувшись, вновь продолжил упражнение. Поморщившись, полковник нажал кнопку выключателя. Гимнаст застыл вниз головой.

– Профессор с ним работал? – спросил полковник.

– Так точно. Работал. Безрезультатно. Очень осторожные реакции.

– Осторожные реакции – прежде всего, продуманные реакции. Возможно, американец куда крепче, чем кажется…

Шахов промолчал, поскольку спорить с начальством не привык, а повторять, как попугай, не решался из осторожности. Еременко же продолжал с интересом рассматривать свою обездвиженную игрушку. Но вот он щелкнул кнопкой, и атлет снова принялся накручивать круги вокруг блестящей перекладины.

– До чего интересная штука, – произнес полковник таким тоном, словно собрался произнести лекцию о законах гравитации и ядерных взаимодействий.

– Да, забавная вещица, – кивнул Шахов. Начальник отдела вскинул на него строгий взгляд.

– Что же здесь забавного? Ровно ничего!

Шахов невольно напрягся. Оказывается, начальник имел в виду вовсе не блестящую игрушку, а складывающуюся ситуацию.

– А интересная, да…

Полковник сосредоточенно то останавливал гимнаста пальцем, то отпускал. Голос его изменился, приобрел размышляющие интонации.

– Американец как американец. Выглядит вполне лояльным. Даже моральный облик соблюдает, верность жене хранит, на провокации не поддается… Это ведь хорошо?

– Так точно, – согласился заместитель.

– Но слишком хорошо – тоже нехорошо! С чего он такой весь из себя правильный?

– Это вопрос… – дипломатично ответил Шахов.

– Обычный парень, провинциальный журналист, выпить любит, бабник, ну и как это… не прочь прокатиться на чужих санках… в смысле урвать свое, если есть возможность…

Шахов сделал вялую попытку поддержать монолог шефа, но Еременко уже продолжал:

– И вдруг отказывается от бабы, которая сама идет в руки. Прикидывается дурачком, а сам Ляльку одурачил, Жана подразнил, Профессора так просто отбрил… С чего бы это? Как ты думаешь, Шахов?

Подполковник думал, что беседа явно затянулась и скорее бы уж все это закончилось с наименьшими для него, Шахова, потерями.

– Так он же напился, товарищ полковник, – ответил он, – Трезвый человек – это одно, а пьяный – совсем другое…

Полковник, не вставая, немного отодвинул кресло от стола и, судя по движениям туловища, удобно устроил ноги на перекладину под столом.

– Да знаем мы про пьяных, это-то дело известное… Только и тут все очень точно продумано! Если бы он от Ляльки отскочил, от Жана шарахнулся, к Профессору не пошел, мы бы точно заподозрили неладное – так ведут себя профессиональные разведчики, которые не хотят «засвечиваться» на мелочах. А у него все вполне естественно: с одной стороны – ни от чего не отказывался, а с другой – и ничего не сделал! Значит, что?

Шахов обреченно вздохнул. Начальник клонил к тому, что Кертис Вульф – высококлассный разведчик и подлежит усиленной разработке. А это лишняя головная боль, потому что людей и так не хватает, а организовывать плотное прикрытие «инока» только потому, что он не трахнул Ляльку и не продал валюту Жану, – верх глупости. Но если обозначить такое свое отношение к версии начальника, то он точно прикажет именно ее отрабатывать. А вот если согласиться…

– Значит, Вульф представляет особый оперативный интерес, товарищ полковник! – отчеканил Шахов.

– Да ничего такого это не значит! – махнул рукой Еременко. – Если он ничего противозаконного или аморального не сделал, с чего он представляет интерес? Придумать можно все, что угодно! Мы это уже проходили в тридцатые годы. И сделали правильные выводы. Излишней подозрительности быть не должно!

Заместитель незаметно перевел дух. Он выбрал правильную позицию. Но под пристальным взглядом руководителя счел необходимым пристыженно потупиться. Полковник был полностью удовлетворен такой покорностью.

– Хорошо. Значит, так. Огород городить не станем, – уверенно подытожил он. – Сегодня в девятнадцать спецрейсом из Лондона прибывает министр промышленного развития Британии, а с ним – группа в пятнадцать человек. Обслуга, помощники, бизнесмены и все такое. Из нашего посольства в Лондоне пришла информация, что один из них сотрудник «МИ-6». Поэтому переключаемся на отработку этой группы. Будем считать, что Вульф не представляет угрозы для государственной безопасности. Пусть фотографирует свои церкви… Ну трахнет какую-нибудь бабенку, ну продаст пару сотен долларов… Хрен с ним! Но!

Еременко поднял палец, и расслабившийся было Шахов немедленно подтянулся. Благодушие и самоуспокоенность не способствуют карьере сотрудника контрразведки.

– Но мы должны об этом узнать! – громыхнул полковник и хлопнул ладонью по столу – Поэтому пусть кто-то из «наружки» посматривает за ним. Хотя бы один человек. Вам ясно?!

– Так точно, товарищ полковник, – привычно повторил Шахов формулу покорности.

* * *

Последнюю сигарету из пачки Алексей Семенов выкурил больше двух часов назад, рассчитывая метнуться в киоск «Союзпечати» или магазин. Но метнуться не получилось, поскольку патлатый твердо решил отщелкать себе на память каждый квадратный сантиметр этой обшарпанной церквушки. И даже дождь ему, патлатому, не помеха. Вон, уже четвертую кассету поменял и все ползает там, ползает, ползает… Что самое обидное, сам-то дымит, как паровоз. «Мальборо» небось. Или «Винстон».

В этом уголке Воробьевых гор не осталось больше ни души. Даже самые упертые парочки, прятавшиеся от дождя под тополями, были вынуждены покинуть свои укрытия и бежать на троллейбусную остановку. Сотрудник службы наружного наблюдения Семенов тоже убежал бы на остановку – хотя бы потому, что там киоск, там сигареты, там жизнь. Большего он не просил. Но и в этой малости ему было отказано. Насквозь промокший, он прятался за старой липой и даже зонт не мог открыть. Нет толпы, в которой можно затеряться, нет движения, а сухая теплая машина осталась на дороге, а до дороги топать и топать. И он вынужден прятаться, как картонный сыщик из водевиля. Тьфу ты!

На аллее появился бродячий пес – помесь «афганца» неизвестно с кем, – мокрый и жалкий, он обследовал урну возле парковой скамейки и, заметив наблюдателя, неспешно потрусил к нему.

«У меня ничего нет, – телепатически сообщил ему Семенов, косясь на красное пятно за деревьями. – Ни колбасы, ни хлеба. Даже сигарет нету. Подойдешь ближе, чем на три метра, – убью». Пес, видимо получив сообщение, вдруг остановился и залаял.

– А ну пшел! – вполголоса ругнулся на него Семенов.

Он вдруг ясно представил себе окурок, лежащий в пепельнице его «Жигулей». Окурок размером с две фаланги указательного пальца. Он оставил его там позавчера, подъезжая к заправке. Кажется, так. Кончик твердоватый от спекшегося табака и свернут набок – это когда Семенов вминал его в дно пепельницы. И наверняка сырой. И воняет. Но он вполне еще способен верой и правдой послужить Родине и делу государственной безопасности.

Когда Семенов так подумал, ему стало немного легче. И пес убежал куда-то, словно кто-то невидимый наподдал ему ногой. Хотя, скорее всего, он просто услышал приближающиеся шаги. Это возвращался от церкви объект. Он держал над головой широченный черный зонт, на плече у него болтался зачехленный «Пентакс», а во рту дымился только что прикуренный «Винстон». Или «Мальборо», что без разницы.

Семенов отошел за ствол, чтобы его не было видно со стороны аллеи. Он подождал, когда объект удалится на тридцать шагов, а потом пересек аллею и припустил к улице короткой дорогой прямо через парк. Через три минуты он уже сидел в машине и выковыривал из пепельницы вожделенный окурок. Выпустив в потолок первый клуб дыма, Семенов завел двигатель и включил обогреватель. Дворники смахнули с лобового стекла налипшую там обильную влагу. Отсюда, из машины, отлично был виден выход из парка, где вскоре должен появиться объект.

«А если он не появится? – кольнуло вдруг острое подозрение. – Может, он засек меня и, развернувшись, спокойно отправился по своим темным делам?»

Он едва не выскочил из машины, но тут же приказал себе сидеть и не суетиться. Лобовое стекло запотело, и Семенов вытер его рукавом пиджака. В открывшейся прогалине он увидел патлатого, спокойно вышагивающего своими длинными ногами вдоль улицы навстречу «Жигулям».

– Вот и умница, – тихо произнес Семенов, вытирая вспотевший лоб.

Он спрятал окурок в кулак. Объект дошел до телефонной будки, сложил зонтик и вошел внутрь. Сняв трубку, он повернулся к Семенову спиной и оперся о стекло. Семенов, обжигаясь, докуривал последние миллиметры своей «Примы», разглядывая его яркую ветровку из какой-то невиданной американской болоньи и сдвоенное W на задних карманах джинсов. Разговор длился совсем недолго.

Все, что произошло после того, как патлатый повесил трубку, запечатлелось в мозгу Семенова кадрами из фильма ужасов. Когда-то он видел один из фильмов Альфреда Хичкока на закрытом просмотре для сотрудников Московского Управления – в целях ознакомления с враждебной идеологией. Черно-белые кадры, чужая непонятная речь… и от этой непонятности кажущиеся странными и непредсказуемыми действия героев, а над всем этим – невидимый, растворенный в дожде морок, предчувствие, обещание больших неприятностей…

Одновременно произошли две вещи: Семенов увидел приближающееся сзади такси – раз, объект вышел из будки, не раскрывая своего зонта, – два. Иностранец слегка взмахнул рукой, такси остановилось. Патлатый сел в машину. Семенов включил передачу и потихоньку тронулся следом, отчетливо чувствуя какой-то подвох. На тесной двухрядной улочке не было практически никакого движения, а уж о том, чтобы поймать здесь наудачу такси, не могло быть и речи!

Патлатый заранее вызвал сюда машину, это ясно, как дважды два. Возможно, еще с утра. А раз так, то никакой он не безобидный турист, как гласит навешенный на него ярлык! В лучшем случае – это ушлый проходимец, надумавший встретиться с кем-то из неизвестных Комитету русских знакомых или продать фарцовщикам виски, доллары, а может, джинсы… А в худшем… Об этом даже думать не хотелось!

Такси повернуло на проспект Вернадского, где встречные полосы разделял газон с невысокой металлической оградой, проехало на черепашьей скорости не больше сотни метров и остановилось. Объект тут же выскочил из салона и быстрым шагом пересек улицу в неположенном месте, легко перемахнув заборчик. Семенов, выругавшись, рванул в третий ряд, подрезав груженный песком «ЗИЛ», с визгом присевший на переднее шасси. Разделительный газон Китайской стеной встал между Семеновым и патлатым, и тянулся он беспрерывной линией аж до самого светофора, мигающего где-то вдали. Семенов, еще на что-то надеясь, бросил вперед свой «жигуль», но в левом зеркале он увидел припаркованное на другой стороне улицы такси и садящегося в него патлатого в яркой ветровке из невиданной американской болоньи. «Гад. Опять такси. Опять заранее позаботился», – пунктиром пронеслось в голове Семенова.

Он включил аварийку, остановил машину и вышел, чтобы разглядеть номера такси. По второй полосе, заслонив от него машину, шел автобус. Когда автобус прополз дальше, такси на месте уже не было. «Птичка улетела – место сгорело», – вспомнил он поговорку детских лет. Вот дела!

Семенов поднял воротник пиджака. Неприятности мелкими холодными каплями сыпались с неба. Он постоял на газоне, упершись взглядом в траву, потом, о чем-то вспомнив, сел в машину и доехал до первого газетного киоска, где вместо обычной «Примы» купил дорогое и пахнущее косметикой «Золотое Руно».

А потом уже потрусил к телефонной будке, чтобы доложить о ЧП.

Тревожная информация поступила дежурному, от него – оперативнику, курирующему седьмую группу, от того – подполковнику Шахову, а потом уже – полковнику Еременко. Начальник пришел в ярость.

– Доигрались, разгильдяи! – рявкнул он так, что Шахов отодвинул трубку от уха. – Объявляю тревогу для отдела! Немедленно поднять все материалы на этого Вульфа! Под микроскопом проверить его документы – паспорт, билеты, визы, печати на пограничном пункте пропуска! Запросить нашу резидентуру в Майами, опросить членов группы, выявить каждый его шаг, каждую мелочь высветить рентгеном! Я же говорил вам, что это искушенный и опытный враг!

– Так точно… – обреченно ответил Шахов.

* * *

Используя минимальный запас слов, Вульф попросил водителя остановиться у почтового отделения и расплатился. Войдя внутрь, он снял куртку, отряхнул ее и, повесив на руку, пристроился в конец длинной очереди в окно № 2. Подождав несколько минут, он на чистом русском попросил стоявшую за ним женщину сохранить его место, пока он сбегает в булочную за батоном (Вульф сказал булошную, на московский манер). У выхода он надел ветровку, но уже другой – неприметной темно-синей стороной наружу. Выйдя на улицу, он прошел квартал, перешел на другую сторону улицы, купил в киоске газету и вернулся к почтовому отделению. Внутрь он заходить не стал, пристроился под козырьком на автобусной остановке, развернул вчерашнюю «Комсомолку» и погрузился в чтение. Пропустив первый и второй автобусы, он зашел в третий, самый забитый. Повисел на подножке, мешая водителю закрыть двери и деловито покрикивая: «Да проходите же там, в середке!»

Соскочил, вернулся под козырек. Уехал следующим автобусом. Через две остановки он вышел, повернул во дворы, дошел до здания школы, огороженного высокой сеткой. На северной стороне, обращенной к кольцу тридцать девятого автобуса, секция ограды была сломана и просто приперта к опоре. Вульф прошел через этот лаз, очутившись в заросшей сиренью части внутреннего школьного двора, служившей учащимся чем-то вроде курительной комнаты и мужского клуба. Похоже, Вульф хорошо знал это место, потому что, продравшись через кусты, он безошибочно вышел к потайной скамейке, изрезанной ножами и покрытой следами от окурков.

Он открыл сумку и достал оттуда некое устройство, видом напоминающее крохотный транзисторный радиоприемник. Но это был не приемник, а микродиктофон, каких тогда не имели даже ушлые репортеры «Рейтер» и «Ассошиэйтед Пресс», работавшие в начале семидесятых с массивными «бобинниками». Вульф прикрыл диктофон от дождя полой своей ветровки и надавил пальцем на скрытую кнопку. Открылась квадратная крышка на панели устройства, внутри лежала магнитная кассета размером меньше, чем спичечный коробок. Вульф внимательно осмотрел ее, вставил обратно и нажал кнопку голосовой активации. Диктофон он положил в карман и негромко продекламировал:

– Когда же, наконец, восставши…
Из сна, я снова буду – я…
Простой индеец, задремавший…
в священный вечер у ручья…

Он извлек диктофон из кармана, прослушал запись. Первое слово записалось с середины, на глухих согласных звук немного расплывался, но в общем и целом слышимость была на уровне. Вульф снова спрятал диктофон, сел на скамейку. Сел и замер, как ящерица на мокром и скользком валуне. Сырость пробирала до костей, но он умел терпеть, особенно когда ждет.

Тихо стучал по листьям дождь. Гудели машины на проспекте, и этот ритмичный гул можно было принять за шум крови в висках. Со стороны жилого массива доносились голоса, но они были далекими и расплывчатыми, как радиопередача из Люксембурга.

Через десять минут послышались шаги и шорох листвы. К скамейке подошел молодой человек в легкой болоньевой куртке.

– Добрый вечер. Дядя Коля велел передать вам привет, – сказал молодой человек.

Его лицо было скрыто под капюшоном, голос прозвучал глухо и не совсем внятно. Возможно, он просто волновался. Он и должен был волноваться. Ведь это у Кертиса Вульфа подобных ситуаций было много, а у этого юнца – первая.

– Добрый, – ответил по-русски Вульф и встал со скамейки. – От хорошего человека хорошие вести слышать всегда приятно.

Они пожали друг другу руки.

– Меня зовут Курт, – сказал Вульф. – Для русского языка и уха это привычно. Можете звать меня дядя Курт…

– Очень приятно.

– Присаживайтесь. Как поживает дядя Коля?

– Да ничего вроде… Нормально.

– Карбюратор своей «Волги» починил?

– Наверное. Ездит.

– Он еще не продал дачу?

– Да вроде нет…

– Мариночка поступила в МГУ?

– Не знаю. Вроде сдала… Теперь конкурс…

– А у Нины Степановны как с давлением?

– Да сейчас вроде нормально, не жалуется…

– А ты уже погоны обмыл?

– Конечно. Выпускной отгуляли…

– Где служить будешь?

– Вначале где-нибудь в глуши. А потом посмотрим…

– Полигон?

– И все-то вы знаете!

Кертис Вульф пожал широкими плечами и оставил реплику без внимания.

– Да, далеко тебя загнали. Без поддержки оттуда будет очень трудно выбраться…

Дядя Курт сочувственно покачал головой. Молодой человек воспользовался паузой и от светской беседы перешел к делу:

– Дядя Коля сказал, что вы можете мне помочь с деньгами…

– Да, конечно. Дядя Коля всегда говорит правду.

Вульф пристально посмотрел на собеседника. Потом поднял руку и по-хозяйски уверенным жестом убрал капюшон с его лба. Парень невольно отшатнулся. Он был очень молод и довольно красив – тонкий прямой нос, волевой подбородок, широко распахнутые синие глаза, четкая линия рта. Вид немного портили короткий вертикальный шрам над верхней губой, полученный в какой-то очень давней драке, да казенная стрижка под полубокс, выдающая причастность своего хозяина к Вооруженным Силам или серьезному спортивному клубу. Парень был уже подготовлен к тому, что должно произойти. Резидент нелегальной сети в Москве имел псевдоним «Паук» за умение плести тонкую клейкую паутину. Очень прочную паутину.

– Как-то это все неожиданно… Почему вдруг такая срочность…

Это он говорил для себя. Не то успокаивал сам себя, не то оправдывался перед самим собой.

– Что ж тут необычного. Дяде Коле срочно понадобились деньги. Дело житейское.

– Нет, очень странно…

Молодой человек явно мотивировал предстоящую капитуляцию. Дескать, у него не было другого выхода.

Так сложились обстоятельства. Значит, обстоятельства и виноваты…

«Нет, братец, не обстоятельства! Ты сам во всем виноват! Забыл, что тебе говорили командиры? Забыл присягу? Не надо давать окружающим никаких зацепок, тем более – поводов для вербовочных подходов! А ты сам сел на крючок, да так, что раздвоенное жало торчит у тебя изо рта!»

Но говорить агенту горькую правду нельзя – напротив, ее надо постоянно подслащивать. И поддерживать убеждение, что да, во всем виноваты обстоятельства!

Кертис Вульф похлопал парня по плечу.

– Ты зря обижаешься на дядю Колю. Я немного знаю твою историю. Ведь дядя Коля – твой старший товарищ, наставник, друг и благодетель. Это устаревшее слово, ты, конечно, встречал его у Диккенса. Но очень точное! Это ведь он приютил, обогрел и выпестовал тебя в этом огромном, чужом и не очень добром городе… Человеку с периферии, особенно молодому человеку, без поддержки тут не выжить!

Вульф достал из внутреннего кармана маленькую фляжку с виски, открутил крышку и протянул собеседнику. Получив молчаливый отказ, отпил прямо из горлышка.

– Дядя Коля терпеливо объяснял тебе, желторотому, что, как и почем в этой жизни… Ты ел и ночевал у него, когда уходил в увольнения, а ведь другим иногородним некуда было деваться, и они томились все выходные в общежитии! Он приглашал тебя с друзьями на дачу, устраивал вечеринки дома, когда на дачу уезжала Нина Степановна… Благодаря этому у тебя на курсе был авторитет, как у детей полковников и генералов! Он даже договорился с начальником факультета, когда тебя хотели отчислить за драку в кафе…

Парень удивленно вскинул на него глаза.

– Я только заступился за девушку, – медленно произнес он. – Но откуда вам…

– Кстати, о девушке. Варенька? Машенька? Светочка? Наденька?.. – Вульф как-то нехорошо, даже брезгливо рассмеялся. – Какая разница! Главное, что у тебя не было никаких шансов заполучить ее. Никаких. Не обижайся, это объективная оценка. Провинциал, в Москве ни кола ни двора, родители – абсолютно безвестные люди и, как все честные труженики, абсолютно нищие. Так? Девушка – красавица, стройная фигура, острый ум, целеустремленность и четкая установка на жизненный успех. Она хочет остаться в Москве и жить богато и красиво. Разве можно ее за это осуждать? За нею ухаживали и сокурсники – упакованные московские ребята с обеспеченными родителями, и спортсмены, и детки крупных провинциальных начальников… Ты разве мог с ними тягаться?

«Дядя Курт» замолчал. Умение держать паузу – это большое мастерство для актера и вербовщика. Перерыв в монологе обостряет его содержание, делает доводы более выпуклыми, объемными, осязаемыми. Действительно, куда поведешь красивую девчонку в незнакомом городе, когда ничего не знаешь и в кармане два рубля…

– Но у тебя был дядя Коля! Любые билеты: бардовская песня, американский балет, фильмы Каннского фестиваля! Ты приглашал ее в хорошую квартиру, где у тебя была своя комната, но это была квартира дяди Коли! И вкусные обеды Нины Степановны, и атмосфера солидной московской семьи – все это работало на тебя. Ну разве не так? Если я говорю неправду – возрази!

Кертис Вульф выдержал еще одну паузу, но возражений не последовало.

– Она дружила с парнем по имени Максим, генеральским сыном, была принята в семье, и все у них было хорошо, дело вполне могло закончиться свадьбой. Но когда в Москву приехал Северин Краевский с «Червоными гитарами», то на их концерт даже генерал авиации, всеми уважаемый человек, не смог достать билеты. А красавица так надеялась… «Не задирай носа, спевай разэм з нами…» Отличная песня, отличная. Но вот вмешивается дядя Коля – и невозможное становится возможным. Генеральский сын слушает концерт Краевского дома по радио, а ты вместе со счастливой девушкой сидишь в седьмом ряду партера… Лучшие места, деньги на буфет…

– Я не хотел брать эти деньги!

– А он – настаивал. И ты уступал. Брал.

Вульф отхлебнул из фляжки еще, причмокнул, завинтил крышку и спрятал фляжку обратно в карман.

– А потом был «полузапрещенный», как у вас говорят, концерт памяти Вертинского… И концерты Высоцкого… Дядя Коля катал вас на своей «Волге», водил в лучшие рестораны: «Прагу», «Арагви», Дом писателей… Достал абонемент на фильмы Каннского фестиваля. И, кажется, именно на «Огнях Сретенья» Корбера ты сделал ей признание, получив вполне обнадеживающий ответ. Еще бы! Ведь красивая жизнь нравится девушкам, а ты, в отличие от Максима, знал, что означают такие слова, как «сомелье» и «метрдотель». А кто тебя научил этому?.. Дядя Коля, дядя Коля. А деньги кто тебе давал? Кто чудесный отпуск с Варенькой в Сочи оплатил? Тоже дядя Коля! Он никогда не напоминал тебе, но долги надо отдавать!

Вульф снова достал фляжку и отпил, на этот раз уже не предлагая собеседнику. Молодой человек слушал его, глядя в сгущающиеся сумерки немигающими глазами.

– Я понимаю… Но я не думал, что это понадобится так неожиданно и срочно…

«Ты не думал, что вообще понадобится отдавать деньги, дружок! Ты думал, что это обычная халява, которую любят во всем мире, но нигде, кроме СССР, на нее не надеются! Тебя немного извиняет молодость, ты не знал, что бесплатный сыр бывает только в мышеловках. Но теперь понял!» – подумал Вульф.

Он обожал моменты вербовки, когда человек под умелым, но деликатным давлением нарушает все свои принципы, преодолевает страх, преступает через запреты и делает то, что от него хотят. Правда, сейчас вся подготовительная работа выполнена другим. Добрый дядя Коля подготовил объект, как пикадоры и бандерильеро готовят быка для матадора.

Человек, который сейчас назывался Кертисом Вульфом, не любил корриду. Никакого честного боя тут нет и в помине, есть подлое и расчетливое убийство – причем предумышленное, совершенное организованной группой преступников! По закону штата Флорида это фелония первой степени, которая наказывается смертью! Несчастное животное гоняют по арене, колют пикой, втыкают в спину острые палки с пестрыми лентами, изматывают и доводят до исступления, а потом наряженный в шутовской костюм тореро под аплодисменты и улюлюканье толпы вонзает шпагу ему в загривок! Ничего себе – честный поединок! Это все равно что вышедшего на ринг боксера четверо громил отмудохают кастетами и дубинками, а потом улыбающийся чемпион отправит его в нокаут!

Человек, который сейчас назывался Кертисом Вульфом, не любил корриду. Но вербовки он любил. Поэтому он не стал тореадором, а стал тем, кем стал. И сейчас он, сочувственно вздохнув, сказал:

– Дядя Коля очень переживает, что поставил тебя в неловкое положение. Но пойми, у него нет другого выхода! Его брат развелся с женой, ему негде жить, и он требует разделить дачу, которую они унаследовали от родителей! Формально он прав! Дядя Коля хочет оставить дачу для Мариночки и отдать долю брата деньгами… Вот он и собирает деньги, где может!

Парень нервно сглотнул.

– Те деньги, которые огромны для меня, для него ничего не решают…

– Все относительно, – туманно сказал Вульф. – Но не надо зацикливаться на деньгах. Это важная часть жизни, но не главная. А главное – это дружба, человеческие отношения и взаимная поддержка!

Молодой человек повернул голову и пристально посмотрел на Вульфа:

– Кто вы? Вы иностранец?

Ему было неудобно задавать взрослому незнакомому человеку прямые вопросы, голос дрожал от напряжения.

– Конечно. Где ты видел русского с именем Курт?

– И… Чем вы занимаетесь?

– Я работаю в крупной международной корпорации, обслуживающей космический бизнес. Запуски коммерческих спутников и все такое… Мы с тобой в определенной мере коллеги, потому я и заинтересовался твоей судьбой. Думаю, я смогу тебе основательно помочь в жизни!

– А я должен буду помочь вам? Технической информацией о ракетах?

– Совершенно верно.

– И эта тайная встреча, глухое место, пароль и отзыв, ваше доскональное знание обо мне, включая место распределения, – все это характерно для космической корпорации?! Не считайте меня идиотом!

Голос молодого человека сорвался:

– Это больше похоже на…

– Не надо! – властно приказал Кертис – Есть слова, которые не следует произносить вслух! Можно думать, предполагать, но внутри себя. Так будет лучше.

– Лучше для кого?!

– Для тебя, в первую очередь. Как для молодого офицера ракетных войск.

– Это еще почему?

Вульф молчал.

– Нет, вы скажите! – запальчиво потребовал молодой человек. – Почему это лучше для меня?! Я еще ничего плохого не сделал!

«Сделаешь! – отстраненно подумал Кертис Вульф без всякого злорадства – он просто констатировал факт. – Много плохого ты сделаешь для своей родины. Но много хорошего для моей. Потому что нельзя быть хорошим для всех…»

– Да потому, что слово задуманное – это одно, а произнесенное – совсем другое! Оно меняет действительность, меняет судьбы людей, меняет политику, меняет международные отношения…

– При чем здесь международные отношения?! Вы думаете, я не понимаю, кто вы и что происходит?! Я это очень хорошо понимаю!

Кертис в очередной раз полез за фляжкой, взболтнул ее, с сожалением отметив, что виски осталось меньше половины.

– Сегодня неприятный день. И очень сыро. А то, что ты понимаешь, лучше держать внутри себя и не выпускать это понимание наружу.

– Да я могу… Я могу…

Вульф спокойно отхлебнул ароматную обжигающую жидкость.

– Ну, предположим, ты обратишься к властям. Ты, конечно, никогда этого не сделаешь, но, чтобы успокоить тебя, представим, что ты заявил о нашем разговоре и рассказал о своих подозрениях.

Молодой человек впился в него взглядом и даже подался вперед. Он весь обратился в слух. Начиналась главная часть вербовочной беседы: объект должен понять, что ему не отвертеться, не выкрутиться, что другого выхода не существует…

– Предположим, меня допросят. Я, конечно, от всего откажусь. Надеюсь, ты не записывал наш разговор? Ну вот видишь! Я иностранный гражданин, у меня нет клыков, рогов, копыт и удостоверений того ведомства, в принадлежности к которому ты меня подозреваешь. Какое преступление можно мне инкриминировать? Никакого! В самом худшем случае меня вышлют из страны…

Кертис сделал еще один глоток – крохотный, чтобы продлить удовольствие.

– Потом возьмутся за дядю Колю. Ведь это он направил тебя ко мне. С ним проще – он гражданин СССР…

Еще один глоточек, совсем маленький.

– И вот ночью приходят к дяде Коле, – продолжал Вульф. – Обыск, понятые, позор перед соседями. Доберутся и до Марины, хоть она и живет отдельно… Потом всю семью везут в лубянскую тюрьму. У Нины Степановны подскочит давление, у Марины случится истерика. А назавтра вам устраивают очную ставку. Ты будешь изобличать бедного дядю Колю, придется смотреть ему в глаза… И Нине Степановне, и Марине. Ты главный обвинитель и преследователь этих людей, от которых видел только хорошее! Ты готов к этому?

– Чушь какая-то, – тихо произнес молодой человек. – Бред…

– Да, чушь. Да, бред. Через некоторое время их, конечно, отпустят. Но… Они до конца жизни будут замаранными! Их выселят из Москвы в какую-нибудь тьмутаракань, Марине придется забыть не только об МГУ, но и о любом институте. Будет ткачихой, поварихой, а Нина Степановна – комендантом в общежитии. Представляешь? А кем будет дядя Коля – я и не знаю… Светский лев, любимец богемы – кем он может быть в Урюпинске или Енисейске?

Как он ни растягивал, но виски кончилось. Последние капли слабо обожгли гортань.

– А что будет с тобой, дружок, как думаешь? Получишь медаль за бдительность и поедешь на свой полигон?

Молодой человек опустил голову и нервно сцепил кисти. Но пальцы все равно заметно дрожали.

– Молчишь? Потому что знаешь, как будет дальше. Дело-то грязное, выплывет вся твоя красивая жизнь: рестораны, бега, вечеринки с девочками на дяди-Колиной даче, да и та драка выплывет обязательно… Знаешь, как это называется? Моральное разложение – вот как! Ты не станешь офицером ракетных войск. Никогда. Тебя на пушечный выстрел не подпустят ни к одному стратегическому объекту. Потому что ты – моральный разложенец, имеющий связь с сомнительными иностранцами…

– Какую связь?! Нет у меня никакой связи! – Голос молодого человека звенел на высокой ноте.

– А кто будет разбираться в тонкостях? Знаешь, как у вас говорят: «То ли у него украли пальто, то ли он украл – короче, замешан в краже!»

– Разберутся, – буркнул парень, но без убежденности.

– Разберутся, – кивнул Вульф. – Почему именно к тебе обратился подозрительный иностранец? Не к Иванову, не к Петрову, не к Сидорову, а к тебе? Да потому, что ты моральный разложенец, опозоривший звание советского человека! Ты уже меченый. Вот я с тобой сейчас разговариваю в скрытом от посторонних глаз месте – и что это значит? Ты ведь сам сюда пришел, тебя никто не заставлял! Значит, у нас был сговор, была связь! Потом ты струсил и сделал признание. Но что это меняет?

Слово «меняет» Вульф растянул, почти пропел.

– Тебя лишат диплома, а если нет, то использовать его ты не сможешь. Будешь быкам хвосты крутить в какой-нибудь захудалой деревне. И медленно спиваться. А твои родители не дождутся помощи от сынка, которого с такими трудами вырастили и выучили! Так и будут штопать разваливающиеся креслица, а на особо протертые места твоя мама будет накладывать новые заплаты из старых ситцевых халатов!

– Откуда вы знаете… про заплаты? – обомлел парень. – Вы были у меня дома?! Но каким образом?!

– Не я. Другой человек. У вас же принято пускать в квартиру посторонних людей. И поводов для этого находятся сотни… То перепись, то выборы, то опросы общественного мнения… Заплаты – ладно, дружок. А как питаются твои родители? Ведь между их скромными доходами и ценами на рынке – гигантский разрыв! А в магазинах нет ни мяса, ни масла, ни молока – да вообще ничего нет! Вы к этому привыкли и даже название придумали – дефицит. Слово-то какое противное – как название болезни… Дифтерия, сифилис, дефицит… Ну скажи, дружок, как может быть дефицитом обычная еда или нормальные лекарства?

– Это антисоветская пропаганда, – угрюмо процедил молодой человек.

– Помилуй, если у твоей мамы и твоего папы не хватает денег до получки и они об этом рассказали милому интеллигентному человеку, проводящему социологическое исследование уровня жизни населения, то кто пропагандист-антисоветчик?

– Вы моих родителей не трогайте! – Парень дернулся, но сильная рука удержала его на месте.

– Что ты, дружок! Интеллигентный человек дал им сто рублей – вроде как из средств социологического фонда, и от себя подарил приятную мелочь: баночку меда, килограмм масла, палку сервелата и что-то еще… Стоило большого труда убедить их принять подарки. Мама сказала, что это их очень поддержит. И такая поддержка будет оказываться регулярно. Раз в два-три месяца симпатичный молодой человек или милая девушка привезут посылочку от сына. Сын служит в ракетных войсках, живет на полигоне и рад любому случаю, чтобы порадовать родителей. Помочь им. Мы не бросаем на произвол судьбы своих людей! Мы не отправляем военнопленных прямиком на каторгу. Это у вас эшелоны из Германии шли до Магадана!.. И это у вас при малейшем подозрении тебе сломают карьеру. И личную жизнь.

Дождь прекратился, как будто закончилась целая дождливая эпоха. На скамье рядом с собой молодой человек увидел вырезанное ножом бранное слово. Оно показалось ему сейчас чище, чем он сам. Русское слово. Советское. Родное.

– Я предлагаю тебе интересную, умную и перспективную работу, – прозвучал рядом полушепот Вульфа. – Поддержку. Серьезные деньги. И целый мир в придачу. Ведь Варечка не хочет ехать в тайгу или тундру! Она утонченная девушка, ей нужны выставки, концерты, магазины, одним словом, комфортная и обеспеченная жизнь! Без моей поддержки ты не сможешь ей эту жизнь обеспечить…

– Я просто уйду, – сказал молодой человек, отодвигаясь от него. – Я не собираюсь никуда заявлять. И вы уйдете. Мы просто разойдемся… А деньги я и так отдам… Я достану…

Последние слова он произнес без убежденности. Да и первые тоже.

– Нет, – жестко оборвал его Вульф. – С этой минуты мы или работаем, или… Дорогой мой, да я ведь и сам могу на тебя заявить. Или кто-то другой. Некондиционные боеприпасы не подлежат хранению, их уничтожают. Ты это знаешь.

– Знаю, – сказал объект вербовки и распрямил спину – впервые за эти минуты.

Они молчали, глядя каждый в свою сторону.

– Дайте мне сигарету.

– Не дам, – сказал Вульф. – Я не для того приезжал сюда с другого конца света, чтобы вредить здоровью спортивного молодого человека. Это непедагогично.

Молодой человек сгорбился, воткнув руки как можно глубже в карманы куртки. Американец обращался с ним как с дрессированной обезьяной. Хуже – как с подопытной крысой.

И объект вербовки это с горечью понимал. Но сопротивляться не было сил, он был сломлен и раздавлен. Уйти с этого зловещего школьного двора, избавиться от общества страшного иностранца, очутиться наедине с собой, хорошенько все обдумать и найти оправдание себе, какие-то смягчающие вину обстоятельства – больше он ничего не хотел. Только бы его поскорее отпустили отсюда…

– Курить и переживать будешь дома, в общаге, – немного смягчив тон, добавил Вульф. – Можешь даже коньячку опрокинуть или виски, очень рекомендую. Вот, кстати…

Он расстегнул свою сумку с надписью «NY Travel» и достал бутылку с черной этикеткой.

– «Джонни Уокер», причем не рядовой… Тот с красным лейблом, а этот выдержанный – семь лет. Есть еще золотой, зеленый и голубой, но то очень дорогие сорта… Хотел тут девчонку одну угостить, ну да ладно. Держи, это тебе.

– Не надо, – хрипло произнес молодой человек.

– Держи, – повторил Вульф таким тоном, что тот больше не спорил и взял бутылку. Тон сразу изменился.

– Будешь меня слушать, узнаешь вкус и голубой марки. Кстати, она и есть самая дорогая, а вовсе не золотая, как можно подумать, если мыслить шаблонно… Запомни, в нашей работе – да, да, в нашей общей работе, нельзя мыслить стереотипами!

Парень молчал. Можно было подумать, что он рассматривает этикетку, но отсутствующий взгляд опровергал такое предположение.

– Чтобы не было вопросов, спрячешь ее сюда, – Вульф достал из той же сумки обычную сатиновую авоську, какие продаются в московских хозмагах. – Только не надирайся, как свинья. Ты отныне – член очень уважаемого трудового коллектива. Понял?

– Да уж… Я давно все понял… А сейчас только убедился…

– А вот это положи в карман, да не потеряй, – Вульф протянул туго набитый конверт. – Здесь пять тысяч долларов. Дядя Коля обменяет их на рубли по выгодному курсу – хватит и рассчитаться с ним, и свозить Вареньку в Юрмалу или в Пицунду – ведь она об этом мечтает? Купишь ей подарки, модные вещи, чтобы в гарнизоне она показалась красивой и обеспеченной дамой, там это очень важно…

– Да, вы знаете все тайны, что я доверял дяде Коле, – с горечью сказал молодой человек, пряча деньги во внутренний карман куртки.

– Когда я сделаю то, что вы хотите, вы оставите меня в покое?

– Ну конечно! – Кертис Вульф обнял его за плечи. – Если ты сам не захочешь продолжать сотрудничество! Но ты захочешь, поверь мне!

Завербованный агент отстранился.

– Нет уж! Только один раз! Говорите, что вам нужно…

Вульф, прищурившись, посмотрел на далекую бледную звездочку, что первой осмелилась выскочить на прояснившееся вечернее небо.

– А нужно-то всего ничего, – сказал Вульф. – Итак, слушай меня внимательно…

* * *

Когда новый агент ушел, Вульф некоторое время продолжал сидеть в прежней позе – развалившись на скамейке, обнимая левой рукой деревянную спинку. Нет, в его груди не торчала рукоять ножа, как у одного из героев фильма «Место встречи изменить нельзя», который будет снят без малого десятилетие спустя, – и вообще, если сказать честно, Вульф чувствовал себя прекрасно. Рядом с первой звездочкой выскочила вторая, и третья, и двадцать восьмая. Наступил вечер. Вульф прислушивался, но ничего не услышал, кроме обычных городских звуков. Тогда он достал из кармана диктофон, отмотал пленку немного назад и услышал глуховатый голос молодого человека: «Хорошо. Я все понял. Под лестницей. Сделаю…» Запись в порядке. Дело сделано. Можно возвращаться домой. Но прежде чем подняться со скамейки, Вульф еще раз извлек заветную фляжку.

– Хорошая работа.

Он отсалютовал звездам и вытряс в гортань еще несколько капель.

* * *

Спайк лежал без сна поверх простыни, раскинув в стороны ноги. Он вдавливал пальцами глазные яблоки, любуясь пульсирующими черно-зелеными кругами. Он насвистывал сквозь зубы мотивчик из «Порги и Бесс». Он сдергивал простыню с сонного женского тела, брошенного ему сюда в качестве подачки, и считал позвонки на узкой спине. Он выкурил полпачки сигарет и сделал пятьдесят приседаний. Он успел поменять тридцать три позы и отлежать все бока, но сон все равно не шел к нему. Трахнуть еще раз эту соплячку? Вопрос был риторическим: ни желания, ни возможности его исполнить он не чувствовал.

Это нервы. Или нечистая совесть. Он все время ходит по краю пропасти. Этот проклятый Кертис Вульф что-то заподозрил. Дескать, Спайк знает то, что знать не должен… И непонятно, каким рейсом он прилетел… Даже зашел в номер и попросил аспирин, а аспирина не оказалось! И солидного багажа не оказалось тоже! Американец без аспирина и большого чемодана – это все равно что русский в смокинге и без бутылки водки! Это очень, очень подозрительно! Американец в таком положении может оказаться только тогда, когда он агент Кей Джи Би по кличке «Американец»! Когда он уже три года живет в Москве и два из них находится на крючке Кей Джи Би! И когда он по внезапному приказу бросает свою квартиру на Юго-Западе – она же корреспондентский пункт журнала «Таймс», и, изображая только что прибывшего туриста, шпионит за своими соотечественниками! Добром это не кончится! Надо поговорить с этим Сшагховым, чтобы его не выдергивали так неожиданно! И вообще, он уже отработал свои прегрешения!

В половине третьего, когда он всерьез подумывал, не постучать ли ему головой в стену, чтобы вымолить хоть два часа забвения, – в коридоре вдруг послышались шаги. Спайк замер. Шаги энергичные, уверенные и громкие. Мужские. Наверняка не горничная и не загулявший интурист. К тому же там шли как минимум три человека. Какое-то очень неприятное воспоминание исказило черты лица Спайка и заставило его вскочить с кровати, подальше от этой угловатой тинейджерки с ее позвонками, длинными тонкими ногами, маленькой грудью и прочими прелестями, окутанными густым духом советского шампанского. Он очутился в прихожей, завернутый в простыню и дрожащий, как с перепою. «А я что, – еле слышно бормотал он по-английски, – я здесь ни при чем, я гражданин Соединенных Штатов…»

Но шаги проследовали дальше. Да и потом, сейчас ему нечего бояться! Спайк взял себя в руки, достал из пачки сигарету, сунул ее в рот и принялся остервенело жевать фильтр – курить он уже не мог.

Дальше по коридору находились комнаты 87, 88, 89 и 90. Роберт Кинселла, Эдвард Файн, Кертис Вульф и какой-то натурализовавшийся кореец, фамилию его Спайк так и не смог запомнить.

Остановились. Спайк, приподняв дверь, чтобы не скрипела, чуть-чуть приотворил ее. Буквально на полсантиметра. Трое мужчин в штатском стояли напротив 89-го номера, три широкие спины, обтянутые грубой шерстяной тканью в полоску. Значит, Вульф. Странно. Из этой четверки Вульф казался ему самым, как бы это сказать… лояльным, что ли. Даже фарцовщикам ничего не продавал… В чем он провинился?

Послышался стук в дверь.

– Милиция! Откройте!

Они подождали и постучали снова.

Судя по всему, Вульф хранил молчание. Люди в штатском перебросились несколькими короткими фразами, и Спайк услышал, как один из них произнес по-русски:

– Ломаем.

Это было уже интересно. Спайк пришел в необычайное возбуждение. Еще бы! Он-то знал, каково лису в его лисьей норе, когда злые зубастые терьеры роют лапами землю, расширяя вход. Спайк сейчас словно смотрел триллер про самого себя… только его роль исполнял кто-то другой, а именно Кертис Вульф, журналист из Майами. Чао, бамбино! Спайк Эммлер сегодня только зритель.

* * *

Едва раздался стук в дверь, Вульф был уже на ногах. Вскочил, как пружина. Никакая это не милиция, это контрразведка противника! Провал! Ну что ж, такой вариант развития событий тоже предусматривался, как вполне возможный. Неужели этот пацан? Или роковая случайность? Или предательство в Лэнгли?

Он не тратил время на рефлексии и сожаления. В его распоряжении всего несколько секунд. Вульф сорвал со спинки стула сохнувшую там после вечернего дождя ветровку и достал из кармана диктофон. Вытряхнул кассету на ладонь.

– Открывайте немедленно! Иначе будем ломать дверь! – донеслось из коридора.

Вульф окинул взглядом комнату. Перед отъездом его шеф оговорился, что в общем-то микрокассеты изготовлялись с расчетом на то, чтобы при необходимости их можно было укрыть даже в естественных отверстиях тела. На какие такие отверстия рассчитывал шеф, Вульф на знал – может, на свою толстую задницу? Но рвать собственное тело Вульф не собирался.

Он схватил со стола перочинный нож и поддел плинтус в углу. Легкий треск, деревянная планка отошла, выдирая из пола острые гвозди. Кассета упала в открывшуюся черную щель, как металлический доллар в копилку. Плинтус приставлен на прежнее место, несколько ударов кулаком – и он встал как влитой. Как будто никто и никогда его не трогал. Теперь бросить нож в чемодан, чтобы убрать подсказку…

Вульф остановился посреди комнаты, лихорадочно соображая, остались ли еще какие-то подсказки?

Диктофон. Они найдут диктофон, но не найдут кассету, и тогда станут ее искать… Выкинуть его в окно? Нельзя. Окно наверняка под контролем. Хотя – стоп. У него же остались еще две кассеты: пустая и с записью. «Передний фасад расписан золотом и индиго, ворота кованые, с низкой калиткой, высотой семьдесят дюймов…» Вот она! Вставить. Захлопнуть крышку. Все.

Когда люди в штатском сломали дверь и вошли в комнату 89, они застали Кертиса Вульфа в постели, сонного и не понимающего, что происходит.

– Ху а ю? – вопрошал он. – Ви кто-о?

– Сейчас тебе будет и «хуа» и «хую», – невесело пошутил один из штатских, бросая ему смятые джинсы. – Одевайся, поехали.

* * *

Спайк дождался, пока из номера 89 вышел Вульф в плотном кольце сопровождающих. И, почти не таясь, закрыл свою дверь: когда четверо шаркают ногами и ругаются сразу на двух языках – хоть стреляй, никто из них ничего не услышит.

Потом подошел к кровати, потряс за плечо очень юное и очень сонное создание:

– Get out, darling![3]

– Что? – Она вскинулась, тараща заспанные и испуганные глаза. В подобных ситуациях никогда не знаешь наверняка, чем все кончится: получишь доллары или по морде. Могут и по кусочкам в канализацию спустить – такие случаи тоже бывали.

– Уебывай! – перевел Спайк, причем перевод произошел сам собой, на подсознательном уровне, выдавая глубокое проникновение в тонкости русского языка и тайны ненормативной лексики. Настолько глубокое, какое встречается только у коренных носителей великого и могучего. Иногда Спайк действительно ощущал себя русским, и ему это иногда нравилось.

Девчонка вскочила, как солдат по тревоге, привычным движением ловко схватила одежду и стала быстро одеваться.

– Гля, как ты меня нащипал! – Она вытянула тонкую ногу с красными пятнами на бедре, потом выставила локоть. – Теперь синяки на месяц… За это отдельно доплатить надо…

– Напиши заявление в профсоюз… – меланхолично сказал Спайк. Сейчас угловатая тинейджерка с выпирающими позвонками и острыми косточками таза его совершенно не волновала.

– Давай деньги! Пятьдесят гринов! – Девчонка наклонилась за туфлями, короткая юбчонка обнажила бледные ягодицы.

Спайк смачно врезал по ним ладонью. Раздался звонкий шлепок.

– Money or love…[4]

Девчонка вскрикнула.

– Ты что?! Расчет, я говорю. Ты свое получил? Теперь я хочу получить свое!

Спайк встряхивал и выравнивал смятую постель.

– Ты все уже получила, детка. И любовь, и удовольствия! – Он сбросил с себя простыню, швырнул на кровать и даже подбоченился совсем по-русски.

– Что ты мне свой стручок показываешь? – возмутилась девчонка, предусмотрительно перемещаясь поближе к двери. – Я несовершеннолетняя! Сейчас зайду в пикет и заявлю, что ты меня изнасиловал!

– Иди, заявляй!

Спайк усмехнулся. Он чувствовал себя большим, сильным и неуязвимым. Это было приятное чувство.

– Вот он у тебя какой! – В бессильной злобе, девчонка показала фалангу тонкого мизинца. – И стоит плохо!

Она ужом выскочила за дверь.

Спайк, все еще усмехаясь, оглядел себя. Действительно, хвастаться особо нечем. Сучка была права. Но не это в жизни главное… Он рассмеялся и пошел к двери, запер ее основательно, на два оборота ключа.

– На мой век такой сладенькой мрази хватит…

Он прыгнул на кровать, удобно улегся на спину, раскинул руки, раскинул ноги.

Через мгновение он сладко спал.

Глава 2 Улика из пришлого

Июль 2002 года, Москва


По Тверской катил плотный поток машин. Если быть точным, то даже не катил, а натужно полз, дергался, медленно и неуверенно продвигаясь к Манежной площади, – так пожилой астматик с трудом продвигается к концу полового акта.

«Форды», «Опели», «Ниссаны», «Мицубиси» и «Тойоты», «Мерседесы», «Фольксвагены» и «Ауди», «Хюндаи» и «Киа» – сотни родовитых отпрысков известных автомобильных фирм вели себя по-хозяйски и уверенно теснили «Волги», «Жигули» и «Москвич». Механические колесницы почти касались бортами, как звери на водопое. Но ни прохлады, ни утоления жажды они не получали – стояла злая июльская жара.

Автомобили иностранного производства охлаждали свои салоны кондиционерами и разлагали ядовитые выхлопы угольной пылью и серебряными нитями катализаторов. Выкидыши отечественного автопрома мариновали в потной жаре своих пассажиров и нещадно травили прохожих окисью углерода. Сизый дымок клубился в жарком июльском мареве, бензиновая гарь разъедала гладкий черный асфальт. Громоздкие автобусы добавляли в атмосферу черные дизельные выбросы, как бы подводя черту под модными велеречивыми разговорами о важности охраны окружающей среды.

Автомобильный поток полз мимо изобильных витрин магазинов с виски, копченой колбасой, черной икрой, босоножками на «шпильках», джинсами и прочей некогда дефицитной ерундой. Коренные москвичи тут покупок не делали, зная, что аренда помещений в самом центре столицы аукается заоблачными ценами.

Идеологических плакатов уже не было, зато и справа и слева, высоко вверху над крышами домов и через дорогу, на фонарных столбах и специально вбитых опорах висели яркие рекламные щиты, полотнища, баннеры и телевизионные экраны с иностранными брендами, которые московские власти неоднократно грозились запретить, но почему-то так и не запретили: «Samsung», «Panasonic», «Renault»… Реклама призывала покупать, покупать и покупать – все подряд и без остановки! О том, где взять деньги на безудержные покупки, не говорилось, подразумевалось, очевидно, что граждане России и так это хорошо знают. А поскольку купля-продажа – процесс двусторонний, можно было истолковать рекламу и как призыв продавать все, что только возможно.

Воняющая бензином механическая река текла мимо гранд-отеля «Мариотт», ночного клуба «Найт Флэйт», магазина «Наташа», бывшего комплекса «Известий», раздерганного на отдельные скворечники сдаваемых в аренду офисов, мимо «Макдоналдса», в который уже не стояли километровые очереди, мимо изысканного ресторана «Сан-Мишель» и театра Ермоловой, мимо некогда блестящего модернового здания гостиницы «Интурист», с которым в годы холодной войны были связаны сладкие ароматы разложения капиталистического мира… Но этот чужеродный окружающей архитектуре бетонно-стеклянный зуб уже пережил свои лучшие времена и вообще доживал последние дни: его готовили к удалению из челюсти Тверской улицы. Причем без особой практической необходимости. Так разбогатевший и переехавший в город селянин по примеру соседа заменяет вечную, но оказавшуюся вульгарной стальную коронку на более уместную металлокерамику.

Вокруг стоял забор из тусклого гофрированного железа, верхние этажи зияли провалами окон и постепенно исчезали – один за другим. Невидимые снизу муравьи разгрызали бетон на крошки, сдирали и дробили начинку, спускали отходы по ярким пластмассовым трубам, а десятки грузовиков четким конвейером вывозили строительный мусор.

Операцию удаления придумали дантисты из мэрии, а воплощали в жизнь никому не известные строительные рабочие, прибывшие в Москву на заработки из нищей российской провинции или отделившихся, но не ставших счастливыми и богатыми стран ближнего зарубежья. Сейчас восьмой этаж разбирала одна из таких бригад.

Бригадир, которого все называли по имени – Толик, – годился остальным в отцы. Он сидел на уцелевшем подоконнике и с актерским мастерством читал истрепанную книжку, которую сам же и нашел в столе на рабочем месте дежурной по этажу:

Проститутка Стрекоза
Прокуражила все лето;
Зусман долбит, грошей нету —
Стала крыть ее шиза.
Быстро время миновало;
А бывало, что давала
И на лавке, и в кустах,
И за бабки, и за так…[5]

Бригада укатывалась со смеху. Демид перестал слушать свою «Чернику» и снял наушники, Босой бросил гвоздодер и чуть не пришиб палец на ноге, Говорящий Попугай выглянул из ванной весь в цементной пыли, только зубы блестели…

Как настоящий артист, Толик вытянул вперед руку и то ли отбивал такт, то ли дирижировал.

Стрекозе грозит хана,
К Муравью ползет она:
«Не оставь меня, кум милый!
Я же б…, а не громила,
Так что, мать твою ети,
Обогрей и приюти…»

Бригада держалась за животики, даже на всегда мрачном лице Пивняка появилось подобие улыбки.

Толика могли звать и как-то иначе – Ибрагим, например, или Рудольф, – могли вообще никак не звать, настолько незначительной фигурой он являлся. Впрочем, ладно – Толик и Толик. Он сидел и читал, остальные слушали и веселились. Когда-то все учились в школе, стихотворение «Стрекоза и Муравей» входило в обязательную программу по литературе, но классический вариант не запал в их память, а вот изложение на блатном жаргоне слушали с интересом и пытались запомнить. Тем более что смысловая назидательность сохранилась и в этом варианте.

«А, так ты…» – «Я для души
И тебе бы подмахнула»…
«Подмахнула? Ну загнула:
Вот кайло – иди маши!»

Суржик катался на остатках паркета, хрюкал и дергал ногами. Даже Говорящий Попугай невиданно оживился и произнес больше трех слов кряду.

– Гля, кайф! Надо заучить!

– Дай почитать, Толик! – попросил Демид.

– Все, – объявил Толик, резко опустив руку, – За работу!

Демид вздохнул, снова надел наушники плеера и принялся отвинчивать штуцер батареи.

Босой, который взламывал паркет гвоздодером, тоже взялся за инструмент, но напрягся и произнес более-менее устойчивый фразеологический оборот, принужденно зарифмовав нецензурное ругательство с благородным словом «работа». Босого звали Босым, потому что он только недавно из армии и у него не успели отрасти волосы, к тому же он, как и все тут, также являлся фигурой крайне незначительной, хотя и нашел под полом соседнего номера серебряный доллар.

Толик в ответ на демарш Босого демонстративно закурил «Честерфилд», давая таким образом понять, что поэт из того хреновый, да и вообще по любому показателю он ни в жисть не сравнится с бригадиром, который является не каким-нибудь дешевым выскочкой, а птицей высокого полета. Но это, как было каждому ясно, являлось полной фикцией.

Толик выпустил дым в окно и без интереса пролистал книжку. Интересно, но читать он не привык. А потому просто курил, что доставляло ему удовольствие без всякого труда.

Вся бригада – это рабочие муравьи. Ну Суржик, Демид… ну Пивняк, Говорящий Попугай, ну еще парочка работяг, о которых и сказать толком нечего.

Да о них никто и не собирался ничего говорить. Когда станут подводить итоги реконструкции Москвы, обязательно похвалят архитектора, чиновников московского правительства и, конечно же, самого хозяина столицы, поспевающего везде в своей примелькавшейся кепочке. Членов бригады, фигур крайне незначительного, микроскопического масштаба, никто и не вспомнит.

Между тем именно они за последние сорок минут сорвали около четырех квадратов паркета, разобрали встроенную антресоль на южной стене, вырвали один подоконник, расстеклили окно, отвинтили тяжеленные батареи и сняли фаянсовую раковину в ванной.

В общем, работа двигалась довольно вяло. Расценки на демонтаж низкие, особо не погуляешь. И то, что демонтируется не обычный многоквартирный дом, не завод какой-нибудь и не баня, а – штучное здание – «Интурист», шикарнейшее в недавнем прошлом заведение, это на размер тарифа не влияет. К тому же жара, духота, а тут центр города, дышать нечем. В советские времена давно послали бы кого-нибудь за «Жигулевским», хотя бы Суржика того же, но сейчас нельзя, потому что капитализм. Ротация кадров, конкуренция… Очень здоровое явление… Лет десять назад, вспомните, сколько разговоров было, что настанет капитализм и все сразу начнут работать хорошо, отменно качественно и по пять тыщ долларов зарабатывать в месяц. Так вот – фиг. Толик смотрел с подоконника на своих товарищей по бригаде и понимал, что одного капитализма тут мало. То есть явно не хватает чего-то еще.

