КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 454882 томов
Объем библиотеки - 652 Гб.
Всего авторов - 213559
Пользователей - 100080

Впечатления

vovih1 про Шаман: Эвакуатор. Часть 1 (Альтернативная история)

Так тут огрызок, автор еще пишет

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ANSI про Романов: Липовый барон (Альтернативная история)

ГГ постоянно "синий", непонятно, как в ТО время, когда креплёное вино было 4,5 градуса, можно так ужираться... для школоты ((

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ANSI про Никитин: 2039 (Боевая фантастика)

хня какая-то, герой кичится тем, что в нём железок понатыкано (имплантов) и он типа круче всех ((( дошёл до 4й главы и удалил эту муть

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Фрай: Чужак (Фэнтези: прочее)

Комментируемая часть-предисловие

В коротком предисловии ат автора мы узнаем краткое описание мира, в котором и происходит «все действо», однако (боюсь) что для читателя ранее незнакомого с СИ все вышесказанное покажется... несколько сумбурным и непонятным. Хотя — если считать «данную лекцию», как необязательное «введение в тему» (где описываются условия заданного мира), то в целом ее чтение не должно принести особого разочарования или скуки.

И хотя автора неоднократно упрекают «в скупости описаний», всему сказанному в предисловии со временем будет дано (порой) долгое и местами (даже) нудное пояснение)) Так что пожалуй — не стоит цепляться к предисловию, если Вы хотите открыть эту СИ...

Основная же беда, которую же здесь можно «встретить» (судя по комментам), это слишком предвзятое отношение к СИ в целом (и в основном именно у современного читателя). У тех же кто имел возможность познакомиться с данной СИ ранее, данные проблемы (думаю) уже не возникнут. И про все «шероховатости» (видные сегодняшним взглядом) лет 10 назад никто бы даже и «не заикнулся»)) А сейчас... сейчас уже такое «море всяческих вариантов», что эта «старая добрая история» может смотреться не в выгодном свете)) Впрочем, не знаю, как для кого — но не для меня, это уж точно!))

P.S А уж если есть возможность прослушать данную СИ (а не прочесть), так и вообще.. )) Главное при этом, чтоб аудиоверсия книги не подкачала... а то порой бывает такая озвучка, что никакой сюжет уже не спасет :-(

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Кононюк: Шанс? Жизнь взаймы (Альтернативная история)

Вторая часть (как ни странно) практически ничем не отличается от первой. И как прежде: ГГ пытается разобраться в себе и в том, «что ему делать»... Ведь, несмотря на то, что «новая» жизнь его целиком поглотила, «осколки прежней» временами дают о себе знать.

Плюс ко всему — накладывается еще более злободневный вопрос о второй личности героя — т.к он не просто занял «пустующую жилплощадь души», а получил (в добавок «к прописке») и прежнего хозяина тела. И хоть тот представляет из себя малоразвитую личнось деревенского дурачка (с которым не слишком сложно справиться), но подобная «двойственность» всегда «прямой путь» в психбольницу...

И сначала я «в упор» не понимал преимуществ подобного решения автора, но уже на половине первой части понял, что только такое подселение способно (было бы) должным образом залегендировать свою жизнь в другой эпохе и в иное время...

И это только у В.Самохина (с его «Самозванкой») ГГ «прибывший» в тело молодого казака, уже через сотню страниц становится атаманом)) А здесь же — по настоящему понимаешь, что никакие «привычные» знания (кажущиеся нам просто гигантскими) не помогут прожить и недели в данном (описываемом автором) сообществе)) Расколют на раз — и в лучшем случае просто выгонят... в худшем — потащат на костер!

И хоть я не всегда «следил за мыслью героя» и слету понимал все «его задумки» (написанные немного сумбурно), но понять все хитросплетения того времени (соспоставимые по объему с какой нибудь дипломатической работой в другом государстве), просто невозможно, если ты не местный.

Так что ГГ (имея названные бонусы), живет и поживает себе, разрываясь (при этом) от необходимости постройки (и эксплуатации) различных производственных объектов (плотина, лесопилка и тп) к необходимости добывать «обнал», путем «гоп-стопа» подвернувшихся татар и прочих обитателей того негостепреимного места.

Впрочем нельзя и сказать что здесь герою все достается «на блюдечке» — т.к все его «блестящие» замыслы (переодически) разбиваются об чье-то лицо)) Да и сам ГГ вовсе не супермен, а просто попаданец которому пока везет))

Продолжение? Самое забавное при том что эта СИ «сделала мне выходные» — дикого желания «бежать за добавкой» все же нет)) Потом, может быть при случае посмотрю «в рубрике» неоконченное...

P.S И видимо не предвидится... Что ж ... а вот теперь жаль.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Кононюк: Шанс? Параллельный переход (Альтернативная история)

Давным-давно купив (первые 2 части этой) СИ я все никак не находил времени для того что бы ее прочесть. Кроме того, т.к раньше я предполагал, что раз в данном издательстве не печатают «всех подряд», то и книги стоит купить только из-на принадлежности к нему, чисто для дополнения коллекции...

Так то оно так, но когда я (все же) принялся вычитывать (все что я таким образом, понабрал) — то выяснилось «что и здесь — все как у всех». И наряду с вполне добротными СИ (Королюка/Кононюка, Дмитриева, Злотникова, Измерова) тут полно всякого... прочего (вспомнить хотя бы тов.Самохина с его «Самозванкой»).

Но поскольку данный автор «меня еще не разу не подводил», а его СИ «Ольга»я перечитывал не счесть сколько раз, то я все же настроился на вдумчивое чтение и (в последствии) никак не пожалел о покупке данных книг.

И конечно здесь, все не столь «радужно» как в СИ «Ольга», да еще период заселения... скажем так не совсем любимый (мной). Ведь все «жизнеописания» в прошлых веках так или иначе связаны с отсутствием «всего к чему мы привыкли» и к необходимости нудного и долгого повествования о «трудностях производства в отсталую эпоху». А это почти неименуемо меняет первоначальный жанр, и вместо жизни персонажа, мы получаем очередную сагу «о ковке синхрофазатрона» (с помощью угля, полена и такой-то матери) и попытке облагодетельствования (народа, царя, монарха и тп).

Другая крайность — чистый экшен, где все сладывается как и предполагал «великий попаданец», а все «нужные ништяки и приспособы» появляются на пустом месте и в нужное время. А если уж «бонусом всучить» ГГ пару-тройку магических способностей)) Так и вообще))

Но если строить вполне реалистичную (без всякого фентези) картину — если у подобного героя нет команды в виде роты современников и «логистики оттуда-туда», то и результат бывает приблизительно одинаковым.

Здесь же автор так и не выбрал ни одного «торного пути», и пошел строго «по середине»)) Т.е в данной Си читатель найдет и вполне хитрого (и удачливого) героя и «на ниве прогрессивных технологий» вдоволь «потопчется».

Получилось или нет — судить каждому, но на мой субъектиный взгляд, вышло прям-таки хорошо. По крайней мере — нет сожалений «о напрасно потраченном рубле», как в это было при чтении «Самозванки».

Издательству же просьба — не печатать все подряд!)) Или Вы хотите соорудить очередной клуб встреч «Вихрастых молоткастых»?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Деревянко: Змеиный клубок (Детектив)

Только недавно я писал, что ни один рассказ автора не обходится без «чертовщины» и тут «оба на...» наткнулся почти на «чисто пацанскую тему», без всяких «ужасов» (если не считать эпизоды похмелья ГГ и его «дурных предчувствий))

Самое забавное при этом, что и несмотря вышесказанное — рассказ автора никак не удается «втиснуть в рамки» истории о «простых разборках и наездах»... Ведь как бы там ни было, но автор пишет в своей «привычной манере», так что, хочешь не хочешь — а эта история почти ничем не выделяется из предыдущих))

По «сюжету данной пьесы», ГГ (некий немного алкоголизированный отставник всяких там служб) нанимается в качестве телохранителя к типу, который явно заслуживает пули в лоб... Но поскольку аванс заплачен, а репутация «превыше» — ГГ честно пытается исполнить «свой долг» и раз за разом спасает «ценную тушку» своего босса, понимая тем не менее, что «все это неспроста».

Бандитские разборки, продажные «менты» и просто «отмороженные» бойцы — все это раз за разом «наваливается» на ГГ, который (в душе) материт себя за то что принял данный заказ... В финале ГГ ждет «красочная подстава» от своего же подопечного и... необходимость решать проблему очень кардинально...

В целом не знаю, что можно было бы сделать в данной истории «лучше», однако то как ГГ «разрубил змеиный узел» показывает что (порой видимо) иначе просто нельзя... т.к все равно к нему могли «потянуться хвосты» в виде обиженных им же врагов и прочих... недоброжелателей.

Единственное замечаение — несмотря на некую удачливость ГГ в части общения с работниками правоохранительных органов (то неясности в протоколе, то «взятие на понт») в Р.И его бы без каких либо проблем, «закрыли б» лет на 10-ть... И объяснял бы он (про все указанные автором нарушения) уже прокурору или кому-нибудь еще...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Антология советского детектиыв-14. Компиляция. Книги 1-11 (fb2)

- Антология советского детектиыв-14. Компиляция. Книги 1-11 (а.с. Антология детектива-2021) (и.с. Антология советского детектива) 17.93 Мб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Игорь Михайлович Голосовский - Гривадий Горпожакс - Виктор Алексеевич Дудко - Юрий Николаевич Абожин - Виктор Васильевич Кочетков

Настройки текста:



Юрий Николаевич Абожин Конец карьеры

Толик и Санька



Толик знал, что Санька любит приврать.

Но такого, что сказал сейчас Санька, кажется и не придумаешь…

Мальчишки, которым было по двенадцать с небольшим, дружили с первого класса. Толя высокий, худой, темноволосый, с пытливыми черными глазами, был на несколько месяцев старше друга. Но тот не признавал этого. И если поточнее разобраться, так скорее Толя был под влиянием рыжего с облупленным и конопатым носом Саньки.

Они только что ловили бычков, вода еще прохладная, и, чтобы согреться, ребята поднялись на скалу и устроились на теплых камнях. Под ними плескалось море, убегавшее густой синевой к горизонту, где сливалось с мягкой лазурью неба. Слева на берегу бухты раскинулся город, у пирсов, белевших умытым бетоном, стоят корабли пограничников. Справа берег моря скрыт скалой. Если забраться туда, то увидишь пионерский лагерь, куда вскоре поедут Толик и Санька, — зеленые островки, отрезанные от суши широкой полосой воды, а дальше синеют высокие сопки, они там подступают к самому берегу моря. Но на эту скалу ни Толик, ни Санька в последнее время не ходят. На это есть свои причины. Совсем недавно с этой скалы бросилась вниз и разбилась старшая сестра Сани.

Санька переполз по камню выше, где теплее, и лег на спину. Толик устроился рядом. Санька приподнялся на локте и, взглянув на друга, спокойно заметил:

— Я вчера булавку проглотил.

Толик открыл рот и сделал круглые глаза, от чего Санька прыснул.

— Железную?

— Деревянные не бывают булавки, — резонно ответил Санька, снова откидываясь на спину. — Ею раньше Надя юбку застегивала.

— Как это ты ее? — испуганно опросил Толик.

— Да я ее во рту держал, а отец как дверью хлопнет. Она дрык. И проглотилась. Я матери не говорил. Что ее расстраивать. А то, знаешь, опять слезы…

— А вдруг она там расстегнется? Головка заржавеет, ну и…

— Не-е. Не успеет заржаветь. Я шарики от подшипников глотал, так они не ржавеют.

— То шарики. Они же круглые. А тут булавка. Вот если бы ее за нитку привязать, так можно бы вытянуть.

— Что я знал? Не успел глазами хлопнуть, как она пошла. Только чувствую — холодная. Отец смотрит на меня и спрашивает: «Ты что глаза вытаращил?» Я говорю, что сами вытаращились, и думаю — сейчас бы икнуть, чтобы она обратно выскочила, да не икнулось.

Толик во все глаза смотрел на товарища. Нет, Санька на этот раз не врет. Если бы и придумал, так складно все равно не рассказал бы. Вот он, Толик, никогда булавок не глотал. Да и не то что булавок — и шариков. А он ведь постарше и в школе учится лучше… Толик отвернулся и стал смотреть на море. Где-то там, за голубой линией горизонта, его отец. Завтра должен вернуться. Может он что-нибудь расскажет интересного, тогда можно будет удивить Саньку. А то задается со своей булавкой!

Но Санька на этот раз не задавался. Вспомнив про булавку, он опять немного струсил. Все же острая. Вдруг расстегнется? Глядя на искрившееся на солнце море, он прислушивался — как там, в животе? Вроде пока все нормально.

— Мне папа подарил золотого краба с мичманки, — вспомнил Толик. — Только он уже позеленел от морской воды.

— А у меня тоже такой был. Я его на перочинку сменял.

Толик ничего не ответил, и Санька замолчал. Они стали снова рассматривать большой военный корабль, который утром пришел сюда. Таких кораблей Санька с Толиком еще не видели. Они с самого утра рассматривали его и налюбовались вдоволь, но оба так и не решили, как же он называется. Решили спросить у отца Толика, когда он вернется.

Толик неожиданно толкнул Саньку в бок и шепотом сказал:

— Смотри!

Санька проследил за его взглядам и увидел на скале, выше того места, где они лежали, человека, привалившегося к камню. Во рту его торчала дымившая папироса, и он почему-то еще и еще раз прикуривал, щелкая зажигалкой. Но подносил ее не к папиросе, а вроде бы к глазу.

— На корабль наводит, — шепотом отозвался Санька.

— Что наводит?

— Ну, зажигалку эту.

Санька осторожно соскользнул с камня и потянул за собой Толика. Они спрятались так, на всякий случай, и продолжали наблюдать. Но вот человек насторожился, посмотрел по сторонам из-за камня, который закрывал его сзади, и стал пробираться к площадке на скале, с которой упала сестра Сани.

Когда он скрылся из вида, Толик спросил:.

— А что он делал?

— Не знаю, — пожал плечами Санька, продолжая смотреть в ту сторону, куда ушел человек. Потом посмотрел на корабль, серой громадой стоявший напротив скалы.

— А почему мы тогда спрятались? — снова спросил Толик.

Но Санька и сам не понимал, зачем им нужно было прятаться. Просто показалось, что человек занимается чем-то недозволенным, странным, если он озирается по сторонам и, видимо, старается быть незамеченным. Зачем прячется? Санька хотел было залезть на камень, но тут увидел, что над тем местом, где сидел человек, стоит кто-то.



— Опять пришел, — прошептал Толик, которого пугала настороженность друга.

— Это не тот.

— Как же не тот? Он это…

— Видишь же, этот в морской форме, как твой отец.

— А тот? Тоже был в морской.

— Нет…

Толик посмотрел на Саньку, что он, в самом деле, это тот же самый человек. Просто вылез наверх и пришел на старое место.

Человек в морской форме опустился на камень и, обхватив лицо ладонями, так и застыл в этой позе, глядя вниз, на прибой.

Толик потянул друга за рукав.

— Пойдем отсюда. Ну его…

— Это знаешь кто? Это он приходил к нашей Наде… Я забыл, как его звать. Это она из-за него бросилась, мама говорит.

— Ну все равно, уйдем отсюда.

— Подожди, посмотрим, что он будет делать.

Санька, понявший из разговора родителей, что в смерти сестры виноват офицер, с которым она встречалась, по-детски возненавидел его. И вот он сидит тут, чего пришел сюда? На это самое место… Надо узнать, зачем он пришел. Тот ли это, что щелкал зажигалкой, или другой? Санька уже сам сомневался.

— Может он всю ночь здесь просидит, — недовольно пробурчал Толик. — Так и нам сидеть?

— Ну посмотрим немного. Как в дозор играем…

Солнце садилось за море. От него к ребятам по густой сини воды пролегла бордовая полоса. С моря налетал слабый, но прохладный ветерок. Толик поежился.

— Холодно уже.

— Скажи, что удрать хочешь.

— Да-а! Что мне удирать. Захочу и сам уйду. Лежи здесь один. Что интересного?

— Ладно, пошли.

Саньке тоже надоело смотреть на неподвижно сидящего человека. Ребята спустились ниже, чтобы их не было видно сверху, обойдя камни, вышли на дорогу под скалой и направились домой. Санька придирался к Толику:

— Скажи, что струсил. А еще моряком собирается быть. Таких, как ты, и не возьмут.

— А ты сам, что ушел? Скажешь, просто надоело? Да? Ты тоже струсил, рыжик.

— Это я — рыжик? — подступил Санька к Толику, сузив глаза и приготовив кулаки, как делали ребята с Южной улицы. — Это ты мне говоришь? Да? Я тебе как дам! Только связываться не хочется…

Санька не ударил Толика и не потому, что он его боится, он его совсем не боится, но завтра снова надо будет мириться. Да и мать Толика потом опять будет запрещать им играть вместе. Толик промолчал, ему тоже не хотелось связываться с Санькой, он посильнее, да и договорились они завтра отремонтировать планер и пускать его на сопке. Ребята некоторое время шли молча, изредка поглядывая друг на друга. Потом Санька спросил:

— Что, раздумал планер починять?

— Чего бы я раздумывал. Я же не такой… Приходи завтра.

— Ладно, приду.

Ребята разошлись в разные стороны. Но на душе у Саньки было неспокойно, не из-за чего он на Толика напустился. Он крикнул:

— Толик! Кто старое вспомянет — знаешь?

— Знаю. Я уже забыл.

Санька успокоенный зашагал к дому.

На следующий день вечером ребята встречали на берегу отца Толика. «Охотника» они увидели еще со скалы, на которую забрались. Над ними и под ними косо резали воздух чайки, белогрудые, с изломом крыльев, они мелькали перед самыми глазами. «Охотник» появился на самой черте горизонта как-то внезапно, словно на тарелке.

— Идет! — крикнул Толик, первым увидевший его.

Подождав немного, ребята спустились со скалы и побежали к проходной.

— Папа! А мы тебя давно ждем. Мы видели, как вы подходили.

Санька солидно поздоровался:

— Здравствуйте, Вадим Николаевич.

— Здравствуйте, ребята.

Саньке нравился отец Толика, и в душе он даже завидовал другу. Не у каждого отец пограничник, командир корабля, да еще капитан-лейтенант. Да и кому бы из ребятишек не понравился высокий, плотный моряк, широкоплечий и сильный, который одной рукой выжимал двухпудовую гирю раз двадцать, а то и больше. А Санька и Толик еле-еле отрывали ее от пола.

— Как прошел поход, папа? — сразу начал расспрашивать Толик.

— Поход? Что тебе сказать? Бродили, утюжили море. Никого не встречали, кроме наших судов.

Толя ожидал не этого. Сколько плавает отец, все никого не встречают. Зачем тогда плавают, если границу никто не нарушает? Только время зря убивают. Но вслух он этого не высказал.

Отец погладил сына по голове, заметил:

— Это хорошо, что никого не встретили и вернулись на базу без происшествий. Значит, все в порядке — граница на замке. А ты что, хочешь, чтобы нашу границу нарушили?

Вечером вся семья была в сборе. Отец в тельняшке сидел на диване и листал журнал. Толик прибежал с улицы, наскоро поужинал и подсел к отцу. Вадим Николаевич обнял его за плечи и отложил журнал.

— Папа, — нерешительно проговорил Толик.

— Да…

— Знаешь, что я тебе хотел рассказать?

— Не знаю, но думаю, что узнаю.

— Мы с Санькой загорали на скале…

— Толя, опять с Санькой, — перебила сына Евгения Михайловна, полная, молодая женщина, с тугим узлом темных волос на затылке. — Сколько раз тебе говорить?

— С Саней, — поправился Толик. — И там на камни пришел какой-то дядька. Санька… Саня сказал, что он его знает, он к ним ходил, к Наде. Он спрятался за камень и зажигалкой щелкал в сторону, где корабль стоит. Папа, как называется этот корабль? Мы с Саней спорили…

— Тот, что на рейде стоит? Крейсер.

— Мы думали, что эсминец, новый. Так этот дядька щелкал, а у самого папироса уже дымилась. Потом он еще оглядывался. Мы с Саней немножко испугались и спрятались.

— Он вас не видел? — нахмурившись, спросил Вадим Николаевич.

— Нет, мы за камнем сидели. Мы ушли, а он еще там остался.

— Когда это было?

— Вчера. Уже под вечер.

— Толя, я не хочу, чтобы вы с Саней ходили на скалы. И мама меня поддержит. Там опасно и можно сорваться, как сорвалась сестра Сани. Давай договоримся, что вы туда больше не будете ходить.

— А Саня один будет ходить.

— Один он не будет. Займитесь чем-нибудь дома. Посмотри, сколько у тебя игр. Мать тебе недавно конструктор хороший купила, собирайте машины. Почините ваш планер.

— А пускать его за домом Марфы Тимофеевны можно? Там на горе и поляна большая. Он далеко летать будет.

— Ну, там — можно. А на скалы не ходите. Договорились?

— Хорошо, папа.

Вадим Николаевич оделся и, сказав, что скоро вернется, ушел. Толик лег спать. Засыпая, он видел себя с Санькой на злополучных скалах. Было темно. За камнями притаился кто-то. Толя знал, что в руках у него пистолет. Человек выскочил из-за камня и крикнул: «А ну, стой!» Толик вскрикнул во сне и проснулся. К нему подбежала мать и тревожно спросила:

— Ты что, сынок?

— Я… ничего, — Толя не помнил сна. Он отвернулся к стене и снова заснул.

Зубенко едет в Береговой

Дом Снегиревых почти весь утопал в зелени. Лишь фасад его голубыми резными ставнями весело выглядывал на неширокую городскую улицу из-за двух разросшихся яблонь, которые посадил еще отец Владимира Сергеевича.

Несколько раз предлагали Снегиреву квартиру в городе, ближе к работе, но он отказывался из-за своей неистребимой любви к природе, к зелени, к деревьям. Небольшой семье Снегиревых смотреть за садом и содержать его в порядке было бы не под силу, если бы не мальчишки — бессменные и добровольные помощники. Собственно, они и делали всю работу по саду под руководством Владимира Сергеевича, когда он бывал дома. Работать в саду имел право только тот, кто учился без двоек. Это был неписанный закон, который соблюдался свято. Доверие ребятам оказывалось полное, и они этим очень дорожили. Сами и урожай собирали. Владимир Сергеевич неизменно передавал его в школу, где учились его помощники.

Владимир Сергеевич невысок ростом — ниже среднего, сухощавый, несколько сутулый, его голову покрывает густая шапка седых волнистых волос. Он производит впечатление старенького сельского учителя. И когда он трудится со обоими помощниками в саду, наполненном звонкими детскими голосами, соседи, проходя мимо, говорят:

— Опять собрал наш учитель ватагу. Любят же они его.

И взгляд у этого «учителя» открытый, добрый, но некоторым приходится видеть, что эти добрые глаза принимают стальной оттенок, за которым угадывается воля, большой жизненный опыт и твердость характера. Но даже и соседи не знают, где работает Снегирев. Большинство считают, что он и на самом деле учитель, потому что очень редко надевает форму подполковника государственной безопасности.

В этот будний день Владимир Сергеевич получил выходной. А где лучше всего отдохнуть, как не на свежем воздухе. И он с утра вышел в сад. Прошел между рядами груш и яблонь. Они уже отцвели, и некрупные пока плоды наливаются соками. Потом осмотрел ряды малинника и смородины. Кусты очень разрослись, на будущий год надо будет подрезать. А сегодня надо взрыхлить землю вокруг вишен. Скоро прибегут его помощники и вместе с ними он займется вишенками. Он прошел дальше, в конец сада, где они вдвоем с сыном посадили несколько кустарников, еще когда Алексей бегал в школу. Хотелось иметь не только сад, но и уголок настоящей дикой природы. Этот уголок теперь разросся и представлял собой кусок дикого леса. Алексей облюбовал его себе для занятий спортом. Поставил перекладину, сам смастерил брусья и коня для прыжков. Он и сейчас занимался там со своим другом Николаем Зубенко, с которым дружил еще со школы, потом они вместе кончали военное училище.

— А-а, и Николай здесь. Здравствуй.

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич. У Алеши здорово получается, а у меня хуже, — признался Зубенко.

Алексей и Николай только что крутили на перекладине «солнце». Алексей в отца — невысок, худ, но с крепко развитой мускулатурой. Николай выше его почти на голову, широк в плечах. Владимир Сергеевич втайне всегда завидовал таким крупным, физически здоровым людям. Ребята сильно загорели. У Алексея загар темно-коричневый, а у Николая — светло-бронзовый.

Владимир Сергеевич сел на скамейку невдалеке.

— Продолжайте, а я полюбуюсь на вас, молодых.

Алексей выполнил на брусьях сложное и трудное упражнение. Потом они занялись с Николаем джиу-джитсу. Николай намного сильнее Алексея физически, и тому довольно трудно бороться с ним. Но Алексея выручали быстрота и ловкость, и порой Николай крякал, сбитый на землю неуловимым, но сильным приемом.

— Молодцы, ребята, — удовлетворенно похвалил Владимир Сергеевич.

Из дома послышался голос:

— Володя! Телефон.

Владимир Сергеевич встал и быстро направился к дому. Через несколько минут «Москвич» вышел со двора Снегиревых. За рулем сидел Алексей. Он притормозил, увидев подходившего к дому паренька.

— Игорек идет, — заметил он отцу.

Вихрастый мальчуган в белой безрукавке подбежал к машине.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, Игорь, — сказал Владимир Сергеевич. — Вы тут сегодня без меня хозяйничайте. Взрыхлите землю под вишнями, а потом Валентина Семеновна подскажет вам, что делать.

— Хорошо, Владимир Сергеевич.

— Ну, действуйте.

«Москвич» выехал на улицу и умчался к центру.

Через несколько часов в кабинете Снегирева состоялось совещание. Собралась вся группа подполковника. Сбоку стола сидел, просматривая какие-то бумаги, заместитель Снегирева майор Кондратьев. Он уже, видимо, был в курсе дела и, отодвинув бумаги, стал приглядываться к людям, словно бы видел их впервые. Зубенко пристроился на валике дивана, на диване ему места не хватило. Рядом сидели старший лейтенант Сомов и капитан Князев. Напротив Николая на стуле — Алексей.

Снегирев, нахмурив темные щетки бровей, сосредоточенно рассматривал небольшую карту, иногда вскидывал на офицеров внимательный взгляд темных глаз. Офицеры сидели молча, ожидая, когда заговорит Снегирев. Владимир Сергеевич встал, подошел к карте, висевшей на стене, раздвинул закрывавшие ее шторки и принялся опять разглядывать какой-то пункт на побережье.

— Дело такого рода, товарищи, — повернувшись к офицерам и не отходя от карты, сказал Снегирев. — Всем вам известно, что в Береговом строится крупный судостроительный завод. Строительство его уже подходит к концу. Нашим органам стало известно, что иностранные разведки, в частности — американская, заинтересовались этим заводом. Больше того, они располагают некоторыми сведениями строительства, которые являются государственной тайной. Второе. Сегодня ночью получено сообщение из Берегового о том, что кто-то фотографировал зашедший в бухту крейсер. Перед нами поставлена задача: узнать, каким образом эти сведения просочились за границу, а также обезопасить стройку. Завод должен быть сдан государственной комиссии в конце лета.

Снегирев прошел к столу, сел на свое место. То, что он сообщил, было общей задачей. Сейчас он будет ставить задачи перед каждым в отдельности.

— Человека, который фотографировал корабль, — продолжал подполковник, — видели двое ребят. Один из них сын моего хорошего знакомого капитан-лейтенанта Ершова. Запоминай, Зубенко, это будет твой участок работы. Ты направляешься в Береговой. Тебе нужно установить личность того, кто приходил или еще придет на сопку, откуда велось фотографирование, для этого надо снять квартиру в этом районе. Ребята утверждают, что человек был в морской форме. Вот для тебя пока единственная отправная точка.

Зубенко поручался ответственный участок, и он с благодарностью посмотрел на подполковника. Снегирев перехватил этот взгляд, нахмурился и погрозил пальцем.

— Смотри, Николай. Это еще ничего не значит.

— Есть смотреть, Владимир Сергеевич!

Зубенко понял, что подполковник относится к нему с прежним доверием. Недавно Николай немного погорячился, и по его вине выполнение задания усложнилось. Снегирев временно отстранил его от дела, и он попал в «ученики» к своему другу Алексею.

— Вместе с Зубенко сегодня же вылетают Снегирев Алексей и капитан Сомов. Зубенко будет служить в штабе погранотряда — замещать помощника флагманского связиста, который отбывает в отпуск. Ты служил на флоте радистом, это дело тебе знакомо. Поторопись найти квартиру, удобную для себя, возможно скоро туда придется перебросить еще людей. Твое дело — корабли. Присматривайся ко всему, что может вызвать подозрение. То же самое будут делать Снегирев и Сомов на строительстве завода. Можно предположить, что, если агент существует, он будет стремиться попасть на эти особо важные участки, или уже попал. Вы друг друга не знаете и взаимосвязь не устанавливайте. Держите меня в курсе всех событий на ваших участках. Ты, Зубенко, особенно подчеркиваю — не горячись. Будь хладнокровнее и внимательнее. Я думаю, что старый урок пошел на пользу. Ну вот и все. Самолет вылетает в семь вечера. Можете проститься с семьями. Алексей, скажи матери, что я сегодня еще вернусь. Вопросы есть?

— Нет.

— В хозчасти получите все необходимое.


В Береговой прилетели вечером, и прямо с аэродрома Зубенко на такси поехал в порт. Показав документы в проходной, спросил, где найти начальство. Вахтенный матрос показал:

— Вот то кирпичное здание на пирсе. Там спросите дежурного офицера.

— Понятно.

Зубенко пошел по пирсу в сторону штаба, рассматривая корабли, стоявшие у причалов: большие и малые охотники, сторожевые катера. На них группами собрались матросы, на одном из охотников пели под баян. Николай вошел в здание, от столика двери поднялся офицер с красной повязкой на рукаве. Зубенко показал ему документы, он посмотрел их и вернул обратно.

— Поздновато, товарищ старший лейтенант. Командование отсутствует. Проходите вот сюда, здесь есть кое-кто из офицеров.

Зубенко вошел в просторную комнату, в которой находилось несколько офицеров, и поздоровался. Ему дружно ответили, с интересом рассматривая его. Дежурный по штабу представил:

— Старший лейтенант Зубенко. Для прохождения дальнейшей службы.

Офицеры встали и назвались по фамилиям, крепко пожимая Николаю руку. Дежурный добавил:

— Товарищу, видимо, негде ночевать, а время позднее…

— Это мы устроим, — отозвался высокий и широкоплечий капитан-лейтенант, который назвался Ершовым. Он попрощался с товарищами и сказал Николаю:

— Если не возражаете, приглашаю вас к себе. У меня семья небольшая, думаю, вам будет удобно.

Зубенко согласился без колебаний. Дорогой Ершов расспрашивал Николая, откуда он родом, где служил, на каких кораблях. Николай отвечал то, что значилось в документах. Потом Ершов немного рассказал о себе, о своей семье, и незаметно они дошли до его дома. Дверь открыла невысокая полная женщина и пропустила их вперед. Из комнаты к отцу выбежал черноглазый подросток. Николай понял, что это тот самый мальчик, с которым ему нужно подружиться, чтобы уточнить некоторые детали.

Ершов познакомил его с женой, которая назвалась Евгенией, и представил сына:

— А это — Анатолий. Будущий пограничник.

Мальчик спокойно смотрел на незнакомого офицера.

Николай протянул ему руку.

— Давай знакомиться по-мужски.

— Давай.

Зубенко больше не сомневался, что с Толей они подружатся. За ужином, от которого он не отказался, видя искреннее радушие хозяев, Николай спросил, не знают ли они случайно, где можно найти жилье. Евгения Михайловна ответила:

— Я вот только сегодня услышала, что сдается домик на сопке, но это на отшибе, за городом. Живут там старики, а дом просторный.

— А кто хозяева?

Отозвался Толя:

— Я знаю. Там Марфа Тимофеевна живет и старый Никанорович. А сегодня их там не было.

— И все-то эти сорванцы-мальчишки знают раньше всех, — заметила Евгения Михайловна.

— Интересно, а почему Толя знает, что их там не было? — спросил отец. — Ты что, туда ходил?

— Да не туда. Мы с Саней на скале больше не были. Это мы на поляне за огородами Марфы Тимофеевны играем. Мы там планер пускали. Приделали к нему резиновый моторчик, он знаешь как далеко с горы летает?

— Толя и покажет вам завтра этот дом, — дослушав сына, сказал Вадим Николаевич. — Только хозяев надо увидеть.

— Я сегодня же спрошу у соседки, — откликнулась Евгения Михайловна.

Николай стал извиняться, что из-за него столько беспокойства.

— Это же, право, нетрудно и недолго, — заметил Ершов.

На следующий день Марфа Тимофеевна проводила Николая в дом и показала, где что находится. Он предупредил, что у него, кроме чемодана, ничего нет.

— А здесь все есть, — сказала хозяйка. — Вся обстановка. Вот ваша кровать. Мы несколько дней у дочери еще поживем. Внуки там. А сюда уж больно круто подниматься каждый-то день.

Николай порадовался удачному жилью и поблагодарил хозяйку. Неудобно только, что дом совсем на отшибе, взобрался на самую сопочку. До ближайшей улицы надо пройти метров четыреста по склону вниз.

Когда хозяйка ушла, Николай осмотрелся, подтянул гирьку на стареньких ходиках в простенке между окон, и дом наполнился уютным тиканьем. Из окон дома открывался живописный вид на море. Виден был строящийся завод, кирпичные корпуса цехов, покатые в сторону бухты большие площадки стапелей, на которых, видимо, скоро будут закладывать корабли. Перед заводом — пирсы погранкораблей. Город раскинулся по берегу пологой дугой, ряды каменных светлых зданий, темные крыши… Под одной из них, возможно, живет враг. Перед отлетом Николай просмотрел описание города и теперь старался сориентироваться и запомнить его расположение. По соседству с заводом, на бугре, высилось белое здание с высокой трубой. Это ТЭЦ. Дальше строительный комбинат, кирпичный завод…

Николай отошел от окна и прошел на кухню. Маленьким ковшиком с выгнутой ручкой зачерпнул воды из кадки и напился. Когда вешал ковшик на место, увидел в окно за огородами двух мальчишек, они сидели на траве, склонившись над небольшим планером. Зубенко вышел из дома и огородом прошел к ним. Толя вскочил и поздоровался. Николай ответил и попросил:

— Познакомь меня с твоим другом.

— А это Саня. У него отец рыбак.

Рыжеголовый мальчик тоже поднялся. Николай заинтересовался их планером, и они стали оживленно объяснять, как он летает, как вращается пропеллер от резинового моторчика.

— Только вот он мало летит.

Николай видел, что модель можно улучшить, и предложил натянуть резину потуже. Будет больше отдачи. Ребята согласились, и они пошли к дому, чтобы найти, чем забить гвоздь. Потом пошли на камни. Зубенко спросил:

— Здесь только пограничные корабли?

— Ага, — ответил Толя.

Саня перебил его:

— А здесь недавно большой корабль стоял. Он вот как раз напротив этой скалы якоря бросил.

— Это крейсер стоял, — добавил Толя. — Мне папа говорил. Мы смотрели на него с этой скалы, а тут дядька пришел. Помнишь, Саня, он все прикуривал?

— А где он стоял? — спросил Николай.

— А вон возле того камня. Он не стоял, а сидел. Потом ушел в ту сторону и поднялся наверх. И снова пришел к тому месту.

— Вы его никогда не видели?

— Саня его знает. Он к ним домой приходил. К его сестре. А потом она бросилась со скалы там, где ровная площадка.

Толя показал рукой. Николай насторожился, что-то много здесь разных случайностей.

— Это правда, Саша? — спросил Зубенко.

— Правда. Ее Надей звали. Уже скоро два месяца. Мама говорит, что ее офицер обманул. Да она не такая, чтоб так просто поверить.

Саня повторил чужие слова, не понимая их смысла, и Николай поспешил перевести разговор на другую тему. Он спросил:

— А где тот офицер служит?

— Вон на тех кораблях.

Толя добавил:

— Папа его, наверно, знает. Он всех знает.

Рыжеголовый Саня огорошил Николая словами:

— А зажигалкой щелкал другой, в костюме…

— А ты его знаешь?

— Нет.

Ребятам уже надоели расспросы Николая, и они посматривали на планер, который он держал в руках. Зубенко поднялся с камня и сказал:

— Самолет ваш готов! Пробуйте, как полетит.

Толя взял планер, потрогал туго натянутую резину и пустил его в сторону поляны. Планер поднялся, его развернуло ветром в сторону моря, и он на большой высоте потянул над водой.

— Вот здорово летит! — кричали ребята. — Километра два протянет!

Завод резины кончился, и планер спикировал в воду — его поломанные крылья закачались на волнах. Николай пообещал ребятам новый, и расстались они друзьями. Зубенко направился домой. Услышанное от ребят не выходило из головы. Что бы все это значило?

Новые знакомые

Днем Николай пошел в город и связался со Снегиревым. Он коротко доложил, что есть важные известия, и спросил, как их передать.

— Жди, вечером буду там.

Обратно Николай возвращался улицей, где жили Ершовы. Хорошая семья, гостеприимная, внимательная. Из того же подъезда, куда входил он к Ершовым, вышла высокая стройная блондинка с голубыми глазами. Она мельком взглянула в сторону Николая, и ее подведенные ресницы взлетели в удивлении. Девушка шагнула навстречу и остановилась.

— Николай? Вот не ожидала!

Зубенко был удивлен не меньше, тоже остановился.

— Ольга? Здравствуй.

— Здравствуй, Коля. Какими судьбами в наши края?

— Получил сюда перевод.

— Ты в морской форме, а мне почему-то казалось, что ты учился в каком-то армейском училище. Давно здесь?

— Нет, всего несколько дней.

— И постоянно будешь здесь?

— Это от начальства зависит. Ты очень хорошо выглядишь, Оля.

Девушка улыбнулась.

— Спасибо.

— Нам по пути?

— Мне вниз.

— Мне тоже. Пойдем…

С девушкой Николай познакомился в доме отдыха на Океанской прошлым летом. Она уже с неделю отдыхала, когда приехал он, и выглядела очень бодрой, загоревшей. Она с удовольствием принимала приглашения мужчин «погонять мяч» через сетку, покататься на яхте или побродить по тайге. Ее общества домогались многие, надеясь на легкий курортный роман с красивой блондинкой, которая, казалось, просто и вольно вела себя со всеми. Но предприимчивые «курортные холостяки» и парни, перешагивавшие невидимую черту простого товарищества, отскакивали от нее, словно мячи пинг-понга от станы. Вскоре она прослыла неприступной, не ее окружение от этого не поредело. Николая она в первые же дни выделила из когорты своих поклонников и безбоязненно отправлялась с ним в дальние прогулки по сопкам или по заливу, по достоинству оценив его скромность и искреннее уважение. Эти товарищеские отношения сохранились вплоть до ее отъезда, и последняя неделя отдыха прошла для Николая бледно и неинтересно. Они дали друг другу адреса, но, как это часто бывает, не обменялись ни одним письмом. Курортные связи приятны, но быстро забываются при смене обстановки. И вот здесь он ее встретил. А ведь знал, что она из Берегового, просто как-то стерлось в памяти.

Они направились по Портовой улице вниз к бухте. Стоял один из тех теплых и солнечных вечеров, которые начинаются в Приморье с середины лета. Николаю казалось, что город полон солнца и света.

— У вас всегда здесь такая чудесная погода?

— Нет, просто ты не захватил нашу весну, которая тянется добрых пять месяцев и страшно надоедает. Сыро, слякотно и сумрачно, просто отвыкаешь от солнца. Туман и туман без конца. Но вторая половина лета и вся осень у нас просто чудо.

— Понравился мне ваш город. Небольшой, чистый, светлый. Строят много.

— Это как и везде. Мы строители…

— Продолжай. Что же вы строите?

— Может быть, тебе покажется смешным, но я думаю, что любая стройка — памятник труду человека, а для каждого человека просто необходимо оставить что-то после себя. У нас в институте часто велись разговоры, что дело не в том, у кого какая специальность, а чтобы человек беззаветно отдавался любимой работе. Например, мой отец очень любит свою работу инженера-электрика. Он и сейчас еще много занимается, не считаясь со временем, хотя работает инженером ТЭЦ, и, казалось, интерес его к учебе должен иссякнуть. Молодец он у меня. Правда, он мне не родной, но я никогда не имела причины задуматься об этом. Пала очень хороший семьянин и прекрасный специалист. Представь, себе, что он такую великовозрастную особу, как я, называет не иначе, как Олюша. Смешно. Я привыкла, а людям, наверно, кажется странным.

— Почему? Я тоже считаю, что тебе больше идет ласковое — Олюша или Олеся…

Улица кончилась, и они направились по берегу бухты в сторону скалы. На песчаную отмель берега накатывались волны. Белый пенный бурун начинался там, у скал, и, съедая волну, бежал по песку навстречу Ольге и Николаю.

— Ты слышал про эту скалу? — спросила Ольга.

— Слышал.

— Какая странная история. Что ее заставило? И почему человека, виновного в ее смерти, безнаказанно отпустили. Непонятно. Мне так жаль ее.

— Ты ее хорошо знала?

— Да, хорошо. Она работала на нашей стройке и погибла так нелепо. Человека не стало и нет виновного. Ты не знаешь офицера, с которым она встречалась?

— Нет еще.

Ольга замолчала, задумавшись о трагедии на скале. Николай, чтобы перевести разговор, опросил:

— Ты говоришь — отец инженер ТЭЦ?

— Да. Вон то белое здание. Он начинал там работать дежурным электриком, потом заочно закончил институт. Назначили дежурным инженером. Недавно ему предложили перевод с повышением, но он отказывается. Говорит, что здесь остаются неоконченные работы. Он там вводит какие-то новшества, которые должны дать большую экономию энергии. Поэтому и ночами часто там пропадает…

Они дошли до скалы и повернули обратно. Когда поравнялись с проходной завода, Николай обратил внимание на высоченного широкоплечего парня в серенькой кепчонке на одно ухо. Она выглядела такой маленькой на голове парня с пышной шевелюрой, что было непонятно, как она там держится. Парень исподлобья, набычив мощную шею, смотрел на Николая и Ольгу, и взгляд его не обещал ничего хорошего.

— Кто это?

— Иван Козлов. Бригадир разнорабочих… Ваня, ты что здесь делаешь? Рабочий день давно кончился.

— Я думал, ты тут… Может опять понадоблюсь.

— Нет. Я сразу после работы ушла.

— Вижу, — неопределенно выдохнул Иван.

— После работы я часто оставалась на стройке, — сказала Ольга. — Намечала план на следующий день, прикидывала, что к чему, чтобы не терять времени утром. Он тоже оставался и предлагал свою помощь.

— Ты с ним встречалась?

— Нет, что ты. Честно сказать, я побаиваюсь этого парня. Он такой огромный. Но стараюсь ему этого не показывать.

Ольга и Николай поднялись на Портовую и разошлись, дружески распрощавшись.

Вечером Николай был у Снегирева.

— Рассказывай, — после взаимного приветствия сказал подполковник.

Николай подробно, рассказал о том, что узнал от мальчишек: о человеке, который фотографировал, о гибели девушки.

Подполковник задумался. Действительно, совпадений слишком много, только совпадения ли это? Может быть, это звенья одной цепи? За эти дни Зубенко много узнал, но в то же время мало.

— Что сам думаешь по поводу этих событий?

— Я думаю, что тот, кого мы ищем, — офицер, служит на погранкораблях, возможно, это человек, по вине которого погибла девушка. Ребята подтверждают, что видели офицера, хотя один из них высказал сомнение. Все это происходит в непосредственной близости от базы кораблей и стройки.

— Но это-то как раз и опровергает твои доводы. Я выясню и сообщу тебе, где служит тот офицер. Ты по-прежнему держи меня в курсе всех событий.

— Ясно, Владимир Сергеевич.

На следующий день, возвращаясь со службы, Зубенко подошел к киоску, чтобы напиться. Молоденькая девушка с улыбкой стала наливать воду. Вдруг Зубенко почувствовал, что кто-то пристально рассматривает его сзади. Он спокойно допил воду, поставил стакан в окошечко и, проходя мимо, взглянул на стоявших возле киоска людей. Это были две девушки, видимо, студентки, моряк торгового флота и высокий человек с представительной наружностью. На нем серый рабочий костюм, серый галстук на темной рубашке. Но на Николая уже больше никто не смотрел.

Он отошел от киоска и сел в скверике на скамейку. Из-за кустов ему было видно, что делается у киоска. Девушки, напившись, убежали чуть не бегом, моряк взглянул на часы и направился в сторону порта. Человек в сером костюме внимательно посмотрел в ту сторону улицы, куда ушел Николай, закурил папиросу и направился в другую сторону. Когда он скрылся за углом, Николай снова подошел к киоску и спросил улыбчивую девушку:

— Вы не знаете, кто этот человек в сером костюме?

— Нет. Здесь многие пьют. А на старых я не заглядываюсь.

Николай направился по улице, где накануне гулял с Ольгой. Шел и думал о человеке в сером костюме. Это он его рассматривал. Но почему? Откуда он его знает? Он отвлекся от своих мыслей, услышав за спиной знакомый бас:

— А-а, вон тот тип. Подождите, я сейчас.

Николай оглянулся и увидел Ивана Козлова. В стороне стояли несколько парней с небрежно прилепленными к губам сигаретами. Он продолжал идти, не сбавляя и не прибавляя шага. Козлов догнал его и пошел рядом.

— Слушай, друг…

— Я вашим другом никогда не был.

— Ну вот что, старлей. Отстань от этой девушки… От Оли.

— Что, она просила?

— Не она просила, а я говорю.

— Я могу сказать вам то же самое, но в более вежливой форме.

Иван шагнул вперед и заглянул в лицо Николаю.

— Ты шутник, малый.

— Я говорю серьезно.

— Да ты видишь, с кем ты говоришь? — загремел Иван так, что прохожие с удивлением оглядывались.

— Не слепой.

— А ты знаешь, что мне во всем городе никто слова против не говорил?

— Я здесь недавно. Не приходилось слышать.

— Так вот я тебе говорю.

— А что вы, собственно, кричите? — не выдержал Николай. — Вы что с луны свалились? Или вас трамваем в детстве стукнуло?

Иван не нашелся сразу, что ответить. Этот тип еще таким тоном говорит ему, Козлову! Он оглянулся, не слышат ли ребята, как «подрывают» его авторитет. Те шли поодаль. Он сбавил голос и сказал:

— Ну вот что, ты смелый парень, но заруби себе на носу, если еще раз увижу с Олей — прихлопну, как муху. Понял?

— Что-то мне кажется, вы еще никого не прихлопывали, кроме этих самых мух. И то языком.

Иван понял, что офицера он не запугал и встречаться они будут. Ну ладно, сам он его, конечно, прихлопывать не будет, но ребята взбучку ему устроят.

— В общем, считайте, что я предупредил, — неожиданно для себя Иван перешел на вы. — Потом чтобы разговоров не было.

— Вот потом и будут разговоры.

Иван отстал, поджидая ребят. Они шли, о чем-то весело переговариваясь. Запугать офицера он не смог, это его бесило.

— Что скалитесь?

— Да мы ничего, Ваня. Что ты?

— Знаете только водку жрать. Нет, чтобы подмогли…

— Мы хоть сейчас. Что помочь?

Но помогать еще было не в чем, и Иван молча повернул назад. За ним повернули и ребята.

Поднимаясь вверх по склону к своему дому, метрах в двухстах впереди Зубенко увидел человека в морской форме. Тот тоже поднимался наверх. Николай, прибавив шаг, стал нагонять его.

Предатель

Самолет приземлился на аэродроме недалеко от города Майами штата Флорида. По укатанному асфальтированному шоссе Зонова привезли в одноэтажный серый особняк и оставили одного. Началась новая жизнь. Жизнь ли? Зонов растянулся на кровати и задумался о прошлом. Вспомнил службу, товарищей, Стефана… Поездки в почтовом вагоне, деньги… А ведь все могло быть по-другому.


Международный экспресс Прага-Берлин подходил к последней перед границей остановке.

«Пора», — подумал солдат, сидевший у окна в последнем вагоне. Он достал из кармана небольшой пакетик и высыпал его содержимое в бутылку с минеральной водой. Потом он прошел во вторую половину вагона и разбудил отдыхавшего сержанта Никитина — старшего по вагону, вернулся и снова сел на свое место. За окном мелькали домики полустанков, веселые просвечивающие перелески. Никитин прошел к столику и сел напротив солдата.

— Где едем, Зонов?

— К границе подъезжаем, — равнодушно отозвался тот.

Никитин зевнул, потянулся к бутылке. Зонов продолжал смотреть в окно. Сержант с удовольствием вылил воду.

— Отличная водичка. Так и шибает в нос.

Солдат не откликнулся. Никитин достал сигарету, закурил и, облокотившись на столик, стал смотреть в окно. Вдруг голова его стала клониться, клониться, и он опустил ее на руки. Зонов выждал немного, взял из руки сержанта дымившуюся сигарету и выбросил ее за окно. Потом поднялся, толкнул Никитина — тот крепко спал. Взял его под руки и унес во вторую половину вагона. Там уложил на полку и прикрыл шинелью. Не хотел заработать, пусть отдыхает.

Поезд подошел к станции и остановился. Когда он снова тронулся, из тамбура вошел человек с двумя чемоданами. Был он высок ростом, плечист, с черной щеточкой подстриженных усов. Чех по национальности, подданный ФРГ, он отлично владел русским языком.

— Как сержант? — спросил он.

— Заснул.

— Раньше, чем часика через два не проснется.

— А если проснется? — с тревогой спросил солдат.

— Нет! От этого порошка быстро не очухается. Ну, куда ты меня денешь?

Зонов открыл ящик, в котором зимой держал уголь.

— Сюда вот только…

Стефан — так звали чеха — без слов забрался в ящик и пристроился в углу. Леонид закрыл крышку, над нею повесил свою шинель. Чемоданы спрятал под полку.

На пограничной станции в вагон вошли два таможенника-чеха. Они бегло осмотрели вагон и спросили:

— Все в порядке?

— Так точно! — бойко ответил солдат и подал журнал осмотра.

Офицеры расписались и ушли. Через несколько минут поезд пересек границу. Стефан вылез из ящика, привел себя в порядок и умылся в туалете.

— Ну вот, теперь все о’кэй, как говорят американцы, — заметил он, расчесывая волосы. — Больше было разговоров. Что там сержант, похрапывает?

— Спит.

— Через часок проснется.



На следующей же остановке Стефан расплатился с Леонидом и с чемоданами вышел из вагона. Солдат пересчитал полученные деньги и выругался:

— Ах ты, скотина! Надул, подлец. Ну подожди, я тебе припомню.

Чех вместо обещанных двух тысяч марок заплатил только тысячу триста. Догонять его уже не имело смысла, поезд дал отправление.

Проснулся Никитин и вышел к солдату, сидевшему все на том же месте.

— Граница скоро?

— Скоро час, как проехали.

— Час, как проехали? — удивился сержант. — Я что, опять заснул? Как осмотр?

— Все в порядке, раз едем дальше. А поспать ты мастер.

Никитин сел за столик, у него что-то побаливала голова и в теле ощущалась какая-то слабость.

— Просквозило меня, что ли? Голова какая-то ненормальная. Ты можешь пойти отдохнуть.

Леонид забрался на верхнюю полку и заложил руки под голову. Со Стефаном, как ему казалось, он познакомился случайно. Однажды, когда поезд тронулся с одной из остановок, он услышал в тамбуре вагона какой-то шум. Он побежал туда и увидел мужчину и двух девушек.

— Вы почему здесь оказались? — напустился на них Леонид. — Вы же видите, что это спецвагон.

В вагоне перевозили советскую корреспонденцию, и посторонних здесь быть не должно. Это грубейшее нарушение инструкции. И Зонов испугался, что, если об этом узнают, ему не сдобровать. Мужчина, видимо, чех по национальности, прижав руку к сердцу, стал горячо объяснять на чистом русском языке:

— Простите, пожалуйста. Нам ничего не оставалось делать. К поезду опоздали и свой вагон догнать не смогли, а ваш последний в составе. Видите, это же девушки. У нас билеты в четвертый вагон, нам всего две остановки.

Девушки с мольбой смотрели на солдата, и он смягчился. Две остановки еще туда-сюда. Он разрешил:

— Ладно, входите.

Случайные попутчики вошли в вагон. Мужчина извиняюще улыбался, топорща подстриженные черные усики.

— Простите, товарищ… Мы никогда не сомневались, что русские человечны. Меня зовут Стефан. Я очень рад познакомиться с вами, — мужчина протянул руку и еще раз назвался: — Стефан. А эти милые девушки — мои попутчицы. Они присоединяют свою благодарность к моей.

Девушки, по-видимому, не знали русского языка, Они сидели молча и застенчиво улыбались. Обе молодые, симпатичные. Зонов поглядывал на их обтянутые капроновым чулком колени, торчавшие из-под коротеньких юбочек.

Услышав разговор во второй половине вагона, Никитин вышел и напустился на Леонида.

— Это что? Кто их пустил? Ты знаешь, что за это будет? Это же грубейшее нарушение инструкции. Как ты смел! Я же на тебя полагаюсь…

— Не кричи. Они сами заскочили. Не выкидывать же их на ходу. А ехать им две остановки.

— Какое мне дело, кому сколько ехать. В вагоне не должно быть посторонних, и ты это прекрасно знаешь.

— Ну выбрасывай их, если хочешь.

Мужчина и девушки смотрели на сержанта. Стефан порывался что-то сказать, но не осмеливался перебить Никитина.

— Выбрасывай! Тебя же поставили на охрану. На следующей остановке чтобы вышли.

— Да, да, — отозвался Стефан. — Мы сойдем. Мы не знали, что причинили вам неприятность. Мы приносим извинения за случившееся, но солдат здесь не виноват. Мы были в безвыходном положении, и девушки просто не смогли догнать свой вагон. Мы сейчас выйдем.

Никитин отошел, сердито поглядывая на подчиненного. Что ему оставалось делать? А на этого Зонова, видимо, полагаться совсем нельзя, подведет так, что не рад будешь.

Поезд замедлял ход. Мимо окон проплыли домики полустанка.

— Здесь выходите, — сказал Никитин, обращаясь к чеху.

Тот согласно закивал головой, что-то сказал девушкам и пошел вперед. Зонов вышел за ними. Спрыгнув с подножки вагона, чех достал что-то и подал солдату.

— Возьмите, пожалуйста, и не сердитесь на нас.

Зонов взял и увидел, что это деньги. Двести марок. Он подумал было вернуть их, но раздумал, оглянулся, не видел ли Никитин, и сунул деньги в карман. Вскоре после инцидента в вагоне Зонов встретился со Стефаном в Дрездене. Чех, увидев солдата, сделал вид, что ему неожиданна эта встреча. Он даже вспомнил фамилию солдата.

— А, Зонов! Привет. Как жизнь, как служба?

— Ничего, служба идет.

— Что твой сержант, быстро успокоился?

— А что ему делать? Вы ушли, он и успокоился.

Стефан не зря уже несколько дней торчал на вокзале. Ему нужен был этот солдат. Зонов к деньгам неравнодушен, с ним-то и можно будет обработать дельце, которое поручил Кляйн.

С этим Кляйном Стефана как-то раз познакомили его приятели спекулянты. Кляйна отрекомендовали как крупного специалиста по этим делам и притом как человека, щедро оплачивавшего услуги мелкой сошки, таких, как Стефан Черны. До войны Кляйн был крупным торговцем в Венгрии и имел там свои магазины. После войны бежал в Западную Германию и теперь проживал в Мюнхене. В одном из ресторанов и познакомили Стефана с Кляйном. Кляйн долго прощупывал его осторожными вопросами. Потом все же решился довериться.

— У меня к вам вот какая просьба. В Праге у знакомых остались мои ценные вещи. Сможете ли вы, избегая таможенного досмотра, перевезти их через границу? Работа будет хорошо оплачена.

— Дело очень опасное. Большой риск…

— Это мне известно. Но мне рекомендовали вас, как смелого человека, которому можно поручить дело. Если вас оно не устраивает, я найду другого.

— Зачем торопиться? Мы еще ничего не выяснили. Я предпочитаю сразу знать, во сколько оценивается моя шкура.

— Оценивать вашу шкуру я не берусь. Провоз двух чемоданов стоит три-четыре тысячи марок. Я даю пять. Если вас это устраивает, вот вам адрес. Нет — забудьте наш разговор.

Стефан понял, что Кляйна на мякине не проведешь, и он согласился. После этого он и заскочил почти на ходу в советский спецвагон и, чтобы его не прогнали, взял с собой двух девушек…

— Кататься еще не надоело? — продолжал Стефан разговор.

— Почему должно надоесть? Колеса крутятся — служба идет. Солдату больше ничего и не нужно. А что?

— Хочешь заработать быстро и без риска? Дело выгодное, но…

— Пошел ты, знаешь куда?!

Теперь-то Леонид догадался, что чех не случайно заскочил к ним в вагон. Леонид уже наслышался разговоров о том, что наших солдат частенько провоцируют и обрабатывают разные типы, сулят крупные деньга за мелкие услуги. Слушая эти разговоры, он не раз думал, как поступил бы он, если бы к нему подошел такой вот тип. Какую-нибудь мелочь провезти нетрудно, но зато получишь крупный куш. Правда, большая опасность: если узнают — не сдобровать. Но ведь деньги. И вот такой человек подошел к нему. Леонид испугался. Испугался того, что он рядом с ним, что его могут увидеть. Он отступил на несколько шагов и побежал к вагону. На подножке оглянулся, чех уходил с платформы к выходу. «Донести, — подумал Леонид. — Начальство предупреждало, чтобы сообщали о таких людях. Заработаешь благодарность…»

Чех уже скрылся, Леонид так и остался на подножке. Лотом снова спустился и пошел вдоль состава. Смеркалось. Вспыхнули огни на перроне, засветились окна вокзала. «Надо бы спросить, что за дело, — уже с сожалением подумал Леонид. — Может мелочь… И содрать побольше. Эх, а узнают? Упекут к черту на кулички». Леонид повернулся и зашагал обратно вдоль состава. И вдруг в тени вагона снова увидел чеха. Он хотел было быстрее прошмыгнуть мимо и подняться в вагон, но чех заговорил, и Леонид остановился.

— За услугу — приличная сумма.

Леонид приложил палец к губам, чтобы чех говорил еще тише.

— Что за услуга?

— Перевезти небольшой саквояж.

— Сколько?

— Триста марок.

— Только? — удивился Леонид.

— Ну, четыреста.

— Пятьсот.

— Ладно. Сейчас принесу чемоданчик. На первой же остановке за границей отдашь его железнодорожнику, который пройдет мимо вагона и, увидев тебя, снимет фуражку и почешет голову.

Леонид перевез саквояж и передал его по назначению. Получил пятьсот марок. Никитин ничего не знал. И вот Стефан снова замаячил на перроне. Когда Леонид подошел, он сказал:

— Теперь надо провезти два чемодана и меня. Плата, конечно, побольше.

— Нет, это нельзя. Два чемодана — не саквояж, да и ты. Нет, что ты. Провалюсь.

— Ну, друг, так не делается. Если уж взялся, надо тянуть. Понимаешь же, что ты в моих руках. У меня и фотографии есть, когда ты получал деньги, саквояж, как передал его. Я не считаю тебя глупым…

«Вот и влип», — подумал Леонид и почувствовал, как мелко и противно задрожали колени.

— Я не против, но здесь без сержанта не обойтись, его не уломаешь. Это уж точно.

— Поговори с ним сейчас же. Я подожду.

— А сколько за «работу»?

— Тысячу марок.

— Это же мало. Два чемодана и человек!

— Полторы!

— Две. Делить придется на двоих.

— Ладно. Иди к сержанту.

Зонов ушел в вагон. Услышав его предложение, Никитин напустился на солдата:

— Да ты что, рехнулся? Да ты же за это под суд пойдешь. Загремишь, как миленький. Советую тебе по-товарищески, брось это знакомство, оно тебя к добру не приведет.

Леонид понял, что Никитина на это дело не уговорить, не тот человек. Но и две тысячи марок, подумать только, сами лезут в руки. Он сказал примирительно:

— Да я пошутил, не шуми.

— За такие шутки дорого придется расплачиваться.

Немного погодя Зонов снова вышел из вагона и в толпе отыскал Стефана.

— Ни в какую не соглашается. Пригрозил начальству доложить.

— Ну тогда вот что, выключим его из игры.

— Как это выключим? — испугался Зонов.

— А вот так… Я с чемоданами буду садиться на последней перед границей остановке. Ты к тому времени найдешь способ дать сержанту снотворного. Он спокойно проспит и проснется через пару часов, когда две тысячи марок будут у тебя в кармане. Понял?

— Понять-то понял…

— Так и сделаем. Снотворное я тебе передам. Смотри не провали дело. Сержант должен заснуть.

И вот все получилось так, как и решили они со Стефаном. Никитин напился из бутылки и заснул парад границей.


Товарищи по службе обратили внимание, что у Зонова появились деньги, и командование заинтересовалось этим. Его перевели с почтовой базы в другую часть. Особый отдел занялся проверкой личности Зонова, в Куйбышев был послан запрос, чтобы собрать данные о поведении Зонова до службы.

На новом месте Леониду не нравилось. Строгая дисциплина, тянись перед каждым сержантом. Он стал дерзить, отказывался выполнять приказания.

— Долго ты меня зажимать будешь, старшина?

— Во-первых, не ты. Обратитесь по уставу. Во-вторых, объявляю наряд вне очереди.

— Служака. Подожди, встретимся на узкой дорожке. Так просто не разойдемся.

Зонов отвернулся и ушел. Вечером его направили в наряд рабочим по кухне. Он с остервенением тер тарелки, словно на них вымещая свою злобу на старшину, на командиров, на товарищей. «Они тут жрут, а ты убирай за ними».

В десять часов вечера прибежал дежурный по штабу.

— Зонов, кончай работу. Тебя вызывает замполит.

Сердце у Зонова екнуло. «Вот и конец!» — подумал он, вытирая со лба холодную испарину.

— Сейчас соберусь, — как можно беспечнее сказал он.

На работу солдаты надевали синюю куртку без погон и такие же брюки. Уйти из столовой было нетрудно, офицерский зал имел выход в город, который не охранялся. Зонов воспользовался этим. Быстро оглянувшись на пустой зал, он выскользнул на темную улицу.

Старший наряда и дежурный не могли найти Зонова и доложили командованию. Утром Зонова искало все подразделение, но безуспешно, он словно сквозь землю провалился.

Друзья Стефана за доллары, которые Зонов прихватил с собой, переправили его из Восточной Германии в Западную. На станции Хоф они передали его невысокому плотному человеку, который отрекомендовался Смитом. Со Смитом Зонов прибыл в Регенсбург недалеко от Мюнхена. Там его поместили в доме, который, занимали трое американцев.

На следующий день Смит пришел к Зонову и без обиняков стал расспрашивать его о военных объектах, войсковых частях, о промышленных предприятиях городов Советского Союза, в которых Зонову приходилось бывать. Глядя на полное лицо Смита, не выражавшее никаких эмоций, Зонов старался отвечать коротко и ясно, ожидая следующих вопросов с готовностью.

— Расскажите подробно о части, в которой служили последнее время. Назовите фамилии и звания офицеров, численность личного состава, вооружение и прочее.

Зонов рассказал все, что знал. Потом его допрашивали другие. Они приходили один за другим попеременно, тихо, как тени. Не улыбались, не радовались, не сердились. Солдат был для них только источником новых данных, которые нужно собирать, систематизировать. Вытягивали из него все, что он знал. Спрашивали даже о том, что не имело никакого отношения к ценным сведениям: сколько в Куйбышеве школ, техникумов, институтов.

Так тянулось недели две. Потом у Зонова стал бывать высокий темнорусый с двойным подбородком мужчина, который назвался Александровым. Он расспрашивал Зонова о доме, о родных, о службе, видимо, просто так, из любопытства — никаких записей он никогда не вел. Много шутил, высмеивал порядки в Советской Армии. С ним Зонов выезжал на прогулки, вместе бывали в кафе и ресторанах. Александров много рассказывал об Америке, на все лады расписывая американский образ жизни.

— А меня скоро отправять в Америку?

Александров внимательно посмотрел на солдата. Зонов напряженно ждал ответа, ведь он желал только в Америку. А Александров не торопился с ответом, давая прочувствовать солдату всю неуверенность и шаткость его положения.

— Об этом говорить еще рано. Туда попасть не так просто. Это надо заслужить.

— Куда же меня тогда отправят?

Александров видел, что солдат выбит из обычного состояния духа. Он очень хочет в Соединенные Штаты, но он нужен совсем в другом месте. Он должен приносить пользу. Обычно таких людей помещают сначала в хорошие условия, чтобы они вкусили все удовольствия жизни, потом предлагают работу, но не ту, о которой они мечтали. Если они отказываются, их бросают на произвол судьбы.

— Таких, как ты, отправляют в лагеря для перемещенных лиц, — ответил Александров. — Слыхал о таких лагерях? Вот. Там с полгода будешь проходить разные проверки и карантины. Будут гонять на самую грязную работу. Питание — хуже собачьего. Предприниматели не намерены тратиться понапрасну. Жить придется в бараках, спать на вшивых матрацах. В общем, сам представляешь, что там за условия. А из лагеря могут направить в любую страну, на любую работу, где через пару лет отправишься к прабабушкам. На хорошую работу оттуда не попадают. Но ты имеешь возможность избежать всего этого и попасть в Штаты.

— Как?

— Оказать нам услугу. Она легко выполнимая, но ценная. Потом отправят в Америку.

Зонов уже понял, куда клонит Александров. Он просто вербовщик, вот почему он все время с ним, возит его обедать в бары и дансинги.

— Какую услугу?

— Ну, например, поступить на службу в одну организацию, про которую я скажу после. Занятия не опаснее, чем твоя контрабанда. Это не сложно. Подумай.