Да и смотреть на них было неинтересно. Толик предпочитал смотреть на улицу. С высоты восьмого этажа перед ним во всей красе открывалась забитая разноцветными крышами машин Тверская, которую москвичи-старожилы (а Толик относил себя к этой категории) упрямо продолжают называть Горького. Это как на реку смотреть. На Волгу. На Миссисипи. Нет, скорее Ганг, поскольку Толик в какой-то из телепередач слышал, что Ганг – река дико грязная, просто рассадник болезней, эпидемий и всякой чумы. Рассадник, это точно.

Вот взять хотя бы этих пестрых насекомых: раз, два, три, четыре… Вон еще две… И вот… Никаких пальцев сосчитать их не хватит. Стоят, переминаясь с ноги на ногу, прохаживаются, вертя жопами. Стрекозы, етить их мать… Или, скорей, осы. Яркие, ядовитые. Укус болезненный, и, хотя смертельных случаев на Толиковой памяти зафиксировано не было, но жопа от уколов распухнет. Толик пробовал, знает. Раньше эти насекомые в баре «интуристовском» сидели и в фойе и, говорят, отзывались только на пароли. А пароли знали только таксисты. Приезжает в столицу какой-нибудь румын или кубинец, а по дороге из Шереметьева ему таксист шепнет нужное слово. Отработанная схема. Сейчас таксисты не нужны. И пароли не нужны. Проституток здесь немерено. Тучи.

Кстати, говорят, сейчас эти уколы болючие тоже не нужны: выпил одну таблетку – и все дела! И ведь что интересно: ломщики внешторговских чеков, с которыми Толик по молодости тусовался, исчезли в никуда, спекулянты и фарцовщики вымерли, как мамонты, а он и с ними водился; валютчики пропали с тротуаров – вон, обменники на каждом шагу… А «Стрекозы» эти не переводятся, и никогда, наверное, не переведутся… Что у них есть такого неистребимого?!

Он еще раз выглянул на Тверскую – Горького – Ганг. Да, как грязная река, сплошняком усеянная разноцветными листьями автомобильных крыш. Бывает, заходишь в реку, чтобы, скажем, на тот берег перебраться, – бац, крокодил полноги оттяпал. Вот дружок Давыдов, из степей украинских откуда-то, так он прямо здесь, напротив магазина «Подарки», угодил под «Крайслер». Тот, который МХ-300. Огромный и хищный, как настоящий крокодил. Что самое смешное – на пешеходном переходе. На «зебре» прямо. Тоже хотел заработать на малогабаритку в Херсоне, думал, вернется домой бывалый, повидавший – «Москва, а что – Москва?» – настоящий денди… А укатил в общем вагоне с двумястами долларов отступных и кривой ногой.

Нет, и раньше, в советские времена, здесь была война: водилы против пешеходов. Но не в таких масштабах. Это точно. Порядка было больше, а машин меньше – раз. И мощней ста пятидесяти под капотом ни у кого не было. Это два. Лет тридцать назад, чтобы увидеть «Ситроен» или «БМВ», Толик вот здесь, на парковке «интуристовской», пацаном каждый вечер пасся. Их целая тусовка собиралась, «автоонанистов». Он помнит, как какая-то то ли француженка, то ли итальянка ругалась со своим парнем – прямо на парковке, прямо перед ними, пацанами, уж, видимо, сильно он ее припек, – потом швырнула в него косметичкой, села в «Ситроен» свой, хлопнув дверцей, и – рванула так, что асфальт задымился. На «жигуле» этот фокус не получится. И на «Волге» не получится. А сейчас по Тверской такие монстры гоняют… «порши», «ламбы», и с маркировкой «джи-ти» немало машин, поскольку любят русские быструю езду, тут не поспоришь. А там чуть притопил педаль – и в точку ушел. Или в пешехода лоховатого типа того дружка. Вот и ломают таких. И бьются. И…

– Есть! – объявил Толик. – Карамболь…

Он и в бильярд катал немного, дядя Паша учил, если бы не посадили наставника, так и выучил бы… Но сейчас засевшее в памяти слово не имело отношения к бильярду. Просто на светофоре столкнулись две «Волги». Надо же, нашли друг друга! Обычное дело: красный свет, дистанцию никто не держит, вот и въезжают капотом в задницу. Осколки фонарей на асфальте, лужа под радиатором, водители жестикулируют, орут друг на друга матом, из объезжающих машин сигналят: «приду-у-урки!».

– Толик, иди помоги – ванну вынесем! – орет откуда-то Говорящий Попугай. Прозвали так его за большой нос и глупый вид. Да и говорит он мало и коряво, как попугай. Был бы умный – не дергал бы бригадира по пустякам, понимал бы, что такое настоящий москвич! Он с прорабом должен договариваться, когда наряды закрывают, а сейчас и отдохнуть имеет право, пока все эти херсонцы и тьмутараканцы приближают эру развитого капитализма. Вот такие дела. Нет, Толик нормально к ним относится, к херсонцам этим несчастным. Бровь не выгибает и, если что, – всегда поможет рублем. Или даже двумя. Уж очень микроскопические они фигуры в этом городе. Даже не бактерии, а – палочки, атомы, пыль. На их фоне Толик сам себе порой кажется… Целой амебой, о! Умудренным. Повидавшим. «Москва – а что Москва-то?» Плюнуть и растереть.

И Толик плюнул с высоты восьмого этажа на проплывающий внизу поток скверны. В этот момент кто-то из херсонцев за его спиной удивленно произнес:

– Ух ты! А это еще что за хрень?

* * *

Босой, взламывая паркет, дошел до стены и поддел гвоздодером плинтус. Под плинтусом лежала плоская пластиковая коробочка. Когда-то, в советские времена, в таких привозили польские спички с девочками без лифчиков на стереокартинках. Картинки на коробочке не было. Босой присел и протянул руку, но тут же брезгливо отдернул: в коробочке зияли два отверстия, а в отверстиях было полно хитиновой тараканьей скорлупы. И все в черных точках. Бр-р.

– Там написано что-то не по-нашему, – сказал зоркий Суржик.

– Где? – недоверчиво повернул голову Босой.

Лет двадцать назад, если бы на коробке обнаружился какой-нибудь завалящий лейбл, эту коробочку голыми руками из распоследнего дерьма достали бы, как сокровище. Но Босой такого не помнит – другое поколение, другие ценности.

– Дай-ка.

Толик оторвал кусок обоев и, поддев коробочку, приподнял ее. И сразу все стало ясно.

– Ультрамайкро, – прочитал он. – Майд ин Ю Эс А…

– Гля, как по-английски шпилит! – восхитился Демид. – Где ты так наблатыкался?

Толик нахватался вершков, когда терся с ломщиками валютных чеков, но вдаваться в эту тему не хотел, он только отмахнулся и, заметно напрягаясь, прочел дальше:

– Тайп «Б»… Лау нойс…

Его сморщенный лоб покрылся каплями пота.

– И что это все означает? – полюбопытствовал Суржик. Он явно был рад перерыву в работе.

– Означает, что это магнитный носитель, – разъяснил опытный Толик. Он явно гордился собой. – Кассета, по-нашему. Музыка.

– Так музыка ж на дисках, – возразил Суржик.

– Дурак ты. Это сейчас на дисках. Не всегда же так было.

– Так там Шаляпин какой-нибудь, значит.

Бригада дружно заржала. Шаляпин – это прикольно.

Всем захотелось послушать Шаляпина (особенно неистовствовал по этому поводу Суржик). Демидов плеер отпадал, поскольку он, как и положено современной технике, проигрывал ДВД-диски. Кто-то сбегал в соседнюю бригаду, где у мужиков был древний кассетный магнитофон. Попробовали – оказалось, что кассета слишком мала для него. Толик, интеллектуальное превосходство которого теперь стало несомненным, вспомнил про телефонный автоответчик: там работают такие же крохотные микрокассеты. На нижних этажах, где еще не успели демонтировать телефоны, он нашел раскуроченный «Панасоник» – в середине девяностых такие аппараты гордо именовали «мини-АТС». Толик взял его у электриков под честное слово и вернулся к своим.

Бригада закурила и расслабленно уселась прямо на пол, ожидая, когда из динамиков польется высокое искусство. Но Шаляпин молчал. Полминуты они слышали лишь громкий треск и шелест. Толик решил, что вставил кассету не той стороной и поднялся, чтобы проверить, но тут в комнате раздался плоский и приглушенный голос:

Когда же, наконец, восставши
От сна, я снова буду – Я,
Простой индеец, задремавший…

Окончание строфы потонуло в новом взрыве дружного регота.

Почему индеец задремал, и с какой причины его заплющило, никто так и не узнал. Когда рогот поутих, Суржик заметил, что это еще прикольней Шаляпина. «Сейчас опять про Стрекозу будет, – сказал Пивняк. – Или типа того…» Демид высказал предположение, что это – Пушкин. Босой ответил ему, принужденно зарифмовав «Пушкин» с нецензурным словообразованием. Может, это Лермонтов, сказал на это Суржик. Босой открыл рот, чтобы нецензурно зарифмовать слово «Лермонтов», но его перебил Толик:

– Тихо!

Все затихли. Кассета продолжала издавать громкое шипение, сквозь которое, наконец, начали прорываться голоса.

– Добрый вечер. Дядя Коля велел передать вам привет…

– Добрый. От хорошего человека хорошие вести слышать всегда приятно.

Пивняк скривился. Это неинтересно.

– Меня зовут Курт. Для русского языка и уха это привычно. Можете называть меня дядя Курт… Как поживает дядя Коля?

– Что это за тягомотина? – обиженно спросил Демид. – Где же музыка? Мотани маленько вперед…

Толик щелкнул клавишей.

– А у Нины Степановны как с давлением?

– Да сейчас вроде нормально, не жалуется…

– Фигня какая-то, – Демид встал, привычно надел наушники и начал выламывать оставшийся подоконник.

Толик прокрутил еще.

– Ведь красивая жизнь нравится девушкам… кто тебя научил этому?.. Дядя Коля, дядя Коля. А деньги кто тебе давал? Кто чудесный отпуск с Варенькой в Сочи оплатил? Тоже дядя Коля!

Суржик насторожился. Раз заговорили о девушках, то быстро могли перейти к откровенной порнухе. Но ничего подобного не последовало.

– …не надо зацикливаться на деньгах. Это важная часть жизни, но не главная. А главное – это дружба, человеческие отношения и взаимная поддержка…

– Знаем мы всю эту матату! – буркнул Суржик. – Что там дальше-то?

Толик проматывал кассету все дальше. Там шли семейные разборки вокруг бабла. Брату нужны деньги, у дяди их нет, надо продавать дачу, правда, кто-то должен ему отдать, но у того тоже нет. В общем, картина знакомая, но никому не интересная.

– Радиопостановка какая-то, – сказал Босой. – Типа «Вишневый сад»…

– Почему «Вишневый сад»?.. – спросил Демид.

Босой пожал плечами и взялся за свой гвоздодер.

– Да раз в наряде стоял и слышал по радио… Чуть не помер со скуки, но там делать все равно нечего было…

– Тихо вы, – повторил Толик.

Он нажал «стоп» и достал кассету. Поддел гвоздем пленку, вытащил наружу коричневый целлулоидный локон, посмотрел на свет.

– Порошок осыпался, – сказал он. – Светится вся. Сколько же она пролежала здесь?

– Да выбрось ты это… – в сердцах крякнул Босой и поднялся на ноги. На него тут же зашипел Суржик, которому было лень строить капитализм в такую жару. Но Босой все равно вернулся к своему занятию и принялся яростно срывать остатки паркета. Там хоть найти что-нибудь можно…

Толик продолжал возиться с пленкой, но бригада окончательно потеряла интерес к записи и от нечего делать снова взялась за работу. Только Суржик еще держался, делая вид, что слушает, и смолил сигарету за сигаретой – но потом Босой рявкнул на него, типа все работают, а ты чего расселся. И Суржик, огрызнувшись для порядка, пошел работать, как все.

Толик поставил кассету стороной «Б», промотал вперед.

– …бойлерная… запирают на ключ, смотри… лестницей… он выглядит… сумка.

Конечно, пленка сохранилась плохо. Толик даже не сразу понял, что разговаривают не два мужика. Низкий сильный голос иногда вдруг переходил в тенорок, чуть не срывался в фальцет, причем переходил там, где интонационно это никак не оправданно. Словно взрослый мужик вдруг начинает кривляться перед микрофоном.

И вот сейчас до Толика дошло, что мужик-то был один, это он просто говорил с женщиной… а скорей, с пацаном зеленым, вроде Суржика.

Бойлерная. Лестница. Под лестницей – сумка. Сумка как-то необычно выглядит, наверное. А может, наоборот, – совершенно обычно. И кто-то, а скорее всего обладатель тенорка, должен эту сумку взять. Найти и взять.

Бывший гостиничный номер наполнился стуком, грохотом и треском, но Толик продолжал слушать. Он пятой своей точкой, затекшей от долгого сидения на полу, чувствовал, что это не может быть радиопостановкой, – как не может быть гламурным фотоизображение голой пэтэушницы с частного порносайта. И это не был «прикол», чья-то шутка. Почему ему так казалось, он и сам не знал. Наверное, потому что кассета пролежала здесь очень и очень долго. С тех времен, когда в гостиницах для иностранцев шуток не шутили. У Толика в кладовке сохранились несколько пленок для бобинного магнитофона – «Чингисхан», «Кисс», еще какая-то муть с далеких школьных времен, когда он учился в восьмом-десятом классе. Записи были сделаны на самой дешевой пленке какой-то хрен знает какой херсонской фабрики… но они сохранились куда лучше, чем эта запись.

И, главное, ничего особо интересного здесь не было. Какой-то институт, какие-то концерты, какие-то бытовые обязательства… Но сквозь всю эту ерунду проступало что-то нехорошее… К концу записи Толику стало ясно, что какой-то мужик уламывает своего собеседника сделать какое-то западло. Неясно, какое именно. Как неясно, кто он такой, этот мужик. И никаких фамилий, никаких имен не разобрать… Кроме двух: «дядя Коля» и «дядя Курт». О дяде Коле мужик говорит как о ком-то постороннем, не участвующем в разговоре. А вот дядя Курт – это, похоже, он сам и есть. Дядя Курт. Курт, Каракурт. Иностранец – сам признается, сука!

Толик запустил запись сначала и приблизил ухо к динамику.

– И эта тайная встреча, глухое место, пароль и отзыв, ваше доскональное знание обо мне, включая место распределения, – все это характерно для космической корпорации?! Не считайте меня идиотом!

Молодой пацанчик здорово напуган, он чуть не плачет! А этот долбаный иностранец на него наезжает, прессует!

– И вот ночью приходят к дяде Коле. Обыск, понятые, позор перед соседями…

Ага, пугает, падла!

– Потом всю семью везут в лубянскую тюрьму. У Нины Степановны подскочит давление, у Марины случится истерика. А назавтра вам устраивают очную ставку. Ты будешь изобличать бедного дядю Колю, придется смотреть ему в глаза… И Нине Степановне, и Марине. Ты главный обвинитель и преследователь этих людей, от которых видел только хорошее! Ты готов к этому?

Про обыски и понятых Толик хорошо знал с малолетства. Чего же этот гад от паренька хочет?

С чувством артельщика, моющего в лотке золотоносную породу, Толик гоняет пленку взад-вперед, целенаправленно выбирая то, что и составляет суть насторожившего его западла.

– А я должен буду помочь вам? Технической информацией о ракетах?

– Совершенно верно.

Да, не зря Толику не нравился записанный разговор. Похоже, этот Курт вербует пацана в шпионы…

Толику вспомнились «Семнадцать мгновений весны».

«А может, кассета лежит здесь еще с войны? – вдруг подумалось ему, но он тут же урезонил сам себя: – С какой там войны? В войну еще „Интуриста” и близко не было…»

Нет, кино и война здесь ни при чем! Кассета из обычной, реальной жизни. И почему она лежала под плинтусом? Ведь явно не закатилась туда. Значит, кто-то спрятал. От кого? Зачем?

Ближе к концу на пленке снова возникла пауза с глухим шумом и треском. Потом щелчок – и все. Толик невольно вздрогнул. Поднялся. Выключил автоответчик и, приоткрыв крышку, достал кассету. Рассмотрел со всех сторон, надеясь найти год выпуска. Не нашел.

Как-то это все нехорошо. Дерьмом попахивает. Кто бы объяснил, что тут к чему?..

Когда он вернулся, отдав телефон электрикам, Босой уже дошел до западной стены, подняв почти весь паркет. Суржик разбил встроенные шкафы с антресолями и, взобравшись на стремянку, сбивал оставшуюся часть подвесного потолка. Демид доблестно сражался с последней секцией труб отопления, Пивняк с Говорящим Попугаем развалили гипсолитовые плиты санузла. Работали, почти не разговаривая, сосредоточенно. Вот оно, подумал Толик, капитализм. Что-то произошло, наконец, с хлопцами-херсонцами.

Кассету Толик машинально вертел в руках, Пивняк заметил это, подставил набитый мусором мешок:

– Бросай.

Толик замешкался.

– Да там уж разговор больно стремный…

– На фиг тебе это говно? Оно тебя касается?

Бригадир задумался. Никакой он, конечно, не настоящий москвич и не важная птица. Отца с тремя судимостями в столице не прописывали, гнили в шлакоблочном бараке на сто первом километре, а он сам, когда подрос, приехал к отцову брату – дяде Паше, в убогий домик в Жаворонках… На автобусе мотался в Москву, терся с блатными, тусовался с приблатненными, самого от тюрьмы только случай спас, многие кореша так и сгинули за решеткой… И сейчас он такой же работяга, как Пивняк, Босой или Говорящий Попугай, только с московской пропиской. Что ему эта кассета? Хотя он от блата давным-давно отошел, властям помогать никогда охоты не было, потому что и власти ему ничем не помогали… Но если на пленке действительно шпионаж, то это статья особая! Между своими счеты сводить – драться в кровь, резаться, кирпичами биться – это одно, а когда чужие в твой дом лезут – совсем другое…

Отец, напиваясь бурачного самогона, рвал латаную гармошку да орал тюремные песни. В одной рассказывалось, как некий подозрительный субчик хотел за стакан жемчуга и французские франки купить у честного уркагана план советского завода. Толик не мог взять в толк – откуда у уркагана мог взяться секретный план, почему французский шпион обратился именно к нему и почему он не обменял предварительно франки на рубли… Но эти частности отходили на второй план – запомнился главный вывод:

Советская малина
собралась на совет,
и все мы порешили
врагу ответить – нет!
Мы сдали того субчика
войскам НКВД,
с тех пор его по тюрьмам
не видел я нигде…

Толик покачал головой.

– Выноси. Надо будет – сам выброшу…

– Ну гляди, – Пивняк потащил мешок к выходу. Разборка номера продолжалась. Отодрав последний кусок плинтуса, Босой вдруг крикнул:

– О! Золотые часы!

Когда все бросились смотреть, он, довольный, заржал. Шутка удалась.

* * *

Когда оперативный дежурный позвонил по внутреннему, капитан Кастинский переглянулся с майором Ремневым и нараспев спросил:

– А кто у нас, Виктор Васильевич, сегодня по отделу дежурит? Там в приемной посетитель сидит с заявлением…

Майор оторвался от бумаг, поскреб затылок, будто задумался, хотя чего думать: вот он, график, – на сейфе скотчем приклеен…

– Да по-моему, человек хотя и молодой, но ученый, – вполне серьезно сказал он. – Он досконально во всем разберется, до самой сути дойдет…

– Ладно вам, какой я ученый, – лейтенант Евсеев поднялся из-за стола, глянул в небольшое зеркало, закрепляя каменное «комитетское» выражение.

– Ученый, ученый, – подтвердил Кастинский. – Мы после обычных институтов годичную спецподготовку проходили, а ты Академию окончил, да еще с отличием. Куда ученей! Мы еще все под тобой походим…

Не отвечая, чтобы не сбить выражения, Евсеев направился к двери. Подтрунивания коллег успели надоесть. Ну сколько можно? Надо крупное дело раскрыть, настоящего шпиона поймать, тогда признают…

– Ладно, не обижайся, – сказал ему в спину Ремнев. – Заканчивай там по-быстрому, да чаю попьем…

Евсеев быстро спустился вниз, в приемную, где напряженно сидел на краешке стула круглолицый мужчина лет сорока пяти, вполне заурядной внешности, в поношенной одежде, с крепкими, в ссадинах, руками.

«Каменщик или подсобник на стройке», – подумал лейтенант.

Год назад он выпустился из Академии, у него было полудетское лицо с нежной кожей, легким румянцем и светло-голубыми глазами. Никто не мог принять его за сотрудника столь серьезной организации, как ФСБ.

Посетитель читал маленькую потрепанную книжку, чем отличался от обычных работяг, которых приходилось видеть Евсееву. Правда, может, он просто делал вид, что читает, и именно с той целью, чтобы создать впечатление такого отличия. Увидев лейтенанта, посетитель вскочил навстречу. Атмосфера Управления способствовала тому, чтобы даже молодых сотрудников здесь воспринимали всерьез.

– Здравствуйте, меня зовут Иван Иванович, – приветливо улыбаясь, лейтенант протянул руку, дружески потряс тяжелую мозолистую ладонь.

Первая заповедь сотрудника контрразведки – расположить к себе человека, с которым общаешься. Такую же заповедь должны исповедовать и все остальные сотрудники правоохранительной системы: милиционеры, прокуроры, судьи, – но они о ней наглухо забыли. А контрразведчики помнят. Может, потому, что за год в Москве, хорошо если разоблачают одного шпиона, а обычные уголовники попадаются десятками тысяч.

– А вас как зовут?

– Толик… То есть Кутьков Анатолий Васильевич…

Евсеев улыбнулся еще шире.

– Очень приятно, Анатолий Васильевич. Вы похожи на моего брата, ну прямо одно лицо. Он на стройке работает…

На самом деле Евсеева не звали Иваном Ивановичем, это был псевдоним для общения со случайными людьми. И брата у него никакого не было. Но Толик расслабился и улыбнулся в ответ, а следовательно, цель оперативной тактики была достигнута.

– Я тоже на стройке работаю. «Интурист» разбираем. Потому и пришел. Вот, нашел под плинтусом…

Посетитель протянул рабочую руку. На ладони лежала обшарпанная микрокассета.

– Очень интересно…

Поток заявлений в ФСБ возрастает весной и осенью – в периоды обострений хронических заболеваний. Ибо почти половина заявителей – душевнобольные люди. Они встречают инопланетян, слышат, как соседи ведут шпионские радиопередачи, подвергаются вредительскому облучению со стороны тех же самых соседей, в последние годы находят взрывчатку или узнают о тайных происках террористов. Но Кутьков не был похож на психа.

– А почему вы решили принести ее нам?

Кутьков неопределенно пожал плечами.

– Я послушал, там разговор какой-то странный записан. Непонятно. Шпионы, что ли… – Он продолжал держать кассету в протянутой руке, потом вдруг смутился и опустил руку. – Может, я напутал чего, не знаю… Ребята предлагали выбросить, но я решил: пусть знающие люди проверят. Хотел сначала по почте послать, потом подумал, что у вас подумают, будто бомба или что-то в этом роде. Решил сам прийти, – от неуверенности и смущения посетитель покраснел. – Ну вот и пришел… Не знаю, правильно сделал или нет…

– Конечно правильно, Анатолий Васильевич, – ободрил заявителя лейтенант.

Утром в Управление заявилась бабулька, которая утверждала, что ее зять – чеченский боевик и хранит на даче целый арсенал оружия. Фамилия зятя была Осипов, но сигнал пришлось передать в милицию, а бабульку поблагодарить. Это и есть работа с людьми.

– «Интурист», говорите?

Заявитель кивнул.

– Точно так.

«Интурист» традиционно являлся режимным объектом КГБ. Значит, проверять заявление придется тому, кто его принял, тут в милицию не спихнешь…

– Присаживайтесь, Анатолий Васильевич, – лейтенант сел за стол, достал из ящика специально приготовленную для таких случаев бумагу.

– Вы где проживаете?

Кутьков несколько смутился.

– На Газопроводе проживаю. Четырнадцатый дом, квартира шестнадцать. Только прописан я не там. В общаге асбестного завода прописан. Вот, поглядите…

Заявитель достал из кармана мятых штанов паспорт в замусоленной обложке. Лейтенант пролистал его и вернул. Вздохнул. Шпионы… Ну на кой шпиону нужно надиктовывать на пленку какую-то уличающую его информацию, которая может стать причиной провала? Разве только если это не шпион, а клинический шизоид.

Евсеев снова вперился взглядом в лицо посетителя. На шизоида вроде не похож. Ладно, посмотрим.

– Анатолий Васильевич, – произнес он официальным тоном. – Сейчас мы документально оформим ваше заявление и акт передачи вещественного доказательства в органы ФСБ. Вам нужно будет дать подробные показания об обстоятельствах находки, потом, если потребуется, мы пригласим вас еще раз. Вы располагаете временем?

– Конечно, для такого дела… Безопасность страны важнее, ведь правильно? – спросил Кутьков. Ему явно нравилась непривычная роль сознательного законопослушного гражданина, помогающего органам. – Я там еще и книжку нашел, вот посмотрите, может, пригодится…

* * *

Передавая Евсееву кассету, Толик даже не подозревал, в какую историю втравливает себя и своих хлопцев-херсонцев.

Следующую неделю уже вся бригада, в глаза и за глаза проклиная своего чокнутого бригадира, писала объяснительные. Если собрать их все под одну обложку, получился бы целый роман под названием «Как я провел день 16 июля 2002 года». Регулярно посещая Управление и беседуя с сотрудниками, хлопцы-херсонцы узнали много нового о себе и своей родне. Во-первых, что являются представителями «серого рынка» рабочей силы и могут быть в 24 часа депортированы на родину. Суржик вдобавок обнаружил, что его тираспольский родственник, дядя Вова, отсидел в конце восьмидесятых полтора года в колонии за браконьерство, а его прадед в Гражданскую воевал на стороне белых.

Толик с безмерным удивлением узнал, что его имя фигурировало в деле по убийству некой Матрухиной Нины Степановны, больше известной на Тверской как Нюха или Носик. На фото он узнал проститутку, услугами которой пользовался два или три раза. Ее тело обнаружили в лесу под Зеленоградом осенью 89-го. Следствие отрабатывало всех постоянных клиентов Нюхи, и если бы убийцу не поймали с поличным на «подставе» под Новый 1990-й год, то Толику уже тогда пришлось бы упражняться в жанре мемуаров на зоне. И это в лучшем случае: тогда с убийцами не церемонились. И с теми, кого принимали за убийц, – тоже…

В общем, кассета «сдетонировала». Началось с того, что Евсеев ее внимательно прослушал и выписал ключевые слова: погоны, полигон, дети полковников и генералов, иностранец, космический бизнес, техническая информация о ракетах, пароль, отзыв, ракетные войска, пять тысяч долларов, гарнизон и так далее…

То есть профессионально подготовленный оперативник ФСБ сделал то же, что и ничему не обученный работяга Толик, только словами они пользовались разными. Евсеев пришел к выводу, что для обычного бытового разговора слишком много специфических шпионских терминов, а Толик называл их западлом…

Хотя дефекты пленки не давали возможности на сто процентов восстановить разговор, было ясно – здесь что-то нечисто. Смахивает на шантаж с целью склонения к шпионажу! Лейтенант написал свое заключение, и кассета пошла снизу вверх по всем уровням Управления.

Вначале, как и положено, лейтенант доложил суть дела своему непосредственному руководителю – заместителю начальника отдела майору Валееву. Тот почесал затылок:

– Когда, говоришь, это было? Ах, неизвестно… На театральную постановку похоже… Уж больно нарочито все это – в жизни так не бывает!

– Так что будем делать? – спросил Евсеев. – Спишем в архив?

Майор Валеев задумался, узкие глаза сузились еще больше. В таких делах главное – не попасть впросак. Как говорится: лучше перебдеть, чем недобдеть!

– Списать в архив легче легкого! – назидательно сказал он. – А если мы ошибемся? В деле охраны государственной безопасности ошибаться нельзя… Давай лучше начальника спросим…

Начальник отдела полковник Кормухин выслушал внимательно, надолго задумался.

– А не розыгрыш ли это? Обычная болтовня, может, имитация шпионских разговоров… Прикол, как говорит мой младший. Вы-то сами, лейтенант, что думаете?

– Если бы розыгрыш – тогда все вокруг шпионажа бы крутилось, – осторожно возразил Евсеев. – А здесь наоборот: суть растворена в куче бытовых подробностей. Как в жизни и бывает…

– А вы хорошо знаете жизнь и шпионаж? – ядовито спросил полковник.

Евсеев смутился. Неопытность – его слабое место.

– Никак нет, товарищ полковник! Докладываю на ваше усмотрение…

Действительно, его дело маленькое: доложил – и гора с плеч! Пусть руководство голову ломает. И в переносном смысле, и в прямом. То есть пусть думает, принимает решение и несет за него ответственность. А ему, Евсееву, по большому счету все равно, что оно там надумает!

Начальник отдела покряхтел, подумал, взвесил со всех сторон: дело, конечно, дохлое и бесперспективное, сколько лет прошло, валялась бы эта кассета где угодно – и хрен с ней, старым мусором! Ему самое место на свалке или в мусорной корзине… Но одно дело, когда старый мусор «валяется где угодно», а совсем другое, когда вот он – с сопроводительным материалом лежит у него на столе… Что, своими руками в архив списывать, своей подписью на свалку определять? Нет, не такое это простое дело!

Старый чекист вспомнил про бдительность и персональную ответственность, даже про партбилет вспомнил, которого в былые времена лишали проштрафившихся руководителей, что означало должностную смерть – ни больше, ни меньше! И хотя партбилет теперь валялся где-то в шкафу и никакого значения не имел, воспоминание о нем чувство ответственности укрепило. Принцип «лучше перебдеть, чем недобдеть» еще никого не подводил…

В результате Кормухин доложил материал начальнику Управления генералу Ефимову. Валеев и Евсеев в это время ожидали в приемной.

Генерал гипотез выдвигать не стал и мнением младшего сына Кормухина не интересовался, а размашисто написал на рапорте:

«т. Кормухину.

Тщательно проверить.

Установить или опровергнуть факт вербовки иностранцем неизвестного офицера».

Кормухин вместе с Валеевым вернулся к себе в кабинет, а Евсеев остался ждать в приемной, которая была гораздо скромнее, чем у начальника Управления. Через несколько минут Валеев вышел с рапортом, на котором ниже генеральской резолюции было начертано указание начальника отдела:

«т. Валееву.

Организовать исполнение и доложить».

Еще через несколько минут папка с материалами оказалась у Евсеева. Знающему человеку ясно, что на ней добавилась резолюция Валеева:

«т. Евсееву.

Проверить пленку на подлинность. Идентифицировать участников беседы».

Хотя содержание работы каждого сотрудника должно содержаться в тайне от коллег, добиться такого удается только по особо серьезным делам, поэтому Кастинский и Ремнев оказались в курсе дела.

– Ерунда это, чушь собачья! – вынес вердикт капитан. – Выеживался кто-то, а наш ученый раздул мыльный пузырь. Надо было ничего не регистрировать, а отправить этого заявителя с его кассетой в милицию, там бы быстро разобрались…

– В три минуты, – кивнул Ремнев. – Бросили бы в корзину, и дело с концом!

Он откинулся на спинку стула и медленно покачивался на задних ножках.

– Мало есть непонятных кассет или фотоснимков? Так что, по каждой розыск вести? Сверхбдительность не всегда хороша: сам себе надел ярмо на шею. А перспектив-то – ноль! Зачем же самому себе подножки ставить?

Евсеев слушал коллег, наклонив голову и выпятив нижнюю челюсть. Такое выражение он иногда видел на лице отца. К счастью, нечасто.

– Спасибо за советы! – резко подвел он итог дискуссии. – Но я раскручу это дело и доведу его до конца!

– О-о-о! А-а-а! – разулыбались коллеги, но наседать прекратили: настрой у молодого лейтенанта был вполне боевой.

С этого момента версии о розыгрыше или театральной постановке отпали сами собой. А Юрий Евсеев оказался запряженным в хлопотное и, судя по всему, безнадежное дело. Сам он до поры до времени не верил, что шпионы оставляют в номерах гостиниц диктофонные записи, как не верил, что инопланетяне забывают на Земле свои летающие тарелки.

Хотя его сомнения никого не волновали. Когда делу дан официальный ход, включаются такие рычаги и механизмы, которые могут перевернуть любую летающую тарелку.

Отдел технической экспертизы установил, что кассета была изготовлена в Соединенных Штатах в период с 1968 по 1978 год – по типу и особенностям напыления ферромагнитного слоя, а также по типу целлулоидной основы и пластикового футляра. Впрочем, на самом футляре была выбита эмблема производителя «Collision Corp., USA», но эксперты ничего не принимают на веру. «Коллижен Корп.» была одним из пионеров по выпуску сверхкомпактных магнитных носителей – так называемых микрокассет – и, наряду с активной работой на рынке потребительских товаров, выполняла заказы военного ведомства США. Она даже попала в составленный участниками антивоенных организаций Америки «черный список производителей», чью продукцию потребителям предлагалось бойкотировать.

Изучив бороздки на пленке, оставленные записывающей и воспроизводящей головками, эксперты установили, что эксплуатировалась пленка на аппаратах, выпущенных в 60-70-е годы; повреждения на ферромагнитном слое носили естественный характер и исключали возможность искусственного старения пленки в целях фальсификации.

Таким образом, подлинность кассеты была установлена, и она продолжила свое путешествие по Управлению, теперь уже не в вертикальной, а в горизонтальной плоскости. Запись оцифровали и восстановили, как могли, поврежденные участки, изготовив десяток дубликатов на лазерных дисках. Несколько недель над одним из дубликатов колдовал старший научный сотрудник Института лингвистики Российской академии наук, специалист по синтаксическим конструкциям профессор Воронов – он просчитал варианты заполнения лакун, не подлежащих восстановлению.

Полностью отреставрированная запись в комплекте с отпечатанной на офисной бумаге расшифровкой разговора и отчетами экспертов легла на стол лейтенанта Евсеева 4 августа 2002 года.

Если до этого дня он не верил в рассеянных шпионов и забывчивых инопланетян, то теперь по долгу службы обязан был хотя бы гипотетически предполагать их существование.

* * *

– …Итак, слушай меня внимательно. Этап первый. Адрес дяди Коли тебе известен. Слева от его парадной – бойлерная. Она заперта на ключ. Ключ лежит в трубе водостока, которая выходит из стены правее парадной. Все понятно?

– Да.

– Приходишь послезавтра после двенадцати. Открываешь бойлерную. Там лестница. Восемь ступенек вниз. Под лестницей валяются доски и корзина от старой детской коляски. В корзине найдешь пакет… Нет, как это зовется у вас – авоська? Предположим, авоська. Холстяной мешочек с ручками. Он не привлекает внимания, сейчас все ходят с такими. Берешь его. Выходишь. Запираешь бойлерную. Направляешься на остановку. По дороге, когда будешь проходить сквер, выбросишь ключ в коллекторную яму. За день до этого покупаешь чемодан, он тебе все равно понадобится. У тебя ведь нет чемодана? Ну вот. В чемодан складываешь свои вещи, отвозишь в камеру хранения на вокзал. Пакет закладываешь в чемодан, ставишь в автоматическую ячейку. На следующий день достаешь, садишься в поезд и – счастливого пути!

– А что в авоське?

– Электронный прибор. Вот такого примерно размера. Как небольшая дыня. Он и замаскирован под дыню – желтая оболочка, с полуметра не отличишь. Вес около трех килограммов. Необходимо беречь от механических воздействий и от посторонних глаз. Точное место службы знаешь?

– Какие-нибудь Плесецкие Горы, скорее всего… Их там много…

– Горы? Гм… Короче, когда поедешь на эти свои горы, «дыню» упакуешь вместе с едой… курица там, колбаса, что у вас обычно берут в поезд. Продукты если и проверяют, то только на предмет водки. А еды придется брать много – ехать будешь долго. Так что авоська не должна вызвать подозрений. Да, и насчет водки. Сегодня вечером ты можешь выпить спиртного. Но с завтрашнего дня советую не злоупотреблять. На всякий случай.

– Я и так не злоупотребляю. И виски ваше мне…

– Это твое личное дело.

– Ну и дальше что?

– Не перебивай. Как только прибудешь в часть, подыщи место для закладки объекта. Место должно быть солнечное и должно находиться в прямой радиовидимости от штаба части и стартового стола. И, конечно, туда не должны лазать каждый месяц. Лучше всего закрепить на дереве, повыше, чтобы черенок «дыни» смотрел на солнце. Или что-то другое подбери – на месте всегда видней… Особо не спеши, осмотрись, но и не затягивай: первые решения самые верные. Если в течение месяца со дня твоего прибытия закладка не состоится, я это расцениваю, как сигнал о твоем отказе от сотрудничества и принимаю соответствующие меры.

– А если меня раскроют?

– Никто тебя не раскроет.

– Почему?

– Не задавай лишних вопросов. До закладки объект должен храниться за пределами казармы. Есть любопытные, есть нечистоплотные, есть просто клептоманы, есть личные досмотры по поводу и без повода… Эй! В чем дело?

– Ни в чем.

– Хватит распускать нюни. Ты не мальчик. И я не добрая фея. Возьми себя в руки. Сейчас ты совершаешь первый серьезный поступок в своей жизни.

– Куда серьезнее…

– Ты слышал что-нибудь о режиме Виши во Франции и о движении Сопротивления? Конечно, проще всего работать, как вишисты, на фашистский режим, получать зарплату и не бояться, что ночью в твою дверь постучат. Именно поэтому – я тебе точно говорю – сопротивленцы тоже сомневались, как ты сейчас, и тоже плакали. Но они сопротивлялись.

– Так сравнили… Они же против фашистов…

– А ты против кого? Слушай, на днях в Клайпеде прошла мирная демонстрация. Ее расстреляли, многих бросили в тюрьмы… Ты просто постарайся разобраться что к чему. Советы не вечны, с ними будет то же, что и с гитлеровской Германией… Поразмысли об этом на досуге. Ты все понял? Дядя Коля объяснит тебе, как быть дальше.

Долгая пауза.

– Да. Хорошо. Я все понял… Под лестницей… Сделаю.

Глава 3 Юра Евсеев на службе и дома

В жизни лейтенанта Евсеева произошло важное событие: он пошил свою первую форму! Конечно, сам Юрий думал, что форму, вместе с пистолетом и двумя-тремя удостоверениями в придачу, ему выдадут еще год назад, когда он из Академии пришел в Московское управление. Но… Опыт есть сын ошибок трудных. Вместо трех удостоверений – настоящего и двух для прикрытия: сотрудника угрозыска и армейского офицера, выдали только одно, мол, времена теперь другие, демократические, «прикрываться» не от кого, надо будет для конкретной операции – получишь… И пистолет тоже: хотя и считается, что выдали, но точнее сказать – показали: он его почистил и сдал в дежурную часть, а взамен получил карточку-заместитель, мол, если понадобится, напишешь рапорт, получишь визу начальства, тогда оружие на карточку-заместитель и обменяешь… А с формой и вовсе волокита получилась: то не было его размера, то сгорели вещевые склады, то ткани нет, то фурнитуры… Так и пришлось на День чекиста в штатском костюме идти, а все коллеги в новеньких мундирах щеголяли…

– Ничего удивительного, – философски успокоил Юру отец. – Бардак.

– Разве может в такой организации быть бардак? – недоуменно спросил Юра. – Ну как могут сгореть наши склады?

Но отец только похлопал сына по крепкому плечу:

– А очень просто! Бардак – явление не локальное, а всеобщее. Или его нет вообще, или он есть. Склады, в принципе, – или горят, или не горят. А если горят, то горят везде!

В конце концов инспектор вещевой службы сказала, что готовой формы его размера в обозримом будущем не предвидится, а вот ткань и фурнитура в наличии имеются, поэтому если лейтенант Евсеев хочет, то может форму пошить. Хотя существует в этой возможности один нюанс – шить за государственный счет положено начиная с майорского звания, а лейтенанту придется доплачивать за пошив из собственного кармана. Юрий согласился и через три недели примерял новенький, «с иголочки», мундир. По ошибке закройщик нашил ему майорские погоны, и, когда Евсеев вышел из примерочной к большому зеркалу, другие посетители исцарапали парня жесткими взглядами: таких молодых майоров в мирное время просто не бывает!

– Ничего, парень, это хорошая примета! – улыбнулся закройщик. – Значит, до больших звезд быстро дослужишься! А погоны я сейчас временно перешью!

Окрыленный, Юрий пришел домой, надел обновку и принялся вертеться перед зеркалом. То делал официально-строгое «комитетское» лицо, то пытался быстро расстегнуть китель, имитируя извлечение воображаемого пистолета, то придирчиво разглядывал мнимые складки между пуговицами. Цезарь вертелся рядом, тыкался носом в необмявшееся сукно и преданно повизгивал.

– Хорош, сынуля, хорош! – заглянул в комнату улыбающийся Петр Данилович. Он подошел к Юре вплотную, обнял его за плечи, прижал к себе и вместе с ним заглянул в зеркало. Тяжелая каменная физиономия матерого мужика и юное лицо молодого человека были, несомненно, похожи. Суровое сердце Евсеева-старшего дрогнуло.

– Мать, иди, посмотри на наследника! Форма ему идет и сидит, как влитая!

Клавдия Ивановна показалась в дверях и мгновенно расплылась в улыбке.

– Точно, очень идет! – Она всплеснула руками и по-деревенски скрестила их на груди. – Совсем недавно был маленький мальчик, а теперь офицер! И как-то незаметно все…

Юрий одернул китель и тоже улыбнулся. Теперь вся семья улыбалась, но по разным причинам. Родители – от того, что сын стал взрослым, а Юрий – потому, что родители этот факт, наконец, признали.

– А знаешь что, Клава, давай-ка сфотографируй меня с сыном! – Петр Данилович возбужденно потер ладони. – Я сейчас тоже форму надену, станем рядышком, а ты нас щелкнешь!

На следующие полчаса тридцатидевятиметровая «трешка» Евсеевых превратилась в фотоателье. Петр Данилович надел свой видавший виды подполковничий мундир с тремя рядами наградных планок и тяжелым знаком «Почетный сотрудник КГБ», стал рядом с сыном, подтянулся, Клавдия Ивановна прицелилась недорогим цифровиком. Щелк! Отец и сын обнялись, улыбнулись в объектив. Щелк! Подполковник сел на стул, лейтенант стал за ним. Щелк! Сын обнимает Клавдию Ивановну. Щелк! Родители сидят по сторонам, сын посередине. Аппарат поставлен на сервант, включен автоспуск. Щелк! Родители обнимают сына. Щелк! Сын обнимает родителей Щелк! Один раз даже огромный ньюфаундленд всунул в кадр свою лохматую морду.

Наконец фотосессия закончилась.

– Надо будет альбом сделать, – довольно говорит Петр Данилович. Он подходит к зеркалу, одергивает китель, выпятив губу, придирчиво осматривает свое отражение и отворачивается. Что-то ему не нравится, скорей всего, быстро пробежавшие годы. – Это у меня пятая форма за четверть века службы, – задумчиво говорит он. – Хоть и надевал только несколько раз в год: на торжественные собрания, в праздники, на похороны – ткань все равно стареет, выцветает, да и размеры меняются… А у тебя первая… Это большое событие, надо его отметить. Как считаешь, мать?

– Конечно, – кивает Клавдия Ивановна. – Сейчас я на стол соберу…

Если бы в начале двадцать первого века кому-нибудь из телемагнатов взбрело в голову запустить по новой шоу советских времен «Папа, мама, я – спортивная семья» или программу «Трудовые династии России», то семейство Евсеевых точно стало бы победителем в обеих.

Петр Данилович – подполковник КГБ в отставке, фанат здорового образа жизни: два километра пробежки каждое утро, по двадцать приседаний утром и вечером, минимум мяса, максимум рыбы и овощей, выпивка – в исключительных случаях, по телевизору – только новости и классика мирового кинематографа, компьютер – а зачем компьютер, когда голова и так работает не хуже любого «Пентиума»?

Клавдия Ивановна по профессии библиотекарь. Почти тридцать лет назад она прошла три собеседования с очень строгими кадровиками и непосредственными начальниками жениха, прежде чем получила «добро» на замужество, но инструктаж запомнила на всю жизнь… Она настоящая «комитетская» жена – помнит о конспирации, в новых знакомствах осторожна, да и со старыми держит ухо востро, не болтает лишнего, да и не лишнего тоже, никогда ничего не рассказывает соседям. Узнать от нее кому бы то ни было о муже и сыне: когда ушли, когда придут, в городе или отъезде, будут ли дома в выходные, да можно ли перезвонить вечером, – практически невозможно. Здоровому питанию она тоже следовала, бегать, правда, не бегала, но приседать – в молодости приседала. И Юра с малолетства бегал и приседал – это было одной из полезных семейных традиций.

– Форма у нас хорошая, элитная! – развивал свою мысль Петр Данилович. – Так смотришь, вроде обычная, военная, ан глядь – васильковые петлицы, и просветы на погонах васильковые, и канты на брюках… И кто понимает, тому ясно: нет, не армия это, бери выше, это госбезопасность!

Мать сноровисто собирала на стол: порезала колбаску, открыла лечо, поставила шкворчащую сковороду с жареной на сале картошкой, даже початую бутылку «Русского стандарта», которую держали для компрессов, достала из холодильника.

– А сейчас слухи ходят, что хотят новую форму завести, черную, – продолжал отец. – Только я бы не стал. У гестапо черная была, у Эс Эс, нам с них не след пример брать… Хотя, с другой стороны, красиво да издали видно…

Несмотря на включенную сплит-систему, было не очень прохладно, но мужчины так и сели за стол в мундирах.

– Давай, сынок, за твою первую форму! – Отец поднял граненую рюмку. – Носи ее с честью. По сторонам не смотри: соблазнов много, они предателей плодят, и спрос ослаблен, только помни: за нами государство, нам назад нельзя и носом крутить не положено! Иначе все, кранты!

Евсеевы чокнулись, но Клавдия Ивановна только пригубила, и Юрий, морщась, отпил половину – не нравилось ему это дело: горько и голова потом кругом идет… Да и жарко.

Только отставной полковник выпил до дна.

– Эх, сынок, сынок! – вздохнул он. – Завидую тебе, по-хорошему завидую! Вся жизнь впереди… Кажется, совсем недавно и я так начинал… Помнишь, мать, Волочков?

Клавдия Ивановна кивнула и протерла заслезившиеся глаза. Только один раз в жизни она нарушила кодекс жены чекиста, но об этом никто так и не узнал. А случилось это как раз в Волочкове.

* * *

Юра был долгожданным ребенком. Его появлению предшествовали пять лет мучительного ожидания. Петр Данилович служил тогда в захолустном городке Волочков, имеющем такое же отношение к известной ныне балерине, как и она к нему, то есть – никакого. Деревенский уклад, размеренная жизнь, гуси и утки на улицах, скотина на подворьях… Про терроризм тогда и слыхом не слыхивали, да и криминал вел себя тихо: самым распространенным преступлением в Волочкове являлись кражи птицы да белья с веревок.

Зато насчет идеологии все было очень и очень серьезно. Петр Данилович как раз курировал религиозные организации, хотя официально в районе имелся всего один православный храм, одно зарегистрированное общество адвентистов седьмого дня и баптисты-евангелисты. Куратор повседневно контролировал их деятельность, в его задачу входило держать церковников в рамках закона, не допускать религиозный опиум в школы и молодежную среду и обеспечивать законодательство об отделении церкви от государства. Такова была только одна из линий его работы.

Существовали еще неофициальные религиозные общины и прямо запрещенные подпольные секты. Немногочисленная диаспора татар и башкир уже несколько лет добивалась во всех инстанциях строительства мечети, а пока тайком проводила свои молебны, прятались по глухим сельским углам секты пятидесятников и хлыстов, по поступившей информации возродилась после длительного перерыва секта скопцов. На этом фронте задачей Петра Даниловича была профилактика, а также предотвращение и пресечение замышляемых и подготавливаемых религиозными фанатиками преступлений. Он вживался в обстановку, терпеливо плел агентурную сеть, искал подходы к строго законспирированным явкам и местам сбора…

В общем, по работе у него все шло гладко, а вот с репродуктивной функцией в семье что-то не вытанцовывалось. Иногда он с тоской думал, что если бы выхлопотать для Клавдии путевку в хороший крымский санаторий… Здравницы КГБ СССР славились своими врачами: к тому же море, тепло, ванны и грязи – все это могло бы сыграть свою роль. Этот промозглый климат, в котором ему приходится служить, а Клаве жить – не способствует зарождению новой жизни. Но при одной мысли, что придется что-то придумывать, как-то объяснять желание его супруги, в общем-то абсолютно здоровой женщины, попасть в такой санаторий… При одной этой мысли Петра Даниловича брала оторопь.

Тем не менее Юра был зачат холодной декабрьской ночью 1979 года и пришел в их семью как дорогой и желанный гость. История этого зачатия чем-то напоминала русскую народную сказку – то ли про Колобка, то ли про Покатигорошек, с той только разницей, что ее никто никогда никому не рассказывал, и кое-кто даже не догадывался, насколько эта параллель очевидна и… м-м, скажем так, – невероятна. Хотя и Петр Данилович, и Клавдия Ивановна, оба они хорошо помнили день (в смысле – ночь), когда это произошло. Причины на то у каждого были свои.

Петр Данилович, например, запомнил оладьи с укропом на ужин – никогда раньше Клава такие вкусные оладьи не пекла, такие обалденные оладьи. Старший лейтенант Евсеев возвращался с работы поздно, голодный как пес, уставший, но возбужденный: он провел успешную реализацию по скопцам, дело выходило на открытый, показательный, как тогда говорили, процесс, к тому же ему предложили перейти на другую линию работы – розыск государственных преступников, с повышением: на майорскую должность старшего опера; ясное дело, он согласился.

Евсеев знал, что в библиотеке у Клавы инвентаризация перед Новым годом, да через неделю большой праздник – День чекиста, и она обещала помочь со стенгазетой в райотдел… В общем, он знал, что Клава тоже только-только вернулась с работы, что на готовку ни сил, ни времени нет, что на ужин опять будет супчик из рыбных консервов, а потом оба они, обессиленные, повалятся на кровать, как две чурочки, и вырубятся в ту же секунду. И горькое это знание обернулось несбыточным желанием: так ему захотелось вдруг горячих оладушек – золотистых, пышных, эх!.. Петр Данилович даже удивился: с чего бы это ему вдруг приспичило? А уж не хочешь ли ты икорки черной да под рюмочку «Столичной»?.. Нет, был ответ. Икорки не хочется. Хочется оладушек. Хочется…

А дома, только открыл дверь – остолбенел. Жаркий туман стоял в их крохотной кухоньке, жаркий туман и праздничный дух, словно Новый год уже наступил, даже свет лампочки-сороковки под потолком казался праздничной иллюминацией. Клава вышла на стук двери в прихожую – разрумянившаяся от жара плиты, улыбающаяся, красивая, на осиной талии – передник в маргаритках, поправляет запястьем упавшую на глаза прядь волос – ладони-то в муке…

Подошла к нему. Поцеловала. Держалась она немного напряженно, даже спросила: «Как на работе?» – хотя обычно таких вопросов не задавала.

– Нормально на работе, Клава! – улыбнулся он. – Даже больше, чем нормально!

Жена расслабилась, заулыбалась.

– Ну и хорошо. Тогда мой руки – и за стол! У меня все почти готово. Так что, давай быстренько…

– У нас что, гости? – недоверчиво спросил Петр Данилович, снимая кожух.

– Гости? – Она уже снова в кухне, у плиты, ее не видно, а там скворчит что-то на сковороде и запах такой, что у голодного Петра Даниловича в желудке заныло. – Нет никаких гостей, с чего ты взял?

– Не знаю, – сказал Петр Данилович. – Показалось.

Он вымыл руки и тихо, едва не крадучись, прошел в кухню, уже догадываясь, что там его ждет какой-то сюрприз. На столе, с краешку, стоял заварочный чайник, заботливо укутанный полотенцем. Рядом лежала золотисто-красная обертка от настоящего, невероятного в этой глуши, но тем не менее совершенно очевидного цейлонского чая. Петр Данилович хотел было спросить, откуда он здесь взялся, но не спросил. Потому что увидел блюдо с оладьями. Оладьи, мать честная!.. В центре обеденного стола гордо высился золотистый горный массив из пышных горячих лепешек, целый Пик Коммунизма (прости, родная партия, за такое сравнение!), целая Джомолунгма, прикрытая сверху белоснежной шапкой салфетки. Петр Данилович онемел. Потом сглотнул слюну и сел за стол…

– Телепатия, – сказал он уже позже, когда от Пика Коммунизма осталось всего ничего. – Лже… Как это? Лженаука? Лжеучение? Как это правильно сказать?

– Антинаучное понятие, – подсказала Клавдия.

– О! Антинаучное. Точно. Я только хотел узнать… – Петр Данилович отправил в рот последнюю оладью, которая, как ни странно, оказалась такой же вкусной, как и первая. – Слушай, как ты догадалась про оладьи? Я шел домой, я ж мечтал просто, я ж грезил наяву… У меня эти оладьи так перед глазами и стояли. Прихожу – бац, а тут их полное блюдо. Как-то антинаучно получается, а?..

Клавдия почему-то смутилась.

– Не знаю. Мне тоже захотелось… В обед в нашем буфете цейлонский чай выкинули по случаю праздника, вот я и представила, как мы будем чай пить вечером… А с чем, думаю, пить-то будем? В доме-то ничего, хоть шаром покати… Вот и решила прийти пораньше, поскрести по сусекам, как говорится… оладушек навести…

– Значит, никакой телепатии нет, – заключил Петр Данилович, пристально глядя в глаза своей молодой красавицы-жены.

– Значит, нет, – сказала Клавдия.

– Диалектика, значит. Материализм, базис и надстройка. Рефлексы, значит.

– Значит.

– А вот я сейчас поставлю научный опыт, – неожиданно предложил Петр Данилович, продолжая сверлить взглядом Клавдию. – Пошлю тебе одну мысль. Те-ле-па-ти-рую, говоря по-ученому. И посмотрю, что получится. А вдруг телепатия все-таки существует, а?.. Представляешь, какая от нее будет польза для народного хозяйства?

Опыт удался. Он послал ей свою мысль, Клавдия эту мысль приняла, и они пошли вместе в спальню, оставив неприбранный стол и недопитый чай. Оставив за скобками ненужные подробности, можно сказать, что у них все получилось в эту ночь, – получилось так, как никогда до этого не получалось. И когда они успокоились и уснули в начале второго ночи, Юра Евсеев, будущий примерный сын и отличник учебы, будущее подспорье для народного хозяйства, да и вообще парень хоть куда, – уже начал свое существование, хотя пока и на клеточном уровне…


…Что касается Клавдии Ивановны, то она запомнила этот день по другой причине, о которой никому не рассказывала, даже мужу. Причина по нынешним временам маленькая, крохотная, а по тогдашним меркам – почти преступление…

Ей нужно было забежать в отдел культуры, забрать какие-то квитанции для ревизоров. Путь неблизкий – через весь городишко, считай, отмахать, да на горочку, да с горочки, а потом еще обратно… Запыхалась женщина. Остановилась в скверике, который венчал собой один из шести холмов, на которых стоял городишко. Остановилась, отдышалась. Рядом, у входа в сквер, – детский сад, плоская кирпичная коробочка с высоким крыльцом, а за ней, дальше, церквушка стоит, та самая, единственная действующая в районе. И если смотреть отсюда, с этой точки, то увенчанный крестом купол оказывается как раз над крышей детского сада, плавно перетекая в широкую вентиляционную трубу… Необычная такая диффузия. А здесь, в сквере, дети играют: розовые щечки, синие, зеленые, серые пальтишки, валенки, косынки под шапками. Кричат, шумят. Те, что постарше, – снежную бабу катают, а младшие – караваи снежные выкладывают, будто в печке пекут.