Зонов думал. Попасть снова туда, откуда он с таким трудом вырвался и где его сейчас разыскивают? Да и что думать, ведь все равно они заставят его поступить так, как сами захотят. Он же в их руках. Еще вздумают выдать обратно. Он неуверенно спросил:

— Если я не соглашусь?

— Но я не вижу причины, почему ты должен отказываться от доверия, которое тебе оказывают? На твое место найдутся другие. Повторяю, что дело не опасное, все будет подготовлено. Риск небольшой, но хороший заработок и полное доверие. Выгоднее, чем таскаться по лагерям и цеплять заразные болезни.

Зонов молчал. Александров поднялся со стула.

— Я смотрю, ты напрасно ушел оттуда. Малодушие — сестра трусости. А такие люди нам не нужны.

Леонид испугался, что Александров уйдет.

— Согласен я!

— Вот и молодчина. Поздравляю с хорошей работой. Не сомневайся, с нами не пропадешь. А теперь вот что, давай-ка поедем с тобой в магазин. Надо тебе сменить эти тряпки.

Через час Зонов в белоснежной рубашке, светлой куртке с молниями, в узких брюках и модных туфлях сидел на мягком сидении мощного «Кадиллака», который вел Александров. Машина оставила за собой Регенсбург и по широкой асфальтированной дороге умчалась в сторону Мюнхена.

«Кадиллак» плавно развернулся и остановился возле многоэтажного особняка в центре города. Зонов за Александровым поднялся по лестнице, прошел пустынный коридор и вошел в комнату, в которой находилось несколько военных в форме американской армии и несколько штатских. Оформление документов заняло около часа. Лотом военные и Александров поздравили Зонова и пожелали удачи на новом пути.

В начале сентября к Зонову приехал Смит и сказал:

— Собирайся, отшельник, поедем во Франкфурт-на-Майне.

Держался Смит так, словно они всегда были друзьями.

Собирать Зонову с собой было нечего, минут через десять он был готов в дорогу. Выехали на машине в Мюнхен, оттуда на самолете военно-воздушных сил США вылетели во Франкфурт. Там Смит передал Зонова высокому сутуловатому человеку с блестящими черными волосами, зачесанными пробором. Лет ему было за тридцать пять. Этот человек представился:

— Грегор Сабин. Можешь звать просто Грег или Григорий. Как удобнее. — Сабин русским языком владел в совершенстве, не то что, например, Смит или Александров, в разговоре которых слышался акцент. Сабин пристально рассматривал Зонова, и тот растерялся. Такого пронизывающего душу взгляда выдержать невозможно. Грег усмехнулся и добавил приятельски: — С тобой мы должны подружиться. Работать придется вместе. Скоро полетим в Штаты. Рад?

— Конечно, рад!



Через несколько дней на самолете ВВС США Зонов пересек Атлантический океан и очутился во Флориде, в сером коттедже…

Ночной гость

Капитан-лейтенант Ершов стоял на мостике рядом с рулевым и посматривал вперед, иногда поднося к глазам большой морской бинокль. Невдалеке от берега в сторону города шел катер рыбозавода. Название его отсюда невозможно было рассмотреть, но Ершов знал, что это «Смелый». Капитан-лейтенант в лицо знал и старшину катера.

Сторожевик вспарывал густо-синюю поверхность моря, оставляя за кормой дорожку взбудораженной воды. Она тянулась параллельно невидимой черте государственной границы в миле от нее. На траверзе небольшого мыса Зеленого на мостике резко звякнул телефон внутренней связи. Ершов снял трубку.

— Докладывает акустик Воронцов. Курсовой угол… станция… неподвижная цель. Моторов не слышу.

— Продолжать наблюдение.

— Есть продолжать.

Ершов опустил трубку. Корабль, не сбавляя хода и меняя курса, продолжал идти вдоль границы. Минут через десять акустик снова доложил:

— Курсовой… расстояние… Подводная лодка.

«Лодка?» — удивился Ершов. Когда он принимал обстановку в районе, ему ничего не говорили о лодке.

— Следить за целью!

И на этот раз корабль не изменил ни курса, ни скорости. Лодка в нейтральных водах, в восьми милях от границы. Чья она? И почему стоит на месте, не движется? В штаб полетела короткая радиограмма: «Северо-восточнее мыса Зеленого в восьми милях от границы неизвестная лодка в погруженном состоянии, с выключенными моторами. Ершов». Ответная радиограмма гласила: «Продолжать наблюдение».

212-й прошел мимо лодки, оставляя ее в стороне. Если это враг, то он будет изучать сейчас режим охраны границы: количество кораблей, класс, скорость, время нахождения в районе. Что нужно здесь этой лодке и с какой целью она затаилась? Врага надо ввести в заблуждение и выяснить его намерения. Охотник ушел вдоль границы, не теряя из поля акустического зрения затаившуюся лодку.

Радист 212-го принял от штаба еще одну радиограмму: «Наблюдение за лодкой не прекращать. Ваш район будет обслуживать 216-й». Это значило, что Ершов получил свободу действий для наблюдения за лодкой.

Когда Снегиреву сообщили о лодке, он, не медля ни минуты, в сопровождении майора Кондратьева выехал в штаб погранотряда. У командира отряда состоялось короткое совещание. Капитан первого ранга пригласил приехавших к карте и обрисовал обстановку.

— Сколько от лодки до берега? — спросил Снегирев.

— Около двадцати миль. До мыса Зеленого семнадцать.

— Лодка может высадить человека или забрать его?

— Вполне возможно и то и другое. Известно, что человека могут выпустить из лодки в подводном состоянии и он водой и по дну может выйти на берег.

Снегирев задумался. Неужели они спугнули кого-то, даже не обнаружив его следов? И это за ним пришла лодка?.. Может быть, ему в помощь направляется еще кто-то? Во всяком случае, надо быть готовыми и к тому, и к другому.

— По-видимому, это лучше всего им сделать ночью, — заметил Кондратьев.

— Да, я тоже так думаю, что лодка ждет темноты, — откликнулся капитан первого ранга.

— Они знают, что в районе находятся наши корабли? — спросил Снегирев.

— Несомненно. Приборы фиксируют все их действия.

— Давайте обсудим, где человеку с лодки легче всего выйти на берег.

— Вот в этой небольшой бухте, южнее мыса Зеленого, — сказал командир отряда. — Или на самый мыс. Меньше придется передвигаться под водой. Это кратчайший путь от лодки. Возможно, на лодке ждут попутного ветра в сторону берега, чтобы переправить человека или груз на воздушном шаре. Вот два основных варианта. Я думаю, что человека в шлюпке отправлять не будут. Этот способ давно известен и не оправдал себя.

— Что сообщает наш корабль? — спросил Снегирев командира отряда.

— Лодка стоит без движения на том же месте. Это последнее сообщение капитан-лейтенанта Ершова.

Капитан первого ранга отошел от карты и сел за стол, пригласив Снегирева и Кондратьева. Придвинул коробку с папиросами и предложил курить.

— На мыс и на берег бухты, — сказал Снегирев, — я вышлю своих людей. Кроме того, нам надо перекрыть береговую полосу севернее и южнее мыса.

— Это будет сделано, — заметил командир отряда.

— Если лодка войдет в наши территориальные воды, вы ее задержите?

— Вне всякого сомнения. Мы обязаны задержать нарушителя государственной границы.

— Понятно. Теперь нам надо условиться вот о чем. Если лодка на самом деле высадит агента, мы должны дать ему возможность выйти на берег беспрепятственно, и, кроме того, он ни в коем случае не должен обнаружить, что за ним наблюдают. Если он идет сюда, значит, у него здесь или в другом месте есть явки. Наша задача — выявить их с его помощью. Поэтому проинструктируйте ваших людей, чтобы они только наблюдали, но не мешали ему. Сообщайте нам обо всем замеченном.

— Хорошо.

— За возможным нарушителем будут следить мои люди.

Снегирев снова подошел к карте.

— Если нарушитель высадится в районе мыса Зеленого, то, надо думать, он направится в город. Отсюда он поездом может выехать в глубь страны или на пароходе на Сахалин или в другое место. Мне кажется, в городе, в непосредственной близости от места высадки, он не останется. Хотя и это не исключено. Пробираться он может берегом или по шоссейной дороге. Она идет параллельно берегу в шести километрах от него.

— А если он двинется в сторону рыбозавода? — спросил Кондратьев.

— Вряд ли. Оттуда он все равно сможет выбраться куда-либо только через город. Но это дела не меняет. Наши люди пойдут за ним.

— Если его будут встречать на берегу? — снова спросил майор.

— Не исключено. Поэтому необходимо перебросить людей в район, не привлекая ничьего внимания. Я думаю, мы это сумеем сделать.

— Конечно, сделаем, — подтвердил командир отряда.

— Встречать «гостя» будет группа капитана Князева, — сказал Снегирев Кондратьеву. — Это мы еще обсудим. Возможно, нарушитель будет не один. К этому тоже надо быть готовыми. Прошу вас, товарищ капитан первого ранга, держать меня в курсе действий лодки. Когда вы высылаете людей на Зеленый?

— Сейчас же.

— Хорошо. Я буду у себя в отделе.

Снегирев и Кондратьев попрощались и вышли. Возле штаба их ждала машина.

Вскоре люди Снегирева и пограничники скрытно рассредоточились в районе предполагаемой высадки вражеских лазутчиков. Были перекрыты все возможные пути отхода.

В район мыса, кроме того, вышли еще два сторожевых катера, которые совместно с 212-м должны отрезать лодку от нейтральных вод и задержать ее, если она посмеет сунуться в наши воды. Теперь оставалось только ждать непрошеных гостей.

Стемнело. Лодка всплыла. Пограничных кораблей поблизости не было. Тот, что постоянно курсировал здесь днем, только что ушел дальше. Пока он вернется, можно успеть войти в русские воды и выбросить человека. К берегу лодка приближаться не собиралась, но продвинуться вперед на три-четыре мили было необходимо. Иначе человеку долго придется пробираться по дну, и он может не успеть до утра. А находиться в воде еще день не позволит ограниченный запас кислорода.

Включив двигатели, лодка самым быстрым ходом пошла в наши воды. Ершов выждал, когда она пересечет линию границы, и 212-й ринулся, чтобы отрезать ей обратную дорогу. Со стороны города навстречу ему стремительно неслись еще два охотника. Но лодка, не углубляясь далеко в территориальные воды, всплыла, развернулась и крейсерским ходом направилась обратно. Корабли не успели перекрыть границу.

Снегирев и Кондратьев сидели на радиостанции и ждали сообщений. Коротко звякнул телефон. Снегирев снял трубку.

— «Акула» идет в наши воды, — сообщили из штаба погранотряда.

— Хорошо. Ждем дальнейших сообщений.

Он положил трубку и сказал Кондратьеву, сидевшему за радиостанцией:

— Началось. Предупреди Князева, чтобы смотрели там в оба.

Кондратьев включил станцию и сказал «Двине», чтобы ожидали «гостя». «Двина» ответила, что к встрече готовы.

Минут через десять из штаба сообщили, что лодка, не углубляясь в наши воды, развернулась и ушла обратно. Корабли не успели сжать клещи.

— Ах ты, упустили! — с сожалением произнес Снегирев. — Видно, на лодке поняли, что мы подготовили ей ловушку. А может быть, все же успели выпустить человека. Подождем. Еще только одиннадцать вечера. Если человек вышел в такой дали от берега, то он не успеет за ночь дойти до него. А на большее не хватит кислорода. Что ж, будем ждать.

Отдыхать Снегирев и Кондратьев расположились в комнате дежурного на диванах, сняв только ботинки и галстуки.

На рассвете их разбудил дежурный по райотделу.

— Вас на радиостанцию вызывают, — доложил он.

— Идем.

Снегирев и Кондратьев наскоро умылись, привели себя в порядок и через несколько минут были на радиостанции.

— «Двина» вызывает «Ромашку», — сказал радист.

— Давно вызывает?

— Несколько минут.

Снегирев надел наушники, включил микрофон.

— «Двина», я — «Ромашка», слушаю вас.

И сразу же ответил Князев тихим, но возбужденным голосом.

— «Гость» появился в пять двадцать две. Вышел из воды в ста метрах южнее ручья Гремучего. Берегом моря, не выходя на сушу, прошел до устья и по ручью поднялся метров на сто в тайгу. Сейчас снял скафандр и, видимо, заталкивает его в мешок, что ли… Еще темно и видно плохо… Туда же уложил теплое белье и баллоны. Накладывает камни… завязывает…

Кондратьев вопросительно смотрел на Снегирева, на лице которого появилась сдержанная улыбка. Но подполковник молчит, значит, ему докладывают важные известия.

Кондратьев надел наушники, прижав блестящей дужкой густые темные волосы. Князев продолжал докладывать:

— По ручью снова спустился к морю. Остановился, озирается по сторонам. Снова идет. Рюкзак, наполненный чем-то, оставил возле деревьев. Топит мешок возле камней и смотрит по сторонам — запоминает место. Тем же путем возвращается назад. Взял рюкзак, уходит в тайгу. На нем темные брюки, заправленные в сапоги, темный свитер. Без головного убора. Скрылся за деревьями… Связь прекращаю, выходим следом. Слушайте нас через час. Как поняли? Прием.

— Ждем следующего сеанса. Из-под наблюдения не выпускать!

— Теперь надо ждать его в городе, — заметил подполковник, сняв наушники. — Но что-то, мне кажется, он слишком смело идет сюда.

— А что ему делать? Оставаться в тайге, а потом ночью идти? Сложно и долго, — откликнулся Кондратьев. — А так он засветло будет под городом. Осмотрится, потом пойдет на явку.

— Будем ждать сообщений Князева.

Капитан Князев днем несколько раз докладывал, что идут за «гостем» в сторону города по тайге вдоль шоссейной дороги. В четыре часа дня «гость» работал на рации. Километрах в пяти-шести от города сделал привал, забравшись подальше в тайгу. Здесь расположился на «капитальный» отдых: наломал веток, устроил что-то вроде постели, рюкзак пристроил под голову.

Наступал вечер. Над морем еще висело солнце, а на тайгу опустились сумерки. По мере того как темнело в тайге, Князев и его помощник приближались к человеку в свитере, неслышно переползая по росистой траве.

Ночь была темная и теплая. В тайге в двух шагах невозможно было рассмотреть ствол дерева. Протяни руку — не увидишь пальцев. Князев пристроился возле куста, с ветвей которого срывались капли росы, так, чтобы видеть место, где лежал «гость». Пока было возможно, он еще наблюдал за ним, но как стемнело, стал настороженно слушать.

Томительно тянулись минуты, часы. Иногда вскрикивали и шевелились в ветвях сонные птицы. Метрах в пятидесяти от Князева чуть слышно журчал по гальке ручей. Где-то в верхушках деревьев несмело шелестел ветерок. В такие моменты Князев напрягал слух — не хрустнет ли ветка, не зашелестит ли трава. От нарушителя можно ожидать всего.

Перед утром посвежело и в промокшей от росы одежде стало прохладно.

Когда на востоке расползлась бледная голубизна, Князев стал внимательно всматриваться в то место, где лежал ночной нарушитель, но тьма в лесу еще не расходилась, она стала еще гуще, ощутимее. Но вот стало возможным рассмотреть ствол лиственницы метрах в пяти, потом ветви ближайших деревьев, Князев подался назад.

От ручья донеслось тоненькое попискивание, капитан ответил тем же. Посветлело. Вырисовывались кусты орешника, под которыми устроился «гость», но… темного пятна под ними не было. Князев даже привстал на колени, вытягивая шею, не веря своим глазам. На земле остались только мятые ветки.

«Неужели он заподозрил слежку? Нет, не может быть. Они соблюдали все меры предосторожности. А он ничем не показал, что встревожен или хотя бы обеспокоен чем-то». Князев подал условный сигнал, из-за кустов показался его помощник.

— Как же мы так? — с горечью произнес он.

— Как видишь.

Князев включил рацию и доложил Снегиреву о случившемся. Подполковник помолчал с минуту, которая показалась Князеву вечностью, и приказал ждать проводника с собакой.

Привезенная через час овчарка брала след только от веток, на которых лежал человек в свитере, и до ручья. Затем она начинала крутиться, скулить и виновато ложилась у ног проводника. Он обошел оба берега вверх и вниз на несколько километров, но безрезультатно. След не был обнаружен.



Хотя Зонов и не отдыхал последнюю ночь, но, чуть забывшись неглубоким сном, он часа через два проснулся. Не шевелясь, прислушивался к ночной тайге и снова заснул. Проснулся глубокой ночью.

Темень была так густа, что хоть открывай глаза или не открывай — одинаково. Он очень осторожно сдвинулся с подстилки на траву, и ни одна веточка не хрустнула под ним. Вскинув рюкзак на спину, пополз в сторону журчавшего ручья. Он и сам бы не смог объяснить, почему ушел с того места. На всякий случай, как учили его, следовало запутать след. А на опыт Сабина в этом деле положиться можно. Метров пятьдесят до ручья он полз добрых полчаса. Вымок в росе до нитки. Потом осторожно спустился в ручей и, нащупывая дно ногой, двинулся вверх по течению. Ручей был неглубок, лишь иногда выше колен. Прошел километра два с половиной и вышел на берег. Снял мокрую одежду, связал ее плотным свертком, вывернул в ручье крупный камень, запрятал сверток под него. Вокруг наложил еще камней.

Все это он проделал наощупь.

Затем достал из рюкзака другую одежду, надел ее. На протяжении добрых полкилометра обрабатывал след «Анольфом». Наступал рассвет. За поредевшими деревьями виднелась светлая лента дороги. Зонов остановился в гуще орешника. В корнях вырыл углубление, спрятал туда пакеты, рацию, оставив себе только пистолет и рацию ближней связи. Засыпал сверху землей, замаскировал листвой и старой травой. Опять обработал след до дороги и направился в сторону станции, видневшейся километрах в двух за лесом. На вокзале появился как раз к приходу поезда. Вместе с толпой приехавших вышел в город и затерялся на его улицах.

Лейтенант Рязанцев

На человеке, который поднимался перед Зубенко по склону сопки, была форма морского офицера. И он узнал лейтенанта Рязанцева… На сопке тот остановился и посмотрел назад. Николаю ничего не оставалось делать, как свернуть к своему дому. Так вот, видимо, кто фотографировал корабль, да и не только корабль, убил девушку. Прав подполковник — это звенья одной цепи.

Во дворе хозяин дома Никанорович приветливо улыбался, поджидая Николая.

— Здравствуй, сынок. Здравствуй, — ответил Никанорович на приветствие Зубенко. — Как жилось-былось? Мы вот решили возвернуться. Стеснять не будем. Живите. А нам, старикам, веселее.

Николай остановился на крыльце. Отсюда была видна сопка и камни, но человека там уже не было. Он или спустился ниже или прошел дальше к кустам орешника, который поднимался по противоположному склону почти до вершины сопки. Услышав разговор, из дома выглянула Марфа Тимофеевна и поздоровалась, как показалось Николаю, как-то заискивающе, обрадованно. Зубенко некогда было обращать на это внимание, его мысли были поглощены человеком, который поднимался перед ним.

Словоохотливый Никанорович, найдя внимательного слушателя, говорил обо всем, перескакивая с одного на другое, как это умеют делать старики. Он рассказал и про огород, который они с Марфой Тимофеевной осмотрели, и про последние события в мире, и про свою дочь в городе. Николай, занятый своими мыслями, только поддакивал и кивал головой, делая вид, что внимательно слушает. Старик, обратив внимание, что постоялец приспособил под турник трубу, которая лежала в подполье, переключился на нее.

— А и правильно приспособил. Что ей без делу валяться? Притащил на всякий случай…

— Кого?

— Да трубу!

— А-а…

Никанорович с восхищением рассматривал крепко сбитую фигуру квартиранта.

— А ты, видать, здорово на энтой штуке упражняешь. Силы не занимать, поди… А я и в молодости не мастак был насчет силы. Хвастать не буду. Да и в ту пору некогда было. С зари до зари на работе. Не до спорту. Умаешь спину за день-деньской, доберешься до хаты — и набок. Утречком, чуть свет, снова вставай. Так вот и крутились. Уж после революции жизнь налаживаться стала. Сойдемся в воскресенье верховские против низовских, стенка на стенку, носы друг дружке пораскрасим — вся и физкультура. А и у нас были мужики — кочергу узлом вязали. Кузнец Митрофан силен был, но старшой сын пообогнал его. У барыни однажды быки подрались. Породистые были, черти. Один другого помял сильно. Так энтот сын Митрофана его на себе в усадьбу припер. Версты две топал. А в том бугае пудов двадцать пять было.

— Это что, четыреста с лишним килограммов?

— Так выходит. Ушел он потом из деревни. Циркачить стал.

Николай заинтересовался разговором, продолжая следить, не появится ли снова Рязанцев. Он спросил старика:

— А где вы жили, Петр Никанорович?

— В Белоруссии. Войну там перемучились, а после войны сюда вот подались к старшому сыну. Да его перевели еще дальше на Север, а мы тут прижились, попривыкли. Да и домом обзавелись, не бросишь. В прошлом годе и меньшого проводили служить. Одна дочь осталась в городе.

— Старый, что там тары-бары развел? — подала голос Марфа Тимофеевна из дома. — Человеку, может, отдохнуть надо. Иди-ка, подмоги.

Никанорович поспешно ушел в дом. Внизу, под сопкой, прошла машина. По улицам растекались люди. Отсюда, сверху, их беготня казалась бестолковой, бесцельной. Когда стало смеркаться и корабли в бухте зажгли разноцветные огоньки, Зубенко пошел к камням. Впервые Рязанцева он увидел, кажется, в тот день, когда дежурный знакомил его с офицерами штаба. Вспомнив разговоры с ребятами, он спросил у Ершова про лейтенанта. Ершов ответил:

— Хороший, душевный человек. Замечательный товарищ… Только вот эта нелепая история с его невестой: бросилась со скалы и убилась. Не слышали?

— Слышал. Так это тот самый Рязанцев?

— Да, он. Неприятная все же история. Парень очень переживает, а тут еще эти разговоры. Официально дело прекратили из-за отсутствия улик, а злые языки продолжают болтать.

— Может быть, доля правды в этом все же есть?

Ершов нахмурился.

— Не думаю. Не такой он человек — весь, как на ладони. Прозрачный, как вода на мели. И любовь их вся на виду была. Не скрывались они, не прятались. Многие офицеры были в числе приглашенных на свадьбу…

— Откуда он сам?

— Кажется, тамбовский. Понимаешь, помочь ему ничем невозможно. Кроме как дружеским участием.

Зубенко тогда проникся уважением и состраданием к симпатичному черноволосому лейтенанту.

— В городе у него родственников или знакомых нет? — спросил Николай.

— Нет. Тяжело ему сейчас, ищет уединения, часто уходит на ту злополучную скалу. Стал сторониться товарищей.

Вспомнив этот разговор, Николай посмотрел в сторону площадки, где погибла девушка. Вчера подполковник Снегирев сообщил ему, что в органы милиции переслали анонимное письмо на лейтенанта Рязанцева. В нем просили обратить внимание на офицера, сообщая, что он морально разложившийся тип, из-за которого обесчещенная девушка бросилась со скалы. Возможно, письмо писала равнодушная к чужой беде рука, а может быть здесь чей-то злой умысел.

С камней, где сидел Николай, было хорошо смотреть на ночное море в лунных бликах, на огоньки судов и кораблей. Снизу тянуло ветерком, и он приятно охлаждал разгоряченное лицо. Вдруг Николай почувствовал, что в его затылок кто-то смотрит. Смотрит пристально, не спуская глаз и не двигаясь, — шороха шагов Николай не слышал. Он весь напрягся, готовый броситься в сторону. Человек за спиной не двигался. Зубенко встал с камня и резко обернулся. Да, метрах в десяти от него стоял человек в морской форме. В лунном свете тускло поблескивали погоны. Он стоял молча, держа одну руку в кармане, и смотрел то ли на Зубенко, то ли поверх него на море. Потом шагнул вниз. Не спуская с неге взгляда, Николай сжал в кармане рукоятку пистолета. Офицер остановился в нескольких шагах и тихо спросил:

— Простите, у вас случайно нет спичек?

Да, это был Рязанцев. Николай смотрел на наго, словно хотел увидеть насквозь. До него не сразу дошел смысл вопроса, и офицер еще раз повторил просьбу. При таких обстоятельствах Николай ответил бы ему, что нет, но его обескуражил просительный тихий голос. Нащупав спички в левом кармане, протянул их лейтенанту. Тот спокойно достал из коробка спичку и отвернулся от ветра, подставив Николаю ссутулившуюся спину. Враг никогда не допустил бы подобной оплошности. Рязанцев прикурил и вернул спички. Поблагодарил, извиняющимся тоном добавил:

— Курить стал недавно и все время забываю про спички. — Он отошел и опустился на камень. Курил неумело и торопливо, глядя куда-то вдаль. Николай тоже опустился на камень, на котором сидел, и тоже закурил. Несколько минут прошло в молчании. На сердце у Рязанцева, видимо, лежал такой груз, что ему необходима было поделиться с кем-то своими думами и переживаниями. Он покосился в сторону Николая и приглушенно спросил:

— Вы здешний?

— Нет. Я недавно прибыл.

— Я и вижу. Наших офицеров я всех знаю. Уже два года, как я здесь… Бежать надо, бежать, — с тоской и горечью добавил он.

— Почему бежать?

— Не могу. Вы уже слышали про девушку…

Николаю показалось, что на щеках лейтенанта блеснули слезы. Он достал папиросу. Зубенко с готовностью протянул ему спички.

— Нет, не могла она сама броситься. Не могла — и все!

Николай готов был поверить в искренность этого человека. Он тоже подозревал, что девушку столкнули со скалы. Она часто приходила сюда и стояла здесь, она кому-то мешала. Возможно, она что-то узнала и от нее хотели избавиться. А если это сделал тот, кого они ищут? Рязанцев говорил так искренне. А если он все же замешан в убийстве и сейчас искусно разыгрывает свою роль? Говорит, что нужно уехать. А если ему просто надо скрыться? Но он бы давно мог это сделать.

Рязанцев курил и курил, словно папиросный дым способен был снять с его сердца тяжесть. Оба смотрели на море, туда, где на противоположном берегу залива мигал маяк, предупреждая корабли о мели.

Рязанцев встал и проговорил:

— Пора, однако.

Поднялся и Николай.

— Расстраиваюсь я здесь, — продолжал лейтенант. — А не ходить сюда не могу.

— Может быть, вам и в самом деле лучше уехать.

— Я уже рапорт подал. Но очень трудно покинуть эти места. Словно я Надюше изменяю. Но все равно нужно, здесь я не найду покоя.

Расстались они возле дома Николая. Зубенко смотрел вслед лейтенанту и, когда он скрылся, тоже направился вниз, в город.

Поиски следа

В тот же день утром, когда Князев доложил, что нарушитель границы ушел из-под наблюдения, Снегирев созвал оперативное совещание.

Капитан Князев сидел в уголке на стуле, облокотившись на колени и запустив пальцы в волосы. Худой и смуглый от природы, он еще больше осунулся за последнюю ночь, под глазами проступала синева. Он не мог простить себе оплошности, хотя в такой темноте очень трудно уследить за специально тренированным человеком. Он сознавал свою вину и остро переживал ее. Когда Снегирев начал говорить, он выпрямился на стуле и обвел взглядом офицеров, ожидая увидеть осуждающие взгляды, но все слушали подполковника.

— Товарищи, вчера ночью, — говорил Снегирев, — недалеко от города с подводной лодки неизвестной принадлежности был высажен человек. Сегодня утром этот человек сумел выскользнуть из-под наблюдения. Он должен быть обнаружен как можно быстрее. План выявления явок остается прежним. Привлечем в помощь работников милиции, железнодорожников и работников пароходства. За железную дорогу отвечает капитан Князев, за пароходные линии — майор Кондратьев. Я займусь проверкой тех, кто появится в городе с сегодняшнего утра.

Снегирев передал офицерам снимки.

— Эти фотографии помогут вам получить представление о человеке, который нас интересует, хотя он сфотографирован только сзади и сидящим за рацией. Князев, ничего характерного не заметил в облике этого человека?

— Нет, товарищ подполковник. Самая обычная, не бросающаяся в глаза внешность. Среднего роста, плотный, короткие волосы. При нем был зеленый рюкзак с двумя кармашками сзади, которые застегиваются коричневыми ремешками. Такого же цвета заплечные ремни. Рюкзак, видимо, тяжелый, так как он его часто поправлял.

— Вопросы есть, товарищи?

Вопросов не было.

Когда Снегирев и Кондратьев остались одни в кабинете, подполковник сказал:

— Перед совещанием я узнавал, запеленгована ли работа радиостанции, на которой вчера работал высадившийся с лодки человек. Мне ответили, что нет. Прошляпить такое — надо просто уметь. Но здесь дело, видимо, в другом. На западе у одного из разоблаченных агентов изъята рация с узконаправленной антенной. Подобные агентурные рации почти не пеленгуются. Если взять во внимание, что наша служба пропустила четырехминутную передачу, значит и здесь появилась рация с узконаправленной антенной. Техническими средствами ее обнаружить трудно. И если бы морские пограничники не заметили чужой лодки, мы не смогли бы узнать, что к нам заброшен агент. План обнаружения его по работе радиостанции отпадает. Заметил он или нет слежку — вот вопрос. Если он не обнаружил ее и направлен сюда, то здесь и осядет, а если обнаружил, то постарается улизнуть.

— Загадка не из простых, — откликнулся майор. — Но, чтобы разгадать ее, надо иметь в виду оба варианта.

— Так мы и делаем. Давай занимайся пароходами. Первый из них уходит через шесть часов на Сахалин. О результатах сообщить мне сразу же.

— Понял, Владимир Сергеевич.

Поздно вечером к Снегиреву пришел Зубенко.

— Садись, Николай, — ответил на приветствие подполковник, показывал на стул рядом. — Я смотрел дело о девушке, которая погибла. Вот слушай заключение медицинской экспертизы: «…Пролом затылочной части черепа о камень, бесчисленные ушибы, ссадины и кровоподтеки по всему телу. Следов насильственных действий не обнаружено. Смерть наступила через несколько минут после падения». А вот что написано в акте осмотра места происшествия: «Место, с которого упала девушка, тщательно осмотрено. Никаких следов борьбы, никаких доказательств, проливающих свет на ее гибель, не обнаружено. Сыскная собака брала только след погибшей, который вел по дороге в город».

Подполковник отодвинул дело и посмотрел на Зубенко.

— Из дела явствует, что она была одна на скале. Смерть наступила между девятью тридцатью и десятью часами. В это время здесь уже довольно темно. И если взять во внимание, что все это произошло полтора месяца тому назад, то ясно, что это случилось в полной темноте. Возникает вопрос: могла ли девушка одна, без провожатого, пойти в это время на скалу? Как ты думаешь? Ты молодой…

— Одна?

Николай подумал об Ольге. Пошла бы она вечером туда, если, допустим, с тем местом у нее связаны какие-то светлые, приятные воспоминания? Она не из робкого десятка, волевая, серьезная.

— Мне кажется, что в этом нет ничего особенного. Возможно, девушка пришла туда раньше. Оттуда чудесный вид на ночное море, там хорошо мечтается. Может быть, девушка ждала кого-то.

Снегирев и сам думал, но ему хотелось проверять свои мысли. Он задумчиво полистал дело, потом снова заговорил:

— Вполне возможно, что это случайная смерть. Место открытое со всех сторон, дорога хорошо просматривается. Ночью там делать нечего, разве только мечтать… Но в то же время — там удобно расправиться с человеком, заманив его туда или просто выследив. А?

— Не знаю, Владимир Сергеевич.

— Удобное место… Теперь докладывай, что у тебя.

— Я встретился с Рязанцевым. Поговорили. Мне кажется, это не тот, кого видели ребята с фотоаппаратом.

— Это еще нужно доказать.

Николая сбили эти слова, и он замолчал.

— Дальше что?

Зубенко рассказал все, что знал о Рязанцеве, об их встрече и разговоре и высказал свое мнение:

— Мне очень хочется верить ему. Может быть, еще рано об этом говорить, но я думаю, что лейтенант был искренен со мной.

Снегирев посмотрел на Зубенко и ответил:

— Хорошо, что ты веришь в человека, и наш долг доказать, что он чист.

— Вы тоже уверены в этом?

— Наши чувства — это одно, я говорю, что наша обязанность — доказать.

Оставшись один, подполковник достал из стола и открыл тоненькое дело, в котором лежали первые результаты наблюдений и сообщения. Эти данные пока ничем не связаны между собой, чтобы можно было сделать логический вывод. Приходилось действовать вслепую, наугад прощупывать. Строительство завода подходит к концу, возможно враг втерся в числю строителей? Тут еще человек с лодки…

На следующий день Кондратьев доложил, что результатов никаких. О том же доложил и Князев. Еще через день — то же самое. Враг словно сквозь землю провалился.

— Значит, круглосуточные дежурства на железнодорожном и морском вокзалах успеха не приносят, — заметил Снегирев Кондратьеву, когда тот на третий день доложил то же самое. — Человек с лодки или сумел ускользнуть, или затаился в Береговом. Я сообщал об этом в управление, там тоже принимают меры. Но я все же склонен думать, что человек в городе. Я запросил отделы кадров всех предприятий, чтобы нам сообщили о тех, кто будет устраиваться на работу после одиннадцатого.

— И как результаты? — спросил майор.

— Результаты есть. На строительство завода поступает четырнадцать человек. Среди них восемь женщин и девушек. Четверо на кирпичный завод, электрик — на ТЭЦ. Несколько человек поступают в другие предприятия. Вот такой результат. Это за два дня. Не меньше, видимо, будет и в последующие дни.

— Многовато, черт побери!

— Да, многовато. Из тех, кого я перечислил, интерес представляют: электрик с ТЭЦ, демобилизованный солдат, устраивающийся на завод, и один человек, вернувшийся из заключения. Остальные отсеиваются по возрасту, по времени прибытия и по другим причинам. Я уже запросил данные об этих троих с мест, откуда они прибыли. Через несколько дней просеем и их.

Пока Снегирев разговаривал с Кондратьевым, ему позвонили и сообщили, что еще несколько молодых людей поступают на строительство завода и демобилизованный сержант на узел связи рыбаков.

Снегирев записал то, что ему сообщили. Но больше его интересовали электрик с ТЭЦ и человек, который вышел из заключения. Электрик приехал одиннадцатого июля утром. Это был парень лет двадцати шести, сумрачного вида, какой-то настороженный, взвинченный. Человек, отсидевший пять лет за групповую кражу, был жизнерадостен и беззаботен. В городском ресторане познакомился с Иваном Козловым и его дружками. Настораживало то, что он слишком сорил деньгами.

— Вот так, Глеб Романович. Подбросил нам работы пришелец с лодки.

— Такая уж у нас профессия. Что сообщает Князев?

— Тоже никаких результатов.

— Видимо, нарушитель и не пытался выехать из города.

— Черт его знает. Выйти пешком из города он не мог. На всех дорогах дежурят люди. Он, в конце концов, не иголка и не невидимка. Просто вынужден будет появиться. Вчера Сомов доставил сюда его подводное снаряжение. Оно подтверждает, что он среднего роста, широкоплечий, видно, физически хорошо развит. Только и всего.

— А он не придет за этим снаряжением? Может быть, оно ему еще понадобится.

— Я принял меры на этот случай. Но думаю, что ему этот скафандр больше не нужен. Он его утопил в таком месте, где его невозможно достать без специального снаряжения. Баллоны и скафандр американского изготовления. Вот и все, что пока удалось узнать.

— Не богато.

Через несколько дней Снегиреву доложили, что документы и характеристики на лейтенанта Рязанцева безупречны и подозрения не вызывают. В Тамбов послали запрос на проверку подлинности этих документов. Но, сопоставляя некоторые детали и изучив дело о гибели девушки, Снегирев и так понял, что лейтенант здесь не при чем. Об этом говорит хотя бы и тот факт, что он в то время был в море. Но загадка так и остается загадкой — кому и чем помешала девушка? Что она могла знать? Возможного убийцу надо искать в числе тех, с кем она соприкасалась по работе, возможно, в числе ее знакомых.

Завьялов

Ершов после ночного дозора возвращался с корабля домой. Настроение было неважное: упустили лодку. Попробовала она сунуться в наши воды, но тут же выскочила обратно.

День обещал быть солнечным и жарким. Дали раздвинулись. На небе ни облачка, кажется и не было сырых промозглых дней. В парках шелестят на ветру умытые туманами клены и тополя.

До обеда надо отдохнуть немного, а потом съездить в пионерлагерь к сыну.

Поднимаясь от проходной по склону, Ершов обратил внимание на человека, стоявшего наверху и разглядывавшего корабли с каким-то восхищением и радостью «Приезжий», — определил Ершов. На парне побелевшая гимнастерка с погонами сержанта, галифе и начищенные кирзовые сапоги. Что-то знакомое показалось капитан-лейтенанту в его широкоплечей невысокой фигуре, и он, поднимаясь, присматривался к человеку. А когда поднялся наверх — узнал.

— Леня! — громко позвал он.

Сержант, кажется, вздрогнул и повернулся. Нахмурившись, смотрел на подходившего офицера.

— Ну точно же — Леня… Здравствуй! Какими судьбами сюда?

Сержант тоже узнал Ершова. Обрадовался и пошел навстречу.

— Здравствуйте, Вадим Николаевич. Вот не ожидал. Даже вздрогнул, когда вы меня окликнули. Я считал, что у меня здесь, на востоке, нет никого знакомых. И вот такая встреча.

С сержантом Ершов познакомился в поезде, когда ехал в отпуск к родным в Минск. Леонид был соседом по купе. Общительный, веселый, он постоянно возился с Толиком и этим заслужил признательность Евгении Михайловны. Сержант служил в советских войсках в ГДР и возвращался из отпуска в часть. На одной из остановок Вадим Николаевич с женой что-то покупали на базарчике и не обратили внимания на гудок. Поезд тронулся. В вагоне остался Толя и с ним Леонид. Поезд, попыхивая белыми дымками, набирал скорость, и уже было опасно цепляться за подножки. Евгения Михайловна бросила все, что держала в руках, догоняя зеленые вагоны, но они быстро удалялись. Тут состав вдруг резко затормозил и остановился. Обрадованные Ершовы догнали свой вагон и поднялись на площадку. В тамбуре шумели проводники и начальник поезда. Они обрушились на Леонида, который сорвал стоп-кран. Железнодорожники составили акт, чтобы оштрафовать его. Вадим Николаевич взял вину на себя и заплатил штраф.

И вот неожиданная встреча.

— Так ты уже отслужил? — спрашивал Ершов.

— Так точно, — шутливо доложил Леонид. — Сержант Завьялов прибыл для прохождения дальнейшей жизни на Дальний Восток.

— Здесь и думаешь остаться или еще куда переберешься?

— Не знаю еще. Я только сегодня приехал, пошел побродить и посмотреть город. Я первый раз на берегу моря. Здесь очень красиво. Даже не представлял себе, как красиво.

— Значит, нравится?

— Ага. Веселый город. Не шумный, зеленый. Можно и здесь остаться, если бы работу по душе найти.

Ершов помнил, что Леонид был в отпуске у матери, много рассказывал про нее, и спросил:

— А почему не к матери поехал? Или думаешь сюда ее перетянуть?

Сержант погрустнел.

— Мама умерла. Вскоре после того, как я из отпуска вернулся. Больше родных нет, вот и решил подальше куда-нибудь уехать.

— Извини, Леня, не знал я. Где ты остановился?

— Пока нигде. Вещи сдал в камеру хранения. Но узнавал — в гостинице места есть. Так что с жильем все в порядке. А как Евгения Михайловна, Толя?

— Толя в пионерском лагере. Евгения Михайловна сейчас на работе. Вечером будет дома.

— Передавайте им привет.

— Спасибо, обязательно передам. Но ты вот что, запомни адрес: Портовая, 16, квартира 2. И сегодня вечером мы ждем тебя. Приходи обязательно. Извини, что сейчас не приглашаю, я с ночного дежурства.

— Обязательно зайду.

— Леня, ты ведь, кажется, по связи служил?

— Да, радистом.

— Я недавно слышал разговор о том, что радисты нужны на узел связи рыбаков. Думаю, подойдет.

— Можно обдумать.

— Можно и на рыболовный сейнер. Там прилично зарабатывают.

— Спасибо. Схожу, узнаю.

— Узел связи недалеко — вот то двухэтажное здание на берегу. Рядом с пирсами.

На следующий день Завьялов пришел устраиваться на узел связи рыбаков. Там проверили, как он работает, и остались довольны. Сержант и в самом деле был мастером своего дела.

Игнат Ступак

Осенью сорок второго года Игнат Ступак совершил подлый поступок, смыть который с души у него и крови не хватило бы. Попал в плен. Не выдержал голода и побоев. Незадолго перед этим получил извещение о том, что дочь и жена погибли при бомбежке. На допросах рассказывал все, что знал, тем, кто убил его семью. Соглашался на любую службу, лишь бы остаться в живых. Некоторое время был полицаем, затем его отправили за Рейн, в глубь Германии, где он работал на небольшом военном заводе. Здесь и завербовали ело гитлеровцы. Почти год обучался в немецкой разведывательной школе, а когда эту часть Германии заняли американцы, согласился работать на них. Обучение закончил в американской разведшколе. Ему, Ступаку, дали кличку «Скорпион». Под чужим именем в числе репатриированных вернулся в Россию, осел на Дальнем Востоке и стал ждать указаний. Обзавелся семьей, нашел работу. Время от времени отправлял в Западную Германию короткие письма, где сообщал «другу-антифашисту» о своих успехах, о семье и выражал надежду, что они еще встретятся.

Однажды дождливым вечером в квартиру Ступака постучали. Он открыл дверь и увидел незнакомого человека, худощавого и высокого, с пронзительным цепким взглядом. На нем был серый потертый плащ и промокшая от воды кепка. Незнакомец спросил:

— Семья Грибановых здесь живет?

— Нет. Никогда не жили они здесь.

— Но мне в горсправке дали этот адрес.

— Ошиблись.

Незнакомец понизил голос и сказал:

— Я к вам от Виктора.

Ступак в первый момент растерялся, услышав слова пароля, хотя не однажды ждал, что вот откроется дверь и он услышит их.

— Встретимся в городе. Сейчас же. Одевайтесь и выходите. Я к вам подойду.

Человек в плаще ушел. Ступак накинул на себя дождевик, но вышла жена и спросила:

— Кто это был? И куда ты в такую погоду?

— Заболел один наш товарищ. Надо проведать. Ты не беспокойся, я недолго.

На улице его догнал человек в плаще. Они укрылись от дождя на крыльце какого-то учреждения, откуда хорошо просматривалась улица. Незнакомец спросил:

— Жене вы не доверяете?

— Нет. Она ничего не знает.

— Понятно. Шеф считает, что вы отлично устроились и вошли в доверие. Поэтому он решил дать вам несложное задание. Надо собрать сведения о всех войсковые частях и соединениях в городе и окрестностях, о кораблях и военных складах. Сведения будете отсылать тем же способом, но по новому адресу. Вот вам бумажка, выучите его, а листок уничтожьте. Мне поручено передать вам пакет, в нем деньги и новые инструкции, которые тоже следует заучить и уничтожить. Наш центр дважды в неделю будет работать для вас. Ответы будете посылать почтой.

— Мне обещали доставить рацию.

— В этом пока нет необходимости. Начальство ценит вас и поэтому предложило более безопасные каналы связи, хотя и не очень оперативные. В пакете также находится портативный фотоаппарат, запасные кассеты с пленкой и инструкция пользования им.

— Инструкция в пакете?

— Да. Что от вас передать шефу?

— Поблагодарите за доверие и передайте, что задание будет выполнено.

— Хорошо. Ваш счет в банке солидно растет. Это просил передать шеф. Желаю успеха.

— Благодарю. Желаю того же и вам, — с чувством признательности ответил Ступак незнакомцу, так и не назвавшему себя.

Он проводил его взглядом, когда тот уходил по пустынной темной улице, и направился домой.

Инструкции Ступак вызубрил наизусть и уничтожил. Там сообщалось, в какие часы и на каких волнах для него будет работать центр. Когда в порту началось строительство завода, Ступак сообщил и об этом. За океаном понимали, насколько важна новая стройка для морского пароходства и военно-морского флота. «Скорпиону» предложили фотографировать разные стадии строительства и чертежи строящегося завода.

Однажды, под вечер, Ступак фотографировал стройку из-за забора, огораживающего территорию ТЭЦ. Перед этим он осмотрелся, нет ли кого поблизости. Щелкнул несколько раз аппаратом — снимки должны быть отличными — и, услышав позади шорох, обернулся. Отодвинув в заборе доску, в дыру пролезла девушка в рабочем темном платье. Она посмотрела на Ступака и прошла мимо. Он понял, что она все видела. Теперь, конечно, сразу побежит в органы. Какую неосторожность он допустил. Обидно попасться на таком пустяке. Подождав немного, Ступак пошел следом за девушкой. Если она заявит — надо немедленно исчезнуть. Он очень осторожно следил за ней, но она прошла мимо райотдела КГБ, хотя и взглянула на окна здания. Это усилило подозрения Ступака, На окраине девушка вошла во двор небольшого старого дома.

Ступак прождал в отдалении часа два. Слежку он не мог бросить. Девушка переоделась и вышла из дома. Направилась она не в город, а в сторону сопки. Ступак, поотстав, шел следом. Он не понимал ее действий. Запутывает след? Едва ли ее умишко это сообразит. Но что она делает на скале? Ветер растрепал ее короткие волосы, она не поправляла их. Солнце закатилось, наступили сумерки. Девушка сидела все там же. Ее силуэт четко выделялся на краю площадки. Ступак подходил осторожно, стараясь не шуметь. Только бы она не встала раньше времени. Девушка тихонько напевала чистым нежным голосом и смотрела на огоньки кораблей, бороздивших темное море. Когда до нее осталось не более трех шагов, из-под ноги Ступака предательски вывернулся камень. Девушка вскочила и испуганно ойкнула.

— Простите, я не думал, что здесь кто-нибудь есть, — как можно спокойнее и вежливее сказал Ступак.

Девушка стояла спиной к морю на самом краю площадки и смотрела на него. Она узнала его и не могла вымолвить ни слова. Ступак сделал еще два шага, она подняла руку, словно для защиты, но он вдруг с силой толкнул ее ногой в живот. Жуткий вскрик оборвался внизу. Ступак бросился к темневшему на склоне орешнику. Там он обработал подошвы ботинок порошком, пакетик которого всегда имел при себе, и в обход сопки направился в город.

Через несколько дней он услышал, что в смерти девушки обвинили офицера, который с ней встречался. Ну, что же, подозрения на него, Ступака, нет. И опасаться за свою безопасность больше нет оснований.


Утром на склады завода привезли запасное имущество и материалы. Выгружала их бригада Ивана Козлова. Одна из машин была загружена двадцатилитровыми канистрами со спиртом. Бригадир подмигнул одному из своих друзей, и тот спрятал две канистры в хламе возле склада. Забросав их обрезками досок, он оглянулся, не заметил ли кто его проделки. Кажется все в порядке. Иван сумеет вынести их. Не первый раз. Однажды зимой он вынес дефицитные вещи, помогал ему электрик с ТЭЦ, который вовремя выключил свет на территории. Сорок литров спирта. Можно гульнуть.

Козлов продолжал вместе с рабочими разгружать машины. Он и не подозревал, что вся эта операция с канистрами не укрылась от глаз Алексея, новичка в их бригаде. Иван его сразу выделил. Компанейский парень, на язычок остер, да и силенки ему не занимать. Колю-рыбака, прозванного так за свой длинный нос, уложил аккуратненько на бровку, когда тот начал задирать его. А Иван уважал только сильных духом и телом, к обыкновенным «хлюпикам» питал презрение. Новенького даже можно приблизить. Пригласить хотя бы на этот спирт… Вынести его надо сегодня же.

Алексей Снегирев, продолжая разгружать машины, думал над тем, как же ребята думают выкрасть канистры с территории. Ее ведь охраняют, а через проходную без документов не вынесешь. На стройку после работы тоже не попадешь. Тут, видимо, есть какая-то лазейка. Может быть по воде? Но до берега далековато, а территория всю ночь освещена прожекторами.

Вместе со всеми Алексей вышел со стройки и остановился поодаль. Надо было узнать, куда направится бригадир. Проходная одна, мимо он не пройдет. Но Козлов не вышел со стройки. Алексей отошел к ТЭЦ и выбрал место на бугре, спрятавшись между штабелями железобетонных балок. Он весь вечер просидел там, наблюдая за проходной и подходами к забору стройки Козлов не появлялся. Алексей решил высидеть до конца, хотя был изрядно голоден.

Стемнело. Изрытая траншеями территория стройки, кирпичные корпуса цехов, сбегавшие прямо к стапелям, освещены хорошо. От белого двухэтажного здания, где будут располагаться пульты управления, в сторону ТЭЦ тянется глубокая траншея для кабеля. Она проходит под забором — отверстие внизу заставлено досками — и огибает бугор перед ТЭЦ.

Алексей не видел никого, кроме двух матросов возле проходной. Прошло часа три с лишним. У проходной произошла смена. Около двенадцати ночи как-то враз потухли все прожекторы. Но не прошло и двух минут, как они снова зажглись. В зоне и вокруг все было также пусто. Но вот внизу, в траншее, мелькнула тень. Алексей осторожно спустился с бугра, вышел на улицу и притаился за углом. Через минуту из-за дома кто-то выглянул и перебежал улицу. Алексей без труда узнал Козлова. Ну ладно, пусть он несет спирт к себе домой, завтра вернет обратно. Но вот кто сообщник Козлова на электростанции? Это же он выключил прожекторы. И если тот человек помогает вору, он поможет и врагу.

Об этом надо сейчас же сообщить отцу. Алексей проводил глазами Козлова. Если бы он прошел за бригадиром еще метров двести, то своими глазами увидел бы того, кого здесь так настойчиво ищут.

Через несколько минут Алексей был возле райотдела, но только тут опомнился, что времени-то уже первый час. Он посмотрел на темные окна комнаты, выделенной отцу, и пошел в сторону общежития.


Для того, чтобы сфотографировать чертежи, необходимо было проникнуть на территорию строительства. Но Ступак прекрасно знал, что она хорошо охраняется. Попасть туда нелегально очень трудно, значит надо, искать какой-то легальный путь. Людей на заводе много, участие в строительстве принимают и многие городские организации. Вот если бы достать пропуск, можно было бы свободно заходить и выходить. Но где его взять?

То, что прожекторы погасли на какую-то минуту, видел и Ступак. Он бродил вокруг стройки, изучая и запоминая все мелочи, которые должны ему пригодиться. Когда стало непривычно темно, Ступак понял, что дело здесь нечисто. Снова зажглись прожекторы, и он обратил внимание на траншею под забором. Вот где удобный путь на стройку.

И тут же — подтверждение догадки. По траншее пробирался человек. Оглядываясь по сторонам, он вылез наверх и свернул в первую улицу. Вот так же, видимо, было похищено зимой дефицитное оборудование. Этот разговор Ступак слышал от знакомых. В проскользнувшей мимо фигуре он узнал руководителя одной из бригад. Вот через кого можно достать пропуск. Ступак хорошо запомнил здоровяка с льняными кудрявыми волосами. Видел он его несколько раз в компании бесшабашных парней. Тогда же понял, что кудрявый великан — бригадир, а парни — члены его бригады. Ступак параллельной улицей обогнал бригадира, встал за забором. Когда Козлов поравнялся с ним, он негромко, но властно сказал:

— Стой!

Бригадир хотел было бросить канистры и бежать, но человек за забором насмешливо заметил:

— Убегать бесполезно.

Козлов свернул к забору и поставил канистры в траву. Выпрямился, смахнул с лица пот.

— Что надо? — грубо спросил он басом, силясь рассмотреть незнакомца, который стоял в тени дерева. — Хочешь, чтобы поделился? Или продать задумал?

— Продавать — ты дешево стоишь. Хочу купить.

— Что, спирт?

— Нет. Тебя.

— Ну ты, дешевка.

Бригадир взялся за край забора своими ручищами и хотел притянуть к себе стоявшего в тени. Но, увидев перед самым носом пистолет, смотревший темным зрачком, отпрянул назад.

— Не нервничай, мальчик. И не пори горячку, — насмешливо предупредил человек. — Этим только испортишь дело и собственную шкуру.

Бригадир исподлобья смотрел на говорившего. Он не мог понять, что тому надо. Спирт не берет, продавать — тоже, видать, не собирается. Он достал портсигар и закурил. Незнакомец продолжал:

— Есть способ легко и быстро заработать большие деньги, не пачкаться с этими банками. Такому солидному человеку как-то даже неприлично…

— Ну?

— Не нукай. Сейчас я держу вожжи… И крепко. Могу, к примеру говорю, упрятать тебя и твоих дружков лет на пятнадцать. За банки и ящики с оборудованием.

— Какие ящики?

— Что по снежку увели со складов.

— Ну, ладно, кончай в прятки играть. Говори, что надо.

— Вот это деловой разговор. Надо, чтобы ты достал пропуск на стройку.

— Придумал. Они что, на дороге валяются?

— Валялись бы, так я тут с тобой не стоял, а пошел да позвонил, куда надо.

— Пугаешь?

— Ты не баба, я не черт. Дело предлагаю выгодное. Достанешь — хорошо заработаешь. Не достанешь, тоже хорошо заработаешь. Знаешь, за групповую сколько дадут.

Бригадир прикидывал, что это за тип. Не грабит, не бьет, а за горло взял — туже некуда. Зачем человеку пропуск на такую стройку? Здесь что-то не то… И не вырваться от него — удерешь — он запросто продаст. Нагорит тогда, действительно, на всю катушку. Кто он такой?

— Прикидываешь, как выкрутиться? Бесполезно. Мне с тобой тут толковать некогда, решай быстро. Выбор небогатый.

— Что решай? За глотку взял… и решай.

— Соглашайся.

— Сколько заплатишь?

— Не обидишься.

— Ладно. Твоя взяла.

— Говорю, не обидишься. Можешь верить А пока вот тебе аванс.

Человек достал из кармана и бросил через забор деньги. Бумажки разлетелись по траве.

— Наглец ты. Подать не можешь? — со злостью проговорил Иван.

— Нагнешься, — спокойно ответил незнакомец.

— Боишься, что ли?

— Хватит болтать. Бери и иди.

Сказано было таким тоном, что бригадир без слов нагнулся и собрал белевшие на траве бумажки. Сумма и в самом деле, кажется, приличная. Иван сунул деньги в карман.

— Когда достанешь пропуск, носи свою кепку козырьком назад. Я подойду к тебе.

Человек отступил назад и ушел. Бригадир почесал затылок, посмотрел в обе стороны пустынной улицы, подхватил канистры и направился домой. Он шел и думал о случившемся и даже забыл, что несет краденое и что надо быть осторожнее. Его возмутило то, что человек бросил ему деньги в лицо. Мол, на — подавись. Такого оскорбления Иван еще ни от кого не испытывал. В душе у него кипело, злость рвалась наружу. Но было уже поздно что-либо изменить, и это еще больше выводило его из себя. Он ругал себя за то, что не прыгнул через забор, не задавил этого наглеца. «Заяц, — с сарказмом думал он о себе. — Показали дуло — и душа в пятки. Но подожди, я брошу эти деньги в твою наглую рожу. Не будь я Козлов. Думаешь купил? Увижу я твое мурло и посмотрим, кто будет смеяться последним».

Приближаясь к дому, Иван постепенно успокаивался, и мысли его принимали другой оборот. Пропуск… А что надо этому человеку на стройке? Таким путем с добрыми делами не идут. Выходит, он, Иван, продался врагу? Козлов даже остановился, поняв это. Он поставил канистры и ладонью вытер пот со лба. Вот как оборачивается дело. Иван Козлов — сообщник врага. Ах ты, стерва.

Он снова подхватил банки и заспешил домой. Дома его поджидали дружки. Они обрадовались, но Козлов поставил канистры в угол и предупредил:

— Кто хоть каплю тронет — оторву голову. Сегодня пьянки не будет, можете разбегаться.

— Да ты что, очумел?

— Говорю — не будет. Баста. Разбегайтесь, иду в милицию.

Бригадир повернулся и ушел. Парни пожали плечами. Но ослушаться бригадира не посмели и разошлись по домам.

Через полчаса Иван вошел в отделение милиции. Дежурный лейтенант лежал на диване и читал. Он отложил книгу и поднялся.

— Здрасьте… — произнес Иван.

— Здравствуйте. В чем дело?

Лейтенант прошел к столу и сел. Указал Ивану на стул напротив.

— Садитесь. Слушаю вас.

— Вот что, товарищ… гражданин начальник…

Бригадир мялся, подыскивая слова, и комкал в огромных ручищах повидавшую виды серенькую кепку.

— В общем — вор я. Украл две канистры спирту.

— Где?

— На стройке, где работаю.

— Когда?

— Час или полтора тому назад.

Лейтенант открыл журнал и стал записывать.

— Фамилия? Имя? Отчество?

Бригадир назвал.

— Все? Или есть что добавить?

— Это одно, что украл. Только из-за этого не пошел бы сюда. Но черт с ним, отвечать буду. Дело вот какое… Несу спирт домой, подзывает меня один тип. Пропуск, говорит, достань на стройку. Хорошо заплачу. Не достанешь — пятнадцать лет получишь. Вот этого типа расколоть надо. Кто пропуск таким путем достает? Не иначе, на заводе задумал натворить что…

— Какой он из себя? И где он сейчас?

— Где, не знаю. Ушел. А какой он из себя… тоже не знаю, — бригадир развел руками. — Стоял за забором в тени. Показывал пистолет, чтобы я его не задавил. Бросил вот мне в морду…

Козлов достал и выложил на стол деньги.

— Купить хотел, гад. Только осечка вышла.

— Вот что, сейчас все спят. Вы тоже можете отдохнуть вон на том диване. Утром с вами побеседуют.

Козлов сидел на диване и курил папиросу за папиросой. Минутами жалел, что сам залез в петлю. Но подумав о незнакомце, опять хмурился и сжимал кулаки. Лейтенант незаметно наблюдал за ним: мается парень, видно жалеет, что пришел.

— Ну, что ты смалишь одну за другой? — грубовато проговорил он. — Жалеешь, что пришел?

— Да нет. Надо бы сгрести того типа. Да пистолет у него, не прыгнешь. Но он еще придет до меня… А жалеть, что ж, приходится. Кому охота сидеть, да еще такой срок.

— А ты раньше времени не переживай. Пришел сам, чистосердечно все рассказал. А это большое дело — самому решиться. Да и потом, что за птица этот тип? Может быть, твоя помощь потребуется. Только уж «завязать» тебе теперь придется накрепко.

— Это зарок. Тот гад за горло взял — не дохнешь. К честному не подошел. Выбрал к кому… За последнего, видать, посчитал. Деньги бросил в морду, паскуда! Встретить бы его на узкой дорожке, я бы из него душу вытряхнул. «Тебя хочу купить». Это про меня так. Выходит, дожил я. Разная тварь грязными руками за горло берет. Докатился, дальше некуда. Но только хватит, баста.

Больше всего возмущало Ивана, что какой-то тип, как теленку, тыкал ему в морду, а он и постоять за себя не мог. Раньше разговаривали с ним так? Кто вставал ему на дороге? Вот только один, старший лейтенант… Вежливо, но сильно подрезал Ивану хвост. Не дрогнул, не испугался. Это был первый, кто заставил Ивана задуматься о себе, как о человеке. Больно было отступаться от Ольги, но Иван осознавал, что офицер сильнее его духом и волей. За таким любая пойдет, только помани пальцем. Шли и за ним, но не те, далеко им до Оли, как и ему до того старшего лейтенанта. Это и наводило его на размышления о своей жизни однобокой, неполной. Хотелось хоть чуточку походить на старшего лейтенанта, быть не только сильным, пугалом. Выходит, за кулаки уважали дружки его. И тот гад — взял и купил. И не спросил…

Утром на следующий день Иван Козлов сидел перед Снегиревым. Невысокий пожилой человек с седыми волосами говорил о том, о чем всю ночь думал бригадир. Скупые и точные слова жгли душу каленым железом.

— Преступник идет к преступнику. Из тысяч честных людей он выбрал именно вас. Это логика. Он знал, что только у таких, как вы, он может найти поддержку и помощь. Задумывались вы об этом?

— Всю ночь думал. Не терзайте душу… прошу вас. Заслужил — наказывайте. Сам пришел. Но на одну доску с тем не ставьте. Я искуплю вину. Отсижу, но буду человеком. Будут уважать не за кулаки и ловкие проделки…

— Где вы условились встретиться с ним?

— Нигде. Он сказал, чтобы я носил кепку козырьком назад, когда достану пропуск. Он тогда ко мне подойдет. А где и когда — не говорил.

Снегирев верил этому белоголовому гиганту. Пожалуй, стоит поручить ему установить связь с неизвестными.

— Как выглядит этот человек? Опишите, что помните.

— Я не смог его рассмотреть. Он стоял за забором в тени дерева. Над досками виднелись часть лица, глаза, лоб. Глаза в темноте не рассмотришь, а лоб, мне показалось, высокий, покатый. Брови темные, широкие, от темноты может быть. И волосы на голове, кажется, зачесаны назад. Только точно не утверждаю. Во что одет, сказать не могу. Я хотел было дотянуться до него да тряхнуть как следует, но он сунул мне под нос пистолет.

— Раньше вам не приходилось его встречать?

— Нет, не припомню.

— Откуда же он вас знает?

Козлов пожал плечами.

— Фигура приметная.

— Нам хотите помочь?

— Хочу. Сделаю все, что поручите.

— Я дам вам пропуск. Тому человеку скажете, что вы его выкрали. Через несколько дней можете надеть свою кепку козырьком назад. Постарайтесь при встрече хорошо запомнить внешность этого человека. Передатите пропуск, возьмите плату, как и договорились. Больше от вас ничего не требуется. Если он вам поручит еще что-либо, сообщите нам вот по этому телефону, но так, чтобы вас никто не видел. Не обращайте внимания на то, что за вами будут присматривать. Все понятно?

— Так точно, — ответил Козлов по-военному, как отвечал когда-то на срочной службе. — Со спиртом что делать?

— Пусть находится пока у вас. Или опасаетесь, что не удержитесь?

— Да нет. Это отрезано. Только как с милицией? Меня это время не потревожат?

— Пока нет.

— Можно мне идти?

— Да.

Снегирев приказал вывести Козлова через двор. Потом задумался. Кто этот неизвестный? Тот ли, кто интересовался заводом, или это второй, с лодки? Его нужно найти и установить за ним наблюдение. Сделать это будет несложно, если он воспользуется пропуском независимо от того, сменит ли там фотокарточку или вытравит фамилию.

Попросив разрешения, в кабинет вошел один из оперативных работников. Он положил перед Снегиревым несколько листков с цифровыми текстами и сказал:

— Перехваченные радиограммы расшифровке пока не поддаются, кроме первых групп, в которых была зашифрована, видимо, кличка «Скорпион». В некоторых радиограммах последних дней на первом месте стоит «Агент У-8». Передачи проводились в одно и тоже время в вечерние и дублировались в ночные часы. Сегодня нашей службой обнаружена работа неизвестной радиостанции. Связь была короткой — восемь секунд. Пеленги приблизительны — район Берегового. Флотское командование на наш запрос ответило, что в это время их станции в эфире не находились.

— Интересно, — откликнулся Снегирев. — Может быть, это отвечал «Скорпион» или «Агент У-8»? Как думаете?

— Не могу сказать. Но предположить можно, что это ответ центру.

«Появился, наконец, «Скорпион», — подумал подполковник. — Долго же ты скрывался».

После войны Снегиреву пришлось вести дело в Прибалтике. Шпион, спасая свою шкуру, дал много ценных сведений и, в частности, сказал, что для работы в Советском Союзе в той же школе готовили еще одного человека, которого он ни разу не видел, но знает, что ему дана кличка «Скорпион». Видимо, он был тщательно законспирирован и долгое время не «работал», выжидал. А сейчас хозяева решили, что можно использовать и его.

Отсюда вытекает, что «Скорпион» — это тот, кто фотографировал завод и корабли. «Агент У-8» — «гость» с лодки.

Офицеру Снегирев сказал:

— Надо постараться следующую передачу взять полностью.

— Меры к этому приняты. У меня все. Разрешите идти?

— Да, пожалуйста.

Так вот как поворачиваются события. Надо полагать, что это «Скорпион» ищет возможность попасть на стройку. Пусть идет в расставленные сети.

Через три дня Иван Козлов, как и было условлено, надел свою кепку козырьком назад.

Семья Воробьевых

Николай и Ольга не могли видеться часто, хотя обоих очень тянуло друг к другу. Зубенко уже почти все знал о родителях Ольги по ее рассказам. Мать ее добрая, спокойная женщина. Она души не чает в своей единственной дочери и ее отчиме, который «дай бог, чтобы и родной таким был». Дочь ничего не скрывает от нее. Поэтому она знает о Николае все, что знает о нем Ольга. Мать уже несколько раз просила дочь, чтобы она пригласила Николая к себе, ей очень хотелось увидеть и узнать поближе друга своей дочери.

В тот вечер Николай встретил Ольгу у проходной. Она спрятала пропуск в сумочку и спросила:

— Ты сегодня свободен? Или как обычно — служба.

— Свободен сегодня.

Николай не мог сдержать улыбку: слишком уж неприкрыт упрек в голосе девушки. Она нахмурилась и спросила:

— Чему ты смеешься?

— Я не смеюсь. Просто рад, что мы, хотя бы и случайно, встретились. И к тому же, я всегда рад, когда вижу тебя.

— В таком случае ты бы мог почаще случайно встречаться со мной.

— Но сегодня я ждал.

— Мама опять спрашивала, когда ты к нам зайдешь. И я тоже хочу, чтобы ты познакомился с моими родителями.

— Хорошо. Но… понравлюсь ли я им?

— Можешь не беспокоиться, маме ты уже нравишься. Она тебя заочно знает. Я от нее ничего не скрываю.

— И ты ей все рассказываешь?

— Конечно.

— И даже — что целовались?

— Ну что ты. Разве такие вещи матерям рассказывают? Они сами догадываются, можешь не беспокоиться. К тому же и отец часто спрашивает о тебе.