Клавдия смотрела на них и плакала.

Нет, она не была сентиментальной барышней, и экзальтированной барышней она тоже не была. Она была женой чекиста, верной боевой подругой, последовательной материалисткой, марксисткой и все такое, свою дипломную работу она писала по теме «“Антидюринг” как манифест классовой ненависти»… Но она очень хотела ребенка. Она ждала его пять лет и очень боялась, что не дождется никогда.

«Чекистская жена, – сказала она себе, – возьми-ка себя в руки».

Не получалось взять себя в руки.

Она простояла в скверике еще минут пять, не сводя взгляда со скромного купола и креста, от которого исходило невозможное, но явно ею видимое сияние наподобие полярного.

Даром что библиотекарь, а не историк, Клавдия знала историю города на пять с плюсом, знала, что церквушку эту выстроили в первой четверти девятнадцатого века, знала, что раньше на этом месте стояла деревянная церковь, сгоревшая во время казачьего бунта в 1821-м… А вот как называется церковь, забыла. Святых Бориса и Глеба? Нет. Кажется, женское имя какое-то…

Клавдия стояла, плакала, смотрела на детский сад, на церковь и беззвучно шептала какие-то слова. А потом выкинула такой фортель, который мог вмиг перечеркнуть всю ее судьбу: поставить крест на служебной карьере мужа, на их семейной жизни, на работе библиотекаря, имеющей прямое отношение к идеологии… Она совершила идеологическую диверсию!

Воровато оглянувшись по сторонам и натянув платок вперед, чтобы надежней замаскировать лицо, Клавдия как в прорубь бросилась. Оскальзываясь, обошла по узкой тропинке детский сад и оказалась у входа в храм. Время остановилось, в ушах звенело, она плохо соображала, что делает, но открыла тугую дверь и вошла в гулкое сумрачное помещение. Здесь было довольно прохладно, пахло ладаном и воском, мерцали огоньки свечей, толстая тетка в телогрейке и платке сидела за деревянной стойкой и с любопытством вглядывалась в вошедшую. Стянув ладонью платок где-то в районе носа, она купила свечу, неумело запалила, поставила у алтаря и несколько минут молча стояла, шевеля губами и сложив ладони перед грудью.

Потом она вернулась в свою бибилиотеку, но работать уже не смогла. Отпросилась, сославшись на плохое здоровье. Пришла домой. Выплакалась всласть, потом ходила по квартире, как неприкаянная. Подумала вдруг о Пете, муже: как же так, я тут хожу, жалею себя, страдаю – а ему, думаешь, легче? Он ведь тоже ждет, тоже мечтает о ребенке, только не говорит ничего, молчит, боится обидеть ее случайно… А если прознают начальники, что учинила жена главного борца с идеологическим дурманом, то выгонят его со службы, так что только треск пойдет по округе!

И захотелось ей сделать для него что-нибудь приятное, удивить его, растормошить как-нибудь: смотри, какой вечер прекрасный!., какие звезды!., да все у нас еще получится!..

Вспомнила, как дети в сквере снежные караваи «пекли». Вспомнила, и давай тесто разводить…

В общем, и в самом деле – получилось. Несмотря на всю эту, так сказать, антинаучную предысторию, Юра Евсеев родился крепышом – почти четыре кило! Клавдия потом не один раз с календариком в руках считала и пересчитывала, да и в женской консультации тоже производили свои подсчеты – все сходились на том, что сына она зачала как раз в тот вечер 14 декабря 1979 года.

* * *

– Тридцать лет, это, конечно, срок! Только ты руки-то не опускай! Я почти двадцать лет в розыскном отделении прослужил, по линии «Каратели». Представляешь, что это такое?

Дома разговаривать о работе, конечно же, запрещено, даже с родным отцом. Даже с почетным чекистом, отставным подполковником. Но приказы и инструкции – это одно, а жизнь и отношения отца и сына – совсем другое. Когда начался служебный разговор, Клавдия Ивановна, без напоминаний, встала и ушла на кухню. А если бы осталась, то и разговора бы не было, потому что кровное родство и служебная посвященность – совсем другое. Уважающие себя посвященные при непосвященных не болтают…

– Предатели, полицаи, доносчики, палачи и прочая сволочь расползлись по всей стране, в медвежьи углы попрятались, по щелям да углам забились, чужие документы справили и живут-поживают, смрадным дыханием воздух отравляют… – Челюсть у отца привычно выдвинулась вперед, глаза прищурились. – Тихо дышат, любого внимания избегают… Десять лет, двадцать, тридцать, сорок… Только все равно мы их из щелей выковыривали – одного за другим! – Петр Данилович стукнул ладонью по столу, звякнули тарелки. – Даже через пятьдесят лет достали одного карателя, в девяносто четвертом! Ему уже семьдесят пять было – дряхлый, полуслепой, еле ноги переставляет, руки трусятся – смотреть противно… – Он еще раз пристукнул ладонью, только уже потише. – Так что и через тридцать лет гадюку поймать можно, она всегда след оставляет, только слабый – его еще отыскать нужно. Но мы почти всех нашли. У нас альбомы были толстенные с надписью: «Государственные преступники» – с фотографиями, приметами, установочными данными… Так вот когда я уходил, почти на всех стояла красная пометка «разыскан»…

Цезарь сидел рядом со столом и слушал не менее внимательно, чем Юра. Только задавать вопросы он не умел.

– А что с ними делали через столько лет-то? – спросил Юра.

Отец пожал плечами.

– Судили, как положено, по всей строгости закона. После войны указ вышел, чтобы фашистских пособников казнили через повешение. Потом вместо этого стали расстреливать…

– Стариков беспомощных? Инвалидов? Разве это правильно?

– А как же! – Петр Данилович рубанул рукой воздух. – У них руки по локоть в крови, отвечать-то обязаны! А ты по-другому думаешь?

Юрий пожал плечами.

– Не знаю… С одной стороны, правильно, а с другой, как-то не очень…

– Потом и расстреливать перестали, – сказал отец. – Чем больше лет проходит, тем острота сглаживается, да и гуманность опять же… Этому, последнему, всего десять лет дали…

– Ну и работка у тебя была, папа! – Юра покрутил головой.

– Работа не видная, это точно… Копались в дерьме, находили гадюк, выбрасывали их на свет вместе с этой вонью… Вот и все. Хвастать особо нечем.

Юра кивнул. Он понимал, о чем идет речь. Мальчишкой он просил папку показать награды, перебирал, игрался, думая, что за каждой стоит отцовский подвиг, о котором не пришло время рассказывать. Уже много позже понял: все знаки и медали – за выслугу лет или юбилейные, к памятным датам. И только. Ни одного громкого или рискованного дела, ни одного крупного шпиона, ни одной предотвращенной диверсии, ни одной операции, спасшей чьи-то жизни. Кропотливая, рутинная повседневная работа, выполненная честно. Что ж, это немало.

– Так что ищи, сынок, этого предателя, – завершил разговор отставной розыскник. – Будешь настойчивым и умелым – никуда он не денется! Только с начальством гибкость проявляй. Никогда не говори: я то сделаю, я это сумею… Потому что если что-то сорвется, то с тебя и спросят по полной программе. Лучше до поры прибедняться, а когда соберешь козыри – тогда и выкладывай их на стол!

– Я понял, – задумчиво произнес Юра.

* * *

– Какие будут соображения?

Полковник Кормухин приподнял прозрачный файл с расшифровкой, подержал в руке, словно взвешивая, и опустил на место.

– Если допустить, что разговор не инсценирован, то это – запись вербовки, – быстро ответил Евсеев.

– Если? – приподнял брови Кормухин.

– Если, товарищ полковник. Пока точно не идентифицированы личности говорящих, уверенности нет.

– Что ж, логично. Что есть по идентификации?

Полковник Кормухин чем-то напоминал генералиссимуса Сталина – такого, каким его изображали в советских фильмах: неторопливая речь, эпические интонации, неторопливая, артритная какая-то жестикуляция, когда вместе с головой поворачивается все туловище. Не хватало только трубки и усов.

– Собеседников двое: «дядя Курт» и неизвестный. Не факт, что имя настоящее. Из филологического анализа вытекает, что «дядя Курт» – натурализовавшийся в Соединенных Штатах немец. Возраст – 25-35 лет. Возможно, выходец из семьи эмигрантов, родившийся на территории США. Говорит по-русски почти без акцента, употребляет неологизмы советских времен, но имеет не совсем характерный московский выговор – так говорили еще до войны. Скорее всего, в кругу носителей языка вращается редко. Его собеседник – молодой человек не старше двадцати двух, уроженец южной России или юго-восточной Украины, курсант-выпускник Высшего командного училища ракетных войск стратегического назначения.

– Почему именно этого училища? – посмотрел на него Кормухин поверх очков в проволочной оправе. Очки походили на пенсне. А полковник хотел походить на Берию. Он считал Лаврентия Павловича национальным героем, ставшим жертвой исторического катаклизма. – Почему именно этого? – повторил начальник отдела.

Со стороны могло показаться, что полковник вообще не слушал пленку и не читал расшифровку, хотя Евсеев знал, что это не так. Просто у начальника отдела своеобразная манера общения с подчиненными. Он каждый раз как бы проверяет их заново.

– Первый объект прямым текстом обозначает в разговоре своего собеседника, как будущего офицера ракетных войск.

– Есть еще училище войск ПВО, есть инженерно-техническое училище космических войск…

– Возможны, конечно, и другие варианты, товарищ полковник, и они тоже должны отрабатываться. Я исхожу из анализа терминологии. Неизвестный молодой человек упоминает объект «Плесецкие горы». На сленге ракетчиков это боевая стартовая станция «Ангара» для баллистических ракет, которая впервые была смонтирована в Плесецке. Говоривший не сказал «Ангара», он выразился на корпоративном сленге: «Плесецкие горы». Сейчас так называют все полигоны.

– А как ты узнал терминологию? – Полковник с интересом смотрел на молодого сотрудника.

– Нашел специалистов, посоветовался. Они и подсказали: так говорят ракетчики из войск стратегического назначения.

– Вот как! – удивился полковник. Вернее, обозначил удивление одним из своих артритных жестов. – Только ракетчики, значит. А мне кажется, я про какие-то горы у Высоцкого слышал. Суровые будни, звезды, портянки… Ну и горы, естественно.

Это тоже входило в манеру начальника отдела: не перехваливать подчиненных. А если поднес все же ложку меда, то тут же уравновесит ее каплей дегтя.

– Не могу знать, товарищ полковник.

– Не можете, ну и ладно, – сказал Кормухин отеческим тоном. – Хотелось бы услышать, что вы думаете, Евсеев, по поводу самого разговора, его сути. Если это вербовка, то каковы ее последствия?

«Ну, какие тут могут быть последствия, – подумал Евсеев. – Тридцать лет прошло, быльем поросло, да и было-то дело, считай, в другой стране…»

Лейтенанту было двадцать четыре, и он считал, что вряд ли кто-то из собеседников дожил до наших времен – целых тридцать лет, срочище-то какой! А если кто и выжил, то давно забыл: что и зачем и для какой надобности. Но наверху думают иначе, он знал это. И полковник об этом знал. А Кормухин всегда придерживается генеральной линии. Или генеральской, что в конечном счете одно и то же. Потому он и начальник.

– Есть кое-какие соображения, товарищ полковник, – сказал Евсеев. – Объект, о котором идет речь, – сканер радиоволн с передатчиком и автономным источником питания от солнечных батарей. Он должен был передавать информацию на спутник. Но… – Евсеев помялся. – В общем, товарищ полковник, я думаю, что закладка так и не была произведена. Иначе за такой срок она была бы уже раскрыта, поднялся бы большой шум, с громким судебным процессом и все такое…

– Да? – Кормухин склонил голову набок и едва заметно улыбнулся. Но на этот раз без сарказма. Евсеев был из нового поколения, такого же, как кормухинский младший сын. А они совершенно не представляют суровых реалий прошлой жизни. – Продолжайте, лейтенант.

– Скорей всего, неизвестный офицер как можно скорее избавился от объекта. Выкинул в песчаный карьер, в болото, может, в Москву-реку, или закопал в лесу, а сам уехал в свою часть и никому никогда не говорил об этой встрече. Ну а «дядя Курт», естественно, не стал исполнять своих угроз: зачем профессионалам шпионский скандал? Это мне кажется наиболее вероятным.

– А почему вы решили, что раскрытие закладки вызвало бы шум и громкий судебный процесс? – спросил полковник. – Раньше в газеты такая информация вообще не попадала, а суды, за редкими исключениями, были закрытыми и неизвестными широкой общественности!

Евсеев осекся.

– И как вы вообще искали упоминания о скандалах? – В голосе Кормухина появились обличающие нотки. – Изучили оперативные сводки КГБ СССР за тридцать лет? Беседовали с сотрудниками, курировавшими ракетные войска в те годы?.. Или прочли архивы особых отделов по полигонам?

– Да нет, конечно, товарищ полковник, как бы я успел, ведь это же…

– Бойтесь голословных заявлений, Юрий Петрович! Сперва надо убедиться, а потом делать выводы!

– Так точно, товарищ полковник.

Евсеев уже приготовился к разносу и был удивлен отеческим тоном начальника и обращением по имени-отчеству. Сегодня Кормухин явно переборщил с медом!

– Направьте запросы в отделы военной контрразведки на все полигоны, пусть сообщат о всех ЧП, связанных со шпионскими закладками. А сами займитесь «дядей Куртом» и «дядей Колей». Проанализируйте информацию по обоим, какая есть на пленке, чтобы было от чего оттолкнуться. И ищите. Удачи!

* * *

Маленькая обшарпанная кассета приехала на поезде времени из прошлого. С какой станции? Время вербовочного диалога следовало локализовать с максимальной точностью. Это значительно сужало поле поиска.

Юрий Евсеев нарисовал на чистом листке бумаги ровную линию. Поставил две жирные точки, подписал каждую: 1968 – 1978. В этот период «Коллижен Корп.» выпускала такие микрокассеты. Но изотопный анализ пластмассы показал, что конкретный экземпляр выпущен не позднее 1970 года. В 1976 году ракетный комплекс «Ангара» был снят с вооружения и термин «Плесецкие горы» вышел из употребления. Значит, разговор мог состояться в период с 1968 по 1976 год.

Евсеев поставил еще одну жирную точку, обозначил ее цифрами: 1976. Вероятностный промежуток несколько сократился, хотя и ненамного. Но резервы дальнейшего сокращения не исчерпаны… Упоминаемый концерт памяти Вертинского состоялся весной 1970 года, а закрытый просмотр фильмов Каннского кинофестиваля имел место в октябре 1971!

Юрий поставил еще две точки: теперь возможный временной интервал сократился с октября 1971 по 1976 год. Пять лет – тоже широкий разброс… Но! Ни об одном значимом событии, произошедшем в 1972, 73-м, 74-м, 75-м годах собеседники не упоминали. Закрытый просмотр октября 1971 явился рубежом воспоминаний.

Значит, с высокой долей вероятности можно предположить, что вербовочная беседа состоялась в июле 1972 года после очередного выпуска военных училищ! Такой вывод подтверждается анализом фоновых шумов и звуков: во время разговора шел дождь. Дождливое лето выдалось как раз в 1972 году: весь июль почти каждый день. Правда, и в 1974 тоже было много дождей…

Пока мозг лейтенанта взвешивал и оценивал все факты, гелиевая ручка в его руке уже накрутила огромную точку на цифре 1972. Скорее всего, именно с этой станции приехала в современность шпионская кассета!

Юрий испытал прилив охотничьего азарта, хорошо известного каждому оперативнику, выходящему на верный след.

Теперь еще один важный вопрос: почему она оказалась под полом? Почему не отправилась в Лэнгли как отчет и страховка проведенной вербовки? Вряд ли шпион вначале спрятал, а уезжая, забыл столь важное подтверждение своего успеха… А вот если он не уехал, а был арестован, успев избавиться от изобличающей улики, то тогда все становится на свои места!

* * *

– Может, вы слышали что-нибудь об аресте иностранца в восемьдесят девятом номере? Начало-середина семидесятых? Скорей всего, семьдесят второй?

Холл разбираемого «Интуриста» напоминал штаб белой армии за два часа до захвата города конницей Буденного. Или штаб красных перед броском Добровольческой армии. Перевернутая мебель, голые стены с тенями от шкафов и картин, перевязанные шпагатом журналы, амбарные книги, пропахшие пылью папки. Со стороны двора доносился шум – это с верхних этажей сбрасывали по пластиковой трубе строительный мусор прямо в кузова мощных самосвалов. По холлу суетливо метался немногочисленный персонал. Старшей здесь была полная дама, сидящая за стойкой администратора и печатающая что-то на компьютере.

Выслушав вопрос, она повернула голову к Евсееву, листавшему древние книги учета жильцов. У нее были ярко подведенные синим глаза.

– Про те годы не скажу, – сказала дама хрипловатым голосом. – А вообще-то бывало, арестовывали. Это же «Интурист», молодой человек…

Она подчеркнула последнее слово с не совсем понятным для Евсеева значением.

– Здесь в советские времена такой клубок закручивался… И фарцовщики, и валютчики, и проститутки… И оргии в номерах устраивались, и драки. У нас даже свой пикет милиции был. Но я-то уже в восемьдесят пятом пришла…

– Ну может, слухи ходили, старые работники могли рассказывать, как шпиона какого-нибудь арестовали? – спросил лейтенант. – Аресты по линии госбезопасности были?

– А, вон оно что… Шпионы? – Лицо дамы вытянулось. – Нет, шпионов не помню. Да в те времена про это и не распространялись… Мы все подписки давали… Если что – головы не сносишь…

Она снова повернулась к компьютеру.

Увы, самая старая книга учета проживающих в «Интуристе» датировалась 92-м годом. Евсеев продолжал рассеянно листать пожелтевшие страницы. Почему злополучная встреча не состоялась в 92-м? Насколько все тогда было бы проще…

– Немножко опоздали, молодой человек. Мы буквально месяц назад уничтожили книги за предыдущее десятилетие, а также все счета, накладные… Официально срок хранения – десять лет, но оно так и лежало в подвале. А тут демонтаж, переезд, вот и пожгли все…

Дама говорила, не отрывая взгляда от монитора компьютера и бойко щелкая клавишами.

– А у вас сохранились адреса или телефоны горничных, которые работали в шестидесятых-семидесятых? – спросил Евсеев.

Она пожала плечами.

– Вряд ли… Хотя… Семеновна! – вдруг зычно крикнула она в пространство.

Из-за пластиковых перегородок, разделявших временное прибежище администрации гостиницы, послышалось:

– Ну что?

– Колмогорову помнишь? На пенсию провожали в двухтысячном?..

– Ну.

– Она с какого года работала? С шестьдесят седьмого?

– С шестьдесят девятого. А кто это там интересуется?

– Неважно. Найди мне ее личное дело.

– Да где ж я его сейчас найду?!

– Ищи, ищи, дело серьезное! Тут от наших кураторов человек пришел. Посмотри в синем мешке у выхода!

На одной из страниц книги учета Евсеев увидел фамилию известного французского актера, который провел четыре дня в том же 89-м номере, где была найдена кассета.

Через десять минут над перегородкой показалась чья-то пухлая, в красных пятнах, рука с перевязанной тесьмой папкой.

– Это Колмогорова, держи.

Дама взяла папку и раскрыла ее. На первой странице Евсеев увидел фото симпатичной девушки с ямочками на щеках.

* * *

…Спустя два часа, покинув пропахшую кошачьей мочой квартирку в Малом Гнездниковском, Евсеев забрел в первый попавшийся пивной павильон и спросил бутылку минералки из холодильника. Залпом осушил два стакана. Симпатичная девушка из шестьдесят девятого года, жизнелюбивая хохотушка, счастливая обладательница «блатной» работы в самой «блатной» гостинице страны, превратилась в 2002-м в одинокую подагрическую фурию, полусумасшедшую любительницу кошек. Она помнила только, что у Клаудии Кардинале были три «сиамки», что Лайза Минелли ни на одни гастроли не выезжала без своего «сибиряка» по кличке Хосе, что Карел Готт, напротив, терпеть не мог разную живность… И – все. Ни о каких арестах она не помнила, а о жильцах 89-го номера – и подавно.

* * *

Иван Ильич Сперанский работал у себя в кабинете, вычитывая «по-горячему» черновик последней главы. В то время, как Москва плавилась под августовским солнцем, на его жилплощади – а это четыре «сталинские» комнаты с высоченными потолками – царила комфортная температура в 20 градусов. Паркеровская ручка, заправленная красными чернилами, почти не касалась рукописи – текст, законченный накануне вечером и почти забытый за ночь, оказался на удивление чистым и живым. Что ж, так и должно быть, наверное… Не Толстой, скажем, и даже не Симонов, – но как-никак один из самых читаемых сегодня авторов.

«Разоблачитель», «Я – агент КГБ», «Наблюдением установлено…» Книги под фамилией Сперанский расходятся стотысячными тиражами не только благодаря шокирующим фактам из жизни всемогущего ведомства советской эпохи… Сейчас прилавки ломятся от так называемой разоблачительной прозы всякой мелкой швали. Но шваль, как правило, высасывает свои сочинения из пальца, а Иван Ильич знает, хорошо знает, о чем пишет! К тому же, и он всегда подчеркивал это на пресс-конференциях, поденщина на злобу дня – это одно, а настоящее литературное мастерство – совсем другое!

Иван Ильич исправил неточное сравнение, усилил фразу, заменил стыдливый эвфемизм откровенным хлестким словцом – прекрасный текст, просто не к чему придраться! От избытка чувств модный писатель, который во время работы доверял только тишине и плотно задернутым шторам, вдруг стал громко насвистывать бравурный марш.

«Кофе», – вдруг вспомнил он.

Из разрешенных врачом двух ежедневных чашек эспрессо он сегодня не выпил еще ни одной. Хо-хо! Прекрасно складывается день! Указательный палец с наманикюренным ногтем нажал маленькую кнопочку в основании настольного сувенира, и абстрактного вида гимнаст начал крутить на перекладине свое бесконечное «солнце».

Таких безделушек, которые когда-то выпускал московский «Металлоштамп», уже не встретишь нигде, даже в антикварных магазинах. Она потеряла первоначальный блеск и кое-где облезла, к тому же ее пришлось три раза относить в починку, но Иван Ильич скрупулезно поддерживал игрушку в рабочем состоянии. Она не имела никакой материальной ценности, поэтому вряд ли кто-то еще сохранил такую в своей коллекции. Но ценности бывают не только материальными! Когда-то этот прибор стоял на чужом, казенном столе и Иван Ильич, с ужасом гипнотизируемого удавом кролика, смотрел на крутящегося болванчика, а теперь дурацкий атлет стал одним из украшений его собственного рабочего стола и подчиняется движению его собственного пальца! Какими деньгами можно оценить подобную трансформацию?

Гимнаст исправно нарезал круги, Иван Ильич торжествующе улыбался. Прежние хозяева гимнаста считали себя хозяевами жизни, они думали, что и Иван Ильич принадлежит им и тоже является безвольной механической фигуркой… Ну и где они теперь? А он – вот он!

Сперанский выключил гимнаста, отметил прочитанный абзац крохотной красной точкой, встал из-за стола и, продолжая насвистывать, направился в кухню. Когда он пересыпал в кофеварку прожаренные зерна, в привычном сухом перестуке ему послышался какой-то посторонний звук. Короткое пиликанье.

«Сейчас кто-то позвонит в домофон», – подумал он.

Женечка. Или Алина. Или кто-то из их бесстыжих подружек. Девушкам нужны дензнаки, девушки жить не могут без дензнаков, поэтому они сами приходят и вытворяют такое… Руки продолжали привычно управляться с кофеваркой, а в голове уже теснились видения, которые сбивали ровное дыхание и заставляли потеть круглый лоб Ивана Ильича. Наступило хорошее время – время, когда все разрешено и все можно… И когда не надо бояться – никого и ничего… Лишь бы тело не подвело.

«А я в форме, – не без гордости подумал Сперанский. – Почти шестьдесят лет без малого, а я все еще волнуюсь, как…»

Уточнить, как именно он волнуется, Иван Ильич не успел. Домофон в самом деле издал пиликающий звук. Сперанский включил кофеварку, подошел к двери и нажал кнопку с изображением динамика.

– Слушаю.

– Моя фамилия Евсеев, – представился человек у входа в подъезд. – Лейтенант ФСБ Евсеев. У меня к вам дело, Иван Ильич. Я разыскал ваши данные в архивах, и… В общем, хотел спросить кое-что.

Иван Ильич не стал скрывать разочарования.

– Я не назначал вам встречу, – сухо отозвался он. – В таких случаях принято предварительно звонить по телефону. Или предъявлять ордер.

– Ну какой ордер, Иван Ильич! Мы же не враги, а друзья. Я звонил вам, но у вас то занято, то никого нет… Наверное, пользуетесь беспарольным интернетом?

При упоминании об интернете Сперанский прокашлялся. Ему вполне хватало средств, чтобы пользоваться выделенной линией с ее сумасшедшими скоростями, но в наш век всемирной борьбы с педофилией обычный «беспарольник» казался ему безопаснее. А они все равно все знают! Да-а-а, с Конторой лучше не ссориться, как бы она ни называлась…

– Хорошо, проходите. Для органов я, конечно, сделаю исключение. Из уважения.

Сперанский нажал другую кнопку, на которой был нарисован замочек, приоткрыл входную дверь, плотней запахнул шелковый халат с китайскими драконами и, скрестив руки на груди, стал ждать. Через минуту на лестничной площадке показался молодой светловолосый человек в синих джинсах и рубашке навыпуск.

– Здравствуйте, Иван Ильич!

Однако! В былые времена сотрудники Комитета в таком виде не ходили! Костюм, сорочка, галстук – строгий официальный вид! А такие джинсы и рубашки носили те, за кем они охотились, – фарцовщики, валютчики и диссиденты…

Молча кивнув, Сперанский отошел от двери. И, чтобы не отвечать на рукопожатие, тут же ретировался на кухню, где уже раздавался звон кофеварки. Оттуда вскоре послышался его голос:

– Кофе?

– Нет, спасибо. Водички холодненькой, если позволите.

– Позволю. Проходите же сюда, не стойте как бедный родственник!

– Не буду…

Евсеев присел к обширному кухонному столу – нарочито грубому, в стиле «кантри». Сперанский развалился напротив, поставив перед собой дымящуюся чашечку с блюдцем. Про воду он, похоже, забыл.

– Итак, я вас слушаю.

– Иван Ильич, вы сотрудничали с Отделом по работе с иностранцами Московского управления КГБ, – начал Евсеев.

Обычно после такого вступления собеседник меняется в лице, машет руками и кричит: «Вы с ума сошли!» или «Это провокация!» Но сейчас ничего подобного не произошло.

Иван Ильич со значением кивнул.

– Это знают чуть ли не полмиллиона моих читателей…

– Знают, но вряд ли верят, – продолжил Евсеев. – Потому что сейчас каждая плотва выдает себя за щуку. Все думают, что это обычный литературный прием. Однако вы ничего не преувеличиваете, по крайней мере в главном. Вы действительно состояли на агентурной связи и имели оперативный псевдоним «Американец». А настоящее ваше имя Спайк. Спайк Эммлер…

– В книгах я его изменил, чтобы избежать обвинений в выдаче государственной тайны, – прищурился Иван Ильич.

– Спасибо, – поклонился контрразведчик, выругавшись про себя.

Сейчас многие из тех, кто был допущен к каким-либо секретам, даже самым маленьким, за три копейки охотно сливают все, что им известно. И при этом строят из себя целок! И этот извращенец туда же! Дать бы кулаком в порочную холеную харю! Но нельзя… Тем более в данный момент Спайка следовало гладить по шерстке.

Лейтенант лучезарно улыбнулся.

– На сегодняшний день вы остались единственным в Москве человеком, имевшим непосредственное отношение к отделу в семидесятые годы. В феврале от инсульта скончался полковник Шахов…

– Я знаю, – кивнул Иван Ильич.

Когда Шахов занял должность начальника, он выбросил из кабинета все, что осталось от предшественника. Тогда-то Спайк и вытащил настольного гимнаста из мешка с мусором.

– Поэтому я обращаюсь за помощью к вам. Я ищу следы одного человека, иностранца… Скорее всего, туриста из Соединенных Штатов, который проживал в восемьдесят девятом номере гостиницы «Интурист» дождливым летом в начале 70-х. Скорей всего, это был год семьдесят второй или семьдесят четвертый. Возможно, его имя – Курт. Прекрасно говорит по-русски. Возможно, он был арестован в гостинице.

– В 89-м номере, говорите?

– Да.

Сперанский отхлебнул кофе и прикрыл глаза. Он снова почувствовал под ногами холод гостиничного пола, и простыню, обернутую вокруг голого тела, и бессонницу, и свой восторг: ну-ка, а теперь ты получи, чего я получил!..

– С чего вдруг он вам понадобился? – спросил он.

– Появились вопросы по давнему делу, – сдержанно ответил Евсеев.

– Курт, – хмыкнул Иван Ильич. – Надо же. Он такой же Курт, какой я Сперанский… Волк в овечьей шкуре. Знаете, как по-немецки «волк»?.. Вульф. Звукоподражательное словообразование. Вульф-вульф!..

Сперанский надувал щеки, старательно изображая лай. Потом одним глотком допил кофе и отодвинул чашку.

– Кертис Вульф его звали. Да, жил в 89-м номере. Семьдесят второй год… И конечно, его арестовали, причем совершенно заслуженно!

Глава 4 Призраки тьмы

«Не будите спящего Лешего» – гласит народная мудрость. Тем не менее, в три пятнадцать ночи раздался звонок, который мог означать, что кому-то стало наплевать и на мудрость, и на народ, и на элементарные правила приличия.

Леший проснулся сразу, но какое-то время не открывал глаза и ждал, полагая, что звонивший одумается. Прозвонило семь раз. Обычно даже самые пьяные любители ночных приключений одумываются на пятом. Почему именно на пятом, Леший не знал. Он встал и пошел в туалет. Потом, не спеша, вымыл руки. Когда он вышел, телефон продолжал звонить. Значит, это не пьяный. Что-то серьезное приключилось. Неприятность. Может, Хорька засыпало, вяло подумал Леший. Он остановился перед телефонным аппаратом, приколоченным к стене дюбелями. Этот аппарат он нашел в заброшенном бомбере[6] под Маросейкой. Выпуск тридцать девятого года, вес под три кило… Хотя, если бы Хоря засыпало, как бы он тогда до него дозвонился?

Леший стоял перед аппаратом, зябко почесывая грудь. Он почти никогда не отказывал в помощи, когда его просили. Почти. Потому что, если Лешего просят о помощи, речь идет не о тысяче-другой рублей и не о мебели, которую надо перевезти на дачу. Лешего просят, когда речь идет о чем-то более серьезном. Потому выслушивать такие просьбы он не любил. Не герой он, и все тут. Даже если Хоря в самом деле засыпало… Ну что он, маленький, что ли, сам не выберется?

Потом во дворе послышался дребезжащий звук подъезжающего автомобиля. По обшарпанным стенам спальни синхронно протанцевали синие сполохи. Коротко вякнул резкий требовательный сигнал.

Леший уже не сомневался, что приехали за ним. Причем не из-за горшка серебряных монет из-под Сухаревской площади, не из-за польской сабли из-под Варварки и не из-за сотни других больших и маленьких прегрешений, а, так сказать, по дружбе. И чтобы эту «дружбу» сохранить, надо отвечать на ночные телефонные звонки и делать то, что за ними обязательно следует.

Он вздохнул и поднял трубку.

– Ты что там – мурку дерешь, парень? – недовольно сказал человек на другом конце провода, как будто это его бесцеремонно разбудил нахальный Леший. – С бодуна небось? Очухался наконец?

– Да, – сказал Леший.

– Люк на пересечении Академика Хохлова и Вернадского знаешь?

– Да.

– Там одного из ваших грузовик переехал. Он сказал, внизу еще человек пять осталось, они вторые сутки там…

– Кто – он? Как зовут? – перебил Леший.

– Как зовут, как зовут… Сейчас… – Голос ослабел, отдалился от трубки, зашуршали бумаги.

«Не найдет», – подумал опытный Леший.

– Да какая тебе разница, в конце концов? – Голос вернулся и набрал силу: – Слушай, Синцов, машина уже у тебя, если хочешь выковырять своих говнюков, то ныряй по-быстрому, не рассуждай. А с фамилиями потом разберемся. Наше дело, сам знаешь, десятое…

«А мое первое! – с сарказмом подумал Леший. – Как будто я власть, а они – частные лица!»

Но вслух он благоразумно ничего не сказал: при его занятиях с милицией лучше не ссориться.

Через пять минут Леший сидел на заднем сиденье раздолбанного желтого «уазика», который в пульсирующих кругах призрачного синего света мчал его по ночной Москве. Водитель раздраженно молчал, даже не поздоровался. На затылке у него виднелась еле прикрытая волосами плешь. Леший подумал, что он, скорее всего, спит в сидячем положении, затылком на жесткой спинке. Когда в свете фар на дороге вдруг проявился силуэт какого-то сумасшедшего ночного велосипедиста, водитель процедил: «Во, еще одному жить надоело», – и с силой нажал на сигнал.

Улицы пустынны. Только прокатываются в разных направлениях легковые автомобили да мелькают редкие тени спешащих домой пешеходов. Припозднившийся люд имеет ограниченное представление об окружающем мире: он думает, что под его подошвами или шинами Москва заканчивается. Дудки! Там, внизу, под асфальтом, тырсой, слоем земли, глины или песчаника, лежит многомерный и многоэтажный мир, об истинных размерах которого поверхностники даже не подозревают.

Канализационные коллекторы, кабельные и вентиляционные тоннели, теплотрассы и линии водопровода, каналы связи, магистрали метрополитена, бомбоубежища, заброшенные подвалы и цокольные этажи зданий, промоины от многочисленных порывов, склады магазинов, хитроумные ходы-выходы дореволюционных притонов Сухаревки и Хитровки, тайные лазы давно снесенных трактиров, русла текущих и высохших подземных рек, пещеры и карстовые полости, штреки старинных каменоломен… Все эти искусственные и естественные пустоты соединяются провалами и оползнями, образуя разветвленные, протяженные и запутанные катакомбы, – город под городом… Леший слышал байки, что в пределах Садового кольца можно перейти из произвольно выбранного здания в любое другое, не поднимаясь на поверхность… Это, конечно, вранье, но то, что «знающий» может почти беспрепятственно ходить под Москвой во всех направлениях – это факт. Надо только знать: куда ходить, а куда не ходить… Есть особые подземелья – спецсооружения: метро-2, всевозможные командные пункты, подземные штабы, секретные бункеры на случай войны, магистрали эвакуации высшего руководства, бетонные трубы правительственной связи и спецтоннели. От них лучше держаться подальше…

На перекрестке Вернадского и Академика Хохлова две полосы движения были перекрыты светоотражающими фишками. За ними стояли старый микроавтобус «скорой помощи» и новенький милицейский «Опель». Люк был открыт, рядом сидели с умным видом два сержанта, светили внутрь фонариками, типа что-то предпринимали.

– Ты, что ли, этот, как там… Леший? – спросил один из них.

Леший подошел к «скорой». Парень, которого достали из люка, сидел на носилках, свесив наружу ноги, и колотился. Кисти обеих рук были обмотаны бинтом и подвешены к шее. Лицо у него было зеленое, одежда перепачкана так, что даже не разглядеть, то ли пиджак на нем, то ли свитер, то ли водолазный костюм. Он не был диггером. По крайней мере, Леший видел его первый раз в жизни.

– Тебя как звать?

Парень поднял глаза.

– К-к… Крю-югер, – пробормотал он, заикаясь. – А ты – Леший? Вы, то есть…

Леший чуть не рассмеялся, но сумел сдержать себя. Потом сказал парню, какую кличку он, по его мнению, заслуживает. Тот не стал спорить. Получить кличку, пусть даже обидную, от самого Лешего – этой чести удостаивается не каждый.

– Ладно. Говори, что там у вас случилось.

Леший имел вид маловыразительный и неприметный, что в общем-то не отвечало его внутреннему содержанию. Среднего роста, среднего телосложения, флегматичный и малоразговорчивый – вроде обычный задроченный работяга, пашущий «на дядю» от звонка до звонка. Только серьезное лицо и глаза много повидавшего человека опровергали это впечатление: понимающему жизнь сразу становилось ясно – на этого парня где залезешь, там и слезешь. Если ноги целы останутся… Ему случалось проходить под землей восемь километров в день и спускаться почти на сто метров, сам он об этом никогда не рассказывал, но нередко какой-нибудь «рекордсмен», добравшись на труднодоступный уровень, с разочарованием натыкался на его нехитрый значок… И мысль у него была быстрой, вот и сейчас, когда Крюгер только начинал рассказывать, Леший уже знал, что услышит.

Студенты-первокурсники юрфака МГУ отмечали день рождения своего старосты. Вчера или позавчера. Сегодня какое число? Шестое? Значит, позавчера. Вышли из общаги около одиннадцати. Шила предложил сходить на Неглинку. Шила уже был на Неглинке с кем-то из знающих. Сказал, что это очень круто. Ну и пошли… Сколько человек? Восемь. Спускались где-то на проспекте Мира, там еще пруд. Спустились. Дошли по кирпичной трубе до какой-то развилки. Там немного расположились и выпили. Когда собрались идти дальше, недосчитались двоих. Шила пошел искать налево, остальные направо. Тех двоих нашли, попытались дозвониться до Шилы, но телефоны не работали. Пошли искать Шилу. Развилка куда-то пропала. Короче, заблудились. Ходили, ходили. Ходили. Увидели колодец вверху. Кто-то сказал, что там люк. Стал забираться, но сорвался, потому что скобы в стене проржавели и развалились. Порвал руку, кровища. Туда больше не сунулись, пошли искать другой колодец. Провалились в воду, вымокли. Но это не страшно, потому что до этого все были в дерьме. Оказывается, в Неглинке очень много дерьма. Потом нашли еще люк, но поднять его не смогли. Потом кончилась батарейка в фонарике и у кого-то начались кони. А потом еще у кого-то. Крюгер попытался их успокоить, но получил в ухо кирпичом. Он взял Валика и по-тихому отвалил от них, потому что у Валика зажигалка «зипповская». Ходили очень долго. Ходили, ходили. Набрели в конце концов на Шилу. Шила плакал. Он зашел в какую-то комнату и увидел привидение. Привидение его укусило. Шила показал предплечье, там все было синее и в кровище. Потом они вышли на этот люк и услышали, как вверху проезжает машина. Крюгер сумел подцепить крышку и отодвинуть ее, а потом – бах! – что-то ударило в нее, и она встала на место, а ему прижало пальцы. И еще в голову попало. Болит вот здесь, и шум. Он, наверное, потерял сознание, потому что помнит только, как уже лежит на асфальте, а кругом менты… Ой, извините, в смысле милиционеры. Валик с Шилой, скорее всего, испугались и убежали…

Леший набрал телефон Хорька. Тот только что вернулся с ночной закидки[7], в доме гремела музыка, и женский голос ругался матом…

– В районе Неглинки подростки заблудились, – сказал Леший. – Слышишь меня? Вторые сутки. Одного достали аж на Академика Хохлова. Остались еще пятеро.

– Кто достал? – спросил Хорек.

– Сам знаешь кто.

Хорек, помолчав, сказал:

– Погоди. Сейчас.

Он закрыл трубку рукой и переговаривался с кем-то. Леший терпеливо ждал.

– Так это, – продолжил Хорь минуты через три. – Так откуда эти подростки? С юрфака?

– Да, – сказал Леший.

– Звать как?

– Говори, как твоих зовут, – Леший сунул Крюгеру трубку.

– Брюс, Люсик… Драгон, Шила, Валик…

– Ясно, – бросил Хорек. – Сейчас перезвоню.

– А чего ясно-то? – не понял Крюгер.

Сержанты уже выключили фонари, курили и негромко переговаривались с врачом «скорой». Время от времени они кивали в сторону Лешего. Он знал, о чем они говорят. Не дословно, конечно, но смысл примерно такой:

Вот урод, не работает, не служит, семьи не имеет, только и знает, что ползать под землей, искать приключений на свою голову. Глядя на него, другие уроды тоже ползут под землю и нарываются на настоящие неприятности. Спускайся потом из-за них в канализацию, броди по колено в дерьме, ищи-свищи. Нет уж, пусть сам и лезет, раз ему так нравится…

– Что там? – спросил Леший, показывая на руки Крюгера. Через бинты начала проступать кровь.

– Хрякнулось пополам, – объяснил Крюгер.

– А чего тебя в больницу не свезут?

– Думают, наверное, ты им сейчас еще кого-нибудь вытянешь. Чтоб лишний раз не мотаться. Не знаю.

Позвонил Хорек.

– В общем, так. Двое – Драгон и Брюс. Сидят у меня. Пьют пиво. Я их ночью подобрал в коллекторе под Волконскими переулками. Дохлые были, а сейчас ничего. Где остальные, они не знают. Ментам про них не говори, они сами утром дома объявятся.

– Ясно, – сказал Леший. – Придется лезть, Хорь.

– На нас страна, что ль, смотрит?

Леший повернул голову и встретился глазами с врачом «скорой». Милиционеры нетерпеливо переступали с ноги на ногу.

– Типа того.

– Я ведь только оттуда, ты знаешь. Еще в душ не ходил. – Хорек понизил голос – Ритка скулит, съехать грозится… Нам что, больше всех надо? Есть спасатели, милиция… Только они совсем зажрались, в говно ступить боятся…

– С волками жить… и не так завоешь, – сказал на это Леший. – В общем, закидывайся с Манежной и иди по старому руслу. Я отсюда пойду тебе навстречу. Можешь Вано позвонить, он должен быть в Москве. Чем больше народу, тем лучше. Ущучил?

Хорек обиженно дыхнул в трубку и отключился.

Небо на востоке начало светлеть. Леший снял с плеча сумку, достал оттуда легкий «залазный» комбинезон и стал натягивать его поверх обычной одежды. Переобулся в высокие, до колена, сапоги, натянул на голову шапочку и резинку с «филлипсовским» фонариком. Потом подошел к врачу и милиционерам.

– Если кого-нибудь найду, поднимусь наверх через ближайший колодец и буду звонить по сотовому. Мне нужен прямой номер, чтобы не объяснять, пьяный я или трезвый.

– Звони ответственному – майору Крушинскому, – сказал один сержант и назвал номер. – Он в курсе, подошлет сразу машину.

– А еще пара таких бот у тебя найдется? – Второй милиционер кивнул на обувку Лешего.

Нажимая на клавиши телефона, Леший вводил в память номер майора.

– Нет, – сказал он, не поднимая глаз. – Я экскурсии не вожу.

Врач прокашлялся и, бросив окурок на асфальт, забрался в машину. Санитар бросил что-то негромко Крюгеру. Тот подобрал ноги и уселся на носилках по-турецки. Хлопнула дверца. «Скорая» тихо тронулась с места и растворилась в сумерках.

* * *

Бетонную стену дренажного тоннеля украшала полустертая надпись: «Лечебные grazzy». И чуть ниже: «А мы здеся». Сержант тронул Лешего за рукав.

– Погоди.

Он поднял свой фонарище.

– Окурком писали, – сказал он. – Может, они?

Леший повернулся к нему. Свет головного фонаря попал милиционеру в глаза и заставил его зажмуриться.

– Зачем им писать всякую ерунду? – сказал Леший.

– Ну как… Чтобы ориентироваться.

– У них света нет. Они не могут ориентироваться по надписям.

– А-а.

Милиционер пошарил фонарем вокруг, словно вещдоки, косвенные и прямые улики и всякие там путеводные знаки должны находиться именно здесь, совсем рядом. Ничего не найдя, он удивленно покрутил головой и скомандовал:

– Ладно. Пошли.

На люке, из которого извлекли Крюгера, была надпись: «ГК» – городская канализация. Студенты могли попасть туда из Неглинки через аварийный сброс или дренажную систему. В общем, сектор поиска был достаточно широк. В одиночку Леший перемещался бы гораздо быстрее, о чем он намекнул милиционеру еще там, наверху. Не убедил: парень оказался настырным и жаждал острых ощущений. К тому же, сказал он, эмчеэсовцы вот-вот должны закинуться в районе Театральной площади – надо же поддерживать с ними связь.

– И что, – спросил Леший, – ваши рации под землей пробивают?

– А как же, – был ответ. – Легко.

Правда, они прошли уже больше четырех километров, а рация пока что так и не подавала признаков жизни. Зато дерьмом воняло – хоть нос затыкай! Впрочем, через минут сорок принюхиваешься и легче становится.

Туннель шел с уклоном вниз, причем трубы не стыковались торец в торец: почему-то их уложили ровно так, что через каждые тридцать метров образовалась ступенька с журчащим водопадиком и надо было быть настороже, чтобы не плюхнуться лицом в канализацию или, что еще хуже, – не сломать ногу. Это утомляло. Плюс при каждом шаге нога мягко проваливалась во что-то мягкое, а потом с чавканьем из этого мягкого выходила. Леший знал, во что проваливаются ноги, но это его не волновало. Еще он знал, что каждый подземный метр равняется трем на поверхности. А может, и четырем – кому как. Новичку и один к пяти приравнять – не ошибешься. Сзади, не отставая, упорно плюхал милиционер.

– Слышь, брат, ты зачем полез? – не выдержал Леший. – Геройство показать?

– Я геройство уже показал, – тяжело дыша отозвался тот. – У меня пять командировок в Чечню, четырнадцать боестолкновений… Три медали и орден…

Леший сказанное оценил и выдержал уважительную паузу.

– Тогда зачем?

– Зачем, зачем… Я и воевал, и с парашютом прыгал, и с вертолета по тросу десантировался… А под землей еще не лазил… Надо же на преисподнюю посмотреть!

Леший хмыкнул. Какая это преисподняя… Спустился бы на третий уровень или в «Адскую щель» заглянул, тогда бы и поговорили…

Около семи часов они вышли в дренажный тоннель и устроили минуту молчания. Но просто стоять и не шевелиться было мало: кругом вода, она шумела впереди и сзади, далеко и близко, отдавалась эхом среди каменных сводов. Справа, из торчащей в стене тонкой трубы, на сержанта вдруг с бульканьем вылилась порция какой-то жидкости. Тот шарахнулся в сторону, брезгливо отряхивая мокрое плечо и нюхая руку.

– Черт! Что это может быть? Ссаки?

– Да ты что?! – возмутился Леший. – Чистейшая родниковая вода! Только не шуми. Слышишь?

– Да, я слышу, – шепотом проговорил сержант. – Слышу. Два голоса. Или три.

Резиновые сапоги, которые он нашел в багажнике «Опеля», оказались худыми и громко чавкали при ходьбе. Черный сатиновый комбинезон, в котором обычно таскают трупы, надетый поверх милицейской формы, не защищал от сырой грязной вони. Хорошо, что им не пришлось идти через ракоход[8], иначе форму можно было бы смело выбросить на помойку. Но молодец парень, упертый…

Они прошли с десяток метров, когда правая стена тоннеля провалилась в темноту. Там была замуровка, недавно кем-то вскрытая. Совсем недавно. Скорее всего, результат ночного похода Хорька.

– Ага, – сказал сержант.

Он остановился и осветил пролом, за которым висела густая непробиваемая мгла. Шея у него вытянулась, ноздри затрепетали.

– Это не они, – сказал Леший. – Здесь серьезным инструментом работали. А у них, кроме зажигалок конченых, ничего нет. Пошли отсюда.

Но милиционер не торопился. Он просунул голову и руку с фонарем в узкий пролом и на какое-то время застыл в этом положении. Леший смотрел на его обезглавленную фигуру и вдруг понял, что никакой такой замуровки в этом месте никогда не было. Сто процентов не было. Этот тоннель он проходил не раз и не два, когда искал тайник семейства Гиревичей. Он не просто проходил – он искал именно старые замуровки, за которыми могли находиться подвалы. Он смотрел, он простукивал стены, он сверялся со старыми, еще довоенной поры схемами подземных коммуникаций. Не было. Откуда же она могла взяться?..

– Там дальше еще одна стена, – послышался изнутри разочарованный голос милиционера.

– А ты думал – что? – буркнул Леший, стараясь скрыть облегчение. – Копи царя Соломона?

Сержант не без труда выдернул голову обратно и стал стряхивать с волос цементную пыль.

– Ну почему обязательно Соломона… Мало ли что. Про библиотеку Ивана Грозного слышал?

– Первый раз слышу, – сказал Леший.

Он поправил на голове фонарь и пошел дальше.

– Да ладно тебе! – рассмеялся за его спиной милиционер. По чавкающему звуку сапог Леший определил, что он наконец отлип от замуровки и двигается следом.

– Про библиотеку все знают. Писали сколько… Передачи по ТВ… И этот ваш главный диггер, Лозовский… Он тоже ищет ее. Все ищут.

– Фигня. Нету никакой библиотеки, – сказал Леший.

– Почему?

– Потому что никогда и не было.

– Ну, скажешь! Ведь эта, царица Софья, как ее, Палеонто…

– Палеолог, – поправил Леший. Про себя он сильно дивился: грамотные пошли нынче сержанты. Даже подозрительно!

– Точно. Которая замуж за Грозного вышла… Она ведь была? Была. Библиотеку за ней в приданое давали? Давали. Значит, где-то эта библиотека быть должна.

– За Грозного она не выходила, она ему бабкой приходилась, – Леший присел на корточки перед небольшим перепадом и съехал, придерживаясь рукой за скользкую стену. – На жопу только не садись, стекло, порежешься, – предупредил он лейтенанта. – Что касается приданого, то не знаю, не буду врать. Про две дюжины подвод, которые ехали за Софьей из Рима – слышал. Что везла она там остатки Александрийской библиотеки – тоже слышал. Но описей не сохранилось, а в подводы можно было что угодно нагрузить, всякого барахла, почему именно книги? Она же нищая, считай, приехала в Россию, так все историки пишут. Погорелица, сирота. А книги были большой ценностью, дороже золота. В них капитал помещали, как сейчас в инвестфонды… Так что не знаю…

Сержант некоторое время молчал, видимо удивленный неожиданно длинным монологом угрюмого диггера. Потом сказал:

– Так ты хочешь сказать, что никогда не искал эту библиотеку? И не пытался даже?

– Делать мне больше нечего, – отрезал Леший.

Он врал, конечно. Было время, когда он не мог думать ни о чем другом, кроме библиотеки. Он с недоумением смотрел на людей, спешащих по утрам в свои офисы и цеха, он не понимал, как можно жить от зарплаты к зарплате, от должности к должности, зависеть от каких-то тарифных сеток, контрактов и договоров, не имея перед собой такой заманчивой, прекрасной… такой всеокупающеи цели, как у него. Было время, да. Очень давно, но было. Было время, когда он твердо знал, что найдет библиотеку. Все восемьсот томов, описанные в «Списке Дабелова».

Было даже время, когда он знал то самое место, где найдет ее, – выцветший квадратик на испещренном линиями листе старой писчей бумаги, рассыпающейся под пальцами, – из-за которого он по молодости-глупости влез в большие долги… Но только тогда он смог себе представить, каким толстым слоем дерьма покрыта эта тайна и сколько поколений дерьмопроизводителей живут, питаясь за счет продажи и перепродажи баек об этой злосчастной библиотеке.

Все это в прошлом. Любой, кто наползал под землей больше трехсот часов, при упоминании о библиотеке только рассмеется. И если какой-нибудь сопляк захочет сойти за знающего – тоже рассмеется. В уме-то каждый, наверное, держит ее на всякий случай, но признаться нельзя. Есть более реальные, осязаемые вещи. Столовое серебро тех же Гиревичей, золотые часы «Буре» с гравировкой и стопка царских червонцев в секретной замуровке подвала на Маросейке. На них Леший вышел очень аккуратно, по наводке одной из подружек своей покойной бабушки. Но такое случается крайне редко, это везение. Существует неизвестно кем выведенная формула: на одного диггера приходится один случайный клад. Не больше. Меньше – возможно. Знай, парень, повезет всего раз… Если повезет.

Но есть еще всякое барахло, которое можно сдать знакомому антиквару – старые медные чайники, эстампы в рамках с завитушками, книги, фотоальбомы, открытки… Все это лежит, заваленное песком и камнем в старых подвалах уже не существующих домов, через которые проходят современные теплотрассы и коллекторы. Большинство хлама вывозят строители, но что-то всегда остается.

Однажды им с Хорем свезло откопать настоящий винный шкаф, доверху набитый бутылками. По большей части разбитыми, конечно. На этикетках – надписи по-французски, было несколько бутылок «Массандры» с «ятями» и десятеричными «i», где стоял штампик: «Погреба Егора Аннаева». Урожай 1889, 1902 и еще каких-то там незапамятных годов. Шесть бутылок остались целыми, и, хотя вино безнадежно скисло (одну бутылку, ясное дело, открыли на месте – чистый уксус), антиквар очень выгодно сосватал их какому-то нуворишу, и даже винный шкаф пристроил… А есть еще захоронки, чаще в прямом смысле слова, с оружием времен обороны Москвы, которые попадаются не так часто, как склянки и наборы открыток, но все-таки попадаются. Это уже совсем другие деньги – правда, и скупщики не такие симпатичные, как давешний антиквар.

В общем, это то, что дает средства на хлеб насущный. И с этого можно жить. Потихоньку, понемногу, без ажиотажа, без фанфар и без особого шика. Жить и продолжать выходы «в большой мрак», как в шутку называет Леший подземелья. А если только и думать, что о библиотеке Грозного… С голоду ноги протянешь, в общем. Такая диалектика.

– А где ты вообще про эти глупости наслушался? – угрюмо спросил Леший. – На политинформации в райотделе?

– Я, между прочим, на юридическом учусь, – сквозь зубы процедил сержант. – И книжки читать люблю…

Странный мент. Не такой, как все остальные. Более правильный, сразу видно. Но для него этот поход – так, эпизод, очередное испытание самого себя. И библиотека – не хрустальная недостижимая мечта, а сухой исторический факт. А для него, Лешего, – это жизнь!

Вот идет он сейчас, Леший, через дренажную трубу где-то под Кутузовским проспектом, давит ногами дерьмо, вспоминает ту Хореву замуровку (а может, она никакая не Хорева?) и под ложечкой у него сосет. И в голове опять тот же самый вопрос: а вдруг там что-то есть? Вдруг это как раз тот самый единственный счастливый диггерский случай (тайник Гиревичей в расчет не берем)?

Надо будет вернуться. Потом. Есть вопросы – будут и ответы.

* * *

– Ну а крысы? Я же сам читал: величиной с собаку…

– Собаки разные бывают, – уклончиво отвечал Леший.

Перед очередной развилкой он чиркнул по стене маркером и повернул направо.

– Нет, пекинесы там всякие и чихуа не в счет, смысл тогда про все это писать? – не успокаивался милиционер.

Им и положено быть приставучими. Но этот парень вызывал у Лешего симпатию. Хотя он избегал проявлять чувства к незнакомым людям. Да и к знакомым тоже. И избегал давать посторонним конкретную информацию.

– Это же…

– Вот и я говорю, – согласился Леший. – Смысл.

Фонарь сержанта болезненно замигал, и он постучал по нему ладонью.

– Уж не думал, что диггеры такие скептики, – произнес он минуту спустя.

Леший промолчал.

– Так что, точно ничего такого нет – ни крыс, ни пауков, ни тараканов с ладонь?

– Ладонь тоже бывает разная, – сказал Леший. – У малыша трехмесячного, к примеру, своя ладонь. У меня своя. И то и другое – ладонь.

Он остановился и сделал знак: тихо. Постояли, послушали. Пошли дальше.

– Я видел тараканов в промоинах под Дмитровкой, – сказал Леший. – Стеклянные, у них все кишки светятся. Где-то со спичечный коробок размером. Можно так сказать. А можно сказать – с ладошку грудного младенца. А можно сказать просто – с ладонь. У карлика какого-нибудь ведь ладонь, а не ладошка, верно? Но это уже зависит от рассказчика.

При слове «карлик» в его мозгу просигналила какая-то лампочка – то ли отголоски недавнего сна, то ли что-то еще. Узнавание какое-то, типа того, с Хоревой замуровкой. Правда, ухватить, в чем суть, Леший не успел.

– Но ведь ты не станешь спорить, здесь полно всякой дряни, радиация там, газы, никудышная экология… – не сдавался сержант. – Ну неужели…

– Тихо! Прижмись! – рявкнул вдруг Леший.

Впереди раздался шум. Натренированное ухо диггера сразу уловило его, он инстинктивно втиснулся в стену. Посторонний звук в тоннеле – опасность. Сержант среагировал не так быстро, и камень, вылетевший из темноты, попал ему в плечо. Удар был не очень сильный, но от неожиданности милиционер потерял равновесие и упал в грязь.

– Ни хера себе…

Луч фонаря Лешего выхватил на миг какой-то приземистый раскоряченный силуэт впереди, который тут же нырнул в тень. Леший выхватил из сумки гвоздодер. Сержант уже вскочил на ноги и, матерясь полушепотом, обшаривал комбинезон, пытаясь найти то ли пистолет, то ли дубинку, то ли комплект наручников.

– Заткнись, – сквозь зубы процедил Леший.

На поверхности шел дождь. Шум воды под ногами стал громче, в нем появились неспокойные клокочущие нотки. Леший на секунду прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться и включить то, что по-русски называется «чувствовать жопой».

– Что это было? – прошептал сержант.

Леший поправил наголовник с фонарем и молча двинулся вперед.

– Я видел… Ебсель!.. Это что за уебище такое, а? Бляха, бляха, ни хрена себе, уебище! Ты видел тоже, да? Уе-о…

Сержант посеменил было следом, но тут вдруг остановился и с шумом втянул в себя воздух.

– Не, слушай, это ж паук, точно! Паук! Охрененный! Он по-паучиному так бегает, и быстро, быстро так! Ебсель, ебсель… А как же мы?

– Никак, – сказал ему Леший. – Хочешь, иди. Не хочешь, оставайся здесь. Жди своих эмчеэсников.

– Нет уж, спасибо! Что-то мне здесь не нравится. Пошли дальше.

Сержант вспомнил вдруг про свою рацию, принялся трясти ее на ходу и дуть в микрофон. Но от такого дутья еще ни один прибор не включился.

Впереди тоннель сворачивал на двадцать градусов. Здесь, затаившись за углом, и поджидал их неизвестный доброжелатель. Подсвечивая двумя фонарями, Леший внимательно осмотрел пол и стены. Среди мусора лежала, дергая лапой, подыхающая крыса. Обычная крыса, без аномалий. Только голова ее была оторвана и валялась в стороне, тараща в темноту остекленевшие глазки-бусинки. Рядом на стене расплывалось бесформенное темное пятно.

Сержант плюнул, стараясь попасть в крысиную голову.

– И что скажешь?

– Думаю, кто-то оторвал крысе голову, – сказал Леший. – А потом увидел нас и бросил камнем. Логично, по-моему. И нечего здесь думать. Нам сопляков этих еще отыскать надо.

– Но я же видел, он раскоряченный такой, на лапах… В два раза ниже нас с тобой… Кто это был?

– Паук, ясное дело, – бросил Леший. – Охрененный паук.

Он посветил на свои часы и ускорил шаг. Сержант громко сопел чуть позади, стараясь не отставать. Было около девяти, а у Лешего на этот день имелись свои планы.

– Пауки не умеют бросаться камнями, – сказал он некоторое время спустя. – И ссать на стены не умеют.

– Может, урод какой-нибудь? – поразмыслив, выдал другую версию сержант. – Типа карлика…

Опять карлик. Маленький, страшненький, детские ладошки, легонький, как перышко, проворный… Вот-вот. Что-то здесь было.

– Но ведь у него света не было, – перебил его мысли сержант. – Он без света ходил, верно? Как же он видел?

* * *

Шила дышал так, будто собирался отдать концы. Он сидел, уткнув голову в колени, говорил тихо и бессвязно. Ни удивления, ни радости в его голосе не было. Все по барабану.

Это называлось «катакомбная болезнь» – когда человек долгое время без воздуха и света, а усталость и судороги в ногах доводят до исступления.

– Шилов я. Шилов… Юрфак, первый курс, четвертая группа… – пробормотал он, когда Леший принялся его тормошить за плечо.

– Шилов Геннадий Петрович. Восемьдесят третьего года рождения. Все хорошо. Я в порядке… Ноги болят. Пить охота. А так все пучком. Шилов я. Шилов моя фамилия…

– Где остальные?

– Не знаю. Крюгер ушел. Его переехало… Сдох Крюгер. Валик уснул. Ну и х… с ним. Пусть спит.

– Где спит?

– Там.

Он неопределенно махнул рукой. Леший наклонился к нему поближе, и Шила, зажмурившись от света, вдруг как-то странно дернулся и ударил его по лицу. Леший хоть и поздно подставил руку, но удар отвел.

– Тихо, тихо. Сиди.

Леший взглядом показал лейтенанту на флягу, пристегнутую к поясу. Тот отстегнул ее и, отвинтив крышку, приставил горлышко к губам Шилы. Шила сделал несколько жадных глотков и резко мотнул головой. Его тут же вытошнило.

– Побудь с ним. Пойду, поищу этого Валика, – сказал Леший, поднимаясь.

Валик лежал чуть дальше, на пороге южной развилки, лицом в зловонной жиже. Леший схватил его, бросил себе на колено вниз животом, переломил надвое и тряс до тех пор, пока тот не закашлялся и не заматерился. Потом отвесил несколько пощечин и дал глотнуть коньяку из фляги.

– Кто-нибудь еще здесь есть? – спросил он.

Чтобы добиться ответа, понадобились еще пощечины и еще глоток коньяку.

– Шила, – просипел наконец Валик. – Только он спит…

– Третий где? – крикнул ему Леший. – Люсик, друг ваш, – где он?

– Люсик ушел. Давно. Не знаю.

– Вставай, пошли.

– Куда?

Леший кое-как поставил его на ноги и поволок за собой. Сержант сидел на корточках перед Шилой и осматривал его правую руку: через все предплечье шла рваная рана. Шила оставался в прежней скрюченной позе.

– Ну он и влип, – сказал милиционер, кивая на руку.

Леший никак не прокомментировал это замечание, рывком приподнял голову Шилы и насильно влил в рот еще одну порцию. Тот протестующе зашевелился, пытаясь выбить флягу. Леший схватил его за шиворот и приподнял.

– Стоять! Смирно! – гаркнул он.

Потом повернулся к сержанту:

– Колодец в двадцати метрах южнее. Дойдешь до развилки, сразу увидишь. Поднимись наверх и вызывай кого-нибудь – Крушинского своего или эмчеэсников. И «скорую» тоже. А я доволоку этих «овощей». Потом поможешь поднять.

Сержант ушел, а Леший, оставшись один на один с «овощами», сказал:

– Ну что, мать вашу, диггеры хреновы? Сейчас вы пойдете, куда я вам скажу. Пойдете ножками, волочь на себе никого не стану. Не захотите идти, рожи разобью, зубы повыбиваю, но идти заставлю. Здесь никто не останется. Понятно? Если когда-нибудь еще увижу вас под землей пьяных и непотребных – убью и скормлю крысам. Я не шучу. «Залаз», через который спускались на проспекте Мира, – забудьте. Таким говнюкам, как вы, место на дискотеке под «экстази». Повторять больше не буду. Вперед, пошли!

* * *

Последнего из пропавших – Люсика – обнаружили в районе Новокузнецкой. Только не под землей, не в дренажном коллекторе и не в тоннелях теплотрассы, а возле мусорного контейнера во дворе дома № 26 по улице Пятницкой. Обнаружили его не Хорек с Вано, и не эмчеэсники, а группа молодых парней и девчонок, периодически толкущихся во дворовой беседке, – точнее, один молодой человек из группы, который отошел по малой нужде за бетонную ограду мусорки. Нашли в тот же день, ближе к полуночи. У Люсика были две огнестрельные раны в животе (пули были кем-то извлечены при помощи режущего инструмента), он был упакован в пластиковый 100-литровый мешок и мертв совершенно однозначно и давно, более шести часов. Леший узнал об этой находке на следующий день от того самого сержанта, узнал и мысленно поблагодарил его за настырность, благодаря которой они спустились под землю вдвоем и благодаря которой у Лешего имелось стопроцентное алиби.

Глава 5 По следу шпиона

23 июля 2002 года. Москва


Евсеев перевернул последнюю страницу и закрыл тонкую папку из грубого коричневого картона с грифом «Секретно». Хотя ни один кодекс не предусматривал секретного судопроизводства, такой гриф ставился на всех делах, расследованных органами КГБ. Рассматривать их имел право только специально выделенный судья, имеющий допуск. Защиту осуществляли два-три адвоката, тоже с оформленным допуском. Естественно, зубры адвокатуры в их число не попадали: отбирали «ручных» – послушных и покладистых, так что неприятных сюрпризов, а тем более, упаси Боже, оправдательных приговоров ждать не приходилось. Опять же, в нарушение общего порядка, «комитетские» дела не поступали в судебные архивы, а возвращались в орган расследования, где хранились вечно.

Судя по сохранившемуся глянцу картона, папку трогало не очень много рук. По правде говоря, она выглядела как новенькая. И все-таки на пальцах остался тонкий целлюлозный пух, белесый, как пыльца на крыльях моли. Капитан невольно вытер руки о джинсы и перелистал папку еще раз.

Это было уголовное дело по обвинению Кертиса Вульфа по статье 83 Уголовного кодекса РСФСР, возбужденное 16 июля 1972 года: постановление идет первым листом следственного тома. На второй странице – анкета и фото молодого фотогеничного мужчины с правильными чертами лица и уверенным взглядом, хотя обычно после процедуры ареста и стрижки под ноль фотогеничность исчезает, да и от уверенности ничего не остается.

Да, это серьезный разведчик… Или, прибегая к газетному языку тридцатилетней давности, – матерый шпион. Который, к тому же, остался неразоблаченным…

Евсеев долго всматривался в фотографию, испытывая странное ощущение: совсем недавно, еще неделю назад, это древнее дело было всеми напрочь забыто и никому не нужно. Случайная находка кассеты, споры вокруг нее, разные версии и мнения, в том числе и настойчивые предложения выбросить старый хлам в мусорную корзину… Но теперь бесконечная цепочка причинно-следственных связей объединила 1972 и 2002 годы, причем в одной точке сошлись восемьдесят девятый номер гостиницы «Интурист», скользкий американский турист Кертис Вульф и запись вербовочной беседы… А главное – «дядя Курт» из малореальной абстракции, бесплотного голоса с осыпающейся магнитной ленты, превратился в конкретного человека!

Впрочем, стоп! Для окончательного превращения надо «привязать» Вульфа к кассете… Проблем с этим не будет: вон, толстый опечатанный пакет с магнитофонными бобинами допросов…

«Провести фонографическую экспертизу» – записал Евсеев в свой блокнот. Он испытывал настоящий охотничий азарт, который держит сыскарей на службе сильней, чем копеечная зарплата. Охота – азартное дело, а охота на человека – вдвойне или втройне…

Он вернулся к уголовному делу. Тут все точно, четко и скрупулезно. Протокол задержания подозреваемого. Протоколы допросов подозреваемого и свидетелей, в основном америкосов: какой-то Эдвард Файн, Анастасия Уиллар, Роберт Кикселла… Они по существу дела ничего не знают и подтверждают лишь факт въезда и пребывания Вульфа в СССР. Протокол изъятия и осмотра американского паспорта, фотографии документа крупным и сверхкрупным планом… Это главный и единственный свидетель обвинения. Заключение экспертизы. Постановление об аресте. Снова допросы – обвиняемого, экспертов, переводчиков, работников «Интуриста». Обвинительное заключение… Протокол судебного заседания. И, наконец, приговор…

Евсеев невольно усмехнулся. Вульфу здорово повезло. Судили его не за шпионаж, грозящий пятнадцатью годами тюрьмы или даже расстрелом, а за въезд в СССР по поддельному паспорту. Потом добавили еще статью об использовании заведомо подложного документа.

Паспорт Вульфа выглядел вполне натурально, все подписи и печати были настоящими. Однако в заключении криминалистической экспертизы указывалось на несоответствие толщины линий шестиугольников фона, равняющихся 0,3 пункта, американскому стандарту, равняющемуся 0,2 пункта, а также на отклонения в составе типографской краски обложки, где содержание синей составляющей оказалось на 16 процентов ниже стандартного. Текст отпечатан, как и положено, на струйном принтере, но краситель изготовлен на масляной эмульсии, в то время как для паспортов применяют водную основу, что затрудняет подделку, ибо тогда буквы осыпаются при любых подчистках и исправлениях… И химический состав бумаги незначительно отличался от стандарта. И толщина обложки. И так далее, и так далее. Всего восемь несоответствий.

Судя по протоколам допросов, Вульф сперва решительно отрицал факт подделки, затем выражал недоумение по поводу столь строгого отношения к столь ничтожному нарушению, потом вспомнил, что перед самым отъездом из США где-то потерял паспорт, а затем неожиданно нашел… Ну и наконец чистосердечно признался, что является членом нью-йоркского филиала коза ностры, в СССР приехал в поисках русского гангстера, родители которого якобы родом из-под Москвы, и паспорт ему изготовили специалисты Организации в частной типографии в Нью-Джерси. После такого объяснения Вульфа должны были экстрадировать из СССР и передать в руки американского правосудия как американского преступника – на что, очевидно, Вульф и рассчитывал. Но этого не произошло.

Он получил три года – максимум возможного, отбыл срок полностью в мордовской ИТК-7 для иностранцев, после чего убыл на родину. К последней странице обложки, с внутренней стороны, был приклеен конверт, в конверте – три фото, сделанные в режиме непрерывной съемки. Кертис Вульф поднимается по трапу самолета. Шаг, второй, третий. На нем мешковатый светлый костюм явно советского производства, лицо неожиданно располневшее, довольное, череп практически голый – волосы еще не успели отрасти.

Ничего больше в деле не было. Ни выпускника ракетного училища, ни факта его вербовки…

Евсеев вернул фотографии на место и закрыл дело. О шпионской деятельности Вульфа сотрудникам КГБ так и не стало известно. Судя по толстой папке дела оперативной разработки, коллеги что-то подозревали: к американцу в камеру подсаживали агентов, круглосуточно записывали его на магнитофон, пытались расколоть на допросах, да и в колонии не оставляли в покое. Но работали втемную, не имея никаких зацепок, поэтому крутились вокруг одного: почему ушел от наблюдения? А тот спокойно отвечал, что ни о каком наблюдении не знает и ни от кого не уходил. Так что результат у предшественников Евсеева получился нулевым. Правда, они поквитались с американцем для морального удовлетворения – все-таки три года от звонка до звонка…

А своему коллеге из будущего помогли: теперь можно сделать однозначный вывод, что вербовочная беседа происходила как раз тогда, когда Кертис Вульф ушел от наблюдения: 15 июля 1972 года в период между 20 и 23 часами!

Лейтенант поднял глаза и встретился взглядом с немолодым прапорщиком – дежурным архива. Тот явно куда-то торопился. Костяшкой указательного пальца он непрерывно постукивал себя по передним зубам и тихо насвистывал. Возможно, у него болят зубы, подумал Евсеев, он записан к зубному врачу и сейчас опаздывает. Но потом взглянул на часы и увидел, что уже половина седьмого.

Да, зубы здесь совсем ни при чем. Он торопится домой, потому что на работе скучно, монотонно, однообразно и серо. А что дома? Яркая жизнь, увлекательные события, всплески адреналина? Да нет, ничего этого, конечно, нет – такая же серость, однообразие и тоска: бутылка пива да телевизор. Потому что совершенно точно, что нет у этого прапорщика ярких мазков в жизни и никто не ждет его на углу Оружейного и Фадеева в красивом платье и с пышной шапкой волос, перехваченных пружинистым обручем… Нет у него Шурочки, нет самой красивой девушки в мире.

И Юра от души посочувствовал прапору.


…Три месяца назад, когда только-только проклевывалась весна, в традиционную дату коммунистического субботника, мэр объявил внеплановую, вроде не приуроченную ни к какому событию, генеральную уборку столицы.

Что удивительно: канули в Лету бесплатное образование и здравоохранение, профсоюзные путевки, исчезли народные дружины, в сотни раз взлетела квартплата, однако из всех достижений социализма в постсоветской России прижился только субботник, как его ни называй, потому что в нем заключена притягательная для правящих классов идея эксплуатации бесплатного труда.

И у них в Управлении – цитадели государственной безопасности, призванной разоблачать чуждую идеологию, охотно поддержали эту основополагающую для рабовладельческого и коммунистического строя идею: отложили поиск шпионов, разработку экстремистских организаций, противодействие терроризму и дружно вооружились тряпками, ведрами, граблями да лопатами. Потому что с незапамятных времен считается, будто этот сверхурочный бесплатный труд гораздо важнее основного и платного, ибо именно здесь проявляется идеологический стержень каждого работника, его сознательность и преданность партии и правительству… Тем более, что ожидался объезд городского руководства, а Юрино начальство, как и любое другое, любило показать себя с наилучшей стороны перед более высокими начальниками.

Юра на всю катушку принял участие в этом наиважнейшем мероприятии, а когда объезд произошел, работы быстро свернулись, и где-то в час дня он уже пил чай у своего давнего друга Лени, потому что тот схлопотал ангину и сидел дома с температурой.

Леня успел стать кандидатом искусствоведения, занимался вопросами кино, мотался – с огромным удовольствием! – по всевозможным кинофестивалям, мечтал стать продюсером и сделать такой фильм, который бы собрал всех «Оскаров», какие только есть, и снял такую кассу, какую еще никто не снимал. Юра не мог рассказать другу о своей мечте, потому что у контрразведчика и мечты засекреченные. Он только подумал, что каждому свое: одним ездить по кинопросмотрам, другим – ловить шпионов…

От Ленчика Юра шел пешком. Воистину говорят: ничто не бывает случайно! Что стоило ему повернуть направо, к метро, – как обычно, когда он возвращался от старого друга? Но Юра залюбовался чистым весенним небом, набухшими почками старых деревьев и пошел пешком. Немного саднило ладони, потому что брезентовых рукавиц не хватало: ко всеобщему изумлению, на этот субботник вышел весь высший командный состав. Молодежь, естественно, лопаты и грабли оставила себе, а рукавицы уступила начальству – ведь, не дай бог, заноза, а?.. Как завтра смотреть в глаза любимому руководителю?

Юра вспомнил своего начальника, полковника Кормухина, весьма грузного товарища, который неистово, дико покраснев лицом, выдирал из промерзшей земли громадную трухлявую доску, а Юра не выдержал, подошел, рванул эту доску, как говорится, одной левой…

Полковник был в новых брезентовых рукавицах, а Юра, естественно, без оных. Полковник обрадовался, что доска выдрана, победоносно отряхнул ладони и назидательно сказал:

– Годами хлам накапливается, лежит, будто так и надо… А мы мигом порядок наведем! Не-е-т, субботники недаром придуманы!

Юра вспомнил, улыбнулся. Перекинул легонький рюкзачок, в котором нес старый спортивный костюм, глянул в витрину большого универмага: высокий молодой человек в светло-сером весеннем пальто, темный пушистый шарф, темные брюки, ботинки на толстой «весенней» подошве… Солнце, пряный ветерок… Здание закончилось, и Юра с удивлением обнаружил, что вышел в какой-то незнакомый переулок. Это он-то, коренной москвич, который помнит наизусть каждую подворотню, каждый проходной двор, каждую скамеечку от Моховой до Пресненского вала!.. Какие-то дома, двух– и трехэтажные, «сталинской» постройки, трамвайная линия… Ветерок посвежел и бодро собрал красивые белые облачка в серую, быстро темнеющую тучку.

Странное чувство. Будто вдруг провалился в смежное пространство, в параллельную какую-то Москву. Школьником Юра перечитал много фантастических книжек и встречал подобные сюжеты: человек приходит домой с работы, а в квартире живут чужие люди, под окнами вместо троллейбуса ходит трамвай, а в магазине напротив неожиданно расположен кинотеатр…

Юра Евсеев завертел головой, отыскивая спасительную букву «М».

Ничего подобного. Зато проехала корытообразная телега, запряженная гнедой лошадью, и возчик в длинном, неопределенного цвета лапсердаке лихо крикнул:

– Тпру-у-у, разбойница! Видишь, люди ждут…

Возле кучи мусора стояли молодые парни в затрапезной одежке, они принялись сосредоточенно швырять в телегу ржавые батареи, обрезки труб, полусгнившие доски. Лошадь дергала ушами и переминалась с ноги на ногу.

– Потише, молодцы, экипаж не развалите! – трубно крикнул возница.

Странное чувство усилилось. То есть вокруг действительно была какая-то другая Москва! Юра встряхнул головой: ведь он не пил ни капли, а по воспитанию – материалист до глубины души!

Он почти поравнялся с компанией «молодцов» и тут заметил, что в стороне стоят несколько девушек, одна – просто… просто… Рассмотреть бы хоть чуть-чуть: высокая, стройная, с копной волос, подвязанных широким шелковым шарфом… точно, шелковым – сзади выбился кусок ткани и развевается, светится насквозь… А лицо – лицо напоминает старинный женский портрет, кажется «Незнакомка» называется…

И тут упали первые, редкие, но очень крупные капли дождя. Возчик взмахнул вожжами и погнал нагруженную телегу. Компания дружно завизжала, кто-то даже швырнул на асфальт лопаты и метелки, и все бросились, толкаясь, к выехавшему из-за угла зеленому микроавтобусу.

– Испугались? – крикнула эта, с копной и шарфом. – Петя, Валя, размокнуть боитесь? А инструменты мне собирать?

– Сейчас как хлынет дождь! – провизжали в ответ бегущие. – Вымокнуть хочешь?

Девушка рассмеялась радостно. Подняла лицо навстречу каплям.

– Какой же это дождь? – воскликнула она. – Это же брызги шампанского…

Она огляделась по сторонам, заметила Юру и улыбнулась.

– Молодой человек, не хотите потанцевать?

– Что?! – Он остановился и, чувствуя, что вид у него довольно глупый, усилием воли собрал лицо в обычное выражение. Но получился «комитетский» камень.

Девушка отвернулась.

– Тогда я сама…

Она выпрямилась, резко подняла локоть правой руки и приложила к животу квадратную брезентовую ладонь:

– Трам-там-там-там… Тра-та-та-та-та… там… там… – Выразительно вскидывая голову и развернув плечи, она прокрутилась несколько раз будто в танце с воображаемым партнером.

Это было как-то… совершенно невероятно. В Москве, в той Москве, какую Юра знал с детства, таких девушек просто не было. Те девушки были слишком обычные, они пили пиво и «Изабеллу», некоторые даже знали модный коктейль «Мохито», они танцевали модные танцы и боялись дождя, но и понятия не имели, что можно танцевать танго под дождем!

«Эта девчонка точно из прошлого века, – подумал Юра. – Чистая и неиспорченная…»

Бегущие остановились. Ребята на миг застыли, открыв рты. Девушки кривились.

– Сумасшедшая!

– Шурка, ты опять за свои штучки!

Но пристыженные парни вернулись. И бросились подбирать инвентарь.

Крупные редкие капли превратились в нормальный весенний дождь. Все мгновенно втиснулись в микроавтобус, и тот рванул с места. Сначала Юра Евсеев опешил. Потом отчетливо понял, что он больше никогда не увидит эту девушку. Он бросился за машиной со всех ног. Причем бежал чуть правее, чтобы водитель заметил его в большое боковое зеркало.

Водитель заметил, когда Юре уже казалось, что мировой рекорд скорости вот-вот сорвется. Водитель принял его за опоздавшего и резко затормозил. Похоже, на последнем дыхании Юра рванул дверь:

– Подвезете?!

Водитель вывернул к нему шею, наливаясь багровым возмущением:

– Чужой, что ли?!

– Свой! Свой! – звонко заступилась та, с копной волос.

В три погибели согнувшись, Юра полез между рядами кресел: там, около нее, был узкий, крохотный кусочек свободного пространства. И он ввинтился туда.

– Спасибо! Как тебя зовут?

– Александра. А тебя?

Если бы Юре Евсееву кто-то когда-нибудь предрек, что случится в его жизни такой момент и он, впервые встретив девушку, обратится к ней запросто, запанибрата на «ты», – он бы не то что не поверил, он бы, наверное, возмутился. Его семья, воспитание, школа и Академия – с отличием, причем не только по специальным знаниям, но и по обязательной этике поведения: количество вилок, не соответствующее количеству ножей, разновидности рюмок и фужеров – назубок, когда надо встать, а когда можно сесть, женщине первым руку не подавать, с инициативными знакомствами без служебной необходимости не лезть – ждать, пока тебя представят…

Но это лицо! Эти живые глаза с миллионом вопросов в каждом зрачке!.. Ни грамма косметики… Юра скосил взгляд: позади Александры сидела девушка и тоже во все глаза смотрела на него, на Юру. Но ее веки так густо были обведены темным карандашом, что казалось, будто в лицо тебе смотрит двустволка или обрез, плавно перетекающий в полукилограммовый слой белил, румян или чего-то там еще, что действительно опасается дождя.

А потом водитель остановился, показывая правый поворот, и Юра увидел за окном знакомую арку и вдруг словно прозрел, узнал место, куда попал: да это же Хлыновка, Хлыновский тупик! А сейчас они поворачивают на Большую Никитскую! Юра вынырнул в современную Москву, захватив с собой девушку из прошлого.


…Пожилой прапор давно уже перестал стучать костяшками пальцев по совершенно здоровым зубам. Прикрыв веки – для конспирации, он с интересом наблюдал за этим лейтенантом, повадившимся в архивный отдел. Евсеев, Петра Даниловича сын. Упорный малый. Любую старую папку с вековыми «делами» читает, как захватывающий детектив. Записывает что-то. Думает. Вот уже полчаса, не меньше, сидит и улыбается. Папку давно закрыл, руки на старой картонке. И – улыбается.

Евсеев поднялся, положил папку на конторку и расписался в девственно-чистом бланке ознакомлений, который прапорщик приклеил к твердой обложке. За тридцать лет он первым заинтересовался делом Кертиса Вульфа. Но далеко не последним…

– Не прячьте далеко это дело, мы его завтра заберем.

Прапорщик пожал плечами:

– Приносите запрос и забирайте. У нас они все на своих местах.

Евсеев вдруг подумал, что если бы на плечах прапорщика были другие погоны: генеральские, с шитыми золотом большими звездами, то он бы казался очень молодым. Все относительно…

– До свидания, – сказал лейтенант.

Интересный парень, вслед ему подумал прапор. Чего только не приходилось видеть за годы службы. Но таких вот улыбок в пыльном и скучном архиве – никогда не встречал.

А Юра Евсеев шел по длинному полутемному коридору медленно, разболтанной походочкой и думал о том, что за эти три месяца, что он познакомился с Александрой, они виделись всего раз десять. И это совершенно противоестественно. Потому что он хотел видеть ее каждый день. Каждый час. Ему нравилось в ней все: ее раскованность, ее жадный интерес ко всему на свете, ее одежда – небогатая, но всегда элегантная и необычная, не «содранная» со страниц модных журналов…

Александра, как оказалось, – художник, только что окончила Строгановку. Когда Юра еще там, в микроавтобусе, предложил встретиться завтра, в воскресенье, Александра не стала ломаться, сразу согласилась и предложила пойти на выставку французских живописцев. Потом немного смутилась: если тебе, конечно, интересно… Еще бы! Ему было интересно все!

Она пришла в светло-сером жакете до колен, из-под которого каким-то необычным веером выбивалась ярко-фиолетовая юбка.

– Нормально? – озорно спросила она, еще издали заметив его восхищенный взгляд.

– Не то слово! – ответил он. И кивнул на вьющийся вокруг колен веер: – Здорово!

– Я сама сшила! – похвасталась Александра. – Это просто! Я придумала! Не стала подшивать, как обычно, а – оверлоком, два раза!

– Тебе надо в модельеры пойти, – сказал Юра. При всей своей эрудиции он, к сожалению, не знал точного значения слова «оверлок».

– Ни за что! – парировала она. – Чтобы все ходили с такими подолами?

– Увидят – и «сдерут»! – так же весело ответил Юра.

– Пусть сначала допрут, как это сделать!

И они рассмеялись, и как-то так получилось, что он обнял ее прямо тут, на тротуаре. И испытал невероятную нежность. Впервые в своей жизни – не интерес типа «что, где, когда», а – нежность, и неожиданный острый укол в сознании: с кем она была до него? Была? Не была?

В галерее Александра вдруг отобрала у него карточку с наименованиями картин и фамилиями художников, которую вручили смотрительницы на входе.

– Тест! – сказала она.

Юра усмехнулся без особого энтузиазма. Но согласился. Дело в том, что при первом обмене информацией «кто есть кто» он, естественно, не сказал всей правды. Сказал первое, что пришло в голову, – работает в архиве. Это было полуправдой, ибо в архиве приходилось бывать часто: молодого посылали на нудную работу все, кому не лень. Что ж, Шурочка решила, что работник архива должен хоть как-то разбираться в живописи.

– Ну-у… – говорила она, глядя на пейзажи и натюрморты, – это слишком просто… А это вообще…

Даже ходила она не так, как все. Она была почти одного роста с Евсеевым на высоких каблуках (десять сантиметров как минимум), но никаких подсогнутых коленей, никаких усилий, идет легко, как в тапочках.

– А вот! Угадай, что это?

Она подвела его к картине. «Хорошо еще, что фамилию художника не спрашивает», – подумал Юра и погрузился в созерцание.

Ровный светло-голубой фон. По нему черточки, резко черные, будто сделанные рейсфедером. Длинные, покороче, снова длинные. Юра вгляделся: они, эти черточки, затягивали, завораживали. И чем больше он смотрел на их застывшее движение, тем большую испытывал тревогу. Тревога. Даже страх. Даже – безнадежность.

– Тьфу, – в сердцах сказал он. – Это… Что-то неприятное. Страшное. Что-то необратимое. Безнадега. Кого-то убили, что ли?

Он повернулся к ней. Она, торжествующе улыбаясь, поднесла к его глазам карточку, пальцем показала нужную строчку.

– Катастрофа на вокзале, – прочел Юра. Снова уставился на картину. – А впечатляет!

– Это и есть – «впечатле», – сказала Александра. – Импресьон. Ты – молодец. Думаю, сбежишь ты когда-нибудь из своего архива.

Юра шагнул к ней, встал совсем близко. В галерее было мало людей. Пустыня. И Юра сказал, очень волнуясь:

– Катастрофа – это если я тебя потеряю.

– Вот даже как? – лукаво засмеялась она. – Какой ты быстрый!

Потом они сидели в кафе – недорогом: сосиски, пицца, пиво…

– У тебя много… поклонников? – Юра с трудом подобрал нужное слово.

– Хватает. Я многим нравлюсь. Просто кошмар!

Она рассмеялась.

– Да, – согласился Юра. – Кошмар.

Про себя он решил, что на самом деле успех у мужчин Шурочка кошмаром не считает. Наоборот – печалилась бы, если бы его не было.

– И что, осаждают со всех сторон? Конфеты, букеты, театры?

Шурочка махнула пухленькой ладошкой:

– Конечно. Все, как обычно. Нового здесь не придумать.

– Ну а потом что? – допытывался лейтенант Евсеев, как будто допрос вел.

Девушка подкатила глаза и вздохнула.

– Что, что… Ничего. Повстречались и расстались. Поцелуи забылись, слезы высохли… Да и не было их – слез-то…

– А по-серьезному с кем-нибудь было? – затаив дыхание, спросил Юра. И это уже не был вопрос оперативника, это был крик души неопытного влюбленного.

– Ну ты даешь? – Александра глянула удивленно. – Мы же только познакомились…

– Я думаю, нас свела судьба, – волнуясь, сказал Юра. – И надолго. Отец познакомился с матерью – и сразу женился!

– Вот даже как… У меня был один ухажер, вроде серьезный, руку и сердце предлагал…

Она покраснела, потом рассмеялась снова:

– С ним уже почти дошли до главного… Но тут позвонила мама: «Ты курицу из морозилки вытащила? А картошку для салата сварила?» Как-то настроение пропало, и я его выставила. До завтра. А вечером пришла Наташка, моя подруга, и рассказала, что он уже всем кому мог руку и сердце раздал…

– Хорошо, – с трудом выговорил Юра. Он дрожал от возбуждения и радости.

Она говорила с ним совершенно искренне, и получалось, что у него нет соперника. И хотя лейтенант знал, что слова ничего не значат, сейчас в нем взял верх обычный штатский – работник архива: он поверил девушке на слово.

– Я… Со мной такое впервые, что я вот так запросто говорю с девушкой о подобных вещах… И ты говоришь так просто… И… Мне это нравится.

Он наклонился к ней, обнял за плечи, она не возражала. Юра, зарывшись лицом в копну ее волос, подумал, что это и есть счастье, что катастрофы нет и быть не может, он не допустит никаких катастроф! Он сделает ей предложение, представит начальству, она пройдет собеседование, Кормухин даст санкцию на брак, и это он, а не ее мама, будет напоминать Александре, чтобы она вытащила курицу из морозилки и сварила картошку для салата! Если в салате есть хорошо сваренная картошка – это всегда первостатейный салат…

* * *

Как и следовало ожидать, фонографическая экспертиза однозначно идентифицировала голос «дяди Курта» с голосом бывшего обвиняемого Кертиса Вульфа.

– Молодец… твой отец! – завуалированно похвалил Евсеева Кормухин, откинувшись на спинку кресла и вроде бы доброжелательно улыбаясь. Вроде бы – потому что за сложенными в улыбку губами не было ни веселья, ни расположенности, ни доброжелательности. Просто жест, гримаса. Про совместный труд на субботнике он давно забыл.

– Значит, змея ухватила себя за хвост… Дело закольцевалось!

У начальника отдела была манера говорить загадками и недомолвками. К тому же теперь он должен был уравновесить похвалу какой-нибудь гадостью.

– Только толку от этого никакого нет! Где мы теперь найдем твоего Вульфа?

Окрыленный было, Евсеев съежился, будто получил на взлете камень из рогатки.

– Не могу знать, товарищ полковник…

– Не знаешь? Вот то-то! А эту книжицу ты внимательно изучал, даже в отделе цитировал! А с какой целью?

Кормухин поднял маленькую брошюрку, которую сознательный работяга Кутьков принес из «Интуриста» вместе с микрокассетой. Из брошюры торчали несколько закладок.

– Гм… Да просто интересно было…

– Да, действительно, очень интересно, – со значением произнес полковник и, открыв одну из закладок, прочел:

Стремные ксивы мент облажал,
Пасть лыбит на вытерки клёвые.
Как член губами, клешней зажал
Ксивенку с английским левою…

В кабинете наступила зловещая тишина.

– Так исказить классику – «Стихи о советском паспорте»! Вы что, это одобряете?

– Никак нет…

Евсеев вспомнил, что Кормухин начинал работать в Пятом, идеологическом управлении. Боролся с диссидентами, изымал запрещенную литературу. А сейчас, наверное, мысленно перенесся в те годы…

– А тут имеются перлы и похлеще, – голос полковника налился гневом, а щеки покраснели.

Пахан и шобла – это ж два братана —
Кому из них шестерить ты пошел бы?
Мы говорим – шобла,
Подразумеваем пахана,
Мы говорим – пахан,
Подразумеваем шоблу…

Книжка смачно, как отыгравшая колода, шмякнулась о столешницу.

– Вы знаете, что за такие стихи давали пять лет?! – угрожающе спросил Кормухин.

Евсеев переступил с ноги на ногу.

– Слышал, товарищ полковник. Только я их не писал и не издавал. Мне отдал заявитель, вместе с кассетой. А я передал на ваше усмотрение.

Лицо начальника отдела принимало нормальный цвет. Он возвратился в реальное время и постепенно выпустил пар.

– Передали. Но без осуждения… Ладно. А почему вы в таком виде? Вы, офицер контрразведки, в служебное время ходите в джинсах!

– Виноват. Переоденусь.

– И немедленно! На глупости не отвлекайся, не за это нам платят зарплату! Давай, копай дальше! Ищи вражеского пособника дядю Колю!

– Есть, товарищ полковник! Разрешите выполнять?

– Выполняйте!

Евсеев четко повернулся через левое плечо и строевым шагом вышел из кабинета.

* * *

В 72-м число москвичей составляло около 7 миллионов. Из них 45 процентов мужского пола – это 3 миллиона 350 тысяч человек. Где-то миллиона полтора-два, если брать по-грубому – мужчины старше 30-ти, рожденные в предвоенные и военные годы. Имя Николай на тот период не было самым популярным, всего девятое место в списке употребляемости (потому что патриотичный советский народ любил своих героев, а Невский был все-таки Александром, Донской – Дмитрием, а Сусанин – Иваном), – откуда логично вытекает, что не более двухсот тысяч москвичей в возрасте 30-50 лет носили это славное имя.

Двенадцать процентов из них были неженаты – и Евсеев с большим облегчением отбрасывает в сторону 22 тысячи небритых похмельных индивидов. Остается 178 тысяч, не так уж и много… Но, чем ближе цель, тем тяжелей шагать. Владельцами карбюраторной «Волги» (впрочем, других «Волг» тогда и не было) являлись всего 9 тысяч 567 Николаев. Из них имели рожденную в законном браке дочь Марину в абитуриентском возрасте 17-20 лет – шестьсот двенадцать человек. Из них были женаты на Нинах Степановнах всего… Всего ноль человек. Ноль целых ноль десятых. Евсеев, полторы недели доивший по капле эту веселую статистику, сперва даже не поверил. Он стал перепроверять отчеты, поступавшие к нему в отдел со всех административных округов столицы (поскольку сводная информация за тот период отсутствовала), потратил еще один день – и получил тот же результат. «Дядя Коля», счастливый обладатель «Волги», Маринин папа, Нин-Степановнин муж и пособник ЦРУ, казалось бы, готовый материализоваться в прокуренном воздухе кабинета, напротив – постепенно растворялся среди мужского населения Москвы

Может, «дядя Коля» был иногородним? Жил без прописки? Или неправильно сняли текст с кассеты? Не Коля, а – Толя? Не Марина, а – Алина? А может, вообще, «дядя Коля» – это всего лишь кличка, не имеющая ничего общего с настоящим именем?

– Ну что ты, Евсеев, все сомневаешься! Буква «т» совсем другой зубец дает, – объяснила симпатичная и улыбчивая Ирочка из отдела фонографической экспертизы, показывая на экран монитора, где ползла, взбираясь на крутые вершины и проваливаясь в не менее крутые пропасти, яркая зеленая полоса. – «Т» – это глухарь, глухая согласная, а «к» – звонарь. О, смотри, смотри, как вверх рванул! Это ж звонарь. Он и в Африке звонарь, его только с другим звонарем спутать можно… Так что Коля он, Коля. Не сомневайся.

Экспертом по богеме 70-х в списках Управления числился некий индивид на пенсии под псевдонимом Профессор. Это оказался старик с бумажной кожей и поросшей волосами бородавкой на подбородке, похожей на тонкий седой хвостик. Евсеев нашел его в спецсанатории в подмосковном Ерино.

– Северин Краевский? – с удивлением переспросил Профессор. – А почему вы считаете, что это было так уж сложно? Да полно вам, я сам ходил на этот концерт, февраль семьдесят первого, если не ошибаюсь. Зал полный, да. Но никаких особых трудностей с билетами не припомню…

– Разве?

– Молодой человек, – Профессор со значительным видом подергал себя за мочку уха, – запомните: совсем необязательно быть семи пядей во лбу, чтобы выбить два места в партере. Это чепуха. Мне Олежка Даль билет принес, прямо домой, пришел и отдал: вот, говорит, тебе билет, отдохни, развейся. Кто-то из его компании откололся от мероприятия, кто-то из филармонистов, Женик, кажется…

– Какой Женик? – спросил Евсеев.

Бывший эксперт по богеме с подозрением посмотрел на него:

– Мартынов. Евгений. Композитор. Певец. Вы разве не слышали?

– Слышал, – соврал Евсеев, чтобы не оказаться на обочине разговора. – Конечно, слышал.

– А вот после концерта Ежи, директор «Червоных гитар», давал обед в «России». Они возили с собой итальянского повара! Ого!

Спецсанаторий, как и Профессор, уже давно пережил свои лучшие времена. Они беседовали в вестибюле – вылинявшие обои, желтые протечки на потолке, истоптанные выцветшие ковры, отчетливый запах кухни… Но если бы не особые заслуги эксперта по богеме, то он бы не попал и сюда. Эксперт выглядит гораздо старше своих шестидесяти трех, сказывается невоздержанный образ жизни в бурной молодости. А его растянутый спортивный костюм, наверное был очень модным как раз в семьдесят втором году. Похоже, что в химчистку его не отдавали ни разу.

Профессор откинулся в протертом кожаном кресле и мечтательно улыбнулся.

– Мне даже трудно объяснить вам, современному молодому человеку, насколько это было тогда…

Он пощелкал пальцами, подбирая нужное слово.

– Шик. Это был настоящий шик. А Дмитрий Палыч в тот вечер впервые открыто появился с Софочкой, и Софочка тогда… М-м. Впрочем, ладно.

Профессор с сожалением вернулся на землю.

– И вот туда действительно было трудно попасть. Очень трудно. И когда Ободзинский играл Марка Волана в актовом Центральной музшколы – тоже было трудно. И когда приезжала из Риги Аушра Позняк с «Четырьмя Валетами»… А это все… Краевский, песни, пляски… Хм…

Он подергал ртом, давая понять, насколько это несерьезно.

– А концерт памяти Вертинского? – спросил Евсеев. – А программа фильмов Каннского фестиваля? Как можно было попасть туда?

Профессор прокашлялся и соединил перед собой пальцы обеих рук, словно настоящий профессор, собирающийся изложить перед студентами основные постулаты своего учения:

– Ну, что касаемо Вертинского, то я лично организовал два таких концерта, – скромно заметил он. – По формату это были не совсем чтобы «квартирники», а, как мы называли, – «культурники», площадки на 200—300 человек в заводских ДК, и попасть туда могли… Ну, сами представьте: триста человек на семь миллионов москвичей! Это избранные. Случайных людей там не было. Ленком, Таганка, Щука, профессура МГУ, питерский андеграунд, круг моих личных знакомых, а также необходимый набор знаковых личностей… Влади, Тарковский, Окуджава…

– Но ведь билеты какие-то были? Контрамарки? Пригласительные?

– Были. Ну да, – произнес старик неуверенно и тут же повторил, уже тверже и даже немного обиженно: – Были. Конечно, были! Я сам их заказывал в этой… Где многотиражки печатали. В «Красной Звезде».

– Один человек приобрел два таких билета на концерт Вертинского, – сказал Евсеев.

Что-то в поведении старика заставляло его говорить громче, чем обычно. Казалось, до Профессора не все доходит.

– Его звали «дядя Коля». Судя по всему, личность в ваших кругах известная: светский лев, любимец богемы. Дядя Коля. Не слышали о таком?

Профессор задумался.

– Львов, тигров всяких и прочих «любимцев публики» у нас всегда было навалом. В богеме каждый мнит себя гением и исключительной личностью. Куда ни плюнь – попадешь в великого артиста. Естественно, непризнанного… Вот, помню, Ванек Ивантеев…

– Коля. Дядя Коля. У него была «Волга», дача в Подмосковье…

– Коля-Николай… Губенко. Архипов. Певзнер. Рубцов. Нет, Рубцова уже не было. Караченцов… Впрочем, тоже нет, он совсем мальчишка тогда был, какой тебе «дядя». Черкасов. Кулаков. Райсман… А почему именно «дядя»? – неожиданно переспросил он. – Дядя, хм… У каждого были свои позывные, очень несложные, интуитивные, и как правило, уменьшительные: Вовик, Павлик, Колька. Тогда еще пошла мода называть по первым буквам, своего рода аббревиатура: Юрий Васильевич – Ювэ, Геннадий Борисович – Гэбэ, Николай Демьянович – Эндэ. Очень красиво звучало, поэтично… А вот «дядями» тогда никого не называли, это уже после мультфильма про Простоквашино волна пошла.

Профессор развел пальцы и спрятал руки в карманы халата.

– Не помню. Никакого дядю Колю-Николая не помню.

– Возможно, его не звали Николаем, – сказал Евсеев. – «Дядя Коля» – только кличка. Псевдоним.

– Но так просто клички не дают! – неожиданно возмутился Профессор. – С какой это стати Петра Петровича станут величать, скажем, «дядей Захаром»? Цитата где? Цитаты нет! К чему тогда привязать вашего «дядю Колю», скажите на милость? Вот «Дядя Степа», например, – высокий худой человек, это всем понятно. «Дядя Ваня» еще куда ни шло… Мягкий, доверчивый, недалекий. Ну или: «Скажи-ка, дядя»… Скажика-Дядя. Хм. Нормальная кликуха. И, главное, это все хоть как-то объяснимо, имеется ссылка на известный образ. А вот откуда мог взяться «дядя Коля», я не знаю. Не слышал о таком. Впрочем…

Профессор задумался.

– Может, он сантехником работал? «Сантехник дядя Коля» – тоже звучит, а? Как вы полагаете?

– Навряд ли, – сказал Евсеев. – А кого вы вспомните вот так, навскидку? Из того круга, что был в центре всей московской богемы?

Эксперт-пенсионер пожевал губами и сделал жест, как будто моет руки.

– Ну, это пожалуйста… Хотя круг тот был очень-очень широким…

– И все же…

Мытье рук закончилось, теперь сухие ладошки энергично терлись одна о другую, будто пытались добыть огонь таким архаичным способом.

– Ну, Ниночка Архипова из Ленкома, звезда «Трех дней в Ялте»…

Профессор загнул желтый пергаментный мизинец.

– Красавица, а фигура… Она бывала на всех вечеринках, вокруг нее постоянно кружились поклонники, и непростые, доложу я вам, очень непростые…

Складки и морщины на лице старика немного разгладились, плоские бесцветные глаза на миг обрели голубизну и глубину, будто включили давно погасшую пыльную лампочку. Евсеев удивился. Неужели приятные воспоминания способны омолаживать?

– Или Барский Валерий Петрович, – второй палец клубочком свернулся рядом с первым. – Он был далек от артистической среды. Крупный руководитель, заместитель начальника Мосгорторга, но большой поклонник муз! Меценат, покровитель молодых актрисочек, балерин, певиц… Устраивал шикарные вечеринки, накрывал такие столы… Потом проходил по торговому делу, но повезло, остался в стороне…

Профессор быстро осмотрелся и понизил голос.

– Хотя, между нами говоря, я передавал на него информацию: огромные расходы – рестораны, драгоценности, ванны из шампанского… Откуда средства? Но его не тронули… Может, не доказали, а может, решили, что свидетелем он полезней… Ведь тогда два смертных приговора вынесли…

Евсеев приуныл. Он устал. Сколько еще таких встреч ему предстоит? Что могут вспомнить люди, которых он разыщет? Отец учил: никогда не сдаваться. Он, как всегда, прав. Не сдаться – гораздо труднее, чем выучить за три месяца английский.

«Что это мне пришло в голову? – подумал он. – При чем тут английский?»

И тут же понял: мимо них с Профессором по вытертому ковру продефилировали два пожилых джентльмена в халатах, бойко чирикая по-английски. Юра проводил их взглядом.

– Санька с Пашкой, нелегалы, – пояснил Профессор. – Держатся на расстоянии, считают себя «белой костью». А что особенного: всю жизнь в капстранах прожили, в просторных квартирах, обеспеченно, да с красивыми шмотками и хорошей едой. Попробовали бы здесь покрутиться – то достань, да это вырви, тогда бы знали почем фунт лиха… А когда сидишь на пенсии, так и вообще зубы на полке приходится держать…

– А знаете что, – оживился Юра. – Я жутко проголодался…

Профессор понял его неверно:

– У нас скоро обед, я договорюсь в столовой!

– Да нет, я не к тому! У вас тут нет поблизости какого-нибудь ресторана?

– Как нет? А где же эта шобла бесится по вечерам? – вопросом на вопрос ответил Профессор. Вероятно, он имел в виду Сеньку с Пашкой. – На станции, тут два шага. Они там и с дамами знакомятся. Мальчишки – одному пятьдесят семь, другому пятьдесят пять…

– С дамами мы знакомиться не будем, – неожиданно солидно и очень серьезно сказал Евсеев. – Я вас приглашаю пообедать. Посидим. Выпьем. Вы что предпочитаете?

– Коньяк! – выпалил Профессор, еще не веря в такой неожиданный поворот.

– Вот и отлично! – согласился Юра. – И вы мне расскажете про те свои тусовки. Я ведь, если честно, никого из них не знаю: ни Олежку Даля, ни Жеку Мартынова, ни…

– Тогда я бегу и переодеваюсь, – старый агент с неожиданной живостью вскочил на ноги.

Действительно, от ворот санатория до двухэтажного, обитого сайдингом здания с неоновой вывеской «Каштан» было не более пятисот метров.

В цивильных кремовых брюках и легкой белой «шведке» Профессор преобразился: помолодел, вернул осанку прошлых лет и уверенные манеры. Обслуживание в «Каштане» приближалось к столичному, ассортимент и цены – тоже, поэтому зал был почти пустым. Евсеев не скупился и сделал хороший заказ. Профессор был искренне растроган.

– Я сто лет не ел заливную осетрину, – доверительно поведал агент. – А креветки вообще никогда не пробовал. В семидесятые в ресторанах часто бывал: и с куратором встречались в «Пекине» или «Минске», и по заданиям приходилось – «Прага», «Арагви»… Тогда на оперативные расходы выделяли три рубля в час на человека. Пришел с объектом, два часа посидели, можно двенадцать рублей потратить. А это и салат, и горячее, и бутылочка водочки, и кофе с пирожными. Можно было написать в отчете, что три часа сидели, тогда восемнадцать рубликов списываешь – тут уже и коньячок, и икорка, и шампанское… Эх, было время!

Профессор махнул рукой и поднял рюмку с «московским» коньяком.

– За ваше здоровье! Вы человек молодой, у вас все получится!

Он залпом выпил.

– Давно я не испытывал такого подъема… Я… Я вообще… Я благодарен вам. Спасибо! Спасибо…

– Я рад. Честное слово, – искренне ответил Юра. – Но надо решить серьезный вопрос…

– Какой? – встрепенулся Профессор, отодвигая пустую тарелку.

– Что будем брать на десерт?

Они расхохотались оба, одновременно. Профессор промокнул салфеткой выступившие от смеха слезы, покрутил головой и сказал:

– Вы знаете, когда мне утром позвонили из Управления и сообщили о том, что вы приедете… Вы знаете, я… Я так…

Он снова приложил салфетку к глазам. Но то были уже другие слезы.

Юра растерялся.

Профессор быстро скомкал салфетку и зажал ее в кулаке.

– Я хочу что-нибудь со взбитыми сливками, – сказал он. – И два эклера с собой.

– Пять с собой, – предложил Юра. – Их красиво упакуют в коробку.

– Может быть, и пять, – ответил Профессор. – Потому что я, кажется, придумал, как вам помочь.

Его пергаментное лицо помолодело, он озорно подмигнул Юре:

– Вы думаете, я вот так ел деликатесы – и все? Я – думал!

Юра Евсеев не удержался и пристукнул ладонью по столу от восторга. Значит, с рестораном он попал в точку! Уловил движение души, потрафил ему – и человек раскрылся! Все как учит оперативная психология…

– Да, Юрий Петрович. Зачем вам мои тусовки? Я дружил только с артистами… художниками, очень тесный круг, клан, можно сказать. А были люди, которые шныряли везде: среди тех и среди этих. Их не любили, – Профессор потряс седой головой. – Их боялись. Иных уже нет. Многие уехали, когда это стало возможным. Но один – точно тут. Генандр!

Юра не понял.

– Как?!

– Страшная кликуха, верно? Она состоит из первых слогов имени и отчества, я вам уже говорил: Геннадий… Андреевич…

После каждого слова Профессор делал многозначительную паузу, словно конферансье на детском новогоднем вечере, когда детишкам предстоит угадать сказочный персонаж, который начинается на «дед», а заканчивается на «мороз».

– Геннадий Андреевич… Полосухин!

Профессор с победным видом посмотрел на Юру.

– Полосухин! Художник. Тогда ему было… самое большое двадцать два. Этакий… жиголо нарасхват. Проститут.

Юра покачал головой.

– Ну а как еще сказать? – удивился Профессор. – Именно проститут. Вынюхивал и знал все тайное, знал, у кого сколько паспортов, сколько хат, кто где башляет и сколько имеет… И где прячет. Генандр, Юрий Петрович. Вот кто вам нужен.

– Спасибо, Иван Семенович, вы мне очень помогли, – Евсеев, как опытный комитетчик закончил разговор магической формулой благодарного дружелюбия. – Вот моя визитная карточка, если еще что-то вспомнится, не сочтите за труд позвонить…

Принимая картонный прямоугольник, Профессор неожиданно ухватил Евсеева за руку и придержал. Желтые высохшие пальцы неожиданно оказались горячими.

– Я не боюсь труда, – осмотревшись в очередной раз, зашептал он. – И я вполне могу продолжать конфиденциальное сотрудничество! Конечно, возможности у меня уже не те, но в таком деле главное желание… И опыт! Например, я бы мог работать в санаториях, где отдыхают VIP-персоны, разрабатывать лиц, допущенных к государственным секретам… Могу содержать конспиративную квартиру… Скажите своему руководству – я готов выполнить любое задание! Вы скажете? Обещайте мне!

Контрразведчик мягко высвободился.

– Конечно скажу, Иван Семенович. Обязательно. Даже не сомневайтесь. Только…

Евсеев осекся, но это насторожило собеседника.

– Что «только»? Что?!

Черты лица бывшего агента разгладились еще больше, чем при воспоминании о прелестях Ниночки Архиповой, и глаза зажглись ярче, как будто со старой лампочки вытерли пыль.

– Зачем это вам? Вы прожили насыщенную жизнь, достигли почтенного возраста, самое время расслабиться и отдыхать, тем более что Контора о вас заботится…

Иван Семенович, подписавший тысячи донесений псевдонимом «Профессор», прижал руки к груди, как будто собрался молиться.

– Я привык, мне нужен азарт, адреналин в крови! И потом, бывший сотрудник – это одно, а действующий – совсем другое… Премии – месячные, квартальные, годовые, да и продукты всегда подкидывали. Да и в ресторан, опять же, попадешь, вот как сейчас. Разве это лишнее?

– Нет, конечно, – кивнул Евсеев. – Я обязательно передам все начальнику отдела. До свидания.

– До скорого свидания, – с надеждой в голосе сказал Профессор.

* * *

Как только Юра Евсеев вошел в прихожую, огромный черный ньюфаундленд вылетел навстречу и прыгнул на грудь, так что он потерял равновесие и гулко ударился о дверь. Выглянувшая за собакой Клавдия Ивановна напряженно втянула носом воздух и недовольно поджала губы:

– Ты что, пьяный?!

Спиртное в семье Евсеевых было под запретом. Не то чтобы сухой закон, но беспричинное употребление не одобрялось, как верный путь к алкоголизму, деградации и краху карьеры.

Юра помрачнел.

– Ну почему обязательно «пьяный»? Пришлось выпить немного. По работе требовалось…

– Что ж это за работа такая? – Мать уперла руки в бока. – Отец всю жизнь проработал, до подполковника дослужился, а никто от него пьянки не требовал! Разве что когда награды, звания да праздники! А если в будний день с работы пьяным приходить, то что тогда получится? Ты же на ногах не стоишь!

– Мама, ну перестань! Мне ж не шестнадцать лет, в конце концов!

– Да уж помню, как ты в шестнадцать начинал!

Клавдия Ивановна в сердцах махнула рукой и ушла на кухню. Но ее сменила тяжелая артиллерия: из глубины квартиры с уверенностью крупнокалиберной самоходки выдвинулся голый по пояс Петр Данилович в домашних трениках. Оценив обстановку, отец набычился и выдвинул нижнюю челюсть. С таким выражением лица он, наверное, арестовывал карателей. И когда Юра в первый и последний раз напился, он тоже смотрел исподлобья, как сейчас.

– Что за шум? По какому поводу в рабочее время на грудь принимаем?

Юра бросил короткий взгляд: не слышит ли мать и, понизив голос, пояснил:

– Встречался с агентом, для разговора пришлось выпить…

– А-а-а… – Лицо отца приняло обычное выражение. – Тогда другое дело. Это причина уважительная… Мать, отбой! – зычно крикнул он, повернув голову – Полная реабилитация!