— И он дома будет?

— Дома. Он сейчас тоже на стройке работает. Ведут монтаж электрооборудования. Его пригласили как специалиста возглавить эти работы. — И вдруг она рассмеялась.

— Знаешь, иду сейчас к проходной и встречает меня… кто думаешь?

— Иван Козлов.

— Да. Какой ты догадливый… Он извинился так это вежливо, по-джентльментски и попросил меня задержаться. Я, конечно, остановилась. Смотрю на эту каланчу снизу вверх и сама себе кажусь такой малюсенькой. Иван помялся, как слон, вздохнул, ну прямо, как паровоз, и спрашивает: «Ольга, вы сегодня свободны?» С первого дня, хотя мы были даже и не знакомы, он называл меня на ты. И вдруг такая вежливость и официальность. Я говорю: «Нет». Он копнул носком глину и снова спрашивает: «С ним?» Я говорю: «Да». Он вздохнул и говорит трагическим голосом: «Счастливчик»… И забыв попрощаться, отвернулся и ушел. Мне почему-то жаль стало его. Какой-то тихий он. Кепку-блин надел задом-наперед. Большой, неловкий… Ты не обижаешься?

— На него?

— На меня.

— По-моему, не на что. А Козлов, мне кажется, неплохой парень. Много у него напускного, наносного. Бравады, что ли?

— Вы с ним больше не встречались?

— Нет, не приходилось, — покривил душой Николай. Не хотелось ему говорить девушке о стычке и угрозах Козлова.

Мать Ольги встретила Николая радостным возгласом:

— Здравствуйте, здравствуйте. Проходите, пожалуйста. Трофим, к нам гость.

Из комнаты вышел крупный мужчина в пижамной куртке и комнатных туфлях. Он с интересом взглянул на вошедшего. Зубенко узнал в нем того, кто рассматривал его в тот раз у киоска. Теперь Николаю стало понятно его любопытство. Отец Ольги, по-видимому, уже знал его по разговорам.

Мать девушки оказалась высокой, полной, еще не старой женщиной.

Николая пригласили в комнату, Ольга подала ему стул. Трофим Ефимович ушел в другую комнату и вскоре вышел в пиджаке, неся в руке коробку с папиросами. Поставил ее на стол и предложил:

— Курите.

Николай поблагодарил. Чувствовал он себя в гостях свободно. Родители Ольги оказались гостеприимными и добрыми. Трофим Ефимович расположился на диване и перетянул к себе Николая.

Отец Оли уже пожилой, с крупными чертами лица; в коротких, зачесанных назад волосах уже проглядывала седина. Был он чисто выбрит и держался просто.

Он завел разговор на свою любимую тему: об электротехнике, в которой Николай немного разбирался.

Вошла Екатерина Алексеевна с тарелкой румяных и пышных пирожков.

— Попробуйте-ка, что у нас получилось. Пирожки с черемухой. Еще с прошлого года осталась.

Николай понял, что черемуху берегли для торжественных случаев. Его мать тоже в такие дни много пекла и стряпала. Он попробовал пирожок, который оказался таким вкусным и пахучим, что Николай от чистого сердца похвалил хозяйку. Потом пили чай, Екатерина Алексеевна без конца подкладывала Николаю то пирожки, то варенье и приговаривала:

— Кушайте, кушайте на здоровье. Я вижу, что вам понравилось.

Трофим Ефимович с улыбкой поглядывал на нее. Этот крупный мужчина имел, по-видимому, очень доброе, мягкое сердце. Жену он называл не иначе, как Катюша, а дочь — Олюша. У него открытый взгляд, волевой подбородок, высокий лоб. Улыбался он широко, отчего возле глаз собирались веселые морщинки.

Отец Оли тоже присматривался к молодому человеку. И по его виду можно было понять, что тот ему нравится. Гость высок ростом, крепок фигурой, темные волнистые волосы спадают на лоб. Взгляд открытый, прямой. Держится с достоинством и очень вежлив. Мать сразу расположил к себе, это видно по ее сияющему лицу — довольна за дочь. А понравиться ей не так-то просто. Любит людей начитанных, эрудированных, с которыми приятно побеседовать, узнать что-то новое. Да, в конце концов, и Оля не какая-нибудь замухрышка. Рослая, красивая девушка.

— Я уже несколько дней работаю на стройке, — рассказывал Трофим Ефимович. — Предложили заняться установкой электрооборудования для управления стапельным хозяйством. Интересная работа. Много новинок в дистанционном управлении.

— Я слышал, завод скоро будут сдавать, — поинтересовался Николай.

— Где-то в конце лета. В некоторых цехах уже можно приступать к работе, а остальные заканчивают. Держит пульт управления. Вот и приходится форсировать монтаж аппаратуры.

Екатерина Алексеевна расспрашивала Николая о его родителях, кто они, где живут, работают, много ли в семье детей. Николай отвечал и поглядывал на Ольгу. Она была довольна, что он пришелся по сердцу отцу и матери.

Когда Ольга и Николай пошли побродить по городу, Екатерина Алексеевна строго наказывала ему заходить почаще. Она вышла проводить их на крыльцо.

Трофим Ефимович пожал на прощание руку Николаю, и тот почувствовал насколько она крепка и сильна.

Зубенко с девушкой направились на набережную к бухте, куда по вечерам стекались отдыхающие.

Закономерное совпадение

Утром подполковник Снегирев позвонил в отдел и спросил, есть ли что нового. Ему ответили, что есть. Через пятнадцать минут он просматривал пришедшие без него бумаги. Это было сообщение о том, что Завьялов Леонид Григорьевич, отслужив срочную службу, утонул перед выездом на родину. Его матери, проживающей в Смоленске, командованием части было послано извещение о его гибели. Служил Завьялов в технических войсках, расквартированных за границей.

Просмотрев бумаги, Снегирев забарабанил пальцами по столу. Теперь понятно, кто такой Завьялов. Снабдили украденными документами и направили в другой район, а может быть, причастны и к гибели настоящего Завьялова.

Подполковник вызвал заместителя и сказал ему:

— Людей из порта и с железнодорожного вокзала снять. «Гость» с лодки — это радист Завьялов с узла связи рыбаков, он же «Агент У-8».

Кондратьев прочитал сообщение.

— Для нас время очень дорого, — заметил Снегирев. — Я думаю, надо подтолкнуть события и сделать проверку. Сегодня должен работать центр на Тайване. Если он почему-либо не появится, а это бывает часто, распорядись, Глеб Романович, чтобы вечером на его волне была передана одна из радиограмм, которые адресуются «Агенту У-8». Подберите идентичный тон передатчика и радиста со схожим почерком.

— А если это все же не «Агент У-8»?

— Вот это и узнаем.

— Понятно.

Вечером Завьялов заступил дежурить по узлу связи. Из диспетчерской в щель квадратного окошечка, в которое передают тексты радиограмм, наблюдал Зубенко. Рядом сидел Снегирев.

В восемь часов Завьялов сел за один из свободных приемников и начал настраивать его, словно бы слушал передачи от нечего делать. Потом притянул к себе бланк и, откинувшись на спинку стула, стал писать, выражая своей позой небрежность и равнодушие.

Снегирев прослушивал эту же волну на портативном приемнике, который захватил с собой. Он слышал, когда наша станция начала работу, и видел в щель, как карандаш Завьялова бегал по бумаге. В зале, кроме Завьялова, сидели еще двое радистов. Работы не было, и они спокойно покручивали ручки настройки, следя за волной. На Завьялова они не обращали внимания, сами частенько вот так же тренировались в приеме с эфира. Если бы не напряжение, с каким рука Завьялова бегала по бумаге, можно было подумать, что он просто слушает музыку. Но вот передающая станция внезапно, не закончив радиограмму, замолчала. Рука Завьялова замерла над бумагой, он подождал несколько минут, незаметно сунул бланк в карман.

Зубенко и подполковник прошли в смежную комнату. Там сидел майор Кондратьев.

— Ну и как? — с интересом спросил он.

— Принимал, — ответил Снегирев. — Натренирован и чувствует себя спокойно. Видимо, отсюда он и на передачу работал. Теперь надо проследить, как он будет запрашивать, прерванную радиограмму. Обычно центр повторяет ее в ночном сеансе. Ночью Завьялов опять будет слушать эфир. Так мне кажется. Если бы знать, кто еще слушает эту волну?

— Считай, что дело было бы сделано, — откликнулся Кондратьев.

— Да, Завьялов, по-видимому, привез с собой деньги или инструкции «Скорпиону». Установили ли они эту связь? Завьялова нельзя выпускать из-под наблюдения ни на минуту.

— А если арестовать? Прокуратура даст ордер на арест. У нас уже достаточно доказательств…

— Нельзя, — ответил подполковник. — Арест Завьялова насторожит, а то и спугнет «Скорпиона». Тут рисковать мы не можем. Создадим условия, чтобы Завьялов не мог пользоваться аппаратурой узла, возьмем разрешение задерживать его почту, если он куда-либо пишет. До сдачи завода осталось немного. Человек, который хотел достать пропуск на территорию стройки через Козлова, по какой-то причине отказался от него. Возможно, заподозрил слежку, хотя с нашей стороны было предусмотрено все. Предполагаю, что он изыскивает другой путь. А может быть, уже нашел. Но там есть наши люди, и на стройке ничего подозрительного пока не замечено, кроме кражи спирта.

Время приближалось к двадцати трем часам, началу второго сеанса. Снегирев посмотрел на часы и заметил:

— Сейчас мы узнаем, пользуется ли Завьялов аппаратурой узла, как мы подозреваем. Иди, Николай, посмотри, что он делает.

Зубенко ушел, но вскоре вернулся и сделал знак осторожно следовать за ним. Снегирев и Кондратьев прошли в комнату, из которой уже наблюдали за Завьяловым. Снегирев заглянул в зал. На тех же местах сидели два других радиста. Завьялов стучал на ключе. Перед ним на столе стоял магнитофон, диски которого крутились. Подполковник понял, что Завьялов записывает свою работу на магнитную ленту, чтобы затем на большой скорости прокрутить ее в эфир.

Завьялов кончил стучать на ключе и перемотал ленту в исходное положение. Затем включил передатчик. Подполковник засек время: шесть секунд длилась передача. Радист настолько был уверен в своей безопасности, что прокрутил ленту вторично. Затем выключил передатчик и стал прокручивать кассеты на малой скорости: стирал записанную радиограмму.

Снегирев сделал знак, и офицеры вышли из здания. За воротами проходной они сели в ожидавшую их машину и уехали…

Завьялов не предпринимал никаких шагов, которые навели бы на него какие-то подозрения. К работе относился со старанием, был весел, общителен, хотя знакомыми и друзьями не обзаводился. В городе бывал редко, и, если бы Снегирев не располагал данными, полученными в последние дни, то попробуй заподозри его в чем-либо. Но теперь контролировался каждый его шаг на узле связи и за воротами проходной.

Только через неделю после начала работы с центром Завьялов пошел в город. Накануне в его адрес передавалась радиограмма центра. Побродив по городу, Завьялов подошел к кассе кинотеатра, потом спустился на набережную, сидел в парке. В контакт ни с кем не вступал, если не считать кассира кинотеатра, где взял билет на восемь вечера. Перед восемью направился к кинотеатру. В зале за его спиной сидел Кондратьев, справа — пожилая женщина, слева — юная пара. Юноша и при свете держал девушку за руку. Завьялов в кинотеатре ни с кем не разговаривал. После сеанса вышел вместе со всеми и направился прямо домой.

Утром Кондратьев был у Снегирева.

— Странно, очень странно, что он не ищет никаких связей и ничего не предпринимает, — заметил подполковник, выслушав заместителя. — Его не интересует ни почта, ни стройка. Затаился? Выжидает? Или все же он имеет какой-то способ связи с тем, вторым? Телефоном он тоже не пользуется.

— Обживается, — откликнулся майор. — Может быть и не имел задания искать связи.

— Тогда непонятно, для чего он здесь? Сбить след, отвести возможное подозрение от «Скорпиона»? Очень непонятно.

Кондратьев прошелся по кабинету и остановился у раскрытого окна. Сквозь тополиную листву виднелся кусок моря.

— Почему в городах садят одни тополя?

Снегирев подошел к Кондратьеву и стал рядом.

Тучноватый майор отодвинулся чуть в сторону, давая ему место.

— Да, я тоже давно задаюсь этим вопросом, — ответил Снегирев. — Почему? Здесь и яблони возьмутся, наши — дальневосточные, и груши, и вишня. Какое у нас есть красивое дерево: русская береза. И ни в одном городе не увидишь ее. Рябина, хвойные деревья просто бы украсили любой парк, сквер, улицу. Сколько частных садиков в городе. И в каждом яблони, груши, смородина. А как бы красиво выглядела, ну, скажем, яблоневая аллея. Улица, обсаженная березками, пихтой, елью. На своей улице мы с ребятами начали садить яблони. Квартала на два уже вытянулась наша аллейка. Видел, как она весной цвела?

— Видел.

— Красота. Идешь, как по саду. Такой аромат, что дух захватывает.

Кондратьев знал страсть Снегирева к садоводству и заметил шутливо:

— Вам бы, Владимир Сергеевич, главным садоводом города быть. За несколько лет превратили бы его в фруктовый сад.

— Хочешь меня в расход?

— Да нет. Вы и здесь на своем месте. Замену вам трудно найти.

— А сады я люблю, — признался Снегирев, глядя из окна на расстилавшийся перед ним город и на редкие пятна зелени в нем. — Просто нахожу удовольствие возиться в саду, садить, ухаживать. Дышать этой свежестью, видеть, как тянутся тонкие деревца к солнцу, выбрасывают нежные клейкие листочки, наливаются соками. Мне кажется, каждый человек любит природу, сады, деревья, только не все считают, что их надо разводить. Зелень украшает нашу землю, нашу жизнь, воспитывает у людей любовь к природе, к труду. Вырастить хотя бы небольшой сад — это значит, подарить себе и людям радость. Может быть, потому я люблю это занятие, что мне всю жизнь приходится выкорчевывать из нашего общества такие сорняки, как Завьялов.

Снегирев отошел от окна и сел за стол.

— Русский же парень. Видимо, воспитывался в нашем обществе, имел или имеет родных, знакомых, товарищей. Кто его просмотрел? Почему он пошел по этой дороге? Жил среди наших людей, дышал одним с ними воздухом, так почему он стал выродком? Кто-то когда-то допустил ошибку, другую, потом он сам стал допускать их. Плохо, очень плохо, что мы порой проходим равнодушно мимо молодого слабого деревца и только потому, что растет оно в чужом саду, не помогаем ему набраться сил, тянуться к солнцу. А у нерадивого хозяина оно может захиреть и погибнуть.

— В семье, говорят, не без урода, — откликнулся от окна Кондратьев. — Эти выродки в процентном отношении — просто капля в море.

— Но от всех нас зависит, чтобы этой капли вообще не было.

— Так оно.

— Многие из таких вот впоследствии каются о содеянном. Но кто стоял рядом с этим человеком, когда он впервые задумал обмануть, покривить душой, возможно, пойти на преступление? Любой человек не сразу решается на это.

— Равнодушие к чужой судьбе.

— Да, да. Преступно равнодушие. Мы все еще не можем изжить страшный порок капиталистического общества: моя хата с краю. И порой на наших глазах ломается чья-то судьба, чья-то жизнь, а мы равнодушно проходим мимо. В подавляющем большинстве наши люди воспитываются не так, но серая обывательщина кое-где бытует еще. Я много лет присматриваюсь к судьбам тех, кого забрасывают на нашу территорию. И получается примерно такая картина. Человек воспитан в духе личного благополучия. В детстве и юности он не имел недостатка ни в чем. И вот, столкнувшись с первыми трудностями, он пасует, отступает, ищет кривые дорожки. Эгоист где-то сталкивается с интересами общества, коллектива. Он нарушает их, обходит стороной. Отсюда первые, пусть небольшие, преступления перед обществом. А от маленького до большого шаг не такой уж длинный. В конце концов перед таким человеком встает дилемма: или с обществом, с коллективом, или против него. Нейтрального пути здесь нет. Мне все жаль, когда в саду гибнет дерево. И во сто крат жаль, когда вот так гибнет человек — с первых самостоятельных шагов в жизни. Гибнет, когда отходит от коллектива, от общества.

Снегирев встал и прошелся по кабинету.

— Так говоришь, Глеб Романович, Завьялов и не пытался ни с кем вступить в контакт?

— Нет, Владимир Сергеевич. Вел себя спокойно и равнодушно ко всему окружающему.

— Ну, равнодушие-то это показное. Расскажи-ка поподробнее все, что запомнил в его поведении.

— В поведении? Вошел в зал за несколько минут до сеанса. До этого прогуливался возле кинотеатра. Нашел свое место и сел. Сидел, облокотившись на левую ручку кресла. Иногда почесывал ухо, правую руку часто держал в кармане.

— Постой-ка, постой-ка. Какую руку подносил к уху, когда почесывал?

— Правую.

— Так. В какое время? Приблизительно, хотя бы…

— Минут через пять-десять после начала сеанса. И после половины сеанса.

— О чем был фильм?

Кондратьев внимательно посмотрел на подполковника. До него уже стал доходить смысл его вопросов. Как же он сам не догадался?

— О чем — я не запомнил…

— Это хорошо, — быстро заметил Снегирев, поглощенный своими мыслями. — Значит, внимательно следил за Завьяловым. Но не увидел главного. Куда он опускал руку? На колени, на спинку кресла или…

— Он опускал ее в карман и так сидел, не двигаясь. Потом уже облокотился на спинку переднего кресла.

— Вот, вот. Теперь понял, в чем дело?

— Да, понял. Но у нас такую аппаратуру еще не применяли.



Когда Завьялов снова пошел в кино, Снегирев решил сам посидеть за его спиной. Но это отказалось невозможным: Завьялов взял билет на последний ряд. Пришлось устроиться рядом с ним. В фойе Снегирев встретил инженера Воробьева с дочерью, с ними был и Зубенко. Когда заходили в зал, Снегирев увидел впереди Завьялова. На нем был темный вечерний костюм и светлый галстук на белоснежной сорочке. Для демобилизованного Завьялов слишком быстро обзавелся хорошими вещами. Он шел впереди, держа руки за спиной, и пощелкивал пальцами, словно дразнил.

Подполковник сидел рядом с ним, смотрел на экран и ловил каждое движение радиста.

Перед самым началом сеанса к кинотеатру подошло несколько автомашин: коричневый фургон с белой полосой, две крытые машины зеленого цвета. В одной из них находился Кондратьев.

После киножурнала в зале зажегся свет. Завьялов безразличным взглядом скользнул по рядам и устроился поудобнее, облокотившись на левую ручку кресла. Минут через семь после начала сеанса он потянулся рукой к правому уху и после этого ладонью провел по лицу, движением, которым проверяют, насколько отросла борода. Руку опустил на колени, но через минуту сунул ее в карман. В таком положении просидел минут пятнадцать, никак не реагируя на то, что происходило на экране. Сидел и смотрел. И не двигался. Но это только казалось. Снегирев тоже оперся на левую ручку кресла, а правую положил на колени. Незаметно кончиками пальцев прикоснулся к рукаву пиджака Завьялова. Рукав чуть заметно вздрагивал. «Работает на портативной рации, которая умещается в кармане, — отметил Снегирев. — Вот почему он тянулся к уху. Вставляет миниатюрный капсюль. Принимает и передает тому, кто тоже находится здесь же, в зале. Удобный и безопасный способ связи. Вернее, был безопасный…»

Минут через десять Завьялов снова поднял руку к уху и потом, сунув ее в карман, поправил что-то, должно быть, запрятал невидимый в темноте проводок. После этого сел нормально и больше ни к уху, ни в карман не тянулся.

После сеанса Снегирев быстро прошел к выходу и сел в машину, которая ожидала его. Спецмашины уже ушли.

Кондратьев и те, кто находился в этих машинах, сидели в кабинете Снегирева и обменивались впечатлениями об операции. Подполковник, войдя к ним, понял, что они выяснили кое-что важное.

— Ну, как? Не напрасно стояли?

— Не напрасно, — за всех откликнулся Кондратьев.

— Рассказывай…

Снегирев сел за стол, достал припасенный заранее план кинотеатра. Все придвинулись к нему.

— Машины поставил здесь и здесь, — говорил майор. — На четырнадцатой минуте после начала сеанса капитан Игнатов обнаружил работу станции. Слышимость очень слабая. Игнатов, включите магнитофон.

Невысокий плечистый капитан подошел к отдельному столику, на котором стоял магнитофон и включил его. В кабинете раздалось тоненькое попискивание маломощной радиостанции.

— Обнаружили, правда, конец передачи, — заметил майор и стал читать вслух радиограмму: «…дание. Центр ответил, что указание будет передано дополнительно, после выяснения ценности полученных сообщений. Указание двадцать шесть остается в силе. Да хранит вас бог». Работа второго засекречена, он только принимал, но не отвечал. И тут обезопасил себя от возможного провала.

— Но и то, что мы узнали, большое дело, — заметил Снегирев. — Сработали оперативно. А мне уже, видимо, не стоит повторяться. Я тоже убедился, что Завьялов работал на портативной радиостанции. Он настолько чувствует себя в безопасности, что работает открытым текстом, шифруя только самое необходимое… Надо отдать должное его технической оснащенности. Подобный способ связи выявлен у нас здесь впервые. Кроме того, мы теперь точно знаем, что Завьялов здесь не один. Я уверен, что второго мы выявим в ближайшие дни. Мощность этой новой станции очень мала, а следовательно, ее невозможно запеленговать дальше, чем за сто метров от работающего. На этом и строилась безопасность связи Завьялова с его сообщником. Если взять во внимание, что связь с центром проводит только Завьялов (другой работы наша служба в этом районе не обнаруживала), то напрашивается вывод, что Завьялов — связник, второстепенная фигура. Пока непонятно, что такое «двадцать шесть»; Может быть это задание «Скорпиону»?

И добавил:

— Но на сегодня хватят. Пора отдохнуть. Завьялова по-прежнему не выпускать из-под наблюдения. Мне кажется, он в последние дни должен что-то предпринять, не напрасно же он дважды держал связь со своим резидентом. Кроме того, нам известно, что какой-то человек незаконным путем пытался достать пропуск на завод. Это одно, но не нужно забывать, что кое-какие сведения о стройке просочились за границу. Враг действует, и нам надо найти его и обезвредить. Это и является нашей задачей на ближайшие дни.

Поиски тайника

На следующий день вечером Снегиреву доложили, что Завьялов направляется за город: стоит на остановке и ждет автобус на рыбозавод. Это как раз в той стороне, где он высадился с лодки.

Снегирев приказал: ни в коем случае не выявляя себя, проследить, куда направляется Завьялов, и, если он идет к тайнику, где оставил свое снаряжение, в последний момент спугнуть, чтобы проверить содержимое тайника.

— Мне думается, что он пробирается к своему тайнику, — заметил Снегирев Кондратьеву, положив трубку телефона. — Ты можешь спросить, почему я думаю, что к тайнику. Завьялов не мог нести в город свое шпионское снаряжение, это понятно и школьнику. Но он здесь находится уже больше полмесяца, и так или иначе ему что-то должно понадобиться. Мы знаем, что он снабжен коротковолновой радиостанцией, на которой работал в день высадки. Логично я рассуждаю?

— Вообще-то логично. Но здесь трудно гадать.

— А мы должны гадать. Должны сопоставлять, проверять свои догадки. Отбрасывать можно только то, что проверено тщательно и всесторонне.

— Я согласен с этим. Но что же нам даст его тайник?

— Может быть, там есть такое, что поможет нам напасть на след «Скорпиона». Дело наше движется тихо. Я не хочу сказать, что ничего не сделано, но след «Скорпиона» не найден.

— Но мы уже установили, что он существует. Полдела сделано.

— Наиболее легкая половина.

…Вслед за автобусом двинулась зеленая «Волга» с кубиками на дверце. Километра за два от ручья Завьялов вышел из автобуса. Его обогнала «Волга». Остановившись за ближайшим поворотом, она высадила двух человек и умчалась дальше.

Завьялов несколько раз останавливался на обочине ждал, не покажется ли еще какая машина или пешеходы, затем, не спеша, шел дальше. Вот и поворот к ручью, к нему даже протоптана тропка, здесь часто останавливаются машины и шоферы заливают воду в радиаторы. От ручья Завьялов свернул в сторону и направился вверх по склону сопки. Склон был безлесный, кое-где поросший кустарником, пройти по нему незаметно было невозможно.

Перевалив сопку, Завьялов по противоположному склону спустился вниз и, сделав петлю, снова вышел на дорогу. Дождался обратного автобуса и уехал в город. Вечером Князев сидел у Снегирева и докладывал о результатах наблюдения.

— Значит, он все же обнаружил за собой слежку, — заметил подполковник.

— Это невозможно, Владимир Сергеевич. Просто он хотел проверить, нет ли за ним «хвостов». В городе это сделать трудно, вот он и предпринял эту вылазку.

— Вы думаете? Возможно. Но почему он поехал в ту сторону, откуда пришел, а не в обратную? Например, к пионерскому лагерю или в сопки? Может быть, хотел попутно посмотреть, все ли в порядке в непосредственной близости тайника?

— Может быть.

Снегирев развернул на столе карту города и его окрестностей и склонился над ней.

— Двигайтесь ближе. Вот смотрите… красной полосой отмечен путь агента. Крестиком, откуда он ушел из-под наблюдения. Нарисуйте путь его прогулки сегодня.

Князев взял синий карандаш и обвел им путь следования Завьялова. На карте он прошел рядом с крестиком и сделал петлю в другую сторону от дороги.

— Здесь «гость» с лодки был под наблюдением, — заметил Снегирев, ведя карандашом вдоль красной линии до крестика. — Значит, спрятать ничего не мог. Вы подтверждаете это, Князев?

— Да, подтверждаю.

— В город нести свое снаряжение он тоже не мог Выходит, что его тайник должен находиться между крестиком и чертой города, по всей вероятности, недалеко от дороги. Вот, в этом районе, — Снегирев замкнул овальную петлю, в которую попал ручеек, участок дороги до города и склон сопки, на которую поднимался Завьялов. — Здесь его тайник. Завтра с утра организуем поиски. Мы обязаны его найти. Вам, Князев, задание: если Завьялов завтра снова предпримет попытку поехать туда, сорвать ее любым способом, конечно, не выявляя слежки. Понятно?

— Так точно, товарищ подполковник.

Весь следующий день сотрудники Снегирева, разбив участок, отмеченный на карте, на более мелкие, исследовали их вдоль и поперек, но тайник не обнаружили. Руководил поисками Кондратьев.

— Не нашли, — доложил он поздно вечером Снегиреву.

— Очень плохо. Завтра снова искать. Тайник должен быть найден. В нем есть металлические предметы, это несомненно, возьмите саперные щупы для поиска мин.

— Ясно. А что сейчас Завьялов?

— Гуляет с девушкой по набережной. Продавщица универмага.

— Начал обзаводиться знакомыми? Или жениться надумал?

— А что, этот ход возможен. И, может быть, так он и должен поступить по данной ему инструкции. Обзавестись семьей, войти в доверие. Он пока ничего не предпринимает враждебного нам. Выжидает. Почерк, перенятый американцами у немцев.

— Девушка подозрений не вызывает?

— Нет. Встречи носят явный характер отношений между молодыми людьми. Но присматривать за ней мы будем, мы обязаны оградить граждан от возможной опасности. Кто знает, с какими целями он встречается с ней? Может быть, попытается завербовать ее своей помощницей, а она откажется и, пожалуйста, — ее жизнь под угрозой.

— Вы уверены, что ту девушку убили, — спросил Кондратьев.

— Уверен. Сделал это «Скорпион». Только пока еще не ясно, в чем он ее заподозрил.

— Значит, отпадает необходимость задерживать здесь лейтенанта Рязанцева?

— Нет, он еще понадобится, чтобы выяснить некоторые обстоятельства убийства, когда возьмем «Скорпиона».

В дверь постучали.

— Да, — ответил Снегирев.

Вошел дежурный по отделу и доложил:

— Товарищ подполковник, старший лейтенант милиции привез к вам человека, он такую вещь рассказывает… Вы его выслушайте.

— Пригласите.

Дежурный ввел в кабинет Никаноровича, хозяина дома, в котором проживал Зубенко. Старик опасливо остановился возле двери, оглядывая находившихся в кабинете, и не знал к кому обратиться. Поздоровался со всеми:

— Здрасьте…

— Здравствуйте, — ответил Снегирев. — Проходите, пожалуйста, садитесь.

— Да я ничего. Я здесь…

Подполковник вышел из-за стола, провел Никаноровича к дивану и усадил его. Сам сел рядом на стул.

— Слушаю вас.

— Да я вот уже обсказал товарищу… мильцинеру. Тут дело, значит, такое… Может еще и напраслину горожу. Мы во время войны в Белоруссии проживали. Такое дело. В Щеглах. Село большое. Так вот всякого натерпелись под немцем. А был там один полицай — много горя принес народу…

— Как его фамилия?

— Да вот по старости запамятовал. И старуха никак не вспомнит. Такое, значит, дело… Выслеживал этот полицай советские власти и доносил немцам. Щегловского секлетаря по его доносу расстреляли. Вместе с ним и жену, стало быть. Детишек в Германию отправили. Да еще много от его подлой руки полегло. Инженер ТЭЦа обличьем — ну точно он. Только старше стал, глаже. Сытый, культурный. Как встретил на улице первый раз, аж ноги подкосились, стало быть… Проверьте уж. Такое дело. Я, стало быть, на всякий случай. Мало ли бывает.

— Хорошо, товарищ…

— Сугробовы мы, — поспешно подскочил Никанорович.

— …товарищ Сугробов. Мы проверим. Выясним и сообщим. А вы пока никому ни слова про наш разговор. Хорошо?

— Ну да я. Почему же… Как в могиле.

Снегирев записал адрес, по которому проживал Никанорович в Белоруссии, и отпустил его, пообещав вскоре вызвать.

— Вот какие дела, — заметил Снегирев, когда они остались одни с Кондратьевым.

— Он что, спятил? — удивился Кондратьев. — Воробьев. Инженер. Ошарашил старик.

— Не спеши с выводами, Романович. Проверим, выясним. И меня удивил этот товарищ. И, честно признаться, я сам далек от мысли подозревать Воробьева…


На следующий день поиски тайника продолжались. Завьялов в этот день отдыхал после смены и около одиннадцати дня снова направился за город. День был будний, и за город ехало мало. Он поджидал автобус на остановке, и тут к нему привязался пьяный. Завьялов отошел в сторону, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, но пьяный увязался за ним. Он цеплялся за темный рабочий пиджак Завьялова и говорил заплетающимся языком:

— А, ты брезгуешь. Мы не по тебе…

— Да отстань. Чего ты привязался?

— Сам привязался.

Пьяный взмахнул рукой, но Завьялов перехватил ее и оттолкнул человека от себя, он упал. Встал и снова полез на Завьялова. К ним подошел мужчина из очереди и напустился на пьяного. Сюда же с улицы свернули несколько дружинников с милиционером.

— В чем дело? — спросил старшина милиции.

— Да вот — привязался… Налакался с утра пораньше.

— Пройдемте с нами. И вы и он, — указал старшина на пьяного и на Завьялова.

— А я при чем здесь? — возмутился радист.

— Разберемся, товарищ. Идемте с нами.

Задержанных доставили в отделение милиции, и там им пришлось ждать около часа. Потом проверили документы у Завьялова и, извинившись, отпустили его, а пьяного задержали. У Завьялова пропала охота ехать за город, и он вернулся домой удовлетворенный хотя бы тем, что его документы в полнейшем порядке. В конце концов, передачу «Скорпиона» он может переложить в другой тайник, известный ему, и через несколько дней.

За городом возле дороги люди Снегирева в это время обследовали каждый квадратный метр местности, указанной подполковником. И вот один из них с минерским щупом наткнулся в кустах орешника, совсем недалеко от дороги, на тайник Завьялова. Его достали и тут же привезли Снегиреву. В рюкзаке с коричневыми ремешками находилась коротковолновая рация, коробка с патронами к пистолету «ТТ», порошки «Анольф», медикаменты, деньги и небольшие, наглухо запечатанные пакеты в полиэтиленовой пленке.

— Упакуйте все это, — приказал Снегирев. — Я вылетаю в управление.

Через несколько часов подполковник сидел в кабинете начальника управления и докладывал о положении дел в Береговом. Начальник, высокий, моложавый, в сером штатском костюме, внимательно слушал Снегирева, делая пометки в блокноте. Иногда задавал вопросы.

Потом заметил:

— Я думаю, вам поможет вот эта вещь. — Начальник достал из стола небольшую папку, открыл ее и придвинул Снегиреву. — Это — предатели Родины. Может быть, среди них найдете знакомого.

Быстро перебрав фотографии, Снегирев остановился на одной из них.

— Да, нашел… этого знакомого.

На снимке был Завьялов в солдатской форме. Выглядел он здесь несколько моложе, но узнать его можно легко. Снегирев прочитал на обороте: Леонид Зонов…

— Значит, этот самый Завьялов — он?

— Да, он.

— Можете взять его дело с собой.

Вскоре принесли исследованное содержимое тайника Завьялова. Интерес представляли только пакеты, заключенные в полиэтилен, и шифр для радиообмена. Пакеты изъяли и отправили на экспертизу, заменив их точно такими же.

Провожая Снегирева, начальник управления сказал:

— До свидания. Жду доклада, что «Скорпион» обезврежен.

— Будет выполнено.

Следующей ночью содержимое тайника было возвращено на место. За тайником было установлено круглосуточное наблюдение. Кольцо вокруг «Скорпиона» сжималось.

Через неделю Никанорович снова сидел в кабинете Снегирева. Подполковник сказал ему:

— Мы проверили, Петр Никанорович, ваше заявление. Могу сказать, что вы ошиблись. Товарищ Воробьев — уважаемый в городе человек. В Щеглах никогда не был, не был и в Белоруссии. Это установлено точно. Видимо, он просто похож на того человека. Так что ваше подозрение не обосновано.

Никанорович вскочил с дивана.

— Да вот так. Как же это? Старый лешак. Нагородил на человека… Вы уж извиняйте старого. Говорил я старухе, может не он. Настояла она, чтобы пошел в милицию. Столько годов прошло. Ошибиться-то… Такое дело…

— Ничего. Что пришли — правильно сделали. Такие дела требуют проверки. Как говорится: семь раз проверь — один раз отрежь.

— Так оно. Конечно, дело такое… Извиняйте еще раз. До свиданьица.

Старик заспешил к двери. Снегирев вышел за ним и сказал дежурному, чтобы проводили его.

«Правильно поступил старик, — мысленно одобрил подполковник Никаноровича. — Такие вещи следует проверять. Нет, нет да и выявится нечисть, оставшаяся со времени войны».

«Скорпион»

Ступак получил легальный и удобный выход из положения: ему удалось устроиться на строительство завода — на установку электрооборудования. Лучшего нельзя было и желать. Поэтому отпала необходимость доставать пропуск нелегальным путем. Притом этот бригадир Козлов совсем не внушал доверия. Слишком он смело и независимо держался. Ступаку казалось, что он так и не сумел его запугать. Встречаясь с бригадиром на стройке и глядя на кепку, которую тот целую неделю носил козырьком назад, Ступак в душе смеялся над ним. Через неделю бригадир вообще выбросил свою кепку.

На работе Ступак присматривался, к людям, оценивал обстановку, обдумывал, как удобнее и безопаснее выполнить задание хозяев.

В аппаратном зале уже монтировали распределительные щиты, устанавливали электроаппаратуру, оборудование, пульты управления. В вырытую от ТЭЦ траншею уложили кабель и завели его к щитам в аппаратном зале. Траншею пока еще не засыпали.

Монтажникам больше всего доставалось с прокладкой кабеля по каменным стенам, в которых приходилось долбить дополнительные отверстия, забивать в них пробки и по ним уже крепить кабель. Когда Ступак устанавливал щиты, пришла мысль оставить после себя «память», да такую, чтобы игра стоила свеч. Но прежде необходимо сфотографировать чертежи, которые, как удалось ему выяснить, хранились в несгораемом сейфе главного инженера.

Несколько раз Ступак после смены оставался на территории стройки. И в тот вечер после работы он забрался под стапель и стал наблюдать за конторкой. Обычно дольше всех задерживалась на работе Ольга Воробьева, и сейчас ее голова виднелась за освещенным окном в кабинете главного инженера. Часа через полтора она закрыла сейф и вышла из здания. У стапеля Ольга остановилась. Здесь ее участок, работы — Ступак это знал. Ольге показалось, что отверстия в бетоне не соответствуют размеру, а ведь она сама замеряла опалубку их. Неужели сбили? Она положила сумочку и ключи на край траншеи и подошла к площадке. Увидев перед носом ключи, Ступак вспотел. Ольга стояла к нему спиной и что-то рассматривала, потом выпрямилась, вернулась, взяла сумку.

Ступак осторожно заворачивал в носовой платок пластик, на котором отпечатались ключи и круглая печать.

Через минуту Ольга и, видимо, кто-то из секретной части прошли в конторку: осматривали печати. Затем Ольга ушла через проходную.

Целую ночь потратил Ступак, чтобы выточить ключи по слепкам и на старой печати для пакетов сточить номер и выбить другой. Еще раньше он изготовил несколько реле, которые нужно было поставить в электросхему пульта управления. Он принес их на территорию стройки и спрятал.

В тот день он позвонил домой и предупредил, что останется работать на ночь, надо закончить кое-какие дела. Дома к его ночным дежурствам уже привыкли. После работы опять задержался на стройке дольше всех и просидел в укромном уголке до темноты. Фотографировал чертежи при электрическом свете в туалетной комнате, которая не имела окон. Вся операция заняла около полутора часов. Уже перед тем как уходить, нечаянно задел стопку чертежей, они упали и перепутались.

Перед четырьмя ночи он траншеей пробрался к забору. Ровно в четыре свет на территории на минуту погас. Ступак проскользнул между досками, загораживающими выход, пробежал по траншее, выбрался наверх за бугром возле ТЭЦ, и, когда снова загорелся свет, он был уже в переулке. Направился домой. Завтра рано вставать, надо хоть немного отдохнуть.


В аппаратной с работами спешили, отставать было нельзя: монтажники взяли обязательство сдать ее к сроку. Некоторые узлы и щиты были уже смонтированы, их можно было опробовать. В одном из щитов Ступак, вместо настоящих, поставил два своих реле. Их обмотки были рассчитаны таким образом, что вскоре они должны сгореть. Тогда замкнутся контакты, подающие высокое напряжение на механизмы стапелей. Неожиданно заработают моторы и лебедки, удерживающие корпуса судов на стапелях. И все это рухнет. Авария. Потом пусть ищут причину.

В бригаде монтажников работал инженер Сомов. Дотошный и любознательный, он у всех спрашивал, что, как, да почему, и все проверял сам. Ступака несколько раз бросало в дрожь, когда инженер начинал возиться возле щита в углу. Если обнаружит там нестандартные реле, конечно, заинтересуется ими и поднимет шум.

Ступак возился в другом углу и лихорадочно обдумывал, как отделаться от инженера. Щит, который устанавливал Ступак, весил больше ста килограммов и был укреплен на болтах невысоко от пола. Он открутил гайки и позвал инженера.

— Борис Маркович! Подойдите, пожалуйста.

Сомов подошел к щиту. Ступак возился с концами кабеля между стеной и щитом.

— Возьмите эти концы и продерните их к себе.

Инженер просунул руку в отверстие и взялся за провода. Ступак нажал на щит, он сорвался с болтов и упал инженеру на ноги. Тот вскрикнул, но тут же прикусил до крови губу и больше не издал ни звука. Щит подняли, и инженер начал падать, но его подхватили на руки. Минут через десять приехала санитарная машина и увезла пострадавшего в больницу. Ступак переживал больше всех.

— И черт меня дернул позвать его. Надо было сначала проверить крепление… Какое несчастье.

— Кто крепил щит? — спросил кто-то.

— Мы с ним и крепили. Вернее, не крепили, а насадили на болты. А гайки навернуть совсем из виду выпустили. Надо же такому случиться.

Возвращаясь домой, Ступак думал с удовлетворением: «Ничего, обошлось. Некому теперь будет лезть куда не нужно. А нагнал страху этот Сомов. И что ему надо? Почему вдруг перепроверяет монтаж? — Ступака обожгла догадка: — Может быть, он специально подослан? Поэтому и вынюхивал, выслеживал… Но кого? Неужели его, Ступака. Но откуда о нем знают? Он столько лет здесь живет — нет, не может быть. Просто, видно, такой уж человек, этот Сомов. Когда он, Ступак, пришел на стройку, Сомов уже работал здесь. После прихода Ступака туда никого не брали. Отпадает то, что Сомов специально подослан, не могли же органы угадать наперед, что Ступак будет здесь работать. Нервы, видно, сдают».

В тот же вечер Ступак принял от центра радиограмму. Его спрашивали, скоро ли будет выполнено задание, и предлагали после его выполнения сменить место жительства и устроиться в краевом центре, где ему предлагали работу. Ступак уже задумывался о том, скоро ли кончится срок его нахождения здесь. Слава богу, заработал себе на остаток жизни. А он не такой и большой, этот остаток. Пора на отдых. Но хозяева что-то не заикаются об этом. Сколько же они думают загребать жар его руками. Покинуть Береговой… Значит, еще какое-то задание. Надо оговорить, что оно будет последним, это новое задание.

Кто открывал сейф?

Ольга вернулась с работы рано и была чем-то сильно удручена. Она молча поужинала, односложно отвечая на вопросы матеря. Это ее необычное состояние, не могло остаться незамеченным.

— Оля, у тебя неприятности?

— Да нет, мама, все в порядке.

«Скрытничать стала, — подумала мать. — Может быть это связано с Николаем?» Она видела, что Ольга увлечена офицером. Но дочь рано или поздно поделится с ней, как делится всем, что ее волнует. С отцом, хотя он и не родной, она даже откровеннее. Оба инженеры, много общего по работе. Выросла дочь. Летит время…

Отец, как и обычно, вернулся поздно. Ольга сидела над книгой, но не читала. Мать вышла к соседям. Воробьев, собираясь бриться, подшучивал над дочерью:

— Я тоже, влюбившись впервые, ходил задумчивый и грустный. Таился от родителей и был уверен, что никто ничего не замечает.

— Дело совсем не в этом…

Ольга отложила книгу, взглянула на отца, который сидел напротив ее и брился.

— А в чем?

— Отец, ты бывал в управлении стройки? Там в сейфе хранятся документы: чертежи, эскизы, сметы и прочее. Так вот мне кажется, что этот сейф кто-то открывал недавно.

— Когда?

— Позавчера ночью.

— Сейф разве не закрывается?

— Закрывается и опечатывается.

— А почему тебе это кажется?

— Я сама складывала чертежи и хорошо помню, что сверху лежал седьмой лист. Сегодня утром открыла сейф и обнаружила, что листы лежат не в том порядке.

— Не переживай и не отчаивайся напрасно. Ты просто забыла, как лежали листы. Ты никому не говорила про это?

— Нет.

— Из сейфа пропало что-нибудь?

— Нет. Я проверила — все на месте.

— Ну, если на месте, я повторяю, что ты просто ошибаешься. Кто полезет туда, чтобы переворошить твои листы? Территория охраняется, посторонних там нет.

— Я думаю, что надо заявить об этом…

— Заявить. Ты представляешь, что наговоришь на себя? Дело не стоит и выеденного яйца, а начнут тебя таскать туда-сюда: что, как, да почему? Поднимешь панику, оторвешь от дела занятых людей. Ты же взрослый человек, должна представлять, что за это по головке не погладят. Я думаю, что такую глупость ты не сделаешь. Этим ты расстроена?

— Да.

Воробьев уже кончил бриться и, смазывая лицо кремом, продолжал:

— Напустила сама на себя хмару. Ходишь, переживаешь из-за ничего. Раздуваешь из мухи слона. Брось думать об этом и не расстраивайся напрасно. Попасть в зону из посторонних никто не может, тем более залезть в закрытый и опечатанный сейф. Печать не сорвана была?

— Нет.

Воробьев сложил и убрал прибор. Ольга низко склонилась над столом и разглаживала рукой узорчатую скатерть. Отец искоса взглянул на дочь. Переживает, принимает близко к сердцу все неприятности. Он спросил, чтобы отвлечь ее от дум:

— Я что-то Николая в последнее время не вижу.

— Занят на службе. Мы вообще редко видимся.

— Не может выбрать времени забежать на минутку?

— Он мне иногда звонит.

— Олюша, а что за человек к Ершовым приходит? Тот, с которым я в шахматы играл? Невысокий, седоватый…

— Я не знаю. Наверно знакомый. Ершовы — люди общительные, у них часто гости бывают.

— А Коля с ними не знаком?

— Не знаю. Я их никогда вместе не видела, кроме того раза в кинотеатре. Папа, скажи прямо, тебе Николай нравится? Что-то ты все к нему присматриваешься?

— Так-таки прямо и сказать?

— Я серьезно спрашиваю.

— Если серьезно — нравится. Мне кажется, он не глупый, самостоятельный парень. Образован, начитан. Во многих вопросах разбирается глубоко.

— Спасибо, отец. А то я не знала, одобряешь ли ты меня.

— В этом уж я на тебя полагаюсь. Ты его должна больше знать. А мать, я вижу, тоже рада за тебя.

Слова отца не убедили Ольгу, в душе у нее остался какой-то нехороший осадок. Почему отец считает, что об этом не надо говорить? А если она своим молчанием совершит огромную ошибку? Кроме отца, она ни с кем не говорила о случившемся, да и с кем, как не с ним, могла она поделиться в первую очередь? И вот он или не понял, или смотрит на эти вещи совсем по-другому, как-то странно смотрит. Могла бы Ольга поделиться своими думами еще с одним человеком, который, конечно, понял бы ее правильно.

Отец ушел по делам, собралась уходить и Ольга.

Увидев на улице телефон-автомат, Ольга решила позвонить Николаю, знала, что он сейчас на дежурстве. Она вошла в будку и набрала номер. Ответил Николай.

— Коля, здравствуй. Это Ольга. Ты очень занят? К проходной не сможешь выйти? Сможешь? Мне нужно с тобой поговорить. Я сейчас подойду туда.

Николай вышел через несколько минут. Он с тревогой посмотрел в глаза девушки, не будет же она напрасно отрывать его от службы. Ольга взяла его под руку, и они отошли в сторону.

— Николай, извини, что я побеспокоила тебя. Мне надо с тобой посоветоваться. Позапрошлой ночью кто-то побывал у нас в сейфе, где хранятся чертежи. Не сказать об этом, видимо, нельзя, но я не знаю кому, как.

— Ты просто обязана это сделать, Оля. Мимо таких вещей нельзя проходить.

— Поэтому я и пришла.

— Иди вот по этому адресу… Скажи, что ты к майору Кондратьеву. Тебя сразу проведут к нему. Там и объяснишь все.

— Хорошо. Я сейчас же иду.

— Обратно будешь возращаться, позвони мне. Хорошо?

— Позвоню.

Девушка попрощалась и ушла. Николай проводил ее взглядом и вернулся к себе. Оттуда он позвонил Кондратьеву и попросил выслушать Ольгу Воробьеву, которая вскоре подойдет туда.

Ольге показалось, что ее словно бы ждали. Дежурный офицер сразу же проводил ее и указал:

— По коридору, третья дверь направо.

Кондратьев пригласил ее сесть и сказал:

— Слушаю вас, Ольга Трофимовна.

Девушка посмотрела на моложавого майора и удивилась: они никогда не встречались, откуда он ее знает? Она рассказала подробно то, о чем говорила с отцом и Николаем. Кондратьев спросил:

— В сейф имеют доступ многие?

— Чертежами пользуются несколько инженеров, в том числе и я.

— Кто еще знает о том, что вы мне сейчас рассказали?

— Я советовалась с отцом — это инженер Воробьев и… с Зубенко Николаем.

— Они знают, что вы пошли сюда.

— Знает только Зубенко.

— Прошу вас, работайте, как и раньше. Прошу также не говорить никому о случившемся и о том, что вы были здесь. Даже и вашим родителям. Можете вы обещать мне это?

— Да, конечно.

— Вы правильно сделали, что пришли сюда.

Кондратьев проводил ее до выхода и поднялся на второй этаж к Снегиреву. Подполковник сидел за столом, перед ним лежало дело Зонова-Завьялова. Он взглянул на вошедшего и спросил:

— Что интересного сообщила Воробьева?

— Воробьева сообщила, что кто-то открывал сейф, где хранятся чертежи.

— Вот как?

— И мне кажется, что она не напрасно встревожена. По чертежам можно составить представление о заводе, его мощности, о выпускаемой продукции и прочее.

— Конечно. Введи меня в курс дела.

Кондратьев пересказал, что услышал от девушки, и добавил:

— Дело приняло серьезный оборот.

— Теперь ясно, что делал «Скорпион» на территории завода ночью. Его хитрое устройство в пульте управления, видимо, должно попутно навредить, дезорганизовать работу завода. А основное, конечно, эти чертежи. Говоришь, что это было позавчера?

— Да.

— Нам нужно поторопиться, чтобы чертежи не попали в чужие руки. Сегодня же разработаем план, как взять «Скорпиона» с поличным.

— Да, а пока за ним круглосуточное наблюдение.

— Надо установить наблюдение за Ольгой Воробьевой.

Кондратьев с удивлением посмотрел на Снегирева. Ясно же, что девушка здесь не виновата.

— Да, да. На тот случай, если ее попытаются убрать с дороги. А «Скорпион» на это способен.

— В этом вы правы.

— Завтра днем на территории стройки состоится митинг по случаю завершения строительства. Сегодня его принимает государственная комиссия. «Скорпион», конечно, будет там. В его отсутствие сделаем обыск на квартире, надо найти снимки чертежей, и арестуем его.

— Может быть стоит подождать еще немного. Должен же Завьялов передать пакет.

— Ждать уже не имеет смысла. Все данные в наших руках. Я сейчас позвоню прокурору и попрошу приготовить ордера. Ты заедешь за ними. Потом возьми с собой еще двоих, арестуйте Завьялова и сюда. Забери с собой Зубенко, поможет брать «Скорпиона». Детали его ареста обсудим вечером. Возможно, он вооружен и окажет сопротивление.

На столе зазвонил телефон. Снегирев снял трубку и нахмурился.

— Этого еще не хватало. Сейчас еду.

Он положил трубку на аппарат и встал из-за стола. Поднялся и Кондратьев.

— Капитан Князев доставлен в больницу в тяжелом состоянии. Завьялов скрылся. Бери машину и езжай на Портовую, где жил Завьялов. Я — к Князеву. Через полчаса встретимся здесь.

Они вошли во двор и сели в машины. Снегирев приказал шоферу:

— В госпиталь. Побыстрее.

Минут через семь он был в госпитале. Его провели к Князеву, который только что пришел в себя. Ему промыли и забинтовали рану на голове, которую нанес Завьялов. Князев был очень слаб, да и сообщить ничего определенного не мог. Снегирев пожал ему руку, лежавшую поверх одеяла, пожелал выздоровления и вышел. Он сравнительно успокоился — ранение не опасно, обойдется без операции.

Подполковник вернулся к себе. Ждать, когда Кондратьев сообщит результат осмотра места происшествия, было некогда. Снегирев направил несколько групп людей перекрыть дороги из города на случай, если Завьялов попытается улизнуть. Еще две группы были направлены — одна на железнодорожный вокзал, другая в морской порт.

Минут через пятнадцать приехал Кондратьев.

— Что там? — нетерпеливо спросил Снегирев.

— Князев час назад до звонка вам обнаружен лежавшим за углом дома, где жил Завьялов. Тот, видимо, раскрыл слежку. После этого побывал в квартире и ушел в неизвестном направлении.

— Бери людей и ищите его. Забери с собой Зубенко, он там больше не нужен. Позванивай мне, может быть Завьялова заметят на выходе из города.

Зонов заметает следы

Еще несколько дней назад Завьялов почувствовал какую-то смутную тревогу. Порой ему казалось, что за ним наблюдают чьи-то внимательные глаза. То на улице, когда он шел на работу или обратно, то в магазине или столовой. Он внезапно оборачивался, но ничего подозрительного не замечал. Если позволяло время, старался лишний раз проверить, нет ли за ним слежки. И слежки не замечал, а странное тревожное предчувствие не покидало его. С этой целью он и предпринял поездку за город, но ничего подозрительного там тоже не обнаружил. Вот только на второй раз — привязался этот пьяный… Но его сразу же отпустили, вернув документы. Тревога не покидала его да днем ни ночью. Иногда он просыпался в своей комнате, обливаясь потом: приснилось, что его выследили и хватают, то вечером ему казалось, что за дверью кто-то стоит. Он рывком распахивал ее — там никого не было.

«Нервы, что ли, сдают?» — думал он. Такого состояния он никогда себе не представлял — ежечасно, ежеминутно чувствовать на себе чье-то пристальное внимание, пугаться стука соседней двери, громкого разговоре внизу на лестнице, равнодушного взгляда прохожего. Уже давно пора было пакет передать по назначению, но он все не решался поехать к своему тайнику.

В тот день, возвращаясь с работы домой, Завьялов свернул в сквер и сел на скамейку. Хотел успокоиться, подышать свежим воздухом. Время было раннее, сквер пуст. Напротив за фонтаном сидела мамаша с ребенком, рядом стояла коляска. Чуть дальше парень и девушка — еще подростки — о чем-то оживленно беседовали. За кустами виднелся мужчина, он курил и посматривал в сторону бухты. Завьялов поднялся и вышел на улицу. Обошел сквер и вошел с другой стороны. Мамаша и парень с девушкой сидели на своих местах, а мужчины не было. Это насторожило Завьялова. Он побрел по городу, прикидывая, как удобнее еще раз проверить, нет ли «хвоста».

На пустынной загородной улице он сделал петлю вокруг квартала и вошел в булочную. Через окно наблюдал: «хвоста» не было.

Он взял сайку, завернул ее в газету и направился домой. Попутно зашел в магазин недалеко от дома, где брал продукты на утро и вечер. Почти сразу же за ним вошел невысокий мужчина. Его он уже видел, тот выходил из дома напротив. Завьялов нарочно задержался в магазине, чтобы мужчина ушел раньше. Он просто встал в угол и наблюдал. Мужчина прошел к кассе и выбил чек. Он ни разу не взглянул на Завьялова, но тот чувствовал, что он не выпускает его из вида. Тревога росла. Значит, все же за ним следят.

Завьялов вышел первым, не выдержали нервы. Да и что толку убеждаться лишний раз. Выходит, влип. Вот откуда эта тревога, страшные сны. А он-то был уверен, что теперь все позади, устроился на хорошее место. А может, все же нервы?

Дома Завьялов положил покупки на стол и снова вышел на улицу. Надо точно убедиться, что за ним следят, а тогда уже предпринимать что-то. Совсем раскис, как девчонка.

С крыльца Завьялов увидел, что от дома уходит тот, кого он видел в магазине. Из дома напротив вышел еще один человек в темном неброском костюме и направился в ту же сторону. Завьялов сделал вид, что забыл что-то дома, и повернул обратно. Что они обложили его со всех сторон, что ли? Он окинул взглядом безлюдный двор и встал за углом, приготовив пистолет. Когда мужчина вышел из-за угла, он ударил его рукояткой, и, подхватив, оттащил к стене. Затем быстро поднялся к себе. Забрал деньги и бумаги, снова спустился вниз, но пошел не к двери, а к окну, выходившему на детскую площадку. Осмотрелся, вылез и дворами направился в сторону сопок. Надо было немедленно спрятаться и переждать хотя бы несколько дней.


Лейтенант Рязанцев получил ответ на свой рапорт о переводе. Ему предложили службу на Северном флоте. Согласился без колебаний. Оформив документы, решил попрощаться с городом, навестить памятные места. Поднялся на сопку: хотелось побыть наедине со своими мыслями. Его первая и настоящая любовь не забывалась, не тускнела…

Лейтенант постоял на площадке. На этом месте провела последние минуты своей короткой жизни его Надюша. Перед ним расстилался залив, тихий, спокойный, четко ограниченный вдали мысами. А дальше — море. Недолго он послужил здесь, но уже изучил некоторые морские дороги, полюбил уютные бухты, берега, изрезанные и каменистые. Не думал, не гадал, что так скоро придется покинуть этот край.

На сопку торопливо поднимался кто-то. Рязанцев опустился на камень, не хотелось, чтобы его видели.

Завьялов перевалил каменистую вершину сопки и остановился возле кустов орешника. Оглядевшись по сторонам, достал пистолет и стал протирать его платочком. Даже издалека Рязанцев увидел на нем яркие красные пятна. Так вот почему тот оглядывался и так торопливо поднимался на сопку. Здесь дело нечисто. Что он натворил и куда удирает?

Завьялов спрятал платок в орешнике и стал спускаться по противоположному склону, видимо, направляясь в сторону пионерского лагеря. Он предпочитал идти по лесу, не выходя на дорогу, огибавшую извилины берега. Рязанцев укрепился в своем подозрении и, скрываясь за деревьями, направился вслед за ним. Завьялов шел очень быстро. Так они почти пробежали около десятка километров. Рязанцев взмок. Он расстегнул китель, Человек не останавливался, словно задался целью вымотать и лейтенанта и себя.

Надо было как-то сообщить в органы, но и бросить погоню нельзя. Попробуй его потом найди. А если он совершил преступление, значит, думает скрыться.

Поставив на всякий случай пистолет на предохранитель, Завьялов чуть сбавил шаг, пошел в сторону пионерлагеря. Где он будет прятаться, он еще не решил, но подальше от города. Он переждет где-нибудь в безопасном месте, пока схлынет горячка, а потом сумеет связаться с центром. После этого ночью выйдет в нейтральные воды, и там его подберут. Место и сигнализация условлены заранее.

Часа через два с лишним Завьялов подходил к пионерскому лагерю. Его надо было обойти стороной, чтобы выйти к рыболовецкому совхозу. Но увидев на берегу лодку, он передумал. Лучше переправиться на ней на один из островков, что зеленеют напротив. Там-то его не вздумают искать, да и он сможет следить за подходами и вовремя спрятаться. Завьялов спустился к берегу и, не выходя на открытое место, некоторое время осматривался. Берег безлюден, лишь со стороны лагеря доносятся детские голоса. Он вышел из кустов и направился к лодке.

Рязанцев понял, что человек сейчас воспользуется ею, чтобы удрать водой. Ну, пусть воспользуется. Лейтенант стороной обошел его и направился к лагерю, домики которого виднелись сквозь зелень деревьев. Там он найдет возможность связаться с городом.

В лодке не оказалось весел, но Завьялов знал, что они должны быть где-то невдалеке. И вскоре нашел их в траве. Он перенес весла в лодку и столкнул ее на воду. И тут увидел двух мальчишек. Несет их нелегкая!

Мальчишки подбежали и остановились невдалеке. Один из них черный, худощавый, был очень похож на Ершова, и Завьялов понял, что это Толя, отдыхающий в лагере. Узнал или нет? Кажется, нет…

Завьялов раздумывал: что делать? Ребята могут потом рассказать то, что видели. Время терять тоже нельзя.

Черноглазый мальчик несмело попросил:

— Дядя, прокати на лодке.

Завьялов прикидывал. Прокатить? Это можно… Отвезти подальше и… Чтобы ни одна душа не знала, где он.

— Полезайте быстро.

Мальчишки с радостью забрались в лодку и устроились на корме. Завьялов вставил весла в уключины, и лодка стала удаляться от берега.

Ребята наслаждались прогулкой и весело переговаривались.

— А в лагере вас не хватятся? — спросил Завьялов.

— Не-е. У нас сейчас прогулка, — откликнулся рыжеволосый мальчишка.

Вскоре ребята, видя, что лодка все дальше и дальше уходит от берега, забеспокоились.

— Дядя, а вы обратно скоро?

— Что, уже надоело кататься?

— Да нет… Только вы далеко уходите. Домики вон уже еле видно. Пока доберемся обратно, так нас потеряют.

— А вы со мной не бойтесь. Еще немного пройдем и повернем назад. Будете потом перед мальчишками хвастать, что так далеко уходили.

Ребята притихли, ожидая, когда лодка развернемся назад. Но дядька все дальше и дальше гнал ее от берега. Мальчишки захныкали:

— Дяденька, зачем так далеко? Мы боимся…

Завьялов прикрикнул на них:

— Сидите тихо. А не то повыбрасываю, как котят.

Ребятишки совсем присмирели. Размазывая по щекам слезы, с мольбой смотрели на сердитого дядьку. И зачем они напросились? От берега ушли так далеко, что назад никак не доплыть. Взрослому и то не под силу будет.

Завьялов осматривался вокруг и прикидывал, как удобнее расправиться с этими нечаянными свидетелями. Треснуть по голове веслом, да и за борт? Он взглянул на их заплаканные лица, и в его глазах мальчишки прочитали свой приговор.



Толя привстал и потянул к себе за руку своего друга.

— Сидеть и не шевелиться! — прикрикнул на них Завьялов, вытаскивая из уключины весло.

Издалека послышалось постукивание мотора. От лагеря в сторону моря шел катер. Он находился уже на полпути к лодке. Завьялов снова вставил весло в уключину и направился в сторону от катера. Надо было выждать. Вернее всего катер идет по своим делам, его-то еще, конечно, не хватились. Пройдет, и тогда можно будет следовать дальше.

Катер шел в сторону лодки. На его носу стоял милиционер в синей куртке. Завьялов забеспокоился. Ребятишек, что ли, разыскивают? Давно надо было выбросить их за борт. Что раздумывал? Ах, черт! Он бросил весла и стал поджидать катер. Если что, так он успеет уложить там всех. Их человека три, не больше.

Катер выключил мотор и по инерции шел к лодке. Милиционер еще издали крикнул:

— Вы почему ребят увезли? Их же там потеряли.

Завьялов на всякий случай держал руку в кармане, сжимая рукоятку пистолета. Катер остановился возле самой лодки. Завьялов ответил:

— Они сами напросились. Прокатиться.

— Взрослый человек и делаете глупости. Уехали в такую даль.

Завьялов внутренне расслабился. Это не за ним. Но пацаны все же могут выболтать или начнут жаловаться., что кричал на них. Значит, надо обратно и сматываться куда-то в другое место.

Старшина опустил за борт трал и помог подняться ребятишкам. Когда они перелезли через леер, строго сказал:

— А ну, марш в каюту.

Они послушно юркнули за дверь.

— А вы поставьте чужую лодку на место, — сказал старшина Завьялову. — За это наказывают.

— Ладно, — отозвался Завьялов и облегченно вздохнул. Пока все обошлось.

Катер запустил мотор, и Завьялов взялся за весла, чтобы отвести лодку в сторону. Но тут старшина перемахнул леера и спрыгнул прямо на борт лодки. Она моментально перевернулась, и Завьялов оказался в воде. Когда он вынырнул, отфыркиваясь, то увидел на борту катера нивесть откуда взявшегося офицера. Он все понял и ринулся к старшине, который всплыл в стороне, чтобы хоть одного отправить на дно. Но лейтенант поднял причальный шест с крюком на конце и крикнул:

— Только посмей! Так и воткну в тебя этот гарпун.

Рязанцев подал шест старшине и помог подняться на борт. Потом они вдвоем вытянули Завьялова и на всякий случай связали ему руки и ноги.

Мужество и всякая воля покинули Завьялова, и он, привалившись к рубке катера, плакал. Слезы катились по мокрым щекам и сливались с каплями морской воды. Так глупо влип. Мальчишки, ничего не понимая, опасливо выглядывали из каюты. Рязанцев подошел к ним и спросил:

— Перепугались?

— Он хотел нас за борт выкинуть, чтобы не просились обратно, — заметил Санька.

Рязанцев посмотрел на Завьялова, который сидел, опустив голову. Спутанные мокрые волосы прилипли ко лбу, взгляд, как у загнанной собаки, которую прижали в угол. И хочет и боится ухватить. Такой мог бы и выбросить. Видимо, заметал следы. Ничего, сегодня разберутся, почему у него пистолет и куда он направлялся.

Когда катер подходил к деревянному причалу, на берегу остановился зеленый газик. Из машины вышли несколько человек в гражданских костюмах. Среди приехавших был майор Кондратьев. Он подождал, когда старшина и Рязанцев перебрались на причал, и сказал:

— Майор Кондратьев. По вашему звонку.

Завьялову развязали ноги и посадили в машину. Он узнал Зубенко, который часто бывал на узле связи, и понял, что за ним следили с первой его минуты появления здесь, на этой земле, которую он предал.

Кондратьев крепко пожал руки черноволосому лейтенанту и старшине милиции, на котором облипла мокрая форма, и сказал:

— С вами, товарищи, мы еще встретимся.

Рязанцев, смутно догадываясь о происшедшем, шагнул к майору и тихо спросил:

— Скажите, это не тот… который столкнул девушку со скалы?

Кондратьев ответил:

— Нет. Но тот человек тоже очень скоро ответит за все свои преступления. Вам в город нужно?

— Да… Но я доберусь.

— Ждите, я пришлю за вами машину.

Майор сел в газик, и он умчался в сторону города.


Завьялов сидел перед невысоким человеком в гражданском костюме. Ему часто, помимо желания, приходили мысли о том, как он заканчивает свою только что начавшуюся карьеру. Вопреки всем наставлениям инструкторов из серого коттеджа, не помогли их опыт и первокласснейшая техника. Не таким представлял себе Зонов конец жизни. Конец жизни. Смерть… Нет, только не это. Он все расскажет, все, что знает, он предложит свою помощь, он готов на все, но только бы жить. Жить!

Снегирев спрашивал:

— Что вас толкнуло на путь измены Родине?

Этот жалкий человечишко, дрожавший только за свою собственную шкуру, с трудом выдавил из себя:

— Страх…

— Расскажите подробнее.

Зонов перевел дыхание, нервно потер руки о колени и стал рассказывать тихим, безжизненным голосом. У него постоянно перехватывало дыхание, он глубоко втягивал воздух, выпрямляясь на стуле. Но после этого плечи опять никли, голова клонилась вперед.

— Когда и где впервые вы услышали о «Скорпионе»?

Зонов поднял вопросительный взгляд на сидевшего перед ним человека.

— Я не слышал о таком.