Юра уже снял туфли и нацепил тапочки, обнял отца, ощутив еще крепкое тело спортсмена, хлопнул по холке Цезаря, чтоб не крутился под ногами:

– Видишь, собак, из-за тебя страдаю! Вон мать старые грехи вспомнила…

Цезарь ощутил укоризну в голосе и, поджав хвост, побежал в кухню. Мужчины прошли в гостиную, уселись на потертый диван.

– Слышь, па, сколько я могу потратить на оперативные расходы?

Отец криво усмехнулся неведомо чему.

– А успехи хоть есть?

Юра пожал плечами.

– Не знаю. Человек вначале вообще ничего не помнил. Я заметил, что ему обстановку сменить надо, праздник почувствовать! Чтобы не по необходимости вспоминать, а от души, как по оперативной психологии…

Петр Данилович усмехнулся еще раз.

– Он выпил, расслабился и назвал фамилию… Чего ты смеешься?

– Да нет, ничего… Просто то, чему учат, это все, конечно, правильно. Только…

– Что?

– Только не всегда верно. Часто ученые премудрости с жизнью мало совпадают. Вот и сейчас… Эта твоя фамилия, она дает конечный результат? – Отец подался вперед и испытующе разглядывал Юру.

– Да нет, – окрыленность у Юрия стала проходить. – Через нее можно выйти на того, кого я ищу…

– А можно и не выйти? – Петр Данилович смотрел на него, как на несмышленыша.

– Ну да… Можно и не выйти, конечно…

– И сколько ты потратил на такой замечательный результат?

– Двести долларов…

– Сколько?! – Отец явно собирался улыбнуться, но услышав цифру, подскочил как ужаленный.

– Ну, немного меньше… Может, сто восемьдесят…

– Так, – Петр Данилович взял себя в руки и заговорил размеренно и спокойно, будто давал инструктаж: – Забудь про служебные расходы. Это расходы на собственную глупость. Или на удовольствие: поел, выпил, посидел в хорошей компании…

– Какое удовольствие: я съел салатик и пять креветок… Нет, шесть! А пить приходилось на равных, это верно. Но я не для себя, для дела… Он был… Он был очень давно голоден, этот старик! Он скучал по чему-то яркому, что отвлекает от серых будней… Для него сегодня вышел целый праздник!

– А ты что, Дед Мороз? – строго спросил отец. – Или филантроп?

– Ну почему именно филантроп?

– Да потому, что все, кто узнает про эту историю, скажут так: «Евсеев вместо работы ерундой занимается, водит всяких прохиндеев по ресторанам, обжирается, коньяк трескает да под это дело по двести долларов списывает!» И начнутся вокруг разные пересмешечки, разговорчики, насмешливые взгляды… А это твое первое дело, тебе репутацию надо зарабатывать, а не кривотолки собирать! И, кстати, никто тебе расходы не оплатит, потому что конечного результата не получено!

Петр Данилович встал, нервно прошелся от дивана к окну и обратно. Цезарь тут же вбежал в комнату и сел на ковер, переводя взгляд с отца на сына и обратно.

– Поэтому в отчете про ресторан и возмещение расходов не пиши! Не было никакого обеда вообще! Обычный оперативный опрос!

– Но… Пап. Так ведь поступают, только когда рядом… Враги!

– Какие враги, сынок! – усмехнулся отец. – Враги, может, тоже появятся, но и друзей вокруг тоже не много… Есть сослуживцы. А сослуживцы разные бывают: кто-то тебя недолюбливает, кто-то видит конкурента, кто-то завидует…

– Да чему тут завидовать? Я лейтенант, мотаюсь, как соленый заяц, целыми днями на ногах, вот даже поясница стала болеть! Еле высидел этот тайм в ресторане!

Юра вытянулся на диване, перевернулся на живот, похлопал себя по спине.

– Иди, Цезарь. Лечи меня. Врачуй.

Собака взметнулась огромной черной горой, подскочила к дивану и положила тяжелую голову на поясницу хозяину.

– Всему. Зависть – самое страшное зло на земле. Завидуют твоему умению, твоим знаниям, твоему академическому диплому с отличием… Успехам в работе, если дашь результат, наградам, званиям… Ну, это в будущем. А сейчас все с любопытством наблюдают, как ты выкрутишься из этого дела. Уверены, конечно, что ничего у тебя не выйдет, старый «глухарь» не поднимешь. Но посмотреть интересно, как ты барахтаешься…

Юра молчал. Отец говорил страшные вещи, но если их принять на веру, то объясняются бесконечные подтрунивания сослуживцев… И действительно, все смотрят и ждут, когда он шлепнется в лужу…

– Пусть смотрят, – сказал Юра. – Я его, гада, найду. Как ты находил своих.

– Вот это правильно! – кивнул отец. – Высокий результат – это единственный убедительный ответ всем завистникам. Ладно, мне пора на дежурство. Оперативная обстановка в городе сложная, опять налет на инкассаторов.

– Да, папа. Будь осторожен, – подыгрывая отцу, сказал Юра, но тот не признавал поддавков.

– Мне-то чего… Сижу взаперти за пультом, прямой телефон с милицией, датчик сработал или что подозрительное на мониторе – позвонил. И все дела!

– Ну что, герой, обедать будешь? – появилась в дверях Клавдия Ивановна. – Чего это Цезарь на тебе лежит?

– Поясница болела. Сейчас прошла…

– Да, собанька оттягивает…

Юра заметил, как родители переглянулись. Все трое вспомнили одно и то же.

* * *

Дисциплина в семье была строгой, чтобы не сказать – тиранической. Слово родителей закон, на первом месте учеба, потом помощь по дому, на последнем – развлечения. Самые невинные: кино, каток, цирк, прогулки с друзьями… И чтоб в восемь-девять-десять-одиннадцать был дома! Когда Юре исполнилось шестнадцать и уже было понятно, что он уверенно идет на золотую медаль, что выученные без всяких репетиторов английский, немецкий и французский языки открывают широкие возможности в будущем… Вот тогда и случилось в их благополучной семье… ну совершенно невероятное событие.

Позвонил Юре одноклассник – Леня, пригласил в гости, потому что к его отцу приехал друг из Киева, на своей машине, и привез жену, тещу и собаку. А Юра очень-очень давно мечтал о собаке. Он просил. Он умолял. Он ждал с замиранием сердца каждый свой день рождения и каждый Новый год, что ему все-таки подарят щенка. Но родители, при всей своей любви к сыну, были неумолимы: у мамы «пунктик» – чистота в квартире, а какая с собакой чистота: грязные следы да шерсть повсюду…

Юра домчал до друга Ленчика меньше чем за полчаса, радостно просчитав, что часть пути надо проехать на быстрой «Аннушке». Он висел в грохочущем стремительном вагоне и улыбался: когда два года назад папка научил его водить их сильно постаревшие «Жигули», он любил повторять: «Сынок! Трамвай всегда прав!»

Собака, большая взрослая овчарка, лежала на светло-бежевом парадном диване.

– Я не знаю, как его оттуда спихнуть, – прошептал Леня.

Родители и гости пошли погулять по Москве. Юра, не мигая, с восхищением смотрел на собаку. Собака смотрела на него.

– Очень просто, – сказал Юра. И, чуть повысив голос, сказал собаке: – Ко мне!

Пес вытянул шею и сильно втянул носом воздух. Будто всасывал какую-то информацию о Юре.

Потом медленно, с достоинством, поднялся, спрыгнул с дивана. Что-то увидел Юра в его глазах. Улыбку?.. Но пес зевнул, раздирая зубастую пасть, подошел вплотную к Юре и сел у ноги.

– Понятно? – сказал Юра своему другу Ленчику. – Он услышал биополе! Я читал! Ты знаешь, сколько я прочел о собаках!

Он наклонился, погладил пса по голове:

– Умница! Молодец! Хочешь погулять?

Пес навострил уши и только не спросил: «Неужели?!»

– Да ты что! – возопил Леня. – Они еще чемодан не распаковывали! Ни намордника нет, ни поводка! Только вот ошейник!

Юра присел и ловко надел на овчарку ошейник: сбившись набок, на нем висели две медали.

– Я не могу его обмануть, – сказал он. – Мы справимся. Знаешь, как надо останавливать такую собаку, если побежит? Не «фу» кричать, а – «сидеть»! Понял? Пошли.

И они пошли. Даже не пришлось кричать ни «фу», ни «сидеть».

Белый от страха Ленчик не сразу заметил, что Юра плачет. Собака била мощными лапами по траве на газоне: играла в какую-то свою игру, которую только что придумала… А Юра смотрел на нее и плакал.

– Ты чего? – не на шутку испугался друг Леня.

– Почему у меня нет такой собаки? – тихо и чуть ли не по слогам произнес Юра. – Как его зовут?

– Не знаю, – растерялся Ленчик. – Они не сказали… Юра шумно высморкался в носовой платок, утер слезы и крикнул:

– Собака!

Пес немедленно бросил громить траву и поднял умную красивую морду.

– Ко мне, – сказал Юра. – Пойдем домой!

Длинными прыжками, радостный, пес бросился к нему.

У Юры снова хлынули слезы:

– Леня, ты понимаешь, что такое собака!

– Не реви, – попросил Леня друга.

Когда вернулись домой, в кухне он поставил на стол красивую бутылку.

– Это успокоительное, – сказал Леня. – Импортное вино, отцу подарили.

– Сухой, золотой, крепкий, – без труда прочел Юра на этикетке. – Ром.

Овчарка сидела рядом с ним, тесно прижавшись к ноге.

Леня в это время приподымал по очереди крышки кастрюль, стоявших на плите, заглядывал внутрь, вдыхал ароматные запахи:

– За это – попадет, – бормотал он, сглатывая слюну. – За это – жутко попадет…

Он взял с тумбочки хлебницу.

– Давай с хлебом, а? Что нам сделается от одного стакана?


…От одного стакана сделалось то, что Юра, открыв дверь своим ключом, вошел в родную прихожую с очень мрачным лицом, полностью проигнорировав «выставку» домашних тапочек, и, не снимая ветровку, в грязных от бегания по газону с собакой туфлях, прошел прямо в гостиную.

Мама как раз вышла из кухни: в одной руке – легонькая старая табуретка, в другой – ковшик с водой, чтобы полить цветок в кашпо на стене. Она остолбенела, как будто увидела привидение.

– Ты что? Что с тобой?! Петя, он пьяный!!

Петр Данилович сидел на диване и читал газету. Он недоверчиво поднял голову, всмотрелся, потом вскочил, набычился, выпятил челюсть и выставил жилистые руки, будто собирался схватить Юру и надеть на него наручники.

– Я не пьяный, я несчастный, – надрывным голосом сказал Юра. – Зачем нам эта чистота? И чем собака мешает чистоте? Просто повесить на крючок мокрую тряпку, пришел с улицы, вытер ей ноги – и нету пятен! Но зато – собака в доме живет! Как у людей! А некоторые люди даже ездят со своей собакой в гости в другой город! Да кто угодно! Да полный двор собак! Только не у меня!

– Ты что, с ума сошел?! – зловеще спросил отец. – Ты где напился?!

– Да, сошел! Я и пить буду, и курить буду, и школу брошу! И делайте со мной все что хотите – хоть бейте, хоть убивайте!

У мамы лицо пошло пятнами, она сказала:

– Ты видишь, Петя? Надо что-то делать!

Но папа, Петр Данилович Евсеев, подполковник КГБ в отставке, умел хорошо анализировать ситуацию и делать взвешенные выводы. Он убрал боевой камуфляж, будто воздух выпустил, а грозно выставленными руками снял с сына ветровку.

– Ну ты даешь, Юрий Петрович! – только и сказал он, помогая сыну разуться. Но процесс был прерван, потому что Юра вдруг стремглав бросился в туалет. Его рвало весь вечер, и все эти неприятные ощущения на много лет отбили охоту к спиртному.

Родители отпаивали его крепким чаем, и постепенно парень стал приходить в себя.

– Чё вы пили-то с Ленькой? – спросил отец.

– Ром! – прорыдал Юра. Он спрятал лицо на груди у отца, просто залез к нему под мышку: – Сухой, золотой, крепкий! Ленчик сказал: слез не будет!..

– Видишь, как вышло, – Петр Данилович глянул на жену, обнял сына за голову, прижал покрепче. – Ром – это напиток пиратов. Его пьют в море, на открытой палубе… под хороший крен, под свежий ветерок… А вы небось и форточку забыли открыть… Давай-ка лучше ложись спать и забывай про глупости…

Через несколько дней, только Юра пришел из школы и не успел еще удивиться, что обедом его кормит отец, – прозвучал звонок. Петр Данилович как-то слишком поспешно потрусил в прихожую открывать. Юра услышал голос матери:

– Ключи – глубоко в кармане… Боялась упустить…

Бросив ложку, Юра вышел из кухни, увидел свою маму, Клавдию Ивановну, в сбитом набок красивом берете, прижимающую к груди маленькое черное существо с большой головой и испуганно вытаращенными глазами.

– Это… Кто? – спросил он.

– Нью… Фалд… – стала припоминать Клавдия Ивановна.

– Ньюфаундленд, – подсказал Юра.

– Точно! Ньюфаундленд! – обрадовалась мама. – У него королевская родословная! Только прикус какой-то неправильный… У меня даже на поводок не хватило, и на троллейбусе пришлось потом…

– Это же ньюф! – восторженно выдохнул Юра. – Водолаз! Собаки должно быть много!

– Но мне сказали, он вырастет… Он вырастет и будет большой, – мать не поняла его и обеспокоенно посмотрела на отца.

– Правильно! – закричал Юра. – Он будет размером с теленка! – А потом вдруг сказал тихо: – Цезарь.

Сказал и протянул руки, и прижал щенка к своей груди.

– Правильно! – радостно взволновалась мать. – Он – аристократ! До мозга костей! Вот только прикус…

– Ты его так и волокла на себе? – осведомился Петр Данилович, помогая жене снять плащ. – А как же «дела»? «Дела»-то он не сделал?

Под плащом у Клавдии Ивановны оказался домашний халат: видно, спешила обернуться к приходу Юры из школы.

Петр Данилович ловко потянул пояс с халата, повязал его на шею щенку, щенок как-то извернулся и успел смачно лизнуть Юру в щеку.

– Ты мой, Цезарь! Мой! – обрадовался Юра.

– Мы быстро! – заверил отец, натягивая пиджак. – Тут недалеко я видел зоомагазин! И «дела» сделаем, и купим все что надо!..

* * *

– Если бы это было в наши дни, я бы обязательно получила «Оскара». Или, на худой конец, «Пальмовую ветвь». Потому что у меня была революционная роль.

– Революционная?! – Евсеев с недоумением посмотрел на утративший яркость красок плакат: «Три дня в Ялте». Пляж, море, заходящее солнце – это фон, а на переднем плане – загорелая девушка в достаточно скромном, по нынешним меркам, бикини… Пышная грудь, тонкая талия, развитые бедра, выпуклые ягодицы, мускулистые икры… Короче, ничего особенного. Опять-таки по нынешним меркам. В начале семидесятых все мужчины Советского Союза были влюблены в эту девушку. В Нину Архипову.

– Не в том смысле, что про революцию! – Полная, довольно неряшливого вида женщина машет рукой. Это тоже Нина Архипова, но реальная, из сегодняшнего дня. Конечно, ей бы лучше убрать плакат, тогда контраст не был бы столь убийственным. – Просто появился фильм нового поколения: без планерок, производственных совещаний и мартеновских печей. Песни, танцы, любовь, красивая природа, а в центре всего – я! Почти обнаженная! Теперь этим никого не удивишь, но тогда… Картину положили на полку, режиссера чуть не исключили из партии… Потом все образовалось и я стала символом нового отношения к женщине. Не как к передовику производства или домашнему животному, а как к объекту мужского вожделения!

Евсеев слышал от отца эту историю. «Все образовалось» после того, как Нина Архипова не на экране, а в жизни выполнила роль объекта вожделения крупного государственного чиновника. Настолько крупного, что он входил в касту неприкасаемых, поэтому собранный Комитетом компромат так и не был реализован. Зато портрет «революционной» красотки обосновался на этикетке одного из знаменитых массандровских портвейнов.

– Так вы можете вспомнить этого светского льва дядю Колю? – в очередной раз Евсеев попытался подтолкнуть бывшую красавицу в нужном направлении.

Женщина опять махнула рукой.

– Сколько их было, этих «светских львов»! И дяди Коли, и дяди Пети, и дяди Володи… И каждый обещал золотые горы… Только где они все? И где эти горы?

Действительно, в тесной «хрущевской» «однушке» стоял отчетливый запах нищеты. Неубранная продавленная тахта, круглый стол, три стула и древний шифоньер составляли все убранство квартиры. Плакат на стене служил единственным напоминанием о прежней жизни. В ней действительно имелись и золотые украшения, и бриллианты, и шикарная квартира на Ордынке, но все это вылетело в трубу. Точнее, в бутылки из-под самых ординарных дешевых портвейнов, которыми заставлен узкий балкон и кухня…

– Дядя Коля. Он ездил на «Волге», посещал престижные концерты, его многие знали…

Нина Архипова поднялась и, заметно прихрамывая, направилась к шифоньеру, порылась внутри и положила на стол старинный фотоальбом. Когда она наклонилась, Евсеев отчетливо ощутил запах алкоголя.

– Вот, смотрите. Это съемки «Трех дней», это репетиция в театре, это моя вторая свадьба… Я шесть раз была замужем, четыре – с регистрацией. Ну а романов и интрижек не сосчитать. Я вообще не понимаю, зачем вы ко мне пришли, если вас не интересует моя жизнь? Вы ведь журналист?

Евсеев представился, когда позвонил в дверь, потом еще дважды в ходе разговора. Но раз угасшая звезда хочет видеть его только журналистом… Он неопределенно кивнул.

– А почему вы не записываете? Где ваш диктофон? Или фотоаппарат? Впрочем, вы можете купить у меня любую фотографию. Выбирайте!

– Спасибо, не надо…

– Ну тогда займите мне денег. Сто рублей. До пенсии, у меня ведь вторая группа. Я всегда отдаю, можете спросить у соседки…

Контрразведчик вздохнул. С деньгами у него самого было негусто. Но делать нечего…

Порывшись в карманах, он выложил на стол несколько купюр. Одутловатое лицо женщины оживилось.

– Я сразу поняла, что вы джентльмен! – церемонно произнесла она. – Сразу, как только вы вошли. И даже если мы с вами разопьем бутылочку-другую, вы – не позволите себе ничего лишнего… Ведь так? Только вам придется сходить в «Гастроном» – у меня и закуски нет…

– Скажите, а кто еще был заметной фигурой в артистическом мире семидесятых годов?

Нина Архипова презрительно выпятила губу и покачала головой.

– Да никого не было! Кто там мог быть заметной фигурой?! Посмотрите газеты тех лет, и вам все станет ясно! Так вы пойдете в «Гастроном»?

Евсеев встал.

– К сожалению, мне надо возвращаться на работу. Извините.

– Ничего, я Ленку попрошу. Главное, чтоб деньги были. А тут хватит и на вино, и на сосиски…

Нина Архипова на плакате и Нина Архипова в реальной жизни улыбались. Но это были совершенно непохожие улыбки.

* * *

Изнывая от жары, Евсеев купил мороженое и, подойдя к нужному подъезду респектабельного дома на Малой Грузинской, задержался, чтобы его доесть. Красивый фасад из желтоватого кирпича, широкие окна, огромные балконы, треугольные и полукруглые эркеры – в советские времена тоже умели строить элитное жилье. Правда, тогда квартиры не продавали всяким нуворишам и скоробогачам, а бесплатно распределяли среди номенклатурных работников. В этом и состояла справедливость того времени. Отец считал, что это правильная справедливость.

– Откуда у человека могут быть миллионы?! – возмущенно спрашивал он. – Ну, Билл Гейтс производит компьютерные программы, с ним понятно, Филя Киркоров дает концерты – тоже ясно, а депутат Вася Пупкин на какие шиши дом на Рублевке купил? Раньше всем все ясно было: украл или взятки брал! Потому они сами, жулики эти, и не высовывались, «бабки» свои грязные не показывали, наоборот, – прятали их, боялись «Москвича» задрипанного купить, про дачи уже и не говорю… Хотя те «дачи» слова доброго не стоили – так, избушка на курьих ножках. А сейчас все у нас будто разом поглупели: делают вид, что не понимают… А у наших противников все так и осталось: потратил за год больше, чем заработал, – значит продался иностранной разведке! И, кстати, нескольких наших агентов на этом провалили…

Пожилой человек с маленькой собачкой на поводке вышел из стальной двери, подозрительно осмотрел Евсеева и проверил: захлопнулся ли замок. Контрразведчик доел мороженое, вытер платком липкие пальцы и позвонил в домофон.

– Кто здесь? – пророкотал в динамике начальственный баритон.

– Здравствуйте, Валерий Петрович. Я вам звонил сегодня.

– Заходите. Третий этаж направо.

Любитель муз Валерий Петрович Барский хорошо сохранился. Это был высокий дородный мужчина со значительным выражением лица и уверенными манерами. Готовясь к визиту, он надел костюм и сорочку, только галстук так и остался висеть на спинке стула перед зеркалом. И еще одно послабление этикету – тапочки вместо строгих туфель.

– Чем скромный пенсионер вызвал интерес госбезопасности? – учтиво спросил хозяин, предложив Евсееву удобное кресло. Сам он стал у окна и зачем-то выглянул на улицу. – Я, знаете ли, всю жизнь ОБХСС побаивался, а с КГБ никогда не пересекался, – Барский улыбнулся. – Хотя в том деле – «Елисеевский», Мосгорторг, ваши коллеги участвовали – уж больно большой резонанс получился. А я проходил свидетелем – одним из нескольких сотен. Вы, наверное, тоже по тому делу пожаловали?

– Нет, я по другому вопросу, – успокоил хозяина Евсеев. – Меня интересует московская богема семидесятых годов. А точнее, некто дядя Коля, которого в этих кругах, якобы, хорошо знали…

– А при чем я и богема? – поднял бровь Барский. – Какая связь? Я ведь не артист, не певец…

– Но вы с ними дружили и тесно общались, у вас было много знакомых, друзей, приятелей… У нас к вам нет никаких претензий, так что вы можете чувствовать себя совершенно спокойно.

Хмыкнув, хозяин задумчиво прошелся по комнате. Ковер мягко гасил тяжелые шаги. Даже два ковра – они лежали друг на друге. Еще один, свернутый трубкой, стоял в углу.

Евсеев незаметно осмотрелся. Квартира была набита вещами, которые в далекие семидесятые считались предметами роскоши. Мебель из полированного ореха и карельской березы. «Хельга» с фарфоровыми сервизами, повсюду хрустальные вазы, развесистая хрустальная люстра, вместительный четырехстворчатый шифоньер, наверняка забитый до предела… Когда-то все это расценивалось, как показатель жизненного успеха, а сейчас напоминало склад неликвидов. Или конфискованного имущества.

– У вас точная информация, – наконец произнес Барский. – Я всегда подозревал, что около меня вились сексоты… Ну эти, которые выдают себя за друзей, а сами стучат в КГБ или ОБХСС… Но я так и не смог никого вычислить. Может, Мишка Свиридов… Может, Галя Бехтина… Может…

Он резко взмахнул рукой.

– Впрочем, что толку теперь гадать! Ладно, я действительно вращался в тех кругах… С Володей Высоцким водку пил, с Ниночкой Архиповой ездил в Сочи отдыхать, у себя собирал знаменитостей… Им это льстило: тогда торговля была в почете – можно было дефицит доставать… Вы знаете, что такое дефицит?

Евсеев кивнул.

– Слышал, отец рассказывал…

Но бывший торговый руководитель не обратил на его слова внимания.

– Это сейчас все расслабились: нужно что-то – иди в магазин и покупай, да еще вроде продавцам одолжение сделал… Деньги – товар, одним словом. А в наши времена было не все так просто, для товаров сложную классификацию разработали. Например, «товар достаточного ассортимента» – это то, что всегда на полках лежало: кильки в томате, соль, костюмы отечественные, обувь… Их, правда, только на пугало надевать, но это уже другой разговор. – Барский едва заметно улыбнулся. – Потом шел «товар, временно отсутствующий в продаже» – например, мясо, яйца, колбаса… Ну а «товара повышенного спроса» – черной икры, дубленок, ковров, любого импорта – на прилавок вообще никогда не поступало. И тут роль продавца, а особенно завмага – была совсем другой: это он покупателям одолжение делал, «доставал» то, что в магазине не продавалось!

– А народ как же, не возмущался? – спросил Евсеев, чтобы поддержать разговор. – Тогда же книги жалоб были…

Барский улыбнулся шире.

– Вот Поликарпыч, он заведовал продуктовым магазином на Остоженке, крученый был мужик, хитрый, ушлый… Встречаю его недавно, а он рассказывает: «Целую библиотеку собрал из жалобных книг, сейчас читаю и смеюсь! Сколько они, дураки, всяких глупостей писали! А я их насаживал, как хотел, да еще комедию ломал: „Ах, не пишите, да пожалейте, меня ведь накажут". Ха-ха-ха…»

Евсеев нетерпеливо пошевелился в кресле.

– Валерий Петрович, а как с дядей Колей? Знали вы такого? У него еще «Волга» была…

– Э-э-э-э… – Поклонник муз махнул рукой. – В богемных кругах «Волгой» никого не удивишь… Я сам актрисулек на «Волге» катал. Правда, на служебной, ну да какая разница! Вы лучше скажите: что делал этот ваш дядя Коля? Какова была его функция в том мире? Человека ведь по функциям запоминают. Вот про меня кого угодно спросите: «А кто, ребята, вам шмотки импортные доставал? Туфли немецкие, сапоги югославские, даже дубленки итальянские…» Никто меня ни с кем не спутает!

Бывший торговый начальник непроизвольно сложил Руки на груди и вскинул голову, на миг превратившись в памятник самому себе.

– Особо выраженной функции у него вроде бы и не было, – проговорил Евсеев. Он уже понял, что и этот визит окажется безрезультатным. – Тусовался в актерской среде, пользовался авторитетом, доставал знакомому юноше билеты, водил его в престижные рестораны…

– Так он гомик? – оживился Барский. – Это облегчает дело. Только это не моя сфера. Вам надо обратиться к Толстому Томасу. Это педрилла опытный, он всех знает!

Контрразведчик поморщился.

– Да нет, не гомик. У него была семья: жена, дочь…

Валерий Петрович развел руками.

– Это плохо. Тогда вы вряд ли его найдете. Таких, как он, были сотни.

– Плохо, что он не извращенец, а нормальный мужчина и хороший семьянин? – улыбнулся Евсеев, вставая. – Меняются времена, меняются и ценности. А ведь в те времена за мужеложство сажали…

Барский хохотнул.

– Да, ценности меняются. Раньше хрусталь, ковры, сервизы и золото считались твердой валютой на вечные времена… От долларов и фунтов все шарахались: за них и расстрелять могли! А что теперь мне делать со всем этим?

Он обвел рукой пространство вокруг.

– Сегодня эта рухлядь никому не нужна. Пользуюсь старыми связями и сбываю понемногу за копейки… Зато гомики живут совершенно спокойно и даже прятаться перестали. Телевизор включать противно!

– Я с вами совершенно согласен! – искренне сказал Евсеев и направился к двери.

* * *

Дядю Колю искать не имело смысла. Можно, конечно, разыскать и расспросить людей, сидевших в те годы на директорских должностях в городской филармонии и Росконцерте, опросить администраторов и организаторов концертов… Если, конечно, они до сих пор живы, если они не уехали за границу на ПМЖ, если они сохранили память… И потом, муторная это работа, громоздкая, да и малоперспективная. Ведь дядя Коля всего лишь промежуточная фигура, главная – курсант… Но Кормухин настаивает на первоочередном поиске именно дяди Коли!

Евсеев потер виски. Спорить с начальством бесполезно, но и работать вхолостую не имеет смысла! Может, Вульф сильно преувеличил, пытаясь убедить курсанта, что его покровитель дядя Коля – человек всемогущий? Может, в самом деле сантехник в Доме культуры? Ну, сантехник не сантехник, а какой-нибудь завхоз в театре, вполне может быть… Вон, если Профессор не врет, на «Червоные гитары» попасть было не так уж и трудно… А скорей всего, таких как дядя Коля, были сотни! На этом и надо сыграть. В конце концов, есть в Управлении отдел, курирующий культуру, это их линия, вот пусть и отрабатывают! Контрразведчик написал рапорт с подробным обоснованием, Валеев наложил визу, Кормухин после некоторого раздумья тоже согласился: ведь напрямую его указание никто не опровергал!

Евсеев облегченно вздохнул и взялся за курсанта.

На ракетчика в Московском округе можно было выучиться в Высшем командном училище ракетных войск стратегического назначения в Кубинке, училище войск ПВО в Мытищах, либо в инженерно-техническом училище космических войск на Юго-Западе. В ходе службы выпускники могли переводиться из одного рода войск в другой, и инженер-радиоэлектронщик службы космической разведки вполне мог стать заместителем начальника дежурной смены МБР[9]. Но распределение носило строго целевой характер, поэтому на полигоны, как правило, направлялись исключительно выпускники Кубинки. Из всякого правила, конечно, есть исключения…

Кубинка выпустила в 72-м году девяносто два лейтенанта. Личные дела, как и положено, хранились в архиве, страницы были прошиты и пронумерованы, ксероксы работали исправно, выплевывая на пластиковые лотки страничку за страничкой. Девяносто два дела, девяносто два фото, откуда на Евсеева смотрели молодые лица, такие непохожие друг на друга и такие… все-таки похожие. Было в них что-то здоровое и чистое, отличающее этих молодых людей от современных подростков – «поколения пепси». По крайней мере, так показалось Евсееву.

Трудно было даже представить себе, что один из них – шпион, предатель. Не укладывалось в голове. Пионерские лагеря, советы дружины, сбор металлолома. Молодые люди из другой эпохи, когда еще не существовало такого термина, как «организованная преступная группировка», когда на московских улицах не крошили людей с помощью тротила и гексогена, не крутили по ТВ рекламные блоки и реалити-шоу с трахами, не устраивали парады геев, не…

Впрочем, нет. Вот это лицо не вызывает особого доверия. Выступающие вперед надбровные дуги, сросшиеся на переносице брови, угрюмый взгляд. Угрюмый? Ну, в общем, да. Невеселый. Евсеев посмотрел на титульный лист: Дроздов Павел Константинович, факультет электроники и автоматики. Что ж ты так набычился, Павел Константинович? Не выспался после экзамена? Завалил любимый предмет? С девушкой поссорился? Евсеев пролистал дело. Средний балл – 4,6, за дипломный проект – пятерка, характеристика великолепная, «пользуется уважением товарищей», здоровье – хоть в космос лети!

Все в порядке у тебя, парень. И распределился ты в город Беркутов Оренбургской области, он же полигон «Дичково», – неплохо, надо думать, распределился.

И живешь в стране победившего социализма, где на сто тысяч жителей в год приходится всего четыре убийства, да и те, как правило, на бытовой почве, и раскрываются они в девяносто девяти процентах случаев… Ну а если социализм в конце концов и загнулся, так что с того? Зато имеешь сейчас, верно, полковничьи или генеральские погоны, дом – полная чаша, прислуга, «Лендкрузер» последнего года, дети пристроены… А вид у тебя, должно быть, все равно такой же недовольный, и брови надвинуты, и подчиненные тебя боятся и тихо ненавидят. А может, ты и есть шпион?..

Да, как все было бы просто.

Евсеев вздохнул, сделал пометку у себя в книжке и отложил Дроздова в сторону. На титульном листе следующего дела красовался портрет гарного хлопца Катранова Игоря Вячеславовича: римский нос, брови вразлет, взгляд прямой и открытый. «Наверняка двоечником окажется», – подумал капитан.

* * *

ЧП на советских полигонах не были редкостью, как и в других армейских частях. Конечно, порядка в стране в далекие семидесятые годы было несравнимо больше, да и отбор в режимные части проходил сквозь строгие фильтры, но солдаты – они солдаты и есть. Медвежий угол, тоска, постоянно нагнетаемая замполитами «для бдительности» обстановка, стрессы, ограниченный круг общения, технический спирт и антифриз, огорчительные письма от девушек – все это давало почву для вспышек темных страстей. То драка – славяне на «чурок» или наоборот, то пьянство на боевом дежурстве, то самоволка в ближайшее селение за самогоном, жареной на сале картохой да женской лаской, а то и дезертирство – иногда и с оружием…

Как правило, ЧП никак не привязывались к иностранным разведкам. Вот, например:

«9 мая 1975 года проходящий службу на Тонком полигоне капитан Огурцов употребил 300 граммов технического спирта, после чего бегал вокруг столовой с криками: „Я не какой-нибудь вам хер, я советский офицер!”, при этом размахивал пистолетом Макарова и произвел четыре выстрела в воздух…»

Даже при самой буйной фантазии невозможно представить, что это агентура ЦРУ напоила его, научила неприличной, хотя и соответствующей действительности присказке, да вдобавок вложила в руку табельное оружие…

Один случай, правда, напоминал диверсию:

«14 июля 1974 года при подготовке к запуску ракеты-носителя с Ромского полигона, возник пожар, в результате которого шесть человек погибли, а стартовый комплекс был уничтожен…»

Восемь выпускников-ракетчиков из списка Евсеева были распределены в Ромск, и лейтенант запросил материалы следствия. Выводы следственной комиссии указывали на «человеческий фактор»: ошибка во время проведения предстартовой подготовки, повлекшая сбой в работе системы заправки и отмену старта, да еще роковая беспечность сержанта – командира стартового расчета, в результате которой во время слива топлива несколько капель окислителя попали на залитую гептилом бетонную площадку…

Версия о преднамеренном вредительстве и диверсии отвергалась, поскольку все основные виновники происшествия погибли во время пожара. Эпоха смертников в те благословенные годы еще не настала, да и какой смысл ЦРУ организовывать эту нелепую диверсию? Ну материальный ущерб, ну гибель нескольких солдат и младших командиров, ну временно выведена из строя одна из трех стартовых площадок, ну уволено руководство полигона – дальше-то что?

Иностранной разведке не нужны взрывы и пожары, ей нужна информация. И именно с этой целью Вульф вербовал курсанта…

Выпуск 1972 года разлетелся по всей стране – от Камчатки до Астраханской области и Оренбурга. Тоцкий полигон, Кура, Дичково, Домбровский, Капустин Яр, Ромск, Плесецк, Байконур… Многие распределились на боевые «точки» МБР с недельными подземными дежурствами возле той самой кнопки…

Некоторые никуда не поехали – остались в аспирантуре, осели в штабах, получили распределение в военные НИИ, кто-то вообще под благовидным предлогом уволился на гражданку… Эти Евсеева не интересовали вовсе. В первую очередь он интересовался полигонами.

Начал с того, что запросил департамент военной контрразведки о случаях утечки информации с полигонов в период с 72-го по 92-й годы. Ни одного такого факта зарегистрировано не было.

В принципе, опытный чекист после этого со спокойной совестью повел бы дело на прекращение. Аккуратно, без особых усилий, подшиваешь отрицательную информацию листик к листику, когда их набирается прилично, чтобы не упрекнули в недостаточном трудолюбии, пишешь заключение с выводом: «В силу того, что собранные данные не подтверждают факта вербовки иностранной разведкой советского офицера-ракетчика, полагал бы дело оперативной проверки прекратить…» Потом докладываешь по инстанциям, начальники читают листик за листиком – все верно: не подтверждается… Могут спросить, конечно:

– А как же пленка? Что эта запись означает?

Но это вопрос риторический. Разводишь руками, с будто невзначай зажатой толстой папкой:

– Не могу знать, товарищ майор (или подполковник, или полковник), да даже если и генерал – все равно: не могу знать, и точка!

Действительно, я свою работу выполнил: вон сколько людей опросил, сколько архивных материалов перелопатил, не подтверждается факт вербовки объективными данными! А пленка… Да ее сам Вульф, сволочь, мог сфабриковать для своего начальства!

Но у Юрия Евсеева такого рода опыта не было, а в Академии его учили, что шпионаж – это не кража и не убийство, тут явных следов не оставляют, поэтому надо по крупицам, по молекулам собирать уликовые данные, тогда постепенно злой дух-невидимка материализуется в конкретного человека, из плоти и крови, реального настолько, что на него можно будет надеть наручники…

Поэтому Юрий Константинович Евсеев, которому уже скоро подходил срок получать очередное звание – «старший лейтенант госбезопасности», руки не сложил, а проявил настырность в хорошем смысле этого слова.

Он написал рапорт и добился через Кормухина аудиенции с полковником Аничкиным из Главка ВКР[10], который курировал объекты ракетных войск стратегического назначения. Разговор получился не особо душевный.

– Какие такие «утечки», молодой человек? – возмутился дородный дядечка с растрепанной седой шевелюрой, одергивая мундир с черными петлицами танковых войск. – Какие «закладки»? Это вы фильмов шпионских насмотрелись! В реальной жизни такого вообще не бывает. На полигон даже муха случайная не залетит. Только та, у которой путевой лист имеется и допуск открыт. Иначе особиста под трибунал, командиру – по шапке, да и мне бы сразу коленом под зад дали – так бы и летел из Москвы в Урюпинск, кувыркался и прощался с пенсией!

Евсеев обратил внимание, что у Аничкина образное мышление. Ему бы книги писать.

– Неужели все так гладко? – все же рискнул спросить он. – Ведь ЦРУ не спит, оно должно на секретные объекты своих кротов[11] внедрять…

– Кротов! – презрительно хмыкнул полковник. У него было недовольное лицо и настороженные глаза. Может, от природы, может, от службы, а может, потому, что от Евсеева он ожидал неприятностей. – Да я за всю жизнь видел кротов только у себя на даче! А весь мой отдел их вообще не видел, потому что молодые и дачами еще не обзавелись!

– Странно. Чем же тогда занимаются особые отделы?

– Гусеницами! – снова хмыкнул Аничкин. – Болтунами. Вот эти особи есть повсюду. Если не прямо на полигоне, то в ближайшем поселении. Если не в ближайшем поселении, то среди родственников офицеров или рядовых-строевиков. А если не среди родственников, то среди их знакомых. Вариантов куча. «К нам в часть новые установки завезли, целый месяц долбались с наладкой – с утра до вечера, ни выходных, ни проходных, думал, и в отпуск не попаду…»

Полковник скривился, изображая противную харю недалекого пособника врагу.

– Или так: «Через нашу деревню на двух тягачах громадную елду везли под брезентом, так мне забор повалили, три грядки картошки разворотили. А кому жаловаться? Там же ракетный полигон рядом, что хотят, то творят…»

Аничкин изобразил еще более отвратительную гримасу.

– Вот эти гусеницы и есть источники информации! Хотя даже не догадываются, что они «источники», они просто общаются с друзьями, отдыхают, трахаются на стороне, ездят в поездах дальнего следования с интересными и разговорчивыми попутчиками. Ручеек словесный течет себе потихонечку. Вроде плевая информация. Но те, кто в курсе про новый ракетный комплекс «Палица», узнают, что он уже поступает на вооружение в войска и даже узнают – куда именно его завезли… Вот тебе и утечка!

Полковник обличающе выставил указательный палец, потом мирно поковырялся им в ухе и, без особого успеха, пригладил седые волосы.

– Вот тебе и все «кроты»! Но что можно сделать с болтунами? Языки им отрезать или рты зашить? Нельзя – негуманно, такие методы давно не в моде… К тому же «неосторожные источники» существуют во всем мире, они – основа существования любой профессиональной разведки, без которой ЦРУ, МИ-6 и им подобные службы вымерли бы, как мамонты.

Аничкин вздохнул.

– Что мы можем с этим поделать? Информация, как и вода, везде найдет себе дорогу. Мы лишь по мере возможностей затыкаем все щели, ловим каждую капельку, иначе ручеек превратится в полноводную реку. Так же поступают и американцы, и англичане, и арабы. Это норма жизни. Плесецк строился в таежной глуши, были большие проблемы с инфраструктурой, капиталовложения умножались на чудовищный коэффициент, в общем, немало народу порвало там жопу… Но руководство посчитало, что так нужно для секретности, и этот проект был утвержден. Американцы рассекретили Плесецк еще на этапе строительства. Понимаете? Мы, в свою очередь, тогда же «накрыли» их новую ракетную базу в Калифорнии, у них там еще фундаменты застыть не успели…

– На одном из полигонов в 72-м году, возможно, было установлено автономное передающее устройство, – сказал Евсеев. – Это могло повлечь за собой заметный всплеск информации. Мне необходимо знать, где именно произошел этот всплеск.

Полковник двумя руками пригладил растрепанную шевелюру. В Академии Юрия учили, что этот жест выдает растерянность и призван выиграть время для того, чтобы дать лживый ответ. Правда, такое объяснение не относилось к коллегам, особенно старшим по званию.

– Всплески. Да их куча, этих всплесков. Американцы запустили новый спутник с более совершенной аппаратурой – вот тебе и всплеск. Наши разрабатывают перспективный проект, западные разведки что-то чуют, напрягаются, трясут своих агентов – тоже всплеск. То, чего вы хотите, это… Ну, как ветер поймать сачком.

Евсеев уже понял, что надеяться на откровенность полковника не стоит. Не станет он копаться в своих утечках, а тем более их конкретизировать. Потому что сам Аничкин за все утечки и отвечает. Кому приятно? Это как мужа спросить, сколько раз ему изменяла супруга.

– Спасибо. Вы мне очень помогли.

Не заметить сарказма в голосе молодого контрразведчика было нельзя, но Аничкин сделал вид, что не заметил. Все же он долго занимался конспиративной работой.

* * *

– Тебе надо обратиться в «инквизицию», – сказал отец, когда Юрий рассказал о беседе с Аничкиным. – Знаешь, что это такое?

Юрий кивнул.

– Отдел внутренней контрразведки.

– Точно, – отставной подполковник Евсеев чуть заметно улыбнулся. – Они охотятся на предателей в наших собственных рядах и не связаны никакими показателями. Если утечки были, то они обязательно раскапывали их причины. Причем в строго определенном направлении: кто из наших коллег работает на врага!


Кормухин поморщился, когда Евсеев принес на подпись запрос в Управление ВК. Этого подразделения сотрудники не любили и откровенно опасались. Потому что даже не подтвержденное подозрение службы собственной безопасности могло поставить крест на карьере любого офицера. Но и отмахнуться от инициативы молодого человека начальник отдела не мог. Ибо тогда получалось, что Евсеев стремится любой ценой найти шпиона, а он, Кормухин, ставит ему палки в колеса. Такое в контрразведке, мягко говоря, не поощряется.

– Молодец… – преодолевая себя, сказал полковник, ставя размашистую подпись. И привычно добавил: – Твой отец.

На этот раз он попал в самую точку.

* * *

У испанской инквизиции одиозная слава, хотя если переводить ее злодеяния на язык статистики, то слава эта заметно поблекнет: за шестьсот лет сожжено 10 тысяч еретиков… Зная масштабы мировых злодейств, так и хочется добавить неуместное здесь словечко «всего»… Коменданты Освенцима или Дахау только улыбнулись бы столь низкой производительности. Даже обычный майор американских ВВС Томас Ферсби, одним движением пальца открывший бомболюк «Энолы Грей»[12], в двадцать раз перекрыл рекорд испанских аутодафе. А кампучийский диктатор Пол Пот, за три года без всяких высоких технологий – мотыгами и лопатами уничтоживший три миллиона подданных, либо Сталин и Гитлер, расправившиеся с десятками миллионов своих граждан, и вовсе подняли бы инквизиторов на смех…

Вселенские злодейства имеют обыкновение смягчать ужас менее масштабных злодеяний. Но в данном случае этого не произошло.

Может быть, потому, что отцы-инквизиторы творили зло якобы во имя добра? Но этим мало кого удивишь – лицемерие всегда стояло на вооружении у тиранов и палачей…

Скорей вследствие многообразия, сложности и изощренной жестокости пыток, вошедших в мировой арсенал ужасов… В конце концов, «испанский сапог», «нюрнбергскую деву», «стул ведьмы» или «вилку еретика» придумали не Сталин и не Гитлер, и уж тем более не Пол Пот с его мотыгами…

А еще вероятней – из-за того, что борцы с ересью следили за всеми: богатыми и бедными, примерными прихожанами и закоренелыми преступниками, за безымянными крестьянами и особами королевской крови – все были равны в абсолютном бесправии перед инквизиционным судом… Лишь сами святые отцы были неприкасаемыми… Точнее, казались таковыми.

Мало кто знает, что Великий инквизитор Томас де Торквемада создал в своем ведомстве особый отдел, призванный выявлять еретиков в собственных рядах – среди священнослужителей и инквизиторов. И надо ли говорить, что эта «инквизиция в инквизиции» отличалась особой изощренностью и жестокостью, она приводила в трепет даже закаленные сердца самых убежденных борцов с ересью, ибо они-то хорошо знали цену признаний под пытками…

На третьем курсе Академии Евсеев писал курсовую работу о методах инквизиционного сыска, так что он был «в теме». И, в отличие от большинства своих коллег, не испытывал трепета перед внутренней контрразведкой. Возможно, это объяснялось и его молодостью.

«Инквизиция» находилась в тихом переулке, в нескольких кварталах от основного здания ФСБ на Лубянке, 2. Вывески у ворот небольшого особнячка не было, но внимательный человек мог определить его принадлежность по глухим шторам: точно такие висели на окнах «дома два», принадлежность которого была хорошо известна. Хозяйственное управление не вникало в подобные конспиративные тонкости.

Особняк был старинным, но хорошо отреставрированным. Он выглядел безлюдным и, если бы время визита не было оговорено заранее, Евсеев бы решил, что здесь сегодня выходной. Две телекамеры наблюдали за входом и, когда он позвонил у резной полированной двери, нижний окуляр выдвинулся, очевидно выводя крупный план на монитор комнаты охраны.

– Вы к кому? – раздался дружелюбный голос из решетки динамика, хотя визитеры здесь бывали нечасто и его, несомненно, сразу идентифицировали.

– Евсеев. К Кораблеву.

– Проходите.

Щелкнул замок. Дверь оказалась тяжелой: под нарядной облицовкой скрывалась броневая плита. Юрий оказался в небольшом деревянном тамбуре перед следующей дверью, но она открылась только после того, как сзади защелкнулась предыдущая.

В просторном пустом вестибюле стоял молодой человек стандартного комитетского вида: незапоминающаяся славянская внешность, короткая стрижка, костюм, сорочка, галстук… Он широко улыбался, как будто увидел своего родственника, или, по крайней мере, близкого друга. Евсеев даже оглянулся: не стоит ли за спиной тот, кому адресована эта улыбка? Но сзади была только дверь, в которой несколько раз провернулся запирающий механизм.

– Здравствуйте, Юрий Константинович, я Кораблев Сергей Евгеньевич, – молодой человек протянул руку. Евсеев понял, что улыбка предназначена именно ему, и решил, что они где-то встречались, а может даже, Кораблев учился с ним в Академии на курс-два старше. Но припомнить это открытое, лишенное броских примет лицо, он не мог, как ни старался.

Потом вдруг вспомнил, что сам он так же улыбался строителю Кутькову, с подачи которого и закрутилась вся эта история. Чтобы расположить его к себе и достигнуть доверительности отношений.

Они обменялись рукопожатиями. Со стороны это выглядело, как будто Кораблев пожал руку своему отражению в зеркале или Евсеев – своему. Потому что Юрий тоже прошел сквозь сито профессионального отбора и соответствовал комитетскому стандарту: неброская внешность, прическа, строгий костюм… Кораблев, правда, был лет на пять-семь старше, но эта разница скрадывалась радушной улыбкой.

– Пройдемте вот сюда, здесь нам будет удобно, – Кораблев провел визитера в небольшую, уютно обставленную комнату.

Мягкий диван, три кресла, стеклянный журнальный столик. Очевидно, жесткие допросы «инквизиторы» проводят в другом месте.

– Чай, кофе?

– Нет, спасибо. Я по делу…

Кораблев посерьезнел.

– Мы очень ценим ваш визит. Потому что к нам нечасто приходят за содействием и помощью. Обычно нас боятся, от нас шарахаются, как от чумы, от нас ждут неприятностей… О нас рассказывают небылицы… А почему?

– Почему? – поднял брови Юрий.

– Потому, что мы работаем среди своих. Потому, что мы склонны перестраховываться. Ведь шпионаж очень редко оставляет прямые доказательства. Поэтому мы не можем игнорировать косвенные…

– Да, я понимаю, – кивнул Юрий.

Настоящая инквизиция широко толковала косвенные улики. Слишком широко. Достаточно было надеть свое лучшее платье в субботу, разделить трапезу с евреями или пойти в мавританскую баню, чтобы получить обвинение в вероотступничестве…

– Конечно, одни косвенные не могут лечь в основу обвинения…

– Конечно, – снова кивнул Евсеев, – Это все знают.

Однажды сотрудник английской резидентуры Ричард Стоун, работающий под «крышей» атташе по культуре, три часа мотался по Москве, пытаясь оторваться от наружного наблюдения. Это ему не удалось, и Стоун вернулся в посольство. Но в поле зрения «наружки» случайно попал майор Титков из Второго Главка: он одновременно с англичанином проехал в метро от «Университета» до «Фрунзенской», где оба вышли на поверхность через один выход с интервалом в четыре минуты… Дело передали в «инквизицию».

Титков и Стоун ехали в разных вагонах, между собой не контактировали, к тому же майор представил убедительное объяснение своему маршруту… Так что никто его ни в чем не обвинил. Но ожидаемое повышение по службе по неизвестным причинам не состоялось, а через год он был уволен в запас по состоянию здоровья.

– К тому же мы очень тщательно все проверяем… Вы же понимаете, что нам приходится перестраховываться…

– Разумеется.

Капитан Сливин из внешней разведки много лет по утрам совершал пробежку в Измайловском парке. Как раз там, где обнаружили тайник, заложенный американским разведчиком. По представлению «инквизиции» ему отменили загранкомандировку и перевели на участок работы, не связанный с «горячей» информацией. А бегать он продолжает – никто не чинит ему препятствий…

– Мы как экзорцисты – изгоняющие дьявола, – устало вздохнул Кораблев. – Если обычный человек за запахом серы ищет минеральный источник или спичечную фабрику, то мы сразу начинаем искать нечистого. И, представьте, нередко находим!

– Меня интересуют утечки информации с ракетных полигонов Советского Союза после 1972 года, – Евсеев счел, что он добросовестно выдержал прелюдию и пора переходить к делу – Хотя бы за десятилетний период.

– Да, конечно, я читал запрос, – из внутреннего кармана пиджака Кораблев извлек узкую записную книжку в черном, с глубоким тиснением, переплете. Наверняка страницы в ней прошиты, пронумерованы, и выносить ее за пределы здания запрещено.

– Почему только полигоны? Разве части стратегических ракетных войск не представляют интереса для иноразведок? – спросил «инквизитор» со странной интонацией.

Юрий постарался, чтобы на лице не отразились никакие эмоции.

– На полигонах идут постоянные испытания – новые комплексы, разные условия запусков, а значит, имеется большой объем постоянно меняющейся информации… А МБР стоит на боевом дежурстве пятнадцать-двадцать лет, может быть и больше, здесь все статично, новой информации практически нет. К тому же, по моим данным, разведывательное проникновение осуществлялось именно на один из полигонов…

Кораблев удовлетворенно кивнул. Очевидно, он проверял – насколько компетентен молодой контрразведчик в вопросе, по которому ведет дознание. И конечно, с какой-то своей целью.

– Хорошо, тогда будем говорить только о полигонах, – сотрудник внутренней контрразведки раскрыл узкую черную книжку. – Я не называю источники и ничего вам не показываю: вы все воспринимаете на слух. Договорились?

– Да.

– В 1974 году ЦРУ получило данные о характеристиках запуска экспериментальной баллистической ракеты «Марс», – он говорил, не заглядывая в записи, очевидно, хорошо подготовился к разговору. – В 1977 и в 1978 годах в одно из конструкторских бюро НАСА поступили телеметрические данные испытаний ракет, предназначенных для исследования периферийных планет Солнечной системы – Сатурна и Нептуна.

Кораблев по-прежнему не заглядывал в записную книжку. Юрий подумал, что, возможно, в ней ничего и не записано.

– И еще… Агентство национальной безопасности США располагало отрывочными данными о некоторых обстоятельствах запусков в 1980 и 1981 годах. Похоже, что из телефонных разговоров или радиообменов…

– И все это утечки из одного источника?

Кораблев спрятал книжку.

– Это осталось неустановленным. Но все перечисленные испытания проводились в Восточно-Уральском военном округе. Полигон «РК-12» – «Дичково». Наша служба отрабатывала личный состав полигона, но выявить агентурное проникновение так и не удалось…

«Ясное дело, не удалось! – подумал Евсеев. – Он-то себя никак не проявляет. За него работает передающий сканер – круглый, трехкилограммовый, размером с дыню…»

– Какое же объяснение было дано утечкам? – для проформы спросил Юрий.

«Инквизитор» наклонился вперед и понизил голос.

– Одна из версий – экстрасенсорная разведка! Да, да… У американцев есть военные пси-операторы. В 1973 году они определили местонахождение строго засекреченной базы подводных лодок на Камчатке…

– Что?! – Юрию показалось, что он ослышался. – Вы меня разыгрываете?

Кораблев покачал головой.

– Конечно, в это трудно поверить – звучит, как фантастика… Но ребята из ГРУ скопировали секретный доклад начальника РУМО[13] генерала Грэхэма. Там есть даже фамилии военных экстрасенсов и конкретные операции, которые они проводили…[14]

«Да-а-а… Видно, у них от секретности и конспирации крыша едет, – подумал Евсеев. – А может, так им удобней списывать «утечки»: шпионскую мысль-то за хвост не поймаешь! Но меня это не касается. Главное, определено место – «РК-12»!

– Спасибо, – Евсеев встал. – Вы мне очень помогли.

Он удержал невозмутимое выражение лица. Но поблагодарил вполне искренне.

– При случае надеюсь на ответную помощь, – наклонил голову Кораблев. – Вы знаете мой телефон, а я знаю ваш. Будем считать, что контакт установлен.

Евсеев не стал уточнять, какой контакт имеет в виду сотрудник внутренней контрразведки.

Через пустой вестибюль Кораблев проводил его к выходу. Уже оказавшись на людной улице, Евсеев вспомнил: из всего личного состава внутренней контрразведки в лицо знают только Кораблева и какого-то подполковника, который докладывает результаты громких разоблачений. Все остальные сотрудники остаются невидимками.

– Экстрасенсорная разведка! – усмехнулся Юрий. – Надо же такое придумать! Когда я найду сканер, то покажу вам этого «пси-оператора»!

* * *

– Это не моя замуровка, – Хорь заглянул в пролом, с шумом втянул в себя воздух. – Пахнет, как в гробнице. Откуда она вообще здесь взялась? Здесь стенка была.

Леший сидел на корточках, спустив налобник с фонарем на подбородок, и неторопливо перебирал осколки кирпича и бетона на полу. Насчет гробницы Хорь перегнул. Пахло вполне прилично: обычной подземной сыростью, без канализационной вони.

– Да точно говорю, не моя, – повторил Хорь чуть громче. – Я бы уже признался, чего мне выкобениваться.

– Ясное дело, не твоя, – сказал Леший в пол.

Хорь кивнул, довольный, что его услышали.

– Странно как-то выглядит. Не понимаю.

Пятясь, он отошел к противоположной стене, встал в позу Наполеона, сложив руки на груди.

– Это ж старый подвал, ясно. Подвал… Хм. Похоже, на него сами проходчики наткнулись, которые трассу здесь топтали. А, Леший? Не могли не наткнуться. Полезли из любопытства… и не долезли почему-то. Вон, следующая стенка целая стоит, а они могли ее за полсекунды завалить. Что они там увидели – черта лысого?

Хорь, не отрывая взгляда от замуровки, запустил руку в сумку, достал банку пива, открыл и глотнул.

– А потом взяли и вход заделали. Что мне вообще непонятно. Ты понимаешь что-нибудь, Леший? Я – не понимаю.

Леший молча выпрямился и стоял, обдумывая что-то свое и явно не слушая собеседника. Подошел к стене, приложил к ней кусок кирпича, поднятого с пола. Хмыкнул. Хорь еще глотнул пива, потом, шагнув для приличия на шаг в сторону и отвернувшись, помочился на стену, потом открыл рот, чтобы задать Лешему следующий вопрос из разряда вечных, но Леший неожиданно перебил его.

– Кирпич другой, – сказал он.

– В смысле? – встрепенулся Хорь.

– С другого поддона. Или из другой партии. Может, вообще другая марка, не знаю. По стене идет спецкладка, такие ГОСТы в тридцатые годы были – кирпич полусухого прессования, для подвалов, для мокроты всякой. Он плотный, обожжен хорошо – смотри, красный, как ягода. Теперь такие не жгут. Видишь?

– Ну.

Хорь выбросил пустую банку, сунул в рот пластинку «риглиса» и стал жевать. В кирпичах каждый уважающий себя диггер хоть немного да разбирается – ну, например, чтобы понять, через какую кладку ты сейчас собираешься ломиться и что тебя на той стороне ожидает. В этом контексте весь кирпич делится на «кирпич царский», «кирпич советский» и «кирпич лужковский», причем различить их совсем несложно. Но вот про какое-то там полусухое прессование Хорь слышал впервые.

– А замуровку делали из обычного кирпича, какой сейчас на стройках кладут, – продолжал Леший. – И цвета он другого, более поносного. И колется он легче.

– И хрен с ним, – согласился Хорь. – А что дальше? Смысл?

Леший швырнул кирпич на пол.

– Не знаю, – сказал он. – Может, кто-то монеты здесь спрятал и замуровал…

– Или труп.

– Или строители случайно на спецтоннель вышли, – сказал Леший.

Хорь замолчал. Потом вынул жвачку изо рта и прилепил к потолку.

– Чего ж мы тогда кота за хвост тянем?

В ответ Леший расстегнул свою сумку, стоявшую на полу, достал короткий титановый ломик, закаленную пику, такое же зубило и молоток. Хорь вооружился складной шестикилограммовой киркой, изготовленной по спецзаказу. Работа началась.

Они быстро раскидали внешнюю кладку и вышли в небольшой, метр на полтора, тамбур, за которым располагалась следующая стена. Хорь размахнулся, взял киркой точно посередке – стена ответила глухим замогильным звуком. Там была каменная толща в четыре-пять кирпичей. Леший долбил зубилом раствор, Хорь поддевал вслед за ним кирпич. Но он целиком не выходил: крошился, приходилось вырубать по кусочку. Продвигались медленно. За час разобрали смотровое окошко в первом слое, передохнули, отерли пот, потом Леший снова взял зубило и молоток. Еще час – окошко расширилось. И вот в какой-то момент Хорь вдруг резко обернулся и сказал:

– Гаси фонарь. Атас.

Фонари погасили. Леший зажмурился, чтобы прогнать с сетчатки остатки света, потом открыл глаза. В обрамлении черного, как сажа, разлома кирпичи на противоположной стене чуть заметно отсвечивали. В тоннеле кто-то был.

Леший опустил зубило в карман, перехватил удобнее молоток и, осторожно перекатывая ступню с пятки на носок, подошел к разлому и выглянул. Свет шел из перпендикуляра – возможно, из канала[15], через который они сюда попали. Это могли быть братья-диггеры, могли быть монтеры-говнопроходцы, могли быть бомжи-туземцы или «погоны». Здесь царила полная неясность.

– Что? – раздался за спиной шепот Хоря.

– Сваливаем тихо, – прошептал в ответ Леший. – Забьемся в щель, будем смотреть. Сумки, железки взял?

– Взял.

Они отступили дальше по тоннелю и остановились. Какое-то время свет из перпендикуляра не менял своей интенсивности, будто замер на месте. Потом Леший обнаружил, что различает потную рожу Хоря сбоку впереди, и понял, что света стало больше. Он тронул Хоря за плечо и сказал:

– Уходим.

Ушли еще на десяток шагов. Стали слышны голоса – глухие, отраженные многократным эхом. Голоса обменивались короткими фразами. Лешему послышалось слово «здесь».

Здесь? Не здесь? Ты здесь? Кто здесь?

Света еще прибавилось, он был едкого белого оттенка, какой дают дешевые китайские фонари. Но фонарь был не один, и даже не два. Леший решил, что придется уйти окончательно, потому что ментам тоже выдают на складе всякое китайское барахло. И только он успел это подумать, как рядом послышался шум падающего тела и железный лязг, Хорь громко и отчетливо выругался. Леший повернул голову и увидел, что тот полусидит-полулежит в луже, держится за колено, а рядом валяется его кирка и сумки. Леший одной рукой подхватил сумки, другой ухватил Хоря за шиворот и куда-то поволок. Потом Хорь вырвался и вскочил на ноги. Когда Леший снова обернулся к нему, он ничего не увидел. Свет исчез.

– Хрень какая-то под ногами проскочила… – начал жаловаться ему в ухо Хорь. – Может, из этих…

И замолк. Тоже заметил.

Они остановились, присели на корточки и сидели, не шевелясь, несколько минут. Темно, будто в цистерне с нефтью. И шумит где-то далеко вода. И кто-то движется, наверное, в этой темноте. Возможно, уже совсем рядом, сейчас коснется тебя рукой или железом. Сердце останавливается, по спине течет ледяной пот.

Еще минута.

Еще.

Никто никого не коснулся. Когда Леший включил фонарь, тоннель перед ними был пуст. Они вернулись к замуровке, потом дошли до канализационной ветки. Никого. Но оставаться внизу было стремно, поэтому они прошли с полкилометра под уклон и выбросились через первый же удобный колодец.

Была половина одиннадцатого, поверхностники почти все уже забились по своим квартирам. Стараясь держаться в тени, они устало шагали домой. Сейчас главное – на ментов не нарваться. Видуха у обоих еще та, да и запашок соответствующий, начнут докапываться, вопросы задавать, а то и в отделение потащат…

У них, правда, отмазка заготовлена: канализация дома засорилась, пришлось дерьмо вычерпывать, трубы прочищать… Тут придраться не к чему, да и нет смысла с говночистами связываться – навара никакого.

– Помнишь про хлопца того? – спросил Хорь, сворачивая в проходной двор. – Лютик. Люсик… Кажется, Люсик.

Хорь высокий, гибкий, гнется легко во все стороны, в любую дырочку, в любой ракоход пролезет. Лицо смуглое, как у полукровки, но сейчас испачкано так, что цвет и не разберешь. Только тонкие губы выразительно кривятся, когда он говорит.

– Люсик, – подтвердил Леший.

– Тебя вызывали?

– Нет. Сперва сержанта допросили. Он сказал, что я от него не отходил. Отмазал, короче.

Несколько метров прошли молча. Леший заметил, что Хорь опять жует жвачку. Вот чудак-человек. Руки грязные, по локоть в канализации, и ему почему-то не гадостно этими руками класть себе в рот всякую дрянь.

– Как они ему пузо порвали, а? – сказал Хорь. – Очередью.

Чуть позже добавил:

– Туда дураку и дорога.

Леший согласно молчал. В голове вертелось: дорога… дураку дорога… Он не любил возвращаться домой этой дорогой. Этой или какой-нибудь другой, если она шла по верху. Над землей. Он вообще не любил выходить наверх. Потом, через час-другой после выброса, давление как бы выравнивается, и уже не давит, но вот сам этот момент, когда из темноты подвальной выходишь на свет – это он не любил. Будто кино закончилось и в зале включили лампы и все тянутся к выходу, торопятся по своим скучным делам. А он с удовольствием остался бы и посмотрел еще…

Вот Хорь, к примеру, ему по барабану. Он отчаянный, спору нет. И в грязи этой, как свинья, в своей стихии… Но – потом ему надо наверх, отдышаться, выпить с друзьями-подругами, рассказать про свои подвиги. А Леший бы там, наверное, и остался, в трубах этих. Не на все время, конечно, но хотя бы пока ему не прискучит… или пока вода не закончится. Пока не потянет наверх. До сих пор еще ни разу не тянуло. Поэтому, закончив очередной спуск, Леший обычно возвращался домой через тоннели – прямиком в бойлерную своего дома на Сивцевом Вражке. Такая дорога нравилась ему гораздо больше. Но Хорю этого не объяснишь, да и живут они в разных местах…

– Думаю, под Ордынкой, – сказал Леший.

– Что? – не понял Хорь.

– Под Большой Ордынкой выход в спецметро. Третья ветка, которую в 86-м сдали, «Светлый Путь». Там где-то его и срезали. Хлопца. Люсика.

– А почему его на Новокузнецкой нашли?

– Чтоб место не светить. Спецметро как раз где-то здесь с Новокузнецкой аварийным «аппендиксом» соединяется, там узкоколейка проходит. Охранники свезли от греха подальше… Только перед этим еще скальпелем поковырялись, свинец достали.

– Откуда ты знаешь?

Леший пожал плечами и ничего не ответил. У тротуара остановилось такси, распахнулась дверца, шофер выкрикнул из кабины: «Платовская где, не подскажете?» Хорь махнул рукой: отвали.

– Я думал, самострелы настраивают так, чтобы по ногам резать, – сказал он минуту спустя. – Ну, чтобы не насмерть хотя бы. А они вон как – кишки наружу… Суки.

– А что они будут с тобой делать, безногим? К маме отвезут, думаешь? Первую помощь окажут, чтоб ты потом интервью направо-налево раздавал? – хмыкнул Леший. – Самим добивать придется. А пачкаться неохота.

– Ненавижу, когда в живот, – мотнул головой Хорь. – Боль адская.

– А ты на корточках ходи, – посоветовал Леший. – Тогда в голову. Сдохнешь сразу.

– Вано рассказывал, кто-то из клуба диггеров МГУ собаку запускал на Второй ветке. Полгода дрессировал, она его слушалась с полусвиста. Так вот, ремнем обвязал, к ремню мобильник с камерой приаттачил…

– И что?

– Самострел не дернулся даже. Только она и пятидесяти метров не прошла, за первым поворотом села, задышала, как паровоз. Потом завыла. Хозяин орет на нее, чтоб шла дальше, а она только воет, и ни в какую. А потом – деру обратно со всех ног. И больше под землю уже не шла… а потом вообще, говорят, взбесилась, так ее усыпить пришлось. И никто не может понять, что там за хрень какая. То ли излучение специальное, то ли еще что-нибудь.

Они уже давно перешли мост и миновали два квартала по узким улочкам с тыльной стороны Нового Арбата. Хорьку налево, на Молчановку, Лешему – направо. Они остановились. Хорь что-то соображал.

– Сколько ему лет было, Люсику? – спросил он.

– Девятнадцать.

– Он высокий был? Толстый?

– Не знаю, – Леший внимательно посмотрел на Хоря. – Не видел.

– У мента своего разузнай. – Хорь выплюнул жвачку и хотел по привычке прилепить ее к потолку, но над головой было пасмурное московское небо, и он прилепил ее к стволу липы. – Так, на всякий случай… Разузнай.

– Если думаешь погнать в спецтоннель какого-нибудь подростка, то забудь, – сказал Леший. – Будет то же самое, что и с Люсиком. Что, кто-то из знакомых?

– Племяш, – рассмеялся Хорь. – Седьмой класс. Сто раз под землю просился. Шантажирует, гад.

– Ну так и грохнут там твоего племяша. Если ты именно этого добиваешься.

Хорь больше не смеялся и смотрел в переносицу Лешему.

– Но как же попасть туда? – сказал он.

Леший пожал плечами.

В самом деле – как? И нужно ли? Зачем? Почему? Какая существует на свете важная причина, чтобы диггеру попасть в спецтоннель, строго-настрого заказанный для простых смертных, оснащенный стальными дверями с электронными замками, датчиками движения, автоматическими пулеметами и какой-то еще непонятной хренью, от которой собаки бесятся… Но ведь не зря же выстроили эти заслоны. Ох не зря. А если есть причина у монтера[16], который строил спецтоннель, значит, есть причина и у диггера. А на любую причину, если она уважительная, можно найти верный способ.

– Есть одна идея, – сказал Леший. – Не собака и не подросток. Ты, Хорь, в цирке давно был?

Глава 6 Вещественное доказательство

5 августа 2002 года. Оренбургская степь


«Номерные» секретные города не имеют собственного лица, все они выглядят одинаково. Только пейзаж вокруг может быть различный, но опять же одинаково суровый – снег, пустыня, тайга…

Полигон «РК-12», обозначаемый в открытых документах как поселок городского типа Дичково, не составлял исключения.

Три десятка унылых пятиэтажек, разбросанных в Оренбургской степи на пятачке радиусом полтора километра; обшарпанные, похожие на коровники, приземистые и длинные казармы; местный центр власти – желтый штаб, с обязательным памятником Ленину в плохо ухоженном скверике; чахлая роща вокруг, стаи ворон над свалкой за пищеблоком и наконец, несколько в стороне, – главное, ради чего все это было построено, сердце полигона… Это уже не захолустная степь, а урбанистический пейзаж из фантастического фильма – сплошные бетон и сталь, сталь и бетон!

Огромные ангары, цепляющие облака краны, высоченные резервуары для топлива, бетонные площадки запуска с адскими дырами огнеотводов, распахнутые в ожидании ракет решетчатые фермы двух стартовых столов, и – о, удача! – готовящаяся к запуску ракета на третьем старте, не остроконечно-серебристая, как в кино, а грязно-зеленая, с тупым обтекателем, намертво зажатая в решетчатых объятиях временной земной подставки…

Евсеев рассматривал полигон с вертолета и убедился: на плоской, как стол, поверхности обилие вытянутых вверх конструкций полностью оправдывало универсальное сленговое название всех городков серии «РК» – «Плесецкие горы».

Место солнечное, в прямой видимости от штаба и стартовой площадки.

Здесь, в Дичково, все места солнечные. Насчет прямой видимости тоже никаких проблем. Степь, она и есть степь – просматривается и вдоль, и поперек, и по диагонали… Значит, закладка может находиться где угодно. Везде. В любом месте.

– Найдем, обязательно найдем! – уверенно повторял Мамедов. – Если она, конечно, есть… А если нет – тогда не найдем…

Вторая часть фразы тоже звучала уверенно.

– Главное, не допустить расшифровки, – произнес Евсеев, на ходу поливая голову водой из пластиковой бутылки. Волосы на ощупь жесткие и горячие, как медная проволока, вода теплая, под мышками мокро.

– Никакой расшифровки не будет! – сказал хозяин, как будто одним ударом гвоздь забил. Причем голой ладонью.

– Освежитесь? – Евсеев протянул бутылку, но тот отрицательно покрутил головой.

Мамедов – человек здешний, привычный, он даже майку носит под форменной рубашкой. К тому же татарин, хотя фамилия азербайджанская. К тому же особист. У него невозмутимое лицо, невозмутимые мысли и точные движения. Маленький, жилистый, кривоногий, с раскосыми щелочками глаз и узкими черными усиками на плоском лице. Степняк из Золотой Орды, наводившей ужас на половину мира. Легко представить, как он мчится, низко пригнувшись к холке коня и оскалившись в зловещей улыбке, а в опущенной руке блестит кривая, остро отточенная сабля… И как он стягивает удавкой шею расслабившегося на пиршественном ложе врага, тоже легко представить…

Евсеев на миг увидел это воочию – будто кадры исторического фильма мелькнули стоп-кадром на экране телевизора. Он потряс головой, отгоняя видение. Жарко. Так и до галлюцинаций недалеко. А степняку-особисту все нипочем, он даже не потеет!

Похоже, Мамедов сделан из того же материала, что и железный Ленин перед трехэтажным зданием штаба. Вождь стоял на высоком постаменте, прямо по курсу их движения, вытянув вперед руку с развернутой ладонью, будто указывал направление на стартовый стол, собирался ударом карате разрубить кирпич или просто хотел поздороваться.

Вокруг памятника желтел выжженный газон, впереди протянулась неширокая аллея с потрескавшимся асфальтом, сзади раскинулся прямоугольный плац, на котором выстроены солдаты в форме для жаркого климата: рубашках с короткими рукавами и широкополых панамах, напоминающих тропические шлемы. На поясах у всех висят фляги. Солдаты ждут инструктажа.

Лейтенант умыл лицо, фыркнул, встряхнул головой. Капли попали на выжженную траву, оттуда с сухим треском выпрыгнуло огромное насекомое и, расправив яркие алые крылья, понеслось по пологой дуге в сторону плаца.

– Саранча? – спросил Евсеев.

– Кузнечик, – ответил особист Мамедов.

Еще здесь есть змеи. Много змей. И сейчас, когда самая сильная жара, у них пик активности. А еще – комары. Евсеев прилетел сюда в дырчатых мокасинах и модных хлопчатобумажных штанах. Когда пилот открыл дверь, вместо вечерней прохлады в салон ворвалась настоенная на какой-то гадости степная духота, будто за бортом находилось машинное отделение. Вместе с духотой ворвались тучи озверевшего комарья. Евсеев даже покачнулся от неожиданности.

А снаружи стоял Мамедов. Он смотрел не в лицо Евсееву, а на его мокасины. Только сейчас Евсеев понял, откуда шел этот гадский запах и почему комары так взбесились, – это средство от насекомых, которым был обильно намазан особист.

Первым делом Мамедов сообщил о змеях и о том, что солдата-срочника накануне укусила гюрза, насквозь прокусив сапог. Предупредил и только потом поздоровался.

Это было вчера. Сейчас Евсеев обут в кирзовые сапоги и форму для жаркого климата, поэтому вместо легких, пропускающих воздух хлопчатобумажных штанов на нем грубые двухслойные галифе. И разит от него так же, как от Мамедова. Он еще не успел решить, что хуже – комары, змеи или жара.

– Только я все же думаю, что ничего у нас нет, – непоследовательно, но по-прежнему уверенно сказал Мамедов. – Потому что всегда режим здесь был очень жесткий. Даже муха любая не залетит. Только с путевым листом и допуском.

Знакомая песенка!

– Вы, наверное, с полковником Аничкиным часто встречаетесь? – спросил Евсеев. Мокрые волосы, рубашка и подмышки уже высохли, и он вновь изнывал от жары.

– Конечно! – улыбнулся Мамедов и подтянулся. То ли оттого, что вспомнил начальника, то ли потому, что они подходили к построенному взводу. – Это же наш куратор! А начинал он как раз здесь – вначале рядовым опером, потом до начальника особого отдела дослужился, потом в Москву перевели… В музее части его фотография висит!

– В каком году это было?

Мамедов почесал в затылке.

– Точно и не скажу. Давно… Но традиции остались: без путевого листа и допуска ни-ни…

– А змеи без допуска не заползают? – поинтересовался Евсеев, стараясь, чтобы в голосе не чувствовалось яда.

– Змеи, конечно, заползают, да и мухи залетают, – честно признался особист. – Только я вам одно точно скажу: ни один человек без пропуска, допуска и проверки сюда никогда не попадал. Кроме вот этого!

Он показал на выкрашенного серебрянкой Ленина. Евсеев удивился: оказывается, у железного особиста имелось чувство юмора!

– Товарищ майор, третий взвод по вашему приказанию построен! – отрапортовал упитанный лейтенант, приложив напряженную ладонь к панаме. Там, где короткий рукав был пришит к рубашке, расплывалось пятно пота.

Солдаты застыли по стойке «смирно». У них тоже были мокрые подмышки. И у Евсеева снова взмокрели подмышки – уже не от воды, а от пота. У Мамедова же подмышки оставались сухими.

– Вольно! – зычно скомандовал особист. – Ставлю задачу: вчера вороны унесли из ремонтного цеха секретную микросхему. Ее необходимо найти! Поиск вести на крышах зданий, на вершинах деревьев и в тому подобных местах… Обращайте внимание на птичьи гнезда. При обнаружении любых непонятных предметов немедленно докладывать командиру взвода или мне лично! Тот, кто найдет микросхему, получит краткосрочный отпуск – десять суток не считая дороги!

Евсеев удивился еще раз. Легенда придумана неплохо. У нее одно слабое место: происки ворон совпали с прибытием из Москвы сотрудника ФСБ. Подозрительное совпадение! Но солдаты вряд ли свяжут эти два события… А командиры сделают вид, что ничего странного не заметили. Молодец Мамедов!

* * *

В Дичково гремели выстрелы. Не резкие сухие автоматные очереди прошивали фанерные силуэты на стрельбище – гулкие и раскатистые залпы охотничьих ружей вместо того, чтобы настигать жирных уток, разрывали в клочья несъедобных ворон. Для ни в чем не повинных пернатых наступила Варфоломеевская ночь. Отчаянно хлопали сотни крыльев, свист дроби пробивал бреши в хриплом, исполненном ужаса карканьи. В воздухе медленно кружились черные перья, как сгоревшие парашюты разгромленного десанта.

Все гнезда в окружающей роще были разорены, верхушки деревьев прочесаны, всюду валялись сломанные ветки и разбитые дробовыми зарядами тушки. К концу дня жертвы разработанной хитроумным Мамедовым легенды прикрытия покинули привычное место обитания и улетели в степь.

– Спасибо, что к нам приехал, помог важную задачу решить, – белозубо улыбаясь, Мамедов переломил свою двустволку и выбросил очередную пару гильз. – Правильно говорят: Москва далеко, а нам всегда помогает…

Они возвращались из разоренной рощи. Солдаты заканчивали прочесывание, офицеры, радуясь поводу, продолжали незапланированную охоту, хотя выстрелы гремели все реже: цели переместились далеко в степь.

– Какую задачу? – без интереса спросил Евсеев. Массовая расправа над птицами подействовала на него угнетающе.

– Даже одна ворона может сорвать запуск. Попадет в воздушный конвертор, и ракета сойдет с курса. А уж целая стая – тем более. И для самолетов опасно, для вертолетов. Раньше их каждый год отстреливали, соколов специально заводили, тревожные крики через динамики над полигоном крутили… А потом… Стартов стало меньше, личного состава и денег тоже… Запустили эту работу…

Он перебросил разряженное ружье через плечо.

– А теперь одновременно два дела сделали. И твои сомнения проверили, и безопасность стартов обеспечили. Я так и напишу в своем отчете: проведены мероприятия по обеспечению физической безопасности стартовых площадок.

Особист явно находился в превосходном настроении.

– Ух, и хитрая птица – недаром триста лет живет! С пустыми руками – вплотную подпускает, а с ружьем, или даже с палкой – на пятьдесят метров не подойдешь! Куда пойдем?

Евсеев на миг задумался. Сейчас он чувствовал себя как человек, который пытается найти иголку в стоге сена. Или герой из сказки: «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что…»

– Давай поднимемся на крышу штаба. Осмотрим там все, а завтра пусть солдаты проверят все крыши в городе.

– Хорошая мысль! – кивнул Мамедов. – Здорово придумал!

Он подчеркнуто уважительно относился к своему молодому коллеге, оказывал знаки внимания, угощал отменным шашлыком и чистым, двойной перегонки самогоном. При этом не уставал одобрять любую его инициативу. Евсеев довольно быстро понял, что это всего-навсего кавказская манера принимать «проверяющего из Москвы», но, тем не менее, противодействия у него подобная тактика не вызывала. Наоборот, было приятно. Он – зеленый лейтенант, а опытный майор держится с ним на равных и даже демонстративно признает его превосходство…

Желтая трава хрустела под сапогами, не всегда способными защитить от ядовитых зубов гюрзы, и Евсеев непроизвольно смотрел под ноги.

– Не бойся, в самом городке змей нет, – как всегда уверенно сказал Мамедов. – Солдатики их ловят, шкуру снимают и пояса на дембель делают. Потому они и сами не заползают… Разве что какая-то одна, случайная…

– Этого вполне достаточно, – процедил Евсеев, всматриваясь в траву.

– Да брось ты! У нас «Антигюрзин» есть. Сделают укол – и все дела!

Мамедов успокаивающе похлопал его по плечу. Молодой контрразведчик вздохнул, расслабляясь.

Теперь он понял, почему начальники различных рангов так искренне верят в свою исключительность. Виноваты в этом подхалимы-подчиненные. И, конечно, отсутствие самокритики. А когда такой замечательный со всех сторон дядя уходит на пенсию и наркотик лести заканчивается, он скоропостижно умирает от стресса…

Остаток дня они провели на плоской крыше штаба полигона, обследуя места возможной закладки. Вентиляционные каналы, антенны, оцинкованные откосы… Пусто! Лейтенант даже бросил пару монеток в водосточные трубы, они весело выскочили внизу и запрыгали по асфальту. Заглянул под жестяные кожухи кондиционеров – и там ничего. Где же еще? Где?

Мамедов все это время курил «Дукат» и рассказывал о дружном и сплоченном коллективе, который обслуживает полигон, о передающихся здесь с 1957 года славных традициях, о высоких показателях в боевой и политической подготовке…

Он уже сводил московского гостя в музей, где был отражен весь доблестный путь военной части «РК-12». На стенде «Лучшие люди» висела фотография молодого капитана Аничкина В. П., который обеспечивал охрану государственных тайн объекта с 1974 по 1984 год. Как раз тогда, когда секретная информация била с полигона ключом, да что там ключом – гейзером!

Между тем Мамедов плавно сменил тему и принялся рассуждать о том, что, видимо, зряшная у Евсеева получится командировка… Хотя, с другой стороны, в речке водится сазан и жерех, местные жители приторговывают контрабандной паюсной икрой изумительного качества и дешевизны, на телеметрическом узле и в столовой есть очень даже симпатичные девчонки, а как-нибудь ночью можно выехать на его, Мамедова, личной «Ниве» погонять волков – так что, если взяться за дело умеючи, можно провести время с немалой пользой.

Евсеев вежливо ответил, что не увлекается рыбалкой и равнодушен к рыбе, на икру у него аллергия, девчонки его вообще не интересуют, а вот на волков сходить можно, если, конечно, время позволит… В свою очередь он поинтересовался судьбой четырех выпускников «Кубинки», распределившихся в 72-м году на полигон: Дроздова, Семаго, Катранова и Мигунова. На что Мамедов заметил, что выпускников 72-го года, да еще «кубинцев», следует искать не на полигоне в лесостепной полосе, а в обшитых дубом кабинетах где-нибудь на Арбате. Но, если надо, он, конечно, поднимет дела и все узнает. Евсеев сказал, что было бы неплохо. Подумав, Мамедов вспомнил, что в начале семидесятых произошел какой-то несчастный случай на стройке и погиб молодой офицер. Но он тогда еще здесь не служил, не знает точно.

– Мне тогда вообще три-четыре года было, – подумав, уточнил особист. – Может, пять…

– Да, я с этого возраста тоже мало что запомнил, – сказал Евсеев.

Особист не понял подколки. Или сделал вид, что не понял. Он деловито затаптывал окурок и вдруг хлопнул себя по смуглому лбу.

– У полковника Рогожкина можно спросить! Он лет тридцать на полигоне…

– Хорошо бы, – рассеянно сказал Евсеев, простукивая вентиляционный короб. – Где еще может быть эта штука?

Мамедов закурил в очередной раз.

– Нигде, – сказал он и с силой выпустил тугое облако дыма. – Я уже понял: ничего у нас нет. Потому что это невозможно.

Слова особиста подтверждались: на крыше Евсеев так ничего и не нашел. Два срочника, обследовавших по его заданию стоящую возле штаба высоченную антенну релейной связи, тоже ничего не обнаружили.

Перед тем как спускаться, Евсеев долго стоял у низкого решетчатого ограждения, рассматривая Дичково сверху. Взвод солдат строем вели в казармы, офицеры, закончив службу, выходили из штаба, растекаясь в разные стороны, по чахлому скверику гуляли несколько женщин с детскими колясками, трое штатских – очевидно вольнонаемные рабочие, целеустремленно направлялись к продуктовому магазину. Спиртное здесь не продавалось, значит, они шли за закуской.

Такова была видимая часть картины. А в скрытой от посторонних глаз части проводилась важная поисковая операция, направленная на охрану государственной безопасности России. В операции участвовали сотни людей, они прочесали окрестности, разорили все гнезда, осмотрели удобные развилки на верхушках деревьев, попутно согнали с насиженного места сотни ворон… Сами того не подозревая, они проверили места возможной шпионской «закладки». Непреодолимая сила и упрямая воля двигали солдат и офицеров полигона «РК-12» в тайной контрразведывательной операции. А центром этой силы и источником этой воли являлся лейтенант госбезопасности Юрий Евсеев, стоящий на плоской крыше штабного здания!

Настроение у лейтенанта улучшилось.

Заходящее солнце освещало серебристую фигуру Ленина, во многих местах краска облупилась, и яркие лучи это безжалостно подчеркивали: на правом плече и рукаве темнели многочисленные пятна. И на макушке темнело пятно.

– Может, это все-таки не Ленин? – пошутил Евсеев. – Может, Горбачев?

– Нет, Ленин, – серьезно сказал Мамедов. – Владимир Ильич. У него бородка. А Горбачев – Михаил Сергеевич. У Горбачева бородки не было.

Это был очень убедительное и доходчивое объяснение.

* * *

Вечером Евсеева с Мамедовым принял начальник штаба Рогожкин – здоровенный сутулый мужик, похожий на сильно пьющего медведя. Полковник Фирсов находился в командировке в Москве, и Рогожкин исполнял обязанности начальника полигона.

Сидели в кабинете Рогожкина, за застеленным газетой письменным столом. Из граненых стаканов пили что-то кисломолочное, разбавленное, как показалось Евсееву, небольшой порцией средства против комаров: закусывали холодной зайчатиной из глубокой тарелки. Тщательностью сервировки стол не отличался: хлеб, колбаса, яблоки и помидоры лежали сбоку ненарезанными, будто на базарном прилавке. Тут же валялся штык-нож от АКМ в ножнах.

– Почему ты решил, что именно у нас какая-то утечка? – спросил начштаба, «тыкая» не по-свойски, а свысока. – Я здесь с семьдесят второго года, от старшего инженера старта до начштаба полигона дослужился. И никаких шпионов не видел. А ты вдруг приехал и копаешь под меня…

– Мы проверяем все полигоны, – сказал Евсеев. Ему не нравился тон полковника. И то мутное пойло, которым его угощали, тоже не нравилось.

– И много успел проверить?

– Вы – первые.

– Ясно, – Рогожкин с лязгом вырвал штык из ножен, отрезан кусок плоской колбасы и бросил себе в рот.

– Пробуй! Это казахская, конская, в Москве такой не достать.

Но за гостем он ухаживать не собирался, и Евсееву пришлось самому о себе заботиться. Твердая колбаса крошилась под тупым клинком, Евсеев почувствован раздражение, но голод не тетка, и он все же откромсал приличный кусок. Вкусно. Но привкус специфический…

Пьющий медведь, никого не приглашая, допил свой стакан, раскрошил в сильных пальцах кусок хлеба, затем собрал крошки, слепил из них шарик и бросил его в рот. На контрразведчика из Москвы ему было наплевать.

Мамедов осуждающе посмотрел на начальника штаба и принялся нарезать колбасу, подкладывая ее на тарелку москвичу. Результаты проверки в первую очередь коснутся особого отдела, а не руководства полигона. И он это наглядно демонстрировал. Впрочем, скорей всего, осуждение было изображено только на одной половине его лица – той, которая была обращена к Евсееву.

– А ведь когда-то «Дичково» не проверять приезжали, – неторопливо проговорил Рогожкин. – Приезжали опыт перенимать… В семьдесят первом весь наш выпуск мечтал сюда попасть. Самый перспективный ракетный полигон страны! Второй «Байконур»!.. Дядя Коля говорил: тут и платят хорошо, и дефицит всякий завозят…

Он скатал еще один шарик, побольше, но бросил на этот раз уже не в рот, а в угол. В углу шевельнулась какая-то тень, клацнули зубы, и захмелевший Евсеев только сейчас заметил огромного черного ротвейлера, разлегшегося на коврике из вытертой овчины. Пес проглотил хлеб и снова положил голову на лапы.

– А теперь что? – Голос Мамедова даже после кисломолочного продукта не утратил обычную невозмутимость. – На поклон к казахам ходим. Валютой им платим, чтобы разрешили взять свое.

Евсеев расслабленно подумал, какая, должно быть, антропологическая пропасть лежит между казахами и татарами. Мутная гадость, которой его угощали, была ядовитой, как дихлофос: он чувствовал себя сонной мухой и мечтал добраться до подушки.

Вдруг в голове звякнул сигнальный колокольчик. Дзинь-дзинь! «Дядя Коля»! Тут же вспыхнула красная лампочка тревоги, взревела сирена. Так срабатывает, реагируя на ключевые слова, автоматическая система выборочного аудиоконтроля или, в просторечии, «прослушка». Стоит кому-то из тысяч абонентов, чешущих языки в городской телефонной сети, произнести слово «заговор», «оружие», «президент» или какое-то другое, характерное для разговоров, потенциально угрожающих государственной безопасности, как автоматически включается запись и определитель номеров.

В Академии слушателям приводили пример, когда фраза: «Я у тебя возьму машину гексогена, встречаемся у склада в двенадцать…» подняла по тревоге весь оперативный отдел, абонентов идентифицировали, выследили и ровно в двенадцать бросили лицами на землю у того самого склада. Блестяще сработали. Только вышла одна-единственная накладка: взрывчаткой в этой истории даже не пахло! Склад, забитый книжной продукцией, принадлежал крупному издательству, задержанными оказались его коммерческий директор и оптовый торговец книгами, а предметом сделки был нашумевший роман «Гексоген в городе»!

«Это называется казус, – пояснил преподававший оперативную тактику майор Вискунов. – Никто не виноват, просто фатальное стечение обстоятельств. Но вывод простой: подозрения следует тщательно проверять…»

Красная лампочка погасла. Дядя Коля на белом свете не один. Но и сонное состояние как рукой сняло.

– Дичково сейчас никому не интересно. Ни Москве, ни Вашингтону, – нетрезво посетовал начштаба. – В семидесятых еще строились, новые корпуса ставили с приличной сантехникой, здание штаба, считай, по кирпичику переложили, всю проводку и вентиляцию заменили, кондиционеры бакинские понатыкали, готовились к лучшей жизни. И товары хорошие в гарнизонном магазине водились – туфли чехословацкие, дубленки, духи… А потом – как отрезало. И – все. И ничего никому не нужно. Впрочем, что я тебе об этом толкую… Дело-то государственное. Если бы «Дичково» в свое время осталось в приоритете, сейчас на каждом космическом запуске экономилось бы около миллиона долларов…

– А дядя Коля тоже тут служил? – неожиданно спросил Евсеев.

– Что? А… Это был мой наставник по молодости. Нет, он здесь не служил. Но всю Москву знал, да что Москву – весь Союз! Театры, военные крейсеры, полигоны – везде у него были друзья…

Рогожкин устало махнул рукой.

– Что говорить… Нет уже его… Лет семь как.

– Мне очень жаль, – как можно искренней произнес Евсеев, чувствуя, как учащенно бьется сердце. – А вы в каком году выпускались?

Начштаба взялся за штык, постукивая толстой рукояткой об стол.

– В семьдесят первом. Только заболел желтухой, потом долго лечился – больницы, санатории… Комиссовать хотели, министру писал… На полигон прибыл через год, в семьдесят втором…

Красная лампочка тревоги вновь замигала.

– Я слышал, как раз тогда здесь погиб кто-то из молодых офицеров…

– Твоего земляка убило, – пьющий медведь посмотрел ему в глаза. – Москвича. Дроздов фамилия.

Мамедов явно пересказал Рогожкину, чем интересуется «проверяющий из Москвы», и начштаба подготовился к разговору. Иначе он бы не вспомнил фамилию.

– Дроздов?

– Дроздов.

«Тот самый, – сообразил Евсеев. – Угрюмый взгляд, надбровные дуги и все такое… Это не угрюмость – печать обреченности…»

– Что с ним случилось?

– Током шибануло…

Начштаба скатал еще один шарик из хлебного мякиша, положил на край стола. Ротвейлер, который, казалось, дремал в своем углу, поднялся, как по команде, подошел к столу и смахнул языком угощение.

– В штабе проводили капремонт, заодно решили подновить статую Ленина у входа. Стройбатовцы не хотели работать на высоте – не их профиль, видите ли… Вот своих и привлекали. На общественных, так сказать, началах… А тут, как назло, провод оборвался и закоротил на памятник… А этот твой Дроздов как раз наверху был, красил, что ли… Ну его и шибануло! Да еще вдобавок упал с высоты – там метров семь-восемь. Так в себя и не пришел, бедолага… Давай, Мамедов, наливай!

Евсеев помолчал, переваривая. Прямо не статуя, а Молох какой-то. И отметина на макушке. Роковая метка, зловещий знак…

– Я хочу посмотреть уголовное дело по факту смерти Дроздова, – сказал Евсеев. – Это можно организовать?

Рогожкин пожал плечами.

– Все можно. Я позвоню прокурору округа. Только зачем тебе тащиться в Оренбург? У нас должна быть копия в особом отделе. Копия устроит?

– Устроит.

– Ну, тогда… Мамедов утром все покажет.

Начштаба снова отхватил кусок колбасы и выпил, никого не дожидаясь.

– А как остальные? – спросил Евсеев. – Из выпуска семьдесят второго?

– Двое перевелись на Домбровский полигон в семьдесят шестом. Катранов и Мигунов. Тогда еще приоритеты только начали изменяться: финансирование уменьшилось, штаты сократили, дефицит исчез… Эти ребятки четко все поняли, просчитали последствия и выводы сделали сразу. А Семаго дослужился у нас до майора, перевелся в семьдесят девятом. В Плесецк, кажется.

Ротвейлер в своем углу громко зевнул, показав белые клыки.

– От нас все хорошо уходили, с повышением, – Рогожкин снова выпил и тяжелым взглядом уставился на молодого оперативника. – А ты тут воду мутишь…

Взгляд у начштаба был плавающим, и Евсееву стало ясно, что он тяжело пьян, хотя другие признаки опьянения внешне не проявлялись.

– Да ничего я не мучу… Не мутю… Тьфу!

– Ты думаешь, к нам раньше не приезжали? Приезжали эти твои, из «инквизиции», да не один раз! Они все тут вверх дном переворачивали… Тоже говорили – «утечка», «утечка»! Только ничего не раскопали. Ноль целых, ноль десятых. Потому что, когда у них там «утечки – протечки» капали, у нас никто не отлучался из расположения! А позвонить никуда нельзя, и письмо не отправишь! Значит, что? Значит, не от нас утекало!

Рогожкин погрозил пальцем. Вначале Евсееву, потом Мамедову.

– Думаете, я вас боюсь? Хрен вам! Отбоялся. У меня выслуга тридцать календарных лет! А со льготными под сорок наберется. Значит, максимальная пенсия в кармане. Присказку знаете?

Начальник штаба тяжело поднялся на ноги и, размахивая рукой, как дирижер палочкой, бессвязно продекламировал:

Есть двадцать пять[17] – живи и не ахай,
Крепко жизнь держи за узду,
Всех и каждого посылай на…
Чтоб тебя не послали в…

Так же тяжело он плюхнулся на место. Старое кресло заскрипело, ротвейлер заскулил.

– Спокойно, Атом! – рыкнул пьющий медведь и скомандовал: – Все, по домам, спать! – после чего, откинувшись на потертую спинку кресла, захрапел.

Опасливо поглядывая на ротвейлера, контрразведчики выбрались из кабинета.

– Переживает он очень, – пояснил Мамедов, когда они вышли на улицу. – Ему уже предписание на увольнение вручили. А дальше что? Жена давно уехала, детей нет, своего угла на Большой земле нет… Что ему толку с той пенсии? Вот тебе и жизнь-жестянка! Пойдем ко мне, у меня хорошая самогонка есть. И икорка имеется.

Евсеев сглотнул слюну.

– Спасибо. Устал что-то. И настроения нет.

Мамедов добродушно засмеялся.

– Икру есть и самогонку пить нет настроения? Ну, ты даешь!

– Вы мне лучше материал найдите по тому несчастному случаю, – попросил Евсеев. – Чтобы я прямо с утра начал читать.

Спал Евсеев беспокойно и тяжело, снились ему расстрелянные вороны и горько плачущий над ними Рогожкин.

* * *

Лейтенант Евсеев провел в Дичково пять дней. Он привык к жаре, приспособился к комарам, появляющимся уже после захода солнца, перестал бояться змей, которых видел только в виде развешанных для просушки шкур за казарменной курилкой.

Интереса к икре, самогонке, охоте, рыбалке и женщинам он по-прежнему не проявлял, чем немало озадачил Мамедова.

– Странный ты человек, Юра! Работаешь с утра до вечера, об отдыхе не думаешь… А что толку?

Толку действительно не было. В вороньих гнездах нашли несколько блестящих железок, на одном чердаке отыскали пять автоматных патронов, которые Мамедов без всякого оформления поспешно сунул в карман. Правда, бойкий сержант второго года службы по фамилии Ивашенко неожиданно принес какую-то микросхему и потребовал обещанного отпуска. С азиатского лица Мамедова мгновенно смыло обычную невозмутимость, он переводил взгляд с пластикового квадратика на солдата, потом на Евсеева, потом опять на Ивашенко.

– Это что такое? – наконец хрипло спросил он. – Где взял?

– Секретная микросхема, товарищ майор! – отрапортовал сержант. – Нашел согласно поставленной вами задаче! Прошу предоставить краткосрочный отпуск!

– Где ты мог ее найти?! – Мамедов побагровел. – Ты что, шутки шутишь?!

– Никак нет! Согласно поставленной задаче нашел на свалке. Очевидно, ворона уронила…

– Ворона, говоришь? – зловеще спросил особист. – Это ты гусь лапчатый! Что такое дезинформация, знаешь?

Сержант несколько смутился.

– Гм… Слыхал…

– Так вот, это и есть дезинформация! – Железный палец степняка ткнул Ивашенко в грудь. – Не пропадала никакая секретная микросхема! Нет ее вообще в природе! Другую вещь искали, ее тоже в природе не существует! Что же тогда ты принес?!

– Не знаю, – солдат растерялся.

– На таких подставках ловят шпионов! Может, ты шпион?

После этих слов бойкость и уверенность окончательно покинули сержанта.

– А что я сделал? Вы поставили задачу, я нашел эту штуку… Если что не так, откуда я знал? Ну не хотите, не давайте отпуск…

– Дергай отсюда! – рявкнул Мамедов, и незадачливый соискатель краткосрочного отпуска пулей вылетел из кабинета.

– Видел, какой деловой? – не мог успокоиться особист. – Из молодых, да ранний! Подобрал на свалке выброшенную плату и хотел нас поиметь! Нет, раньше такого не было…

Евсеев не ответил. Он смотрел в окно. Продуктовый магазин на другой стороне площади наискосок от штаба, сидящие на корточках женщины с разложенными на ящиках кучками овощей или вяленой рыбы, солдаты в советской форме и яловых сапогах… Прошлый век. Глухая советская провинция. Чужая жизнь. Мысленно он уже был в Москве. Командировка вышла зряшной – Мамедов был прав. Хотя появилась зацепка – Рогожкин… Чем черт не шутит!

– Говорил я тебе, что у нас все чисто, – особист будто читал его мысли. Открыв шкаф, он снял с полки несколько книг и из образовавшейся бреши вынул бутылку из грубого стекла с туго воткнутой пробкой. – Можно было все эти дни не напрягаться, а отдыхать в свое удовольствие. Но что сделано, того не вернуть!

– Это верно, – рассеянно отозвался лейтенант. – Но я еще не все сделал. У тебя есть бинокль?

– Что?

– Бинокль.

– Конечно. Зачем тебе?

Не отвечая, Евсеев протянул назад руку.

Солнечное место, в прямой видимости от штаба и стартовой площадки.

Вот оно, прямо под носом у начальства и особого отдела. Лучше не придумаешь!

Мамедов вложил ему в руку десятикратный бинокль, с которым охотился на волков. Евсеев нетерпеливо прильнул к окулярам.

Макушка вождя мирового пролетариата оказалась совсем рядом. И темное пятно не было облупившейся краской: дырка, неровное сквозное отверстие, – вот что это было такое!

Лучше всего закрепить… повыше, чтобы черенок «дыни» смотрел на солнце…

– Здесь ты ничего интересного не рассмотришь, – говорил за спиной Мамедов, с бульканьем разливая по стаканам самогон – «на посошок».

Он пока ничего не понимал.

– Если бы вместо бесполезной работы мы выехали к казахской границе, вот где красивейшие места… Там действительно есть что посмотреть! Может, останешься на денек? Честное слово, ты заслужил отдых!

– Останусь, – каким-то новым голосом сказал Евсеев. – Я не закончил работу.

Особист насторожился. И от смысла последней фразы, а особенно от этого нового тона.

– Как не закончил? Мы же все сделали? Что тут можно еще придумать?!

– Надо проверить того, у кого нет документов и допуска. И кого никто и никогда не проверял.

– Шутишь? Кого это? У нас и нет таких!

Отставив бутылку, Мамедов подошел к окну и стал рядом с москвичом.

– Вот его! – Евсеев показал на памятник. И он не шутил.

* * *

Последнюю проверку проводили ночью, чтобы не будоражить провинциальную общественность невиданным по периферийным стандартам святотатством.

Ночная жизнь в Дичково отсутствовала начисто. Не горели уличные фонари, не мигали неоновые рекламы, не бродили по темным улицам влюбленные пары, не распевала песни под гитару отвязная молодежь. Режимный объект жил по уставу и правилам внутреннего распорядка: засыпал в десять и просыпался в шесть. На это время граница между степью и поселком стиралась густой вязкой темнотой. Только в дежурной части штаба горело окно, да единственная в городе яркая ртутная лампа над входом разгоняла мрак, привлекая мириады роящихся вокруг комаров и мошек и высвечивая световой круг на расчерченном белыми линиями асфальтовом покрытии плаца.

Под лампой, у двери стоял караульный с автоматом за спиной и штыком на поясе: если бы из степи сползлись на огонек полчища змей или выскочила на конях банда басмачей, то именно он должен был подать сигнал тревоги и первым принять беспощадный неравный бой. Впрочем, басмачей еще на дальних подступах обнаружили бы радиолокаторы, а змеи не знали, что охотящиеся на них солдаты по ночам спят в своих казармах или заняты на постах.

Кроме караульного, за порядком в ночном Дичково наблюдал с высоты постамента железный Ленин с вытянутой вперед правой рукой. Он стоял здесь уже почти полвека – за это время было произведено сто сорок запусков, сменились двенадцать испытываемых комплексов, девять начальников, тридцать семь заместителей, сотни офицеров и несчетное число солдат срочной службы… Менялись исторические реалии, экономические условия жизни, сменяли друг друга руководители страны, изменялась военная доктрина, наступил момент, когда даже страна стала совершенно другой… И только железный исполин не менялся, олицетворяя собой незыблемость и непоколебимость той идеи, которая вознесла его на высоченный пьедестал. В конце концов умерла и идея, но он пережил ее и продолжал стоять сам по себе, просто как символ стабильности – политической, военной или бытовой – неважно… Никто не осмеливался беспокоить его по пустякам, а тем более подозревать в чем-то неблаговидном. Если бы он умел думать, то, наверное, думал, что так будет всегда.

Крупные яркие звезды и полная бледная луна смотрели с вогнутого черного неба на пустой плац, пустое здание штаба с бездонными черными окнами, на пригнанный со старта грузовик с выдвижной штангой и висящей на ней люлькой, на группу людей, напряженно застывших у подножия памятника. Огромный черный пес кругами носился вокруг, то растворяясь в черноте южной ночи, то материализуясь в мертвенном свете штабного фонаря.

– Имейте в виду, я категорически против этой акции! – резко сказал Рогожин. Он был мрачен. – Через четыре дня у нас запуск. Вернется начальник, понаедет московское начальство… Вдруг что-то сломается? Если вместо Ленина будет стоять всадник без головы, то нам всем тут головы поотрывают…

Окружающие начштаба три подполковника и полковник мрачно кивали.

«Когда я найду “закладку”, вам и так головы поотрывают, – невесело подумал Евсеев. – В первую очередь Мамедову. Хотя… Времена сейчас другие, гуманные, может, и обойдется. Это ведь дела давно минувших дней…»

– Голова наверняка съемная, – успокаивающе сказал он. – Поставим на место.

Ночь была душной – не меньше тридцати градусов. Евсеев посмотрел на железного Ленина над собой, подумал: каково же ему здесь стоять целые дни без головного убора. Рука сама собой потянулась к фляге с водой, лейтенант плеснул в лицо, наклонившись, вылил остатки на голову. Легкий степной ветерок приносил запах разнотравья, разгонял духоту и приносил некоторое облегчение.

– Поехали! – скомандовал Евсеев и первым полез в люльку. С нее обычно осматривали ракеты, присоединяли и отсоединяли регламентные провода и шланги, задраивали монтажные люки.

За ним залезли потерянный, непривычно молчаливый Мамедов и два здоровенных солдата с инструментами. Рогожкин и сопровождавшие его четыре мрачных офицера остались внизу.

– Поехали! – повторил лейтенант уже для водителя.

Заурчал двигатель, и штанга начала выдвигаться.

Сердце учащенно забилось. Может, потому, что оно приближалось к Молоху, познавшему вкус человеческой жертвы, а может, оттого, что сейчас давняя загадка должна была получить неопровержимое материальное подтверждение или, наоборот, – развеяться, как бензиновый выхлоп спецмашины. Но Евсеев был почти уверен в успехе.

Люлька медленно поднималась навстречу черному небу, звезды и луна становились все ближе… На тусклом желтом диске проступали какие-то неясные пятна, образующие странный узор. Внизу белели напряженные лица зрителей. На миг у Евсеева мелькнула дурацкая мысль, что обнаружение «закладки» выгодно только ему, а всем местным сулит одни неприятности. А если с ним вдруг произойдет несчастный случай, то это будет выгодно всем остальным, кроме, разумеется, него самого. Но с его интересами в подобной ситуации можно не считаться. Сбросят с высоты – и все дела… Вон какие мордовороты за спиной! Хорошо бы иметь под мышкой пистолет, как в кино, – оно бы куда спокойней было… Перед командировкой он даже написал рапорт с просьбой выдать оружие, но Кормухин только усмехнулся: «Ты что, воевать собрался? Не валяй дурака! Мы не милиция, наше главное оружие – голова!» Начальнику что – сидит в своем безопасном кабинете, а сейчас и вовсе спит в теплой постели… Не ему падать головой на бетон… Той самой головой, которая вроде бы оружие!

Чтобы отвлечься, лейтенант стал рассматривать вождя. Вблизи статуя выглядела еще хуже, чем со стороны площади. Издалека она являла собой типичный образец соц-арта, когда-то опостылевшего, но привычного, потом неожиданно вошедшего в протестную моду и вновь опостылевшего. Вблизи она была похожа на замшелый скальный склон, покрытый птичьим пометом. Костюм-тройка, узкие лацканы по моде 60-х, узкий же воротничок – все это при близком рассмотрении оказалось случайными складками, бессмысленным нагромождением металла, абстрактным хаосом. Как безжизненный лунный ландшафт, совершенно чуждый и непонятный. Правильно сказал поэт: большое видится на расстоянии…

Люлька покачнулась. Внизу что-то прокричал Рогожкин, похоже, он звал своего ротвейлера. Голова вождя была рядом, Евсеев ухватился за железный выступ, обозначавший ухо статуи, и чуть наклонился.

В макушке вождя зияло круглое, неправильной формы отверстие с рваными краями. «Сантиметров десять в диаметре», – прикинул Евсеев и включил фонарь. Сердце колотилось все сильнее. Лейтенант вдруг понял, что до самой последней минуты он всерьез не надеялся найти здесь материальную улику состоявшегося тридцать лет назад предательства. Просто делал то, что положено, по-детски считая, что такой путь приведет к успеху…

Яркий луч проник в черный зев пробитого черепа, Мамедов что-то произнес по-татарски, здоровенные солдаты сопели сзади и вытягивали шеи… Но они не могли увидеть того, что видел наклонившийся над дырой лейтенант. В голове статуи находилось нечто круглое. Не «закладка», не разведывательное приемно-передающее устройство, не электронный сканер, не мозг, наконец, которому самое место тут находиться…

В хитроумном тайнике лежал некий предмет.

Именно предмет.

Другого слова Евсеев не смог подобрать.

«Размером с дыню», – вспомнил он.

Надо было уточнить: с маленькую дыню… Есть такой сорт – «колхозница», они мелкие, но сладкие… Что ж, предмет был именно такого размера. Только не желтый. Цвета у него не было, формы тоже: он пульсировал светом, и казалось, что он постоянно меняется. Но Евсеев напряг зрение и понял: это прозрачный шар. Из-под лохмотьев рассыпавшейся от времени маскировочной оболочки выглядывали прочерченные зеленой медью иероглифы микросхем, острые кремниевые грани батарей, параболическая решетка антенны, провода в потускневшей прозрачной оболочке…

Евсеев медленно отнял левую руку от уха вождя, отодвинулся, уступая место помощникам.

– Ну что там? – напряженно спросил сзади Мамедов. – Пусто?

В голосе его была надежда. Евсеев не ответил.

– Снимайте аккуратно голову, – приказал лейтенант солдатам. – Вот болты…

Металл лязгнул о металл. Гаечные ключи срывались с шестиугольных головок – болты, конечно, приржавели намертво. Пришлось срубать их зубилом. Удары, скрип, скрежет… Непривычные звуки далеко разносились над спящим поселком Дичково. Тут и там залаяли собаки. Через четверть часа солдаты, хотя и с трудом, но все же отделили огромную голову вождя, опустили на ребристый пол люльки, по лицам напряженно застывших людей пробежали световые блики, и Евсеев, наконец, взял в руки предмет, за которым охотился столько времени.

Предмет оказался не такой уж и тяжелый, но – горячий, словно пропарился все эти тридцать лет в духовке на медленном огне. В общем-то так оно, наверное, и было. Кончились споры и предположения: совершена тридцать лет назад государственная измена или нет. Вот он – вещдок, прокалившийся в адской кухне шпионажа и переливающийся адским пламенем! Версия, отрабатываемая зеленым лейтенантом Евсеевым, стала неопровержимым фактом!

– Вниз! – крикнул Евсеев, перегнувшись через перила. – Спускайте!

– Товарищ лейтенант, надо голову привинтить, – один из солдат указал на железный шар, напоминающий в темноте причудливо изрезанную головку сыра. Но очень большую – занимавшую все свободное пространство люльки.

– Потом подниметесь и привинтите! – отрезал Евсеев, и солдат покорно кивнул. Да и Мамедов не стал возражать. Лейтенант почувствовал, что особист воспринимает его по-другому. Как личность, а не просто как очередного «проверяющего из Москвы».

Люлька пошла вниз. В первое мгновение, когда Евсеев только взял предмет, он даже не понял, насколько он горячий, думал, рука привыкнет. Но сейчас ему пришлось прижать предмет к груди, а жар только нарастал, прожигая хэбэшную ткань и обжигая кожу. Видно, батареи, пережив все остальное оборудование, и через тридцать лет накапливали энергию. Кожа ладоней готова была воспламениться, а грудь пекло, словно от чудовищного горчичника…

– Быстрей опускай! – крикнул он вниз.

Гордость и радость распирали все существо молодого человека и позволяли ему терпеть боль. Отвлекаясь, он принялся рассматривать какую-то аббревиатуру из латинских букв на краю кремниевой пластины. Белые буквы на буром кремнии. Послание из прошлого ему, лейтенанту Евсееву. Возможно, это признательные показания…

Но руки уже не выдерживали. Потеснив солдат и особиста, лейтенант нагнулся и поставил мерцающий шар на железный пол люльки. Обожженные ладони сами собой разжались, и он принялся тереть их о гимнастерку на груди, заглушая боль. Люлька опустилась.

– Составьте протокол осмотра! – приказал Евсеев особисту – Подробно опишите сканер, сфотографируйте со всех ракурсов! Солдат – в понятые, пусть подпишут протокол, а у них отберите подписку о неразглашении!

– Есть! – четко ответил майор, не подвергая сомнению право младшего по званию отдавать ему приказы.

– И у всех присутствующих отберите подписки! – резко приказал Евсеев, причем и властность голоса и обоснованность команд получались у него вполне естественно, сами собой.

Впрочем, в последние минуты что-то неуловимо, но в то же время ощутимо изменилось: на полигоне «Дичково» появился новый центр власти. И он находился в стороне от ошарашенного официального руководства.

– И еще. Немедленно обеспечьте мне ВЧ-связь с Москвой! И возможность дать шифротелеграмму… Отставить!

Чтобы на сто процентов сохранить содержание телеграммы в тайне, надо иметь свой шифр. Или своего шифровальщика. Ни того ни другого, у лейтенанта не было.

– Вместо шифротелеграммы обеспечьте мне защищенную компьютерную линию! Имеется?