— К кому вы сюда шли?

— Шел выполнять задание. Попутно нужно было передать кое-что.

— Кому?

— Я не знаю. Надо было оборудовать тайник и сообщить центру. Об остальном я ничего не знаю. Я все вам расскажу, прошу верить. Все, что знаю. Меня завербовали… Я много знаю…

Но встретив взгляд человека, сидевшего напротив, Зонов замолчал. Что он может рассказать? Чем удивит его? И грош цена всем его рассказам. Но выходит, взяли и того, кого так берегли там, за океаном. Эта догадка не принесла облегчения. За свои преступления будет отвечать только он. А так хочется жить. И никогда раньше он не чувствовал это так остро, как сейчас, здесь, в кабинете с широкими окнами, за которыми опускается ночь.

— Зачем вы совершили еще одно преступление, ударив человека возле вашего дома?

— Мне показалось, что он за мной следит. Я хотел скрыться.

— Для чего вы взяли с собой в лодку ребят?

Зонов вскинул тусклый, запавший взгляд и снова опустил голову. Имело ли смысл увиливать и врать? Бесполезно. Они знают каждый его шаг. Только откровенным признанием может он смягчить свою участь. Глухим, плохо повинующимся ему голосом он ответил:

— Хотел избавиться от них. Боялся, что они меня выдадут…

— Утопить?

— Да…

Если бы сейчас Зонов поднял взгляд, он увидел бы, с какой яростью смотрит на него этот пожилой и седой мужчина. Снегирев взял себя в руки. Сколько звериного в этой трусливой душе, если и на детей мог он поднять руку.

Перед подполковником лежала фотография Зонова в солдатской форме. Он снова положил ее в дело и закрыл папку. Позвонив, он встал из-за стола и направился к окну. Вошедшему дежурному, не оборачиваясь, сказал:

— Убрать.

Зонов тяжело поднялся. Сгорбившись, безвольно опустив руки, он вышел из кабинета.

Конец «Скорпиона»

Минут через двадцать у Снегирева собрались офицеры его группы. Необходимо было наметить план ареста «Скорпиона». Подполковник никак не мог успокоиться от мысли, что чуть было не погибли подвернувшиеся под руки Зонова ребятишки. Насколько жесток и коварен враг. Ради собственной шкуры он готов предать и продать все на свете, уничтожить вставших на его дороге.

— Где сейчас «Скорпион»? — неожиданно спросил Снегирев, останавливаясь возле стола.

— Весь вечер находится дома, — ответил Кондратьев.

— Семья?

— Тоже дома.

— Завтра в первой половине дня на стройке состоится митинг по случаю окончания строительства. Там и возьмем «Скорпиона». Кондратьев в это время произведет обыск в его квартире и на электростанции. «Скорпион» при задержании может оказать сопротивление, поэтому быть бдительными. Как дела с пультом управления?

— Нестандартные реле заменены новыми, — ответил майор. — Больше ничего подозрительного при проверке не обнаружено.

— Понятно. Где сейчас Ольга Воробьева?

— Тоже дома.

— Со стороны «Скорпиона» ничего не замечено по отношению к ней?

— Пока нет.

— У кого есть вопросы? Нет? В таком случае можете отдыхать.


Утром территория между цехами на судостроительном была запружена народом. Возле двухэтажной конторы завода возвышалась импровизированная трибуна, обтянутая кумачом. На ней находились руководители стройки, завода, представители партийных и советских организаций города.

Снегирев находился в толпе строителей и наблюдал за празднично настроенными веселыми людьми. Они собрались отметить еще одну свою трудовую победу. Невдалеке от подполковника стояли инженер Воробьев и его дочь.

Митинг открыл главный инженер строительства. Он говорил, что завод сдан в эксплуатацию на месяц раньше срока. Государственная комиссия приняла его с оценкой «хорошо».

— Мы славно потрудились и сейчас вполне заслуженно отмечаем наш трудовой подвиг!

Толпа взорвалась аплодисментами. Подполковник увидел в толпе возвышавшегося над всеми Ивана Козлова. Он яростно бил в ладоши.

Воробьев огляделся вокруг и, увидев стоявшего невдалеке Николая Зубенко в гражданском костюме, стал выбираться из толпы, сказав что-то дочери. Ольга с улыбкой кивнула ему и осталась стоять на месте. Она была горда тем, что в этом строительстве есть и ее труд.

Когда Воробьев поравнялся со Снегиревым, подполковник спросил:

— Вы что, убегаете с митинга? Нехорошо.

Инженер, почувствовав, что к нему придвинулись люди, сделал попытку выбраться из толпы, не ответив Снегиреву.

— Не торопитесь. Сейчас будут зачитывать отличившихся на строительстве. Разве вам не интересно? А потом, вы мне нужны… поговорить по одному вопросу.

Инженер пожал плечами и остался на месте. Через несколько минут к Снегиреву подошли офицеры в форме. Майор Кондратьев шепнул, что в квартире «Скорпиона» обнаружена неотправленная микропленка со снимками чертежей и кое-что еще.

Воробьев искоса взглянул на них. Он понял, почему здесь находятся офицеры и эти, в гражданском, что внимательно следят за ним. Игра закончилась не в его пользу.

Снегирев приблизился к Воробьеву и сказал:

— А теперь пройдемте, гражданин Ступак. Нас ждет машина.

Воробьев, не опуская головы, пошел через толпу. Впереди, сзади и по сторонам шли люди Снегирева. Инженер сунул руку в карман, но тотчас почувствовал, как запястье обхватила чья-то крепкая рука.

— Осторожно, — насмешливо предупредили сзади.

Ольга вновь увидела отца и, радостно улыбаясь, — только что назвали ее в числе передовых, — пошла ему навстречу. Снегирев кивнул Зубенко. Николай остался на месте и подождал девушку. Когда она, не замечая его, проходила мимо, он окликнул ее:

— Оля. Одну минутку.

Николай взял ее под руку и вывел из толпы.

— Оля, твой… Воробьев арестован, — Николай не хотел, не мог назвать этого человека отцом, не повернулся язык.

— Как? За что арестован?

Ольга остановилась как вкопанная.

— Тебе нужно прийти вот по этому адресу. Там тебе все объяснят, — как можно мягче проговорил Николай. — Ты извини, мне нужно идти.

— Да, да…

До нее еще никак не мог дойти смысл сказанного Николаем. Арестован… Она не ослышалась. Сжав голову руками, она пошла следом за ушедшими. У проходной она увидела, что несколько машин свернули в улицу и умчались в сторону центра.

У себя в кабинете Снегирев спросил Николая:

— Как Ольга?

— Сами понимаете, как…

— Да. Но она сильная, волевая девушка. Узнает правду, легче перенесет. А ты вот что, до отлета побывай у своих хозяев и сообщи им, что они правильно опознали предателя. Объясни, что открывать это до поры — было нельзя. Поблагодари их, и пусть спокойно живут в своем доме. После этого езжай к тайнику и вези сюда его содержимое.

Сыну подполковник сказал:

— Ты, Алексей, бери машину и вези сюда электрика Сенцова, дирижера светом. Будет отвечать как соучастник.

Когда Алексей ушел, Снегирев словно бы про себя заметил:

— Конец «Скорпиона»…

Увидев все еще стоявшего в кабинете Зубенко, подполковник спросил:

— Ты что?

— Надо бы с ребятишками увидеться, Владимир Сергеевич. Они сегодня или завтра приезжают из лагеря.

— Я думал, что ты через несколько дней будешь проситься сюда. У тебя же здесь дела…

— Да, буду.

— Тогда и увидишься с ребятами. А заодно захватишь им подарки. Да еще и планер за тобой. Забыл?

— Не забыл, просто некогда было.

— Можешь идти, и передай дежурному, пусть вызовет Кондратьева.

Майору Снегирев сказал:

— Поезжай, Глеб Романович, в штаб погранотряда, поговори с Рязанцевым, объясни, пусть он задержится здесь до завершения дела об убийстве его невесты. Я думаю, он не откажется.

— Хорошо, Владимир Сергеевич.

Поздно вечером специальный самолет поднялся с аэродрома Берегового.

Николай провожал глазами удаляющуюся цепочку огней и думал о судьбах людей, так или иначе соприкоснувшихся с грязным делом шпионажа и предательства, с подлостью и коварством. Бдительность этих людей во многом помогла сорвать маску с тех, кто своей целью ставил вредить делу строительства коммунизма в нашей стране.


Буданцев И. Боевая молодость

ВЕРНОСТЬ ДОЛГУ

Годы гражданской войны. Каждый советский человек знает, какими мучительно тяжелыми были они для молодой Республики Советов, какой дорогой ценой был завоеван мир. Контрреволюция бросила против Советского государства огромные силы. Враги не могли примириться с существованием страны, где у власти стояли рабочие и крестьяне.

События, описываемые в этой книге, нельзя отнести к разряду серьезно повлиявших на ход гражданской войны. Это лишь один из многих эпизодов, одна из операций, проведенных военными чекистами по разгрому вражеской агентуры в тылу Красной Армии. Однако из таких многочисленных больших и малых побед складывался общий успех, формировалась победа.

Главное достоинство повести прежде всего в том, что она написана на основе подлинных событий, происходивших в 1920 году в городе Екатеринославе (ныне город Днепропетровск). Этот город Врангель рассматривал как один из ключевых пунктов для своего будущего наступления. Естественно, что поэтому белогвардейская контрразведка предпринимала шаги для создания шпионской группы в этом районе. Усилия чекистов сорвали замыслы врага.

Все дальше и дальше в историю уходит от нас гражданская война, послеоктябрьская эпоха великих классовых битв, в которых формировался, становился на ноги новый советский человек.

Как ни тяжело говорить, но теперь, в восьмидесятых годах, все меньше остается среди нас людей, закаленных в огне тех жестоких схваток. Таково неумолимое, быстротечное время. Именно поэтому для нас крайне дороги рассказы ветеранов о тех героических днях.

Иван Иванович Буданцев — один из таких людей. Его жизнь — пример служения долгу, своей Родине. До революции он учился в Горном институте, затем в Одесской школе прапорщиков. После Октября перешел на сторону революции, в 1918 году вступил в партию большевиков, воевал во Второй Конной Армии, был полковым комиссаром. Затем работал в органах ВЧК — ГПУ, в партийном аппарате, служил в Советской Армии, демобилизовался в должности начальника кафедры одной из ленинградских военных академий. Сейчас он персональный пенсионер, кандидат технических наук, полковник в отставке, активный общественник.

Он редко рассказывает о себе, держится всегда скромно и просто. Однажды один из его старых приятелей увидел записи Ивана Ивановича на его рабочем столе и попросил домой почитать… Так родилась эта книга.


Павел Кренев


Шла гражданская война. Я служил военкомом в 186-м полку 21-й стрелковой дивизии. Весной двадцатого года мы стояли в Новочеркасске, ждали отправки на фронт сражаться с белополяками. В стране свирепствовал тиф. Вдруг свалил он и меня. Мне было двадцать два года, я был здоров и крепок. Вскоре выздоровел, но тиф оказался возвратным. Второй приступ я перенес на ногах, когда грузились в эшелоны. Но третий, самый сильный, опять свалил меня уже в пути на фронт. Во сне я метался от жара и бредил. На станции Козлов меня сдали на эвакопункт. Из Козлова увезли в Тамбов. Когда выздоровел, меня назначили военкомом 202-го эвакогоспиталя в Тамбове.

Молодая республика наша получила тогда передышку: блокаду сняли, из шести фронтов остались только два: Западный и Юго-Западный. Врангель, сменивший Деникина, сидел в Крыму. С поляками велись переговоры о мире. В стране надо было восстанавливать разрушенное хозяйство и в первую очередь шахты Донбасса. Нужны были свои специалисты. Совет труда и обороны постановил: всех студентов горных институтов откомандировать из армии на учебу. Меня, как бывшего студента Петроградского горного института, направили из Тамбова в Петроград. Перед отъездом я пошел в госпиталь проститься с ранеными красноармейцами. Среди них находился мой однополчанин по родному 186-му полку. Рядовой боец. Узнав, куда и зачем я еду, он стал убеждать меня, чтоб я взял направление в Екатеринослав. Там тоже есть горный институт и живут его родители. Они устроят мне жилье и всячески помогут, покуда я не обживусь. Да и с продуктами в Екатеринославе гораздо лучше, нежели в Питере.

Я согласился с ним. Мне выписали новую командировку.

Через несколько дней я приехал в Екатеринослав, совершенно не подозревая, что ждет меня в этом городе. В канцелярии института сказали, что занятия в сентябре, возможно, не начнутся. Профессорско-преподавательский состав еще не подобран. Общежития не отремонтированы. Я должен найти временное жилье, тогда меня оформят. Я уже решил идти к родным моего бывшего однополчанина, но в коридоре меня окликнула одна из сотрудниц канцелярии, молодая и миловидная женщина.

— Одну минуточку, товарищ Буданцев, — сказала она. — У меня есть знакомые, очень хорошие люди, Петровы. Муж и жена. Очень хорошие люди, — повторила она. — Он — художник и преподает в школе рисование, а жена — домохозяйка. Сын их погиб на германском фронте. Понимаете, они боятся уплотнения, сами просили меня направить к ним какого-нибудь порядочного студента, а то ведь бог знает кого подселят!..

То, что эта миловидная женщина сразу приняла меня за порядочного, польстило мне. Я, правда, был высок, строен, выправка офицерская. Откуда такая выправка у студента? В мае 1917 года меня и других моих сокурсников 1898 года рождения призвали в армию и направили в Одесскую студенческую школу прапорщиков. После окончания ее я получил назначение в Симферополь. По пути туда я узнал о свершившейся революции. Я сорвал погоны, уехал к родным в Тамбов, где вступил в партию, в Красную Армию.

Выслушав женщину из канцелярии, я задумался. Родители моего однополчанина не ждут постояльца, возможно, я им буду в тягость. И я отправился к Петровым.


Хозяйку звали Марией Григорьевной, а мужа ее — Николаем Ивановичем. Приняли они меня очень приветливо. Как родного. Как оказалось, — бывают же такие совпадения! — их сын тоже учился в Горном институте, тоже, только годом раньше меня, закончил Одесскую школу прапорщиков. Погиб он в Австрии во время Брусиловского прорыва. За ужином Петровы рассказывали, какие ужасы творились в городе за последние годы: когда отступали деникинцы, за Александровской больницей в овраге расстреляли более трех тысяч рабочих, пленных красноармейцев. Солдаты грабили население.

— И чеченцы народ грабили, — говорила Мария Григорьевна. — И махновцы тоже грабили и убивали. По ночам, Ваня, и сейчас бандиты покоя не дают. А в чека, говорят, — шептала она с испугом на лице, — как заберут человека, то уж больше никто его не увидит…

Я видел, как хозяева мои испуганы и как они рады мне. Я пообещал, что в общежитие не уйду. Все годы учебы буду жить у них.

И Петровы, возможно, впервые за последние годы уснули спокойно.


Моей прежней зачетной студенческой книжки было достаточно для того, чтобы зачислить меня в институт. Правда, требовалось еще свидетельство о рождении, но оно было у родителей. Тогда сделали выписку из моего партийного билета, что, как потом оказалось, и сыграло значительную роль в дальнейшей моей судьбе.

После боев, походов жизнь в южном городке казалась мне сказочной. Но длилась идиллия недолго.

Однажды ночью — это было в середине сентября — я вдруг проснулся. Вроде бы прогремел гром.

Я выглянул в окно: черное небо сплошь усеяно яркими осенними звездами. На грозу непохоже. Но опять донеслись раскаты грома. Я быстро оделся, вышел за калитку.

По голосам, доносившимся из темноты, понял, что соседи тоже стоят возле своих дворов. А гром гремел и гремел где-то к югу от города.

«Должно быть, там устроили полигон, — думал я, — и ведут учебные стрельбы». И отправился 8 спать.

Утром разбудили меня тревожные голоса. Мария Григорьевна, вернувшаяся с базара, рассказывала мужу, что через город за Днепр идут наши войска и обозы и где-то близко стреляют пулеметы. Народ говорит, будто Врангель прорвал фронт, занял Александровск, наступает на Екатеринослав. А на мост красные никого не пускают.

Я вскочил, быстро оделся.

— Господи, господи, — повторяла хозяйка, пересказав мне новости, — что же теперь опять будет?

И хозяин смотрел на меня так, будто от меня зависело положение на фронте.

— Успокойтесь, успокойтесь, — говорил я. — У Врангеля нет таких сил, чтоб занять город. В город его не пустят. — Так я их успокаивал. У самого кошки скребли сердце. Я-то понимал: если Врангель прорвал фронт, положение дрянь.

Еще летом войска Врангеля вырвались из Крыма в Северную Таврию. Врангелю помогали французы, англичане, американцы. Поставляли танки, самолеты, оружие, продовольствие. К тому же, оказалось, что у Врангеля прекрасная донская конница, которая совершала стремительные рейды, нанося удары, где мы и не ждали. Врангель хотел захватить Донбасс, укрепиться там. Затем форсировать Днепр в районе Александровска, соединиться с белополяками, которые мечтали отнять у нас всю Украину до Днепра.

— Сейчас все узнаем. Не волнуйтесь, — сказал я Петровым и побежал в губком.

С юга доносилась канонада, а восточнее, со стороны Синельникова, слышалась пулеметная стрельба.

В губкоме никого не было, но здание охранял красноармеец. Оказывается, вчера вечером губком эвакуировался.

Я бросился в военкомат. Там тоже никого. Что делать? Видимо, город сдадут. А в институте мое личное дело, где выписка из партбилета и адрес, то есть все шансы попасть в контрразведку белых. Я побежал к Петровым за своим чемоданом. Добрые и перепуганные мои старики стали уговаривать остаться у них.

— Сыночек, Иван Иванович, — говорила Мария Григорьевна, глотая слезы, — документы Мити у нас целы. Мы скажем, вы наш сын. Соседи не выдадут, мы ручаемся. Они хорошие люди. И переждете у нас!

Но остаться я не мог.

Я бросился к вокзалу. Уже вечерело. Гул артиллерийской стрельбы, казалось, приблизился. Уже совсем близко, где-то восточнее строчили пулеметы. Перед зданием вокзала стоял эшелон. Меня к нему не подпустили.

— Назад, назад! Это эшелон Ревтрибунала Второй Конной.

На вторых путях еще эшелон. Я предъявил часовому документы. Он указал мне на классный вагон.

— Вот туда иди. Там начальник эшелона товарищ Турло, — сказал он.

— А кто в этом эшелоне едет?

— Иди, там тебе Турло скажет. — В голосе часового я уловил вроде бы усмешку.

У классного вагона опять часовой.

— Что нужно?

— Мне нужен товарищ Турло. Да кто же здесь едет?

Часовой поднялся в тамбур, открыл дверь и крикнул:

— Тут пришли к товарищу Турло!

В тамбуре появился небольшого роста черноглазый мужчина в галифе, в хромовых сапогах, куртка подпоясана кавказским ремешком. Он внимательно осмотрел меня.

— Что вам, товарищ? — спросил он, глядя в упор на меня.

Держа документы в руках, я поведал, в каком я оказался положении. Он сошел на землю, внимательно посмотрел документы и вернул их мне.

— Помочь ничем не могу. Этот эшелон особого отдела. Работа у нас секретная. Извините, взять не могу вас. — Он полез обратно в вагон.

— Что же мне делать? — Я начинал сердиться.

— Не знаю. — И он скрылся в вагоне.

Я стоял и не знал, что мне делать.

— Товарищ, подойдите сюда! — Из соседнего вагона вышел мужчина в гражданской одежде, лет двадцати пяти. Я подал документы, рассказал, в каком оказался положении.

— А где остальные ваши студенты? — спросил он.

— Не знаю. Институт закрыт. Я ни с кем еще не успел познакомиться.

В глазах его мелькнула улыбка.

— Хорошо, — сказал он. — Я сам студент третьего курса Московского университета. Помогу вам выбраться отсюда. Моя фамилия Борисов. Я начальник Информационного отделения. Напишите на мое имя заявление, что просите принять вас на работу. Пишите в таком духе: враг перешел в наступление, вы считаете, что сейчас не время учиться. Я зачисляю вас письмоводителем при отделении. Должность небольшая, но вернемся обратно, уволиться вам будет несложно…


Что такое военная теплушка на сорок человек, я отлично знал. В ней нары в два этажа, застеленные соломой, чугунная печка, куча угля или ворох дров, запах заношенного белья. И еще запах конюшни. Потому что до тебя в этом вагоне непременно перевозили куда-то лошадей.

Теплушка Борисова выглядела иначе. Стояло шесть кроватей, заправленных по всем правилам довоенного времени. Два настоящих письменных стола, два венских стула. Маленький столик с пишущей машинкой и еще столик с полевым телефоном. Увидев все это оборудование, я понял, что Особый отдел работает и в дороге. Я написал заявление.

Ночью эшелон тронулся, увозя в одном из вагонов бывшего военкома полка, дважды бывшего студента, а теперь письмоводителя Информационного отделения Особого отдела ВЧК Второй Конной Армии.

В вагоне жили и работали еще два сотрудника Борисова: делопроизводитель Фадеев и уполномоченный по фамилии Плаксин.

Откровенно говоря, я тогда совершенно не имел понятия, в чем заключается работа Особых отделов. Когда я был еще секретарем военкома полка, часто получал бумажки, в которых предлагалось срочно сообщить сведения в Особый отдел дивизии. Точно такие же сведения я, случалось, уже передавал в Политотдел дивизии и удивлялся, почему Особый отдел не желает взять их в Политотделе.

— Ты пиши, пиши, студент, — говорил военком, — и ежели не хочешь иметь неприятностей, то в первую очередь исполняй, что требует Особый отдел. А потом уже все остальное.

…Эшелон шел на север от Екатеринослава. Я сидел за столиком, заполнял анкеты. И, заполняя их, я уяснил, куда я поступил работать: в Особый отдел ВЧК, который ведет работу по ограждению Красной Армии от шпионов и контрреволюционеров.

Когда я кончил работу, Борисов просмотрел анкеты.

— Хорошо, — сказал он. — Ложитесь отдыхать.

— А товарищу Турло надо будет представиться? — спросил я.

— Не нужно. Он сам после беседы с вами позвонил мне, посоветовал взять вас на работу к нам в отделение.

Вот так нежданно-негаданно я стал чекистом.


Работа была простая, но утомительная. Во время остановок уполномоченный Плаксин исчезал из вагона и возвращался, принося сводки особых отделов дивизий Второй Конной. Делопроизводитель Фадеев составлял общую сводку. А я переписывал начисто, либо печатал на машинке одним пальцем. По общей сводке составлялся доклад для Особого отдела ВЧК фронта, для Москвы. Если по донесению надо было принимать срочные меры, делались выписки для соответствующих отделений. Выписки тоже на машинке надо было печатать. С утра до глубокой ночи сидел я за столиком. Утомлялся невероятно. Бывало, откинешься от машинки на спинку стула, таким разбитым чувствуешь себя, будто весь день дрова грузил.

Трое суток поезд наш простоял на станции Александрия Херсонская. Плаксин, Фадеев, сам Борисов относились ко мне сдержанно. Все больше расспрашивали о моей прошлой жизни. Из разговоров моих новых товарищей, из сводок я узнал, что произошло в ту ночь, когда екатеринославцев разбудили выстрелы.

К югу от города фронт прорвала донская конница белых. Они захватили Александровск. В районе Александровска хотели форсировать Днепр и ударить с юга на Екатеринослав, который на правом берегу. В то же время они совершили маневр: посадили свою дроздовскую пехотную дивизию на телеги, неожиданным налетом захватили станцию Синельниково, которая восточнее Екатеринослава. Из Синельникова белые могли прорваться к мосту через Днепр. И таким образом отрезать город от Москвы. Но у Синельникова белых выбили через сутки. Операция их сорвалась.


Через трое суток мы вернулись в Екатеринослав. Я подал рапорт об увольнении. Борисов написал на рапорте: «Согласен». Еще нужна была резолюция Турло. Адъютантом у него служил грузин Киквидзе. Я прохаживался в коридоре, ожидая решения Турло.

Киквидзе вынес мой рапорт, улыбаясь, показал резолюцию начальника: «Подшить к личному делу». Я даже оторопел — не отпускают. Киквидзе улыбался.

— Хочешь личный разговор иметь? Проходи в кабинет, — весело пригласил он.

Разговор с Турло был кратким. Я сказал, что поступил в Особый отдел на время, о чем Борисов знает. Что учиться был откомандирован из армии и, если не вернусь в институт, меня могут посчитать дезертиром, саботажником.

Турло выслушал меня, глядя в бумаги. Затем встал.

— Товарищ Буданцев, — строгим голосом сказал он, — я вас очень хорошо понимаю. Но с учебой успеете. Вы еще молоды. В Особом отделе мало грамотных членов партии. У нас вы больше принесете пользы революции, чем в институте. Саботажником вас не сочтут, мы сообщим куда следует. Идите и работайте. Все.

Я круто повернулся. И Борисов слушать даже не стал меня, когда я начал передавать ему разговор с Турло.

— Потом расскажешь, — перебил он меня, — а сейчас иди к начальнику отделения Потапову. Он видел тебя, считает, что ты сгодишься к одной какой-то операции. Сразу к нему иди. Он звонил только что. И поддержи честь нашего отделения. — Он подал мне руку.

И я понял, что судьба моя решена.


Начальник отделения Потапов был из рабочих, член партии с дореволюционным стажем.

— Так, — произнес он, когда я представился. — Вот и студент у нас появился. Выправочка подходящая. И красив парень. Садись… Какой же рост у тебя?

— Сто восемьдесят два.

— Ты офицером где служил?

Думаю, анкеты он мои читал, всю подноготную уже знал, но хотел лишний раз проверить. Я ответил, что офицером царской армии не служил, что после окончания школы прапорщиков уехал к родителям в Тамбов, где в феврале восемнадцатого года вступил в ряды Красной Армии.

Он кивал.

— Еще такой вопрос, Буданцев: есть ли у тебя офицерское обмундирование?

— Откуда же! — сказал я. — Есть старая студенческая тужурка и фуражка. Больше ничего у меня нет.

— Ясно. Слушай, а целовать дамочкам руки, как говорится, шаркать ножкой, выделывать разные интеллигентские фигли-мигли ты не разучился?

Я рассмеялся.

— Думаю, что нет, — сказал я, — не разучился. Такое не забывается. Все зависит от обстановки. От обстоятельств.

— Кто в Екатеринославе тебя знает?

— Хозяева квартиры и только как студента института.

— Ты уже был у них?

— Нет.

— Они знают, с кем ты уехал из города?

— Нет. Они не могут знать этого.

— Добро. — Он выдвинул ящик стола, вынул две толстые тетрадки в коленкоровом переплете коричневого цвета. — Держи. Это дневник. Все, что написано в нем, выучи назубок. Как учил «отче наш» в детстве. Выбери одного из друзей хозяина дневника, попробуй влезть в его шкуру, понимаешь? Чтоб смог изобразить этого самого друга. Срок — два дня. Отправляйся на свою квартиру. Ты для этих Петровых, для всех — опять студент. Где был это время, придумай сам. Пропуск, удостоверение сдай в комендатуру и пока что к нам ни ногой. Через два дня в десять вечера встречаемся вот по этому адресу. — Он показал мне адрес на листке бумаги. — Запомнишь?

— Запомнил. Но для чего нужно все это?

— Потом узнаешь. Исполняй задание.

Я поспешил к моим милым старикам Петровым, сочиняя версию, где я был. Старики копошились в саду. Оба вскрикнули, увидев меня.

— Голубчик, сыночек ты наш, — причитала Мария Григорьевна, — целехонек? Вернулся! Где же ты пропадал? А мы думаем, а мы гадаем! — У нее даже слезы на глаза навернулись.

Николай Иванович достал из погреба долго хранимую бутылку с наливкой. И вскоре мы сидели на веранде за столом. Пыхтел самовар, я врал, как пробирался по мосту на ту сторону Днепра, про железнодорожника, приютившего меня в своем доме. Едва начало смеркаться, я сказал, что очень устал, глаза слипаются. — Мне было неловко перед стариками.

— Иди, иди, Иван Иванович, иди, Ванюша, поспи, постелька ждет тебя…


Тетради оказались дневником поручика Бориса Сергеевича Гавронского. С армией Деникина он отступал до Новороссийска, там сдался в плен нашим. В дневнике Гавронский подробно и откровенно описывал свою жизнь со дня выпуска из военного училища. Как играли в карты, кто мошенничал, сплетни о знакомых и друзьях, о женщинах, с которыми встречался. Очень метко давал всем характеристики.

Он служил в шестом полку Дроздовской дивизии.

С восторгом описывал поручик подвиги своего полка и всей дивизии. Во время отступления Гавронский тоже вел свой дневник, занося даты боев, названия городов, деревень.

Память у меня была прекрасная. За два дня я проштудировал обе тетради. С утра для порядка уходил в институт. По дороге экзаменовал себя. Бродил в саду, сидел в беседке с учебником физики или математики. Хозяева мои думали, что я занимаюсь по программе, и старались меня не беспокоить.

В назначенное время я явился на квартиру, указанную Потаповым. Он сидел за столом, разговаривал по телефону и приветствовал меня кивком. Я огляделся: в комнате ничего лишнего — стол, кровать. На подоконниках цветы в горшках. Дверь вела на кухню и к запасному выходу. Я посмотрел в окно.

— Отойди от окна. — Потапов положил трубку. — Ох студент, студент! — Он задернул на окнах занавески. — Садись и отвечай на вопросы.

Он «гонял» меня чуть ли не по всем страницам толстых тетрадей. По его лицу я не мог понять, доволен он или нет, тем более что некоторые даты событий я не помнил. Наконец Потапов прекратил экзаменовать, помолчал и решительно ударил ладонью по столу.

— Все, молодец, — сказал он. — Добро. Голова у тебя хорошая, студент. Добрая голова. Пошли на кухню, закусим, чайку попьем.


Мы ели колбасу с белым хлебом, запивали чаем. И вот что я узнал. За три дня до выезда Особого отдела из Екатеринослава ночью часовой у моста через Днепр застрелил неизвестного гражданина. В большом рюкзаке убитого обнаружили тол, взрыватели и бикфордов шнур.

Часовой показал, что неизвестный на окрик: «Стой, кто идет?» ответил: «Федя, это я, от капитана Андриевского» и продолжал приближаться к часовому. Часовой еще раз крикнул «Стой!» и дал предупредительный выстрел. Неизвестный бросился бежать прочь. Часовой выстрелил в него и убил. Пуля попала в затылок, и лицо неизвестного опознать не удалось.

Гавронский, дневник которого я изучил, служил после того, как добровольно сдался красным, в горвоенкомате командиром кавалерийского эскадрона. Когда белые рвались к городу, по приказу военкома Гавронский должен был находиться в казарме со своим эскадроном. Но он исчез из казармы, найден был у себя дома и арестован за нарушение приказа и по подозрению, что хотел остаться до прихода белых.

— Забрали у него вот эти самые дневники, понимаешь, студент. А в них много всяких типов упоминается. С кем Гавронский кутил, играл в карты в Харькове? Кто арестован неожиданно во время пьянки некого прапорщика Гулева?

— Капитан Андриевский, — вспомнил я.

— Дак вот, голуба, студент мой башковитый, этот капитан Андриевский служил в контрразведке. Опасный враг. Очевидно, Андриевскому было дано задание взорвать мост, отрезать город от Москвы. А дневник нам что говорит?

— Только то, что Гавронский очень хорошо знал Андриевского.

— Не совсем так, студент: они были друзьями! Но вернемся к убийству на мосту. Неизвестный, как ты помнишь, назвал часового Федей. На самом деле часового не Федором звали, а Николаем. Стали выяснять. И что же оказалось? Красноармеец, назначенный на ночь охранять мост, накануне во время гимнастики упал с турника, сломал руку и разбил голову. Его без сознания увезли в госпиталь. Его-то и звали Федором, студент! Федор Матвеев. Копнули мы глубже. Оказалось, Федор Матвеев был денщиком поручика Гавронского, вместе с ним сдался нашим в плен, вместе с Гавронским служил в его кавэскадроне при губвоенкомате. А недели за две до случая на мосту Гавронский подал рапорт, мол, рядовой Матвеев боится лошадей, не умеет с ними обращаться. И Федора Матвеева перевели в комендантскую роту, которая и охраняла мост. Вот как! Что скажешь, студент?

Я молчал, соображая. Потапов закурил.

— Матвеева Федора допросить не удалось. Когда мы приехали в госпиталь, нам сообщили, что утром Матвеева обнаружили на койке мертвым. Врач предположил, что умер он от большой дозы морфия. Ввела же морфий дежурная сестра, а она, сестра-то, исчезла из госпиталя, не сдав своего дежурства. По документам в личном деле, она — казачка станицы Кореновской Дубровина Анна Тимофеевна. Пошли по ее городскому адресу, а там она никогда не проживала, и никто никакой сестры милосердия и не видел, и не знает. Тогда взялись мы за Гавронского, у которого прежде служил Федор Матвеев. Этого Федора Матвеева Гавронский, по его словам, отправил вон от себя потому, что тот начал пьянствовать. Проверили: да, Матвеев начал пить. Андриевского же Гавронский давно не встречал, в Екатеринославе не видел его. И даже понятия не имеет, где находится Андриевский. И веревочка оборвалась, студент. Но едем далее. В городе живет мать Гавронского. О ком он еще из близких пишет в дневнике?

— О своей невесте, какой-то Лидии.

— Вот. Где она, мы не знаем. Может, и здесь, в городе живет. Черт ее знает! Лидия, Лидия! Тут тысячи Лидий. — Он помолчал. — Твоя задача для начала: познакомиться с матерью Гавронского. А через нее — и с невестой Лидией; во всяком случае узнаешь, где живет Лидия. Уяснил? У них попытайся пронюхать об Андриевском. Ясно?

— Ясно.

— Какого ты дружка Гавронского выбрал для себя из дневника? — спросил Потапов.

Я подумал. Мне казалось, что дружок в данном случае и не нужен. Гавронский в тюрьме. Никто здесь меня не знает. Я представлюсь матери Гавронского студентом Буданцевым. А в прошлом будто бы я служил вместе с ее сыном в Дроздовской дивизии. Я сказал об этом Потапову.

— Что же, валяй так, — согласился он.

И еще мы решили: в зависимости от того, как поведет себя Гавронская, возможно, я намекну, что живу в городе по чужим документам. Или даже скажу, мол, прибыл из Крыма со специальным заданием к капитану Андриевскому, адрес которого мне должен сообщить ее сын. Адрес свой Андриевский должен был дать Борису. Так было условлено, когда Андриевский уходил в тыл красных. Об аресте Гавронского я, конечно, не знаю.


Тянуть время было нельзя. Обстановка на фронте, в стране, складывалась очень серьезная. Годы войны истощили молодую республику. Белополяки мир не заключали, затягивали переговоры. Почему? Выжидают чего-то, думал я. Уже пошли слухи, что в Поволжье начинается голод. Когда я приехал в Екатеринослав, на базаре лотки ломились от фруктов, овощей, разной живности. Муку продавали пудами. Вдруг все исчезло, цены подскочили невероятно, что говорило о серьезном положении. И действительно, вскоре стало известно, что решением Реввоенсовета Республики был создан Южный фронт для борьбы с Врангелем.

Из квартиры я ушел раньше Потапова. Мечты о мирной жизни, об учебе вылетели из моей головы. Я шагал в потемках по улице, и состояние, похожее на предбоевое, овладевало мной. Где-то в стороне базара раздались револьверные выстрелы. И опять тихо. Ворье, бандитов ловят. За железной дорогой поднялась стрельба и разом прекратилась.

Южный фронт держится хорошо, размышлял я, Фрунзе — превосходный стратег и тактик, но завтра, послезавтра, через три дня в одну и ту же ночь в нашем тылу могут взорвать все мосты через Днепр, обе железные дороги, ведущие на север и восток. Белополяки ударят с запада, Врангель повернет все силы им навстречу. Что тогда будет?.. А где-то здесь, возможно, вон в том доме, сидит сейчас при завешенных окнах капитан Андриевский, опытный, хитрый и дерзкий. Ждет своих лазутчиков или уже беседует с ними. «Маленький капитан в пенсне» — так Гавронский называл в дневнике Андриевского. А прозвала его так мать Гавронского, когда в девятнадцатом году, в феврале месяце, Андриевский прожил у них в доме несколько дней.

Всю ночь я не спал. Задание показалось вдруг мне таким важным, что пугался: а справлюсь ли? Гавронский, денщик его Федька… Оба сдались нашим, перешли к нам… При наступлении белых Гавронский скрылся из казармы. Исчез. Значит, уверен был, что белые ворвутся в город? И получил на этот случай задание? А если завтра у Гавронской застану самого Андриевского? А что за птица сама Гавронская?

Я ходил по комнате, по веранде в одних носках, ложился на кровать. Опять ходил и ложился, но уснул только на рассвете. Лучи солнца разбудили меня. Шел десятый час. К Гавронской я должен был пойти ровно в семь вечера.

У Петровых за домом была устроена душевая: бак на четырех столбах, обшитых досками. Холодный душ взбодрил меня. После завтрака начистил сапоги, отгладил свою офицерскую гимнастерку. Мария Григорьевна, проходя мимо, лукаво поглядывала на меня.

— Иван Иванович собирается сегодня на свидание, — наконец произнесла она, остановившись.

— Вы угадали, Мария Григорьевна, — отвечал я. — Вчера познакомился в столовой с одной студенткой. Вы сегодня к ужину меня не ждите. Видимо, я приду поздно.

Она покачала головой.

— Как просто теперь у вас стало: вчера познакомился, а сегодня уже поздно придет! — Она вздохнула. — Из какой же семьи она, Ваня?

— Еще не знаю, Мария Григорьевна.

— Ох, ох! Да местная она или приезжая?

— Приезжая. Из Харькова.

— Как просто стало, как просто! — повторяла моя добрая хозяйка, удаляясь в комнаты.

Днем я побывал в институте, пообедал в столовой. Ровно в семь я подходил к большому, оштукатуренному деревянному дому Гавронских. Перед домом палисадник. От калитки к крыльцу широкая дорожка, посыпанная желтым песком. По обе стороны дорожки густые кусты роз. Две скамейки с резными спинками стояли на крыльце. Окна были завешаны белыми гардинами. Следов на дорожке никаких не было. Неужели за весь день никто не выходил из дому? В крайнем окне, показалось мне, когда я взошел на крыльцо, дрогнула гардина. Я дернул за ручку звонка. Тихо. Гардины не шевелились. Но и через них могли видеть меня.

Я позвонил еще. Наконец послышались шаги.

— Кто там? — спросил женский голос.

— Скажите, пожалуйста, здесь ли проживает Борис Сергеевич Гавронский?

Дверь приоткрылась на длину цепочки. Я увидел лицо пожилой женщины со следами былой красоты. Волосы с проседью, в больших серых глазах — настороженность.

— Мне нужно видеть Бориса по очень важному делу, — сказал я. — Мы служили с ним вместе.

Цепочка упала. Передо мной стояла полная, но еще стройная женщина в длинном темном платье с глухим воротником. На груди висел крохотный медальон на тонкой золотой цепочке.

— Иван Иванович Буданцев, — представился я. — Мы с Борисом Сергеевичем кончали военное училище и служили в одном полку. А вы…

— Я мать его, — перебила она. — Заходите. Очень рада. Зовут меня Ирина Владимировна.

В конце веранды была дверь в дом, и я увидел лестницу и лаз на чердак.

В прихожей я положил фуражку на полку вешалки. В доме пахло дынями и вроде бы еще укропом.

— Извините за беспорядок, — говорила Гавронская, проводя меня в гостиную, — я немножко нездорова.

Беспорядка я не заметил. Большой стол был застелен белой скатертью, стояли астры в хрустальной вазе. Мягкие кресла, диван, на стене большие часы и портрет красивого юноши в сюртуке, очевидно, Бориса Гавронского.

— Садитесь, — указала она на кресло, сама опустилась на диван.

Я поблагодарил и сел, глядя на хозяйку и прислушиваясь. Казалось, здесь только что кто-то был. Обе двери в другие комнаты плотно закрыты.

Настороженность исчезла с лица Гавронской, но доверия ко мне я еще не улавливал.

— К сожалению, Бори нет дома, — заговорила она. — С ним несчастье. Он арестован. За что, я не знаю. Арестовали здесь, в доме, когда Врангель наступал. Я болела, он прибежал сообщить, что покидает город со своим военкоматом, что ли. Не знаю… Он служил у них там… Он задержался из-за меня… Когда он сказал, что покидает меня, я упала в обморок, он и задержался… А за ним пришли из чека и увели… больше я не видела его, — глаза ее наполнились слезами, она замолчала.

Я лихорадочно думал, как продолжить разговор.

— Не знаю, не знаю, где он, что с ним, — шептала она будто бы сама себе.

— Ирина Владимировна… — Я встал, подошел к ней. Взял руку ее и поцеловал. — Извините меня. Я сейчас оставлю вас. Я попозже зайду. Или завтра. Когда вам будет удобней?

— Нет, нет, не уходите, — быстро заговорила она, доставая платок. — Я сейчас успокоюсь. Я уже спокойна. — Она попыталась улыбнуться. — Я рада, что вы пришли. Я теперь одинока. Знакомые оставили меня. Садитесь, прошу вас. Простите. Как…

— Иван Иванович Буданцев.

— Я уже спокойна, Иван Иванович.

— И где Борис сейчас? — спросил я.

— Перевели в тюрьму. Сначала в комендатуре сидел, потом в тюрьму перевели.

— И в чем же его обвиняют?

— Не знаю. Ничего не знаю. Я ходила в чека, сказали, разберутся и выпустят. Но оттуда, вы знаете, Иван Иванович, никого не выпускают!.. Спрашивали у меня, кто у нас из посторонних бывает в доме. Но к нам давно никто не приходил! Только Варварушка приходит, пожилая женщина, она воду носит мне, полы моет…

В голосе ее была такая искренность, что мне делалось неловко. Даже стыдно за самого себя, что надуваю несчастную мать. Но она говорила, а глаз с меня не спускала! Даже поднося платок к лицу, следила за мной. Или так кажется мне, думал я.

Вдруг она поспешно встала.

— Сидите, сидите, — проговорила она, — я забыла обязанности хозяйки дома. Сейчас будем пить чай. Прислуги давно нет, я сама управляюсь.

— Помочь вам? — Мне хотелось пройти на кухню, узнать, есть ли оттуда второй выход.

— Нет, нет. Сидите, сидите. Я сейчас. — Она вышла.

Я потрогал двери в другие комнаты. Одна была заперта. Вторая вела в спальню хозяйки. Услышав шаги, я сел в кресло.

За чаем я узнал, что мужа ее, полковника царской армии в отставке убили при налете махновской банды. Махновцев она называла не бандитами, а — красными. Я не поправлял ее.

— Ночью мужа вызвали во двор, застрелили. Ворвались сюда. Шкатулка с драгоценностями стояла в спальне под тумбочкой. Сразу нашли ее и убежали… И до возвращения сына я одна жила. Когда Боря вернулся, худой, слабый, денщик его под руки привел, Федором, кажется, звали, то от новой власти не прятался. Сам сходил к начальству, его записали. А потом ему предложили быть командиром эскадрона при военкомате. Он сразу согласился. Он не напрашивался, ему предложили, и он сразу согласился…

— Ирина Владимировна, а не могли его арестовать по подозрению в попытке снова уйти к белым? — спросил я, соображая, как мне навести разговор на Андриевского — на «маленького капитана в пенсне».

— Но у Бори не могло быть таких мыслей. Он бы не оставил меня на расправу красным.

Она была уверена, что красные непременно расстреляли бы ее. Но почему тогда Гавронский исчез из казармы, никого не предупредив?

— Да, все получилось как-то нелепо, — говорил я. — А скажите, Ирина Владимировна, вы не знаете ли, где сейчас и что поделывает «наш маленький капитан в пенсне»? — Я засмеялся. — Боря говорил, вы так его прозвали.

— Не знаю, где Андриевский, Иван Иванович, — вздохнула она. — Приятный был человек. Интеллигентный. Такой разговорчивый. Помню, Боря, когда вернулся домой, говорил, что маленький капитан уехал в Крым, но этой весной неожиданно встретил его на вокзале. Андриевский ждал поезда на Харьков. Кажется, так. Андриевский обещал на обратном пути заехать к нам, рассказать о своих делах. Передал привет Борису от его невесты Лидии. Говорил, что и она скоро приедет в Екатеринослав. Но ни Лидия, ни Андриевский так и не появились. Боря беспокоился за Лидию.

— А где Лидия сейчас?

— Не знаю, Иван Иванович! Я ведь даже не видела ее ни разу. Знаю, что Боря познакомился с ней в станице Кореновской, где стоял их полк. Отец ее погиб, он был начальником Кадетского корпуса, а дядя работал врачом в Кореновской. Мать Лидии умерла от тифа, она и жила у дяди. Хоть бы она приехала, господи!

Я силился вспомнить, что написано в дневнике Гавронского о невесте, но как раз это вылетело из головы. Забылось.

— А вы где видели Андриевского в последний раз? — вдруг спросила Гавронская.

Тут уж я, кажется, вздрогнул. Такого вопроса я не ждал. В прихожей послышался шорох, что-то стукнуло. Гавронская побледнела, прислушалась.

— Вот и Варварушка пришла, — проговорила она с облегчением. — Варварушка, ты там? — крикнула она.

— Я, я, Ирина Владимировна, — откликнулся тонкий голосок. — Водицы принесла.

— Боже мой, боже мой, когда кончится такая жизнь, — говорила Гавронская, — всего боишься! Так где вы видели маленького капитана?

Я решил сыграть ва-банк. Довольно болтовни. Хватит.

— В Крыму, Ирина Владимировна. В штабе контрразведки Врангеля. Он должен был через Мелитополь пробраться сюда, в Екатеринослав.

Неподдельное изумление выразилось на лице Гавронской. Она поставила чашку.

— Так вы оттуда? — прошептала она.

— Да. Мне надо встретиться с Борисом и Андриевским.

— Разве Андриевский в городе? — Опять неподдельное изумление. — Но он не заходил к нам!

— Очевидно, ему нельзя было встречаться с Борисом. Но Борис знает, как его найти, понимаете? — Я уже говорил официальным тоном. — Цель моего визита к вам — узнать у вашего сына адрес Андриевского.

Я жалел, что не взял у Потапова револьвер, я ждал, что сейчас запертые двери распахнутся, выйдет сам Андриевский. Но было тихо. Варварушка в прихожей брякнула ведрами, входная дверь скрипнула. И опять ни звука. Гавронская вся обмякла, руки упали на колени. Ухоженное лицо разом осунулось, покрылось морщинами.

— Вот за что, вот за что арестовали! — произнесла она. — Слушайте, но Боря ни в чем не виноват перед ними. — Она цепко схватила мою руку. — Он ничего не делал! Как спасти его? Как?

— Успокойтесь, Ирина Владимировна, успокойтесь. Прежде всего надо найти Андриевского, понимаете? Надо узнать, что с ним. На свободе он или нет? Если он не арестован, то Борису ничто не грозит, понимаете? — Она пришла в себя, внимательно слушала. — Если Андриевский на свободе, арест Бориса с ним не связан и Бориса вскоре отпустят.

— Вы думаете?

— Конечно.

— Но я не знаю адреса капитана, не знаю! — Опять потекли слезы.

Я готов был верить им.

— Вот что, Ирина Владимировна, — сказал я. — Вы завтра же идите в чека, просите свидания с сыном.

— Я просила уже, не дают! — простонала она.

— Просите еще и еще. Вы мать. Найдите самого главного начальника. У него просите. Не бойтесь их, вам они ничего не сделают. — Я взглянул на часы. — А мне уже пора. — Я взял ее вялую руку и поцеловал. — Если обо мне кто будет спрашивать, может найти меня в Горном институте. Я числюсь там студентом. До свиданья. На днях я наведаюсь к вам. Успокойтесь, все будет хорошо.


На улице я с облегчением вздохнул. Пот прошиб меня. Сердце колотилось. Уже смеркалось, когда вернулся домой. Хозяева спали. Опять я не мог долго уснуть, а потом во сне почудилось, будто мост через Днепр взорвали. Все бегут к мосту, я тоже бегу. Потапов догоняет меня. Грозит наганом, ругается и кричит. Взорванный мост окутан дымом. Вдруг все уставились на меня. Раздались крики: «Он, он виноват!» Я попятился от кричавших и вдруг увидел среди них маленького человечка, ростом с подростка. На плечах его блестели погоны, он был в пенсне и корчился от хохота. Я бросился к нему и… проснулся с криком.

Утром я схватил вторую тетрадь дневника, нашел место, где Гавронский упоминал о своей невесте Лидии.

«Вчера познакомился на балу, который давал атаман станицы Кореновской в честь нашего командира полка, с прелестной девушкой Лидой. Она окончила Новочеркасскую гимназию. Отец ее — начальник Новочеркасского кадетского корпуса. Здесь она гостит у своего дяди — врача местной больницы».

И в самом конце дневника:

«По дороге из Новороссийска в Екатеринослав заехал в Кореновскую. Был у Лиды. Она убита горем. В боях за Екатеринодар погиб ее отец, а перед тем умерла от тифа ее мать. Три дня мы провели вместе. Девушка прелесть. Сделал предложение. Она согласна быть моей женой. Но после окончания траура по отцу. Как я счастлив!»

Больше о Лидии ничего не было в дневнике. Где она? Как ее фамилия? Через нее можно бы что-нибудь узнать.

Я сходил в институт. Потолкался среди знакомых студентов, погулял в городе. Маленького роста люди в пенсне и даже в обычных очках беспокоили мое внимание. Когда вернулся домой, на веранде встретила меня Мария Григорьевна. Она улыбалась.

— А я повидала вашу даму сердца, — сказала она. — Красивая девушка. Только вы, Ваня, ушли в институт, она и появилась во дворе. Высокая, чернобровая. Я сразу догадалась, кто это. «Скажите, здесь живет Буданцев, студент Горного института?» — спросила она. Я ответила, что здесь, но дома вас нет. «Спасибо, — сказала она, — я найду его там». И быстро ушла. Вежливая. Я сразу поняла, она из хорошей семьи. Вы можете пригласить ее на чай, Ваня. Я все приготовлю.

Я был в недоумении. Но улыбнулся.

— Она в кожаной курточке была?

— Нет, в светлом плаще. В широком таком. Очень приятная девушка. Пригласите ее, Ваня, не стесняйтесь…

— Спасибо…

Кто же приходил? Связная от Потапова? Значит, что-то случилось? Я пометался по комнате. В чека идти было мне нельзя. Время до встречи с Потаповым тянулось страшно долго. Я бродил по улицам, казалось, кто-то следит за мной. Я сокрушался, что не удосужился взглянуть на Варварушку Гавронской. Собственно, ничего я не выведал у Гавронской. Кажется, еще больше запутал дело… Надо Потапову сказать, чтоб сделал запрос в Новочеркасск, узнали фамилию бывшего начальника Кадетского корпуса. Тогда найдем Лидию.


— Добро. Силен студент, ваше благородие! — заговорил Потапов, едва я выложил ему новости. — Я как-то упустил из виду отца этой невесты Лидии. Не знаю, выйдет ли из тебя инженер, а вот чекист вроде уже вырисовывается. Запросим Новочеркасск. Но то, что тебя провожали до самого дома три человека, ты прохлопал. Для чекиста факт позорный. Да ты успокойся, успокойся. За домом Гавронской мы давно наблюдаем. А когда послали тебя, я усилил наблюдение. Говоришь, Гавронская понятия не имеет о деятельности сынка и Андриевского? А что тебе скажет такой факт: едва ты свернул за угол, Гавронская вышла из калитки. В темной накидке с капюшоном последовала за тобой. Да как резво! По другой стороне улицы семенила: ты свернул к Петровым, она тут же вернулась домой.

— Ну и ну, — произнес я.

— А сегодня днем, ровно в одиннадцать часов, Гавронская отправилась к соседям справа. От них вышла с какой-то девицей — красавицей. Они проследовали к дому Петровых. Гавронская прогуливалась по улице, а девица вошла во двор. Но девица — незнакомка — пустое место. Один из наших сотрудников очень хорошо ее знает. По просьбе Гавронской она узнала, живешь ли ты у Петровых или нет, каково? А Варварушка — тоже пустое место, она с придурью. С молодых лет прирабатывает по дому у богатеньких. То, что рискнул ты назваться агентом Врангеля, думаю, правильно сделал. Теперь и за домом Петровых понаблюдаем. Ты где держишь тетради Гавронского?

— На тумбочке. Между тетрадями с лекциями сына Петровых.

— Правильно. В матрац, в подушку никогда ничего не суй. С них начинают шарить. Гавронская спрашивала, где ты живешь?

— Нет. Я сказал, что числюсь студентом института. И все.

— Добро. — Он достал из кармана часы. — Расходимся. На сегодня все. До получения ответа из Новочеркасска к Гавронской не ходи.


Два дня прошли спокойно. Я посещал институт, вернее, столовую институтскую. Дома читал учебники, лекции сына хозяев. Сам удивлялся, что не позабыл физику, математику.

На третий день в столовой ко мне подсел незнакомый молодой человек и, подавая мне горчицу, произнес тихо:

— Сегодня в семь ждет Потапов…

— Читай, герой, и задирай нос выше, — встретил меня Потапов, протягивая лист бумаги. То была расшифрованная телеграмма из Краснодарского отдела ВЧК.

«На ваш запрос, — прочел я, — начальник Кадетского корпуса Золотарев Виктор Михайлович, полковник деникинской армии убит станице Пашковской марта 1920 года. Дочь Лидия и брат Золотарева врач станице Кореновской Алексей Золотарев выбыли станицы неизвестном направлении конце июня 1920 года Начкубчерчека…»

Я был доволен. Потапов тоже.

— Читай вот еще. — Он подал мне справку местного адресного стола.

«Золотарев Алексей Михайлович 1885 года рождения и его жена Екатерина Ивановна Золотарева 1880 года рождения проживают по адресу: улица Гоголя, дом № 24, квартира № 3. Золотарева Лидия Викторовна в Екатеринославе не проживает и не проживала».

— Теперь слушай, студент: вчера Гавронская была у нас. Просила свидания с сыном. Мы поломались для видимости и разрешили. Гавронский спрашивал у нее, не приходила ли к ней Лидия. Мать сказала, что нет. «И письма не было?» — «Не было, — ответила она и спросила шепотом: — Боренька, скажи, а где рецепт на пенсне? Я нигде не могу найти, а заказать пенсне надо».

Сын некоторое время молча смотрел на мать. «На письменном столе, — сказал он. — В книге Гоголя. В третьем томе на двадцать четвертой странице».

Я спросил Потапова, сообщила ли Гавронская сыну о моем визите.

— О тебе она ни слова не сказала. Надо думать, он сам понял: кто-то прибыл, соображаешь? Ловко работают, сволочи. Пенсне, Гоголь, третий том! Ну, ну, студент, ваше благородие, верти мозгами! А адрес Золотарева — улица Гоголя, дом двадцать четыре, квартира три, понимаешь? Завтра же отправляйся к Гавронской. Надо думать, она ждет тебя… На всякий случай. — Он подал мне браунинг. — Как носить и стрелять, я думаю, ты знаешь! Завтра в десять вечера будь здесь. Сюда иди не из дому, а погуляй прежде в городе.

Дома ждало меня письмо от Гавронской. Она приглашала навестить ее. В любое время.


Как и в первый раз, ровно в семь часов вечера, я дернул за шнурок колокольчика. Дверь почти сразу же открылась, будто Гавронская ждала меня в коридоре.

— Здравствуйте, Иван Иванович, — поздоровалась она первой, улыбнулась и подала руку. Я поцеловал ее. — Когда получили письмо?

— Вчера под вечер, Ирина Владимировна.

— Проходите, проходите. Как раз чай готов. У меня новости есть.

Сгорбленная Варварушка в черном платке шмыгнула мимо меня в кухню. В гостиной на столе шумел самовар, стояли вазочка с вареньем, две хрустальные вазы с домашним печеньем и пирожками, бутылка рома. Мы сели.

— Вам, конечно, чай покрепче, — говорила она, — я уж знаю. Фронтовики пьют крепкий. — Она подала мне чашку на блюдечке. — А вот ром. Ямайский. Его тоже фронтовики уважают. Хотите с чаем, хотите без чая. Фронтовики любят пить ром без чая. Я знаю. О, я теперь много кое-чего знаю. Насмотрелась. Может, еще покрепче?

— Спасибо. Отличный чай. Давно такого не пил.

— Прежде всего я должна извиниться перед вами, — говорила Гавронская. — Прошлый раз я не спросила, где вы живете. Спохватилась, когда вы ушли. Быстро оделась и за вами. А на улице, знаете, прямо осенило меня: мне нельзя к вам подходить: сын мой арестован и на вас может пасть подозрение. И я на расстоянии шла за вами до самого дома Петровых. Так неловко мне было! Вы свернули в их двор, но ни в одном окне свет не загорелся. А двор-то у них проходной. Я и растерялась: в дом вы вошли или дальше на Александровскую улицу? Петровы знают меня, их сын учился в гимназии с моим Борей. Сама я не могла зайти к ним, спросить, у них ли вы живете. Сразу бы начались разговоры! Я и послала нашу соседку уточнить. Милая такая девочка. Так я и узнала ваш адрес.

— Извиняться не надо, Ирина Владимировна. Я сам виноват. Конечно же, мне надо было адрес вам оставить. А я решил, что вы в институте узнали.

— Нет, в институт я бы не пошла, что вы!.. Но слушайте: я повидала Бориса! — Я как мог изобразил на лице нечто вроде удивления. — По вашему совету я написала заявление с просьбой о свидании и отправилась. Там у них часовой с ружьем и дежурный… Слушайте. Отнес дежурный куда-то заявление, я ждала. Можете представить, этот дежурный предложил мне сесть! Вернулся он, провел в кабинет к какому-то их начальнику. Паспорт мой вертел, вертел; смотрел, смотрел. Потом говорит: «После ареста вашего сына вы куда ездили из Екатеринослава?» — «Господи, — говорю, — никуда я не ездила! Куда же я поеду, зачем?» — «А двадцать пятого сентября вы где были?» — спрашивает. «Дома была. Дома». — «А вас кто-нибудь навещал?» Вы знаете, Иван Иванович, у меня сердце и остановилось. Никто не навещал, ответила я. А сама думаю: ведь вас могли видеть соседи! Могли донести. «Никто, никто?» — опять допытывается. И я, Иван Иванович, извините, решилась. Думаю, ведь вы студентом числитесь, открыто ходите по городу. Если им донесли, что вы приходили ко мне, нельзя скрывать. Иначе подозрение у них возникнет.

— Вы правильно поступили, Ирина Владимировна, — твердым голосом сказал я.

— Да, — говорю, — один студент Горного института недавно приходил. Хотел повидать Бориса, сказал, что в гимназии вместе с ним учился.

Тут он вскочил, Иван Иванович, провел к другому начальнику. А тот и начал допытываться: какой вы из себя, в чем одеты, какие волосы? Фотографии показывал, мол, нет ли на них вас. Вас там не было, Иван Иванович… Часа два так допрашивали меня. А потом выписали пропуск на свидание.

— И хорошо сделали, Ирина Владимировна, вы просто молодец. Если им еще и не донесли обо мне, то донесут. Если и сюда придут, сразу говорите: да, приходил студент, но фамилию свою он не называл. Назвался Иваном Ивановичем и все.

— Ох, вы сняли с меня камень…

— Но как Борис?

— Живой, здоровый, только бледный, чуть исхудал. Но синяков на нем нет. Сказал, что не били его, не мучили. Знаете, я принесла ему пирожков, вареную курицу. При мне все это осмотрели, тут же отдали ему. — Она вздохнула. — Он в основном спрашивал: как мое здоровье, как я питаюсь, носит ли Варварушка воду, ходит ли за продуктами? Все интересовало его! Потом спросил, не приходила ли Лида? Я только отрицательно покачала головой. А потом… Вы удивитесь моей находчивости. Куда ты, говорю тихо, положил рецепт на пенсне? Мне надо заказать, а то я читать не могу. Он с недоумением уставился на меня. Потом и говорит: «Поищи рецепт в книге Гоголя на двадцать четвертой странице третьего тома. Но лучше не заказывай пенсне до моего возвращения. Я надеюсь, скоро освободят меня. Я ни в чем не виновен. Вернусь, сам закажу, а то тебя могут обмануть…».

Прибежала я домой, нашла третий дом. Вон он лежит на подоконнике. Перелистала весь, ничего не нашла! И я ждала вас, Иван Иванович. Я ничего не понимаю. Я все тома Гоголя перелистала, все ящики и бумаги его перерыла, нигде об Андриевском ничего нет. Может, вы что-то знаете об этом? — Лицо ее, голос выражали растерянность, изумление, непонимание. — Ах, забыла сказать: есть еще третий том, лежал в Борином столе, он принес с работы. Помню, сказал, что кто-то оставил книгу в казарме. Но в нем я тоже ничего не нашла.

— Я взгляну на книгу?

— Ради бога! Ох! — Она закрыла лицо руками. — Может, Боря сказал так, чтоб просто что-то сказать? — спросила она сама себя.

Я раскрыл книгу на двадцать четвертой странице. Быстро взглянул на Гавронскую. Она пристально смотрела на меня.

На двадцать четвертой странице говорилось о посещении Чичиковым помещика Манилова. Читая, я перевернул страницу, и только в этот момент заметил на листе светлые точки между строчками и буквами. Я закрыл книгу.

— Действительно, здесь ничего нет. Какое-то недоразумение. А можно мне взять книгу почитать? — спросил я.

— Пожалуйста. Берите.

Я встал, она тоже и смотрела с мольбой на меня.

— Иван Иванович, — прошептала она, оглянувшись на входную дверь. — Но как же быть? Вы сами говорили, если Андриевский на свободе, то Боре ничего не грозит. Как же узнать, где капитан? Вы что-то скрываете от меня!

«Как играет!» — думал я.

— Ирина Владимировна, — строго сказал я, — скрываю что-то не я, а ваш сын. Он не доверился вам. Он же сказал, чтобы вы не заказывали пенсне, закажет он сам, когда вернется. Вот так. Но вы не очень волнуйтесь. Я через других людей попытаюсь найти Андриевского. А вы, если будут какие новости, сообщите мне. Договорились?

— Непременно, непременно!

Я откланялся.

Дома я закрылся в комнате, внимательно осмотрел исколотую страницу. Буквы были проколоты на шести строчках, но в слова не складывались. Это был шифр. С подобным шифром я уже встречался. Я выписал буквы алфавита сначала в прямом порядке, а под ним — в обратном.

На первой строчке страницы были проколоты следующие буквы: о, я, ы, ь, э, я, а. Под ними я выписал буквы верхнего порядка и получил слово садовая. Таким же образом я расшифровал остальное:

з, ъ, о, н, г — шесть;

п, я, ш, п, ъ, з, ч, м, ъ — разрешите;

э, ъ, п, т, м, н, г — вернуть;

э, я, з, м — вашу;

х, т, ч, ь, м — книгу.

Получилась фраза: «Садовая, шесть. Разрешите вернуть Вашу книгу».

За окном стояла темень. Лампа коптила, но мне было не до нее. Я упал на кровать, лежал, видя перед собой слова фразы, и повторял их… Да, то была удача!..


Итак, разложим все по полочкам. В книге зашифрован чей-то адрес. Слова «разрешите вернуть вашу книгу» — пароль. Том и страница совпадают с адресом Золотарева: третий том Гоголя, двадцать четвертая страница — улица Гоголя, дом 24, квартира 3. Значит, явившийся к Гавронскому агент сразу узнает два адреса: Садовая, 6 и Гоголя, 24 и пароль.

Но кто должен появиться и когда? Знают ли на Садовой, шесть в лицо того, кто должен прибыть? Вдруг там и сидит Андриевский, «маленький капитан в пенсне»? Или он у Золотарева? Но тот, кто появится из Крыма сегодня ночью, завтра или через три дня не встретится с Андриевским! Шифр — вот он, у меня. Мысли мои занялись Гавронской. О шифре, видимо, она понятия не имеет. Возможно, ее притянули к организации, о которой она ничего не знает. Но почему в таком случае следила за мной, особенно когда я взял книгу? Или показалось мне?

Утром я не пошел в институт. Несколько раз прогулялся быстрым шагом мимо столовой ЧК по противоположной стороне и встретил Фадеева, которого попросил передать Потапову, что срочно нужна встреча.

Я покружил по улицам минут тридцать. Потапов уже ждал меня на квартире. Он ходил туда-сюда по комнате, по его виду я понял, что он чем-то доволен.

— Здорово, Ванюша, студент, ваше благородие, — заговорил он, пожимая мою руку. — Чего ты весь в мыле? Вдовица тебя так взвинтила? Ха-ха! Ну, что стряслось? Выкладывай, потом уж я.

Лицо его посерьезнело, едва я поведал о шифре, о том, как мне удалось найти ключ к нему.

— Ну, скажи ты, ну надо же, — повторял он. — Це дило треба разжуваты. Ай студент, ай молодчага! Да тебя же наградить надо! — Он позвонил в ЧК, приказал усилить наблюдение за домом номер шесть по Садовой улице. — Как сама Гавронская? — спросил он, положив трубку.

— Думаю, об организации Андриевского она понятия не имеет. Настораживает меня только ее подозрительность. Или она дьявольски хитра, великолепная актриса, или ничего не знает о заговоре.

— Ладно. Узнаем. Однако слушай теперь меня. Мы получили вот какие сведения из Екатеринодара. Тамошние ребятки выяснили: уроженка станицы Кореновской Анна Дубровина, документы которой были у сбежавшей из госпиталя сестры милосердия, действительно служила в санчасти армии Буденного, понял? В январе месяце этого года Дубровина демобилизовалась, вернулась в свою станицу. Там прихватил ее тиф, в конце апреля она умерла. В больнице. А дядя невесты Гавронского Золотарев тогда еще заведовал больницей, ясно? Документы Дубровиной исчезли. У родных ее их нет. Какой вывод? Или невеста Гавронского Лидия стянула ее документы, или какая-то другая девица. По заданию Андриевского она, неизвестная нам, поступила в госпиталь. Она знала, что мост хотят взорвать и что с этим делом связан Федька Матвеев. Увидев его в госпитале, она испугалась, что он, придя в сознание, расскажет все. Тогда она ввела смертельную дозу морфия и сбежала. И надо думать, неизвестная и есть невеста Гавронского Лидия. Потому что нигде ее не найти. Ясно? В Новочеркасске, в Екатеринодаре, в Кореновской — ее нету. У Золотаревых ее нет, Гавронская ее и не видела, понимаешь?.. Где-то, значит, отсиживается. В госпитале она проработала всего одну неделю. Помнит ее только одна пожилая сестра, ее напарница, и главный врач. Они показали одно: сестра Дубровина красила губы, накладывала румянец. Косынка всегда закрывала ее лоб до бровей. И сестра еще показала, что Дубровина попивала, воровала спирт и морфий. Вот, студент, все сведения о ней… Идем далее. Загадкой остается для нас личность убитого у моста. Никто его не опознал, заявлений об исчезновении родственника, знакомого, соседа не поступило ни к нам, ни в милицию. Теперь о другом. Дом, где живет Золотарев с женой, принадлежит Сазоновой Елизавете Петровне. У нее двое детей, сын четырнадцати лет, дочке десять. Муж ее, Сазонов Степан Тихонович, — владелец самой крупной в городе паровой мельницы. Ушел с войсками Деникина, до сей поры не вернулся. Занимают Сазоновы квартиру номер один. Квартира номер два пустует, в коммунхозе ее взяли на учет. Прежде жил в ней инженер, он был управляющим на мельнице Сазонова. Где теперь он — неизвестно. За домом ведется наблюдение. Пока никто подозрительный к Золотаревым не приходил. Все, пожалуй. Пойдешь ты на Садовую, шесть или нет, решим погодя. Пока можешь прогуляться по Садовой, со стороны погляди на дом осторожно, небрежно, не привлекай к себе внимание. Специально ни за кем не следи. И последнее: сюда больше не приходи, возле чека и не появляйся — это заруби на носу. Вот ключ от десятого номера горсоветовской гостиницы. Пусть она станет пока твоим вторым домом. Можешь изредка и ночевать там. В номере телефон. Ежедневно по дороге в институт звони мне. И учти: за тобой могут вести слежку. По дороге в гостиницу следи, нет ли хвоста.

— Гавронскую навестить? — спросил я.

— Пока нет нужды. Если опять письмом позовет, сходишь. Да, чуть не забыл: в номере стоит полковой денежный ящик. Если что, я оставлю в нем тебе записку. Проверяй ежедневно, ключ от ящика носи с собой. Ну и все. Ступай, Иван Иванович. — Он пожал мне руку. — Спасибо тебе за Садовую, шесть. От всей души.


Я побывал в номере, посидел за столиком и отправился в столовую. Когда обедал, то сосед по столу рассказал мне, как пройти на Садовую улицу, и я отправился туда.

Улица оправдывала свое название. Палисадники домов, заросшие сиренью, акацией, разделялись только проездами к воротам. Дома утопали в садах. Возле лавочек земля утоптана, шелуха от семечек. Забор дома номер шесть высокий, без щелей. Во дворе, захлебываясь, гремя цепью, залаял пес. Над калиткой прибита жестянка: Садовая, 6. Тарасов А. В.

Я оглянулся: улица была пустынна, только мальчишки гоняли колесо по дороге да древний старик в черном картузе сидел на лавочке. В конце улицы я постоял, озираясь. Обратно пошел по другой стороне. Минут десять посидел на лавочке наискосок от шестого дома. Тихо было. Только колесо мальчишек повизгивало. Мимо прошел парень в рубахе навыпуск, в сером пиджаке и с котомкой за спиной. На меня он не взглянул.

Я не ждал, что в шестой дом кто-то придет или выйдет из него. Ну а вдруг?

И вот «вдруг» случилось.

Во дворе шестого дома весело залаяла, повизгивая, собака. Калитка открылась, появилась высокая и стройная девушка в темно-синем платье, с продуктовой сумкой в руке. Она пересекла улицу, направилась в мою сторону. «На ловца и зверь бежит», — подумал я и с равнодушным видом оглянулся. Подобных красавиц я не видывал. Свежий румянец, тонкие брови над карими глазами. Волосы прибраны на затылок, только на щеку падает локон. Она думала о чем-то своем и шагала так, будто старалась идти по одной какой-то полоске.

Что случилось тогда в моей двадцатидвухлетней голове — до сих пор понять не могу. Я пялил глаза на ее нежный румянец, на глаза и губы, а едва она поравнялась со мной, я встал, чуть поклонился и произнес:

— Здравствуйте. Разрешите вернуть вашу книгу.

Она вздрогнула, остановилась. Глаза ее сделались еще больше и уставились на меня.

— Господи, — прошептала она. Глаза ее на секунду закрылись. — Боже мой, наконец-то.

Помню, вдруг за калиткой женский голос визгливо закричал:

— А ну геть витцеля, поганец! Паки ж ты будешь шкодить на кучене?

И девушка словно очнулась, быстро пошла вперед. Я за ней. Мы пошли рядом.

— Я совсем забыла, какую книгу вы у меня брали. — Она смотрела перед собой. — Напомните мне, пожалуйста.

— Третий том Гоголя. Когда можно вам принести книгу?

— Сегодня или завтра. В шесть вечера, как вам удобнее. — Я увидел глаза ее. — Лучше бы сегодня. — Она улыбнулась.

— Я смогу завтра. Только завтра.

— Хорошо.

На углу она подала мне руку.

— Наконец-то, — тихо сказала она, — сколько я ждала! До завтра.

— До завтра.

Я смотрел ей вслед. Она удалялась, наклонив голову, опять ступая так, будто стараясь идти по одной линии. Сворачивая за угол, она оглянулась и скрылась, а я поплелся по улице. Мне не хотелось идти ни домой, ни в гостиницу. Мне вдруг стало жутковато — что я натворил! Потапов уже, конечно, что-то затеял, а я испортил… А если она сейчас же сообщит Андриевскому? А если сегодня прибудет из Крыма настоящий агент к Гавронской и догадается о провале явки? А вдруг у них и еще явка имеется на случай провала одной? Непременно есть. Что тогда? Тогда наша операция лопнула. Андриевский еще глубже спрячется. Надо спешить. Если агент появится, надо взять сразу.

Я бросился в гостиницу, позвонил Потапову. Четко, кратко доложил ему о случившемся. Я слышал его дыхание.

— Сейчас приду, — произнес он.

— Всего я мог ждать от тебя, студент, — заговорил Потапов, быстро войдя в номер, заперев дверь, — но такого! Увидел красивую девку и отчебучил! Сам и расхлебывать будешь, учти. И считай, в рубашке ты родился, ежели обойдется все благополучно. — Я стоял навытяжку. — Как ты мог? Как ты мог? Мы за ночь и день не узнаем, кто сидит в шестом доме! А в соседних домах? Андриевский знает всех офицеров своей контрразведки. Прикинешься ты новеньким — ладно. Но у капитана свой пароль может быть. Эх! Вот шлепнут тебя завтра из-за угла. Либо сегодня в кровати зарежут. Она куда шла?

— Не знаю.

— Не знаю! Хоть бы позвонил прежде, я б дежурного отправил туда. Людей же нет, только вечером прибудут. Неужели провалил дело? — Он уставился на меня. Я молчал. Он нервно рассмеялся. — А я только что перед Турло распинался, какой ты прирожденный чекист. Погоди, останешься жив, будет тебе награда и поощрение!.. Но давай думать, как расхлебывать. Во-первых, до пяти часов завтрашнего дня из гостиницы ни шагу. Обедать, ужинать будешь в здешней столовой. Сиди и думай, что скажешь своей красотке, если свидание состоится, если она уже не смылась, не катит куда-нибудь в поезде. Ты должен знать, почему не взорвали тогда мост. Ты должен повидаться с Андриевским. Ясно? И выстраивай на этом свою интеллигентскую игру.

Я готов был провалиться, куда-нибудь исчезнуть.

— Да не стой истуканом. Сядь. — Он тоже присел на стул. Тут же встал, ударил меня по плечу. — Ладно, Ванюша, — сказал он, — унывать будем после. Когда узнаем, что все рухнуло. А пока есть надежда. Иди пообедай — вот тебе талоны. Кормят здесь хорошо. До моего прихода или звонка — ни шагу из гостиницы.

До трех часов следующего дня я извелся, сидя в номере. В гостинице газетный киоск не работал, почитать было нечего. Я обдумывал, что говорить на свидании с ней, как вести себя. А на память пришел страшный случай из фронтовой жизни. И никак я не мог выгнать его из головы. Под хутором за Доном белые захватили меня и четырех бойцов спящими. В кармане моих брюк нашли печать военкома полка. За деревней у стога сена расстреливали бойцов по одному.

— Смотри, комиссар, как мы твоих шлепаем, а тебя шлепнем последним!

Но не успел офицер это сказать, как позади солдат ухнул наш снаряд. Меня сбило с ног, чуть контузило. Три солдата и офицер лежали мертвыми, два солдата убежали. Я забрался в стог. Потом увидел наших кавалеристов, побежал искать свою часть.

И вот вспомнилось не то, как бежал искать своих, а те минуты, когда меня вели к стогу сена. Ужасное было состояние.


Вечером в городе постреливали. Ровно в час ночи, что я отметил, взглянув на часы, из коридора донесся какой-то шум. Двери в номере были двойные. Внутренняя с обеих сторон отделана плотным и толстым войлоком. Такую дверь даже пуля из карабина не пробила бы. Номер мой находился в самом конце коридора. Против моей двери — дверь кладовой. Кто-то топтался, ругаясь, звеня ключами. На первом этаже раздался выстрел. Звеневший ключами выругался, побежал прочь. Я выглянул. Человек уже сворачивал за угол к лестнице. Донесся звон разбитого стекла. Кто-то высадил окно. И стало тихо. Я постоял еще некоторое время, прислушиваясь. Закрылся. Минут через пять в дверь сильно постучали. Я взял пистолет из-под подушки, сунул за пояс и надел китель.

— Кто там? — спросил я.

— Заведующий гостиницей. Откройте, Буданцев.

Вошли заведующий и мужчина средних лет. Лицо его было в каплях пота, он тяжело дышал. Это был работник угрозыска.

— Вы выходили из номера? — спросил он.

— Нет, — сказал я. — Я только выглядывал.

Они переглянулись.

— Я услышал шум в коридоре. Кто-то хотел открыть кладовую. Когда внизу раздался выстрел, этот «кто-то» побежал. И я выглянул.

— Вы видели бежавшего?

— Я успел заметить, что он в черной рубашке навыпуск, в таких же галифе и в сапогах.

— То Винников был, — сказал заведующий.

Он что-то шепнул работнику угрозыска.

— Двери какого-нибудь номера открывались?

— Я не видел. Когда выглядывал, все были закрыты. А что случилось?

— Продуктовый склад наш в подвале ограбили, — сказал заведующий. — Дежурная сказала, один из бандитов на второй этаж побежал. А из пятого номера видели, что ваша дверь открывалась.

Они ушли. Я слышал, как стучали в другие номера. Стянув сапоги, сняв китель и сунув пистолет под подушку, я лег. Я думал о грабителях, об Андриевском, Гавронской и Гавронском. О том, что, если я провалил операцию, покончу с собой. Странно, но мысль такая немного вроде бы успокаивала. Думал о родителях. Но то и дело видел перед собой красавицу: как она удалялась от меня по улице, наклонив голову и вроде бы стараясь идти по одной какой-то линии. Нет, думал я, девушка с такой яркой и свежей красотой, с такой искренностью в глазах не может быть шпионкой.


Потапов пришел не в три, а ровно в двенадцать. В руке его был портфель. Значит, собрался куда-то ехать. Я сразу отметил, что на лице его нет вчерашней угрюмости. Он бросил портфель на стол.

— Ну и везучий ты, студент, — сказал он, садясь на кровать. — В рубашке родился. Быть тебе чекистом. Я так тебе скажу. И Турло говорил подобное: кто в самом начале действует самостоятельно, из того потом получается чекист. А который сожмется, шагу не ступит без приказа, того сразу уж сажай в канцелярию. Но она, студент, дьяволица настоящая…

Я сидел на стуле, смотрел на Потапова, стараясь не пропустить ни одного слова.

— Шестой дом на Садовой принадлежит Тарасову Александру Васильевичу. Красавицу, которая сейчас там живет, зовут Ксенией Петровной Тарасовой. Она племянница Тарасова, прописана у него. Тарасов служил у Деникина, но в Крым не побежал, сдался нашим. По дороге в Екатеринослав он заехал в Синельниково, где жил его брат. Брат погиб на фронте, жена его умерла еще пять лет назад. Двадцатилетняя Ксения жила одна. Тарасов продал дом брата, а племянницу привез с собой. До недавнего времени он работал весовщиком на паровой мельнице Сазонова, в доме которого живут Золотаревы. Тарасова сейчас нет дома: недели три назад он уехал в Харьков по каким-то делам, до сих пор не вернулся. До отъезда дяди Ксения работала в конторе мельницы. Теперь же на работу не ходит. Бывает на базаре, в магазинах.

Пойдешь завтра к ней, студент. С книгой Гоголя. В доме у нее никого нет. Кобель — страшный. Волкодав. Но ты его успокоишь — дашь снотворное… в сосиске.

Я коротко изложил Потапову свой план. Скажу, что прибыл узнать, почему не взорвали мост. Ведь взрыв моста создал бы панику у красных. И они не угрожали бы нам, то есть белым, с севера. А Екатеринослав был бы отрезан от Москвы. Я не попрошу встречи с Андриевским, а потребую — он отвечает за мост. Ну, попытаюсь узнать, кто именно должен был взорвать, знает ли она, что тот человек убит. Дядя ее недели три назад уехал куда-то — а не он ли убит-то? По времени судить, — может быть, и он. Если она знает что-либо о мнимой Дубровиной, отравившей Федьку, — выведаю. Расскажет.

— Толково, толково. Очень толково, — кивал Потапов. — Но помни, Иван: они не дураки. Они собаку съели на разных шпионских хитростях. Андриевский — у-у волк. А красотка после встречи с тобой пошла в магазин и по дороге ни с кем не разговаривала, ничего никому не передавала. Во всяком случае ребята не заметили. А если днем сегодня что-то обнаружится, допустим, что прибыл настоящий связной, а?

— Я думал об этом, — сказал я.

— Терять заговорщикам нечего… Они на все готовы… Но ничего, Ваня. Дом обложим. Вооружиться ты должен основательней. И явишься к своей актрисе в другой одежде, этаким франтом гражданским. Такой фортель на нее подействует, а к тому же мои ребята тебя по костюму узнают. И ежели появятся те, с ними мои и в потемках тебя не спутают. В три часа жди меня. А пока сбегай к старикам своим. Узнай, нет ли письма от Гавронской, не спрашивал ли у них кто о тебе. Ну, скажи им, мол, в институте начались эти самые зачеты, и ты изредка будешь ночевать у товарища, с которым вместе готовитесь. Шпарь.


Письма от Гавронской не было. Опять Петровы встретили меня так, будто я их сын и вернулся с того света. Я рассказал им о зачетах. Дома я сидеть не мог, до трех часов мне надо было что-то делать, двигаться. Я побывал в институте. Пообедал и посмотрел газеты. Из них узнал только, что белополяки все тянут с подписанием мира. О положении на Южном фронте говорилось мало. И ничего конкретного. Значит, дела там не ахти.

В начале четвертого Потапов ввалился в номер с чемоданом в руке.

— Переоденься. — Он тяжело опустился на диванчик.

— Что с вами, Василий Николаевич? — Я впервые нарушил запрет, назвал шефа подлинным именем.

— Ничего. Переодевайся.

В чемодане был костюм из темно-синего бостона английской фирмы, о чем говорила этикетка, белая рубашка, два голубых галстука, фетровая шляпа, английские новенькие туфли, носки и светло-серый плащ-накидка. Браунинг. На кобуре две широкие шелковые ленты с застежками. Туфли и костюм будто изготовили для меня по мерке. После сапог и мундира я чувствовал себя прямо-таки способным не ходить, а летать.

— Добре, студент. Ученые говорят, бабы подвержены каким-то эмоциям. Особенно красавицы. Ты со своей внешностью должен сразить красоту. Но не раскисни, Ваня. Бери ее за жабры. Вторую пушку давай прилажу под левую руку… Возможно, красавица поведет тебя на вторую явку. Там потребуют сдать оружие. Отдашь один, второй останется… Добре. — Он приладил пистолет.

Я надел пиджак.

— Добре.

Я гляделся в зеркало, не узнавая себя. Приседал, разводил локти, осваиваясь с костюмом.

— Какие вести с фронта? — спросил я. Он молчал. Он спал, откинувшись к стене. Позже я узнал, что Потапов последний год спал только вот так урывками. И в дороге, когда ехал куда-нибудь. Работников было мало. Массу времени отнимали докладные, поступавшие в отдел Потапова. Гражданская война — самая сложная из всех войн. Брат идет против брата, отец против сына.


Было уже ровно пять. Я потренировался выхватывать пистолет из-под мышки. Чтоб освоиться в новом наряде, я хотел прогуляться по городу, зайти в ресторан. Я решил не будить Потапова, но едва открыл дверь, он очнулся.

— Готов? — произнес он. — На фронте особых изменений нет, — сказал он. Видимо засыпая, слушал мой вопрос. — Есть слух, будто Первую Конную к нам перебросят против Донского корпуса… Хорош красавец, — проговорил он, оглядывая меня. — Да, чуть не забыл. — И он подал мне две сосиски, завернутые в вощеную бумагу, для собаки Тарасова — на всякий случай.


Взяв пакет с томиком Гоголя, бросив плащ на плечо, я прошелся с беспечным видом по центральной улице. Вернулся и зашагал по маршруту, намеченному Потаповым. Чтоб наши увидели меня.

Солнце уже опускалось к горизонту, освещало крыши домов, макушки тополей и кленов, когда я оказался на Садовой улице. Люди возвращались с работы. Встречные задерживали шаг, косясь на меня. Пройдя мимо, оглядывались на неизвестного франта. Мальчишки и девчонки откровенно пялили на меня глаза. Шел я небрежной походкой. Но на душе было тревожно.

Вот и заветная калитка.

Едва я остановился, зазвенела цепь, кобель захрипел, залаял. Я толкнул калитку, но ее тут же открыла Ксения. На ней было то же шелковое платье. На ногах те же туфельки на каблучках. Девушка подала руку.

— Хозяйка третьего тома Гоголя, который вы так долго не возвращали, — представилась она, шутливо улыбаясь. — Я уж боялась, что вы не придете.

Я пожал ей руку, назвал себя и прошел в сад вслед за ней.

— В доме есть посторонние? — спросил я.

— Нет, что вы?! Никого нет. Приходила соседка. Я быстро ее выпроводила. Дом пустой.

Я перевел дух. Она, конечно, могла солгать, но голос ее, глаза, улыбка заставляли ей верить. Собака уже только хрипела, захлебываясь злостью.

— Сейчас успокоим его. Идите за мной. Но к нему не подходите. Он умница. Пиратка! — Кобель бросил лапы на ее плечи, лизал ее руки. Но на меня зло поглядывал. — Успокойся, глупый, — говорила она, — у несносный! Свои все, понимаешь? Тут свои. Он поймет все, — сказала она мне.

Прямая дорожка разрезала сад на две половины. В конце сада я увидел забор и белевшую калитку, о которой говорил Потапов. В доме за забором жила семья рабочего со сталелитейного завода. По просьбе Потапова рабочий принял временно на квартиру двух парней.

Пират успокоился и лег.

— Все, — сказала Ксения, — знакомство состоялось. — Сад хотите посмотреть?

— С удовольствием, — ответил я. — Она прошла вперед. Я незаметно бросил Пирату сосиску и услышал, как он клацнул зубами.

— Послушайте, — заговорила Ксения, едва я поравнялся с ней, — вы так выглядите, что вся улица, думаю, уже толкует о вас. — В голосе ее была тревога.

— И отлично, — сказал я, глядя перед собой. — Пусть погалдят. Знаете, когда кто-то прячется в кустах, кому нужно, все равно его увидит. А когда человек открыто гуляет, скажем, в парке в самом экстравагантном наряде, его все заметят, поболтают о нем, но особого внимания он к себе не привлечет. Как вы думаете?

— Пожалуй, верно. Но я вас даже не узнала сразу. Такой шикарный красавец! Я даже растерялась, честное слово!

— А местным туземцам шепните: это, мол, студент из Горного института. Я убежден, у них о студентах самое превратное представление. Знаете песенку: «От зари до зари, как зажгут фонари, вереницей студенты шатаются…» По этой песенке они и судят о студентах. Живут студенты на вашей улице?

— Нет. Кажется, нет таких.

— Отлично… Вы на днях открытку или письмо получали?

— Нет. — Она остановилась. — Ничего не было.

— Странно… — Голос мой был сух, даже строг. Я мутил воду, как говорится, но на нее не смотрел: она притягивала меня к себе все больше и больше. — А на той неделе тоже не получали?

— Не получала, Иван Иванович! Я извелась вся, поймите! Жду, жду, томлюсь, места не нахожу. И даже весточки никто не подаст! Ведь с ума сойти можно!

— Почтальона вашего вы хорошо знаете?

— Ах, не думайте этого: безобидный совершенно.

— Послушайте, почему я вас в ставке нашей никогда не видел?

— Господи, меня подозревают в чем-то? — Она остановилась. Я только мельком взглянул на нее.

— Нет, нет, что вы!.. Давайте ходить. Пусть соседи любуются. А вы улыбайтесь. Как вас можно подозревать! Но в ставке никто не говорил мне о вашей красоте. Уж поверьте: мне бы все уши прожужжали, если б вас хоть однажды кто-то из наших видел!

Она засмеялась.

— Меня не знают там. Меня Андриевский знает. И еще какой-то тип. Неприятный.

Я усмехнулся:

— Чем же неприятный?

— Ухмылялся как-то противно. Фу! Мне подумалось тогда, что он из бандитов.

— Уж не Федорченко ли?

— Фамилии не знаю. Андриевский никак не называл его. Здоровенный такой. Спал на веранде.

Меня подмывало спросить, когда именно жил здесь Андриевский, но я сдержался. Рано спрашивать. Время еще есть. Из сада было видно крыльцо соседей справа, на нем никто не появлялся. Вдруг ребята отлучились или уснули? Я злился на них.

Едва солнце село, быстро погасла заря, стемнело. Яркие осенние звезды усеяли небосвод. Мы пошли к дому. Пират лежал в будке и не подал голоса.

— Видите, уже считает вас за своего, — сказала Ксения.

Поднявшись на крыльцо, я увидел освещенную веранду соседей. Двое сидели за столиком и пили чай. Отлично.

В доме Ксении стояла темень.

— Держитесь, — Ксения подала руку. Она зажгла лампу в столовой.

Я увидел огромный и тяжелый буфет с посудой, на котором стоял ведерный тульский самовар и две вазы с яблоками и грушами. Посреди комнаты большой овальный стол человек на пятнадцать. По углам фикусы в кадках. Пузатый комод. Над комодом зеркало в ореховой оправе. Часы на стене.

— Осваивайтесь, я сейчас, — и она вышла из столовой.

Я быстро прошел в гостиную. Мягкие кресла, диван, круглый столик, на нем астры в кувшине. Ломберный стол с двумя подсвечниками. Книжный шкаф. На стенах две картины в золоченых рамах. На одной рогатый олень пил воду из лесного озерка, на второй скакал на коне всадник, похожий на Петра Первого. Он смотрел, обернувшись, на меня. Правой рукой указывал на клубы дыма на дальнем плане картины. И вдруг в высоком трюмо я увидел себя во весь рост. Это был не я, на меня строго смотрел высокий, бледный, худощавый франт.

— Ну и ну, — произнес я вслух. Услышал ее шаги, опустился в кресло и прикрыл глаза ладонью. По шелесту платья я догадался, что она села против меня.

— Итак? — услышал я вопрос. Отнял руку от глаз и весь напрягся. Она сидела в кресле, закусив нижнюю губу, и в правой руке держала револьвер. Я отчетливо видел в отверстиях барабана желтые пульки. Револьвер чуть дрожал в ее руке.

— Итак? — повторила она. — Почему писали мне сюда, а не в контору мельницы?

Мысли мои метались. Я упоминал о почтальоне! Зачем? Вот где я дал осечку: я не мог знать ее адреса! Покуда не заполучу томик Гоголя. Влип? Я откинулся на спинку кресла, смотрел на нее, но видел курок. И палец ее на гашетке.

— Письмо и открытка были посланы на имя Тарасова. Не мной, — сказал я, стараясь говорить спокойно и убедительно. — Я не мог писать, потому что не знал вашего адреса. И не имел права писать. Положите вашу игрушку, она, кажется, заряжена.

— Да, заряжена, — быстро заговорила она. — Я сама заряжала. — Лицо ее перекосила гримаса. — Я сама заряжала, я четвертую неделю сижу в этом доме, никто не появляется! Я с ума чуть не сошла! — Она швырнула в меня револьвер. Я схватил его.

Ее колотило. Я бросился на кухню, где и в чем вода у нее, я не увидел. Одна бутылка с вином на столе была откупорена. Я плеснул вина в чашку, принес ей. Она металась в кресле.

— Отца убили, мать умерла, Василька, жениха моего, убили… А вас никого нет! Я не могу ехать в Харьков, в Екатеринодар, я должна ждать, ждать, ждать!

Зубы ее стучали о края чашки. Она поперхнулась вином, закашлялась.

— Успокойтесь, успокойтесь, — повторял я. Взял ее на руки, положил на диван. — Успокойтесь, — шептал я, гладя ее лицо, виски, волосы. — Я здесь, я с вами… Успокойтесь… Немножко выпейте…

Она сделала три глотка. Лицо ее стало бледно, щеки провалились.

— Сейчас пройдет, — шептал я, — я с вами…

Она перестала дрожать.

— Вы не уходите? — прошептали ее губы.

— Нет, я с вами. Не ухожу, не ухожу, — гладил я ее волосы.

Она забылась. Уснула.

Я проверил двери — заперты. На кухне залпом выпил чашку вина и сам как бы очнулся. С ее револьвером в руке вышел во двор. Темень стояла кромешная.

— Пират, — позвал я.

Кобель не отозвался, но цепь слабо прошуршала по земле. Я бросил в будку вторую сосиску.

Возле забора я чиркнул спичкой, освещая свое лицо. Тотчас из-за забора донесся кашель.

— Все спокойно, — негромко произнес я, — может быть, останусь ночевать.

Мне ответили покашливанием.

Она спала в прежней позе. Дышала ровно, румянец проглянул на лице. Как она была прекрасна!

Я решил осмотреть дом. Из кухни черный ход вел на веранду коротким коридорчиком. Ни слева, ни справа я не увидел двери в стенах коридорчика. Я постучал по стенам — капитальные. Со стороны веранды дверей больше нет. Выходит, какое-то помещение в углу дома без входа? Из подвала должен быть лаз. Непременно. Надо днем проверить.

Я вернулся в гостиную, опустился в кресло. Часы в столовой пробили полночь. Мне хотелось есть, живот подвело.

Ксения открыла глаза, быстро вскинулась, присмотрелась ко мне.

— Боже мой, я спала? — спросила она, силясь что-то вспомнить.

— Немножко подремали, — сказал я, улыбаясь.

— Мы не ссорились с вами?

Я засмеялся.

— Нет. Вы во сне ругали Андриевского. Еще кого-то, кажется, самого Врангеля.

— Пусть. — Она встряхнулась, встала. — Я извелась здесь. Ночью бояться стала, почти не спала. — Она улыбалась. — Вы похожи на одного человека. Я потом скажу — на кого. Первый час ночи! Вы голодны? Конечно же! Пойдемте на кухню. Там чисто, уютно.

Мы разогрели на примусе борщ.

— Соседка научила настоящий украинский борщ варить, — похвасталась Ксения.

Она выпила большой бокал вина. Румянец разлился по ее щекам.

— Вы похожи на Василька, — сказала она, положив подбородок на руки, в упор разглядывая мое лицо.

— На Василька? — сказал я. — Это что еще за фрукт?

— Вовсе не фрукт. Мы любили друг друга, когда я еще в гимназии училась. Он был сыном наказного атамана. Закончил Кадетский корпус. Хотел поступить в кавалерийское училище. А тут большевики, красные… Убили его под Новочеркасском в январе этого года. Последнее время воевал в танке, которым командовал французский офицер. Танк провалился на каком-то мосту.

— Откуда вы узнали такие подробности? В газетах писали?

— Нет, не из газет. Андриевский все рассказал.

— Он был там во время сражения?

— Люди его были… Видели. У него сведения всегда верные.

Если бы она знала, что Василек ее, возможно, жив! Я участвовал в бою под Новочеркасском, был на мосту, где провалился танк. Возле танка лежал один убитый — французский офицер. Бойцы сказали мне, что зарубили только его одного, чтобы иностранцы не лезли в наши русские дела, а двух русских офицеров забрали в плен. Один из них, наверное, и был Василек. Значит, Андриевский ей наврал. Зачем? Чтобы еще больше настроить против красных?

Я давно не пил вина. В голове шумело. Мне хотелось спать. «Не раскисай!»

— Завтра я увижу Андриевского?

Она покачала головой. Глаза ее сузились, что-то змеиное появилось в облике.

— Он мне срочно нужен. Почему он не взорвал мост при нашем наступлении? — Я ударил ладонью по столу и постарался строго посмотреть на нее. — Он сорвал всю операцию по взятию Екатеринослава. После взрыва моста наши должны были возле Александровска форсировать Днепр и двинуть на город. Он не отрезал город. Почему? Кто виноват?

Она вдруг расхохоталась.

— Послушайте… Вы в каком звании? — спросила она. В глазах и в голосе ее скользнула усмешка.

— Не имеет значения, — сказал я.

— Не доверяете мне? — усмехнулась она. — Да послушайте: я давно уже не глупая гимназистка! Что вы изучаете меня, следите за мной! Я же вижу! Где мой револьвер?

Я положил револьвер на стол. Она сунула его в сумочку, которую спрятала в большую хозяйственную сумку.

— Конспирация, — покачал я головой. — Вам бы маленький дамский браунинг.

— У меня был. Андриевский ваш забрал перед отъездом. Испугался, я натворю чего-нибудь. А я у дяди нашла новый. Ведь каждую минуту я ждала ареста. Вы слышали про чека? Просто так я бы не сдалась. Рассчиталась бы, а потом себя.

— Гавронский не выдаст? — спросил я. — Он же в чека, вы знаете? Мне мать его сообщила.

— Гавронский ничего не знает. Он не в организации. Андриевский прежде где-то встречался с ним в дорогих кабаках. Гавронский проиграл ему много. Жених!

— Ваш?

— Да. Из-за меня и согласился подержать у себя Гоголя.

«Лидия!» — мелькнуло в моем мозгу. Мать умерла, отца убили и Василька тоже. А Гавронский — жених! Она — Лидия! Но какова ее роль? И зачем в томике Гоголя зашифрован адрес ее дяди и врача Золотарева? Возможно, она и не знает об этом, сделал так Андриевский. А дядя знает об организации?

— Да скажите мне, — услышал я шепот, — чем все кончится для нас? Будет какое-нибудь задание или через фронт уйдем?

Вот что сверлит ее мозг!

— С кем из ваших я могу здесь встретиться? — спросил я.

— Да не ловите вы меня! — воскликнула она. — Вы же отлично знаете: я не имею права назвать вам ни одного адреса! Даже сам Врангель прибудет, я не скажу. Иначе завтра же я получу пулю. Будто вы не знаете Андриевского!

— Мне он нужен.

— А я не знаю, где он… Но скоро я стану свободной!.. Я знаю адрес одного человека в Харькове, ему я должна принести томик Гоголя. Человек сведет меня с капитаном. Я расскажу о вас и — свободна!

— Как свободны? — строго и с удивлением спросил я.

— Из этого дома уйду. В любом другом месте смогу жить. Все. — Она потянулась. — Я спать хочу. Вы уже спите. Посмотрите на себя. Господи! — Она встала, быстро поцеловала меня, убежала в комнаты.

Я сидел. Сон будто рукой сняло.

— Василек! — позвала она меня. Она уже стелила мне на диване в гостиной. — Я буду звать вас Васильком. Хорошо? — Она смеялась. — Вы очень похожи. Он такой же был стройный и красивый. Он был настоящим офицером. Когда мне ехать в Харьков? Вот это от вас зависит. Когда?

— Я вам скажу завтра. Или послезавтра скажу. В городе у меня есть одно дело.

— Не знаю, но догадываюсь. Еще одна явка на Железнодорожной? Я только слышала. Я хитрая. Я все слышу, все вижу. — Она упала в кресло. — Еще день, два продержусь здесь, а там…

Я насторожился, присмотрелся к одному из окон.

— Да не бойтесь вы, никого там не может быть. Пират мигом учует! А у меня и сон пропал! Ха-ха! Знаете, Василек, выпьем еще вина? Такой день, такая ночь! Будем кутить. И пошли все к чертям!

Она принесла вазы с яблоками и с печеньем, вино в графине и высокие рюмки. Скрылась в спальне и вернулась с гитарой.

— Прикрутите, Василек, фитиль в лампе…

Как она пела! Она спела «У камина», «Отцвели уж давно хризантемы в саду», «У вагона я ждал». И под конец любимые свои: «Вот вспыхнуло утро, румянятся воды», «Белой акации гроздья душистые». Она пропела их дважды. Вдруг заплакала, бросила гитару и убежала в спальню. Я посидел, с трудом встал, разделся. Сунул пистолет под подушку и лег, положив руку на пистолет.

«Дело сделано, — думал я, — должно быть, капитан запретил ей открыть свое настоящее имя… Хорошо… Капитан… Доберемся мы до тебя…»

В доме было тихо. Лампу я не потушил. Слабый ее свет освещал стол, небольшой круг пола. Тикали часы. Вдруг я услышал какой-то шорох. Где? Я приподнялся на локтях. Лидия слабо вскрикнула в спальне и тут же появилась в гостиной в одной рубашке. Лицо ее выражало испуг.

— Что такое? — произнес я, держа руку под подушкой, и сел.

— Мне страшно, Василек, — шептала она. — Второй наган я храню под матрацем. Он лежал с правой стороны, у самого края… И взведен всегда был, Василек… Кто-то был днем в доме, Василек… С левой стороны лежит, курок спущен. А ведь спальню я запираю! — Она вздрагивала.

Я понял, что ребята наши днем пошарили в спальне.

— Успокойся. Со мной не бойся… Пират же молчит.

— Я не пойду туда. Я посижу здесь.

— Сиди. Будь со мной. Успокойся.


Проснулся я в полдень. Солнце заливало гостиную. Лидия спала. Голова ее лежала на моей руке.

Ночью она открылась мне. Как я и догадывался, она не Ксения, а Лидия Золотарева. Отец ее из дворян, окончил в свое время Николаевское кавалерийское училище. На германском фронте командовал полком донских казаков, заслужил Георгия, шашку в серебряных ножнах. После ранения его назначили начальником Новочеркасского кадетского корпуса. Гимназисткой Лидия мечтала о женских курсах в Киеве, хотелось и актрисой быть. Красные разрушили все ее мечты. Осенью прошлого года она уехала из Новочеркасска к дяде в станицу Кореновскую. Там впервые увидела Гавронского, Андриевского. В начале июня Андриевский опять был в Кореновской. Он и рассказал, что в боях за город почти полностью была уничтожена дроздовская дивизия и отряды Кадетского корпуса, которыми командовал отец Лидии. Отец погиб. А мать ее при наступлении красных уехала в Екатеринодар, где умерла от тифа. Тогда же Андриевский поведал ей и о гибели Василька.

— Со мной впервые случилось что-то ужасное, — говорила она. — Я бросилась бежать куда-то и больше ничего не помню. Потом мне рассказали: я девять дней пролежала. Никого не узнавала… Я бы, может, с ума сошла. Но дядя спас. Он опытный врач… И вот тогда в Кореновской оказался Борис Гавронский. Предложил мне руку и сердце, защиту в жизни от всяческих бед. Я дала согласие. Я бы за любого тогда вышла!

А потом опять в Кореновскую приехал Андриевский. Он-то и вдолбил ей в голову: мстить красным за все то зло, которое они принесли ее семье.

— Я вступила в организацию. Дядя ничего не знал и не знает. Он врач опытный, но чудак. Старого пошиба человек. Ему что свои, что красные — одинаково. Он тех и других лечит. Сейчас он здесь живет, в городской больнице работает…

Лидия уехала из Кореновской вместе с Андриевским, захватив документы сестры милосердия Анны Дубровиной. В Синельникове их ждал Тарасов, бывший денщик Андриевского. Тарасов выкрал паспорт у своей племянницы Ксении и под именем Ксении поселил в своем доме в Екатеринославе Лидию.

Для отвода глаз Лидию по паспорту Ксении оформили счетоводом в конторе паровой мельницы. А по документам Дубровиной она стала работать в госпитале. Собираясь на смену, Лидия сильно румянилась, мазала брови, губы.

— Одевалась я так, что никто бы не узнал меня. Притворялась, что пью водку и даже спирт, представляешь? — говорила она с таким видом, будто притворство это было самым страшным в ее деятельности. — Налью воды в стакан, выпью разом. Водой же запью. «Закусывать мы непривычны», — скажу напарнице. А она только глазами хлопает!..

В госпитале Лидия добывала документы, которыми снабжала офицеров, пробиравшихся в Крым. Морфий она таскала из госпиталя, отдавала Андриевскому. О том, что мост должны взорвать, Лидия знала. Еще во время летнего наступления Врангеля мост должны были взорвать. Но летом акцию ставка отменила. В сентябре оттуда передали приказ: едва захватят Александровск и Синельниково, мост взорвать. Федьку Матвеева, денщика Гавронского, Лидия видела один раз, когда Гавронский заезжал с ним в Кореновскую. Но внимания на денщика не обратила. А когда привезли его с разбитой головой, в бинтах, тем более признать не могла. Он кричал от боли, она ввела обычную дозу морфия. Раненый уснул. Минут через двадцать она вернулась, он был мертв.

— Я же не училась на курсах, Ваня! И не знала, что при разбитой голове нельзя морфий вводить! Выбежала я во двор, туда-сюда хожу: сказать или не сказать главному врачу о морфии? А ночь кончается, светлеть стало, скоро напарница придет! А тут слышу шаги, подходит какой-то военный.

— Сестра, — говорит, — вы Анну Дубровину знаете? — и присматривается ко мне. — Это вы?

— Да, я.

— Вчера днем в госпиталь поступил боец с разбитой головой и с переломанной рукой, где он лежит?

У меня, Ваня, и ноги подкосились.

— В моей палате, — говорю ему.

— Приказ Андриевского: он должен умереть.

— Он умер, — сказала я. — И бросилась бегом из госпиталя…


Завтракали мы на веранде. Пират лежал возле будки, смотрел на нас печально, вяло помахивал хвостом.

— Я же говорила: он умница, — сказала Лидия. — Знает, на кого надо бросаться, а на кого нет.

— А Борис Гавронский бывал в этом доме? — спросил я.

— Да нет! Я же говорила: он не с нами. Чекисты — дураки, грубые ослы. Сами не знают, что делают: держат его в тюрьме и тем самым спасают.

Я молчал.

— Ему приговор давно уже вынесен, — продолжала Лидия. — Изменник. Продался большевикам, служить стал у них. Андриевский говорил, что Гавронский больше ему не нужен.

— А если он расскажет большевикам о томике Гоголя?

— Ни за что. Я просила его, а он любит меня. При свидании он уговаривал меня уехать в Москву, сбежать от Андриевского. В Москве у него родня. Я сказала — подумаю. Мне жалко его было.

Я достал часы, посмотрел время.

— Спрячь их, Василек. Не смотри! — Она то и дело сбивалась с Ивана на Василька.

— Слушай, — сказал я, — а если твой мнимый дядя Тарасов приехал вчера или сегодня, заметил меня и следит за нами?

— А я не говорила разве тебе? Тарасова убили. Он же должен был взорвать мост. Я всем соседям говорю, что он уехал к больной сестре в Харьков. Но будет об этом, Ваня. Пойдем в сад.

Мы гуляли по дорожке.

Она молчала. Видно было по лицу, она что-то решает. Что?

— А на какие средства ты эти дни живешь? — спросил я. — Деньги нужны?

— Нет, Ваня, не нужны. Под домом два подвала. Набиты мукой. А она дорогая стала. Даже золотые червонцы платят. Пуд продам — и что хочешь покупай.

— Сама продаешь? — Мы шли к калитке.

— Сама. Научилась. По полпуда ношу. Вечером придешь?

— Постараюсь, если ничего не случится.

— С тобой ничего не случится. Я чувствую.

Я быстро зашагал к калитке. Я специально хлопнул ею. Пират звякнул цепью. Но голоса не подал.

«Ай да капитан, — думал я по дороге к гостинице, — «маленький капитан в пенсне»! Волк. Но мы тебя обложим. Я доберусь до тебя, капитан. Потапов говорил, что ты много раз уходил из засад, от облавы, но теперь не уйдешь…»

Сердце колотилось.

Классового врага я в Лидии не видел. Убеждений у нее нет. Капитан увел ее от дяди, от Гавронского. А вдруг и от матери? Вдруг мать жива? И Василек, возможно, жив. Я даже на секунду замер, будто споткнулся. Мне не хотелось, чтоб он остался жив.

Покуда шагал к гостинице, я мысленно поймал Андриевского, побывал у Турло, в Москве у самого Дзержинского. И Ревтрибунал вынес приговор Лидии: «Принимая во внимание политическую неграмотность и злое воздействие и влияние на Лидию Золотареву убежденных врагов революции, в окружении которых она оказалась, считать приговор условным».

Потапова на месте не было. Я подумал и позвонил дежурному. Тот ответил, что не знает, где Потапов. Я свалился на кровать. И тут же мозг прорезала мысль: но она ни одного адреса здесь, в Екатеринославе, не назвала! А вдруг играла и на чем-то подловила меня? А сейчас уже собрала вещички и бежит куда-то?

Я заметался по номеру, но вспомнив, что за домом следят наши люди, успокоился. А сердце все равно ныло.

Позвонил еще раз Потапову.

— Слушаю, — произнес голос Потапова, и минут через десять он был в номере.

Когда я рассказал обо всем, что увидел и услышал, Потапов встал и в волнении прошелся по комнате.

— Добре, — произнес он. — Теперь крышка Андриевскому. Расцеловал бы я тебя, студент, но уж как-нибудь потом. Что будем делать?

Я ждал этого вопроса. Два плана у меня уже зрели в голове.

— Завтра же Лидию пошлю в Харьков, — начал я уверенно. — Двое наших и я едем в том же поезде. В Харькове она является по адресу с томиком Гоголя. Ее ведут к Андриевскому. Там мы его и схватим. И второй вариант возможен: я назначаю капитану встречу в Екатеринославе. В доме Лидии или в доме Гавронской. Вы с людьми будете в засаде. Дадите мне минут сорок на беседу с ним. Я кое-что из него вытяну, а потом — возьмем его.

Лукавство мелькнуло в глазах Потапова.

— Ты слушал, студент, старые кучера иногда говорят: «Тройка моя ни с того ни с сего вдруг понесла»? Бывает так: пристяжная вдруг взыграет, рванется вперед. А коренник, почуя облегчение, тоже рванет. И вторую пристяжную собьют с ходу. И понеслась тройка! Дак вот ты позавчера вроде пристяжной был. Рванулся — повезло, и я за тобой. А куда несемся — неясно. Укороти себя, Ванюша. Лидию в Харьков мы пошлем, но поедет она одна, потому что как только она появится с томиком Гоголя, за ней начнут следить, и нас засекут. Значит надо, чтобы она привезла Андриевского сюда. Но к Гавронской он не пойдет: ее сын арестован, капитан уверен, что за домом наблюдают. И к Лидии в дом, скажу тебе, он не явится, потому что никому не доверяет. Следовательно, нужно третье место встречи.

— Врач Золотарев, — сказал я.

— Вот! Но треба обмозговать. И еще заранее, студент, скажу: беседовать ты с Андриевским не будешь ни одной минуты. Он волк, лиса, мигом тебя раскусит и уйдет. Будем брать его сразу, как только он появится в доме Золотарева. Операцию разработаем позже. А сейчас вот что: изучи-ка ты, студент, расположение наших и белых войск на Южном фронте. Изучи хорошенько, — серьезно добавил он. — Схема полуторанедельной давности. Волноваха и Мариуполь были еще наши. Запомни, обмозгуй. На тот случай, ежели сегодня вдруг столкнешься у красотки с кем-нибудь из ихних. Ты в Крыму бывал?

— Нет, не приходилось.

— Не беда. Говори, что ты был в армейской разведке генерала Дроценко. Оттуда тебя перевели в Мелитополь. Можешь сказать, что как раз тогда приехал сам барон Врангель. Будет спрашивать об офицерах разведки, улыбнись, дай понять, мол, о подобных вещах сообщать нельзя. В разговоре скажи, мол, генерала Кутепова знавал, когда он был еще корпусным командиром. И тому подобное.

Когда я изучил схему расположения войск, Потапов сжег ее в печке, а пепел разметал кочергой. И теперь я представлял себе позиции второй армии генерала Дроценко, растянувшиеся вдоль левого берега Днепра, от Никополя и до самого Херсона. Только возле Каховки наши держали плацдарм на левом берегу реки. В этом месте белые сосредоточили танки. И бросили сюда корниловскую дивизию. На север же и на восток рвались дивизии первой армии генерала Кутепова. И на восточных позициях положение было крайне тяжелым.


«Хвост» за собой я так и не заметил. Листья кленов на Садовой улице уже желтели и опадали. Мальчишки запускали змея. Старик, которого я видел впервые появившись здесь, сидел на лавочке. Сегодня он мне показался почему-то подозрительным. Пират лежал возле будки. Увидев меня, он вильнул хвостом, поднялся. Я бросил ему сосиску.

Лидия лежала в саду в гамаке, привязанном к стволам яблонь. Я прикинул, что место выбрано удобное: она могла видеть и двор, и входную калитку, и калитку в заборе, ведущую в проулок.

Она лежала, прикрыв глаза, и когда я подошел, протянула руку. Лицо ее казалось спокойным.

— Я знала, что ты именно сейчас придешь, — проговорила она, улыбаясь.

— Как же ты узнала, что я именно сейчас приду? — Я отпустил ее руку и стоял. Но вдруг мне захотелось схватить ее, сильно сжать, тряхнуть. И потребовать немедленного признания: за кого на самом деле она меня принимает?

— А я много предчувствую, Ваня, — сказала она, не меняя позы. — И знаешь, я ужасная фантазерка. Я в гимназии училась и всегда фантазировала. Помню, учили историю Франции, и я воображала себя Жанной д’Арк…

— Никто не появлялся из наших? — спросил я.

В ответ она вскинулась, будто ее вышвырнула из гамака какая-то сила.

— Ваня, Ваня, дорогой мой! Никого не было, никого я не хочу видеть, никаких Андриевских я не хочу больше знать вместе с их планами! Убежим отсюда, Ваня! Уедем за границу! Когда отец отправлял меня в Кореновскую, отдал чемоданчик с фамильными драгоценностями. Их много, очень они дорогие. А кончится здесь драка, мы вернемся!

Все лицо ее было мокро от слез. Она дрожала.

— Успокойся, успокойся, все будет хорошо, — шептал я.

Неожиданно она оттолкнулась от меня, бросилась к дому. Когда я вбежал в дом, в комнатах ее не нашел. В кухне я увидел под сдвинутым в сторону столом открытый люк в подпол. Лестницы не было. «Неужто прыгнула туда?» — мелькнуло в голове. Она швыряла в стороны ведра, банки.

— Найдем, сейчас найдем, Ваня, — говорила она, — и ночью убежим, уедем.

В погребе было темно. Я поймал ее руки, притянул к себе.

— Лидия, Лидия, — твердил я. — Успокойся же наконец! Нельзя так!

Она прижалась ко мне.

— Ванюша, я за тебя боюсь, миленький мой, дорогой мой! Я за себя теперь не боюсь, я ничего не хочу и не боюсь, Ваня! Но тебя могут убить! Убьют тебя!

— Кто? Кто убьет?

— Я не знаю, но я предчувствую. Должно случиться что-то ужасное!

Кое-как я ее успокоил. Нашарил лестницу, мы выбрались. Я отнес ее на диван. Мы смотрели друг на друга некоторое время.

— Уедем? — произнесла она.

— Ну вот, — отвечал я, — ты и успокоилась. И отлично. И уедем с тобой, уедем куда-нибудь.

— Этой ночью?

Я засмеялся:

— Да нет, что ты! Ты же дочь офицера, и я офицер, выполняю задание. Я не могу его не выполнить. Что бы ты сказала об отце своем, если б он сбежал?

— Да, да, — кивала она. Лицо ее вдруг осунулось, вокруг глаз обозначились темные круги. Только на фронте, в госпитале я видел, чтоб так быстро менялось лицо человека.

— Я посплю немножко, — произнесла она тихо и улыбнулась виноватой улыбкой. — Ты не уйдешь? Я сто лет не спала. Не уйдешь?

— Нет, нет. Никуда не уйду. — Я принес из спальни простыню, укрыл ее. Сам сел в кресло и обхватил голову руками.

Как выручить ее из беды? Глупую девчонку заманили в организацию. Что она сделала?.. Да, все будут уверены, что она отравила Федьку Матвеева, чтоб он не проговорился. В Ревтрибунале слезам не верят… Но надо будет драться за нее. Она не виновата… Ведь я и сам не сразу разобрался в происходящих событиях. Дед мой имел надел земли в Тамбовском уезде в две десятины и одиннадцать человек детей. Отец закончил церковно-приходскую школу, потом земскую. Работал писарем. Позже сдал экзамен «на первый чин». Стал получать пятьдесят рублей в месяц. Было нас у него девять человек детей. Из них я самый старший. Поступил в Горный институт. Особенно я не нуждался, но давал уроки. И жил безбедно. Что я читал? Майн Рида, Фенимора Купера, Хаггарда, Жюль Верна, Конан Дойла, Сетона-Томпсона, Дюма, Марка Твена… Что я мог тогда знать о революционерах?! Так же и Лидия…

Размышляя в таком духе, я задремал в кресле. Когда очнулся, Лидия возилась на кухне. И опять она поразила меня. Тени у глаз исчезли, она вся сияла.

— Проснулся? — воскликнула она и унеслась на веранду. Промелькнула обратно с чугунком в руках. Казалось, ничего ее уже не тревожит.

— Настоящий узвар, украинский грушевый узвар! — почти кричала она. — Холодный любишь или горячий?

— Любой…

О том, что Лидия, кажется, любит меня, я решил не говорить Потапову до поимки Андриевского. Повторяю, мне было двадцать два, ему лет сорок или больше. Мне представлялся он пожилым, грубоватым. Думалось, о любви он понятия не имеет. Скажет, что я раскис, мучаюсь дурью. Вдруг и от дела отстранит. Как я ошибался!

На улице стемнело. Лидия весело говорила, что с моим появлением и Пират даже успокоился. Много спит. И на мальчишек не обращает внимания, когда они толкутся и шумят возле калитки. Где-то далеко женщины пели хором:

Виют витры, виют буйны…

Я слушал, смотрел на окно. Оглянулся на Лидию, и она снова поразила меня: только что смеялась, а тут глаза сузились, она строго смотрела на меня.

— Ваня, только правду скажи: что у тебя случилось? — спросила она.

Я засмеялся.

— Ничего особенного. А в чем дело?

— Не лги мне. Когда я лежала в гамаке, ты подошел, и я сразу поняла: что-то случилось.

— У тебя в роду были цыгане? — спросил я.

— Не надо шутить, Ваня. Руки твои были холодны. Ты был совсем другой. И голос был не твой.

Ну и ну!

— Ничего не случилось. Все отлично. Я просто думал о предстоящей твоей поездке в Харьков. — Я достал из кармана билет, положил на стол. — Завтра утром нужно ехать.

— Во сколько отходит поезд?

— В девять.

Мелькнула ее рука, и билет исчез. Я даже не заметил, куда она его сунула.

— Завтра вечером, Лида, или послезавтра утром я должен встретиться с Андриевским. Непременно. Времени нет. Приближаются серьезные события.

— Новое наступление? За Днепр?

— Я попрошу тебя: о таких вещах пока что не спрашивай меня. Умоляю тебя.

— Ни да, ни нет — значит — да! Отлично. Я не буду ни о чем спрашивать. Я твоя умница.

— Слушай, можно мне с тобой поехать? Нет времени ждать. Пойми, нет совершенно!

— Ни в коем случае. Андриевский тогда исчезнет. Или нас обоих прибьют.

— Дьявольщина! — Я встал, походил и сел. — Пойми меня правильно, Лида. Вдруг в Харькове что-то случится и ты задержишься. С кем я здесь могу связаться, чтобы найти тебя?

— Ни с кем. Абсолютно. Все рухнет. Такой пойдет переполох, что я и на самом деле не вернусь из Харькова.

— Но оставь мне хоть адрес того болвана, к которому ты явишься! Хоть маленький след мне оставь, Лида! Чтоб я знал, где начать тебя искать.

— А если там уже провал? — Она покачала головой. Она смотрела на меня, но мысли ее были далеко. — Ты знаешь, как мы уйдем, Иван?

— О чем ты говоришь?

— Мы сразу в Крым не поедем, — ответила она быстро. — Мы сойдем в Ново-Алексеевке. Поезд там останавливается ночью. Там живет наш человек. Он провезет нас на лошади в Геническ, посадит на пароходик, высадит в Крыму и провезет в Феодосию. Этот путь знаем я и Андриевский. Больше никто. В Феодосии живут знакомые отца. Остановимся у них, а потом на пароход — и мы вольные птицы! Сегодня ночью мы перевернем весь этот проклятый дом. Но найдем чемоданчик с драгоценностями!

Вот чем занята ее головка!

— Сегодня ночью ты будешь спать, — строго сказал я. — Ничего мы искать не будем. Найдем после встречи с Андриевским. Передай ему: мне нужен он, хотя бы на двадцать минут. А потом он пусть катится к чертям! Слушай, Лидия, а вдруг Андриевского там нет? Вдруг он после провала с мостом сам уже давно через Феодосию улепетнул?

Она даже расхохоталась.

— Ты плохо знаешь его, Ваня. И прошу тебя: не грози ему, будь осторожен. Он злой. Где вы встретитесь? Здесь?

Я ждал этого вопроса. Я хотел, чтоб она задала его.

— Нет, не здесь. Сюда ему нельзя. За мной могут наблюдать. Понимаешь?

Она кивнула.

— У Гавронской ему появляться тоже нельзя: сын ее арестован, ясное дело, за домом наблюдают. Нам можно встретиться у твоего дяди. Его квартира вне всякого подозрения. У красных доктор Золотарев на хорошем счету.

— Но позволит ли дядя?

— Ничего он не скажет. Он знать ничего не будет. Завтра суббота. — Я достал три билета. — Слушай внимательно. На завтра чета Золотаревых приглашена сотрудниками больницы в театр, ясно? В четыре часа дня ты должна вернуться из Харькова. Если Андриевский завтра не приедет, получится так, что дядя твой не сможет пойти в театр: у него могут пропасть билеты или его задержат в больнице дела. Тогда в театр Золотаревы пойдут в воскресенье. Держи три билета. Покажешь их Андриевскому, объяснишь ситуацию. Он поймет. Когда ты вернешься, два билета отдашь мне. Их получат Золотаревы. А третий отнесешь Гавронской.

— Гавронской?

— Скажешь, что жила в Синельникове, приехать раньше не могла. Теперь хочешь ее познакомить с родными. Ты тоже пойдешь в театр, Лида.

— Нет! — вспыхнула она.

— Ты пойдешь в театр, Лида. Так надо. — Я опять внес свою поправку в план операции, составленный с Потаповым. Я испугался за Лидию: если будет перестрелка, ее могут убить.

— Нет! — повторила она. — Я буду при встрече. Я боюсь за тебя, Ваня. Ты не знаешь Андриевского, его людей. Да, они виноваты, что мост не был взорван. Они тебя могут убить. Теперь я поняла, почему мне было страшно. Они могут убить и после встречи. Я буду с тобой!

— Ты пойдешь в театр. Билет твой будет у меня. Андриевскому не говори, что будешь в театре. Так надо. Есть вещи, Лида, о которых должны знать только он и я, понимаешь? А ты и не дашь остаться с ним наедине хоть на минуту. Очень и очень важное дело, Лида. Только тебе скажу одной, но Андриевскому ни слова об этом, иначе меня уничтожат: возможно, бежать нам никуда не придется, понимаешь? Красных погонят, силы мы собрали огромные, Лида. Через месяц начнется новая жизнь!..

Не помню, что и как я еще говорил ей. Мне хотелось, чтоб она успокоилась, выполнила поручение! И осталась жива.

— Хорошо, хорошо, Ванюша. Я согласна. Я пойду в театр…

Утром мы позавтракали. Лидия собралась в дорогу, сбегала к соседке, сказала, что уезжает на пару дней в Синельниково. Попросила присмотреть за домом, покормить Пирата. И мы отправились на вокзал.


До отхода поезда мы с Лидией прогуливались по платформе. Сумочку она держала в правой руке, томик Гоголя — в левой. В поезде должны были ехать три сотрудника Потапова. Один свяжется в Харькове с Особым отделом фронта, второй должен там следить за Лидией, а третий будет сопровождать Андриевского в Екатеринослав. Поглядывая на отъезжающих и провожающих, я пытался определить, не следят ли за Лидией и мной.

— Держись спокойней, — шепнула мне Лидия, глядя перед собой. — Я еду в Харьков по делам, вот и все.

Она засмеялась и стала что-то рассказывать.

Прозвучал колокол отправления, Лидия вошла в вагон. Еще позвонили, и поезд ушел. Ни своих, ни чужих я не приметил. Медленно побрел к гостинице. Тяжело было на душе. Что ждет Лидию в Харькове? Когда она вернется? Приедет ли Андриевский?

В номере я ни сидеть, ни лежать не мог. В шкафу на верхней полке лежал томик Тургенева «Записки охотника». Рассказы мне нравились. Захватывала поэзия, разлитая по всем страницам. Но тогда я полистал книгу и бросил на стол. Я снял костюм, надел гимнастерку, брюки галифе. Сразу почувствовал себя подтянутым, готовым к боевым действиям. И даже успокоился немного. Все будет отлично, говорил я сам себе, оправляя гимнастерку. Оба пистолета положил в полковой ящик.

Я сходил в институт, побродил по городу. Навестил Петровых. Старики обрадовались моему приходу. Расспрашивали, как проходят зачеты. Я отвечал, что все очень хорошо, дела подвигаются. Отдал деньги за квартиру, сели обедать. И я спросил:

— А не было ли мне письма?

— Не было, Иван Иванович, — отвечала Мария Григорьевна и всплеснула руками. — Ох, что тут случилось вчера со мной на базаре, Иван Иванович! Послушайте. Купила я говядины к обеду и, знаете, даже подумала: вдруг и Ваня сегодня придет, покормлю его хорошенько. Повернулась да так и застыла: вылитый вы стоите ко мне боком и разговариваете с каким-то гражданином в мохнатой шапке. Знаете, эти с Кавказа, они и летом в таких шапках ходят.

— Иван Иванович! — окликаю вас, а вы не оборачиваетесь. — Иван Иванович! — говорю уже громче. И тут вы повернулись в мою сторону, но не на мой голос, а кого-то поманили рукой. И тогда я увидала, что это не вы вовсе. Похож на вас. Бывает же так. Вот старые глаза как подводят…


От Петровых я ушел, когда стемнело. В номере ждала меня записка Потапова, что завтра в десять утра он придет ко мне. Беспокойство снова овладело мной. Я позвонил Потапову, он не ответил. Звонил еще и еще — напрасно. Только часа в три я забылся с томиком в руках.

Стук в дверь разбудил меня. Враг не мог так громко стучать. Я распахнул двери. Это был Потапов с портфелем в руке.

— Ну и здоров спать ты, студент! — говорил он. — Чуть дверь твою не разбил, а ты спишь! Зачитался вчера? — поймав взглядом книгу, говорил он бодрым голосом, но по лицу его я видел, что он с дороги и устал. — Тургенев «Записки охотника», — прочел он. — Да ты охотник? — Он сел на кровать. — И я люблю побродить с ружьишком. Но теперь у нас другая дичь! Поганая. Слушай сведения из Харькова: Лидия посетила квартиру старого спеца, он работает в Харьковском губпредкоме. Вместе с ним отправилась пешком в дачный поселок. Там она осталась в доме инвалида, бывшего офицера. Наши установили: к владельцу дома, где осталась Лидия, часто приходит гражданин небольшого роста, носит он пенсне и выправкой напоминает офицера… Он, Ваня, он, Андриевский. Только бы клюнул и приехал! А что у тебя?

— Когда мы обсуждали план операции, то не учли одного: Гавронская не пойдет в театр одна. Вообще женщине приличнее в театр идти с кем-нибудь. С ней должна быть Лидия. Там она и познакомит Золотаревых с Гавронской.

Потапов подумал.

— Ты уже сказал об этом Лидии?

— Да.

— Лидия сообщит об этом Андриевскому?

— Она не хочет оставлять меня наедине с ними, — сказал я.

— Почему?

— Она боится, что Андриевский меня застрелит.

— Да за что, черт возьми?

— Видите ли, я ей сказал, что сентябрьское наступление сорвалось из-за того, что мост не взорвали. И отвечает за это Андриевский. Она боится, они укокошат меня и пошлют свою версию — почему не взорвали мост. Возможно, Лидия думает, что я имею полномочия разобрать дело на месте. И вынести решение.

— Так, так… А чего ж это красотка так за тебя переживает? — спросил Потапов.

— Не только за меня… Она вообще не хочет ссоры, стрельбы. Она говорит, если будет присутствовать при встрече, то любую ссору может погасить.

— Что ж, — сказал, помолчав, Потапов, — пусть будет так. — Он встал, выпил воды. — В остальном — как решили: ежели сообщат, что Андриевский выехал в одном поезде с Лидией или приедет завтра днем, а не вечером, Гавронскую срочно вызываем на свидание с сыном. Ее Андриевский не должен видеть…

Да, Гавронскую он не должен был видеть. Хитрая лиса, Андриевский непременно бы выведал у нее: с каким паролем я к ней явился? А ни я, ни она пароля не знали.

Я переоделся. В два часа я стоял шагах в двадцати от платформы, укрывшись за пролетками, ожидавшими прихода поезда. Но видел всю платформу.

Наконец поезд прибыл. Из вагонов хлынули люди, и я тут же заметил ее стройную фигуру. В руке та же сумочка, а томика Гоголя я не заметил. Лидия не оглядывалась, не искала меня. Она пересекла привокзальную площадь. За ней никто не следовал. Едва она свернула за угол, я догнал ее и взял под руку. Вздрогнув, Лидия рванулась в сторону, рука ее скользнула в карман.

— Не волнуйтесь, гражданка, — сказал я.

Она засмеялась.

— Как ты меня испугал! Господи, я решила, меня берут. Душа в пятки ушла. — Мы шли по улице. — Все хорошо, Ваня. Просто отлично. Вон тот в шляпе не следит за нами?

Какой-то тип в темной шляпе на другой стороне улицы открыто глазел на нас. Он смотрел на Лидию. Я бы тоже глядел на нее.

— Что делал без меня? Где вечером был?

— Скучал, ждал тебя. Читал «Записки охотника» Тургенева и ждал…

Пират был в восторге. В гостиной Лидия упала в кресло.

— Приехала… Ужасно я голодна, но потом поедим. Подвинь кресло, садись… Вот так. Теперь слушай…

В Харькове с вокзала она сразу отправилась по адресу. Дом оказался почти рядом, минут пятнадцать ходьбы. Лидия поднялась на второй этаж, позвонила, как было условлено: один длинный, короткий, снова длинный. И опять короткий. Дверь открыл солидный мужчина, лет под шестьдесят.

— Разрешите вам вернуть томик Гоголя, — сказала она.

Он впустил ее, тут же запер дверь. Провел в столовую, усадил. И тогда только заговорил:

— Здравствуйте, Лидия Викторовна, — произнес он и сел сам. — Я вас сразу узнал, хотя видел еще девочкой с косичками у вашего дяди, врача Алексея Сергеевича Золотарева. Я — Степан Тихонович Сазонов. Дядя ваш сейчас в моем доме живет. Как он? Как моя семья?

— Все хорошо, — сказала Лидия.

— Жену мою никуда еще не вызывали?

— Никуда, — ответила она. — Вы же знаете, дядю красные очень уважают. В доме все отлично. — Она помедлила и решительно сказала: — Мне срочно нужно видеть Андриевского. — Сазонов даже вздрогнул при имени капитана, и она поняла, что он трусит.

— Очень срочное дело к нему, — добавила Лидия.

— Хорошо. Я вас провожу к одному человеку. — Он умолк, долго смотрел на нее. — Лидия Викторовна, — заговорил он тихо, умоляющим голосом, — посмотрите вы на себя, подумайте о своем будущем! Милая вы моя, я хорошо знаю вашего дядю, знал вашего отца. Он был открытый и честный солдат. Но Андриевский… Примите мой совет: прервите с ним всякие отношения! Если сегодня увидите его, завтра же бегите отсюда! Он вас погубит. Денег я вам дам, деньги есть у меня. Езжайте в Москву. Остановитесь у моих знакомых. Вас примут там. А потом вернетесь к Алексею Сергеевичу. — Он некоторое время молчал, сжав ладонями голову. — Куда Андриевский меня затащил! По его настоянию я скрыл здесь, дурак, что у меня паровая мельница в Екатеринославе, что там живет моя семья… Он запугал меня перед приходом красных, Лидия Викторовна! Я с чужим паспортом живу! Я в подполье! Вы понимаете? А здесь, в Харькове, спокойно служит в губпродкоме бывший владелец сахарного завода. Бывший владелец двух кирпичных заводов живет в соседнем доме. И его не трогают? А я в каком положении? Екатеринослав рядом, там семья, а здесь каждую минуту могут признать меня на улице знакомые! Боже, боже! — И Сазонов забегал по комнате. — Но я не заговорщик, Лидия Викторовна!