– Так точно! – Мамедов замер по стойке «смирно» и отдал честь. – Через спутник, с цифровой кодировкой сигналов.

– Выполняйте!

– Есть! – Мамедов по-уставному развернулся через левое плечо.

Рогожкин и офицеры полигона никак не реагировали на происходящее. Они остолбенело смотрели на пульсирующий зловещим светом прозрачный шар. Вытянутые лица лизали зловещие сполохи адского пламени.

– А вы были категорически против обнаружения сканера, товарищ полковник! Почему? – не удержался от ядовитого вопроса опьяненный торжеством молодой контрразведчик.

– Да нет, не против обнаружения… Нет…

– Как же мы так прошляпили? – растерянно спросил Рогожкин то ли у Евсеева, то ли у своих коллег. Он был подавлен, не храбрился и не вспоминал про большую выслугу.

Евсеев пожал плечами. Он чувствовал, что очень устал. Обожженные руки болели. Но радость победы, как доза стимулятора, распирала его изнутри, наполняя каждую клеточку неожиданной силой.

Все сходилось. Рогожкин. Выпускник семьдесят первого года, приступивший к службе в семьдесят втором. Имевший опекуном дядю Колю. Это он установил «закладку», потому сейчас и поджал хвост. Если бы кто-то снимал фильм, то в финале на разоблаченного шпиона следовало с эффектным щелчком надеть наручники. Но майор Вискунов недаром предостерегал от поспешных решений, сколь бы эффектны они не были. Напротив, фигуранта не следует настораживать раньше времени…

– Спасибо за содействие, – Евсеев улыбнулся и протянул горящую руку Рогожкину, потом всем остальным. Ответные рукопожатия были вялыми и холодными. Руководители полигона пребывали в стрессовом состоянии: каждый прикидывал – какие последствия будет иметь эта история лично для него.

Огромная безголовая фигура на постаменте выглядела столь же противоестественно, как и огромная голова в осмотровой люльке. Казах-караульный у штаба с мистическим ужасом смотрел на обезглавленный памятник.

Глава 7 Операция «Враждебная дружба»

27 июля 2002 года. Соединенные Штаты Америки. Вашингтон


На прием в Голубой гостиной было отведено пятнадцать минут. Номинантами премий Центра Кеннеди были зубры кинематографа, но в их свиту входили и молоденькие актрисочки – они чуть не писались от восторга, потому что находились в Белом Доме и видели Президента Соединенных Штатов на расстоянии вытянутой руки. Правда, ветераны экрана, которым приходилось играть и президентов, и королей, тоже находились под большим впечатлением.

Главному участнику приема это было приятно, хотя он сам такой же актер, только менее талантливый. Он играет роль Президента. Об этом никто не догадывается. Все думают, что Настоящий Президент отличается от «обычных» людей. Чем? Химическим составом крови? Особой структурой мозговых клеток? Ерунда! Срок роли – пять лет, если повезет – десять. И чем после этого Настоящий Президент будет отличаться от любого гражданина страны? А чем он отличался до приглашения на роль?

Президент без видимых усилий озвучил тщательно подготовленную речь, и даже ввернул остроту, которую произносил один из героев Пола Ньюмена каждый раз, когда просыпался после дикой попойки. Это прозвучало, как экспромт. После чего Президент вручил постаревшему красавцу Полу чек на круглую сумму и пожал ему руку. Тот почтительно склонил голову. Он трижды играл президентов и несколько раз королей: кажется, Лира и Генриха Восьмого, причем играл блестяще. Но сейчас вся звездная публика с восторгом смотрит на Настоящего Президента и дружно аплодирует, отбивая нежные ладони. Вот разрозовевшаяся от восторга Шэрон Стоун. Интересно, сейчас на ней есть нижнее белье?

Потом он награждал Керка Дугласа, озвучив очередную ерунду, подготовленную кем-то из младших спичрайтеров. Потом наступил черед Ким Новак, блеснувшей в 1956 году в фильме «Пикник», снявшейся у Хичкока в «Головокружении» и засветившейся еще в десятке менее нашумевших картин. Очаровашка с высокими скулами и пышной грудью, она крутила романы с Фрэнком Синатрой, чернокожим певцом и комиком Сэмми Дэвисом, сигарным королем, сыном латиноамериканского диктатора, арабским принцем, получала в подарок лимузины, бриллианты и дома… Глядя на напомаженную старушку с трясущимися руками, в это было трудно поверить.

– Вам надо было оставить свое имя, вы бы, несомненно, вытеснили конкурентку, – галантно сказал Президент, давая понять, что знает, как ее звали в действительности: Мэрилин Полин. Все это он вычитал в подготовленной помощниками справке. Однако и сама Ким-Мэрилин, и вся киношная тусовка решили, что он прекрасно знает историю Голливуда.

Потом он наградил немолодую, уже забытую диву с вываливающимися из глубокого декольте силиконовыми сиськами. Потом изнуренную пластическими операциями «звезду» семидесятых годов.

Церемония шла своим ходом. Один раз в дверях показался Шон, его секретарь. Он подал знак, означающий, что Директор ЦРУ уже в приемной.

Прием развивался по утвержденному сценарию. Пол Ньюмен открыл череду ответных речей. Он действительно прекрасный актер, но его никогда не ждал Директор ЦРУ, чтобы обсудить важнейший вопрос государственной безопасности Соединенных Штатов.

В гостиной работали добрых два десятка информационных агентств и телеканалов, Настоящему Президенту все время приходилось поддерживать на лице выражение «какой-замечательный-день» и вежливую улыбку. Пятнадцать минут – не так уж и мало. Да и улыбка давалась с трудом. Шесть десантников, погибших этим утром в Сомали, бунт генерала Сафара в Афганистане, пятибалльный ураган на юго-восточном побережье, предполагаемые российско-китайские переговоры в Гуанчжоу – все требовало срочного вмешательства и серьезных решений.

Но премии Центра Кеннеди – это святое. Пока президент вручает золотые конверты героям кинофильмов сорокалетней давности, пока он чмокает в увядшую щечку какую-нибудь секс-бомбу пенсионного возраста, до тех пор все в Америке идет как надо. Следует поддерживать эту иллюзию… Иначе ураган во Флориде, выпалывающий дома, как сорную траву, покажется просто мелким градом.

Когда время истекло и вся компания лауреатов, а также их друзей и прихлебателей уже готова была ринуться в своих лимузинах в Центр Искусств Кеннеди, чтобы продолжить вечеринку, вдруг объявился незапланированный номер. Томми Янг, свободный фоторепортер, личный фотограф и друг Лайзы Минелли, скандалист, кокаинщик и мастер гнусного художественного шантажа, успел расставить в углу гостиной несколько планшетов с какими-то фото. На первом планшете красовалась надпись: «Президент» – крупно, и ниже, чуть помельче: «Тоже человек». Теперь гости, направлявшиеся к выходу, невольно тормозили у планшетов, таращились на огромные, формата А1 фотографии, создавали толчею и беспорядок. Служба охраны отреагировала с опозданием, и, когда рядом с тщедушной фигурой Янга появились два молодца в черных «двойках», незапланированная выставка, можно сказать, уже работала вовсю.

Олсон, начальник охраны, через головы поймал взгляд Президента, покачал черной безмозглой головой: надо же, какая неприятность приключилась… Что любопытнее всего, подумал Президент, ведь Янг каким-то образом умудрился протащить свои хреновы планшеты через строгие рубежи досмотра и контроля. Четыре рубежа. Анекдот, да и только. Чего стоит такой контроль?

– Это ж подарок! – ревел уже из толпы хриплый тенор Янга, которого обступили черные «двойки». – Это ж специально для Его Величества!

Этот гад откровенно стебался, умело и тонко затевая очередной скандал. Хотя формально придраться вроде и не к чему.

В гостиной беспрерывно стрекотали цифровые камеры. Кто-то уже смеялся. Не хихикал тайком в рукав, а откровенно смеялся. Олсон, как танк, подкатился к планшетам, готовый скомандовать что угодно – вплоть до напалмовой атаки, но тут же рядом с ним появился Чайник, то бишь главный специалист по связям с общественностью – мастер по перетасовке колоды, выворачиванию фактов наизнанку, микшированию любых скандалов, и громко объявил:

– Секунду внимания, дамы и господа! Мистер Томас Янг хочет сделать короткую презентацию своей фотовыставки, посвященной двухлетнему юбилею пребывания нашего Президента в Белом Доме. Прошу вас задержаться еще на несколько минут.

Вообще-то два года – это никакой еще не юбилей, а несколько минут – это, ясное дело, не выставка, да и голос у Чайника был такой, словно ему забили в одно место кукурузный початок. Но все же это лучше, чем Янг с заломленными руками на первой полосе «Нью-Йорк Таймс». Начальник охраны ошалело уставился на Чайника, ничего не понимая, пока тот не шепнул ему на ухо несколько слов. Тогда Олсон обернулся к черным «двойкам», показал им что-то на пальцах, и те мгновенно растворились в толпе.

В общем, ничего особенного Янг не учудил. Серия президентских портретов, выполненных в разное время на разных мероприятиях. Президент в комических ситуациях, любимый народом жанр. Косвенный признак популярности. Вот он заглядывает под стол на рождественском приеме в той же Голубой гостиной, словно намеревается поцеловать колено своей супруги, сидящей рядом с каменным выражением лица. Подпись к фото Президент не стал читать, наверняка какая-нибудь сальность. На самом деле его супруга только что уронила на пол бокал дымчатого стекла из сервиза, принадлежавшего еще Томасу Джефферсону, третьему президенту США. Дело даже не в том, что бокал стоил бешеных денег – он все равно застрахован, – а в том, что сервиз из ста восьми предметов, как ни странно, дожил до наших времен в целости и сохранности, считался даже чем-то вроде талисмана Америки… а Президент очень и очень не хотел войти в историю как Разрушитель Америки, Безрукий Джо, ну и все такое. Бокал, к счастью, оказался цел.

Второе фото: Президент выходит на сцену в колледже Чезвик-Каньон, наклонив голову, будто проверяет ширинку. Подпись: «Ты дома, малыш?». Президент хорошо помнил этот выход, каждую из шести ступенек, ведущих на сцену. Это был гипертонический криз, он чуть не упал на лестнице. Голова кружилась так, словно он летел с крыши. Он наклонил голову, как учили когда-то в десантных войсках, и закрыл глаза на несколько секунд. Если бы можно было, он бы сел или даже лег. Но нельзя. Только что было получено сообщение о блокировке американской роты в Панджшерском ущелье, и Президент должен был озвучить официальную реакцию Белого Дома во время выступления в колледже. Студенты решили, что Президент прикалывается. Заржали. Захлопали. А в общем и целом все сошло, через пять минут стало легче, речь он произнес, а спустя два дня рота прорвалась из Панджшера.

На третьем снимке – лицо Президента, очень крупно. Рот приоткрыт, вид озадаченный и, в общем-то, довольно глупый. По расплывчатому фону Президент определил место съемки: авиабаза «Эндрюс», испытания нового класса ракет «Хеллфайр». Испытания были провальными, ракета потеряла управление и самоликвидировалась. Неудачный день.

Президент пил кофе с командующим базой, когда Шон подал ему пакет, в котором находилось подписанное послом в Пекине конфиденциальное письмо. Посол сообщал, что в результате утечки информации из российских дипломатических кругов, можно выдвинуть предположение относительно российско-китайских переговоров в Южном Китае. Возможная тема: строительство ракетной базы или нескольких баз. Конечно, это только гипотеза, догадка, домыслы. Ничего конкретного… Но тема настораживающая! Если русские объединятся с китайцами, да еще разместят на их территории свои новые ракеты, стратегическое положение в мире резко изменится. Худшей новостью могло быть только объявление Москвой третьей мировой войны. Фотограф поймал его как раз в тот момент, когда он сложил (скорее скомкал) листок с сообщением и сунул обратно в конверт. Да, он растерялся, потерял контроль. Не успел повесить маску «какой-прекрасный-день». Бывает. В тот момент он еще плохо представлял себе, какой ответный ход можно сделать, как взять ситуацию под контроль… Возможно, что сегодня, уже через несколько минут, ответ будет найден. В Овальном кабинете ждет Директор ЦРУ с полным комплектом всех документов, осталось только войти туда и сказать: «Итак, что у нас?»

– Спасибо, Янг. Спасибо, старина, – Президент снял со стойки микрофон, кто-то из техников тут же оказался рядом и нажал тумблер на корпусе.

– Когда римский полководец входил в столицу после победного похода, ему устраивали пышный прием – триумф, и это все знают. Но была еще одна традиция: наряду с одами пели и грубые песни, высмеивали недостатки триумфатора. Чтобы не зазнавался…

Президент подошел к оскалившемуся Янгу и похлопал его по плечу (завтра утром это фото будет стоять на первой полосе «Нью-Йорк Таймс» рядом с заголовком «Два года триумфа»).

– Я и не зазнаюсь, – продолжал он. – Президент тоже человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Я смеюсь над собой вместе с вами. Пока первое лицо государства способно смеяться над собой, пока оно, м-м… скажем так, зажигает рок-н-ролл в своей душе, это государство остается сильным…

Президент сделал паузу и добавил твердо и резко:

– Самым сильным в мире.

* * *

– Итак, что там за дружба у русских с китайцами? Каков результат переговоров? Достигнуто ли соглашение о размещении ракет? И будут ли этими ракетами «Палицы»?

Президент сидел на краешке рабочего стола в Овальном кабинете. Поза его, ослабленный узел галстука и висящий на спинке кресла пиджак подчеркивали неофициальный характер встречи. Но что позволено Юпитеру, не позволено быку… Директор ЦРУ водрузил было локти на стол, но ему самому от этого стало так неловко, что он сперва спрятал руки под стол, а потом, сообразив, что это тоже двусмысленно, аккуратно уложил их на край столешницы, как юноша во время первого похода в дорогой ресторан. Директор ЦРУ сидел, если можно так выразиться, по стойке смирно, застегнутый на все пуговицы. Слушая вопросы Президента, он кивал, как будто давая понять, что ответы у него имеются. Когда Президент замолчал, он сделал по инерции еще несколько кивков – уже в полной тишине. Потом откашлялся и сказал:

– К сожалению, никакой конкретной информации у нас нет. С вашего позволения, сэр. Хотя некоторые косвенные признаки имеются… Ровно две недели назад заместитель командующего Ракетными войсками России взял очередной отпуск, который собирался провести с семьей на черноморской даче. Но на дачу он не прибыл, семья находится в Москве. В то же время три генерала из командования Ракетных войск срочно убыли в секретную командировку. Одновременно в срочную командировку отправились ответственные сотрудники Министерства иностранных дел, курирующие вопросы военного сотрудничества. Можно сделать вывод, что предположение нашего посольства подтверждается…

– Значит, дипломатический корпус преуспел в разведке больше, чем ЦРУ? – Президент нахмурился.

– Я бы так не сказал, сэр, – Директор встал. – Просто русский атташе, подвыпив на приеме, проболтался, что сопровождал московскую делегацию в Гуанчжоу. И что в делегации были генералы-ракетчики. Вот и все, что узнали наши дипломаты. Может быть, за этим вообще не стоит ничего серьезного…

Президент привстал со стола, надел пиджак и сел в кресло обычным образом. Это было явное проявление недовольства.

– Нам готовят большой сюрприз. Ситуация, как в Тегеране в 43-м году. Только теперь Москва и Китай по одну сторону фронта, мы – по другую. Это не я представляю ситуацию именно таким образом. Так ее представляют в Москве. Русские хотят взять реванш за поражение в холодной войне, сейчас момент для этого наиболее подходящий. Национал-большевистские настроения, антиамериканская волна в мире, «экономическое чудо» в Китае и инфляция в США. Военное сближение России и Китая представляет большую угрозу для нашего лидирующего положения в мире. Создание ракетной базы русских на территории Китая будет равнозначно прорыву черного ферзя на шестую линию. Можем мы это допустить? Отвечаю: нет. Можем ли мы повлиять на ход переговоров? Отвечаю: должны. Как мы можем повлиять на ход переговоров? Отвечаю: через информацию о ходе переговоров, о каждом малейшем нюансе. Как нам получить эту информацию? И кто должен ее получить? Я ожидал от вас большей компетентности!

Директор ЦРУ теперь стоял по стойке «смирно». От него не ждали оправданий, но больше ему ничего не оставалось.

– Даже в российском правительстве никто ничего не знает. Так называемое «младшее» и «среднее» звенья власти в предполагаемых переговорах участия не принимают, никаких консультантов со стороны, никаких посредников. Они приняли все меры, чтобы не допустить ни малейшей утечки. Естественно, это усложняет задачу, поскольку в высших эшелонах власти наши агентурные возможности очень скромны, если не сказать больше…

– Говорите как есть, – вставил Президент.

– Они равны нулю, сэр, – честно сказал директор.

– Неподкупные русские? – Президент иронично улыбнулся. Но Директор ЦРУ оставался серьезным.

– Можно сказать и так, сэр.

– Странно! При том уровне коррупции, о котором я знаю из ваших докладов…

– Извините, сэр. При том уровне коррупции чиновник высшего управленческого звена добывает себе от пятисот тысяч до миллиона долларов в месяц, причем практически ничем не рискуя. Ни один крупный руководитель не наказан за экономические прегрешения. Надо только не лезть в политику…

– Вот как?!

– Да. Мы не можем предложить им более привлекательные суммы, чем те, которые они уже имеют. Мы можем предложить только реальный риск. При таком раскладе никто не согласится нам помогать…

Президент ошеломленно развел руками:

– Получается, что широкомасштабная тотальная коррупция – лучшее средство от подкупа? Коррупция – зашита от шпионажа?!

Директор опустил взгляд.

– Получается, так… Россия – страна парадоксов…

Президент вдруг понял, что церемония вручения премий Центра искусств Кеннеди больше не вызывает у него раздражения. Он внезапно полюбил старух в макияже, полюбил запах, царящий в Голубой гостиной, когда туда набиваются отсветившее свое звезды. Он полюбил здание Центра Кеннеди. Полюбил даже самого Джона Фицджералда Кеннеди, наделавшего много глупостей, глупо погибшего и потому не успевшего натворить еще больших глупостей. Президент знал, как все будет. Империя цивилизации рухнет рано или поздно, не будет ни Центра Кеннеди, ни премий, ни искусства, ни сериалов, ни дурацких приемов, не будет Нью-Йорка и Вашингтона – ничего не будет, и место, где сейчас стоит Белый Дом, будет покрыто сорной травой, и варвары, чьи костры здесь когда-нибудь зажгутся, посчитают это место проклятым или, наоборот, – святым.

Но Президент не хотел, чтобы империя начала рушиться при нем. Безрукий Джо, Разрушитель Америки. Нет. Когда-нибудь потом. При следующем Президенте. Через сто лет, через двести. Только не при нем.

– Мне нет дела до парадоксов чужой страны, – резко сказал он. – Я поручаю вам самому решать проблемы сбора разведывательной информации…

Голос Настоящего Президента звучал властно, в нем отчетливо слышалось раздражение.

– Вы запомнили вопросы, которые меня интересуют?

– Да, сэр. Конечно, сэр…

– Я жду ответа на каждый из них. Точного и подробного ответа. От этого зависит стратегическое соотношение сил в мире!

– Я все понял, сэр! – Директор ЦРУ коротко поклонился, четко развернулся и стремительным шагом вышел из Овального кабинета.

Аудиенция закончилась.

Президент проводил главного разведчика взглядом и задумчиво покачал головой:

– Миллион в месяц… Простой чиновник… Ничем не рискуя… – тихо проговорил он. – Невероятно!

* * *

8 августа 2002 года. Дайтона-Бич, штат Флорида


Оксана Джефферсон получила статус постоянного жителя Америки и неплохо обновила институтский английский, но в душе оставалась русской девушкой. Это обстоятельство она тщательно скрывала – от мужа, от соседей, от чиновников иммиграционной службы и даже от самой себя. Она искренне хотела измениться и честно пыталась это сделать. Выйдя из дома, она в очередной раз обходила свои владения, всем своим существом впитывая чужую обстановку, чтобы воспринимать ее как привычную и родную. Не получалось.

Разве можно привыкнуть к такой жаре? Да еще при почти стопроцентной влажности? Сумасшедшая солнечная активность, открытая кожа мгновенно обгорает… Даже когда все небо в облаках, то ультрафиолет все равно проходит, и без темных очков не обойтись: сразу появляется резь в глазах. Сильно потеешь, вся одежда мокрая и прилипает к телу. Ощущения такие, точно, не раздевшись, зашла в русскую баню… Через день, а то и каждый день идет дождь. Настоящий тропический ливень, часа два подряд стоит стена воды. А потом, как только выглянет солнце, сразу начинаются испарения, словно густой туман, так что нечем дышать.

Кругом ручьи, болотца, озера, лужи… Все овраги и ложбинки заполнены водой. И крокодилы… Их здесь великое множество, как комаров в Кротово. Наверное, это самое крокодилье место на Земле. Они бродят по пустырям и в рощах подобно собакам и кошкам в Тиходонске. Конечно, они не такие огромные, как в ужастике «Монстр», и на людей вроде бы не нападают: таскают кур, кроликов и прочую мелкую живность, но миссис Хадсон вспомнила случай, когда полутораметровый аллигатор вцепился в ногу соседской корове, ее пришлось отбивать палками… Бр-р-р-р…

Дома здесь недаром строят на холмах или искусственных пригорках. Иначе пришлось бы ходить по воде, отгоняя зеленых тварей. Участки огораживают стальными сетками, чтобы рептилии не проникли в дома. Но сетки не всегда помогают.

Как-то утром, после очередного дождя, Оксана шла по дорожке и с ужасом увидела мокрые следы крокодильих лап. Она закричала, хорошо, что Билл был дома, он выскочил, обшарил весь двор, нашел и выбросил за забор непрошеного гостя – тот был почти с метр длиной. Оказалось, что в одном месте сетка оторвалась от земли… Билл говорит, что для человека опасны рептилии длиной не меньше трех метров, но такие встречаются редко. Слабое утешение! А вдруг в каком-то болоте вырастет пятиметровая тварь и наведается ночью на их участок? Разве можно привыкнуть к такой возможности?

Оксана обошла бассейн, отметив, что на голубой глади воды опять плавают листья, прошла в глубину сада, внимательно глядя под ноги, увидела между деревьями опрокинутый складной стул, подняла его и села, заложив ногу за ногу. Загорелые, покрытые едва заметным пушком ноги были похожи на нежную розовую кожицу висящих вокруг персиков. Стул остался со вчерашнего дня – вчера она тоже сидела здесь, привыкая к новым ощущениям. Ощущать себя хозяйкой персиковой рощи было непривычно и приятно.

Эта роща вместе с домом раньше принадлежала латиносам. Здесь, на юго-восточном побережье, их очень много. Не меньше, чем крокодилов, а может, и больше. Латиносы, латиносы, кругом одни латиносы. Гибкие, смуглые, с дерзкими, прожигающими насквозь глазами… Они увязываются следом на улице, делают неприличные движения бедрами, высовывают влажные красные языки, изображая, будто лижут мороженое…

Билл советует держаться от них подальше, они могут быть опасны еще больше, чем аллигаторы… Конечно, если бы Оксана выбирала между этими опасностями, она бы выбрала латиноса – тот, по крайней мере, сухой и теплый, даже горячий… Но у Билла другое мнение. Он даже подарил ей баллончик с горчичным газом, а дома хранится пистолет, из которого он научил ее стрелять. Когда она получит гражданство, ей можно будет носить оружие в сумочке или возить в машине. Сам Билл всегда вооружен: он считает, что пистолет есть не просит, а в определенной ситуации может здорово выручить, даже спасти жизнь. Здесь многие так считают: каждую неделю Билл продает несколько пистолетов – именно таких, которые можно носить с собой. Это тоже непривычно.

Дома здесь странные: не из кирпича или дикого камня, а из чего-то, похожего на гипсокартон, как декорации в театре. На площадке у бассейна стоит деревянный щит с грубо нарисованным злодеем – по утрам Билл метает в него ножи, попадая злодею в голову или грудь. Однажды он промахнулся, и нож воткнулся в стену, чуть не пробив ее насквозь. Разве бывают настоящие дома с такими стенами?

Внутри, правда, есть все, что нужно: и сплит-система, и джакузи, и даже настоящий камин… Но состояние оставляет желать лучшего: полы на кухне прогнили, стены в кладовой поражены грибком. Зато на участке все по-другому – аккуратно и респектабельно: большие газоны, полукруглый бассейн, площадки и дорожки, выложенные кусками мрамора, своя роща… А с другой стороны дома – океан. Почти у самого порога. Частный пляж в четыре акра и пристань.

Дом походил на цыгана, одетого в парчу, но с немытыми ногами. Латиносы чем-то похожи на цыган. Если бы прежние хозяева следили за домом, он бы не испортился. Сейчас приходится делать ремонт. У них работали строители из какой-то крутой компании, чуть ли не от самого Дональда Трампа, главного богача на побережье. Строители были латиносами, они рассматривали ее жадными глазами и восхищенно цокали языками. Может, поэтому, Билл выгнал их через два дня – после того, как она показала молодому смуглому мальчишке, где в сарае хранятся лопаты и молотки. Видно, приревновал, хотя и не признается: сам понимает, что это глупость: ревновать к ребенку… Сказал, что найдет белых рабочих, но пока не нашел. И белого садовника не нашел, а ведь за бассейном надо следить и газоны стричь дважды в неделю.

Оксана часто звонит в Россию, подружки ей завидуют, а мама советует не объедаться персиками. Но она их вообще не ест. И даже не хочется, потому что персиками пропитан весь воздух в этом штате, она сыта тем, что впитывает этот сладковатый запах ежесекундно через поры кожи. Просто удивительно: вот она, настоящая роща из персиковых деревьев. Даже не вишневый сад. Собственная персиковая роща. Это очень круто. Даже у Сурена не было своей персиковой рощи. Зато дом у него был каменный, такому никакой ураган не страшен…

Она поспешно отогнала ненужные мысли. Прошлая жизнь осталась в России. Южный городок Тиходонск, захолустный поселок Кротово, военный городок, в котором она жила с первым мужем лейтенантом Кудасовым, секретный ракетный поезд, из-за которого произошло столько неприятностей, богатый любовник Сурен, годящийся ей в дедушки…[18] Обо всем этом лучше не вспоминать!

Оксана представляла себе Америку совсем другой. Небоскребы, неоновое зарево, умопомрачительные магазины, стада шикарных автомобилей, толпы красивых людей в красивой одежде, круглосуточное бурление жизни, вечный праздник. Таким по телевизору показывали Нью-Йорк. Но они приехали в Моксвилл – унылый провинциальный городок, расположенный в шестидесяти милях от другого провинциального городка, который назывался Лэнгли и в котором находилось учреждение, где Билл работал. Правда, с работой у него не заладилось, начались какие-то неприятности, и они переехали во Флориду, к океану – «сменили среду обитания», как говорил Билл.

Он открыл в Дайтона-Бич оружейный магазин и купил дом в пригороде у тех самых цыган-латиносов с немытыми ногами. За четыре месяца Оксана так и не смогла привыкнуть к новому месту. Конечно, вид очень красивый и недалеко от города – минут двадцать на машине, и море очень чистое, теплое, можно сидеть в нем часами, воздух изумительный, пляж из белоснежного песка, без бумажек, бутылок, яичной скорлупы и прочего свинства. Весь мусор вывозят на машинах, американцы вообще очень бережно относятся к своей природе. Короче, здесь хорошо отдыхать две недели в году, но не жить. Это такое же захолустье, как Моксвилл. Основная застройка – так называемые таунхаусы: двухэтажные дома, соединенные боками. Деревня. Владелец соседнего участка Джон, владелец большой торговой компании, в свободное от работы время ходит в драных шортах и смешной маечке, купленной на сезонной распродаже за два доллара. Хотя ездит в «Порше». После семи вечера улицы пригорода не то что пустеют – вымирают.

Все женщины старше тридцати занимаются продажей недвижимости, по крайней мере на словах, – они только об этом и говорят: дены, даннинг румы, вокинг-клозеты, фэмили румы, преконстракшены и основное: уан бедрум, ту бедрум, ери бедрум… Оксана, чтобы влиться в местное общество, честно отходила на месячные курсы, честно сдала экзамены, после чего Билл купил для нее лицензию. Она так ничего и не продала до сих пор.

Да, Америка оказалась совершенно не похожей на Америку. Она, честно говоря, разочаровалась, хотя тщательно это скрывает. Вместо праздника – скука, крокодилы, латины, да и климат очень тяжелый… Плюс землетрясения, ураганы, тайфуны и смерчи. Землетрясений они, к счастью, пока не видели, а ураган – вот он!

В небе на юго-западе висит туча, похожая на огромный сливовый торт, перевернутый вверх тормашками. Вот обмазанные лиловатым кремом края, доходящие до самой земли, закрученные жуткой спиралью, а рядом – ослепительной голубизны небо. Билл говорит, это холодный фронт.

Местные жители воспринимают такие катаклизмы спокойно, они давно к ним привыкли. Без паники скупили в магазинах продукты, свечи, спички, соль, чай – точно как русские перед лицом надвигающейся беды. Только запастись спиртным для храбрости здесь не удастся – муниципалитет запретил продажу, чтобы не усугублять ситуацию.

Соседи с прилегающих участков съехали еще вчера, некоторые остались, только позабивали окна деревянными щитами, в надежде, что ураган пройдет мимо. К ним тоже приходили военные из национальной гвардии: эвакуация – через день-другой от персиковой рощи останутся лишь несколько покореженных стволов, торчащих из мутной воды. Билл послал их подальше, он не боится урагана. Гвардейцы повертели пальцем у виска и ушли. Оксане хотелось повторить их жест, но она не посмела.

– Видела? Ты видела? – крикнул Билл, высунувшись по пояс из окна.

Он показывает на сливовый торт в небе.

– Йе-с, – раздельно ответила ему Оксана.

Билл что-то задумал. Через минуту появился в роще, схватил ее за руку и потащил на причал, к катеру.

– Пошли смотреть, как рыбы уходят.

– Куда они уходят? – спросила Оксана.

– На глубину. Пошли, пошли.

– Там же ураган! Ты что, с ума сошел?

– До урагана далеко, не бойся!

Вода мертвая, как стекло. Билл, гремя сандалиями, вскочил на мостик и завел двигатель. Сквозь шум дизеля слышно, как он восторженно матерится по-русски. Оксана спустилась в каюту и накинула штормовку. Посмотрела мимоходом в зеркало: лицо умытое, без макияжа. Непривычно, но здесь так принято. Зачем Билл придумал эту прогулку? С ураганом шутки плохи. Но муж знает, что делает. Он сильный, смелый, и с ним не страшно.

Поднявшись на палубу, она увидела, что бока сливового торта кто-то пытался подровнять – там появились горизонтальные полосы, будто следы от пальцев. Спираль закручивается все туже. А под брюхом у тучи высовываются осторожные щупальца – смерчи. И катер полным ходом летит им навстречу.

– До них сто миль, не меньше! – орет Билл. – Не бойся!

Правая рука на штурвале, левой он прижимает Оксану к себе, выдавливая из нее остатки малодушия и тревоги, потом крепкая ладонь привычно скользит по телу, от груди к бедрам, со значением оглаживает мягкие ягодицы… Неужели у него на уме это?

Вода у самой кромки горизонта окрашена ослепительно белым. Белое растянулось на несколько километров, как огромный морской змей. Оно извивается, меняет форму. Живое. Страшное…

– Поворачивай домой! – просит Оксана.

– Never, – с улыбкой отвечает муж.

– Поворачивай, Билл! Нас унесет в небо или утопит…

– Плавки забыл, – говорит он. – Хочешь, искупаемся голышом?

Лучшее, что есть в Америке, – это Билл Джефферсон, ее муж. Лучше небоскребов, казино и статуи Свободы. Первый парень в Соединенных Штатах. Но сейчас он перебарщивает…

– Я боюсь, Билл! Давай вернемся…

Оксана хотела убежать с мостика, но его левая рука обхватила тонкую талию, словно стальной обруч.

– Выпей, и страх уйдет…

Он кивнул, показывая вниз: из кармана шорт торчит горлышко фляги. Оксана достала флягу, отвернула крышку и сделала несколько глотков. Это ирландское виски, оно будоражит кровь, прогоняет страх и вселяет неистовый боевой дух своих создателей. Их белая моторная яхта несется по мертвой глади океана, и с высоты она, наверное, похожа на крохотную мушку, ползущую по огромному зеркалу. Впереди усиливается грохот и шум стихии. Вода прозрачная, ее будто и нет вовсе, только зеленоватый свет за бортом. И в толще воды проносятся стремительные тени.

– Рыба, – сказал Билл. – Уходит на глубину. Спасается.

Тени летят на северо-восток, прочь от урагана. Сливовый торт в противоположной стороне неба уже почти коснулся океана, окутался дымкой – это смерчи гуляют, поднимают воду, превращают ее в пыль.

До Оксаны вдруг дошло, что Билл обманул ее, – до них не более десятка километров, и они приближаются. Если закрыть глаза на несколько мгновений, а потом открыть, картина меняется: смерчи вырастают, вырастают и темнеют, к ним добавляются новые. На этот раз она не пыталась убежать и ничего не говорила, а только еще раз приложилась к фляжке.

– Дай мне, – просит Билл и допивает то, что осталось. Его рука поднимает короткое платьице, ныряет под узкие трусики и настойчиво гладит ягодицы и то, что находится между ними.

– Не надо, – говорит Оксана, зная, что это бесполезно и он сделает все по-своему.

– Надо, – отвечает Билл. – Сними их…

Катер идет в ураган, холодные брызги летят в лицо, надвигающаяся опасность обостряет ощущения. Билл овладевает ею сзади, прямо на мостике, и это так не похоже на пресные супружеские соития в домашней спальне… Ее анатомическое устройство позволяет впустить в себя партнера, не наклоняясь. Он по-прежнему держит ручки штурвала, а она, закрыв глаза, стоит между его руками, вцепившись в деревянные спицы рулевого колеса. Наблюдателю со стороны может показаться, что они вместе управляют яхтой, но это обманчивое впечатление – то, что они делают вместе, связано с нижней частью их соединившихся тел и с теми движениями, которые совершает Билл, повторяющий дразнящихся латиносов, когда они имитируют то, что сейчас происходит в действительности. Впереди, в самом чреве переплетения черных смерчей, сверкает молния, и ее змеящийся миллионовольтный разряд совпадает с тем сладостным разрядом, который пронзает сцепившиеся тела.

– А-а-а-а! – радостно кричит Билл, перекрывая грозный шум стихии.

– А-а-а-а! – кричит освобожденная от страха Оксана.

Их переполняют чувства, неведомые сотням и тысячам благопристойных и умеренных супружеских пар, неспособных на подобные безумства…

Потом нос яхты врезался в белое и живое, и двигатель на какое-то время захлебнулся, а потом заработал на высокой тревожной ноте. Это огромная колония медуз, превративших узкую полосу океана в желе. Билл выключил двигатель, вывернул руль и стал ждать, когда течение разнесет их с медузами в разные стороны.

– Все-таки мы правильно сделали, – сказал он. – Правильно, что уехали из Моксвилла. Подальше от этих говнюков.

– Да, – подтвердила Оксана, тяжело дыша. Что бы ни сказал Билл сейчас, она бы с ним согласилась.

Начался дождь. Вернее, это густой туман, облако из водяных брызг. Оксане казалось, что она видит, как по крутящимся водяным воронкам, словно в лифте, поднимаются к небу стаи рыб, не успевших уйти от непогоды.

– Особенно Фоук, – процедил Билл. – Уж кто-кто… Плосколицый перестраховщик. Никто не знает меня, как он. Он не должен был сомневаться во мне. И другим не должен был позволить сомневаться…

Оксана понимала, что наступил тот редкий, почти невозможный момент, когда Билл Джефферсон говорит с женой о своей работе. Делится с ней своими проблемами. В другое время она с радостью поддержала бы разговор, но грохот урагана надвигался, смерчи, как огромные хищные щупальца, тянулись к катеру, чтобы высосать жизнь из ничтожных маленьких людишек, осмелившихся противопоставить свою слабую плоть чудовищной силе урагана.

На нее вновь накатила волна страха, даже поджилки затряслись, она еле сдерживалась, чтобы не завизжать во весь голос.

– Давай домой, Билл, – сказала Оксана. – Я тебя очень прошу!

Билл безропотно кивнул, включил двигатель и передвинул рычаг газа, разгоняя катер в сторону берега.

– Как скажешь. Желание жены для меня закон!

– И давай уедем на пару дней, как все наши соседи. Переждем ураган в безопасном месте. Так будет лучше! Ну, пожалуйста…

– Как скажешь, – нехотя повторил Билл.

Белая букашка на прозрачном стекле набирала скорость, резво уходя от надвигающегося урагана, и жадные черные смерчи не могли до нее дотянуться.

* * *

28 июля 2002 года. Лэнгли, штат Вирджиния


– Дружба русских с китайцами противоречит нашим национальным интересам. Поэтому операцию я предлагаю назвать «Враждебная дружба», – так начал оперативное совещание Директор ЦРУ. Возражений не последовало, и он приободрился, как будто выбор названия автоматически определяет успех операции.

– Каков результат переговоров? Достигнуто ли соглашение о размещении ракет? И будут ли этими ракетами «Палицы»?

Задавать вопросы гораздо легче, чем отвечать на них. Тем более, если задаешь вопросы подчиненным, а отвечаешь на них первому лицу государства. Поэтому Директор за большим овальным столом у себя в кабинете чувствовал себя гораздо уверенней и спокойней, чем в Овальном кабинете Белого Дома.

Напротив, на жестком стуле, сидел начальник русского отдела Ричард Фоук – седовласый малаец с раскосыми миндалевидными глазами, широким смуглым лицом и густыми черными усами, которые в данный момент усиленно гладил, что выдавало крайнюю степень озабоченности.

Справа, на таком же стуле, вытянулся начальник технического сектора Дэвид Варне – худощавый, с узким лицом и высоким лбом интеллектуала.

Слева напряженно застыл начальник аналитического сектора Мэл Паркинсон, который и внешним видом, и манерами являл собой образец типичного английского джентльмена. Все трое заметно скованны, озабочены и чувствовали себя не в своей тарелке.

Чего нельзя было сказать про Лоуренса Кольбана – маленького сморщенного человечка с беспорядочно торчащими клочками волос на громадной голове. Он непринужденно развалился в стоящем на отшибе кресле, закинул ногу на ногу и поочередно рассматривал то орлиный профиль Директора, то свои носки персикового цвета. Ему это дозволялось. Бывший профессор, а ныне главный технический специалист ЦРУ слыл техническим гением и, как каждый гений, имел свои странности, с которыми окружающим приходилось мириться. Поэтому Директор не обращал на вольную позу Кольбана ни малейшего внимания. Он продолжил свой монолог.

– Эти вопросы интересуют Президента. Ответить на них я предлагаю вам. Какие имеются предложения?

В кабинете воцарилась тишина. Ясно было, что предложений у собравшихся негусто. Наконец, Дэвид Варне пошевелился на своем стуле:

– Дистанционно снять информацию с правительственных линий связи. Вот наиболее реальный и со всех сторон предпочтительный выход. Как по соображениям конспиративности, так и экономичности.

– Хорошо, – требовательно произнес Директор. – Как это сделать?

– Спутник. Мы попробуем сделать это через спутник, сэр.

– По-вашему, запуск спутника – это экономично?

– Новый спутник не потребуется, – сказал Варне – Но техническую сторону вопроса лучше осветит профессор Кольбан…

Кольбан с прежним интересом рассматривал носки. Услышав свою фамилию, он вытянул губы трубочкой и вдруг улыбнулся:

– В том-то все и дело, что новый запуск не понадобится! На орбите сейчас восемь разведывательных спутников. Наименее загруженный – «Лакросс», запущенный нами в девяносто первом. Он почти не используется, но на нем очень мощная аппаратура. К тому же она оказалась адаптируемой к отслеживанию электронных сигналов в кабельных сетях. Это вполне отвечает нашей конкретной задаче…

– И? – спросил Директор. Он мало что понял и боялся, что подчиненные это заметят, а потому был предельно краток.

– Я могу переконфигурировать сканер «Лакросса». Загрузим в старый ящик новую программу. И посмотрим, что получится…

– А что может получиться? – холодно спросил Директор.

Кольбан улыбнулся еще шире и потер маленькие ладошки, будто хотел добыть огонь трением.

– Как всегда. Или положительный результат, или отрицательный. Но отрицательный тоже положительный, потому что позволяет перейти к новым методам…

– Действуйте, – скомандовал Директор, чтобы прекратить этот балаган.

* * *

«…астрономы-любители, объединенные в международную сеть канадским экспертом Тэдом Молжаном (Ted Molczan), по данным оптических наблюдений установили, что американский спутник радиолокационной разведки Lacross-2 совершил небольшую коррекцию высоты орбиты. Этот любопытный факт означает, что подал „признаки жизни” самый долгоживущий в мире низкоорбитальный аппарат видовой разведки – спутник был запущен в 1991 году…»[19]

* * *

5 августа 2002 года. Весь мир и космос


– Оп-па. Старичок ожил, – сказал молодой человек, сидящий перед компьютером в своей квартире в северной части Ванкувера (Британская Колумбия, Канада).

– Все думали, что он сдох, превратился в космический мусор… а он маневрирует. Во как бывает!

На экране компьютера перемещались черные и зеленые массы, на фоне которых время от времени вспыхивали и гасли бледно-голубые блики. Блики, судя по всему, тоже двигались… но никакой интриги, ничего интересного в этом, на первый взгляд, не было. На первый взгляд. Если всмотреться внимательнее, картина постепенно приобретала объем и содержание: некое металлическое тело цилиндрической формы, повисшее в темном пространстве, где черный цвет из-за низкого разрешения разлагается на пиксели самого разного оттенка. Металлические грани местами сливаются с пространством, местами бликуют от источника, находящегося за пределами экрана. Этот источник – Солнце. Тело похоже на диковинную стиральную машину цвета нержавеющей стали, снабженную двумя плоскими ячеистыми крыльями.

Студент из Ванкувера был астрономом-любителем, одним из разбросанных по земному шару членов международного астрономического общества. Они арендовали крупнейшие телескопы по всему миру, и через интернет получали электронную картинку на свои компьютеры, наблюдая космос в режиме реального времени. Что может быть увлекательнее, чем изучение Вселенной, не вставая с домашнего дивана!

Происходящее на экране заинтриговало молодого человека. Он откупорил новую бутылку пива и, не отрывая взгляда от экрана, выпил ее. Потом связался через «Скайп» со своим приятелем-студентом в Сан-Кристобале (Венесуэла) и сказал в микрофон:

– На стотридцатикилометровой орбите кое-что происходит. Глянь, если ты еще не в фокусе. Настоящий рассвет мертвецов.

Ответ, который через некоторое время пришел от приятеля из Венесуэлы, можно было бы перевести на русский, как призыв помочиться ему в ухо и совершить насилие над его лысый черепом.

– Он ведь был раньше на орбите 130! – обескураженно завопил Сан-Кристобаль.

– Он опустился, – констатировал Ванкувер. – Причем не от старости. Это маневр…

– И какого хрена это значит?

– Может, уклонился от столкновения? Там же почти восемь сотен спутников… А точнее – семьсот девяносто пять.

– Только с кем он мог столкнуться? Ты видел другой объект?

– Если это мелкий фрагмент или рой какого-то мусора, то мы ничего и не увидим, – рассудительно сказал парень из Венесуэлы. – А у него автоматика сработала…

Собеседник из Ванкувера был начитанным и много знал про спутники. Впрочем, и про все остальное в мире он тоже знал.

– Это может быть маневр для разгрузки силового гироскопа!

Звуком, соответствующим русскому «гы-ы», Сан-Кристобаль выразил свою оценку всеобъемлющим познаниям коллеги. Венесуэла тоже скептически оценила высказанное мнение.

– Много ты понимаешь в гироскопах! Чего его разгружать? Что он – упирался старичку в задницу?

– Может, война? – после недолгой паузы предположил Сан-Кристобаль.

– Да у них что ни день, то война, – сказала Венесуэла. – Это же шпион. Только он старый, как мамонт…

– Раз держат на орбите, значит, рабочий ресурс не исчерпан. А вообще-то у них целый рой шпионов, – задумчиво сообщил Сан-Кристобаль.

– Секретных спутников сорок штук, – вмешался всезнайка из Ванкувера. – Только они все разные. На низких орбитах работают восемь. Этот из серии «Лакросс» – радиоразведка. Самый первый.

– Ничего себе! – удивился Сан-Кристобаль. – Откуда ты это все знаешь?

Ванкувер довольно засмеялся.

– Газеты читать надо! Когда его запустили, такой скандал поднялся! «Монстры „холодной войны"!»

– А как разнюхали газетчики? – удивился Сан-Кристобаль.

– Да очень просто! Сенат ограничил ассигнования на разведку, заказчик не смог расплатиться за двигатели, в результате корпорация «Боинг» предъявила к НАСА судебный иск! Ну, те вынуждены были признаться, что являются просто ширмой, а настоящий заказчик – Управление разведки, так все и выплыло… Вот тебе цена всей этой хреновой секретности… Я собрал целую папку газетных вырезок, могу переслать копии…

– Да… Но кому-то за это наверняка надрали задницу! – протянул Сан-Кристобаль.

В диалоговом окошке «звонилки» в Ванкувере появились сообщения о входящих звонках. К разговору присоединились астрономы-любители из Кардиффа (Уэльс, Великобритания) и из Страсбурга (Франция).

– Новости орбиты: оживший труп неизвестного старика, – торжественно объявил Кардифф. – У него даже между ног что-то зашевелилось.

– Антенны выпустил, – радостно дополнил Страсбург – И дополнительную солнечную батарею раскрыл.

– Да знаем, видели, – отозвался Ванкувер.

– Как раз обсуждали эту картину, – сказала Венесуэла.

– И что это значит? – спросил Кардифф.

– Накрылся кто-то из молодых «шпионов», – предположил Страсбург. – Вот старика и запрягли.

– У молодых наверняка есть дублеры, все накрыться сразу не могли, – пробурчал Ванкувер.

– А может, все-таки война? – не успокаивался Сан-Кристобаль.

– М-м-да, – сказал Кардифф.

– Это инопланетяне, – сострил Страсбург. – Повесили веб-камеру в общественной уборной Солнечной системы.

Кардифф и Сан-Кристобаль ответили на шутку вялыми «гы-ы».

– Кстати, из обсерватории во Флориде пришло сообщение, – вспомнил Кардифф. – К ним идет ураган, эвакуируют все побережье. Так что сохраняйте картинки, пока телескоп работает. Завтра в четыре утра по Гринвичу все приборы отключаются.

– Ну конечно, – хмыкнул Ванкувер. – «Все приборы»! Отключат только студентов и любителей, кто отстегивает им свои кровные со стипендий. Гады… А воякам и старым педрилам из бюджетных институтов они никогда каналы не зарубали, даже когда «Катрина» была. Я точно знаю. Эти как работали, так и будут работать… У меня девчонка знакомая в обсерватории Хейла работает, так она говорила…

– Это кто, Памела… как ее там… Суинкли? – перебил его Сан-Кристобаль. – Девчонка?

Прежде чем Ванкувер ответил, Кардифф почему-то засмеялся нехорошим смехом, словно он что-то знал об этой Памеле Суинкли такое, что характеризовало ее не с самой лучшей стороны. В ответ Ванкувер мрачно поинтересовался, чего это, собственно, он ржет. Сан-Кристобаль срывающимся от сдерживаемого смеха голосом сообщил, что Кардифф в каком-то там году проходил практику на том самом телескопе Хейла и что у него там…

В общем, с этого момента разговор молодых людей перешел на личные и более приземленные темы и интереса для стороннего наблюдателя не представлял никакого. Это уж точно.

* * *

Металлическое тело на 130-километровой орбите, с изъеденной «солнечным ветром» поверхностью и отдаленно похожее на крылатую стиральную машину непривычно большого размера, получило команду с Земли. Защелкали, выходя из летаргического сна, многочисленные реле и автоматические переключатели, провода нагрелись от побежавшего внутри потока электронов, загудели топливные насосы, впрыскивая в камеры сгорания остатки жидкого топлива, ожила система зажигания…

Включив тормозные двигатели, космическое тело опустилось еще на полтора километра. Чтобы не съехать вниз окончательно, ускорилось несколькими стартовыми импульсами. Закрепилось неторопливо на новой орбите, неподвижно повиснув посреди вечной темноты, как елочная игрушка с вспыхивающими огоньками сопел. Но огоньки быстро погасли. А неподвижность была иллюзией. На самом деле металлический цилиндр стремительно летел в безвоздушном пространстве. В очередной раз он пересек терминатор[20], и яркий свет заиграл на полированной поверхности, вдыхая энергию в распластанные крылья солнечных батарей. Автоматика тут же переключила бортовую аппаратуру на внешний источник питания и перевела никелево-кадмиевые аккумуляторы в режим подзарядки.

Цилиндр вращался вокруг Земли, но его скорость была гораздо больше, чем скорость вращения планеты: за полтора часа он совершал полный оборот. За три секунды проносился из конца в конец Елисейских полей, за пять – проскакивал Невский, всего семь секунд ему требовалась, чтобы – «эх, вдо-оль по Питерской, да по Тверской-Ямско-о-ой», – покрыть бывшую улицу Горького, главную улицу Москвы. Семь секунд, и глазом моргнуть не успеешь.

Через всю Россию, от Калининграда до Владивостока, – за каких-то двадцать восемь минут проносился низкоорбитальный разведывательный спутник «Лакросс» – штатная единица американской системы видовой разведки IMINT. Один из ветеранов, старичок, запущенный еще в 1991-м году с узкой задачей обнаружения и контроля радиолокационных станций и командных пунктов противника, со снятием их частотных характеристик и отправкой добытой информации в АНБ[21]. Его технические возможности не были использованы и на 50 процентов, но нужда в нем постепенно отпала: появились спутники-шпионы многоцелевого назначения – с оптическими, тепловыми и инфракрасными датчиками, которые обнаруживали РЛС и КП еще на стадии строительства, задолго до того, как они начинали излучать высокочастотные импульсы.

Последние четыре года «Лакросс» находился на заслуженном отдыхе, нарезая бесполезные круги вокруг Земли и ожидая неизбежного часа, когда законы физики спустят его с орбиты и сожгут в верхних слоях атмосферы. И вдруг, по прихоти Центра управления, ему пришлось на старости лет очнуться от дремы, скорректировать орбиту, выпустить дополнительные антенны и приготовиться к получению новых программных архивов. «Давай, дружище, пора показать, на что мы способны!..»

Внутри металлического цилиндра началось движение – невидимое, но стремительное. После получения радиосигнала с Земли в его компьютерном мозге распаковались несколько программных файлов, и теперь к способности отслеживать высокочастотные импульсы добавились навыки улавливать электронные сигналы в кабельных сетях.

Команда: пробное сканирование. Цель: сеть кабельных каналов на участке протяженностью двадцать километров между пятьдесят третьим и сорок пятым градусами северной широты. Опять-таки – ничего, казалось бы, не произошло, но «Лакросс» успел всосать и тут же выплюнуть обратно на Землю, в Центр управления, гигабайты информации. Символы, пиксели, признания, угрозы, обычная пустая болтовня (по большей части, на английском и французском, поскольку спутник находился над Британской Колумбией), пестрые лоскуты оцифрованной человеческой жизни. Компьютер не интересовался человеческой жизнью. И даже пойманное им среди прочих сообщение о том, что некая Памела Суинкли давно уже не девочка, нисколько не взволновало его.

Через двадцать минут, когда спутник достиг западных границ России, поступила новая команда о сканировании. Цель: кабельные линии связи на ранее заданной широте. Двадцатикилометровую полосу южнее Калининграда спутник покрыл за двадцать две с половиной секунды, все это время он честно пытался высосать информацию из тяжелых, освинцованных кабелей правительственных линий, из разноцветных жгутовых пучков телефонных станций, из тонких компьютерных проводков. То, что могло являться информацией, было, скорей, похоже на бессмысленный и беспорядочный рой космической пыли.

Компьютер не отличал государственных секретов от бытовых сплетен, ему было наплевать на разницу между ними. Когда Центр продублировал команду, спутник отправил на Землю еще несколько гигабайт «космической пыли». Потом еще. Да сколько можно? Сотни тысяч хаотично перемешанных слов, просеянные через фильтры звуки, сложившиеся совсем в другом порядке, свист космического пространства… Пыль и хлам, шум, туман. Даже при всем своем металлическом равнодушии, спутник-шпион почувствовал какой-то диссонанс, тревогу, словно вот-вот закоротит электрическую цепь. То, что он выкачивал из разнообразных кабельных линий, было слишком уж неправильным, не… как это сказать на языке металла? Неструктурированным, что ли…

После десятиминутной паузы, когда Центр, похоже, переваривал создавшуюся ситуацию, мозг спутника получил еще один программный пакет. Распаковав его, он обрел новую способность: теперь он услышал слабое электромагнитное эхо от щелчков миллионов и миллионов компьютерных клавишей на Земле. Каждая клавиша на каждом компьютере издавала свой, отличный от других щелчок, и из этого гула вполне могла родиться стройная симфония, стройная и осмысленная… Тра-та-та-тара-та-ра. Только клавишей слишком много, только сигнал слишком слаб. И никаких электронных мозгов не хватит услышать в этом стрекоте мелодию.

Получив результаты сканирования электромагнитных помех, Центр надолго замолчал. Потом выдал очередную команду.

Команда: фиксация сети защищенных кабельных линий на территории России, их привязка к местности в установленной системе координат.

Через девятьсот минут после начала работы «Лакросс» завершил десятый полный виток вокруг Земли. Когда он снова оказался над Британской Колумбией, пришло сообщение: работа закончена, отбой. Металлический ящик не разбирался в человеческих эмоциях, ему это не было интересно, но на этот раз в стандартном наборе импульсов, пришедших из Центра, ему почудились раздражение и разочарование. Не удалось. Не получилось. Не сложилось что-то в его сегодняшней работе.

Отбой, все системы перевести в режим ожидания.

После отбоя положено спать. И спутник-шпион «Лакросс», ветеран видовой разведки IMINT, снова уснул на долгие годы.

* * *

8 августа 2002 года. Лэнгли, штат Вирджиния


– Мы получили результат, и результат этот отрицательный, – доложил Кольбан почти радостно, преданно глядя в глаза Директору – Спутник отработал просто прекрасно. Новые программы адаптировались в управляющем компьютере без проблем, а это было наиболее сложным моментом. «Лакросс» отутюжил территорию в семьсот тысяч квадратных километров, он зафиксировал сеть линий секретной – правительственной и военной связи России, он снял все сигналы и благополучно передал их на Землю. Но расшифровать их мы не смогли. И никто другой не сможет. Слишком велик объем информации, к тому же она не систематизирована и растворена в помехах, посторонних шумах, фоновых сигналах… Если разобрать аккуратно по полочкам тот мусор, который «Лакросс» передал нам из космоса, то, в принципе, можно будет что-то понять, хотя и не в полном объеме… с пятого на десятое. Но на разбор лет десять уйдет. К тому времени появятся более мощные и точные сканеры. Хотя и правительственные линии наверняка будут уже не те…

Кольбан закончил свою маловразумительную речь и хрустнул пальцами, будто поставил точку. Он явно был доволен собой. Директор смотрел на профессора в упор и сейчас выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

– Значит, все прекрасно, работа проведена успешно, но решить задачу не удалось?

Фоук и Паркинсон напряглись. Барнс и вовсе втянул голову в плечи. Предстояла гроза.

– Совершенно точно, – кивнул Кольбан. – Вы все досконально поняли.

К удивлению присутствующих, шеф сдержался.

– Значит, технического решения задачи не существует? – произнес он.

– Нет, – покачал огромной головой Кольбан. – Техническое решение существует. Я разработал совершенно новое, уникальное по своим характеристикам сканирующее устройство, которое способно передавать информацию на спутник. Оно может много лет работать в автономном режиме. Но должен найтись человек, который навесит его непосредственно на кабель. Впрочем, оно закрепляется очень легко.

Профессор улыбнулся и этим переполнил чашу терпения Директора. Но он занимался йогой и мог сдерживать бешенство. К тому же американская правовая система способствует вежливому обращению с подчиненными.

– Спасибо, профессор. Вы можете быть свободным.