— Я смотрела на него, Ваня, слушала. Мне стало противно. А он на колени стал и говорит: «Голубушка, Лидия Викторовна, если нет особой нужды в Андриевском, уезжайте сейчас же в Москву».

— Мне нужно встретиться с Андриевским, — сказала Лидия твердым голосом.

Старик поднялся с колен.

— Хорошо, — согласился он, — я отведу вас к тому человеку. Но передайте капитану: ко мне больше никого пусть не присылает и сам у меня не появляется. Больше никаких поручений я не приму.

В дачный поселок пошли они пешком. Пришли скоро, потому что Сазонов почти бежал бегом. В поселке, тяжело дыша, Сазонов указал ей издали дом под зеленой крышей. Там Лидия должна сказать человеку с протезом на правой ноге, что она от Сазонова, ей нужно заказать пенсне. Сазонов с ней даже не простился, потрусил прочь.

Она вошла во двор указанного дома. Возле крыльца стоял чернобородый человек с топором в руке.

— Добрый день, — сказала Лидия.

— День добрый, — ответил он и направился к гостье, сильно припадая на правую ногу. — Чему или кому обязан вашим посещением, прелестная девушка? — сказал он игривым тоном.

— Я от Сазонова. Он сказал, что у вас можно заказать пенсне по рецепту врача.

— А в городе разве нет мастеров?

— Мне нужно срочно. Для дяди. Сегодня же, а в городе срочно не делают.

— Проходите в дом. Придется подождать часа полтора, два. Вас устроит?

— Вполне.

В доме он представился ей только по фамилии — Игреневым. Угощал фруктами. Рассказал, как его ранило снарядом, как он лежал в госпитале, откуда и выписали и отпустили на все четыре стороны. Дом этот принадлежал его родителям, в восемнадцатом году они умерли от тифа. И он стал жить здесь, одинокий и всеми забытый. Но в один прекрасный день к нему вдруг явился Андриевский.

— Я узнал вас сразу по описанию Андриевского, — сказал он, — и по фотокарточке. Андриевский мне показывал. Вы прелестны… Где скрывается капитан, я не знаю. Но он ждет вас и как раз сегодня должен навестить меня…

Игренев попросил Лидию похозяйничать в доме. Обязанности поваренка и мальчика на побегушках он берет на себя. И они принялись готовить обед. Лидия беспокоилась, вдруг Андриевский не придет, вдруг с ним случилось что.

— Придет, придет, Лидия Викторовна, — утешал ее Игренев. — Вы еще мало его знаете. Скорей земля в обратную сторону завертится, чем случится с ним беда.

— Но я боялась, Ваня! Так хотелось скорей вернуться к тебе! Я боюсь за тебя, Ваня, очень боюсь. Вот чувствую, какая-то беда висит над нами! Но когда увидела Андриевского, страх отпустил меня разом. И он обрадовался мне. Никогда я не видела его таким веселым. План наш одобрил. Сказал, что ко мне он не пошел бы, к Гавронской тоже, ибо она дура набитая. Про тебя много расспрашивал… Ох как я тебя ругала, Ванечек, чтоб не выдать себя! Ты и злой, и противный, и ни словом не обмолвился, с какой целью приехал. Будто бы увязывался в Харьков со мной и я с трудом отговорила. Так я тебя расписала! А он, знаешь, что сказал: «Ничего, Лидия, мы его укротим». Понимаешь? Осторожней будь. А дальше слушай, Ваня. — Она закрыла лицо руками, потом отняла их. — Ужас! Они хотят тебе поручить взрыв моста здесь. Но ведь теперь же невозможно его взорвать! Тебя схватят, Ваня, или убьют. И все же при встрече ты согласись. А через день-два мы исчезнем.

— Мерзавец, — проговорил я. — Я его пристрелю как собаку. — Тут я переиграл. Не надо было говорить подобного.

— Ваня! — закричала она. — Нет, нет! А то я не пойду в театр с Гавронской. Не пойду, не оставлю я тебя!

И я, спохватившись, рассмеялся.

— Не буду, не буду ссориться. Просто противно стало. Соглашусь. А дня через два уедем.

— Уедем, уедем. И вот как: в мельничной конюшне стоят две лошади. А конюхом там работает наш человек. Он отвезет нас в Синельниково, а оттуда…

— Ясно, — прервал я ее. — Так и сделаем.

Мы поймали петуха. Приготовили обед. Лидия собиралась к Гавронской, а от нее к Золотаревым.

— Тете скажу, что я ездила в Новочеркасск. Им писала, но при новой власти почта так хорошо работает! Наговорю всякого. Тетя от радости и слушать не будет.

На углу мы с ней расстались.


— Добре, добре, — повторял Потапов, слушая меня.

Мне показалось в этот раз, будто он подстегивает меня, чтоб я поскорей закруглялся.

— Одно мне теперь полностью ясно, — сказал он, едва я умолк. — Красотка эта Лидия тебе доверяет. Раньше я сомневался, но теперь вижу — доверяет полностью. Далее. Я не уверен, что капитан завтра приедет вечерним поездом. Как он доберется сюда, не могу сказать, но появится он сегодня ночью, либо завтра вечером. Если и сообщат, что он выехал в поезде, он сойдет, не доезжая до города, на какой-нибудь станции. И будет, наверное, без пенсне. Так вот.

Дом Сазоновых уже обложен. Завтра, часов в десять утра, мадам Сазонова получит телеграмму от своего сбежавшего мужа, и по его просьбе срочно вместе с детьми выедет к нему в Харьков. Окна квартиры Сазоновой будут светиться. Там под видом соседки будет сидеть наша сотрудница. Ежели Андриевский заглянет к ней, она скажет, мол, хозяйка Елизавета Петровна с детьми уехала на два дня в Илларионово и попросила покараулить квартиру. Но он к ней может и не зайти, а прямо постучаться к Золотаревым. Тут ему и конец.

— Теперь уж не уйдет от нас! — сказал я.


…Потапов ушел, я спустился в столовую, чего-то пожевал и поплелся на Садовую, 6. Помню, листья с кленов и тополей уже покрывали тротуар, помню, как шелестели они под ногами. Солнце уже скрылось за домами, но еще не стемнело.

Лидия была на кухне. Она вскрикнула, увидев меня. Уже потом, перебирая в памяти наши встречи с ней, я вспомнил: когда она бросилась ко мне, то как бы машинально задвинула рукой ящик стола. Тогда я не обратил на это внимания. Видел только ее.

Мы стояли обнявшись, она говорила счастливым голосом:

— Все хорошо, Ванечка, все просто замечательно! Знаешь, я у тебя умница. По пути к Гавронской я опомнилась: хоть время страшное и не до этикета, но явиться к ней я должна не одна. Побежала к тете, рассказала ей о Борисе Гавронском, повела к Гавронской. Там были сплошные восклицания, объятия и слезы…

Ночь прошла спокойно. Проснулись мы рано. Позавтракали и принялись искать чемоданчик с драгоценностями.

— Узенький такой саквояжик, — говорила Лидия. — Из кожи. С двумя замками и с ручкой…

Когда еще они с Андриевским пробирались в Екатеринослав, Лидия не выпускала чемоданчик из рук. Здесь отдала его Тарасову, чтоб он понадежнее спрятал.

— Послушай, а не мог он унести его куда-нибудь? — спрашивал я.

— Нет. Он сказал, что в доме спрятал.

— А если обманул?

— Исключено. Ведь я могла каждую минуту потребовать мои драгоценности. Да и зачем ему они. Он и сам богатый был. Столько золота привез!

С серьезнейшим видом я простукивал стены. Лидия следила за моими действиями. Она была очень взволнована.

Под ковриком в гостиной она вдруг обнаружила темное пятно и вроде бы трещины. Я отбил штукатурку. Слой был толстый, четыре или пять сантиметров, но тайника здесь не было. Мы перерыли все в доме, спустились в подвал. Там стояли лари с мукой, висели на крюках копченые окорока, на полках лежали пласты сала. Стояли две дубовые бочки с вином. Но драгоценностей нигде не было.

Под полом веранды я обнаружил лазейку в чуланчик без дверей. Там в мешках лежала взрывчатка в виде шашек граммов по четыреста, в ящике — револьверы. Лидия об этом ничего не знала.

Во дворе был еще один погреб. Там стояли бочки с солеными огурцами, мочеными яблоками… Часу во втором дня мы, измученные и грязные, выбрались на воздух. Сидели на веранде, отдыхали. Пират смотрел на нас и вилял хвостом.

— Ну куда, куда он, дурак старый, мог запрятать! — повторяла Лидия.

— Ничего, — утешал я ее, — нам не сегодня, не завтра ехать. Найдем. А не найдем чемоданчик, без него обойдемся. Не пропадем. Главное — мы будем вместе. А вдвоем мы пробьемся в жизни, будем работать и учиться.

В пять часов Лидия умылась, переоделась и пошла к тете. Она была спокойна. И я с каким-то душевным облегчением пошагал к гостинице. Об операции почти не думал — все будет отлично.

Никакой новой инструкции от Потапова в гостинице я не обнаружил. Значит, все нормально.


Уже смеркалось. Двухэтажный дом Сазонова стоял на углу, образованном улицей Гоголя и каким-то узким переулком. Два окна в нижнем этаже светились. Во дворе, во всем доме стояла тишина. Я поднялся на второй этаж. Вот дверь квартиры № 2, где затаились чекисты. Ключ от квартиры Золотаревых лежал у меня в кармане. Я отпер дверь, прошел в кухню. Чиркнул спичкой, увидел на столе высокую лампу и зажег ее. Враз заблестела на полках начищенная посуда и большой медный самовар. Взяв лампу, я пошел по квартире. В столовой было уютно, красиво. Отсюда одна дверь вела в спальню, другая в кабинет Золотарева. Дверь черного хода запиралась внутренним замком. Ключ торчал в нем. Я сунул его в карман и вышел через садовую калитку в переулок. Здесь людей не было. Я быстро перешел на другую сторону. На углу стоял толстый тополь. Я спрятался за него и оглядел улицу Гоголя. Справа от меня около соседнего дома сидели люди на лавочке, негромко разговаривали. Я взглянул на освещенные два окна столовой Золотаревых и замер: какая-то женщина в черном платке мелькнула за окном и пропала. Я бросился в дом. Лидия, уже сбросив платок, стояла и смотрела на меня.

— Лида? Что случилось?

Она прижалась ко мне.

— Ты здесь, Ваня, ты цел, с тобой ничего, — шептала она. Голос ее срывался. — Их еще нет?

— Что случилось? — потряс я ее за плечи. Мне стало жутко.

Но, как оказалось, ничего не случилось. Просто Лидия, войдя в фойе театра вместе с Золотаревыми и Гавронской, поняла, что спектакль смотреть не в состоянии.

— Я, кажется, сказала им, что забыла запереть дом, оставила примус горящим. Пообещала сейчас же вернуться обратно. На пролетке примчалась сюда. Ваня, их нет еще?

Я справился с собой.

— Готовь самовар, — сказал я довольно жестко. — Сейчас придут. Я понаблюдаю, не будет ли за ними слежки какой.

В ту пору с наступлением темноты люди предпочитали сидеть дома. Я стоял за деревом. Мимо прошли трое подвыпивших мужчин. Кто они? В конце переулка появилась одинокая фигура. Человек заметно прихрамывал. Я догадался, что это бывший офицер Игренев, о котором рассказывала Лидия. Он повертел головой и, пройдя к дому Золотаревых, юркнул в калитку. И опять потянулось для меня время!.. Появился человек в фуражке и со свертком в руках и скрылся во дворе. Минут через десять я увидел невысокого человека. Что-то подсказало мне: Андриевский! Я прилип к тополю и достал пистолет. Человек остановился шагах в трех от меня, блеснуло пенсне. Я слышал его дыхание. Должно быть, он бежал только что. «Если сейчас появятся прохожие, он спрячется за тополь. Надо будет оглушить его, заткнуть рот и связать ремнем». Я выглянул: Андриевский стоял и смотрел на освещенные окна дома Золотаревых. В одном окне мелькнула головка Лидии. Через некоторое время там же стал виден человек в фуражке. Он снял ее, пригладил волосы.

Андриевский пошел. Не к дому Золотаревых, а прочь. Какая осторожность!

Но вот опять шаги — Андриевский возвращался. Я видел, как он возле калитки Золотаревых помедлил, наклонился, вроде поправляя что-то на ноге, должно быть все остерегался войти. Но вдруг распрямился и мигом исчез во дворе.

Минут через пять я вошел в дом. На кухне шумел самовар. Лидия готовила бутерброды.

— Все уже собрались, ждут тебя. Я сказала, что ты наблюдаешь, нет ли хвоста.

— Неси бутерброды, — сказал я и, взяв самовар, последовал за ней. Руки мои были заняты, и то, что дверь осталась открытой, о чем просил меня Потапов, не могло вызвать ни у кого подозрения.

Помню, я сразу увидел пенсне в тонкой золотой оправе на худощавом лице. Все трое сидели за столом.

— Здравствуйте, господа, — сказал я, поставив самовар, и отрекомендовался: — Штабс-капитан Буданцев. — Они молча смотрели на меня. — Лидия Викторовна рассказала вам обо мне.

Лидия наливала чай в чашки, большой самовар закрывал от меня ее лицо.

— Я рад вас видеть, господа, — сказал я. — Сегодня мы будем кратки. Первое: почему не был взорван мост? Задание лежало на группе Андриевского. Каковы причины, господа?

Я видел, как лицо Андриевского перекосила гримаса. Он вскочил. Двое других медленно поднялись, не спуская с меня глаз.

— Предъявите ваши документы, — тихо, с угрозой произнес Андриевский.

Я понял, что еще минута и они догадаются.

— Я жду, — проговорил Андриевский.

И в этот момент в комнату ворвались чекисты. Потапов метнулся к Андриевскому, заломил ему руки за спину. Один из чекистов должен был взять меня. Как только он меня повалил, раздался выстрел. Это застрелилась Лидия…


Вернувшись в свой номер, я свалился на кровать. Закусив подушку, лежал молча ничком. Долго я лежал.

Пришел Потапов, и я рассказал ему, что Лидия любила меня.

Как он набросился на меня! Почему я раньше не сказал ему об этом?! Он бы не допустил гибели Лидии.

Ни раньше, ни позже никто так не ругал меня, как Потапов в ту ночь.

— Эх, болван, болван! — возмущался он. — Да мы бы тебя с ней в самое гнездо крымской белогвардейщины заслали, а потом бы и в Париж в эти самые их эмигрантские центры!..


Лидию хоронили Золотаревы и Гавронская. Я тоже был на кладбище.

Бориса Гавронского осудили условно на два года. Дело Андриевского и его соучастников перешло в Екатеринославский губотдел ВЧК.

Много позже, когда я работал уже в Областном Кубаночерноморском отделе ВЧК — ОГПУ, знакомый сотрудник Екатеринославского отдела ВЧК мне рассказал, что в одном из дворов Екатеринослава под пустой собачьей будкой ребятишки нашли полусгнивший чемодан с драгоценностями.

Весьма возможно, что это был чемоданчик Лиды, а собачья будка — будка Пирата.

Александр Варшавер ПОВЕСТЬ О ЮНЫХ ЧЕКИСТАХ


Александр Варшавер хорошо известен читателям и кинозрителям. Его рассказ «Глоток воды» лег в основу сценария кинофильма «Тринадцать», завоевавшего широкую популярность в нашей стране. Повесть «Тачанка с юга» также хорошо знакома по одноименному фильму.

Александр Варшавер окончил военное училище, служил на южной границе. Во время Великой Отечественной войны Александр Эммануилович сражался на Ленинградском и Волховском фронтах в должностях начальника штаба и командира полка, был дважды ранен. Удостоен правительственных наград.

Герои произведений Александра Варшавера — люди мужественные: пограничники, разведчики, чекисты. В нелегкой, часто опасной работе им помогают подростки, которых чекисты любовно называли «юнгами ЧК». В повестях «Где гнездо Ворона?», «Следы затерялись в лесах», «Комсомольское поручение» подростки являются главными героями. Им же посвящает автор и свое новое произведение «Повесть о юных чекистах».

Часть первая ГДЕ ГНЕЗДО ВОРОНА?

— Есть, товарищ комбриг! Удержу!

— Есть, есть! Никак не привыкну к вашему моряцкому «есть!». Вот когда выполнишь, говори есть, а то…

Сухощавый, высокого роста командир в кителе морского офицера со споротыми погонами и нарукавными нашивками в ответ только улыбнулся.

— У нас на флоте не бывает так, чтоб полученное задание не выполнялось. Потому мы и говорим есть!

— Верю, верю! Товарищ Горлов, а все же, чтоб было поспокойнее, дам тебе в прикрытие человек двадцать из охраны штаба.

— Спасибо, товарищ комбриг! Вот только снарядов маловато, по десятку штук на ствол…

Комбриг развел руками:

— Тут я тебе ничем помочь не могу. Нет снарядов. Перейдем в наступление — будет достаточно. Отобьем у беляков. У них неподалеку большие склады.

Командир батареи вздохнул.

— Ты не вздыхай, — заметил комбриг. — Наступление во многом зависит от твоей батареи. Задержишь казаков у переправы на несколько часов — подоспеют наши полки. Пропустишь к бродам — пиши пропало! Будут они гнать нас до самого Царицына*["1]. А ждать их надо к вечеру или к ночи.

Комбриг встал, прихрамывая обошел стол и протянул руку артиллеристу.

— Ну, пушкарь, ни пуха тебе, ни пера! — Он долго тряс руку командиру, потом обнял его и трижды поцеловал. — Иди! Если придется отходить, отходи перекатами. Два орудия отходят, третье стре… — он осекся и махнул рукой.

— Все ясно, товарищ комбриг! Батарея не подведет!

* * *

Трехпушечная батарея трехдюймовых орудий точно в назначенный срок заняла огневые позиции, неподалеку от места впадения Иловли в Дон. Под ее прицелом были два брода и дорога, ведущая с той стороны к переправам. Пушки окопали, замаскировали, лошадей увели в ближайший овраг. Командир батареи, сидя на станине одной из пушек, что-то записывал, изредка оглядывая в бинокль противоположный берег.

За дальними холмами садилось солнце, отбрасывая длинные тени на замершую степь. К командиру батареи подошел вразвалочку широкоплечий моряк с пышной русой бородой. В руках у него был пулемет «Шош»*["2], на поясе висели несколько ручных гранат и тяжелый морской кольт в черной кобуре. Опустив пулемет на землю, моряк представился:

— Начальник охраны штаба бригады Бардин, привел бойцов для прикрытия батареи. Где нам располагаться?

Командир батареи улыбнулся. Уж очень смешно прозвучало слово располагаться, будто шла речь об отдыхе на берегу реки.

— Здравствуйте, товарищ Бардин! А позицию займете в-о-он там впереди, шагов за сто от воды. Только прежде придется отрыть ячейки для стрельбы стоя, а впереди, как можно ближе к бродам, посадите двух наблюдателей с ракетницами. Вдруг беляки полезут ночью. Ракетницы есть?

— Нет, товарищ комбат.

— Возьмете у старшины батареи.

— Есть взять ракетницы и ракеты у старшины, отрыть ячейки для стрельбы стоя и выставить наблюдателей! — четко, по-морскому повторил распоряжение моряк. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте! — комбат кивнул головой и продолжил свои записи.

Бардин взял пулемет и неторопливо направился к реке. Из-за холмов появилось человек двадцать бойцов, они выслушали его приказ и, рассыпавшись жидкой цепочкой, стали копать ячейки. До батареи донеслись покрикивания моряка:

— Не жалей, ребята, пота! Жалей свою голову! Рой глубже! Смотри, как зарылись пушкари! — Он стал прохаживаться вдоль будущих окопов, изредка покрикивая: — Глубже! Глубже! Землю бросай перед собой, а не по сторонам.

Когда солнце скрылось за холмами, Бардин пришел на батарею и доложил:

— Товарищ комбат! Ваше приказание выполнено.

— Окопались? — не отрываясь от бинокля, спросил Горлов.

— Заканчиваем! Двух человек с ракетницей посадим в ямы у самой воды. Будут сидеть до рассвета!

— Добро! — кивнул Горлов. — Люди накормлены?

— Пожевали немного…

— Всухомятку?

Бардин кивнул.

— Кто ж даст на двадцать человек кухню?

Артиллерист спрятал бинокль в футляр, встал.

— Скоро у нас будет готова каша. Пошлете своих бойцов! Посуда есть?

— Котелки, но не у всех…

— Ладно! Наши кашевары одолжат.

— Спасибо, товарищ комбат! — Бардин собрался уходить, но Горлов его остановил.

— Где служили?

— На Балтике! На минзаге*["3] «Сметливый», дальномерщиком.

— У старшего лейтенанта Бодянского?

— У него! Вечная ему память! А вы откуда его знаете?

— Учились вместе в гардемаринских классах*["4]. В один год кончили. Он ушел на минзаг, а я в крепостную артиллерию. Служил в Кронштадте, а потом на форту Ино.

— О-о! — воскликнул Бардин. — У меня на Ино было корешей — целый вагон. Все, кто остался живой, сейчас воюют по сухопутью…

— Вот и я, — улыбнулся артиллерист, — только и осталось флотского — китель да черная шинель…

Так состоялось короткое знакомство бывшего лейтенанта крепостной артиллерии Горлова Василия Сергеевича с бывшим дальномерщиком с минзага «Сметливый» Бардиным Кириллом Митрофановичем.

* * *

«Беляки» появились на рассвете. Над рекой стоял густой туман, укрывший реку и противоположный берег. Наблюдатели увидели казачий разъезд, когда он достиг середины брода. Взлетела ракета и тотчас захлопали винтовочные выстрелы из окопов прикрытия. Не отвечая, казаки повернули лошадей и скрылись в тумане. Когда солнце поднялось высоко и рассеялся туман, прилетел самолет с бело-сине-красными кругами на крыльях. На большой высоте он покружил над батареей, окопами прикрытия и улетел. Не прошло и получаса, как из-за горизонта стала бить белогвардейская батарея. Тяжелые снаряды падали с недолетом, но довольно точно против батареи. Два снаряда разорвались позади, в овраге, уничтожив полевую кухню и два артиллерийских уноса*["5].

«В случае отхода одну пушку придется бросить», — подумал комбат, получив донесение о первых потерях.

На холмах противоположного берега замаячили всадники. Батарея молчала, умолкли и белогвардейские пушки. На дороге к бродам появился броневик, вокруг него и позади десятка три верховых.

— Первое орудие! По броневику! Гранатой на удар! Огонь! — скомандовал Горлов. Пушка ударила. Было хорошо видно, как поскакали обратно казаки. Броневик развернулся и быстро покатил назад, а на дороге остались лежать три лошади и два человека.

— Второе орудие! По броневику! Беглым! Огонь! — повторил команду Горлов.

Снаряд взрыл землю около броневика, еще две лошади забились на дороге. Броневик и конные скрылись за холмами. Батарея белых снова возобновила обстрел. Снаряды ложились все ближе и ближе. Осколками в расчете первой пушки были ранены двое. Один снаряд взорвался у второго орудия. Пушка перевернулась, от нее отлетело колесо. Весь расчет вышел из строя.

— Третье орудие на передки! Отходить на запасную позицию! — скомандовал Горлов.

Ездовые с уносами уже приближались к орудию, когда очередной снаряд разорвался около лошадей. Три были убиты. У четвертой перебиты ноги. Оба ездовых тяжело ранены.

— Вывозите на моих уносах! Живей, живей! — кричал Горлов. Еще один снаряд, разорвавшись на позиции батареи, разметал зарядный ящик подбитой пушки, осколки поранили двух человек у первого орудия и самого Горлова, после чего белогвардейцы перенесли огонь в сторону окопов прикрытия. На позиции осталось одно орудие, раненый командир и неполный расчет: наводчик и заряжающий. На короткое время наступило затишье. Горлов кое-как перевязал раненую руку, оставшиеся снаряды положили у самой станины. К пушке подбежал Бардин и доложил:

— У меня пять раненых, трое убитых, но держаться будем! У вас, я вижу, хуже. Чем помочь?

Горлов махнул здоровой рукой:

— Спасибо. Ничем! Расстреляю снаряды и подорву пушку, а вы тогда отводите своих людей к запасной позиции третьего орудия. Командиру скажете, чтоб зря снаряды не расходовал! Бить лишь по видимой цели! Если пушку не удастся вывезти — подорвать! У меня все!

Бардин не уходил.

— Разрешите, товарищ Горлов, остаться с вами! Негоже бросать командира в беде одного…

— До беды, товарищ Бардин, еще далеко! Пушка цела, снарядов восемь штук… Спасибо вам! Идите к бойцам. Там ваша помощь нужнее! Еще раз спасибо!..

Бардин молча пожал руку артиллеристу, окинул взглядом пушку, укрывшихся за ее щитом артиллеристов, покачал головой и побежал к окопам.

Батарея белых продолжала огонь. Снаряды рвались у берега, вблизи орудия и позади, там, где находилось третье орудие. Но вот холмы зачернели от всадников, а по дороге к переправе снова запылил броневик. Горлов рукой отстранил наводчика.

— Будешь подавать снаряды! — а сам припал глазом к панораме. Броневик подходил к берегу, до него не более пятисот шагов, еще немного и можно будет стрелять… Рядом с пушкой разорвался снаряд, замертво упал наводчик, осколками в обе ноги ранило Горлова. Превозмогая нестерпимую боль, он остался у орудия, поправил наводку. Сейчас броневик был не далее трехсот шагов, в самом центре перекрестия. Горлов рванул шнур. Броневик подскочил, завалился набок и запылал. Со стороны окопов закричали «ура!» и открыли частую стрельбу по переправе. Но это не остановило казачью лаву*["6]. С гиканьем они неслись к бродам. У орудия остались заряжающий и истекающий кровью командир батареи.

— Заряжай на картечь! — громко подал команду Горлов. — Беглым! Огонь!

Он успел сделать еще три выстрела. Картечь с расстояния трехсот шагов разметала казачью лаву. На берегу и в речном потоке падали лошади, люди. До орудия доносились истошные крики, казаки повернули обратно. С того берега стал стрелять пулемет. Пули часто застучали по орудийному щиту. Горлов еще раз натянул шнур, но выстрелить не успел. Пуля ударила его в грудь, и он упал около станины. Смертельно раненный, он смутно слышал дружные ружейные залпы, перестук нескольких пулеметов и мощное «ура!». Кто-то подымает его голову. Едва слышно он стал шептать: «Петроград… Гребецкая… Костик… Всегда только прямо… Не бояться… Сынуля… Картечью… Сынок… Кос…» — и умолк.

Совсем близко шел бой. Гремели выстрелы, неслись крики, но Бардин, стоявший на коленях около умирающего командира, казалось, ничего не слыхал. Он вслушивался, стараясь не пропустить ни одного слова Горлова. Когда тот умолк, Бардин осторожно опустил его голову на пожухлую примятую траву, вынул из нагрудного кармана убитого документы, фотокарточку Горлова в кителе с офицерскими погонами, рядом с молодой женщиной, на коленях у нее мальчонка в матросском костюмчике.

«Семья», — подумал Бардин. Поднялся на ноги, снял бескозырку, тихо сказал: «Прощай, командир!» — и бросился вслед за переправляющимися красноармейцами.

Дорогой ценой заплатила батарея, но задание командования выполнила. Задержка казаков на несколько часов позволила наступающим полкам бригады своевременно выйти к Иловле и начать переправу на противоположный берег.

Было это на царицынском участке фронта осенью 1918 года, накануне первой годовщины Советской власти.

* * *

— Костю маленького не видели? — спрашивал, заглядывая в кабинеты, секретарь губернского ГПУ.

Кто-то из сотрудников видел его во дворе, а кто-то полчаса назад — на третьем этаже около архива. Здесь и нашел его секретарь. Б закутке между двумя шкафами, стоявшими в конце полутемного коридора, на дряхлом кресле спал худенький светловолосый подросток, с виду лет тринадцати. Был он одет в красноармейскую форму, босой. Рядом с креслом стояли сапоги. Чекист постоял, жалеючи вздохнул и тихо позвал:

— Костя! Проснись, Чиж! К начальнику! — и слегка потряс его за плечо. Мальчик не открывая глаз потянулся и буркнул:

— Подремать не дадут! Я ведь всю ночь… — он открыл глаза, зевнул. — Зачем зовет?

— Зачем! Зачем! Откуда мне знать? Ян Вольдемарович сам тебе скажет, а мне приказано: найти Костю маленького и немедля в кабинет. Надевай сапоги, да поживее! — торопил он мальчика.

Поискам и вызову Кости предшествовал разговор в кабинете начальника ГПУ.

За большим письменным столом сидели начальник ГПУ Ян Вольдемарович, его заместитель — пожилой, похожий на учителя Попов, начальник ОББ — отдела борьбы с бандитизмом — широкоплечий бородач, «гроза бандитов» Бардин и гость, курчавый, пышноволосый военный, с веселыми озорными глазами — чекист из соседнего города.

Приезжий просил по-соседски оказать помощь в одном, как он сказал, «тонком», деле, требующем опытного человека, осторожного, смелого и находчивого.

— А разве у вас таких нет? — удивленно спросил начальник. — Что-то не верится. Я ваших орлов знаю!

— В том-то и дело, что есть взрослые орлы, — усмехнулся приезжий чекист, — нужен малолетний орленок.

Под видом беспризорника, бежавшего из детдома, он должен будет прибыть в их город, стать «своим» среди мелких воришек и завести знакомство с преступными людьми. Только таким образом возможно проникнуть в окружение опасного бандита по кличке Ворон, разведать, где его логово, и обезвредить. Трудность заключается еще и в том, что известно о нем очень мало. Высок ростом, густая черная борода и усы. Носит кепку с большим козырьком, кожаные перчатки. Иногда бывает одет в штатский костюм, иногда во френч и галифе. Разыскать человека по таким приметам в городе с трехсоттысячным населением невозможно. Ворон очень осторожен, сам в преступлениях не участвует, а только руководит «работающими» на него малолетками.

Чекисты и работники уголовного розыска считали, что таких «работников» у Ворона не менее двух десятков. На счету этого «треста», как называли банду, были десятки ограблений, вооруженные налеты и несколько убийств. Дисциплина в банде суровая. Атаман отбирал награбленное себе и жестоко избивал в случае неповиновения или утайки ворованного. Задержанные малолетние преступники своего «наставника» не выдавали. Они заявляли, что не знают, кто он и где живет. Встречались с ним по ночам, каждый раз в новом месте, и всегда он закрывал лицо. При каждой встрече предупреждал: «Смотрите, что про меня пикнете — смерть! За семью замками найду!».

— Проникнуть в общество беспризорных, да еще стать там «своим» взрослому, если он не из уголовного мира… — тут приезжий чекист безнадежно махнул рукой, — легче влезть в бутылку.

По его словам, подходящий сотрудник у них был, но паренька хорошо знали в городе и появиться беспризорником он не мог.

— Вот если бы вы, — приезжий посмотрел на начальника ГПУ, — смогли направить к нам временно своего хлопца, того, что в прошлом году отличился… Может быть, и удалось зацепиться за какое-нибудь перышко Ворона. Большую бы нам помощь оказали! Помогите, товарищи! Вся надежда на вас!

Некоторое время в кабинете стояла тишина, потом начальник сказал:

— Что ж, помочь можно, — и, посмотрев на «грозу бандитов» Бардина, спросил: —Как ты на это смотришь, Кирилл?

Бардин поджал губы и неодобрительно покачал головой:

— Вы, Ян Вольдемарович, имеете в виду Костю маленького?

— А кого же еще? Не тебя же послать на такое дело? — пошутил начальник.

— Косте надо бы немного отдохнуть, совсем замотался парень, — недовольно заметил Бардин. — Зима, сами знаете, была напряженной, а тут опять в пекло. Да и забываем мы, что Косте только осенью исполнится шестнадцать лет.

— Дело рискованное… Приказать Косте не прикажешь, несовершеннолетний, — вступил в разговор заместитель председателя.

— Что говорить, — заметил приезжий, — дело, конечно, опасное, но мы постараемся вашего парня обезопасить, прикрыть…

Бардин усмехнулся, пожал плечами:

— Прикрыть, обезопасить! Не такой Костя парень, что даст себя опекать.

— И то верно, — согласился начальник и распорядился найти Костю маленького.

* * *

«Костя маленький» работал уже два года, выполняя серьезные, порой опасные задания наравне со взрослыми чекистами. А попал он на работу в ЧК так.

Зимним днем в двадцатом году Бардин привел в кабинет председателя ЧК заморенного подростка, выглядевшего по росту не старше десяти-одиннадцати лет, одетого в серую гимназическую шинель с прожженной полой и большие, разношенные валенки. Он растерянно топтался на месте, пытался улыбнуться и от смущения вертел в руках облезлую меховую шапку.

— Ян Вольдемарович, — обратился Бардин к предчека, — это мой земляк Костя Горлов, о котором я тебе говорил. Парень грамотный, только вот… ростом чуть не вышел.

Предчека через стол протянул руку Косте.

— Садись, Горлов, потолкуем!

Он задал Косте несколько вопросов, потом посмотрел на Бардина и чуть заметно кивнул головой на дверь. Кирилл Митрофанович попросил Костю выйти в коридор и подождать.

Когда за ним закрылась дверь, предчека недовольно заговорил:

— Смотрю на тебя, Кира, и дивлюсь. Вроде мужик умный, а предлагаешь… Как можно к нам на работу взять ребенка, да еще в твой отдел?

— А что, Ян Вольдемарович? Не вся же работа у нас на перестрелках с бандитами держится! А сколько писанины?

Чекисты долго разговаривали. Из-за двери до Кости доносились громкие, спорящие голоса, но слов было не разобрать. Наконец из кабинета предчека вышел Бардин и, отдуваясь, сказал:

— Охо-хо! Даже борода вспотела! Все уладилось, палка-махалка! Будешь, Костя, продолжать занятия в школе и понемногу втягиваться в работу нашего отдела. Пока, конечно, не в штате, ты же малолеток. Я и так приврал, сказал, что тебе пошел шестнадцатый. Будешь получать, как все, паек, обмундирование, а жить по-прежнему со мной… Добро?

Так Костя, прозванный маленьким, в отличие от Кости большого — коменданта ЧК и Кости толстого — начфина, стал работать в отделе по борьбе с бандитизмом. Еще звали его Чиж за маленький рост, веселый нрав и за то, что Костя всегда что-то насвистывал.

Познакомился с ним Бардин в Доме Советов, где на первом этаже жили несколько человек чекистов, а на третьем, в комнатке-мансарде, поселили Костю с матерью. Она была аптекарем санитарного поезда, прибывшего месяц назад из Петрограда и здесь расформированного. Мать стала работать в местной больнице, а Костя поступил в пятый класс трудовой школы.

Когда Бардин услыхал знакомую фамилию и узнал, что Костин отец убит в боях с белогвардейцами, поначалу подумал, что это совпадение, и решил при случае проверить. Встретив Костю на улице, он поздоровался и, назвав его земляком, спросил: где Горловы жили в Петрограде?

— На Гребецкой улице, — ответил мальчик.

— А кем был твой отец? — продолжал расспрашивать Бардин.

— Мой папа был артиллерист, командир батареи, — с гордостью сказал Костя и, опустив голову, тихо добавил: — Он погиб в восемнадцатом году, где-то на Волге…

У Бардина не было никаких сомнений, перед ним стоял сын героя-артиллериста. Он сдержал волнение и только, крепко пожав руку мальчику, сказал:

— Настоящий человек был твой отец! — решив, что сейчас не время рассказывать Косте о подвиге его отца.

Их встречи стали частыми. Бардин не был в Петрограде с 1917 года и очень интересовался «новостями», а Костя, как и все петроградские мальчишки, хорошо знал о городских событиях последних лет.

Он с увлечением рассказывал, как линкоры «Петропавловск» и «Андрей Первозванный» летом 1919 года огнем своих пушек подавили мятежные форты «Серая Лошадь» и «Красная Горка», а линкор «Севастополь» и несколько миноносцев, стоявшие в торговом порту и на Неве у села Рыбацкого, били по войскам Юденича и, что больше всего интересовало балтийца, какие «коробки» прикрывали подступы к невским мостам. Обычно они встречались и беседовали по вечерам, когда Бардин бывал дома. Костя приходил в его комнату, они вместе топили дымившую «буржуйку»*["7] и варили на ней в солдатском котелке густую перловую кашу, носившую название «шрапнель».

Бардин называл такие вечера «посиделками».

Во время разговора Бардин часто говорил «палка-махалка». Он пользовался этим выражением в самых различных случаях, и как обращение, и как одобрение. Вот и сейчас, когда Кирилл Митрофанович обратился к Косте: «А знаешь, палка-махалка…» — Костя не дал ему договорить и задал вопрос:

— Что это такое палка-махалка?

— Палка-махалка? — переспросил Бардин. — Палка-махалка — это вешка на якоре. Ставят такую палку с тряпкой на верхнем конце для обозначения глубоких мест. Стоит вешка, волной и ветром покачивается. Случись вода спадет, она ложится. Когда-то моей заботой было следить, чтоб палки-махалки не лежали на воде. Подплывешь на тузике*["8], укоротишь якорную веревку, и палка-махалка опять судам кланяется, верный путь указывает. Охо-хо! Давно это было, я поменьше тебя был…

И Кирилл Митрофанович рассказал Косте о своем детстве и юности.

Родился он в казачьей станице. Его родители были «иногородние», так называли казаки приезжих и ремесленников, проживавших в станицах. Мать он не помнил, она умерла, когда ему было четыре года. Учился Кирилл Митрофанович в станичной казачьей школе, куда «иногородних» не принимали. Попал туда в виде исключения. Его отец был механик, мастер на все руки, мог починить и жатку, и ружье, и швейную машину, а в случае чего и остановившиеся часы. Вот такие часы, да еще подарок самого царя, станичному атаману починил отец, и за это, как знак большой милости, приняли Бардина-младшего в школу.

Когда он заканчивал четвертый класс, отца насмерть забодал сорвавшийся с привязи бык. «Добрые люди» продали нехитрое имущество отца за двадцать три рубля. Две золотые десятки зашили мальчику в пояс штанов, а три рубля мелочью дали на руки и спровадили его из станицы на все четыре стороны искать счастья. Он направился к Азовскому морю. Хозяин рыбных промыслов «сжалился» над сиротой и взял на работу «за харч и ночлег»! А об оплате сказал: «Еще посмотрю, какой ты есть работник!»

— Дали мне тузик, два весла, показали, как действовать, чтоб палки-махалки всегда стояли прямо! — Кирилл Митрофанович усмехнулся. — С того и началась моя морская служба. Стал я трудиться на «благодетеля» без денег и без имени. Звали меня купчина и его приказчики: «Эй, палка-махалка!» И так привязалась, прилипла ко мне эта «палка-махалка», что уж я на свое имя не отзывался и так стал окликать других.

Отработал я на хозяина год, оборвался за это время, а когда обратился к нему за деньгами, он удивился и спросил: «Какие еще тебе деньги? А то, что ты наел, напил за год, разве не стоит денег? Уж и так я по доброте своей с тебя не требую! А коль у меня служить не нравится, то вот бог, а вот и порог!».

Тогда на своей шкуре я впервые испытал, что такое кулак-мироед. И стала у меня с тех пор к ним лютая ненависть. Что оставалось делать? Забрал я у хозяина свой школьный документ, попрощался с рыбаками и ушел. В укромном месте выпорол зашитые монеты, купил костюм, сапоги, добрался до Перекопа, а оттуда на оставшиеся деньги пароходом по Черному морю в Одессу. Устроился на грузовой пароход. Ходил он во французские порты. Такой был самотоп, что, бывало, как придем в Гавр, стоим чинимся месяц-другой. А мне на пользу, научился говорить и читать по-французски. Два года я прослужил юнгой и еще четыре матросом. Когда мне исполнилось двадцать лет, призвали на военную службу и как опытного матроса отправили служить в Кронштадт. Вскоре началась война, а за ней революция. Сошел я на берег с минного заградителя и с тех пор все воюю с разной нечистью. Поначалу работал в Петроградском Чека, был порученцем у Феликса Эдмундовича, потом в Московском — занимался разгромом всяких притонов и подпольных игорных домов. Прошлой весной с делегатами Десятого партсъезда ездил на ликвидацию Кронштадтского контрреволюционного мятежа. Возвратился в Москву, и вскоре меня с группой товарищей Феликс Эдмундович командировал на Украину для ликвидации бандитизма, — закончил свою биографию Кирилл Митрофанович.

О том, что за участие в ликвидации мятежа он получил орден Красного Знамени, Бардин умолчал. Но в Управлении об этом все знали, хоть он никогда не носил орден. Знали и подробности. За день до решающего штурма мятежной крепости он с тремя чекистами-комсомольцами пробрался в Кронштадт. Когда на следующую ночь прозвучали сигналы атаки, чекисты с тыла забросали гранатами два пулеметных каземата, мешавших своим огнем наступающей по льду пехоте.

— Ну вот, палка-махалка, теперь ты все обо мне знаешь, а последнее время я у тебя на виду. Давай доедай кашу и ступай спать!

Через несколько дней, на очередных «посиделках», Бардин неожиданно для Кости сказал:

— Знаешь, Костик, я ведь знал твоего отца… Был при его подвиге и гибели… — И он подробно рассказал мальчику о последнем, героическом бое его отца.

Мальчик нахмурился, крепко сжал губы. Долго молчал, а потом сказал дрогнувшим голосом:

— Папа по-другому не мог. Его отец, мой дедушка, командовал миноносцем и во время Цусимского боя не ушел с мостика, не спустил флаг, утонул вместе со своим кораблем… — И убежденно, по-взрослому добавил: —Я буду таким же, когда вырасту!

— Пойдешь на флот?

— Не знаю, Кирилл Митрофанович. Я еще не решил. Все равно, где бы я ни был… Спасибо вам, Кирилл Митрофанович, что вы рассказали мне про папу! — он протянул руку Бардину и, наверно чтоб скрыть слезы, вышел из комнаты.

Зимой Костя с матерью заболели сыпным тифом. Мать умерла, а Костя выздоровел. Бардин привез его из больницы в свою комнату и окружил братской заботой. Когда через несколько недель Костя окреп и стал ходить в школу, Бардин решил устроить его на работу, считая, что так мальчик будет меньше чувствовать свое сиротство.

До конца учебного года Костя аккуратно посещал школу, а в ЧК работал по вечерам не более двух-трех часов в день; поначалу он выполнял разные мелкие поручения Бардина и сотрудников, потом ему доверили дежурство у телефона и ведение несложных канцелярских дел. Мальчик был разбитной, смекалистый, правдивый. Постепенно ему стали поручать более серьезные задания. Здесь он проявил незаурядную находчивость и храбрость. Это особенно ценили чекисты. С тех пор прошло немногим более двух лет, и сейчас на его счету было несколько серьезных операций. Об одной из них, проведенной совместно с Бардиным в прошлом году, хорошо знали чекисты в соседних городах. Поэтому не было ничего удивительного в просьбе приезжего.

* * *

— Вызывали, товарищ начальник? — спросил Костя, открывая дверь.

— Вызывал, товарищ Горлов, — назвал его по фамилии начальник, тем самым подчеркивая серьезность вызова. — Садись!

Костя присел у стола.

— Хотим тебя, товарищ Горлов, командировать в помощь нашим соседям. Вот…

— Когда и куда ехать? — вскочил Костя.

— Сиди, сиди! Чего заволновался! Ты сначала послушай. — Лембер посмотрел на приезжего и подмигнул ему. Мол, видал какой? И, обращаясь к Косте, сказал: — Командировка не к тетке в гости на вареники с вишнями, а на серьезное, опасное дело. Может, тебе оно и не глянется?

— Я, товарищ начальник ГПУ, — обиженно сказал мальчик, — еще никогда не отказывался ни от какой операции или поручения и не говорил, нравится или не нравится!

Чекисты заулыбались, а Бардин кивнул головой:

— Правильно, Костя! Не было еще такого случая!

— Ну, ну, обиделись! — успокоил их начальник. — Вот познакомься с товарищем Найдичем, а зовут его…

— Лазарь Афанасьевич, — подсказал приезжий, — для друзей просто Лазарь, а то еще Рыжий Лазарь.

— Какой же ты рыжий? — удивился Бардин. — Чуб, как у цыгана…

— Усы, товарищ Бардин, растут у меня рыжие, вот ребята и прозвали… — Он встал, подошел к Косте и протянул руку. — Давай знакомиться, Горлов, не будем терять времени. Нам бы где-нибудь уединиться, побеседовать, а потом сразу за подготовку.

— За этим остановки не будет, — сказал Бардин и предложил: — Пойдемте к нам в отдел. Там сейчас свободна комната товарища Фоменко, он приедет дня через три. Если будут какие вопросы, стукните мне в стенку.

Найдич поблагодарил начальника за помощь.

— Думаю, дело у нас пойдет! — сказал он и вышел с Костей из кабинета.

* * *

Лазарь Найдич вместе с Бардиным стали готовить Костю в «беспризорники». Найдич подробно рассказал Косте то немногое, что было известно чекистам о Вороне.

— Судя по всему, — считал Найдич, — он из «бывших». Может, белогвардейский офицер, а может быть, из буржуйских сынков. Одевается чисто, ходит в перчатках и всегда надушен. Один шкет рассказывал, когда беспризорники ограбили на рынке какую-то старую барыню и принесли добычу, Ворон ни на что не обратил внимания, а схватил флакон с духами. Тому, кто принес духи, он оставил большую долю награбленного да еще добавил два серебряных полтинника*["9].

Еще было известно, что Ворон носит бамбуковую тросточку со свинцовой начинкой. Ею он наказывает за любую провинность, а случалось, что ударом по голове убивал непокорного на глазах остальных членов «треста».

— Я тебя, Костя, не запугиваю, — говорил Найдич, — а предупреждаю. С Вороном шутки плохи. Если тебе удастся свести с ним знакомство, то ерепениться — хочу не хочу или не нравится, — об этом забудь! Такие номера с ним не пройдут! Возьмет свою палку и даст по голове…

— Авось обойдется без палки! — ответил Костя. — Я человек дисциплинированный. Прикажут, выполню! За что же меня бить? Да еще по голове.

* * *

Чекисты составили для Кости несколько «легенд»*["10], но в конце концов остановились на том, что лучше всего ничего не менять в его настоящей биографии, а только добавить, что после смерти родителей в Петрограде он попал в один из детских домов, откуда прошлой осенью бежал и добрался до Харькова. Здесь он заболел тифом, а когда выздоровел и стал «добывать» пропитание, его забрала милиция, но он снова бежал, на этот раз из железнодорожного детского приемника. Его болезнь и лечение в больнице подтверждались изготовленной чекистами засаленной справкой на имя 14-летнего Константина Носова.

— Был ты Костя Горлов — теперь будешь Носов. Органы соседние, не перепутаешь! — пошутил Найдич.

Он привез очень подробный план своего города и заставил Костю тщательно его изучить. На этом плане были нанесены разведанные угрозыском воровские притоны, места, где скупали краденое и где ютились беспризорники. Там же были отмечены проходные дворы, и Костя «практиковался» в выборе маршрута на случай, если за ним будет погоня. Найдич указал ему способы и места, куда нужно доставлять донесения, обычные и срочные. На всю эту «науку» Костя потратил неделю, после чего его проэкзаменовали Бардин, Найдич и второй чекист, приехавший в помощь Найдичу. Оставалось только подобрать соответствующий костюм, чтоб привести Костю в «беспризорный» вид, и подумать, как доставить его на место. Обычно беспризорники путешествовали на крышах поездов, на буферах, а то и на подножках вагонов. Такое прибытие было бы наиболее правдоподобно, но способ опасен. Десятки беспризорников нашли свою смерть или получили тяжелые увечья под колесами вагонов. Против такой поездки категорически возражал Бардин.

— Опыта у парня нет. Замерзнет на ветру и сорвется. Или какой-нибудь проводник сбросит на ходу. Не будем же мы предупреждать: мол, на твоей крыше или в тамбуре, товарищ проводник, едет чекист на задание.

Найдич согласился и предложил другой план. Чекисты вместе с Костей обсудили несколько способов доставки его на вокзал и наконец остановились на одном, казавшемся наиболее удобным и скрытным.

* * *

Задолго до общей посадки, к мягкому вагону, прицепленному в хвосте состава, подошли Бардин, Найдич и второй приезжий чекист. Они несли большой, видимо, тяжелый брезентовый тюк и осторожно положили его на перрон около двери мягкого вагона. Бардин вошел в вагон. Через несколько минут проводник открыл задний тамбур и Найдич со своим помощником подняли тюк, внесли в последнее купе и тотчас закрыли дверь.

— Как ты там, беспризорник? Жив, не задохнулся? — спросил Бардин, присев на корточки около тюка.

— Душновато… — глухо донесся Костин голос.

— Так тебе и надо! Сам придумал упаковку, вот и терпи! — шутил Бардин, развязывая веревку.

Из тюка выкарабкался Костя. Он был неузнаваем. Голова подстрижена кое-как, местами торчат не захваченные машинкой волосы. Лицо и руки вымазаны сажей. На нем был надет рваный долгополый пиджак с подвернутыми до локтей рукавами и вместо пуговиц застегнутый до горла английскими булавками. На ногах брюки некогда серого цвета в масляных пятнах с синими заплатами на коленях, сильно обтрепанные снизу, покрывали бахромой ботинки, зашнурованные телефонным кабелем.

— Хорош! — сказал Бардин, оглядев Костю со всех сторон. — А головной убор где?

Костя вынул из кармана пиджака замызганный картузик с оборванным козырьком, аккуратно водрузил его на голову и, подбоченившись, стал высвистывать «Яблочко».

Бардин укоризненно покачал головой.

— Одно слово — чиж? Что с птицы взять. Давай, брат, прощаться! — Он обнял Костю. — Целоваться не буду, испачкаюсь. Да ты и не любишь.

В коридоре он сказал провожавшему его Найдичу:

— Береги парня, как своего сына!

* * *

За час до прибытия на место Найдич вывел Костю в тамбур и позвал заспанного проводника. Тот удивленно поахал, как мог беспризорник попасть в запертый тамбур, и предложил:

— Выкинуть надо эту шпану из вагона!

Найдич запретил ему даже думать об этом.

— Ничего ему не будет, поезд идет медленно. Умел вскочить на ходу, пусть и соскакивает! — ворчал проводник.

По прибытии поезда чекисты повели хныкающего Костю в детский приемник. На перроне Костя сел на землю и заревел во весь голос, привлекая к себе внимание неизвестно откуда появившихся нескольких беспризорников.

— Не пойду! Убейте — не пойду! — верещал Костя. — Дядечки граждане! Товарищи, отпустите! У меня на следующей станции тетя и дядя! Милые, голубчики, пустите! Век буду за вас бога молить!

Чекисты взяли его с двух сторон под руки и внесли в детский приемник. Здесь его вымыли, выдали чистое белье и вернули после дезинфекции одежду, сильно пропахнувшую карболкой. До конца дня он побыл один в отдельной комнате. Вечером пришел Найдич. Он сморщил нос и несколько раз вдохнул воздух.

— Перестарались дезинфекторы. Надушили твои туалеты. Теперь тебя по запаху беспризорники сразу признают своим, — пошутил он. — А теперь поговорим о деле. Работать начнешь завтра утром. Выйдешь на базар, потолкаешься среди покупателей. Замечай, где крутятся беспризорники. Постарайся не попадаться на глаза милиционерам.

Затем Найдич указал приметы «жертв», которые будут дежурить на базаре в ближайшие два-три дня. Костя не стал спрашивать, кто они такие. Он хорошо знал, что для проведения различных операций привлекаются самые неожиданные люди, зачастую даже не знающие, какую они играют роль.

— Оглядишься, — продолжал Найдич, — увидишь пожилую женщину. На ней будет надета соломенная шляпа с яркими цветами из материи. Ты смело подойдешь, возьмешь из корзины кошелек и, не торопясь, отходи. Постарайся взять кошелек так, чтоб увидел кто-нибудь из беспризорных. Это еще не все, — продолжал советовать Найдич. — Наряду со своей смелостью проявляй товарищество. Добыл деньги — угощай ребят! И не куском хлеба, а веди в столовую, корми сытным обедом. Корми на все деньги. Завтра утром убежишь. — Найдич показал, где будет открыто окно. — Ну, прощай!

После его ухода в комнату поселили еще одного подростка лет четырнадцати. Познакомились быстро. Парня звали Петька Сапог. Беспризорничал он уже более двух лет, бегал из детдомов в нескольких городах.

— И отсель убегу! — уверенно заявил он. — Зря ты так убивался, когда тебя взяли, — укорял он Костю.

— А ты откуда знаешь, что я убивался?

— Откуда? Видел утром, как тебя сняли с поезда, а ты выл на всю станцию.

Костя сказал, что тоже собирается бежать, и показал Петьке окно, через которое, наверно, можно будет уйти.

Рано утром они бежали и прямиком отправились на базар. Потолкавшись около часа, Костя увидел женщину в шляпе, украшенной цветами. Она переходила от ларька к ларьку, приценивалась, но ничего не покупала. В корзинке у нее лежал пучок лука, а поверх него большой кошелек. Костя подошел к ней вплотную, оглянулся по сторонам. Издали на него смотрел Петька Сапог.

— Бери скорей! — зашипела женщина.

Он спокойно взял кошелек, отправил его за борт пиджака и отошел, затерявшись в толпе. Через несколько шагов он увидел Петьку в обществе еще трех ребят и пригласил их закусить. Они купили белый каравай, колбасу, крутые яйца и молоко, а на оставшиеся деньги пачку папирос. После плотной закуски ребята решили отдохнуть там, где, по их словам, никто братву не трогает!

В огромном парке на одной из боковых аллей, скрытой густыми кустами, они застали еще нескольких оборванцев, благосклонно принявших от Кости угощение папиросами. Петька рассказал об удачливости «новенького», и ребята пожалели, что их не было поблизости.

Вечером новые знакомые привели Костю на ночлег. Это был уцелевший подвал обгоревшего двухэтажного дома. В подвале было тепло и сухо, на полу лежала солома, какие-то тряпки, кошмы. В одном из углов вокруг огарка свечи несколько беспризорников постарше азартно играли в карты. Оттуда неслась ругань, а изредка происходила потасовка, после чего игра продолжалась. Все улеглись на полу, тесно прижавшись друг к другу, как говорили ребята, «для сугрева».

И потянулись для Кости однообразные дни. Утром базар. Очередная «удача». Изредка перепадали и тумаки, случались и погони. Два раза его задерживали милиционеры, приводили в приемник. Вскоре приходил Найдич, давал советы, указывал приметы новой «жертвы». Костю мыли, меняли белье. Он отсыпался в спокойной обстановке, а через день-другой убегал. Среди жителей подвала Костя прослыл героем. Благодарные за щедрые угощения, жильцы подвала стали оказывать ему внимание: уступали лучшие места для ночлега, прикрывали во время дневной «работы» на базаре. Доверительно рассказывали о различных воровских делах. Но все его осторожные попытки узнать что-либо о Вороне, найти какую-нибудь ниточку кончались неудачей. Ребята молчали, хотя он знал, что некоторые из них работают «на хозяина».

В один из вечеров в нему подошел изредка ночевавший в подвале парень по кличке Гришка Рожа, прозванный так за лицо, густо покрытое оспинами. Он отозвал Костю в сторону и таинственно зашептал:

— Тебя хочет видеть один человек.

— Кто? — спросил Костя, почти наверняка зная, кто им интересуется.

Посланец сердито буркнул:

— Будешь много знать — скоро состаришься, а тогда и до смерти недалеко! Пойдем! — На улице он предупредил: — Ты того человека ни о чем не спрашивай. Отвечай — да или нет! Что прикажет — исполняй, а то…

Что может случиться, Костя уже знал. Они долго шли, сворачивали в какие-то улочки, перелезали через заборы и наконец очутились в саду, перед беседкой, густо заросшей зеленью.

— Стой здесь! Жди! — приказал провожатый и скрылся между деревьями. Через короткое время на садовой дорожке, подсвечивая себе под ноги фонариком, появился мужчина высокого роста. Он подошел ближе, махнул лучом света на дверь беседки и невнятно буркнул: «Заходи!».

Костя перешагнул порог. Вслед за ним, грубо оттолкнув его в глубь беседки, шагнул незнакомец. На Костю повеяло табаком, водочным перегаром и остро пахнувшими духами.

«По двум приметам, высокий рост и духи, — подумал Костя, — похоже, что это Ворон».

Незнакомец скользнул лучом по углам и грузно сел на какой-то ящик, затрещавший под его тяжестью.

— Ну? — грозно спросил он и, ожидая ответ, направил свет Косте в лицо. Потом еще более грозно повторил вопрос: —Ну! Кто такой? — Костя продолжал молчать. — Ты что, немой? — проревел хозяин беседки и выругался резким, похожим на воронье карканье голосом.

— Константин Носов, четырнадцати лет…

— На черта мне сдались твои годы и фамилия, — зло оборвал его незнакомец и погасил фонарик.

Косте стало страшно. Он сжался и приготовился бежать из беседки, когда на него посыпались вопросы вперемешку с руганью.

— Кто ты такой? Чем дышишь? Откуда появился?..

— Сейчас… Сейчас я урка*["11], — дрожа и заикаясь, тихо произнес Костя. — А раньше я был…

— Гм! Урка! — оборвал его неизвестный. — Какой ты урка? Ты рваная сявка*["12]. Вот ты кто! А кем был раньше?

— Раньше я был гимназистом…

— Гимназист, — повторил незнакомец, — скажи пожалуйста! Сявка со знанием латыни. Где же ты приобщался к классическому образованию?

— Учился во второй императора Александра Первого гимназии в городе Петрограде, — четко ответил Костя.

— В Петрограде? Во второй гимназии? — удивленно восклицал незнакомец, а потом стал задавать вопросы: на какой улице была гимназия, кто был директор, как звали «француза», чем занимался швейцар? Костя отвечал, а его собеседник приговаривал:

— Так, так! — В его произношении эти слова звучали: «Крак, крак!». Косте стало смешно, он приободрился и с легкостью ответил на вопрос: какое прозвище было у француза?

— Шарля Морисовича еще звали «Королевский язык», — улыбаясь, сказал он, — потому что все уроки начинал с заявления: «Дети, на французском языке говорят все коронованные особы!».

Незнакомец хмыкнул, помолчал.

— Да, было такое, — и уже спокойно, даже доброжелательно стал расспрашивать: кто родители, где жили в Петрограде, давно ли беспризорничает? — Костя отвечал не сбиваясь.

— Вот совпадение! Земляк! И я учился во второй. — Он вздохнул. — Потом война, революция… Все для меня полетело к черту. И папины дома, и автомобиль… Эх! Лучше бы меня нашла красноармейская пуля на фронте…

«Найдет, не беспокойся!» — подумал Костя и вдруг услыхал неожиданный вопрос:

— Знаешь, кто я? — Он включил фонарик и направил свет Косте в лицо.

— Откуда я могу вас знать? В городе я недавно, вас не встречал, а парень, что меня привел, сказал, «хочет видеть тебя один человек»…

— Так, так! — закаркал «земляк», погасил фонарик, щелкнул портсигаром, чиркнул спичку и закурил. На миг Костя увидел густую черную бороду и левую руку с обрубком мизинца.

«Еще одна примета», — успел подумать Костя.

— Ну, хватит о гимназии. Что было, то не вернется…

Незнакомец вздохнул, зажег фонарик и осветил Костю.

— Давай знакомиться. Я — Ворон. Меня не обманешь, ничего не утаишь! Ворон, как тебе известно, птица мудрая! — гордо объяснил бандит, будто он и впрямь был вороном.

— Очень приятно познакомиться, — вежливо ответил Костя и даже шаркнул ногой.

— Ты, гимназист, эти питерские штучки брось и позабудь! — зарычал Ворон, — а заодно пре-кра-ти шиковать! Подумаешь, богач! Зачем угощаешь шпану? Пришла тебе удача, принеси старшему. Отдай, а он тебя не забудет. Будешь сыт, пьян и нос в табаке! А то он, видишь ли, щед-рый, а ребятам только того и нужно. Перестали работать. — И внезапно закричал — Всю мою команду испортил! Чтоб этого больше не было! Что добудешь, принесешь мне!

— Ясно, господин… господин…

— Ворон! Ворон! Я для вас, сявок, только Ворон! Хозяин и судья! Мотай отсюда и помни: если что утаишь или наболтаешь чего не следует — изувечу, а то и прикончу! — Он сопроводил угрозу руганью.

— А где… где я вас найду? — заикаясь, робко спросил Костя.

— Не ищи. Все сдавай Роже! — И еще раз пригрозил: — Смотри у меня! Чуток сплутуешь — убью! Иди! — И, выходя за Костей из беседки, заорал — Гришка! Рожа! Отведешь этого сявку на хазу*["13], и чтоб был молчок о свиданке.

Едва дождавшись утра, Костя отнес и положил в условленном месте спичечный коробок с двумя окурками. Это обозначало «нужно срочно увидеться».

Часа через полтора он и несколько беспризорных были задержаны на базаре и приведены в милицию. Сюда, как и всегда, явился Найдич. Один за другим к столу подходили ребята. Найдич задавал несколько вопросов, делал запись в лежавшей перед ним книге. Последним подошел Костя.

— Что с тобой делать, Носов? — спросил Найдич, просматривая какие-то бумаги. — Три побега. Чем ты живешь? Воруешь?

— Зачем это мне, гражданин комиссар? Я всегда могу заработать. — И под смешки беспризорников он стал насвистывать «Яблочко» и пританцовывать.

— Ну, ну! Ты это брось, Носов! — сердито бросил Найдич.

— Могу и бросить, гражданин комиссар! — с вызовом сказал Костя. — Я человек послушный. Сказал раз, и все…

— Эх! Носов, Носов! — вздохнул Найдич. — Видно, придется с тобой разговаривать в другом месте! — И распорядился отправить Носова в изолятор, а остальных ребят в детский дом.

* * *

— Как же, Лазарь Афанасьевич, не Ворон? — с жаром доказывал Костя пришедшему вечером в изолятор Найдичу. — Не мои догадки. Сам назвался…

— Мог и наврать, — охладил его пыл Найдич. — Цену себе набивал, я, мол, Ворон, а не какой-нибудь безвестный вор.

— Нет, Лазарь Афанасьевич, — горячился Костя. — Три приметы сходятся. Первая, — он стал загибать пальцы, — высокий рост, вторая — черная борода, третья — надушен, за версту пахнет…

— А лицо? — перебил его Найдич. — Лицо какое?

— Рожу его я не разглядел, темно и кепка была у него натянута до носа… — Костя замолчал, а про себя подумал: «Наверно, что-то упустил?».

— Высокий рост, духи… — Найдич усмехнулся. — Все эти приметы не первого сорта. По ним человека не узнаешь, а борода… Бороду можно приклеить любую…

— Есть, есть еще одна примета! — закричал Костя. — Чуть не забыл! На левой руке у него нет мизинца…

— Вот это уже примета, — обрадовался Найдич. — За такой палец уже можно ухватиться.

— Так пальца же нет! — с удивлением воскликнул Костя и рассмеялся.

— Ничего, ничего! — серьезно ответил Найдич. — Ухватим! Беспалая рука понадежнее бороды!

Найдич прошелся по комнате, что-то обдумывая, а Костя с волнением ждал, что он скажет.

— Ну что ж, — решил Найдич. — Будем считать, что ты познакомился с Вороном. Теперь все зависит от тебя, от твоей ловкости. Будешь хорошим добытчиком для Ворона, — значит, войдешь к нему в доверие. А уж коль войдешь… — Найдич взмахнул рукой, как будто ловил муху, — возможно, сможешь ухватиться не только за его мизинец, а и за всю лапу.

— А как же я убегу из изолятора? — вздохнул Костя и покосился на зарешеченное окно.

— Тебя завтра переведут в детдом. Оттуда убежишь и…

— Опять по карманам? — с горечью воскликнул Костя. — Может быть, как-нибудь по-другому?

— Опять! — подтвердил Найдич. — Что поделаешь, работа такая. Ты ведь не для себя воруешь. И обиды от твоих краж ни у кого нет. Так ведь? — Костя молча кивнул. — Сейчас нужно, чтобы ты приносил ему добычу пожирнее, что ему несколько скомканных бумажек?

— Так на него ведь работает десятка два пацанов, — возразил Костя. — Один несколько бумажек, другой несколько. Глядишь, и не так мало… — Найдич покачал головой.

— Не они его основные добытчики. Мелюзга! Они только разведчики, сигнальщики, а кстати, — заметил Найдич, — они, наверно, и за тобой следят.

— Ходят за мной два шкета.

— Вот видишь? Ты смотри в оба, уж больно чисто все у тебя получается. Как бы тебя Ворон не заподозрил.

— Чисто, чисто! — обиделся Костя. — Позавчера так наклали по шее, еле вырвался.

— А ты у кого тащил? — улыбнулся Найдич.

— У кого? У кого? — У той женщины, которую вы назвали Марья Ивановна! Только я полез в корзинку, как она подняла крик на весь базар. Какой-то дядька схватил меня и так дал, что до сих пор больно. Хорошо еще, что проходивший мимо матрос вступился, сказал, что не я тащил.

— Вот и подтверждение моего замечания. Ты подошел к Марье Ивановне и взял кошелек, как будто он лежал у тебя дома под подушкой. Ну, она и закричала, чтоб ты впредь был осторожнее. Понятно?

Костя не стал оправдываться, понимая, что, щегольнув своей лихостью, он совершил промах.

— А твой спаситель, моряк, — продолжал Найдич, — сотрудник уголовного розыска. Он тебя прикрывает. Узнаешь его? — Костя кивнул головой. — Добро! Если случится тебе встретиться с Вороном и тот матрос окажется поблизости — подай знак!

— Какой?

— Ну, хотя бы скинь свой картуз и левой рукой чеши голову. Так же поступай, если увидишь меня или моего помощника.

— Ясно, Лазарь Афанасьевич.

— Сейчас старайся водить компанию с ребятами постарше, — наставлял Костю чекист. — Видимо, они и совершают налеты. Через них, если не сможешь сам, доберешься и до адреса «хозяина».

Найдич указал Косте приметы «богатых жертву. Ими будут крестьяне, приезжавшие на базар два раза в неделю. На оглоблях повозок у них будут обрывки цветных лент. Костя должен подойти к подводе вплотную, предложить купить карандаши, а услышав, „какого они цвета“, спокойно взять узелок с большой суммой денег, который хозяин подвинет к самому краю телеги. Перед уходом Найдич протянул Косте два цветных карандаша.

— Возьми товар для продажи! Да, чуть не забыл! Тебе привет от Кирилла Митрофановича. Вчера он прислал большое письмо. Беспокоится о тебе.

Костя покраснел:

— Что я, маленький? Будете, Лазарь Афанасьевич, отвечать, напишите, жив, здоров, осторожен… Думаю, скоро увидимся…

* * *

Костя исправно сдавал свои „уловы“ Роже. Сдавал при свидетелях, пересчитывая деньги до одной копейки. Ребята его поругивали, мол, мог бы немного оставить и себе. Кушать-то надо!

А на следующий день Рожа передавал ему похвалу от „известного тебе человека“, хотя все ребята отлично знали, кому идут деньги и кто благодарит.

Потом Рожа исчез. За несколько дней у Кости накопились деньги и часы с серебряной цепочкой. Куда делся Рожа — никто не знал, а один беспризорник посочувствовал Косте:

— Убег из города Рожа и твои деньги унес. Будет тебе от „хозяина“. — Но вот вечером в подвал, где ночевал Костя, кто-то принес новость. Во время налета на квартиру богатого торговца по улице проходили два командира. Услыхав крики о помощи, они бросились к дому. Налетчики открыли стрельбу из окон. В перестрелке два бандита были ранены, один убит. Убили Гришку Рожу.

— Он был у „хозяина“ за самого главного над нами, — поведал Косте по секрету один из друзей Рожи.

„Все порушилось, — думал Костя, — кто теперь сведет меня с Вороном и сколько времени я еще буду лазить в чужие карманы? Что делать с деньгами и часами?“ Свои „базарные трофеи“ он носил при себе и все время опасался, что у него ночью их могут выкрасть свои же соседи по ночлегу или отнять взрослые ребята, те, что по вечерам играли в карты и пьянствовали. Никаких инструкций на такой случай у него не было. Утром он написал записку с вопросами: „Как быть дальше? Как налаживать связь с Вороном после смерти Рожи?“. Записку вложил в спичечный коробок, опустил в тайник для срочных донесений и, как обычно, отправился на базар.

Ответа на свою записку Костя не получил. Не приходил никто и от Ворона. Два дня Костя, к его большому удовольствию, уходил с базара без удачи. Два дня его кормили беспризорники, и Костя стал думать, что кончились его мучения. Он отправил вторую записку с вопросом: что делать? Ответа не было. „Значит, нужно ждать и продолжать работу“.

Прошел еще один день, он принес Косте большую воровскую „удачу“, а вместе с ней и ответ на его запросы, что делать?

На базаре он увидел подводу с пестрыми лоскутками на оглобле. Пожилой вислоусый дядька сидел на мешках с зерном и закусывал, макая белую булку в горшочек сметаны.

— Дядя! — обратился к нему Костя, — купите для ваших детей цветные карандаши! — Но вместо ответа „Какого они цвета?“ дядька спросил: „А сколько они стоят?“. Костя отошел, подумав со страхом: „Уж не ошибся ли я? Может, не так спросил?“. Он прошелся еще раз между рядами возов, разглядывая оглобли. Только на одной болтались цветные тряпочки. Когда Костя поравнялся с ней, его окликнул усатый хозяин.

— Эй! Хлопец! — И поманил его рукой.

Костя подошел вплотную к возу.

— Какого цвета твои карандаши? — спросил дядька. Костя облегченно вздохнул, а усач наклонился к нему и смущенно зашептал:

— Понимаешь, промашку дал, забыл спросить про цвет.

Костя достал два цветных карандаша и протянул их дядьке, а тот продолжал шептать:

— Приказано тебе, хлопче, работать как работал, а сейчас бери, — он протянул к борту телеги сверток величиной с небольшую книгу и громко сказал: — Не! Мне карандаши ни к чему! Детей у меня нет! Иди, хлопец, с богом!

Костя сунул узелок за пазуху, а дядька шепнул:

— Иди, иди, да оглядывайся! За тобой кто-то досматривает, как бы не отнял…

В узелке находилась большая сумма денег, она должна была заинтересовать Ворона. Но как дать ему знать о своих удачах?

Когда он уходил с базара, его догнал какой-то гражданин в замасленной спецовке и голосом, похожим на голос Ворона, от которого Костя вздрогнул и прижался к стене, приказал:

— Иди за мной!

Костя на миг заколебался: идти или отстать? Голос похож, но ростом этот человек показался ему ниже Ворона, борода не окладистая черная, а небольшая клинышком, русая.

„Пойду, — решил Костя, — может, его послал Ворон или это кто-нибудь от Найдича“.

Они пришли в знакомый уже парк, сели на скамейку.

— Ну, как дела, Носов? — прокаркал незнакомец. — Или не узнал? — Он провел беспалой рукой по усам, по бороде и уставился на Костю зелеными немигающими глазами. — Не узнал?

Костя смущенно пробормотал:

— Темно было… Борода не та…

— Не та, не та! — подтвердил Ворон и рассмеялся.

Костя вспомнил слова Найдича „бороду можно приклеить любую“. А вот отсутствие пальца… Сомнения Кости рассеялись. Перед ним сидел Ворон. Костя старался разглядеть его получше, запомнить все приметы на его лице и в то же время придал своему лицу удивление и почтение. Краем глаза он косил по сторонам: не покажется ли матрос или Найдич. Но в парке было безлюдно, лишь где-то на дальней аллее с криком играли дети.

— Как дела, земляк? — повторил вопрос Ворон.

— Дела, господин Ворон, идут…

— Тс-с, ду-би-на! — зашипел бандит. — Зови меня… Ну, Павел Иванович.

— Вы же сами приказали, — обиженно заметил Костя. — А дела хорошие.

Он достал часы, завернутые в тряпку, и деньги. Ворон повертел в руках часы, довольно хмыкнул и спрятал в карман, потом взял деньги и, не считая, отправил их вслед за часами.

— Молодец! Хвалю! Вот это тебе, только шпану не корми! — Он протянул Косте несколько серебряных монет. — Хватит?

— Хватит, Павел Иванович! Спасибо!

— Ладно, Носов! Пора заняться серьезным делом, а не то тебя опять загребут. Приходи сегодня вечером, часам к семи в… Впрочем, лучше жди меня на Советской площади, у газетной будки. И никому об этом ни слова. Понял? А сейчас сиди, пока я не уйду.

Первой мыслью у Кости было сейчас же отправить срочное донесение и указать место встречи, но из кустов вылезли несколько знакомых ребят. Отделаться от них Костя не мог, а когда он их накормил, было уже около трех часов. Все же Костя успел написать коротенькую записку: „В“ будет сегодня в семь на Советской площади» и опустил ее в тайник срочных донесений.

* * *

Сверившись с часами на витрине часового мастера, ровно в семь Костя был у газетной будки. Накрапывал теплый летний дождик. На площади никого не было. Изредка ее пересекала дребезжащая извозчичья пролетка и торопливо проходили одиночные пешеходы. Костя безуспешно пытался укрыться от усилившегося дождя. На противоположном конце площади появились двое пьяных. Распевая «Ночка темная», спотыкаясь и поддерживая друг друга, они прошли мимо. Время шло, а Ворон не появлялся. Не видно было и кого-нибудь из чекистов. Костя подумал: «Верно, не получили мое донесение». Он промок, озяб, стал дрожать. Раза два он бегал к витрине часовщика. Последний раз часы показывали без десяти минут девять. Костя потоптался у будки еще с полчаса и отправился к себе в подвал.

Уходя с площади, он увидел в подворотне дома уже знакомых ему пьяных. Сидя, прислонясь к стене, они мирно похрапывали.

«Устроились, черти! Сухо и не дует!» — подумал Костя, не предполагая, что это могли быть страховавшие его работники ГПУ или угрозыска.

* * *

В подвале было накурено, и, как всегда, шла карточная игра. Продрогшему Косте показалось здесь на редкость уютно. Не снимая с себя насквозь промокшую одежду, он зарылся в грязное тряпье и долго не мог согреться и уснуть. Сквозь дрему ему послышался голос Ворона. Он о чем-то вполголоса разговаривал с ребятами. Потом громко приказал: «Поднять его!»

Костю растолкали. Горели две свечи. На ящике, служившем столом для картежников, в мокром дождевом плаще, надвинув кепку на нос, так что видна была только окладистая черная борода, сидел Ворон. На коленях у него лежала бамбуковая тросточка. Левой рукой в перчатке он поглаживал бороду.

В подвале стояла напряженная тишина. Ребята столпились в дальнем углу. Костя, преодолевая дрожь, подошел и стал перед бандитом.

— Почему не был где приказано? — тихо, угрожающим голосом спросил Ворон. — Не ожидая ответа, закричал — Почему, спрашиваю? Па-ра-зит!

— Был вовремя, — стараясь не дрожать, ответил Костя. — Вас не было до половины десятого…

— А-а-а! Учить атамана, когда ему быть… — В воздухе свистнула бамбуковая трость.


Костя не успел чуть отвернуться и закрыть лицо руками. От страшной боли он упал на пол. Удар пришелся по плечу. «Сейчас убьет», — мелькнула у него мысль. Он сжался в комок и услыхал чей-то ребячий голос: «Не надо, хозяин!» — Что! Кто мне указывает? — завопил Ворон и ударил Костю еще раз по спине. От нестерпимой боли он на короткое время потерял сознание, а когда пришел в себя, смутно услыхал удары, ругань и ребячьи крики. Атаман наказывал непокорных, осмелившихся вступиться за товарища. Выкрикнув еще несколько ругательств и угроз, Ворон ушел. Костю обступили ребята, сняли с него одежду. Плечо распухло, он едва мог шевелить рукой. Хуже было со спиной. Трудно было повернуться и встать на ноги.

— Наверно, — высказал предположение один из ребят, — он тебе хребтюгу перебил. Надо бы тебя в больницу…

Костю напоили водой и приложили мокрые тряпки к спине.

— До утра не пройдет, — заявил «специалист», — отвезем в больницу. На извозчике, честь честью. Ты не сомневайся, мы тебя не бросим!

К утру боль немного утихла, и Костя наотрез отказался от больницы. Пять дней он пролежал в подвале. Пять дней беспризорники ухаживали за ним, проявляя трогательную заботливость. Ежедневно ему приносили горячую пищу, мазали плечо и спину какой-то мазью, купленной в аптеке. Пять дней, не получая от Кости донесений и не находя его на базаре, волновался Найдич, волновались за Костину судьбу и в уголовном розыске. Было принято решение в ближайшую ночь произвести проверку всех известных притонов, ночлежек, задержать как можно больше беспризорников и осторожно выпытать, где находится Носов.

Это решение опередил Костя. На шестой день он выполз из подвала. С трудом ковыляя, долго бродил по улицам, разыскивая пустой спичечный коробок и окурки, нужные ему для срочного вызова. Наконец все было найдено и опущено в тайник. Боль в спине усилилась, и он, отдыхая через каждые десять шагов, доплелся до базара. Через час его уже осматривал врач.

* * *

— Я, Лазарь Афанасьевич, даю вам слово комсомольца и чекиста, что этот гад от меня не уйдет, — заверил Костя Найдича, лежа в больничной палате. — Живого или мертвого я его добуду!

— Ты лежи, поправляйся, потом будем думать, как его взять. Теперь тебе уже не беспризорничать. Как ты объяснишь, что после больницы снова попал на улицу?

— Не на улицу, а в детдом, а оттуда…

— Опять побег! — воскликнул Найдич. — Ну, брат, Ворон не такой дурак. Никогда не поверит! Шутка сказать — пять побегов. Такое не у всякого рецидивиста бывает.

— А мне еще долго лежать?

— Сколько нужно, столько и полежишь! Ничего серьезного нет. Могло быть и хуже, если бы удар пришелся по позвоночнику.

Костя попросил ничего не сообщать о его неудаче Бардину. Найдич обещал, хотя уже отправил письмо с подробным описанием того, что случилось с Костей.

* * *

После выздоровления и «побега» из детского дома, на чем настоял Костя, он прибился к другой компании подростков и не заглядывал больше в подвал. Встречаясь на базаре с бывшими друзьями, он объяснял свое нежелание вернуться на старое жительство страхом перед Вороном.

«Не тронет он тебя больше! Поучил, чтоб ты ему не перечил, и все! — заверяли его ребята. — А не подошел он тогда к тебе, потому что по площади крутились двое лягавых. Он тобой доволен, а прибил… это у него так… ну, как злая собака. Ты ей ни к чему, а она все равно цапнет».

Уговоры на Костю не действовали, да и план у чекистов был сейчас другой. Костя должен был стать своим среди старших ребят, совершавших ограбление квартир, и, держась этой компании, выследить Ворона. Случайность разрушила этот план. В одном кинотеатре администратор пускал на последний сеанс беспризорных. Пускал на самый скверный ряд, перед экраном, да еще с уговором: «Сидеть на местах, не свистеть, когда обрывается лента, а главное, по карманам не лазить. Хоть одно нарушение, и пиши пропало! — предупреждал администратор. — Не видать вам тогда Гарри Пиля и Дугласа Фербенкса*["14] как своих ушей!».

На одном таком сеансе, когда оборвалась лента и в зале зажегся свет, Костя увидел Ворона. Он сидел в боковой ложе, рядом с девушкой, лицо которой показалось Косте знакомым, и угощал ее конфетами. Никакой бороды у него не было. Костя пригнул голову и тут же подумал: «А чего мне от него прятаться? Может, это и не он, а кто-то на него похожий?». Но тотчас его сомнения рассеял Ворон. Заглушая свистки и возгласы недовольных зрителей, он громко, своим «вороньим» голосом закричал: «Безобразие! Сапожники! Гнать вон!».

Что-что, а уж голос Ворона Костя запомнил хорошо и ни с каким другим спутать не мог. До конца сеанса оставалось мало времени, чтоб успеть добежать до ГПУ, и Костя решил проследить, куда отправится бандит. Он вышел из зала и притаился за афишной тумбой на противоположной темной стороне улицы. Отсюда хорошо просматривался освещенный вход в кинотеатр.

Кончился сеанс. Через главный вход выпустили десяток другой зрителей, остальные ушли боковыми, запасными дверьми, выходившими на другую улицу. Видимо, этим путем ушел и Ворон со своей знакомой. Костя бросился на другую улицу, но на ней уже никого не было. Раздосадованный таким промахом, он медленно побрел на ночлег, стараясь вспомнить, где и когда он видел женщину, сидевшую рядом с бандитом. Вспомнил на следующее утро. Она работала в приемном покое больницы.

По Костиному донесению, за женщиной и ее квартирой установили наблюдение, но результатов никаких это не дало.

А «трест» продолжал свою деятельность. За последнюю неделю было совершено несколько дерзких ограблений. Костя доносил, что это дела подручных Ворона, и настойчиво просил свидания с Найдичем. Через одну из «жертв» ему дали адрес парикмахерской, приказали туда явиться завтра с утра и попросить какую-нибудь работу.

* * *

В маленькой парикмахерской, куда пришел Костя, никого не было. Сам парикмахер сидел в кресле для бритья и читал газету. Звонок дверного колокольчика оторвал его от чтения, и он спросил:

— Тебе чего? Стричься, бриться?

— Мне бы какую-нибудь работу, — робко попросил Костя. — Второй день не ел…

— Катя! Катя! — закричал парикмахер и снова взялся за газету, — дай мальчику ведро и тряпку, пусть вымоет пол, и смотри, чтоб он ничего не унес! Иди! — он указал на дверь, прикрытую занавеской.


В другой комнате, вместо Кати, его встретили Найдич и матрос из уголовного розыска.

Костя еще раз подробно рассказал о встрече в кино. Все было сделано «в аккурате», сказал матрос. Только они с Найдичем сомневались в том, что с Вороном была девушка из больницы.

— Девушка хорошая, из приличной семьи. Отец учитель, брат красный командир, — перечислял Найдич, — и вдруг знакомство с таким бандитом?

— Может, обознался? — спросил матрос. — Ты где сидел?

— Я в первом ряду, а они сидели в ложе.

— Далековато! — заметил Найдич, — правда, Ворон тебе помог, подал голос. — Матрос засомневался:

— Ты же говоришь, что не было у него бороды…

— А он безбородый, — уверенно сказал Найдич. — Костя видел его то с черной бородой лопатой, то с русой клинышком. Бороды он меняет, а вот голос не заменишь! Меня больше интересует, не ошибся ли Костя насчет девушки. Может, не она? Неужели ты смог ее разглядеть и запомнить? Когда тебя доставили в больницу, ты едва языком ворочал и глаз не открывал.

— Разглядел и запомнил! — настаивал Костя. — Она! У меня память на лица хорошая! А еще у нее серьги, каких никогда не видел, большие с висюльками.

— Серьги, сережки, висюльки, бирюльки! Маловато для опознания! Маловато! — заметил матрос. — Да и откуда у нее знакомство с бандюгой?

— Откуда мне знать? Поймаете Ворона — спросите! — сердито сказал Костя.

— А ты, парень, не ершись! Я дело говорю, — обиделся матрос.

— Ну, ну! Петухи, — успокоил их Найдич. — Когда Ворон знакомился с девушкой, наверняка не сказал, мол, я бандит. Мужик он, видно, обходительный, кино, конфеты… Чего ж ей не водить с таким знакомство? Ближе к делу! Надо устроить, чтоб Костя еще раз ее повидал. Давайте завтра к пяти часам дня сходим к приемному покою. Костя поболтается по улице, а когда девушка выйдет, пусть подойдет к ней. Чтоб лучше присмотреться, что-нибудь спросит. Если обознался, что ж, бывает. А если она, то и мы на нее полюбуемся.

— Я, товарищ Найдич, в это время завтра не могу. Занят! — заявил матрос. — Да мне, пожалуй, у больницы лучше глаза не мозолить. Может, еще придется там караулить Ворона…

— Ладно! — согласился Найдич. — Пойду сам! Бывай здоров, Костя! Отрабатывай себе на кусок хлеба! — он кивнул головой на веник и ушел вместе с матросом.

* * *

В назначенное время Костя стал прохаживаться около входа в больницу. По его расчетам, было уже пять часов, а Найдич все не показывался. Костя прошелся еще раз и внезапно около подъезда больницы столкнулся с Вороном. На этот раз у бандита была светлая бородка клинышком, и если бы Костя не видел его раньше с такой бородкой, то никак бы не узнал. Франтовато одетый, бандит держал в левой руке букет цветов, а правой небрежно помахивал тонкой щегольской тросточкой. От неожиданности Костя поначалу растерялся, а потом снял картуз и поздоровался. Бандит, даже не посмотрев в его сторону, чуть ускорил шаги и пошел дальше. Костя с картузом в руке остался стоять на месте.

«Что делать? Где Найдич? — одна за другой замелькали у него тревожные мысли. — Уйдет, как тогда?» А бандит тем временем удалялся по безлюдной улице все дальше и дальше. Костя вспомнил, что нужно подавать знаки, и стал чесать голову, оглядывая окна домов на противоположной стороне. «Авось Найдич откуда-нибудь смотрит», — подумал он и, продолжая чесать голову, бросился бежать за Вороном. Запыхавшись, Костя догнал бандита и снова поздоровался.

— Здравствуйте, Павел Иванович!

Ворон, не сбавляя шага, шепотом выругался и громко сказал:

— Отвяжись, босяк, а то позову милиционера!

Упоминание милиционера вызвало у Кости улыбку. «Позови, позови!» — подумал он, стараясь не отстать от яростно ругавшегося Ворона. Пройдя несколько шагов, бандит повернул голову к Косте и, показав ему трость, зашипел:

— Уби-рай-ся от-сю-да, па-ра-зит, по-ка цел! Отстань!

Костя не отставал. Он шел за бандитом, оглядываясь, и, не переставая, чесал голову. И вдруг далеко впереди Костя увидел идущего им навстречу Найдича с каким-то военным. Они оживленно разговаривали и, видимо, не замечали Костиных сигналов. Ворон резко остановился.

— Отстанешь от меня или хочешь получить? — Он замахнулся на Костю палкой, но Костя отскочил в сторону, а бандит больно хлестнул его по лицу букетом, бросил цветы на тротуар и метнулся к открытой калитке. Костя успел ухватить его за карман пиджака и во весь голос закричал:

— Сюда, сюда! Не уйдешь, Ворон! Никуда не уйдешь! Найдич, сюда! — Бандит рванулся, затрещала разрываемая материя.

В руке у Кости остался оторванный карман. От толчка он едва удержался на ногах, но снова бросился на бандита, стараясь схватить его и прижаться поближе, чтоб не попасть под удары трости.

— A-а, ля-га-вый! — шипел бандит. — Не взять тебе Ворона! Не взя-ть! — Он изловчился и ударил Костю палкой. Удар пришелся по недавно зажившему плечу. От невыносимой боли Костя закричал и разжал руки, но ногами обвил ногу Ворона. Бандит, волоча за собой Костю, втащил его во двор и, стараясь оторваться от него, бил по голове и спине. Кровь заливала Косте глаза, он чувствовал, что слабеет, но еще крепче сжимал ногу Ворона. От боли у него мутилось в голове. Он знал, что сейчас подоспеет Найдич и судьба бандита будет решена.

«Прикрыть голову… Вытерпеть несколько секунд!» — сам себе приказывал Костя.

Он внезапно вспомнил отца, его подвиг.

«Только удержать, удержать, как папа…» — успел подумать мальчик и, уже теряя сознание, из последних сил, рывком прижался к ноге Ворона и впился в нее зубами. Перед его глазами что-то ослепительно сверкнуло, грохнуло, и больше он ничего не слыхал…

* * *

В больничной палате у койки Найдича сидел Бардин.

— Как же вы, опытные люди, не уберегли парня? — укорял он Найдича. — Пустили на такое опасное дело, были рядом и не подоспели вовремя… Ах, как непростительно! — Найдич, желтый, осунувшийся, молчал. Да и что он мог сказать. Опоздали да и не ожидали, что Ворон может появиться днем около больницы… — Хорошо еще, что бандит не попал Косте в голову, — продолжал Бардин. — Стрелял-то он в упор.

Найдич болезненно улыбнулся:

— Костя так впился в его ногу, что тому было не разобрать, где собственные ноги, а где голова Кости. Вот он дважды и выстрелил по Костиным ногам, а потом стал палить в нас. Со второго выстрела попал в меня…

— Как твои дела? — спросил Бардин. Найдич снова попытался улыбнуться, но поморщился и застонал.

— Что мне сделается? Вынули пулю. Прошла чуть выше сердца. Вот она лежит на столике.

Бардин взял с блюдечка пулю, покатал ее в руках.

— Похоже, второй номер браунинга, — определил он систему.

— Нет! Не второй. У меня их скоро коллекция наберется. Две нагановских вынули еще в девятнадцатом, винтовочную — в прошлом году, а теперь эта…

И, вероятно подумав, что Бардин может заподозрить его в хвастовстве, прекратил разговор о себе, спросил:

— Ты у Кости был?

— Был. Он хотел что-то мне сказать, да не смог. Очень ослаб! Эх! — вздохнул Бардин. — Не детская это работа — ловить бандитов.

Чекисты помолчали.

Бардин поинтересовался:

— Ворона как взяли? Целым?

— Почти, Кирилл Митрофанович. Когда я вышел из строя, а бандит бросился бежать, его ранил в ногу мой напарник. Он упал и выронил пистолет. Тут его и взяли.

— Не зря Костя работал! — с гордостью за своего воспитанника сказал Бардин.

— Не зря! — подтвердил Найдич. — Нам крепко, Кирилл Митрофанович, с Костей повезло. Больница рядом, сразу на операционный стол.

— Хорошо везенье, — иронически заметил Бардин и стал прощаться. — Выздоравливай, «коллекционер», а я еще зайду к Косте, хоть посмотрю на него.

— Передай привет от меня, — попросил Найдич. — Скажи, что скоро нас поместят в одной палате. Врач обещал.

* * *

Свой отпуск Бардин провел, аккуратно, дважды в день, навещая Костю. А когда Костя стал самостоятельно ковылять по палате, выехал с ним домой.

Ехали они в мягком вагоне, но на этот раз Костя был без «брезентовой упаковки» и вез подарки чекистов. Свою давнишнюю мечту — кожаную куртку, сшитую по его мерке, и красивую кожаную фуражку с красной звездочкой.

Часть вторая ЮНГИ ЧЕКА

— Вот мы и дома, — сказал Бардин, переступив порог своего кабинета. — Открой, Костя, форточку, кто-то здесь накурил да еще окурков накидал под стол.

Костя открыл форточку и, стараясь ничем не выдавать своего волнения, подошел к столу.

— Садись, — указал на стул Кирилл Митрофанович, — поговорим!

Костя тревожно ожидал предстоявший разговор. Еще в поезде Кирилл Митрофанович говорил о том, что до полного выздоровления Косте предстоит другая, и уж во всяком случае не оперативная, работа. На Костины вопросы «какая?» Бардин отмалчивался, усмехался:

— Потерпи до дома. Приедем — узнаешь.

Про себя Костя думал, что Бардин еще сам не решил, какая это будет работа. Если не оперативная, то, наверное, в комендатуре, выписывать пропуска или принимать разные заявления от жителей городка. Какая это работа для опытного, каким он себя считал, чекиста?

В дверь постучали. Вошел комендант, прозванный за свой огромный рост и богатырское сложение Гулливером.

— С приездом, Кирилл Митрофанович! Здорово, юнга! — он протянул руку Косте. — Покажи, куда тебя клюнул Ворон?

Костя показал ногу.

— Уже все прошло, не болит…

— Не болит, — сердито повторил Бардин, — а почему хромаешь?

— Так это от привычки… Привык в госпитале ходить с палочкой…

— Отвыкай, отвыкай, юнга! — басил Гулливер.

— Что нового? — спросил Бардин.

Комендант стал рассказывать о найденном тайнике-складе зарытого в земле оружия и военного снаряжения. Судя по тому, что Бардин ничего не уточнял, Костя понял, что это сообщение о ржавых винтовках его нисколько не интересует. Лишь в конце разговора Кирилл Митрофанович спросил:

— Где нашли тайник?

Комендант назвал хутор Кущи.

— Где, где? — внезапно оживился Бардин. — Так это же, где жили «гимназисты»? Проверь, Костя, по своей тетрадке.

Костя два года назад, с первых дней своей работы в ЧК, по указанию Бардина, завел тетрадь, куда аккуратно заносил сведения о всех бандах, действовавших в губернии.

«Гимназистами» называлась опасная банда, во главе которой стояли четыре брата и отец Никитченки. Атаманом был старик Никитченко, в прошлом владелец больших земельных угодий, паровой мельницы, хутора Кущи. Все четыре сына до революции учились в губернской гимназии, отсюда и название банды. Год назад хутор Кущи окружил отряд чекистов. Банда была разгромлена. В перестрелке отец Никитченко и один сын были убиты, а трем братьям с несколькими уцелевшими от разгрома бандитами удалось прорваться и скрыться. По предположениям чекистов, остатки банды рассеялись или ушли за пределы губернии, а Бардин считал, что «гимназисты» зализывают раны и отсиживаются где-то вблизи, чтоб собрать новую банду и ударить там, где их никто не ждет.

— Кто теперь живет на хуторе? — поинтересовался Бардин.

— Несколько демобилизованных красноармейцев с семьями. У них там организован ТОЗ*["15]. Они же и обнаружили тайник.

Чекисты поговорили о разных служебных делах. Прощаясь, Гулливер пригласил Костю в гости.

— Заходи, юнга! Я тебе такой пистолетик подобрал, ахнешь, когда увидишь!

Когда он ушел, Бардин, как бы продолжая начатый разговор, сказал:

— Теперь, Костя, поговорим о твоих делах. Что думаешь делать дальше?

Костя пожал плечами.

— То, что и делал, работать!

— Гм! Работа работе рознь. Тебе сейчас нужна такая, чтоб не бегать, не утруждать ногу… Словом — сидячая! Да ты не дуйся! Никто переводить тебя в писари не собирается. У тебя какое образование?

— Шесть классов.

— Так, так! А что если ты зимой отдохнешь да позанимаешься, а к весне сдашь экзамены за седьмой класс?.. Работать будешь в отделе полдня или день работать — день заниматься. Посмотрим, как удобнее. Закончишь семь классов, поедем с тобой в Москву. Меня рекомендуют в Горную академию, а ты с семью классами легко поступишь на последний курс рабфака, а там институт… Эх, Костик, каких мы с тобой дел наделаем с образованием! Не все же нам бандитов ловить? Ну, по рукам? — и, встав из-за стола, Бардин протянул руку Косте.

* * *

Всю зиму, три раза в неделю, по вечерам приходил преподаватель заниматься с Костей и Бардиным по математике. Историей, географией и обществоведением они занимались самостоятельно. Здесь Бардин был значительно сильнее, и Костя только удивлялся, когда и где он успел почерпнуть столько знаний. Правда, было у Кирилла Митрофановича такое правило: услыхав какое-нибудь незнакомое слово или упоминание о событии, он тотчас доставал небольшую записную книжку, с которой никогда не расставался, записывал услышанное и ставил против записи вопросительный знак. После этого начинал рыться в одном из восьмидесяти шести томов словаря Брокгауза и Ефрона, стоявших в его кабинете, в шкафу, под замком. Найдя объяснение, зачеркивал вопросительный знак.

Когда он читал, оставалось для Кости загадкой. Вероятно, ночами. Дни Кирилла Митрофановича даже сейчас, когда в отделе было относительно спокойно, проходили в постоянном, кропотливом труде, оставляя время на обед и ужин, да и то когда придется.

Распределить так свое время Костя не мог. Занятия дома, канцелярская работа в ГПУ, которую Бардин называл «чистописанием», занимали у него весь день. Он уже не прихрамывал и даже отважился походить на лыжах. Хорошо шла учеба. Преподаватель говорил, что Костя без труда сдаст экзамены за седьмой класс.

Но внезапно, в конце весны, все изменилось. В уездах за сто пятьдесят — двести верст ожила банда Никитченко. Банда разграбила несколько кооперативов, пассажирский поезд и сожгла два сельсовета. Была известна база Никитченко, откуда они совершали свои разбойные рейды. Несколько раз туда направлялся эскадрон особого назначения и чекисты оперативники. Но банда, как будто ее предупреждали, ровно за день до прибытия эскадрона уходила в леса, тянувшиеся на сотни верст. Чтоб прочесать их, понадобился бы не один полк. Кроме Никитченко в городе объявилась пока неуловимая шайка из четырех-пяти человек, совершавших дерзкие налеты среди бела дня на учреждения, магазины и на частные квартиры. Налеты несколько раз сопровождались убийствами. Бандиты в полумасках, вооруженные пистолетами, действовали молча. Лишь в нескольких случаях потерпевшие слыхали, как одного налетчика, высокого роста, со шрамом на подбородке, называли по имени «Георгий», а иногда «Жорж». Опытные сотрудники отдела, да и сам Бардин, считали, что это не местные профессионалы-уголовники, а «гастролеры», вероятнее всего, группа «недобитков» из белогвардейских офицеров. Свои догадки они объясняли так: бандит-уголовник никогда не назовет своего дружка «Георгий» или «Жорж», а скажет «Егорка», «Жора», «Жорка».

— Точь-в-точь как шмели, — определил банду сотрудник Семчук. — Днем летают, жужжат — ночью спят, а гнезда не найти!

— Найти можно, но если подберешься — загрызут. С детства помню, — добавил Бардин.

Банду закодировали «Шмели». Совместно с уголовным розыском были проверены десятки Георгиев, когда-либо замешанных или подозреваемых в преступлениях, но и это не дало никаких результатов. Подтверждалось предположение чекистов, что банда не связана с городскими уголовниками. Были разосланы запросы о «Георгии-Жорже» с описанием его примет в соседние города. А «Шмели» продолжали бесчинствовать.

Кабинет Бардина превратился в круглосуточно работающий штаб, куда со всего города стекались донесения. Костя переселился сюда из квартиры и не отходил от телефона. Однажды под вечер он принял телефонограмму из милиции. В ней сообщалось, что два часа назад был ограблен ювелирный магазин. Хозяин пытался оказать сопротивление и железной палкой проломил голову одному налетчику со шрамом на подбородке. Хозяина тут же застрелили. Произошло это на глазах у девушки, покупавшей золотую цепочку.

— Девушка еще и сейчас не может прийти в себя, — добавил передававший телефонограмму дежурный.

Костя понес телефонограмму в кабинет начальника ГПУ, где в это время шло совещание о принятии чрезвычайных мер по ликвидации «Шмелей». Когда Костя прочел телефонограмму, кто-то из чекистов сказал:

— Что ж, хоть один «шмель» потерял на время жало.

На это начальник ГПУ Лембер мрачно заметил:

— Как бы остальные от этого не стали кусать еще злее. — И, заканчивая совещание, приказал: —В самый сжатый срок ликвидировать «Шмелей»! Все товарищи свободны! Бардину остаться!

Бардин пришел в свой кабинет через час, вызвал коменданта и приказал:

— Круглосуточно держать наготове два автомобиля. И чтоб сразу заводились, а не пых, пых… — добавил он.

— Так бензин же… — начал было Гулливер, но Бардин его оборвал.

— Не знаю, не знаю! Я не механик. Будут пыхать машины, сам повезешь вместо бензина. Иди! Да, кстати. Столовая уже закрыта?

— Закрыта, Кирилл Митрофанович! Время позднее, одиннадцатый час… Могу предложить закусить в комендатуре. Есть хлеб, сало, сахар. Чайничек вскипячу!..

— Спасибо, — поблагодарил Бардин, — придем через десяток минут.

* * *

Когда через некоторое время Бардин с Костей вышли из кабинета и подошли к лестнице, с первого этажа донеслись голоса споривших.

— Пусти! Не будь гадом! — верещал хрипловатый мальчишеский голос. Ему отвечал спокойный басок вахтера:

— Иди в комендатуру! Если у тебя впрямь важное дело, дадут пропуск, а так не пущу! — И опять мальчишеский голос:

— Пойми ты, репа с глазами, дело важнейшее, а ты…

— Иди, иди! А будешь ругаться…

— В чем дело? — спускаясь по лестнице, спросил Бардин вахтера, загородившего дорогу на лестницу оборванному подростку. Вахтер отдал честь Бардину:

— Такой настырный пацан. Говорит, важное дело, а какое, может сказать только самому главному.

— Дело какое? — улыбаясь, спросил Бардин.

Оборванец посмотрел на него снизу вверх и недоверчиво спросил:

— А вы всамделе главный?

— Не веришь? Могу показать документы, — серьезно ответил Бардин и достал из верхнего кармана гимнастерки удостоверение.

— Не! Зачем мне документы? Не шибко я грамотен…

— Так какое дело? — повторил Бардин.

Мальчонка посмотрел по сторонам и, понизив голос, сказал:

— Тайное! Не могу при всех. Ведите меня куда-либо в темное подземелье…

— Вот чудак-человек, — рассмеялся Бардин. — Зачем мне вести тебя в подземелье, да еще в темное?

Они поднялись по лестнице в кабинет Бардина. Парнишка робко переступил порог, огляделся, шмыгнул носом и спросил, указывая на Костю:

— А при ём рассказывать можно?

— Можно, можно! Это мой помощник.

— По-мощ-ник… — недоверчиво протянул мальчишка. — Скажете такое! Где же это видано, чтоб у са-мо-го главного был в помощниках пацан, — он захихикал, — по-мощ-ник…

— Ну, давай рассказывай, не тяни! — начал сердиться Бардин.

— А вы на меня не нукайте! — внезапно вспылил подросток. — Не старый режим! Что я знаю, для вас золото, а мне тьфу, — и он плюнул на пол. — Я могу и уйти…

Костя ожидал, что Бардин взорвется. Чистота в его кабинете была корабельная, а тут вдруг плевок. Бардин нахмурился, оторвал кусок газеты и протянул ее мальчишке.

— Вытри, а бумагу брось в угол!

Мальчик смутился, покраснел, но вытер плевок и бросил бумагу в мусорную корзинку. А Бардин в это время приговаривал:

— Ты не обижайся, а посуди сам. Один плюнет, другой плюнет… Что же это будет? Кабак! А сюда ведь люди ходят по важным, «тайным» делам. Так ведь?

Мальчик стоял посреди кабинета, потупясь и не подходя к столу. В руках он мял снятую с выбритой головы изношенную, бархатную пилотку. Был он невысок ростом, коренаст. С виду ему было лет двенадцать-тринадцать. Одет в рваную гимназическую куртку с подрезанными рукавами, в не менее рваные брюки и ботинки с прикрученными проволокой подошвами.

— Как звать? Да ты подходи, не бойся, садись! — пригласил Бардин.

Парнишка подошел к столу, солидно прокашлялся и спросил:

— А курнуть у вас нет?

— Нет! — обрезал его Бардин и повторил вопрос: —Как зовут?

— Жаль, что нет! — ответил парнишка. — С утра бычка во рту не было… Все внутре ссохлось, — он снова прокашлялся и внезапно заторопился. — Зовут Василий Кузьмич, а фамилия Рубаков. А еще прозывают Пилот, — он показал пилотку. — Из-за нее. Из-за моей чепы летчитской.

— Кто же тебя так прозывает? — Бардин нарочно завел разговор «не по делу», чтоб успокоить посетителя.

— А братва, беспризорники. С кем сейчас компанию веду, — объяснил Василий.

— А раньше с кем вел компанию?

— Раньше? Раньше я был боец Красной Армии. Воевал в бригаде самого Котовского, — гордо ответил мальчик. — Дошел с ней аж до Крыма. Там у Чаплинки был ранен. — Он встал со стула и, закатав штанину, показал сине-розовый шрам, идущий от колена вдоль икры. — Казак рубанул клинком, гад…

— Как же он исхитрился? — спросил Бардин. — Чтоб так достать клинком, ему нужно было лежать на земле…

— Не, он на полном скаку, верхом. Я был ездовым на артиллерийском уносе. Он, гад, наскакал, думал перерубить постромку, да прошибся и угодил по ноге. Ну я ему прямо в бороду пальнул из нагана, а уж потом без памяти свалился на землю. Попал в госпиталь, а когда выписался, котовцы где-то у Тамбова добивали банды. Я подался к ним. В поезде украли все документы, деньги и часы, подарок самого Григория Ивановича Котовского. — Мальчик тяжело вздохнул и замолчал, а Бардин за него досказал:

— Стал пробиваться к своим, на крышах поездов, в пути «добывал» пищу как придется, без денег. Потом забрали в детский приемник, оттуда бежал…

— А что мне было там делать, — зло огрызнулся Василий. — Кормят только-только, чтоб ноги не протянуть, курева не дают. Целый день сказки рассказывают про разных там заморских царевен и волшебников-фокусников. К чему мне все это? — И, внезапно насторожившись, спросил Бардина: —А, а вы откуда обо мне все знаете?

— Я, Василий Кузьмич, многое что знаю. Такая у меня работа, потому, наверно, ты ко мне и пришел?

— Да-а? Я знаю, откуда вы знаете, — хитро улыбнулся мальчик. — Зна-ю! В детском приемнике обо мне все записано. Вот откуда!

Бардин покачал головой:

— Нет, Василий Кузьмич. Таких, как ты, ребят, сейчас тысячи, а судьба их одинакова. Отцы не вернулись с германской, матери, деды, бабки поумирали от тифа. Наверно, и у тебя так?

Мальчик опустил голову и тихо-тихо сказал:

— Так. Только деда и бабки у меня давно нет, от тифа умерли сестры, а мать убил сосед кулак Шкоропий.

— За что? — спросил Бардин.

— За то, что работала в Совете и хлеб, припрятанный богатеями, у них отбирала. Эх, попался бы он мне? — Вася вскочил со стула и, сжав кулаки, прокричал — Я его морду по гроб помнить буду! Только бы повстречать!..

— Успокойся, Василий, — остановил его Бардин. — При Советской власти ни один бандит никогда не уйдет от наказания. Выкладывай свое «тайное дело», а потом пойдем чай пить.

Мальчик улыбнулся:

— Хорошо бы чайку… с хлебцем… — И, согнав улыбку, стал рассказывать: — Значит, дело было так. Кручусь я около иллюзиона*["16], поглядываю…

— За карманами? — весело спросил Бардин и подмигнул Косте.

Мальчик покраснел и, насупившись, буркнул:

— Этим не занимаюсь. Я пою жалостные песни, танцую, и мне дают, кто копейку, кто две.

— Ну, ну! Я пошутил. Значит, выглядываешь. А что выглядываешь?

— Бывает такое, что кто-нибудь купит билеты на двоих… Ну, там для барышни или для товарища. Ждет, ждет, они не идут, а звонит уже третий звонок. Я враз тут как тут. Дяденька, возьмите меня с собой. Бывает, что сжалятся и берут. Вот и сегодня, на третий сеанс… Стоит буржуй…

— Откуда ты знаешь, что буржуй? — спросил Костя.

Мальчик смерил его пренебрежительным взглядом.

— Откуда? Да очень просто. Морда гладкая, волосики прилизанные, брючки дудочкой со складочкой, ботиночки — шик-блеск. Кто же это, по-твоему? Рабочий человек? Да? Значит, стоит тот буржуй, а я рядом. Народ уже весь вошел в иллюзион, а он все зырк сюда, туда. Тут к нему подходит еще такой же, только постарше и тихо говорит: «Жорж не придет. Его сегодня ранили. Павел Павлович просил, чтоб ты сейчас к нему пришел».

Когда мальчик сказал: «Жоржа ранили», Бардин насторожился, а Василий продолжал:

— Они уходить, а я за ними и ною: дяденька, дайте билетик, вы же не пойдете.

А они идут, хоть бы оглянулись, да еще не по-нашему лопочут. Офицерье проклятое…

— Ты же говорил буржуи, а теперь офицерье, — перебил его Костя.

— Офицерье! — настойчиво повторил Василий. — Я их за сто шагов узнаю. Офицер завсегда так ходит. Правой рукой машет, а левую к боку прижимает. Привыкли придерживать шашку, чтоб не болталась. Вот прошли они до угла, а я все ною и ною. Тут тот, что ждал, обернулся ко мне, обругал и бросил скомканную бумажку. Я схватил и бегу к иллюзиону. Добежал, развернул на свету, а это не билеты. Бросил он мне, белогвардейская морда, какую-то бумажку. Я за ними бегом, думаю, догоню, скажу, дяденька, вы мне вместо билетов бросили вот это. Может, что нужное? Тут он мне, наверно, дал бы билеты. Пока я бегал туда-сюда, они ушли далеко. Темно, хорошо еще, что один во всем белом. Догнал, когда они уже заходили во двор. Я говорю, дяденька… а он, антанта проклятая, как закричит: «Отстань, не то пристрелю, как собаку!» И слышу, что он шпалером*["17]клацнул… Я, конечно, отошел да издали обругал его как мог… Не дело это, товарищ начальник, офицерью по улицам шляться и пугать ребят шпалером. Я-то не из пугливых, а…

— Бумажку ту выбросил? — спросил Бардин.

— Как можно? Вот она, — Василий протянул Бардину смятую записку.

Кирилл Митрофанович стал читать, потом бросил бумажку на стол и стал задавать вопросы.

— Когда это было?

— Время не скажу, ну сами посчитайте. Ждал тот гад третьего сеанса. Бегал я за ними туда-сюда, да к вам, да ругался с охраной, пока вы не вышли, почитай, что час с четвертью прошел.

— Знаешь, на какой улице дом?

— Как называется, не знаю, я на ней никогда не был, а объяснить могу запросто. Дайте карандаш. Нарисую…

— Дом, дом сможешь указать? — нетерпеливо спрашивал Бардин и распорядился: —Костя, Гулливера ко мне! Живо! А ты, Василий Кузьмич, поедешь с нами, покажешь дом!

— Поеду! Вы у него шпалер заберите, а то он еще чего натворит. Такие людей убивают запросто. Рассказывают, что третьего дня зашли четверо в Сахаротрест, «руки вверх» и бац, бац. Кассира ранили, милиционера убили.

Бардин хмурился, но не перебивал словоохотливого парнишку. Наконец пришел Гулливер с Костей и Бардин стал отдавать приказания:

— Подать две машины. Поедем на операцию. Я, ты, Костя с этим парнишкой. Возьмешь человек пять бойцов из караульного взвода и человека три оперативников, кто еще не ушел из Управления.

— Есть, товарищ Бардин! — козырнул Гулливер. — Искать оперативников не придется, у меня в комендатуре чаи гоняют человек пять. Вас с Костей ждали…

— Ладно! Действуй! Красноармейцам захватить несколько гранат. Ты, Костя, возьмешь карабин, а браунинг в карман!

Бардин достал из сейфа маузер, зарядил его и сказал Косте:

— Кажется, мы вышли на «Шмелей».

* * *

Через несколько минут две машины с чекистами подошли к иллюзиону.

— Отсюда пойдем пешком, — приказал Бардин. — Машинам ждать, а ты, Василий, показывай дорогу!

— Пойдем прямо, прямо, потом налево будет другая улица, а на ней через несколько домов будет проулок, где тот дом…

— Похоже, что это Попов переулок, — сказал один из чекистов. — Место глухое, у каждого дома сад. Надо бы обложить дом со стороны садов по Монастырской улице.

Чекисты прошли несколько кварталов. Вася остановился, зашептал:

— Вот он, проулок, а дом по левой стороне четвертый от угла. Перед ним решеточка побеленная, а за ней цветы духовитые. Сразу найдете.

— Костя, пойдешь с Васей по переулку, он покажет тебе дом, а ты посмотри, нет ли там кого в дозоре. Если возле дома или на противоположной стороне кто-нибудь есть, пройдете мимо до конца переулка и возвращайтесь. Карабин оставь здесь! — приказал Бардин.

Мальчики ушли.

Двух чекистов и двух красноармейцев Бардин отправил на Монастырскую улицу.

— Ты, Гаврилюк, будешь старшим. Зайдешь в любой из дворов, предъявишь свой документ. Скажешь, что сейчас бежал вор с вещами и что люди видели, как он перелез через забор четвертого от угла дома в Поповом переулке. Возможно, он прячется в садах. Как попадете в нужный сад, начнете петь, чтоб я знал — вы на месте. До этого мы операцию не начнем. Открывать стрельбу только в том случае, если кто-нибудь полезет через забор. Стрелять по ногам. Взять их надо живыми!

— Увидишь, где там ноги, где голова, — пробурчал Гаврилюк, возглавлявший группу. — Темень, в трех шагах ничего не видно.

— Чувствовать, чувствовать надо! На ощупь стрелять! — пошутил Гулливер. — Поторапливайтесь, ребята!

Пока велись приготовления к оцеплению, Костя с Васей пошли по переулку. Еще издали Костя почувствовал сильный запах цветущего табака.

— Здесь? — шепотом спросил он Васю.

Вася только сжал Костину руку. Они прошли мимо невысокой оградки, за ней, перед домом, благоухали цветочные клумбы. Ни один лучик света не пробивался через закрытые ставнями окна, выходившие на улицу. Во дворе, неподалеку от калитки, Костя успел заметить дверь и крылечко под навесом.

Они прошли в конец переулка, постояли, громко разговаривая о каком-то Гришке, и медленно возвратились обратно, оживленно беседуя и приглядываясь к дому. На этот раз Костя заметил, что стена дома, выходящая к соседнему двору, от которого ее отделяет невысокий забор, глухая, без окон и дверей.

Чекисты выслушали Костино донесение, перекинулись несколькими словами об осторожности, приготовили оружие.

— Ну все, — сказал Бардин, — пошли, товарищи!

— А я, товарищ начальник? И мне с вами?

— Зачем тебе лезть в пекло? — спросил Бардин.

— Так я же боец! — обиделся Вася. — Как я могу терпеть, когда товарищи идут в бой?

— Сейчас ты не боец. Где у тебя оружие? Поскучай здесь, пока мы не возьмем твоих знакомых, — пошутил Гулливер.

— Зна-ко-мые! — не на шутку возмутился Вася. — Да я таких знакомых стрелял на фронте, как бешеных собак! Зна-ко-мые! Скажете же такое, товарищ начальник!

Чекисты рассмеялись, а Гулливер серьезно заметил:

— Какой ты боец? Где у тебя дисциплина? Начальник приказал, — значит, закон! Посиди здесь, поскучай, пока мы не управимся.

Чекисты по переулку цепочкой подошли к дому. В это время со стороны Монастырской улицы донеслось далекое нестройное пение.

— Ребята подходят к месту, — тихо заметил Бардин и стал отдавать приказания — Ты, Семчук, с Горловым во двор соседнего дома, где глухая стена. Перелезешь через забор, вдруг там есть окно или какая-нибудь форточка, через которую можно вылезти. Ляжешь на землю, а то не ровен час, начнется стрельба со стороны сада и тебя зацепит. Костя останется на улице, будет следить, чтоб никто не подошел к дому с того конца переулка. Будьте осторожны, не лезьте на рожон, помните, что из темной комнаты хорошо видна улица. Семчук, за старшего, — закончил Бардин. — Идите!

* * *

Семчук с Костей прошли мимо дома, вошли в соседний двор, и Семчук уже собирался перелезать через забор, когда его остановил Костя:

— Лучше я полезу…

— Это еще что? Тебя приказ не касается?

— Приказ приказом, а вас в белой гимнастерке за версту видно. Вы ведь будете лежать на темной земле.

— А ты, Костя, пожалуй, прав! Что же делать?

— Не бежать же вам за кожанкой домой. Полезу я, — настаивал Костя.

— Ох, попадет мне от Кирилла Митрофановича, — вздыхал Семчук, подсаживая Костю на забор. — Патронов у тебя сколько?

— Хватит! Карабин заряжен и две обоймы в кармане.

Костя осторожно спустился по ту сторону забора. Семчук подал ему карабин. Костя лег на землю и пополз узким проходом между забором и домом, ощупывая перед собой землю, чтоб не наткнуться на что-нибудь, что может загреметь. Он дополз до угла дома, огляделся. Справа темнела часть фасада, чуть впереди прямо перед ним большая цветочная клумба. «Ну и позиция! Хуже не выбрать! — сердито подумал Костя. — Надо вперед и повернуться, тогда будет видна вся сторона дома».

Где-то впереди послышалось пение. Костя быстро переполз в клумбу, изрядно помяв цветы, повернулся лицом к дому. Его глаза уже освоились в темноте, и теперь он четко видел весь фасад. Окна угадывались по свету из щелей ставень, блестела стеклами веранда. «Близко, — подумал Костя, — если выбегут несколько человек, не успею перезарядить карабин, как они окажутся рядом со мной».

Он переполз немного назад. Теперь он лежал позади клумбы и смотрел на дом снизу вверх. Если даже в доме погасят свет, люди, выбежавшие в сад, будут хорошо видны на фоне неба. «Только бы они не выбежали до того, как Кирилл Митрофанович начнет штурм дверей», — тревожно подумал Костя.

Семчук вышел на улицу, чтоб занять Костин пост. В это время на противоположную сторону перебежал красноармеец с винтовкой и стал за деревом.

«Порядок, — решил Семчук, — боец доглядит и за окнами и за улицей». Он вернулся, прошел в глубь двора. Около забора нашел какой-то сарайчик и забрался на его крышу.

— Порядок, — еще раз повторил он и, вставив маузер в приклад, взял на прицел фасад дома.

* * *

Бардин немного обождал. По его расчету, группа с Монастырской улицы и Семчук с Костей должны были уже занять свои места.

— Теперь наш черед, — обратился он к коменданту. — Мы с тобой войдем во двор, посмотрим, где там дверь. Потом обойдем дом, выясним, что находится со стороны сада. Пока боец Бабкин возьмет наблюдение за дверью. Боец Кудренко — на противоположную сторону улицы. Следить за окнами. Если начнут открываться ставни — стрелять по окнам! Ясно? У кого гранаты?

— У меня, товарищ начальник, две, а две у Лахно. Он пошел на Монастырскую, — ответил красноармеец.

— Дай их мне!

— Зачем тебе, Кира, самому, — зашептал Гулливер. — Понадобится, Бабкин кинет их не хуже тебя.

Бардин не ответил и заткнул гранаты за пояс.

— Пошли по местам!.. — приказал он.

Гулливер открыл калитку, и чекисты вошли во двор.

— Стань так, чтоб видно было всю эту сторону дома, — шепотом наставлял Бардин красноармейца. — Если кто-либо попытается выйти через окна или в дверь, окрикнуть «Назад!», а в случае неподчинения стрелять!

Бардин постоял, прислушался. Из дома не доносилось ни звука. Ставня одного окна, что рядом с дверью, была приоткрыта, и оттуда просачивался слабый свет. Бардин подтолкнул Гулливера локтем, тот, поняв без слов, чуть пригнувшись, подошел к окну и заглянул в щель. Это была кухня. Свет пробивался сюда через приоткрытую дверь в комнаты. Гулливер очень осторожно прикрыл ставню и заложил ее крючком. Они, едва передвигая ноги, пригнувшись, прошли под окнами к углу дома. Бардин лег на землю и пополз вдоль фасада, выходящего в сад. Из-за ставень до него донеслись невнятные голоса, но подняться с земли к окну он не рискнул. «Как бы Семчук, увидев человека под окном, не бахнул», — подумал он и пополз обратно.

— Ну как? — зашептал Гулливер.

— Эта сторона наиболее удобна для прорыва в сад. Один Семчук там не управится, — шепнул Бардин. — Подождем, пока наши «певцы» не подойдут к забору вплотную, тогда и начнем! Пока я побуду здесь, а ты иди к дверям. Бабкина отправь на улицу, к Кудренко. Пусть стоят за деревьями и не высовываются. Старший Куд…

Бардин не успел договорить, как со стороны сада, за забором, кто-то вполголоса запел:

Эх, яблочко, куда котишься?

и несколько голосов подхватило:

В Губчека попадешь — не воротишься!

— Будем начинать, Кира? — шепнул Гулливер.

— Начнем!

Они вернулись к красноармейцам. Бардин повторил, что ему делать, а когда боец ушел, поднялся с Гулливером на крылечко. Они стали по сторонам двери, и Бардин тихо постучал. За дверью — тишина. Он постучал еще раз, настойчивее и громче. За дверью послышались шаги и громкий голос грубо спросил:

— Кого черти принесли?

— Откройте, Павел Павлович, — вежливо попросил Бардин. — Есть дело.

— Какие могут быть дела ночью? Что нужно? — гремел голос за дверью. — Кто такой?

— Откройте дверь! — строго приказал Бардин. — Гэпэу!

За дверью пошептались и другой голос сказал:

— Что за глупые шутки? Это вы, ротмистр?*["18] — И послышался щелчок досылаемого в пистолет патрона.

— Дом оцеплен! Не советую дурить! — все еще спокойно посоветовал Бардин.

За дверью рассмеялись, а первый голос сердито произнес:

— Пошутили и хватит. Кто меня спрашивает?

— Начальник отдела борьбы с бандитизмом Бардин, — а теперь откройте дверь!

За дверью замолчали, потом кто-то яростно выкрикнул:

— Ты, рыжая собака, нам и нужен! За все ответишь сполна! Только сунь свою морду в дверь!

— Откройте дверь немедленно! — настойчиво потребовал Бардин. И сразу же из дома загремели выстрелы.

Пули, пробивая дверные филенки, отрывали куски дерева, пролетавшие мимо голов чекистов. Стреляя из-за двери, осажденные бандиты надеялись или прорваться из дома здесь, либо хотели отвлечь от выхода в сад.

— Осторожно! — крикнул Гулливер Бардину. — Стань за косяк!

* * *

Как только послышались выстрелы со стороны двора, чуть скрипнула дверь, выходящая на веранду. В щель, освещенную из комнаты, выглянул человек. Щель стала шире, человек в белом костюме шагнул вперед, а за его спиной показался другой.

«Сейчас побегут! Надо стрелять!» — решил Костя и выстрелил, целясь повыше голов. Одновременно дважды выстрелил Семчук. На веранде послышался вскрик и звон разбитого стекла. Дверь захлопнулась, а свет из щелей в ставнях погас.

— Дай, Костя, еще разок по окнам, чтоб не пытались высунуть нос! — откуда-то сверху, позади раздался голос Семчука.

«Наверно, залез в том дворе на дерево», — подумал Костя и «дал» два раза по окнам. Дребезг стекол подтвердил попадание, а Семчук закричал:

— Молодец, Костя! Порядок!

То же сказал и Гулливер, услыхав выстрелы со стороны сада.

— Колечко замкнулось! Порядок! — И, обращаясь к осажденным, предложил: — Господа хорошие! Бесполезно патроны жечь! Сдавайтесь, лучше будет!

А в ответ неслись ругательства и пистолетные выстрелы.

На минуту стрельба утихла, а затем забухали винтовочные выстрелы со стороны улицы.

— «Шмели» пытаются разлететься во все стороны, — кричал Бардин. — Сейчас будут пробиваться у нас. Смотри за ставнями! Назад! — закричал он и, спрыгнув с крылечка, стал стрелять в распахнувшееся окно. — Назад!

В это время во двор вбежал красноармеец Хмара, а вслед за ним Вася Пилот.

— Ложись, ложись! — закричал Гулливер. Но было уже поздно. Из окна раздалось несколько выстрелов, Хмара выронил винтовку и упал на землю. Рядом с ним оказался Вася. Он подхватил винтовку, прикрикнул на пытавшегося подняться раненого.

— Лежи, лежи, а то кровью истечешь! Я их, гадов, сам… — и, лежа на земле, дважды выстрелил по окну.

— Молодец, Вася! — крикнул Бардин. — Не давай им подходить к окну! А я с ними поговорю по-другому. Эй! Вы! Сдавайтесь или забросаю гранатами! Считаю до пяти, — и начал счет — Раз, два…

Из дома кричали:

— Варвары, скоты! В доме раненые, женщины, дети! Скоты!

— Женщины с детьми пусть выходят в дверь, — прервал счет Бардин. — Даю три минуты на размышление!

В ответ неслась ругань, выстрелы из-за двери и из окна.

Вася отполз к раненому красноармейцу, взял у него две обоймы, а затем открыл частый ответный огонь по окну, из которого мелькали вспышки пистолетных выстрелов. Выстрелы из окна прекратились, что дало возможность Бардину, прижимаясь к стене, подобраться под самое окно и начать счет:

— Раз, два, три, четыре. Пеняйте на себя! — после счета пять он бросил в окно гранату и приготовил другую.

Глухо бухнул взрыв. В наступившей тишине из глубины дома донесся одиночный пистолетный выстрел, потом крики:

— Сдаемся! Сдаемся!

— Выбросьте оружие в окно! — приказал Бардин.

Из окна во двор полетели четыре пистолета.

— Выходить в дверь, по одному с поднятыми руками, — командовал Бардин.

За дверью загремел отодвигаемый засов, щелкнул замок, и в проеме двери показался высокий мужчина в светлом костюме. Он держал одну руку вверх, другая опущена вниз, рукав ее залит кровью.

— Этот, этот был у иллюзиона! — закричал Вася. — Будешь знать, гад, как на людей шпалером клацать! Доклацался!

— Прекрати, Рубаков! — прикрикнул на него Бардин, а Гулливер стал обыскивать раненого. Из двери вышли сразу двое. Один, помоложе, поддерживал еле переступающего ногами пожилого. Едва спустившись со ступенек, он грузно плюхнулся на землю и застонал.

— Есть еще кто в доме? — спросил Бардин.

— Поручик Георгий Волынский, — простонал пожилой. — Он мертв, царствие ему небесное! Застрелился… Ваша… ох… взяла, господа чекисты!

— Семчук, — закричал Бардин в сторону сада, — зови Гаврилюка с ребятами. Все кончено! Пока они не подойдут, оставайся с Костей на месте!

Через несколько минут Гаврилюк с одним красноармейцем прибежал во двор.

— Одного бойца и Гуркина я оставил против окон. Там же и Костя Горлов, — доложил он Бардину.

— Ладно! Пойдем, Гулливер, посмотрим «шмелиное гнездо», а ты, — приказал он красноармейцу, — бегом к машинам. Пусть подъезжают сюда. Да перевяжите чем-нибудь раненых. — Свети, Гулливер.

Держа пистолеты наготове, они вошли в дом. В передней и коридоре никого. В первой комнате, иссеченной осколками гранаты, разбросанная взрывом во все стороны мебель. Во второй стояли рояль и обеденный стол, несколько чемоданов. В третьей — две кровати, а на полу, в углу сидел человек. В опущенной руке у него был зажат тяжелый кольт, грудь залита кровью.

— Посвети получше, — сказал Бардин.

Гулливер направил свет фонарика на лицо мертвеца. Подбородок рассекал шрам.

— Жорж-Георгий! — воскликнул Гулливер.

— Он самый, — подтвердил Бардин. — А голову ему проломили сегодня вечером во время налета. Банда «Шмелей» больше не существует! Пойдем, Гулливер, здесь нам больше делать нечего, — заключил Бардин.

На улице уже фыркали машины.

— Забери, Кирилл Митрофанович, раненых и езжай с ребятами в Управление. Я пока постерегу задержанного, — предложил Гулливер. — А чтоб не скучать, с Гаврилюком пошуруем в доме. Наверно, «Шмели» что-нибудь запасли на черный день.

* * *

Уже светало, когда Бардин с Костей и Васей Пилотом подъехали к Управлению.

— Ну, Василий Кузьмич, заходи, — пригласил Бардин. — Сейчас мы с тобой будем чаевничать, потом спать, а уж утром подумаем, как тебя отблагодарить. Большое ты сделал дело!

— Да я что? — застеснялся Вася. — Разве я думал… Случай вышел. Вижу, беляки, а я на этих гадов ух какой злой, да еще на меня шпалером клацают. Этого мне уж никак не стерпеть было. Чайку попью, а благодарить меня не за что.

За чаем в кабинете Бардина Костя спросил Кирилла Митрофановича, что было в той записке, что принес Вася?

— Ничего особенного. Так, различные семейные дела. А вот одна фраза меня сразу насторожила: «Георгий узнал адрес Мордвинова», а это бывший контрразведчик, палач и убийца. Те двое шли к Георгию, тут у меня и сплелось все вместе: раненый Жорж, раненый налетчик, адрес белогвардейца у Жоржа. Я и подумал: а что, если этот Георгий и есть Жорж, со шрамом на подбородке? Да и на всякий случай надо было выяснить, кто это шляется с пистолетом и кто он такой? Кого может интересовать адрес Мордвинова? Видишь, сколько вопросов нашлось к дому в Поповом переулке. Жаль только, что адрес Мордвинова у Жоржа теперь не узнать. Да ты ешь, Вася, не стесняйся, — подвинул он мальчику нарезанное сало.

Вася посмотрел на него сонными глазами.

— Ей-богу, больше не лезет! Прожевать еще смогу, а сглотнуть — никак!

Отодвинув кружку с недопитым чаем, он положил голову на край стола и уснул. Бардин перенес мальчика на диван и укрыл кожанкой.

* * *

Утром в кабинет Бардина пришел Гулливер и принес два чемодана.

— Вот что натащили «Шмели», — показал он, раскрывая чемоданы, набитые ценностями, пачками денег и какими-то бумагами. — Наверное, это еще не все, — докладывал он Бардину. — Я оставил там Гаврилюка и Семчука, пусть поищут в саду. Больно уж сад подозрителен, грядочки, клумбочки…

— Ладно, — остановил его Бардин. — Пусть роются. Деньги и ценности сдай в финчасть, а бумаги мы с Костей посмотрим. Может, и найдем что дельное. Ты мне лучше скажи, что будем делать с Васей? Не отправлять же его в детдом, откуда он сбежит. Парень мне нравится, разбитной, смышленый и гордый.

— А что, если его пристроить воспитанником в эскадрон? — предложил Гулливер.

— Дело! — согласился Бардин. — Звони, Костя, Зотову, пусть скачет сюда, и позови Васю.

Командир эскадрона особого назначения не заставил себя долго ждать. Через пятнадцать минут рослый кавалерист с орденом Красного Знамени на груди, щелкнув шпорами, четко отрапортовал Бардину о прибытии для получения задания. С удивлением он выслушал приказ.

— Зачислить этого парня, — Бардин указал на Васю, — воспитанником в эскадрон. Умыть, одеть в красноармейское обмундирование, а чтоб не зря ел казенный хлеб, назначить ездовым на патронную двуколку. Согласен? — спросил он просиявшего мальчика.

Вася прижал к груди свою пилотку и от волнения не мог выговорить слова, а только кивал головой и улыбался, а на глазах его выступили слезы радости.

— И еще, — добавил Бардин, — пусть политрук займется с ним. Парень неграмотен…

— Нет, товарищ начальник, — смущенно возразил Вася. — Это я вчера сказал так, понарошку. Думал, если вы мне не поверите, то обижаться не будете. Что взять с неграмотного? — И, посмотрев на Бардина, хитро прищурился: —Верно ведь?

Бардин с Гулливером рассмеялись, а командир эскадрона спросил:

— А ты, хитрюга, шибко грамотен?

— Церковно-приходское двухклассное кончил с похвальным листом, — скороговоркой выговорил Вася.

— Ну, силен! Профессор, — одобрительно заметил Бардин. — Все же пусть политрук с ним займется.

— Пошли, «ученый», в баню, а потом переодеваться, — позвал командир эскадрона. — В такой амуниции я тебя и на конюшню не пущу!

На пороге Вася повернулся и, обращаясь к чекистам, торжественно сказал:

— Спасибо, товарищи начальники! Пилот, нет, Василий, — поправился он, — Рубаков на всю жизнь, по гроб жизни будет истреблять гадов, где бы они ни появились! Верно, верно! — засмущался он, увидев улыбки чекистов, и юркнул за дверь.

* * *

Вторую неделю Костя отстукивал на пишущей машинке порученную ему Бардиным опись архивных дел за истекший год. Печатал он одним пальцем, беспрестанно ошибаясь и попадая по соседним буквам, отчего ему приходилось по нескольку раз перепечатывать одно и то же. Опись не подвигалась, а груда папок с делами у Костиного стола, казалось ему, росла все выше и выше.