Дождавшись, пока Кольбан вышел, Директор обвел глазами остальных.

– Избавьте меня в дальнейшем от прямого общения с этим… м-м-м… человеком, Фоук. Он мыслит частными категориями. Прорабатывайте с ним вопросы на своем уровне.

Раздражение в голосе было единственным индикатором владевших им чувств.

– Я понял, сэр, – сказал Фоук и вытер лоб платком. – Думаю, мистер Варне учтет это замечание и сделает выводы. Частности не следует выносить за пределы технического сектора.

Дэвид Варне кивнул и записал что-то в электронный блокнот. Мэл Паркинсон посмотрел на него и тоже сделал какую-то запись.

– Ну а что касается агентурного проникновения, – продолжил Директор. – Какие есть соображения? Русский отдел в последнее время не баловал нас открытиями.

Фоук, который в течение беседы успел несколько раз поменять положение тела в поисках оптимального варианта, теперь пошевелился снова.

– Вы правы, господин Директор. Новых приобретений агентуры у нас в последнее время немного: в России стало очень сложно работать…

Директор хотел сказать что-то ядовитое, но передумал. Ведь про те сложности, о которых он рассказал Президенту, он узнал от начальника русского отдела.

– К тому же для операции «Враждебная дружба» нужен особый агент. Отличное здоровье и физическая подготовка, личная смелость, склонность к риску, хорошее знание российской обстановки, определенные технические способности, навыки работы в подземных коммуникациях… Словом…

– Словом, у вас нет таких специалистов, – то ли спросил, то ли констатировал Директор.

– Среди действующих сотрудников нет…

– Среди действующих?!

– Да. Но один бывший наш офицер подходит по всем статьям.

– Кто? – спросил Директор.

– Билл Джефферсон. Псевдоним «Мачо». Операция «Мобильный скорпион». Вы помните его историю…

– Конечно. Он провалил операцию, и его подозревали в измене.

Барнс и Паркинсон опустили головы, чиркая что-то в своих наладонниках.

Фоук слегка поморщился и ответил неожиданно спокойным и твердым голосом:

– Не совсем так. Мачо отработал профессионально. Никто не смог бы сделать то, что сделал он. Но не всегда цели операций достигаются…

– А подозрения, что он перешел на сторону русских?

Фоук поморщился еще раз.

– В деле были некоторые странности. К тому же он привез русскую жену, что вообще против всяких правил… Естественно, это повлекло тщательную проверку. Однако логический анализ его поведения, испытания на полиграфе, наблюдения и прослушивания не выявили реальных оснований для подозрений. Но наше недоверие его оскорбило, он уволился и уехал во Флориду. Там открыл оружейный магазин, контакта с нами не поддерживает…

– Ваш вывод и предложения?

Директор, не отрываясь, смотрел на Фоука, и тот, отведя глаза, подумал, что с этой минуты линия его карьеры либо загнется окончательно вниз, либо напротив – резко взлетит вверх. Но ответил честно – так, как думал.

– В идеале, я предпочел бы кого-то другого. Но выбора нет. «Мачо» – профессионал высшего класса. Для задания такого уровня сложности это единственная подходящая кандидатура…

Директор внимательно посмотрел на Фоука, тот выдержал острый испытующий взгляд.

– Хорошо, – короткопалая пятерня Директора взяла мощный беззвучный аккорд на прозрачной столешнице. – Хорошо. Пусть будет так. Действуйте, джентльмены.

Барнс и Паркинсон, откланявшись, покинули кабинет, но Фоук задержался и дождался, пока дверь за коллегами плотно закрылась. Директор вопросительно смотрел на начальника русского отдела. Тот понизил голос:

– Прошу вашей санкции одновременно задействовать…

Фоук перешел на шепот, и Директор не расслышал окончания фразы.

– Кого? – тоже шепотом переспросил Директор. Фоук оглянулся.

– Извините, сэр…

Начальник русского отдела кошачьим шагом обошел стол и наклонился к самому уху Директора.

– Прошу разрешения по агентурной линии привлечь к операции «Зенита»…

Теперь его шепот был услышан. Директор кивнул. Фоук направился было к выходу, но его окликнули.

– Сложилась такая политическая ситуация, что нам надо продемонстрировать свою активность не только за рубежом, но и внутри страны. Чтобы наша полезность стала очевидной для Президента. Вы меня понимаете?

– Не совсем, сэр…

– У нас есть данные о шпионской деятельности русских в США?

– Конечно. Мы постоянно отслеживаем их посольство, консульства и другие учреждения. Но это, как вы знаете, не входит в компетенцию разведывательного ведомства. Поэтому мы только накапливаем информацию для использования вне территории США…

Директор поморщился.

– Свяжитесь с ФБР, передайте им наши данные и помогите произвести арест русского шпиона с поличным! А я постараюсь доложить Президенту – чья это заслуга!

Фоук кивнул. В череде предстоящих задач эта была самой простой.

* * *

10 августа 2002 года. Дайтона-Бич, штат Флорида


«Око тайфуна» прошло немного в стороне, но разрушения были, хоть и не очень значительные. Больше всего досталось деревьям: многие оказались вырваны с корнями, а пальмы на набережной стояли как будто «причесанные» на одну сторону. В отелях и жилых домах повыбивало стекла, сорвало некоторые крыши, разметало соломенные «грибки» и засыпало песком все, что только можно. Его потом разгребали лопатами, как в России зимой разгребают сугробы.

После полудня на одной из окраинных улочек Дайтона-Бич остановился серебристый «Кадиллак» с номерами штата Нью-Йорк. Из машины вышел невысокий седоватый малаец с ухоженными усами и в хорошем костюме, что резко отличало его от сотен соотечественников, работающих в сфере обслуживания курортного городка.

Он постоял, оглядывая заваленный мусором асфальт, упавший на двухэтажное здание столб и треснувшее, с отколовшейся верхушкой дерево. Несколько латиносов и азиатов в желтых жилетах споро наводили на улице порядок. Неожиданно мелькнула непрошеная мысль – сложись судьба иначе, и это он забрасывал бы сейчас лопатой мусор в кузов аккуратного грузовичка…

Отгоняя наваждение, малаец дернул головой, сделал несколько шагов к только что поставленной урне и выбросил туда окурок сигары, аккуратно затушив его о подошву ботинка. Потом остановился перед вывеской магазина «Джефферсонз Ганз», где чьей-то не слишком умелой рукой был изображен хмурый ковбой с винтовкой М-14 наперевес. Мужчина обернулся к машине и сказал несколько слов шоферу. После чего открыл дверь и вошел в магазин.

Билл Джефферсон сидел, картинно закинув ноги на прилавок из бронированного стекла, где красовались пистолеты и револьверы, в основном, крупного калибра, и читал журнал Национальной стрелковой ассоциации. За его спиной были выставлены магазинные карабины с тонкими, как пчелиные жала, стволами, а чуть левее – ружья, стволы которых напоминали водопроводные трубы.

Увидев вошедшего посетителя, Билл было приподнялся, но почему-то раздумал вставать и снова сел, уткнувшись в свой журнал. Ричард Фоук прошелся по залу, с интересом рассматривая товар.

– У тебя широкий выбор, Билл, – одобрительно сказал он. – Испанская «Эго», немецкий «Кеттнер», французский «Дарн»… Но вряд ли на них будет спрос: жители здешних мест консервативны…

Ответа не последовало. Но Фоука это не смутило, он подошел к стойке с двуствольными штуцерами, уважительно поцокал языком. С особым вниманием изучил тяжелые нитроэкспрессы для охоты на африканских животных: «Голанд-Голанд», «Марк-5 Сафари», «Рюгер»… Потом осмотрел экспозицию боеприпасов: от игрушечных пулек спортивного двадцать второго калибра, до похожих на ракеты «Минитмен» патронов «Винчестер-Магнум» калибра 458, «Уэзерби-Магнум 460» и толстых, как гильзы дробовика, катриджей чудовищного калибра 700, пятидесятиграммовые пули которых, при попадании в лоб, сажают слона на задние ноги.

– Ну, до буйволов и носорогов я, пожалуй, не доберусь, – наконец сказал он в пространство. – А вот для охоты на оленей или кабанов я бы взял этот двойной экспресс. Патрон 380 калибра и длиной 75 миллиметров – как раз то, что надо. Хотя при малом весе двустволки он даст чудовищную отдачу. Да и дороговато – почти две тысячи долларов… Как считаешь, Билл?

Не получив ответа, Фоук продолжил изучать содержимое витрин. Пистолеты, револьверы разных калибров и размеров – от маленького двуствольного «Дерринджера» до полуторакилограммового израильского «Дезерт-Игла». А вот совершенно уникальные образцы…

– Нестандартные самоделки из Афганистана, Иордании, Амана… Кустарное изготовление с произвольным смешением нескольких систем… Очень редкие веши… Распродаешь свою коллекцию, Билл?

Но хозяин не отрывался от журнала.

– Вижу, ты не очень-то рад гостям, – сказал Фоук. – Это русские тебя научили таким манерам?

– Незваный гость хуже татарина, – ответил Мачо по-русски. – Так они говорят.

– С лица воду не пить, – по-русски же отозвался Фоук. Он сунул руки в карманы брюк и обвел взглядом прилавки. – Как идут дела?

Джефферсон отложил журнал, но не торопился с ответом, сосредоточенно рассматривая визитера.

– Мародерам спасибо, выручают, – сказал он, наконец. – Народ вооружается, продажи резко возросли.

– И чем вооружаются?

– Девятимиллиметровые «Беретты», «Глоки», патриоты берут «Кольты», многие увлекаются дешевыми дробовиками. В основном всякую дрянь тащат. По-настоящему в оружии никто не понимает.

– Да уж… Думаю, ценность твоей коллекции здесь никто не оценит. Вряд ли в Дайтона-Бич можно разбогатеть на торговле оружием… Особенно на окраине, куда не забредают богатые туристы… Если бы открыть магазин в пляжном районе, возле «Хилтона»…

Джефферсон промолчал.

Фоук подошел к деревянному поясному силуэту – мишени для метания ножей, потрогал шершавую поверхность.

– Дерьма у вас на улицах много, – сказал он. – Здорово потрепало?

Билл Джефферсон снова взял журнал, пожал плечами. Всем своим видом он давал понять, что у них нет общих тем для разговора.

– Я видел твою яхту на побережье, – продолжал Фоук. – Не успел дотащить до ангара?..

Он подождал ответа, но не дождался.

– Хорошая была яхта. И дом был хороший. Рощу твою тоже видел. Ты не расстраивайся, Билл. Думаю, там со временем можно будет сделать неплохое поле для гольфа.

– Может, вы и с женой моей встречались? – негромко спросил Джефферсон.

На этот раз он спрятал журнал под прилавок и пристально посмотрел на Фоука. Взгляд был тяжелый и явно недружелюбный.

– Нет, – сказал начальник русского отдела. – Я был в полицейском департаменте. У тебя проблемы с федеральной лицензией. За продажу оружия жителю другого штата суд вполне может ее аннулировать…

– Я в курсе, Фоук. Я также в курсе, что генеральным прокурором штата работает родной братец нашего директора.

– Мне об этом ничего не известно, – слегка улыбнулся Фоук.

– Зато мне известно.

Теперь Фоук пожал плечами и медленным шагом взыскательного покупателя прошел вдоль прилавка. Он остановился у стенда, где висело огромное ружье с внушительным магазином.

– «Спас-15», – со значением произнес Фоук. – Штурмовая винтовка. Террористов обслуживаешь, что ли?

– Это ружье, а не винтовка. Причем она состоит на вооружении полиции.

Теперь Джефферсон достал из ящика стола кучу каких-то бумаг и принялся рыться в них, делая какие-то пометки карандашом.

– Все равно, – гнул свою линию Фоук. – Если ее купит какой-нибудь араб, то вполне сможет пробить машину губернатора штата. А эти слонобойки разнесут и бронированный лимузин Президента…

Билл Джефферсон поднял голову.

– Послушайте, мистер! Объявление у входа видели? «Это не выставка и не театр. Или вы покупаете что-нибудь, или валите отсюда».

– Если бы все повторилось, как тогда, я опять отправил бы тебя на детектор и опять полгода не допускал к работе…

Фоук говорил, неторопливо передвигаясь от стенда к стенду.

– Я прекрасно знаю, что ты хороший парень, наш парень. Знал тогда и знаю сейчас. Но работа есть работа, неясности в ней недопустимы. Единственное, что я могу, – это извиниться перед тобой.

– Или покупаете, или сваливаете, – твердо повторил Билл. – Я вызову полицию. Скажу, что вы хотели взломать стенд.

– У тебя не те отношения с полицией, – сказал Фоук. – А я не тот человек, с которым подобные штуки проходят. К тому же нам нет смысла ссориться…

– Мы уже поссорились…

– Это не ссора. Это недоразумения по работе. Ты ведь хочешь построить новую яхту? Посадить новую рощу? Привести в порядок дом, наконец?

– Может, скажете, что и ураган – ваша работа? – осклабился Билл.

– Нет, – просто ответил Фоук.

– Тогда читайте объявление!

Фоук вернулся к двери и внимательно прочитал, после чего обернулся к прилавку.

– Вот именно, дружище, – сказал он. – Я покупаю. Я – покупатель. Именно за этим я сюда и пришел. И не уйду, пока не куплю то, что мне нужно.

– И что вам нужно? – не очень вежливо осведомился Билл.

– Высокоточное оружие самого крупного калибра и большой убойной силы. Надежное. Безотказное. Пробивающее любую броню и любые стены…

Говоря это, Фоук кошачьими шагами приближался к прилавку. Остановившись напротив Джефферсона, он достал записную книжку и ручку и положил их на бронированное стекло.

– Оружие, наделенное интеллектом и адаптирующееся к любым условиям. Само находящее цель и меняющее программу при изменении обстановки…

Билл скривился:

– Зенитно-ракетный комплекс «Зет», что ли? Их продажа – федеральное преступление! Закидывайте свои удочки в другом месте!

Фоук что-то быстро записал в книжке, вырвал листок и протянул его Джефферсону.

– Я покупаю тебя, Билл. Вернее, беру в аренду. Это сумма, которую я готов уплатить. Хватит на то, чтобы восстановить все, что разрушил ураган. Потом можешь возвращаться к своему бизнесу и своей яхте. С лицензией проблем не будет, сможешь даже открыть магазин в центре, рядом с пляжем. И все у тебя будет хорошо. Поверь мне.

Продавец оружия посмотрел в листок, потом на Фоука, потом опять в листок. Пятьсот тысяч долларов. Полмиллиона. И при всех недостатках малайца, он никогда не бросал слов на ветер.

– А если я скажу, что не продается? – произнес Билл угрюмо.

– Тогда лежи и ржавей, – разрешил ему Фоук.

Он повернулся и направился к выходу. У самой двери обернулся:

– Кстати, по дороге сюда я видел единственный ресторанчик, который ураган обошел стороной. Совершенно целый и чистый. Может, продолжим разговор там? За добрым стейком слабой прожарки? Как в старые времена – а, Билл?

Джефферсон все еще смотрел в листок с цифрами. Потом тряхнул головой.

– Что ж, почему нет? Время-то обеденное.

Фоук от души улыбнулся. Жесткие усы встопорщились, открывая острые белые зубы.

– Ну и отлично, Мачо! Я очень рад.

За весь разговор он впервые назвал собеседника кодовым именем.

* * *

18 августа 2002 года. Москва


После тягот похода и ужасов битвы особо отличившегося полководца ждет Триумф. Разгромивший вражеские армии в Сицилии и Африке, Помпеи входил в Рим под восторженные крики и рукоплескания высыпавшего на улицы народа. В отличие от простого вхождения в город победителя с войском, Триумф обставлен максимальным торжеством и явной роскошью. Потому что дается он за тяжелейший урон, нанесенный врагу: не менее пяти тысяч убитых и богатейшая добыча. Бесконечная колонна втягивается в римские ворота. Сверкают доспехи, покачиваются разноцветные плюмажи, чеканный шаг покорителей мира сотрясает булыжник мостовой. Триумфатор медленно движется в золотой колеснице, на нем лавровый венок, пурпуровая тога, золотые сандалии, в одной руке – лавровая ветвь, в другой – скипетр из слоновой кости. Белые жертвенные быки с позолоченными рогами так же печальны, как и окруженные легионерами пленные, – скорей всего их ждет одна судьба. А вот и демонстрация трофеев: обозы, тяжело груженные вражеским оружием, золотой и серебряной утварью, толпа испуганных молодых пленниц, насчет будущего которых двух мнений быть не может.

Ликует возбужденная толпа, Помпеи, уже получивший эпитет «Великий», еще не привык к нему и чуть заметно улыбается крикам «Слава Помпею Великому!». Его обласкал император, его осыпали наградами, сенаторы оказывали ему максимальные почести, на роскошных пирах гремели здравицы и звучали оды, посвященные триумфатору. Даже рядовые легионеры получили по пять тысяч денариев и купались в океане всенародной любви, как в переносном, так и в прямом смысле: целую неделю они не платили в кабаках и совершенно бесплатно пользовались лупанариями…

Если учесть изменения, произошедшие с тех пор в общественном сознании, изменившуюся систему ценностей и форм выражения признания, да вдобавок сделать поправку на субъективное восприятие древних и современных почестей, то можно сказать, что лейтенант Евсеев испытал все прелести Триумфа.

Во-первых, обратно лейтенант летел спецрейсами, в условиях, которые раньше ему и не снились. Нет, смуглых, лоснящихся благовониями одалисок, разгоняющих опахалами жару и комаров, а обнаженными телами – скуку, конечно, не было, да и при строгом семейном воспитании молодого Евсеева они вряд ли бы оказались востребованными. Не было и преданных рабов с обнаженными мечами, готовых отдать жизнь за господина и добытый им волшебный хрустальный шар.

Но зато были два огромных охранника в пиджачных парах, под которыми с трудом прятались двадцатизарядные автоматические пистолеты Стечкина. Они прилетели из Оренбурга на вертолете, который отличался от того, который доставил Юру в Дичково так же, как новая «Тойота камри» отличается от раздолбанного «Москвича-412». Коротко доложившись: «Товарищ лейтенант, прибыли в ваше распоряжение!» – они умело погрузили «закладку» в квадратный сейф-кейс, на котором Евсеев собственноручно установил шифр и который, следуя деликатной подсказке, пристегнул к запястью. Вертолет был с улучшенным салоном, чистым и комфортным, с кожаными сиденьями, повышенной шумоизоляцией и исправно работающим кондиционером, который вполне заменял опахала.

Провожал столичного гостя один Мамедов. Рогожкин прийти не смог или не захотел, но повод у него был вполне уважительный: весь офицерский состав в этот день выехал на полигон – отрабатывать обязательные мероприятия по предстоящему запуску.

– Но у вас же тоже свой участок работы: контрразведывательное обеспечение безопасности старта! – заметил Евсеев. – Почему вы не на объекте? Я бы и сам спокойно улетел!

– Наше ведомство само определяет режим работы, Юрий Петрович – ответил Мамедов. Теперь он обращался к гостю подчеркнуто уважительно, как к старшему. Или к признанному лидеру – И все у нас получается без сбоев, Юрий Петрович. А это, – он презрительно ткнул узловатым пальцем кочевника в серебристый кейс-сейф. – Это предыдущие товарищи опозорились, Юрий Петрович, я тогда еще в детский сад ходил…

– Да это понятно, – успокаивающе сказал Евсеев, хотя вовсе не был уверен, что детсадовское прошлое спасет особиста от оргвыводов. Судя по вертолету и охранникам, дело «наверху» воспринято очень серьезно, и по Дичково в ближайшее время прогуляется жесткая кадровая метла, выметающая и виноватых, и тех, кто попал под руку, короче – всех подряд. Есть такая игра – кто не спрятался, я не виноват… А куда тут прятаться? За чью спину?

Пожимая Мамедову на прощание руку и глядя в его раскосые татарские глаза, Юра почему-то вообразил, что особист прочел его сообщение, отправленное накануне по закрытому компьютерному каналу в Дом-2[22].

Хотя как он мог его прочесть? В кабинете Юра был один, набрал сообщение лично, пользовался своим личным паролем, потом автоматическая цифровая кодировка и отправка на спутник… Естественно, текст он удалил, «корзину» почистил… Или что-то забыл? Нет, не забыл. Наверное, существует немало способов достать пусть даже запароленную, пусть даже удаленную информацию с жесткого диска. Диск-то, равно как и весь компьютер, – в полном круглосуточном распоряжении Мамедова, его рабочий инвентарь. Другой вопрос: похож ли Мамедов на опытного хакера, способного поймать черную кошку в темной комнате? Нет, нет и еще раз нет – на хакера Мамедов ну никак не похож! Смешно просто.

А о том, что Рогожкин попал под подозрение, он мог и так догадаться. Своим «особистским» умом. Простой логический анализ… А зачем бы еще Евсееву понадобился доступ к электронной сети ФСБ? Хорошие-то новости, про обнаружение «закладки», он сообщил уже по ВЧ-телефону, это Мамедову было известно… Впрочем, для Евсеева эта новость и в самом деле была хорошая, да просто отличная новость, первый сорт! – а вот для Мамедова с Рогожкиным, пожалуй, как раз наоборот. Но как бы то ни было, что он мог сообщать письменно – чтобы наверняка никто не подслушал? Только компрометирующую информацию про одного из руководителей полигона!

Ладно. Как бы то ни было, а Мамедов и встретил, и проводил, и содействие оказал. Лично у Юры к особисту не было никаких претензий.

До Оренбурга Евсеев в сопровождении охранников летел на вертолете, а там пересел на личный «Як-40» командующего военным округом, где его ждали два других сопровождающих: такие же накачанные и молчаливые, с такими же невыразительными лицами, вот только костюмы и обувь у них были поэлегантней и один жевал жвачку. Других пассажиров в самолете не было. Ни души. Охранники почтительно ждали, когда Юра выберет себе кресло, и только потом сели – но не позади, а впереди, так что Юра мог вволю любоваться на их стриженые затылки и сознавать, что едет не под конвоем, а в сопровождении почетного эскорта. Кейс он поставил рядом с собой на сиденье. Когда набрали высоту, вышел командир экипажа, поздоровался за руку, назвав его Юрием Петровичем, сообщил, что со стороны Каспич движется грозовой фронт и придется дать небольшого крюка. Что ж, крюка так крюка, Юра ничего не имел против… Он только пожалел, что Шурочка не видит, какой он важный и значительный.

Над креслами висели небольшие жидкокристаллические экраны. Евсеев включил свой – там шел Первый канал, демонстрируя очень даже неплохую картинку. Он посмотрел новости, где сообщалось о задержании в Вашингтоне советника российского посольства с какой-то микропленкой… Странно! Зачем, скажите на милость, в наше время цифровых технологий, нужна микропленка? Есть флеш-карты, микрочипы, диски и прочие сверхкомпактные накопители информации… Чушь полная.

Юра переключил программу и попал на какой-то развлекательный канал, где только-только начался фильм «На последнем дыхании» с молодым еще, худым как щепка, Бельмондо. Потом принесли бутерброды и кофе. В общем, он неплохо провел два часа полета. А во Внуково прямо у трапа его встречала черная «Волга» с антеннами спецсвязи. Такие вот дела. Он снова пожалел, что Шурочка не видит его триумфа.

Ровно в шестнадцать часов Юра с кейсом-сейфом в руках зашел в Управление. Кастинский радостно вскочил ему навстречу.

– Ну, Юрочка, ты даешь! Тут все на ушах стоят: твои запросы отрабатывают! Я свою справку уже сдал, а Виктор Васильевич полдня по архивам и адресам ездит…

Майор Ремнев, в поте лица работающий на лейтенанта Евсеева, – это что-то новое!

– Иди быстрей, докладывай, тебя с утра ждут! И Кормухин, и замы, и сам генерал! Покажи, что нашел!

– Не положено! – сухо ответил Евсеев и неожиданно встретил полнейшее понимание:

– Да, да, конечно! Доложись руководству, потом расскажешь, что сможешь…

Через несколько минут он предстал пред ясные очи начальника отдела. Тот был необычайно доброжелателен.

– А, Юрий Петрович, с прибытием! Заходи, дорогой… Одну минуту.

В кабинете находился седой человек в штатском, но с военной выправкой и властными манерами. Он был красным и потным, будто они с полковником только что валтузились на ковре, как мальчишки. Мокрый лоб он вытирал скомканным платком, рука заметно дрожала.

– Я не могу поверить… Но мы сделаем все, чтобы исправить ошибки и устранить их последствия…

– Надеюсь, – сухо сказал Кормухин. На лице его застыло обычное выражение высокомерной брезгливости. – И чем быстрее вы с этим справитесь, тем больше у вас шансов…

Седой не очень умело щелкнул каблуками и направился к двери. На какой-то миг они с Евсеевым встретились взглядами, и Юра невольно отшатнулся, почти в упор получив заряд ненависти, смешанной пополам со страхом. Странно. Знакомый?.. Коллега по ведомству? Юра быстро пролистал в памяти портретную галерею близких и дальних сослуживцев – похожего там не оказалось. Но вспоминать и раздумывать было некогда.

– Давай скорей показывай! – Кормухин в нетерпении вскочил со своего кресла.

Юра набрал шифр и открыл крышку кейса. Прозрачный шар перестал играть бликами дьявольского огня – теперь это был обычный, хотя и очень сложный прибор вполне земного происхождения.

– Да-а-а, вот он каков…

Полковник был явно заинтригован и выбит из колеи. В руки он сканер-передатчик не брал, будто брезговал вражеской нечистой силой… или, скажем, боялся оставить отпечатки, но в продолжение всего разговора взгляд его постоянно косил в сторону открытого кейса, и Юре казалось, что полковник разговаривает не с ним, а с конгломератом стекла, кремния и металла, находящимся внутри.

– Хватка хорошая, показал ты себя как настоящий чекист, – уважительно обратился Кормухин к кейсу – Потому что хорошо учился и прислушивался к рекомендациям руководства! Помнишь, что я тебе сразу сказал: наша задача проверять самые невероятные сигналы! Тщательно проверять! И ты выполнил мои указания, а потому и справился с задачей!

Пока Евсеев раздумывал, следует ли выпятить грудь и изо всех сил гаркнуть: «Служу Отечеству!» – полковник уже сменил тему:

– Быстро идем к генералу, тебя уже заждались!

В кабинете начальника Управления Юра был только один раз – когда поступил на службу. Тогда он получил общее напутствие и дежурное пожелание успехов в работе. Сегодняшний прием разительно отличался от первого. Начать с того, что, кроме Ефимова, присутствовали все три его заместителя. Еще никогда Юру не ждали с нетерпением столько важных персон. И никогда они не были столь благожелательно настроены.

Генерал встал, обошел стол и поздоровался с ним гораздо теплее, чем с Кормухиным. Суровые обычно замы тоже обласкали молодого человека дружескими взглядами и крепкими рукопожатиями. Потом руководители долго рассматривал прозрачную сферу, убористо нашпигованную микросхемами, ячеистыми пластинами солнечных батарей, приемными и передающими антеннами. При этом они качали головами, а руки держали за спиной. Закончив изучение, генерал сказал:

– Я, честно говоря, подобной техники не видел. Она стоит миллионы долларов!

Полковники согласно закивали, то ли признавая, что тоже не видели столь сложных шпионских приборов, то ли соглашаясь с высокой оценкой их стоимости.

– Вот ведь на какие ухищрения идут наши враги, чтобы подорвать государственную безопасность России, – продолжил начальник Управления.

– Передатчики, вербовки, провокации… Вчера в Вашингтоне, якобы за шпионаж, задержан сотрудник нашего посольства! Вокруг этого, конечно, раздуют скандал! Но теперь нам есть чем ответить! Мы устроим пресс-конференцию и покажем это чудо шпионской техники!

Ефимов орлиным взором осмотрел подчиненных и подошел вплотную к лейтенанту Евсееву.

– Благодаря упорству, проницательности и мастерству нашего молодого коллеги мы сорвем коварные замыслы Главного противника! Пока у нас работают такие самоотверженные и бдительные ребята…

Генерал не окончил фразу, обнял Юру, прижал к широкой груди, похлопал по спине.

– Спасибо, сынок! Мы можем тобой гордиться! И по заслугам оценим твою работу…

– Он потомственный чекист! – гордо сообщил Кормухин. – Трудовая династия!

– Тем более надо поощрять! – резко сказал генерал. – Ваши соображения?

– Я как раз сегодня подписал представление на старшего лейтенанта…

– Какое это поощрение, если у него по сроку идет очередное звание?

Кормухин замолчал. Он явно не попал в струю. В таком случае лучше выслушать мнение начальства и полностью с ним согласиться.

– Внеочередное звание «капитан» – это раз! – рубанул Ефимов. – Премия в размере двух окладов – два! Должность старшего оперуполномоченного – три! В течение часа подготовьте документы!

– Есть, товарищ генерал! – подтянулся, насколько мог, Кормухин.

В кабинете наступила тишина.

– И это не много за такой блестящий результат, имеющий, к тому же, политическое значение! – продолжил начальник Управления, оглядев напряженные лица своих заместителей. – Но результат пока промежуточный. Вам, товарищ Евсеев, надо разоблачить вражеского шпиона! Надеюсь, вы с этим справитесь! И тогда, я обещаю, – получите государственную награду!

Юра молчал. Пообещать просто, но выполнить гораздо труднее.

– Конечно, товарищ генерал, – вмешался Кормухин. – У капитана Евсеева есть перспективная версия, и она полностью подтверждается собранными нами документами! Сейчас мы все обсудим с Юрием Петровичем и разработаем план реализации оперативных материалов…

– Вот так-то лучше! – улыбнулся генерал. – «Капитан» звучит гораздо солиднее. Завтра, товарищ Кормухин, доложите ваши соображения по дальнейшей работе.

– Так точно, товарищ генерал!

– Но представление на внеочередное звание представите сегодня! И я сегодня же подпишу приказ!

Обласканный начальством и заваленный пока еще не материализовавшимися наградами, Евсеев шел вслед за Кормухиным по длинному коридору Управления. В руке он нес квадратный кейс-сейф, в котором хранился Волшебный Кристалл, – добыча, круто меняющая судьбу. Капитан! Старший опер! Неужели такое возможно?! Не верится…

Однако начальник отдела завел его в свой кабинет и по внутренней связи соединился с Валеевым.

– Срочно подготовь представление на Евсеева. Точнее, два представления. На внеочередное звание «капитан» и на повышение в должности. Срок сорок минут. Естественно – старший оперуполномоченный! Да ты не удивляйся, это приказ генерала. А хочешь удивиться – зайди ко мне и посмотри, что он добыл! А что Кастинский? Ну обещали, ну долго служит… А где его оперативные достижения? Вот то-то! Получит такой результат, я его сразу на подполковника представлю!

Закончив разговор, полковник повернулся к Евсееву.

– Имей в виду: успехи друзей не прибавляют! Кастинский ждал должности «старшего», ему скоро срок на майора подходит. А ты, выходит, его обошел! Значит, так и будет сидеть в капитанах до следующей оказии…

– Но я не хочу никого обходить… Пусть Кастинский продвигается: я ведь всего год прослужил, – голос у Юры зазвенел, он даже положил руку на сердце. – Конечно, он достойней! Иначе, как я ему буду в глаза смотреть?

Полковник, прищурившись, долго рассматривал подчиненного, будто просвечивал его насквозь, проверяя искренность слов и жестов.

– Ты что, серьезно? Ну, пацан…

Кормухин усмехнулся и удивленно покрутил головой.

– Где ты набрался такого альтруизма? В пятом классе? Так там уже соображают – что к чему! Выбрось глупости из головы! Служба – это всегда конкуренция. Чем выше должности, тем их меньше, как в пирамиде…

Начальник отдела провел ладонями по сторонам невидимого треугольника и соединил их на вершине – будто кучу песка подравнял.

– В нижнем ряду – тысячи человек, а наверху – один! При карьерном росте ты всегда обходишь остальных, и я тебя уверяю – никто не пропускает конкурента потому, что он «достойней»! Наоборот, все рвутся вперед, других отталкивают, а то и подножки ставят…

– Извините, товарищ полковник, но это не по мне. Не нравится мне такое. Свинство это…

Может, потому, что очень устал, может, из-за эмоциональных перегрузок, может, из-за расположенности высокого начальства, но Юра позволил себе сказать то, что думал. Хотя понимал, что полковнику это не понравится. Потому что достиг высокого уровня пирамиды и наверняка использовал те методы, о которых рассказывал.

– Это жизнь! – Кормухин не обиделся. Он только махнул рукой, как будто разговаривал с несмышленышем. – К тому же, это начальство решает: кто лучше, кто хуже, кто достойный, а кто не очень… Тебе счастье улыбнулось – хватай его за хвост и рвись все выше и выше! А там как получится… Хвост вполне может оторваться, или руки не удержатся – и грохнешься в грязь со всего маху! Хотя в данном конкретном случае у тебя как раз может получиться…

Полковник положил на стол тонкую папку оперативно-розыскного дела, с привычным для их ведомства грифом «Совершенно секретно».

– Посмотри, какая работа! – с нескрываемой гордостью сказал Кормухин. – Все силы подняли, десятки оперов на твои запросы задействовали. И вот что получилось! Я там интересные моменты карандашиком отчеркнул, сразу увидишь…

Юра открыл папку. Глаза у него слипались, позвоночник стал пластилиновым, мышцы ватными. Сказывалось нервное напряжение последних дней, длительные перелеты и обилие впечатлений последнего часа. Больше всего ему сейчас хотелось спать.

Первый лист – распечатка его собственного сообщения, отправленного вчера (неужели только вчера, а не вечность назад?) из Дичково:

«При проведении оперативно-поисковых мероприятий по розыску и обнаружению шпионской „закладки"-радиосканера на полигоне „Дичково", начальник штаба полковник Рогожкин А. М. был замечен в злоупотреблении спиртными напитками, что характерно для снятия стресса лицами, опасающимися, что будет раскрыта их причастность к зарубежным спецслужбам. Полковник высказывал анархистско-упадническое настроение и неудовлетворенность как службой, так и мероприятиями по развитию (а точнее – отсутствию развития) полигона. Препятствовал демонтажу статуи, в которой предполагалось наличие „закладки" и в которой искомая „закладка" все-таки была обнаружена. Изъятие радиосканера вызвало у него сильную растерянность.

Полагаю, что полковник Рогожкин А.М. подлежит тщательной отработке для проверки на факт вербовки его в 1972 году сотрудником ЦРУ Кертисом Вульфом с целью закладки радиосканера на одном из ракетных полигонов страны. По полученной информации Рогожкин имеет (имел) в Москве родственника (дядю) или знакомого по имени Николай. Возможно, эта связь идентична личности „дяди Коли" – фигуранта дела о вербовке Вульфом неизвестного курсанта – выпускника ракетного училища 1972 года. Хотя Рогожкин окончил Кубинское военное училище в 1971-м году, но по болезни приступил к службе в Дичково в 1972-м.

Прошу проверить данные личного дела Рогожкина А.М. и все имеющиеся на него оперативно-служебные материалы по линии КГБ СССР, ФСБ России, Управления военной контрразведки, штаба РВСН с целью получения информации, подтверждающей или опровергающей факт его вербовки иностранной разведкой. Лейтенант Евсеев».

Следующий лист – справка отдела культуры, которую Евсеев тщетно пытался получить несколько недель:

«По оперативным данным, в конце 60-х – начале 70-х годов прошлого века в Москве, в театрально-артистических кругах были известны следующие лица по имени Николай: Анисимов Николай Николаевич, Беленко Николай Васильевич, Воропаев Николай Сидорович (прозвище «Струна»), Гиндалин Николай Аветисович (прозвище «Черный»), Ежиков Николай Терентьевич, Лобов Николай Осипович…»

Фамилия Лобова была обведена красным. Всего в списке приводились тридцать пять фамилий и короткая справка-объективка на каждого фигуранта. Несколько спившихся или несостоявшихся артистов, один билетный кассир, оперный тенор, пожарный театра Ленсовета, работник торговли, тунеядцы… Попали они в поле зрения «органов» по разным причинам. Спекуляция театральными билетами, ширпотребом или спиртным, организация «левых» концертов и «подпольных» выступлений диссидентствующих поэтов или певцов, контакты с иностранцами и даже гомосексуализм и растление малолетних…

Дальше Евсеев читать не стал, только удивился ширине невода, которым в былые годы его ведомство прочесывало интересующие его социальные сферы…

Следующие несколько листов – выписка из личного дела Рогожкина. Он действительно имел дядю, фамилия которого была обведена красным карандашом: Лобов Николай Осипович.

У Евсеева даже сон пропал и позвоночник снова стал твердым и гибким, как стальная пружина. Таких совпадений просто не бывает! Он быстро просмотрел справку:

…1934 года рождения, дер. Горюхино Курского района Ставропольского края, русский… Родители – Лобов Осип Матвеевич, Лобова Галина Ивановна…»

Так, это ясно. Ничего интересного.

«…Сестра – Лобова Наталья Осиповна (в замужестве – Рогожкина), родилась… училась…»

Не то, не то.

«…В 1953-м году поступил в Московский институт народного хозяйства на факультет „товароведение"… По окончании работал в тамбовском облторге… В 1961-м возвращается в Москву… „Детский мир", секция промтоваров… ГУМ, секция бытовой техники… Московский военторг, отдел промышленных товаров, заместитель старшего товароведа…»

Ага, вот откуда дядя Коля знает, куда какой дефицит везут!..

Юра пробежал глазами оба листка. К началу семидесятых дядя Коля «вырос» до заместителя директора военторга. Получил трехкомнатную квартиру на Цветном бульваре. Характеристики с места работы – прекрасные, как и следовало ожидать. Что интересно: на шпионов и их пособников не бывает плохих характеристик! Как впрочем, на крупных казнокрадов и взяточников…

Итак, торгаш высокого ранга: в те годы это полная обеспеченность, почет и уважение, «вхожесть» в любые круги – похлеще, чем сейчас депутат Госдумы… Дядя Коля вполне мог доставать молодому Рогожкину билеты на концерты, кинофестивали, катать его на своей «Волге», водить с девушкой в рестораны… Только… Была в этом деле одна неувязка.

Евсеев представил себе их рядом: замдиректора крупного московского универмага и его племяша, будущего полковника Рогожкина. Избалованного доступом к дефициту парня, в модном импортном шмотье и «шузах» – так тогда называли крутые туфли, хотя слово «крутой» в оборот еще не вошло… Он слушал пластинки, которых в магазинах было не достать, жевал невиданную роскошь – жвачку, крутил первые портативные магнитофоны, танцевал твист с отвязными парнями и девушками из московской центровой тусовки…

Но тогда и выросший Рогожкин должен был сохранить в себе какие-то черты московской «золотой молодежи»: речь, манеры, повадки… У них это остается на всю жизнь, как говорится – закваска сразу видна… А тут пьющий медведь, лакающий какую-то дрянь и кромсающий штыком конскую колбасу… Нет, Юра должен был признать, что картинки не совмещаются и Рогожкин подходит на роль «золотого мальчика» не больше, чем Мамедов – на роль хакера.

12 сентября 1995-го года дядя Коля умер вследствие острой сердечной недостаточности, так что допросить его не удастся. Свежеиспеченный капитан вздохнул. Сколь ни был ты могуществен и богат, а конец один…

Далее под отдельной скрепкой – сведения о Рогожкине Алексее Михайловиче (школа, Кубинка, полигон) и краткая справка о других его родственниках.

Иногда Евсеев отрывался от чтения, чтобы взглянуть на полковника. Кормухин что-то писал, хмуря густые брови под толстыми стеклами очков. Раньше Юра не видел его в очках.

В школе Леша Рогожкин учился средне, ни в чем плохом не замечен, избирался комсоргом класса и исправно собирал членские взносы. Взносы тогда были по две копейки в месяц – они не столько обогащали комсомольскую казну, сколько дисциплинировали членов организации, вырабатывали в них чувство преданности и готовность платить в дальнейшем сколько потребуется.

В училище Алексей тоже звезд с неба не хватал: четверки и тройки шли поровну, правда, за стажировки в войсках всегда получал отличные оценки. С товарищами отношения ровные, близких друзей нет. Замкнут. Табельным оружием владеет уверенно…

Впереди замигала тревожной лампочкой строчка, обведенная красным карандашом: в 1970—1972 годах встречался с девушкой: некой Кравченко Варварой Александровной, собирался на ней жениться, но брак сорвался из-за того, что невеста не захотела уезжать из Москвы. Вот тебе и Варенька-красавица! Та самая Варенька, девушка генеральского сынка, которую благополучно увел завербованный Кертисом Вульфом курсант-ракетчик, не без помощи, конечно, своего дяди Коли… Все совпадает – тютелька в тютельку!

А вот еще одна короткая справка, помеченная в углу жирным восклицательным знаком красного цвета:

В 1998 году Рогожкин А.М., находясь по обмену опытом в составе делегации Министерства обороны в штаб-квартире НАТО, в Брюсселе, в свободный вечер оторвался от товарищей и четыре часа отсутствовал вне контроля со стороны руководства делегации и других офицеров. Появился в состоянии легкого опьянения, объяснив, что заблудился. За это Рогожкину объявлен выговор с занесением в личное дело и принято решение в дальнейшем не направлять его в командировку за рубеж…

– Ну? И как тебе сюрприз?

Кормухин наклонил голову и смотрел на него над очками.

– Впечатляет, – честно сказал Евсеев.

– Еще бы. И дядя Коля, и Варя, и спутниковый передатчик на полигоне, и выход из-под контроля за границей – все в цвет! Капец котенку, больше срать не будет! – В хорошем настроении начальник отдела еще со времен борьбы за чистоту идеологии позволял себе грубые, «простонародные» шутки, когда-то призванные сбить с толку диссидентов-интеллигентов.

Евсеев слышал об этой привычке, но столкнулся с ней первый раз.

Полковник негромко запыхтел, изображая смех. Юра из вежливости улыбнулся. Котенку, положим, еще не «капец»… Да и тот ли это котенок, с юридических позиций совершенно неясно. Все вилами по воде писано да через лопату сеяно, как говорится… А надо не размахивать лопатой – рыть надо, рыть и рыть… Полковник эго наверняка понимает, подумал Юра. И я это понимаю. Почему же мы разговариваем так, словно Рогожкин уже у нас в кармане? Будто между нами есть некий сговор… Или он таким образом испытывает меня?

– Спасибо, – сказал Юра, закрыл папку и положил ее на стол. – Буду работать дальше.

– Давай, работай, герой! – весело подбодрил его Кормухин. – Удача идет к тебе, капитан Евсеев. Орден, считай, на подходе! Но ты вот что…

Полковник ритмично постучал ладонью по столу.

– Сейчас давай домой – отоспишься, мама-папа, куриный бульончик и все такое. А завтра бери этого Рогожкина за рога и крути его, пока не расколется. Дам тебе двух оперов, машину – какой факт нужно будет проверить, посылай по ходу опроса. А когда он «лопнет», передадим дело следователю, а ты останешься в оперативном обеспечении, чтобы до суда довести чин чинарем. Ясна задача?

– То есть как – завтра Рогожкин? – удивился Юра. – Я снова вылетаю в «Дичково»?

– Почему «Дичково»? – Кормухин нахмурился. Потом понял: – А-а… Нет, конечно. Ты просто не в курсе. Рогожкина вызвали сюда, в штаб ракетных войск, в кадры. Завтра он прибудет, якобы для решения оргвопросов, связанных с увольнением: определить место жительства, выписать жилищный сертификат, ну и все такое. Уже все решено. У меня только что был начальник полигона, Фирсов, – да ты его застал! С ним все и обговорили. Приедет, никуда не денется. Под негласным конвоем: с двумя сопровождающими, вроде попутчиками. Даже если догадывается – а должен, по идее, догадаться, поскольку волчара опытный, – так вот, если даже догадается и дернется не в ту сторону, все равно скрутят и привезут. Так что примешь его от кадровиков, доставишь прямо сюда – и за дело! Прессуй его по полной программе!

Юра покачал головой. Он был обескуражен. «Ясно теперь, – подумал он, – что это был за человек в штатском и откуда у него такие „теплые" чувства ко мне…»

– Но как его прессовать? – растерянно сказал он, чувствуя, что не оправдывает высокое доверие. – За что? У нас ведь реально ничего на Рогожкина нет, товарищ полковник.

Кормухин некоторое время молча таращил на него глаза и постепенно наливался краской. Похоже, полковник был обескуражен не меньше.

– Как это нет?! – прогрохотал он наконец. – А дядя Коля этот, с его связями? А девка его, Варя? А год выпуска?! А утечка информации? А «закладка»? А выкрутасы в Брюсселе? А… Да ты соображаешь, что говоришь, Евсеев? Это, по-твоему, «ничего нет»?! Или случайное совпадение?!

– Это косвенные доказательства, – неуверенно возразил Юра. – Да и что они доказывают? За что его под суд отдавать?

Евсеев хотел развить свою мысль, но полковник упрямо мотнул головой: молчи и слушай! – и продолжал грохотать:

– А то, что нашего человека внахалку скрутили в Вашингтоне, повесили шпионаж – это как? Это тоже, думаешь, случайное совпадение?! А мы будем сидеть и умничать, сложа руки, да? А в это время – знаешь, что будет в это время? Рогожкина твоего эксфильтруют через Украину или Эстонию прямиком в Америку, вот что будет, и ищи-свищи его! Поскольку карты уже открыты, с ним все ясно, ему здесь ловить нечего! Ты прищемил волчаре хвост, пнул его сапогом под жопу, растревожил – а теперь в кусты?

– Они нашего скрутили, а мы крутим своего, – сказал Евсеев, до которого стала постепенно доходить причина такого необычного напора Кормухина. – Пока что своего. Нашего. Не их человека. Вот в чем разница.

Кормухин вздохнул, снял очки… Юра решил, что сейчас он грохнет их о стену, – но нет, не грохнул, а аккуратно протер носовым платком и снова водрузил на нос. И посмотрел сквозь них с жалостью, как на убогого. Или полудурка.

– Странный ты парень, Евсеев. Тебя в звании повысили, в должности, премию дали… За то, что ты на след шпиона вышел. Осталось взять его за шкирку и получить орден или медаль, на худой конец… Политическая ситуация подходящая, тебе зеленый свет включили: сейчас можно и на детектор лжи этого гада посадить, и санкцию на «сыворотку правды» получить, и допрос третьей степени устроить… А ты его начинаешь защищать? Ну скажи, нормальные люди так себя ведут?

Потом подвинул к себе свои бумаги, взял ручку и снова принялся писать, словно забыв о существовании Юры.

– Да я его не защищаю, товарищ полковник! Просто юридические факты надо получить… Чтобы доказательства были…

– Так получай доказательства. Кто тебе мешает?

Спокойный ровный тон оборвался, как рвется перегруженный трос, размазывая того, кто оказался рядом. Кормухин с силой ударил ладонью по столу. Ручка отлетела в угол.

– Только не распускай сопли и не превращайся в адвоката! Работай на результат, как положено! Иначе я передам это дело Ремневу, а еще лучше Кастинскому! Они точно не будут слюни разводить!

– Вас понял, товарищ полковник. Разрешите идти?

Юра встал.

– Иди, Евсеев.

И уже у самой двери Юру настиг его спокойный и тяжелый, будто налитый свинцом, голос:

– Запомните, капитан Евсеев: Рогожкин – тот самый гад и есть. И завтра начнется его искупление за все поганые делишки, которые он вытворял здесь, в родной стране. Вот так-то.

* * *

– Вот ваша пси-разведка, – с явной издевкой сказал Евсеев. – Нравится?

Кораблев, склонив голову набок, внимательно рассматривал сканер. Лицо «инквизитора» ничего не выражало. По большому счету, обнаружение «закладки» лично ему ничем не грозило. Потому что он сел в поезд времени гораздо позже той остановки, на которой функционировал этот хитроумный шпионский прибор. Но были люди, которые ехали со шпионом в одном вагоне.

Это они проморгали врага! И с них можно будет спросить…

– Да, в данном случае наши предшественники ошиблись, – сказал, наконец, оперативник внутренней контрразведки. – Но это не наши с тобой ошибки. Ты ведь с семьдесят восьмого года?

Юрий кивнул.

– Точно.

Кораблев удовлетворенно кивнул, как будто угадал возраст собеседника, а не прочел его в личном деле лейтенанта.

– А я с семьдесят третьего, в те времена еще под стол пешком ходил. И мы с тобой тогда государственную безопасность не охраняли!

– Естественно…

– Этим занимался полковник Аничкин, и до сих пор занимается… Но ты установил, что охранял он безопасность хреново. А я выясню, что он там вообще наохранял за свою жизнь!

На прощание Кораблев с явной симпатией пожал Юрию руку.

– А ты молодец, цепкий парень! Хорошо сработал!

И хотя молодой оперативник понимал, что доверять «инквизитору» нельзя, ему все равно было приятно.

Первой жертвой сделанного Евсеевым открытия стал полковник Аничкин. Его долго таскали на допросы в службу внутренней безопасности и военную прокуратуру, а потом-таки дали под зад коленом, и седой особист, как в своих дурных снах, полетел, кувыркаясь, в неизвестном направлении – то ли в Урюпинск, то ли на уютную подмосковную дачу. Пенсии, правда, его не лишили. Как сложится дальнейшая судьба незадачливого контрразведчика, никого не интересовало. Только в одном можно было быть уверенным: он уничтожит кротов не только на своем участке, но и во всей округе. Слепые черные зверьки полной мерой расплатятся за всех упущенных им шпионов.


– Пожалуйста, Алексей Михайлович, расскажите о себе, – доброжелательным тоном начал опрос капитан Евсеев.

Он протянул руку и нажал клавишу включения цифрового диктофона, который стоял на ребре и целился решетчатым микрофоном в сидящего напротив и явно выбитого из колеи полковника Рогожкина. Тот был трезв, но помят – может быть, «после вчерашнего», а может, сказался перелет в полторы тысячи километров, который наверняка не был столь комфортабельным, как у триумфатора Евсеева.

– А что мне надо рассказывать? – спросил он. – И почему меня сюда привезли?

– Расскажите о своей жизни. Об учебе, о распределении, о работе на полигоне, – еще более доброжелательно попросил Евсеев, оставив без ответа вторую часть вопроса.

Этому учили преподаватели в Академии, об этом говорили Валеев и Кормухин, даже отец подтвердил: чем больше неприятностей ты собираешься причинить человеку, тем мягче и вежливей надо с ним обходиться. При таком подходе меньше вероятность ненужных осложнений: нападений, попыток к бегству, самоубийств… Человеку со стороны это покажется изощренным макиавиеллевским коварством, но для профессионала следствия или сыска – это обычная тактика.

– Но все написано в моем личном деле. Зачем повторять? – угрюмо сказал Рогожкин. – Я что, арестован?

– Что вы, конечно нет! – Юра даже руками развел от удивления. – Я просто пригласил вас осветить несколько вопросов.

Процедура «приглашения» выглядела весьма своеобразно. Евсеев с двумя «волкодавами» из оперативного отдела подъехали к штабу РВСН, отзвонились кадровику, обслуживающему «Дичково», и тот свернул бумажную волокиту с готовящимся на пенсию полковником. А когда Рогожкин вышел, его встретил Евсеев с дружеской улыбкой:

– Какая неожиданная встреча, Алексей Михайлович! Вы мне как раз нужны! Надо уточнить кое-что по известному вам факту…

«Волкодавы» придвинулись с боков, и через минуту ошарашенный Рогожкин сидел в машине. Похоже, он лишился дара речи, который вернулся уже в кабинете Евсеева.

– Какие такие вопросы? Я же не знаю, что вам надо! Спрашивайте, отвечу! – Полковник потер нос, что выдавало растерянность и замешательство.

– Ну, хотя бы расскажите, на какие фильмы и концерты доставал дядя Коля билеты для вас с Варенькой, – чиркнув что-то в блокноте, спросил Евсеев.

– Что?! При чем здесь они? Да я и не помню… Когда это было! По-моему, он билетов и не доставал… Вещи, да, было: босоножки там, туфли, джинсы… Ну и что?

– Не волнуйтесь, пожалуйста. Конечно, ничего предосудительного тут нет. А вот ваше исчезновение в Брюсселе – другой вопрос!

Рогожкин откинулся на спинку стула. Как показалось Юре – с облегчением.

– Так вот из-за чего весь сыр-бор! Я уже десять раз объяснял, рапорта писал… Свободный вечер, наш старший приказал всем сидеть в гостинице… А я вышел, отошел недалеко, услышал русскую речь – наши туристы… Писающего мальчика смотрели – символ Брюсселя. Говорят – недалеко. Думал – быстро обернусь, там и правда близко… Посмотрел: ничего особенного, мальчик как мальчик, фонтанчик как фонтанчик, только сопряжены необычно…

Наконец-то Рогожкин говорит долго и связно. Неважно – правду или нет. Неважно вообще, о чем он говорит. Пусть хоть сказку рассказывает или книжку читает. Потому что сейчас цель лейтенан… нет, капитана Евсеева, хотя он сам еще не привык к новому званию, – так вот, цель – не узнать от Рогожкина все подлые шпионские тайны, а записать его речь. В форме свободного изложения, в спокойном тоне, пять-семь предложений подряд, без перерыва, желательно в одной тональности. Тогда фонетические особенности проявляются наиболее ярко: произношение гласных и согласных, твердых, мягких и шипящих букв, особенности тембра – короче, выстраивается индивидуальный звуковой ряд, наглядно отображаемый на фонограмме и позволяющий произвести идентификацию личности. Так что, по сути, это даже не оперативный опрос: это отбор материала для фонографической экспертизы.

– …а там, напротив, наискосок, трактир. Ну и зашел туда, взял пива разных сортов, стаканчика три или четыре, заказал что-то типа гуляша, а на душе неспокойно, чувствую себя нашкодившим мальчишкой, хотя что я такого страшного делаю? Пиво понравилось, гуляш – ничего особенного: обычное мясо с картошкой в соусе… Поел, попил, надо бежать обратно. Только пошел я не по той улице, повернул назад – опять не туда, спросить не могу, языка не знаю, так и плутал по городу…

Евсеев слушал очень внимательно и кивал головой, будто соглашаясь, чем, в соответствии с законами оперативной психологии, подталкивал собеседника к дальнейшему повествованию. Говори, говори, дружок… Все складно и гладко у тебя получается, только, скорей всего, не пиво ты пил под средненький гуляш, а общался со своими хозяевами, причем, скорей всего, они тебя проверяли: завезли на конспиративную квартиру и устроили тест на перевербовку, с полиграфом и всякими хитрыми штучками-дрючками…

Идея провести фонографическую экспертизу пришла ему во сне. Наверное, потому, что он и ночью думал, как «расколоть» Рогожкина. Кричать на него? Запугивать? Бить? Ничего этого он не умел, в Академии таким методам не учили, да и по своей натуре он вряд ли был на это способен. Если бы шпион как-то отличался от обычного человека: формой ушей, носа, отпечатками пальцев, вшитым под кожу микрочипом, – тогда другое дело! Но в том-то и дело, что все отличия нематериальны и скрыты они глубоко-глубоко в черной шпионской душе.

За то, что дядю Рогожкина звали Колей, невесту Варей, за то, что он нарушил правила поведения военнослужащего за границей, и даже за то, что на полигоне, где он служил, обнаружили сканер-передатчик, посадить его в тюрьму нельзя. Нельзя даже использовать детектор лжи, разрешенный к применению в строго определенных ситуациях, а уж тем более, «сыворотку правды», вообще запрещенную законом, но используемую в единичных случаях в порядке исключения, например для предотвращения терактов.

Юра спал, мозг отдыхал, а подкорка работала и явила ему наилучший выход из сложившегося положения. Потому что если голос Рогожкина совпадет с голосом курсанта на давней кассете, то появится прямая улика, а дядя Коля, девушка Варя и все прочее превратятся в подтверждающие косвенные доказательства! И разговор с полковником-предателем станет совсем другим.

– …Сейчас мне за это никто бы и слова не сказал, а тогда такой там-тарарам поднялся, чуть из армии не уволили, а строгий выговор за недисциплинированность и потерю бдительности в личное дело записали!

Рогожкин обиженно замолчал.

– А с дядей Куртом вы потом встречались? – самым обыденным тоном спросил Евсеев.

– Каким таким «дядей Куртом»? – Пьющий медведь вновь почесал нос – Я такого и вообще не знаю!

– Пятнадцатого июля тысяча девятьсот семьдесят второг