— Ничего, ничего, — подбадривал Бардин. — Зато научишься печатать на машинке.

— А зачем это мне? — пробовал спорить Костя. Он считал печатание на машинке женской работой, и уж во всяком случае, не нужной для мужчины-чекиста.

— Зачем? — повторил Кирилл Митрофанович. — А затем, что чекисту нужно уметь и знать многое! Быть смелым, решительным, не кланяться пулям, — это ты умеешь. А вот терпению, еще большему, чем у рыбака, и внимательности тебе еще следует поучиться.

Ох, уж эта машинка! Вот и сейчас Костя разыскивал очередную букву, чтоб ткнуть ее пальцем, когда в дверь постучали и, бряцая шпорами, в кабинет вошел красноармеец. Костя оторвался от машинки и сразу не узнал Васю. Да и немудрено. Одет был Вася в хорошо подогнанное красноармейское обмундирование с синими «разговорами»*["19] на груди, буденовку с шишаком и сапоги на высоких каблуках. Все это делало его выше ростом и солиднее.

— Здравия желаю! — лихо козырнул Вася. — А где старшой? Скоро будет? Ну, я подожду. Ты чего это стучишь?

Костя объяснил.

— Так, так, — понимающе кивнул головой Вася. — Значит, бумаги про разных гадов на хранение, может, еще сгодятся? Бумага — это, брат, дело серьезное! Вот и твой начальник через бумажку на тех беляков вышел. Верно я говорю? — и, не ожидая ответа, пригласил Костю: —Ты бы пришел в эскадрон. Я тебе покажу своего коня. Зовется он Бойчик. Меня сразу признал, а сейчас если отвязать его от коновязи, так он за мной по двору как собака ходит! Бойцы дивятся, спрашивают, «чем ты его приворожил?». Не знают, что я Бойчику свой сахар скармливаю.

Вася стал рассказывать, как ему живется в эскадроне:

— Еды — сколько хочешь. Мало — дадут добавку. Одежа, обужа — во! — Вася повертелся и прихлопнул ногой. — Работа — почистить утром коня, задать ему корма, напоить. Потом часа два со мной занимается товарищ Малов, знаешь его? Политрук. Говорит, к осени подготовлю тебя в четвертый класс семилетки, а там… Эх, — мечтательно сказал Вася, — года через три-четыре подамся обучаться на учителя.

— Хочешь стать учителем? — удивился Костя. — Ты же вояка. Тебе нужно идти в военное училище.

— Не! — солидно возразил Вася. — Навоевался, хватит! Ты что ж, думаешь, что так и будем все время воевать? Вскорости вгонят буржуякам кол в могилу… и конец всем войнам! Не веришь? Вот и товарищ Ленин говорит — жить будем мирно, в достатке, в грамотности. Нет, брат, учитель это дело верное!

— Правильно, Рубаков! — подтвердил вошедший Бардин.

— Здравия желаю, товарищ начальник! — вскочил Вася. — Боец Рубаков прибыл к вам с бумагой от комэска товарища Зотова! — Он снял буденовку, достал из нее записку и протянул ее Бардину. — Могу быть свободным?

— Иди, иди! — отпустил его Бардин.

Вася сделал четкий поворот, а у двери обернулся и пригласил Костю:

— Приходи в эскадрон. Покажу коня, посмотришь, как бойцы занимаются джигитовкой. Приходи!

— Придет, не обманет, — за Костю пообещал Бардин.

Вася еще раз козырнул, щелкнул шпорами и вышел.

— Орел! — с удовольствием сказал Бардин. — Такой хоть в огонь, хоть в воду! А ты стучи, стучи!

* * *

Прошло несколько недель. По-прежнему банда «гимназистов» оставалась безнаказанной. Командир эскадрона дважды выезжал на операцию по ее ликвидации, и оба раза банда уходила в леса.

Давно уже Бардина и сотрудников отдела интересовало, кто и как предупреждает «гимназистов» об опасности. То, что такое оповещение существовало, не вызывало никаких сомнений.

— Только телеграф или телефон, — говорил Бардин.

Но ни того ни другого в селе Покровке, считавшемся базой «гимназистов», не было. Да и сам хутор находился за двадцать верст от железной дороги.

И вот эту загадку удалось разгадать с помощью Васи Рубакова.

После очередной неудачи комэск Зотов решил послать в разведку Васю. Под видом беспризорника, как в свое время проводил разведку Костя, Вася должен был «зайцем» и на крышах вагонов добраться до станции Рогаткино, там пересесть на поезд, идущий через полустанок Вишняки, а оттуда пешком в Покровку.

Отправляя Васю, комэск дал ему такое задание:

— Ты, Василий, в Покровке полазь, посмотри, послушай! Может, и пронюхаешь, кто оповещает Никитченко. Не уйдет тогда от нас банда! И еще постарайся проведать, куда они деваются по тревоге? То ли уходят в лес, то ли рассыпаются по соседним хуторам?

Двенадцать дней от Васи не было никаких известий. Комэск, молчавший об отправке Васи, забеспокоился, пришел и доложил Бардину.

— Самоуправствуете, товарищ Зотов, — рассердился Кирилл Митрофанович. — А если его там узнают?

— Не узнают, товарищ начальник… Мы его переодели во все рваное…

— Ты думаешь, одел парня в лохмотья, и все? Ты думаешь, что никто из банды не бывает в городе и не видал его на тачанке? Узнают, убьют Василия! Как можно было посылать мальчишку одного в звериное логово? Случись что-нибудь с Рубаковым, головой ответите, товарищ Зотов! Вам доверили сироту. Доверили, чтоб вы стали ему отцом! Вместо этого посылаете его волкам в зубы! Идите и подумайте, что можно сделать, чтоб его оттуда вернуть, если он еще жив!

За все свое знакомство с Бардиным, Костя никогда не видел его таким расстроенным. Костя даже немного ревниво подумал: «Волновался ли Кирилл Митрофанович так за меня, когда я выслеживал Ворона?» — и необдуманно сказал Бардину: — Ничего с Васей не случится… Не случилось же со мной ничего, пока я не вцепился в Ворона, а Вася только посмотрит, послушает…

В ответ на это на него сердито обрушился Бардин:

— Много ты понимаешь! Да и сравнивать нечего. Ты выслеживал Ворона там, где тебя до этого времени никто из уголовников не знал и где ты в любой момент мог обратиться в милицию или гэпэу за помощью, а мальца в красноармейском обмундировании кто-либо из банды «гимназистов» мог приметить в нашем городе. Чем ты рисковал? Отлупит тебя раз-другой Ворон, и все. А Васю убьют. — Бардин досадливо махнул рукой и вышел из кабинета.

* * *

Вася, одетый в какую-то невообразимую женскую кофту, рваные красноармейские брюки и ботинки разных цветов, без головного убора, перепачканный угольной пылью, на тормозной площадке доехал до станции Рогаткино. Здесь после безуспешной попытки забраться на крышу пассажирского поезда, пропустил его, а вечером устроился на открытой платформе, груженной щебенкой, и рано утром, замерзший, голодный, прибыл на полустанок Вишняки. Товарные поезда здесь не останавливались, и Васе пришлось спрыгнуть на ходу, когда состав прошел с версту за станцию.

Разведчик вернулся к платформе, но спрашивать дорогу на Покровку не стал. Он обошел станцию. Позади нее на небольшой площади стояла подвода, запряженная парой лошадей. На ней, поверх нескольких мешков, сидела дородная женщина и лежа похрапывал седоватый дядька.

— Тетенька, — попросил Вася, — подайте что-нибудь от вашей доброты! Два дня не ел!

— Иди, иди! Бог подаст! — сердито буркнула женщина. — Одному подай, другому подай! Много вас дармоедов! Иди, иди, пока кнут не достала!

«Проклятая кулачка», — подумал Вася и заныл — Тетенька, ей-богу два дня не ел, — и часто-часто закрестился. — Я не дармоед. Могу что хочешь сработать! Могу станцевать, спеть…

Услыхав слово «спеть», дядька потянулся, сел и спросил густым басом:

— Это кто здесь такой веселый?

— Я, дяденька!

— Иди, иди! — гнала его тетка.

— Погодь, Катря, — остановил ее дядька. Ты как сюда попал?

— С поезда, с товарняка соскочил. Думал, работу найду, я не дармоед, как думает тетя Катря, — зачастил Вася. — Я могу любую крестьянскую работу…

— Гм! Крестьянскую? — усомнился дядька.

— Могу и с коровами, и на огороде, и около коней… — перечислял Вася свои специальности, — могу и по домашности…

— А в наймыки*["20] в Покровку пойдешь? — спросил дядька. — Больно уж ты мал…

— Пойду, дяденька! К вам? — радостно закричал Вася. — С полным удовольствием!

— Та на беса он тебе сдался? — обрушилась на мужа Катря.

— Не нам, зачем он нам? Куме Марфе нужен хлопчик.

— Пусть она сама и ищет, — не унималась тетка, а Вася молил:

— Возьмите меня к вашей куме! Век буду бога за вас молить! — И стал часто креститься.

— Как же я тебя могу взять? — Дядька почесал затылок. — Я живу в Огневке, а кума в Покровке. К ней туда, — он указал дорогу, идущую от станции к недалекому лесу, — а мне туда, — и указал в противоположную сторону.

— Дяденька, — заныл Вася, — расскажите от вашей доброты, как спрашивать вашу куму, а я уж сам дойду.

— Вот привязался, как репей, — закричала тетка. — Иди прямо и прямо, а прозвище его проклятой кумы…

— Ты куму Марфу не трожь! — напустился дядька на жену.

Они заспорили, а Вася припустил к лесу. Главное, дорогу он узнал, а уж как быть дальше, увидит на месте.

Лесной дорогой, по наезженной колее Вася пришел в Покровку, когда уже смеркалось. Лес вплотную примыкал к большой деревне. Васе повезло. На околице его окружило несколько ребят. Без труда он узнал, где живет «кума Марфа», которой нужен наймык, но обращаться к ней ребята не советовали.

— Работы у Марфы на троих взрослых хватит. Баба злая, кормит наймыков хуже, чем собак. Вот они от нее и бегут. — Ребята указали на стоявшую чуть в стороне хату под железной крышей. — Лучше сходи туда, к тетке Одарке. У нее работы мало. Корова, две свиньи, огород, конь и хлопец, вроде тебя, Колькой звать.

Вася поинтересовался, почему хлопец не справляется с таким небольшим хозяйством.

— Га! Не справляется. Справлялся бы, если б не ездил часто на станцию. Уезжает на три-четыре дня, а тетка Одарка едва управляется со своими «самоварами», — затараторили в ответ ребята. Видя Васино недоумение, объяснили — Самогон она варит. На все село первая. Да еще на приезжих! Где уж тут ей хозяйствовать?

В тот же вечер Васю приняла наймыком тетка Одарка. Она велела ему выбросить кофту и дала взамен латаную-перелатанную рубашку.

— Спать будешь с Колькой на сеновале, там есть дерюжка, укроешься. Утром, как выгонишь корову, прополешь с Колькой огород, только смотрите мне, чтоб ни одного огурца не трогать! — погрозила она мальчикам.

Прошла неделя. Вася старался как мог. Изредка ему перепадали колотушки, правда, реже, чем Кольке, тихому, забитому мальчику.

— Сживает она меня со света, проклятая бандитка! И не мать она мне, а мачеха. Мать умерла давно, — рассказывал Васе мальчик. — Отца убили два года назад. Убегу я от нее при случае.

От него Вася узнал, что тетка Одарка варит самогон для банды братьев Никитченко и что старший из них, Мефодий, скоро на ней женится. Еще он узнал, что когда банда выходит из леса, то он, Колька, едет на станцию Вишняки и дежурит там до тех пор, пока банда в селе или телеграфист не говорит ему одно слово. Тогда он сразу скачет в Покровку, а банда на коней — и в леса. Какое слово ему говорит телеграфист, Колька не сказал, а Вася не стал спрашивать, чтоб не вызвать никаких подозрений. Он только спросил у мальчика:

— Где же они там живут?

— Где! В лесу. У них нарыты землянки, а вокруг завалы, не подберешься!

Теперь Вася считал, что оставаться ему в Покровке незачем, и ждал подходящий случай, чтоб сбежать, взяв на дорогу хотя бы краюху хлеба. По пути в Покровку он весь день питался малиной, в изобилии росшей вдоль дороги. Предлог нашелся. Тетка Одарка жестоко отколотила Васю, не объясняя за что, и, только отпустив, сказала: —Будешь знать, как сливки лакать!

Когда же выяснилось, что сливки исчезли днем, а Вася с рассвета до вечера был на соседнем хуторе, Одарка тут же схватила палку и принялась дубасить Кольку. Неизвестно, чем бы это кончилось, но в это время по улице проскакал верховой, остановился неподалеку от дома Одарки и трижды выстрелил из винтовки. Затем, привязав лошадь, сообщил:

— Сейчас прибудут! Весь отряд, дня на три!

Через полчаса в деревню въехала банда. Человек двадцать— двадцать пять, на хороших лошадях, вооруженные кто карабином, кто обрезом.

Впереди — щуплый чернобородый с маузером через плечо и обрезом у седла. Он спешился у двора Одарки, бросил поводья Кольке и, важно выпячивая свою бороду, вошел в дом. Одарка с радостным возгласом «Мефодий Богданович, дорогой!» повисла у него на шее. Чернобородый отстранил ее, оглядел комнату и, увидев Васю, злобно пропищал:

— А это что за фигура?

— Наймык, наймыка взяла за харчи, Мефодий Богданович! Хлопец исправный, шустрый! — лебезила Одарка.

— Гони в шею! Да смотри, чтоб ничего не утащил! — пискливо приказал чернобородый. — И топи баню! Братья сейчас прибудут, а Кольку, паршивца, на станцию!

Одарка вытолкала Васю во двор, а Колька тем временем, не ожидая приказания, уже выводил из сарая лошадь. Одарка дала ему небольшой узелок и вместо напутствия пообещала «задать еще за сливки».

Вася помог Кольке взобраться на коня и вместе с ним отправился на станцию.

* * *

Утром, по пути на работу, Костя встретил Васю.

— Ты где пропадал? Что это у тебя? — ужаснулся он.

Желто-фиолетовая опухоль закрывала Васин левый глаз.

— Это? — Вася дотронулся до опухоли и, ойкнув, скривил лицо. — Это пустяки! Вот на спине почище будет! Невинно я пострадал! Потом расскажу. Веди к начальнику!

— Опять «тайное дело»? — улыбаясь, спросил Костя.

— Наитайнейшее!!! — зашептал Вася.

Переступив порог бардинского кабинета, Вася вытянулся, звонко щелкнул шпорами и доложил:

— Товарищ начальник! Боец Рубаков возвернулся из разведки и прибыл для тайного доклада!

Кирилл Митрофанович улыбнулся:

— Все у тебя тайны! Может, пойдем в «темное подземелье»? С твоим фонарем там светло будет. Где схлопотал?

— Было дело, товарищ Бардин, — солидно заметил Вася. — А в подземелье мне без надобности.

— Тогда садись к столу и докладывай, — пригласил Бардин.

Звеня шпорами, Вася подошел к столу, уселся и приступил к докладу с вопроса:

— Интересно вам, кто Никитченкам шлет вести?

— Интересно!

— Тогда, значит, все в аккурате! Значит, не зря в Покровку ездил, — обрадованно воскликнул Вася. — Это все дело Кольки!

— Не тайны у тебя, Василий, а загадки! Кто такой Колька? Какие вести? Если что знаешь, не тяни, рассказывай.

— Банду в Покровке оповещает Колька. Вот какое дело, товарищ начальник!

Бардин посмотрел на Костю, подмигнул ему.

— Так, так! Значит, Колька? — спросил он Васю, таким тоном, будто ему все остальное ясно. — Ты только поначалу расскажи, кто он такой, Колька?

— Он! — Вася пренебрежительно хмыкнул. — Колька — пацан двенадцати лет. Не в нем дело. Он только как получит слово на телеграфе, враз на коняку и в Покровку…

— Погоди, погоди! — остановил его Бардин. — Ты столько наговорил. И Колька, и Покровка, и слово на телеграфе. Рассказывай все по порядку.

— Можно и по порядку, — согласился Вася.

Свое «тайное дело» он начал с того, как добрался до Покровки, как устроился в наймыки. Потом перешел к описанию села:

— Село богатое, сытое, а вокруг кулацкие хутора. Народ вроде хороший…

— Так уж и хороший? — усомнился Бардин. — Село бандитское и хутора, наверно, такие же!

Вася не стал спорить, а уклончиво заметил:

— Народ там разный. Кто победнее, те против бандитов, а у богатеев что ни хата, кто-нибудь в банде ходит.

— А каких больше? — спросил Костя.

— Не за тем я туда добирался, чтоб кулачье считать, — сердито буркнул Вася. — Товарищ Бардин просил рассказывать подробно про Кольку, вот я и…

— Просил, — подтвердил Бардин, — только долго ты до него добираешься.

— Могу покороче, — проворчал Вася и зачастил: — Тетка Одарка, у которой я был в наймыках, Колькина мачеха, чертова самогонщица. Самогон варит на всю банду Никитченко, а самый старший из них, Мефодий, ее жених. Вот он и приехал с бандой, человек в тридцать, все верхи…

Бардин насторожился, стал расспрашивать, как вооружена банда, есть ли пулеметы?

— Есть один шош, только он, верно, неисправный, приклада у него нет. Ну, приехали. Приходит в нашу хату сам Мефодий Никитченко. Тьфу! Я думал про него невесть что. А он… Росточек, чуть повыше Кости, ножки тоненькие, в лаковых сапожках. Только и есть в нем чего атаманского, так борода, как у попа, да маузер через плечо. Велел выгнать меня со двора, а Кольку, значит, на стрему, в Вишняки. Пошли мы на станцию. Колька верхом, а я пехом. Колька все слезами обливается. Ему на станции дежурить, может ден пять-шесть, а Одарка дала ему полбуханки хлеба да пяток кривых огурцов. Я его все утешаю, а сам думаю, с какого бы бока к нему подобраться. Пацан, видать, много знает, но помалкивает, боится. Всего только и рассказал мне Колька, что будет жить на станции, пока ему на телеграфе не скажут, что из нашего города выехал эскадрон. Тут он враз в Покровку… Пожил я с ним на сеновале у телеграфиста три дня. Спим. Вдруг лезет хозяин, будит Кольку, говорит ему слово, а меня взашей. Выскочили мы на двор, Колька мне: «Прощай, Гриша!» Я там назвался Гришей, — объяснил Вася. — «Прощай, — говорит, — когда еще свидимся!» и был таков.

— Что же это за слово? — поинтересовался Бардин.

Вася пожал плечами.

— Кто его знает? Колька мне не открылся. Я так думаю — тревога. Может, и какое другое. Только после этого Колька галопом в село, а там — спасайся кто может!

Бардин заулыбался, а Вася с жаром заговорил:

— Верно, верно! Вы не смейтесь! Я сам проверил. Вот как дело было. Колька ускакал, а днем в Вишняки прибыли наши эскадронцы и аллюр три креста в Покровку, а банды тю, тю… и след простыл! Жители сказали, что еще утром ушла в лес. Чья это работа?

— Ты откуда знаешь? Ездил с эскадроном в Покровку? — спросил Бардин.

Вася хитро прищурил здоровый глаз и помотал головой:

— Зачем мне было туда ездить? Раскрываться? Я только шепнул взводному, сколько человек в банде, и враз отошел. А что банда ушла, я узнал, уже когда эскадрон вернулся на станцию.

— Колька тебе больше ничего не рассказывал? Не говорил, от кого телеграфист получает сигнал? — спросил Бардин.

— Он и сам про то мало что знает! Что с пацана спросишь? Я так думаю, что это кто-то с нашей станции весть подает…

Бардин заулыбался.

— Вы не смейтесь, товарищ начальник, — обиделся Вася. — Я этих гадов недобитых, на вокзалах насмотрелся. Все они заодно! Что кондукторы, что телеграфисты! Верно я говорю! Им бы только кусок пожирнее урвать… — горячился Вася.

— Ну! Ну! — успокоил его Бардин. — Так уж все они гады? А кто же тогда поезда водит? Кто хлеб везет голодающим?

Вася смущенно замолчал.

— Ты про телеграф в Вишняках кому-нибудь рассказывал?

— Никому, ничего, товарищ начальник! Только командиру эскадрона доложил, какие лошади в банде и чем она вооружена.

Бардин вышел из-за стола и протянул руку Васе:

— Спасибо, товарищ Рубаков, за разведку! Мы все проверим, и, может быть, тебе придется еще раз съездить в Покровку. О том, что рассказал здесь, помалкивай!

— Разве я не понимаю, товарищ начальник, чем меньше народа знает про такое дело, тем крепче тайность!

— Правильно понимаешь, боец Рубаков! — похвалил Васю Бардин. — Можешь идти!

Вася вытянулся, четко откозырял, а у дверей обернулся:

— А в Покровку я могу выехать, завсегда с полным удовольствием!

Когда за ним закрылась дверь, Бардин сказал:

— А ведь Вася прав. Много еще на железной дороге притаилось врагов. Надо будет проверить телеграфистов на вокзале…

— Кирилл Митрофанович, на днях мы получили письмо от комсомольца телеграфиста с вокзала? — напомнил Костя.

— Кажется, что-то об отправке скота? Где это письмо?

— Вы не стали им заниматься, а велели передать на проверку товарищу Семчуку, а он в отъезде. Но я хорошо помню его содержание.

— Ну-ну, напомни, о чем там речь!

Костя вкратце пересказал письмо, в котором младший телеграфист сообщал о странном случае. Во время дежурства пришел старший телеграфист и отправил его «погулять», сказав, что подежурит сам. Комсомолец не стал спорить, вышел в следующую комнату, а через тонкую перегородку услыхал, как старший стал выстукивать телеграмму. На слух он уловил неоднократно повторяющийся вызов: Малин, Малин. Потом разобрал: «Отправлены вагоны с крупным рогатым скотом, и цифры». Его удивило то, что с нашей станции никогда крупный рогатый скот не отправлялся. Когда он вернулся с «прогулки» и посмотрел книгу записей служебных телеграмм, отправленных за сегодняшний день, никакой отгрузки скота в Малин или в другой пункт там не оказалось. Комсомолец просил чекистов поинтересоваться этим делом.

— Поедешь на вокзал и проверишь все записи на телеграфе за последний месяц, — приказал Косте Кирилл Митрофанович.

Никаких записей о скоте, как и писал комсомолец, в книге не значилось. Начальник станции, к которому обратился Костя, подтвердил, что никогда крупный рогатый скот отсюда не отправлялся. Работники железнодорожного ГПУ дали хорошую характеристику комсомольцу-телеграфисту.

— Парень надежный, был чоновцем*["21]. Отец у него командир бронепоезда, мать работает в губкоме партии, — рассказал о нем начальник отделения ГПУ. — Такой не соврет.

Проверенный Костей сигнал потребовал немедленного расследования. Телеграфиста-комсомольца вызвали в ГПУ. Он снова повторил свой рассказ. Назвал число, когда это произошло.

— Я его хорошо запомнил, на следующий день были именины сестренки.

Чекисты установили, что в этот же день отправлялся в Покровку эскадрон особого назначения.

— Такие люди, — отозвался о телеграфисте Бардин, — наши верные помощники. Без помощи населения многое и надолго могло бы остаться нераспутанным. Запомни и будь ко всему и ко всем, кто к нам обращается, внимателен и чуток. Это тоже надо знать и уметь чекисту!

Бардин начал операцию, назвав ее «Испорченный телефон», с ареста старшего телеграфиста, но тот все отрицал, уверяя, что служебные телеграммы записываются в книгу, что он вообще никогда никаких телеграмм на станцию Малин не отправлял.

Тогда на станцию Малин выехал Костя. Местные работники ГПУ вместе с ним пересмотрели сотни метров телеграфной ленты и наконец нашли нужную телеграмму. В ней говорилось, что отправлены четыре вагона крупного рогатого скота и с ним едет хозяин, далее шла дата, соответствующая отправке эскадрона во главе с комэском. Телеграфист, принимавший эту телеграмму, был арестован и допрошен. Он показал, что неоднократно получал такие телеграммы и тут же с пометкой «весьма срочно» передавал их содержание на станцию Вишняки. За это ему каждый раз неизвестно от кого переводили по десять рублей.

Его показание было передано шифром Бардину. В тот же день на станцию Вишняки выехали Вася и с ним два работника ГПУ, одетые почти в такие же лохмотья, как и Вася. Они занимались «поисками работы» в пристанционном поселке, а Вася держался на самой станции, добывая себе пропитание «жалостными песнями». На четвертый день появился Колька. Он очень обрадовался, встретив «Гришу», рассказал, что банда только что прибыла, а завтра состоится свадьба его мачехи с Мефодием Никитченко. Банда будет гулять в Покровке не меньше недели, так как самогона Одарка наварила ведер пятнадцать.

— Всех кур и двух кабанов зарезала проклятая ведьма, — жаловался Колька. — А вернусь, ни одной кости не останется.

Как только появился Колька, один из чекистов вскочил на тормозную площадку проходившего поезда и с соседней станции послал телеграмму Бардину. На следующей день эскадрон прибыл в Вишняки и на рысях пошел в Покровку. Вместе с эскадроном на Колькиной лошади ускакал и Вася.

Незадачливый телеграфист, увидев прибывших кавалеристов, попытался скрыться, но был арестован чекистами. В аппаратной телеграфа среди мусора нашлись телеграфные ленты из Малина, извещающие об отправке скота.

* * *

Вася вывел эскадрон к Покровке со стороны леса. Банда была окружена, перепившиеся бандиты не смогли оказать серьезного сопротивления. Лишь троим бандитам и Мефодию Никитченко, раненному в рукопашной схватке красноармейской саблей, удалось пробиться к лесу. Преследовать их из-за наступившей темноты и незнания лесных дорог не стали. Захваченные бандиты показали, что младших братьев Никитченко, Якова и Петра, на свадьбе не было. Их ждали к утру. Комэск оставил часть людей в Покровке для «торжественной» встречи братьев, а с остальными и захваченными бандитами вернулся на станцию. В эскадроне было трое раненых.

Братья Никитченки ни завтра, ни послезавтра не явились. Вероятно, их успели предупредить на соседних хуторах о сильной стрельбе со стороны Покровки, а может быть, их встретил Мефодий.

Бардин остался недоволен исходом операции.

— Поторопился комэск, — считал он. — Надо было дать им упиться на ночь, а уж нагрянуть под утро. Может быть, к тому времени подоспели бы и остальные братья. А то вся головка «гимназистов» уцелела. Того и гляди, воспрянут. Все потому, что не поехал никто из оперативников, а Зотову, что? Он привык: «Сабли к бою! В атаку за мной!» — жаловался Кирилл Митрофанович Гулливеру, а тот его утешал.

— Где им воскреснуть, Кира? База в Покровке не существует, коней нет. Из кого и где собрать банду? Да и старший брат, наверно, надолго вышел из строя. Боец, что рубанул его шашкой, говорит: «Метил по голове, да конь чуть уклонился и я его достал по плечу. Уж коли выживет, то сухоруким останется!».

— Все это так, а дело «Испорченный телефон» не завершено. Где теперь искать «гимназистов»?

— Найдем, — уверенно заявил Гулливер. — Не иголка в сене!

* * *

К середине июля Костя наконец закончил свое «чистописание». Бардин освободил его от поручений, и он усиленно занялся учебой. В один из особенно жарких дней Кирилл Митрофанович предложил Косте поехать на два-три дня за город:

— Подышишь свежим воздухом и заодно поможешь следователю Савину. Ты его знаешь…

— Это тот, что в тире никак не может попасть из нагана за пять шагов в ростовую мишень?

— Он самый, — улыбнулся Бардин. — Стрелок Савин никудышный, но следователь он дотошный.

— Зачем он в Хохловку?

— Там кто-то стрелял в селькора. Задержали двух кулацких сынков, надо провести расследование на месте.

Костя не стал возражать против поездки, а только спросил:

— Когда ехать?

— Сегодня после обеда. Зотов даст тачанку, ездового и двух бойцов в охрану. Мало что там может встретиться. Да, вот еще что, ты свой браунинг не бери. Зайди к Гулливеру и возьми что-нибудь посолиднее.

— Можно, чтоб ездовым поехал Вася, — попросил Костя.

— Это дело Зотова. Я не возражаю! — дал слово Бардин.

Не возражал и командир эскадрона. Больше всех обрадовался поездке Вася.

— Вот здорово! Я ведь из тех мест! Хохловка от моей родины за пятьдесят верст. Может, кого знакомого встречу. А какая там река! Ух! Тот берег не видно! Ты знаешь, Костя, какой я любитель плавать? Ого-го-го! — хвастал Вася. — Любую реку переплываю без отдыха! А ныряю, поверишь… на берегу считают: раз, два, иногда до тридцати, а из воды… одни пузыри.

— Ну, ну, водолаз, — прервал его командир эскадрона. — Ты смотри коней не замори и не опои. Поедешь переменным аллюром. Где чуть подъем — шагом…

— Ясно, товарищ комэск! Придут кони туда и обратно как огурчики!

Комэск посмотрел на Костю, спросил:

— Так и поедешь в белой рубашечке, в сандальях? А если непогода?

— Не размокну, не сахарный! А сандальи ношу, потому что побаливает нога, особенно перед дождем.

— Вот видишь. У тебя же самый верный барометр. «Не размокну»! — повторил он и приказал Васе: —Запрягай!

— Есть, товарищ комэск, — козырнул Вася и побежал к конюшням.

— Рубаков! — крикнул ему вдогонку командир. — Возьмешь у старшины гимнастерку для Горлова!

Через десяток минут Вася подал парную тачанку к казарме. Костя надел гимнастерку, подпоясал ремнем с кобурой парабеллума, полученного у коменданта. Гулливер предлагал Косте маузер, но он отказался, считая, что «маузер ему не по чину», да и стрелять из него не приходилось. Из парабеллума в тире он тремя выстрелами выбил две тройки и пятерку, а следующей очередью — две четверки и семерку.

Следователь Савин задерживался в Управлении, и Вася снова завел разговор о реке:

— Эх, Костя! Люблю я поплавать, рыбку половить, а то просто так посидеть на бережку. Сидишь, а кругом тихо, смотришь, как река мимо течет и тучки в ней видно… А еще бывает, белые кувшинки покачиваются… Красота! Я, Костя, никогда цветы не рву. Сорвешь, и все! Через час от него никакой красоты нет. Я ко всему жалость имею!

— Как же ты воевал? — удивился Костя. — Стрелял в людей?

— Разве беляки и бандиты — люди? — взорвался Вася. — Звери! Вот мы едем в Хохловку, расследовать, кто стрелял в комсомольца селькора. Думаешь, кто стрелял?

— Наверно, кто-то из кулаков, кого задел селькор.

— А кулаки кто? — закричал Вася. — Враги, бандиты! Их всех, кто идет против Советской власти, надо истреблять под корень! Уж если мне попадется бандит, я с ним разговаривать не буду!

Костя стал доказывать, что наказание может назначить суд или трибунал, а то, о чем говорит Вася, — самосуд, расправа, что так поступают бандиты. Вася нетерпеливо слушал, потом досадливо плюнул и рассердился всерьез.

— Чего мне с тобой болты-болтать? Суд, трибунал! Су-у-дят, жа-а-ле-ют! Да разве бандиты исправятся? Не согласный я с тобой! Больно ты добрый к врагам! Одно слово… Хлюпик! Кишка тонка! — обругал он Костю.

Костя обиделся, но смолчал, хоть и был согласен с Васей, что бандитов надо истреблять беспощадно. Спорил он с Васей лишь потому, что ему, чекисту, не к лицу поддерживать самосуд или расправу на месте, без суда, о чем говорил Вася.

Некоторое время они помолчали, потом Вася протянул руку Косте.

— Ты меня, Костик, извиняй. Уж больно я лютый к бандитам. Мешают они нашей мирной жизни… Эх! — Он посмотрел на небо. — Быть непогоде. Вона какая набегает хмара, да и рана ноет, — добавил он, поглаживая ногу.

Костя тоже чувствовал, как будто что-то покалывало вокруг зажившей раны. Гулливер неоднократно шутя говорил ему: «Теперь у тебя, Костя, свой постоянный барометр. Вроде карманных часов, всегда при тебе, а заводить не надо».

Когда уже зашло солнце, пришел следователь Савин.

Тощий, небольшого роста, в синих очках, с пухлым брезентовым портфелем в руках. Носил он высокие болотные сапоги, серый потертый пиджак, подпоясанный солдатским ремнем, сильно оттянутым висевшей на нем кобурой с наганом.

Костя представил себе, как Савин целится, стреляя из револьвера, и не мог сдержать улыбку.

— Кто здесь Горлов? — спросил Савин.

— Я Горлов Константин, — представился Костя, — а это Василий Рубаков — ездовой. Бойцы охраны Шахрай и Бобылев.

Савин кивнул, снял очки, критически оглядел Костю, потом протянул руку:

— Савин Иван Павлович. Значит, мне в помощь? Так, так!

— В помощь, Иван Павлович, — подтвердил Костя и добавил: — Конечно, если понадоблюсь.

Савин еще раз кивнул головой и, обойдя бричку со всех сторон, зачем-то постучал ногой по рессорам, покачал кузов брички, как бы сомневаясь в надежности экипажа, что вызвало бурное вмешательство Васи.

— Крепкая тачанка! Чего вы ее качаете? Когда ездим на банду, на нее ставим «максим» и пять коробок с лентами, да еще четверо бойцов. А скакать приходится не только по дороге.

Савин пожал плечами.

— Верю, товарищ боец. Только б не попасть нам под такую грозу, какая была вчера. Куда спрячешься в поле? Может, отложить поездку до утра? — нерешительно спросил он подошедшего комэска.

Комэск посмотрел на небо:

— Дождь пойдет, но не раньше ночи. По дороге у вас Костянская, до нее пятнадцать верст. Будете там часа через два, а то и три. После вчерашнего дождя не дорога, а каша. Если пойдет дождь, то хоть полдороги одолеете. На всякий случай возьмите плащи. Старшина! Выдай пять плащей!

Комэск оказался прав. Дорога раскисла. Жирный чернозем налипал на колеса по самые ступицы. Вася часто соскакивал с облучка и счищал грязь с колес. До Костянской добирались три часа и приехали туда поздно вечером. Вася с красноармейцами почистили лошадей и поставили их в сарай сельсовета. Следователь и красноармейцы устроились на ночлег в сельсовете, а Вася предложил Косте:

— Давай пойдем на сеновал! Мягко на сене, воздух духовитый и не так жарко, как в доме. Хочешь сахара? У меня два куска остались, не успел Бойчику скормить.

Костя от угощения отказался, и они забрались на сеновал. Костя сразу же уснул, а Вася долго ворочался в душистом сене, вспоминал мать, службу у Котовского. Он уже стал дремать, как вдруг где-то совсем близко послышались звуки незнакомого инструмента. Тонко-тонко он выводил незатейливый мотив.

«Похоже и на скрипку и на дудочку, — старался угадать Вася, — пойду посмотрю». — И стал осторожно натягивать сапоги.

— Ты куда, Васек? — спросил, проснувшись, Костя.

— Выйду послушаю! Больно интересно играют! Слышишь?

— Ну и пусть играют. Играют, ты слушай, а зачем ходить? Темень. Село чужое…

— Пойду, ничего со мной не случится! Я же с оружием!

Был у Васи старый пятизарядный револьвер Смит-Вессон. Стрелял он огромными свинцовыми пулями большой убойной силы, и при выстреле грохотал, как пушка.

Вася вышел из сарая и сразу погрузился в темноту безлунной южной ночи. Шагая на таинственный звук, он через десяток-другой шагов подошел к небольшой хате. Из окна ее падал свет, освещая сидевшего на завалинке однорукого мужчину, окруженного с двух сторон ребятами. Однорукий держал у рта какую-то темную штуку, похожую на дыньку. Из нее неслись таинственные звуки.

Вася подошел, щелкнул шпорами, поздоровался и спросил:

— Можно послушать?

— А вы кто будете? — спросил музыкант.

— Боец эскадрона особого назначения Василий Рубаков! — четко отрапортовал Вася.

— А я местный учитель Стороженко Павел Петрович. — Музыкант положил инструмент на колени и протянул Васе руку.

— На чем это вы играете? Полсвета объехал, а такого инструмента не видел!

— Наверно, товарищ боец, вы как раз и не были в той половине света, где на таком инструменте играют, — пошутил учитель. — Называется он окарина*["22]. Хотите посмотреть?

Вася взял окарину, повертел ее во все стороны, дунул в одну из дырочек. Получился жалкий писк. Ребята засмеялись. В стороне за домом послышались громкие голоса, и к ним приблизилась компания из пяти взрослых парней.

— Айда с нами, Павел Петрович! Что ты с этими малявками вожжаешься? — обратился один из них к учителю.

Вася повернулся к парням лицом, а они, увидев у него за поясом огромный револьвер, замолкли.

— Идите, ребята, своей дорогой. Мне и тут хорошо, — сердито сказал учитель.

Когда парни отошли, кто-то из ребят сказал: «Кулацкие сынки. Ходят по селу, самогон ищут!» — а другой добавил: «Весь, наверно, скупил Шкурупий, к нему полон дом гостей понаехал!».

Вася замер. Фамилия была похожей на Шкоропий.

— А как его зовут? — спросил он ребят.

— Не то Федор, не то Фома, — ответила девочка.

— Мы с ним знакомства не водим, — продолжил учитель. — Человек он приезжий, живет бирюк-бирюком. В деревню ходит очень редко.

— А может, его зовут Филя, Филипп? — спросил Вася.

— Может, и так, — согласился учитель. — Знаете его?

— Как вам сказать? — солидничал Вася. — Лежал со мной в госпитале боец Филя Шкоропий. Был он ранен в ногу.

— Он, он! — закричали ребята. — Дядько здорово хромает!

— А как к нему пройти? — спросил Вася.

— По улице прямо и прямо до конца деревни. Потом будет небольшой лужок, шагов сто, а за ним хата Шкурупия, — объяснил учитель. — Только куда вы в такую темь?

— Ничего, найду! — Вася попрощался и зашагал по указанной дороге, размышляя: «Шкурупий — похоже на Шкоропий, мог чуток сменить буквы… Зовут Федор или Фома — похоже на Филипп, Филя… Хромает, приезжий… Живет, ни с кем не водится… Приметы вроде сходятся… А может, и не он? Надо глянуть. Вдруг он? Что тогда? Был бы здесь товарищ Бардин, враз бы все решил!»

Дом, светясь двумя окнами, стоял за низкими густыми кустами. Вася снял шпоры, положил их в карман. Постоял послушал. Где-то рядом пофыркивали кони. Он подошел ближе. Кусты кончились, и он наткнулся на жердяную ограду. По ту сторону ее стояла пароконная тачанка с поднятой оглоблей. Две лошади хрупали лежащее в ней сено. Из дома доносились мужские голоса. Вася пролез под жердину и, пригнувшись, подошел к дому. Под ноги ему подкатилась небольшая собачка. «Только бы не гавкнула». Он достал кусок сахару и, наклонившись к собачке, протянул ей. Она взяла угощение и захрустела сахаром, а Вася, присев на корточки, ласково гладил ее, приговаривая шепотом: «Хорошая, хорошая, умница Бобка!». Собачка завиляла хвостом, а Вася продолжал медленно подвигаться к окнам. Подошел, привстал на цыпочки, заглянул и сразу отпрянул от окна. В комнате, освещенной лампой, за столом, уставленным разной снедью, бутылками и стаканами, сидели четверо мужчин. Лицом к окну — чернобородый, показавшийся Васе знакомым, а рядом с ним убийца Васиной матери Филипп Шкоропий. Двое спинами к окну, а пятый, длинноусый, в глубине комнаты, заводил граммофон. Все еще сомневаясь, Вася на миг прильнул к стеклу. Сомнения его рассеялись.

«Так вот вы где, гады, окопались! — зашептал про себя Вася. — Теперь не уйдете!»

В чернобородом он узнал атамана «гимназистов» — Мефодия Никитченко. Левая рука висела у него на повязке. «Это его в Покровке рубанул Семен Ермаков», — подумал Вася. А хозяина дома он узнал бы и через пятьдесят лет. Вот сейчас он размахивает рукой, что-то доказывая своему соседу, а тогда у него в руке была кочерга, ею бандит на глазах лежавшего в тифу, беспомощного Васи забил насмерть его мать.

Вася едва сдержался, чтоб не закричать или начать стрелять.

«Нет! — решил он. — Свалю одного, двух, остальные разбегутся… отгонят меня, запрягут тачанку и… поминай, как звали… Надо увести коней в село, а потом вернуться. Два бойца с карабинами, у следователя наган, Костя и я с револьверами, да если еще налететь на банду неожиданно… Ого! Какая сила!»

В сопровождении собачки он вернулся к изгороди. Из дома донеслась музыка и разноголосое пение. Вася стал действовать, не боясь зашуметь. Он вытащил три жердины и положил их на землю. Затем подошел к лошадям, огладил их, отвязал от тачанки и вывел за изгородь. Только он взялся за загривок одной лошади, чтоб вскочить ей на спину, как собачка подняла лай. Вася и так и этак ее называл, она дружелюбно махала хвостом и лаяла.

Стукнуло отворяемое окно, и хорошо знакомый Васе, визгливый голос Шкоропия спросил: «Кто там?».

Вася замер и, прикрываясь лошадьми, достал револьвер.

* * *

После ухода Васи Костя никак не мог уснуть. Сначала он прислушивался к музыке, потом она утихла, а Вася не возвращался. Костя стал беспокоиться: не случилось ли чего с мальчиком? Он взял пистолет, спустился с сеновала и вышел на улицу. Навстречу ему пробежали несколько ребят.

— Не видали, ребята, тут молодого красноармейца? — спросил он.

— Видали, видали! Он с нами разговаривал возле школы, а потом пошел по той дороге. — Ребята указали куда.

— Ничего не говорил, куда идет?

— Пошел до дому Шкурупия, а может, куда в другое место!

Услыхав фамилию, Костя насторожился. Вспомнилось:

«Кажется, такая фамилия у бандита, убившего Васину мать», и как вчера Вася сказал: «Может, встречу кого знакомого».

«Как бы, парень, чего не натворил!» — подумал Костя и бегом припустил к дому Шкоропия.

* * *

— Кто там? — повторил Шкоропий и, не дождавшись ответа, закрыл окно.

«Сейчас выйдет, — решил Вася. — Больше ждать нельзя». Рукояткой револьвера он сильно ударил по крупу одну, потом другую лошадь, гикнул, как делал подымая на галоп Бойчика. Испуганные кони, сопровождаемые лающей собачкой, умчались к деревне.

В это время Костя был уже шагах в тридцати от дома, он слыхал, как гикнул Вася. Мимо, чуть не сбив его с ног, промчались две лошади, и он еще быстрее побежал к дому.

Когда убежали лошади, Вася шагнул ближе к дому. Между ним и крылечком росли густые кусты бузины, в них он и укрылся. Ждать пришлось недолго. Скрипнула дверь, на крыльцо кто-то вышел и визгливым голосом повторил: «Кто там?»

— Здравствуй, Филипп Шкоропий! — поздоровался Вася, еще не решив, что делать дальше. Отведя руку с револьвером за спину, он шагнул из куста и повторил: — Вот и свиделись, Филипп Шкоропий. Не признал?

Бандит молчал. В его руке что-то блеснуло. Вася на всякий случай шагнул обратно за куст и присел.

— Кто такой? Кто такой? — взволнованно заговорил Шкоропий. — Нема тут никакого Шкоропия! А ты кто?

— Я Рубаков! Сын Оксаны Рубаковой. Той, что ты гад…

Вероятно, только сейчас Шкоропий заметил исчезновение лошадей и закричал:

— Кони! Где кони? — И тотчас со стороны крыльца сверкнул огонек. Левое плечо Васи обожгла боль.

— Ах ты гад! Еще стреляешь! — Вася не целясь выстрелил в сторону крыльца и лег ничком, у самых корней куста.

Шкоропий еще раз выстрелил в сторону куста.

Вася не отвечал.

Крики Шкоропия, выстрел Васиной «пушки» и ответные выстрелы со стороны дома Костя услыхал, добежав до изгороди. Он лег на землю и пополз к кусту, откуда доносился легкий стон. Затем из куста сверкнуло пламя и грохнул выстрел Васиного Смит-Вессона, раздался шум падающего тяжелого тела, ругань и вскрики: «Ой нога! Хлопцы, сюда! Ох, больно, больно!».

Костя подполз вплотную к чуть стонущему Васе и зашептал:

— Что с тобой, Вася?

— Зацепил меня гад, — едва слышно ответил Вася. — Больно, рукой не шевельнуть… Уходи… я прикрою… В хате — Никитченки… Уходи…

А на крылечке уже топало несколько человек. Женский голос причитал: «Ой, что с тобой, Филечка! Ой, горе мое!» Что-то кричали мужские голоса и невнятно выкрикивал раненый:

— Какой-то хлопец стрельнул… ох, больно, ноженька… Я стал сходить… ох… по ступенькам, упал и сломал ногу…

Костя не стал прислушиваться. Надо было решать: «Уходить или, прикрывая Васю, дать бой?» Решение пришло само: «Он будет отходить, но не к деревне, а в сторону. Подымет стрельбу, выстрелы отвлекут и уведут бандитов от Васи, всполошат товарищей в деревне. Надо стрелять и все время менять позицию. Поднять как можно больше шума. Патронов хватит. В пистолете восемь, да еще две обоймы в кармане».

Правильность решения подтвердило то, что стал кричать Шкоропий:

— Хлопцы! Стреляйте туда… ох… ох… по кустам… Тама хлопчик… Ох, больно ноженьке! Стреляйте…

Со стороны крыльца сверкнуло несколько выстрелов. Пули засвистели над Костиной головой. Лежавший рядом Вася вскрикнул, забился и смолк.

— Васёк, Васёк! — зашептал Костя. — Что с тобой? — Он дотронулся до Васи и внезапно понял, что Вася убит. Едва сдерживая рыдание, Костя отполз от кустов и выстрелил в сторону дома. Потом вскочил, пробежал с десяток шагов и только успел лечь, как над его головой просвистала очередь пуль. «Из маузера бьют!» — подумал Костя и пополз, пятясь назад. Но вот под ним хрустнула сухая ветка и опять засвистали пули. Стреляли из двух или трех пистолетов и обреза. Из него при выстреле вырывался сноп пламени, освещая стрелявших.

«Теперь буду бить прицельно, наверняка! Задешево меня не взять! Только бы не нащупали», — решил Костя.

Правда, бить прицельно было трудно. При выстреле тяжелый пистолет рвал руку вверх. Стреляя из парабеллума в тире, Костя клал его на сгиб левой руки, лежа использовать этот прием он не мог. Все же он расстрелял всю обойму, отполз и перезарядил пистолет. Во время перезарядки, четко вырисовываясь на фоне неба, неподалеку от Кости появился силуэт человека. Постоял, как бы прислушиваясь, потом два раза выстрелил в сторону, где лежал Костя. Пули ударили в землю чуть в стороне.

«Где… где?» — выкрикнул кто-то из бандитов. «Вон за тем кустом», — ответил другой. Тотчас раздалось несколько выстрелов, пули засвистели над Костей. Освещенный вспышками выстрелов бандит повалился, ломая кусты. Кто-то закричал: «Сюда, сюда! Мефодия убило!» — и понеслась яростная ругань.

«Свои зацепили, — решил Костя, — одним меньше!»

Он два раза выстрелил на звук голосов и стал отползать.

Отползать, пятясь назад, было трудно. В правой руке тяжелый пистолет, приходилось отталкиваться от земли левой. Вдобавок, когда он бежал из деревни, подвернулась нога, и сейчас очень болело место старого ранения. Превозмогая боль, Костя вскочил и, сделав несколько скачков, упал, больно ушибив колено, и тотчас отполз.

А от кустов неслись крики: «Вот он! Стреляй, Онисим! Вот он!».

Снова послышались выстрелы. Сейчас бандиты стали осторожны и не приближались. Костя отчетливо видел силуэты трех человек, но не стрелял. Далеко.

— Эй! Сдавайся, собачий сын! Двух человек убил! Сдавайся, мы милиция! Все равно тебя возьмем! — ругаясь, кричали бандиты.

Костя продолжал отползать. Теперь передвигаться стало легче. Кусты и высокая трава попадались реже. Он полз, ничем не прикрытый, и, не будь на нем темной одежды, был бы немедленно расстрелян прицельным огнем. За его спиной послышалось журчание воды и повеяло влажной свежестью.

«Куда это меня занесло? Похоже к реке», — от удивления он едва не свистнул. Чуть сдвинувшись с места, почувствовал, как его ноги опускаются вниз.

«Обрыв! За ним река! Дальше отползать некуда!» Костя впервые почувствовал страх. Он все время ожидал, что с минуты на минуту в тылу бандитов захлопают выстрелы, Савин с бойцами придут на помощь, выручат его и Васю. Но время шло, а выручка не приходила.

Костя взял себя в руки. «Врете, гады! — думал он про себя. — Не взять вам чекиста живым! Дорого я вам стану!»

В это время его противники разделились и пошли вперед. Один прямо на него, второй — справа, третий — слева.

«Обходят! — догадался Костя, старательно выцеливая ближнего к нему среднего. — Только бы не промазать!» Тот шел не пригибаясь, и Косте показалось, что бандит совсем рядом, подпускать его ближе — опасно, и он плавно нажал курок. Грохнул выстрел, раздался отчаянный вопль: «Уби-и-или!» — и силуэт исчез. Исчезли и два других. Видимо, они легли на землю. Тишину нарушили громкие стоны раненого.

— Больше не полезешь! — озорно воскликнул Костя и пожалел. Раненый, перестав стонать, закричал:

— Бейте, хлопцы, на голос! Бейте его гранатой!

Отползая, Костя оказался за небольшим земляным бугорком, а ноги его уже свешивались с берегового обрыва. Позади шумела река. Отползать дальше было некуда. У Кости мелькнула мысль: «От гранаты не спрячешься!» — и он дважды, не видя цели, выстрелил туда, где минуту назад маячил левый силуэт.

— Кидай! Кидай! — снова закричал раненый. — Тебе, Петро, сподручней! Ох! Кидай!

Костя прижался головой к бугорку, а левой рукой уцепился за какой-то травяной кустик. «Если не зацепит осколками, чтоб не сбросило взрывом», — успел он подумать, как сверкнуло пламя. Костя почувствовал удар по спине и острую боль в правой лопатке. Какая-то сила оторвала его от земли, подбросила вверх. Теряя сознание, он выронил пистолет и полетел куда-то в темноту.

* * *

Первым услыхал выстрелы Савин. Он разбудил спавших бойцов, и они выбежали во двор. Здесь уже был сельский милиционер. А стрельба все усиливалась. Со всех сторон к сельсовету сбегались люди. Появился председатель, два комсомольца с охотничьими ружьями, секретарь партячейки с винтовкой.

— Стреляют между хутором Шкоропия и берегом, — сказал милиционер. — Стреляют человека три-четыре. Оружие разное…

— А где Костя и Васёк? — спросил Савин.

— Спят на сеновале, — доложил боец.

— Позвать! — приказал Савин.

Боец подбежал к сараю, позвал: «Васёк! Товарищ Горлов!»

— Лезь наверх! — крикнул второй боец. — Спят ребята, умаялись.

Мальчиков на сеновале не оказалось.

К группе подошел учитель.

— Вы кого ищете? — спросил он Савина. — Не парнишку ли в буденовке с револьвером?

— Его, его? Где он?

— С полчаса назад подходил ко мне. Я играл возле школы, он послушал, потом спросил про Шкоропия и ушел к его дому.

— А другого, побольше ростом, с ним не было? — спросил Савин.

Учитель не успел ответить. Вдали блеснуло пламя и грохнул взрыв.

— Граната. По-над берегом, — определил милиционер. — Видать, попали ваши ребята в заваруху.

— Надо выручать, товарищ начальник, — обратился боец к Савину.

Стрельба прекратилась. Стало тихо, лишь по всей деревне лаяли собаки. К этому времени у сельсовета собралось уже человек двадцать.

— Что делать будем, товарищ начальник? — спросил милиционер Савина.

— Надо подойти поближе к дому Шкоропия, откуда все началось, — посоветовал председатель сельсовета.

— Как думаете, бойцы? — обратился Савин к красноармейцам. — Я ведь человек не военный, в таких делах не участвовал…

Красноармейцы и милиционер поддержали предложение председателя сельсовета, а милиционер стал распоряжаться.

— Пойдут только вооруженные! — приказал он.

— Двигаться вдоль хат, цепочкой. Если кто появится, подпустить близко, окликнуть, но не стрелять. Пошли!

Цепочками, с обеих сторон неширокой улицы они вышли на край села. Остановились. Со стороны невидимого отсюда дома Шкоропия несся надрывный собачий лай.

— Во-он хата Шкоропия, — зашептал милиционер, указывая на два огонька. — Окна светятся, стало быть, кто-то дома.

— Может, двинем дальше? — вполголоса спросил один из бойцов.

— Тс-с-с! — зашипел на него Савин. — Кто-то идет!

Послышались легкие шаги и голос, звавший лошадей: «Кось, кось, кось!» Шаги приблизились, голос стал громче: «Кось, кось, кось!»

Шагах в пятнадцати показался человек. Тут не выдержал один из комсомольцев. С криком «Стой! Ни с места!» он ринулся к подходившему человеку. Тот бросился бежать. Комсомолец и еще двое — за ним. В темноте послышалась возня, а когда подбежали Савин с милиционером, перед ними стоял коренастый мужчина с большой рыжей бородой. Руки у него были скручены назад.

Держали его двое, а третий обыскивал. В сапоге незнакомца оказался наган. В пяти ячейках барабана были стреляные гильзы.

Савин взял наган, понюхал ствол, стреляные гильзы.

— Стреляли не более получаса назад. Ты стрелял?

— Нет!

— Наган твой?

— Нет. Подобрал около мертвяка…

— У какого мертвяка?

— А там, — он кивнул в сторону дома. — Там убитый…

— Что здесь делаешь? — стал допрашивать Савин.

— Я коней ищу. Как стрельба началась, они сорвались и сюда…

— Почему убегал?

— Забоялся. Там стреляют, тут…

— Ты кто такой?

— Левченко Онисим, заготовитель. Был поблизости, ну и заехал к куму Шкоропию, а у него гости. Сидим закусываем, музыку слушаем. Вдруг кто-то затарахтел в окно. Кум вышел, а во дворе бахнуло и закричал кум. Мы выбегли на крыльцо. Кум кричит, что стрелял какой-то хлопчик из кустов. Ну, а те гости стали стрелять по кустам, а я помог хозяйке внести кума в хату. Потом, значит, когда грохнуло, прибегает один из гостей и говорит: «Брата Мефодия убили, царствие ему небесное, а брата Якова ранили, помоги перенести в хату». Я и пошел. Перенесли мы раненого, а убитый остался там, в кустах. Наган лежал рядом, я его подобрал и сунул за сапог. Вещь нужная. Ездишь по заготовкам, деньги возишь, думал, сгодится.

— Как фамилия братьев?

— Откуда ж мне знать? Что они братья, узнал, когда прибег тот и сказал «помоги».

Отвечая Савину, задержанный все время поворачивался лицом к дому, как бы желая что-то там разглядеть.

— Где сейчас тот, что тебя звал на помощь?

— В хате, наверно, где ж ему быть? Горе-то какое, один брат убит, другой — ранен. И кто только тот бандюга, что стрелял?

— Хватит болтать, — оборвал его Савин. — Поведешь нас к дому, а потом туда, к убитому.

— Нет моего согласия, — стал орать во весь голос Левченко. — А если тот хлопчик опять начнет пулять? К чему мне лезть под пули? — И внезапно завопил — Не пой-ду! Хоть убейте, не пой-ду! А-а-а-а! Не пой-ду!

— Заткните ему рот, — приказал Савин.

— Не пой… — успел выкрикнуть задержанный и осекся. Бойцы запихнули ему в рот какую-то тряпку.

— За мной, товарищи! — скомандовал милиционер.

Когда они стали подходить к дому, слева из кустов послышался легкий, как вздох, стон.

— Кто тут? — окликнул милиционер.

Никто не отвечал. Стон прекратился. Подошел боец, осторожно карабином раздвинул кусты и закричал:

— Вася тут! Убитый!

Подбежал Савин, наклонился над мальчиком. Вася был без сознания и едва дышал. Лежал он, сжавшись в комочек, весь залитый кровью. В руке револьвер. Его осторожно вынесли из кустов и положили у крыльца.

— Есть в селе фельдшер? — спросил Савин. — Бегом за ним! Кто-нибудь пусть останется с мальцом, да заберите у него револьвер, как бы он не пальнул в беспамятстве!

Вася застонал, открыл глаза, зашептал что-то непонятное.

— Что тебе, Васёк? — спросил боец Шахрай, опускаясь на колени около Васи. — Может, водички испить?

Вася внезапно заметался, стал разборчиво шептать: «Где… где Кос-тя… Там… Там… Ни-кит-чен-ки!.. — Он замолчал, потом сделал попытку подняться и снова зашептал: — Ско-рее… Ско-рее…» Шепот его становился все тише и тише.

— Кончается! — тихо сказал Савин.

Вася вытянулся, захрипел, глаза его закрылись…

Шахрай припал ухом к его груди, послушал. Молча поднялся, снял фуражку и, не стесняясь, заплакал.

— Нет больше нашего Васька… Погиб как герой… Эх, какой был парень!

* * *

В хате, кроме плачущей хозяйки и двух раненых, больше никого не оказалось. Шкоропий с перебитой ногой лежал на кровати и стонал, а его кум Яков, раненный в грудь и, очевидно, потерявший много крови, сидел на полу, прислонясь к стене, прижимая к груди окровавленное полотенце, ругался и скрежетал зубами.

Жена Шкоропия ничего о своих гостях рассказать не могла, а только повторяла: «За что моего Филю, изранетого на войне с беляками, стрелил тот проклятый хлопец?».

Савин с милиционером обыскали все надворные постройки, погреб, чердак, но «брата», о котором говорил Левченко, и след простыл.

Прибежавший фельдшер узнал «кума Якова». Это был один из братьев Никитченко.

Постепенно совсем рассвело, стал хорошо виден кровавый след от дома в кусты.

Развернув людей цепью, Савин повел их по следу. Вскоре наткнулись на убитого. Рядом с ним лежал маузер и несколько стреляных гильз.

— Так это же старший Никитченко! — воскликнул милиционер. — Вот где нашел свой конец, бандюга!

— Верно, верно, он, — подтвердил один из сельчан. — А тот, кто убег, наверно, их меньшой, Петр. Слава богу, от таких злодеюг избавились!

На самом берегу, где он крутым трехсаженным откосом обрывался к реке, Савин указал на небольшой холмик. Около него разбросанный во все стороны дерн и углубление в земле с опаленными краями, несколько стреляных гильз от парабеллума.

Савин присел на корточки, пошарил в разрытой земле. В его руке оказался небольшой кусочек железа. Он повертел его в руках, поднося к самому носу. Казалось, что он его обнюхивает.

— Здесь взорвалась граната. Судя по осколку, бутылочная*["23],— определил Савин. — Такая дает сильную взрывную волну и много мелких осколков. Вы бы, ребята, спустились по откосу, ближе к воде, может, что-нибудь найдется в кустах, — обратился он к комсомольцам.

Два комсомольца, осторожно поддерживая друг друга, спустились почти до уреза воды. На одном кустике висела Костина сандалия.

Савин осмотрел ее со всех сторон, но ничего не обнаружил.

— Как же так? — заволновался Шахрай. — Где же он сам? Уж если бы зацепило Костю гранатой, была бы кругом кровь или… — боец замялся, — или куски одежды…

— Видимо, — пытался объяснить Савин, — взрыв ранил или контузил Горлова, сбросил в воду, а там он утонул. Надо будет достать невод и пошарить под берегом.

— Бесполезно, — вздохнул председатель сельсовета. — Невода в деревне нет. За это время утопленника унесло далеко, верст за пять, за шесть. Смотрите, какая тут быстрина…

После многодневных ливней бурно текла мутная, вспененная река. По ней, как в весеннее половодье, плыли подмытые с корнями деревья, остатки каких-то строений, кусты с налипшим на них разным мусором.

— Верст за сорок отсюда есть плесы, туда его, наверно, и вынесет. Там его и искать, — посоветовал председатель.

Савин записал, где находятся плесы, и обратился к бойцам:

— У кого конь лучше?

— У меня, товарищ начальник! — ответил Шахрай.

— Скачи в город, в гэпэу к Бардину. Доложишь, что и как. Я останусь тут до его приезда.

* * *

Бардин, командир эскадрона и человек двадцать бойцов с пулеметной тачанкой прискакали в Костянскую в полдень.

Савин доложил, что произошло и какие он намерен принять меры по поискам Горлова.

— Веди на берег! — приказал Бардин.

Он постоял на берегу реки, видимо не слушая объяснений Савина. Махнул рукой и пошел обратно в деревню. Здесь было уже все приготовлено для похорон Васи. Он лежал около школы, в наспех сбитом гробу, покрытый букетами полевых цветов.

Бардин распорядился:

— Васю на пулеметной тачанке отвезти в город. Будем его хоронить, как и подобает герою, с оркестром, с отданием воинских почестей.

Тем временем Савин еще раз допросил жену Шкоропия и задержанного в деревне Онисима Левченко. Из их скупых и путаных ответов стало ясно, что в гостях был еще один «кум», по всей вероятности, третий брат Никитченко — Петр. По описанию Левченко, был он высок ростом, носил длинные усы и слегка прихрамывал.

Бардин приказал командиру эскадрона:

— Разбей эскадронцев по четыре-пять бойцов и отправь на ближние хутора. Пусть поспрашивают — приметы у бандита заметные. Далеко он уйти не мог. Взять желательно живого!

На хутора поскакали кавалеристы. В одном удалось напасть на след длинноусого. Пастух рассказал, что утром из леса вышел незнакомый человек без шапки, с длинными усами. Куда пошел человек, пастух не заметил, а мальчишка-подпасок, не сводивший восхищенных глаз с кавалеристов, подсказал:

— К дядьке Гнату… Перелез через плетень и в хату…

Бойцы спешились, окружили хату. На печи спал усатый. Когда его стали будить, он выстрелом ранил красноармейца и, отстреливаясь, выпрыгнул в окно. На огороде его настигла красноармейская пуля.

«Гимназисты» перестали существовать навсегда.

* * *

Поиски Кости продолжались. Во все прибрежные села и города были посланы запросы с просьбой сообщать об утопленниках, но ни на один ответа не приходило. Ничего не нашли и на плесах, где посоветовал искать председатель сельсовета.

Прошел месяц. Были осуждены и понесли наказание бандиты, задержанные в Костянской.

Тяжело переживал гибель ребят Бардин. В его бороде и на голове появились седые волосы. Обычно веселый и общительный, Бардин стал угрюмым. Он допоздна засиживался в своем кабинете, стараясь за работой отвлечься от тягостной мысли: «Я виноват, послал ребят без опытного оперативника».

В один из таких вечеров, часов около одиннадцати, Бардин услыхал шум в коридоре, выкрики и веселый смех. Было это очень неожиданно, и он собрался уже выйти, узнать, что стряслось, как распахнулась дверь и к нему, хромая, бросился Костя.

Осунувшийся, с бритой головой, в комнатных тапочках, бязевой рубашке с тесемочками вместо пуговиц, подпоясанной шнурочком.

Бардин обнял его, но говорить не мог. Молчал и Костя. Так они и застыли посреди кабинета. А в комнату со всех отделов сбегались сотрудники. Пришел и начальник гэпэу. Бардин все продолжал молча обнимать Костю.

— Ну, утопленничек! Рассказывай, как гостилось у русалок! — шутливо обратился к Косте начальник. — Да отпусти ты его, Кирилл! Никуда он отсюда без пропуска не убежит! Выкладывай, Горлов, что с тобой случилось?

* * *

А случилось с Костей вот что: упав в беспамятстве в воду, он сразу пришел в себя и почувствовал, что тонет. Изо всех сил заработав руками и ногами, он вынырнул и не стал сопротивляться подхватившему его течению, стараясь только держаться на поверхности. Нестерпимо болела голова, ныла раненая левая лопатка. Левая рука стала тяжелой, как бревно.

«Хорошо, что я без сапог. Утащили бы на дно». Он плыл и думал: «Только бы подальше отсюда!».

Быстрое течение стало сносить его к берегу. На мелководье плавала большая сплавина*["24]. Костя ухватился за нее рукой и, выгребая ногами, выплыл на стрежень. Здесь поток был еще стремительнее, но сплавина держала его на плаву. Он только рулил ногами да изредка делал гребок свободной рукой. Так он плыл довольно долго. Ему казалось, что не менее часа. Внезапно стала стынуть раненная Вороном нога, и холод пополз по всему телу. Он стал ослабевать. Гребки ногами становились все реже и реже. «Тону», — подумал Костя. Но тут же отбросил эту мысль. «Только бы не потерять память! Надо на берег!» Он стал из последних сил загребать к низкому берегу. Река делала в этом месте крутой изгиб, образуя небольшой песчаный плес. Течение вынесло сплавину и ослабевшего мальчика на песок. Он нашел в себе силы отползти в глубь берега, забился в осоку и — потерял сознание.

Утром его заметил пожилой рыбак, пробиравшийся с удочками на ранний клев. Он вытащил мальчика из осоки, потормошил его. Костя не открывал глаз, тяжело дышал.

«Ах ты беда какая! — заохал рыбак. — Малец, кажись, ранен и весь горит!». Гимнастерка на Косте была изорвана в лохмотья. Лицо и руки исцарапаны, а на спине кровоточила рана.

Рыбак, бросив удочки, убежал в деревню за помощью. Возвратился с двумя женщинами. Они отнесли Костю к фельдшеру на дом.

Фельдшер оказал ему первую помощь. Перевязал Косте рваную рану на лопатке. Промыл и смазал йодом глубокие царапины на руках и лице.

Как он попал на берег реки, кто он и при каких обстоятельствах так изранен, фельдшер расспрашивать не стал. Было это бесполезно. Костя сутки не приходил в сознание, бредил, задыхался от кашля и звал Кирилла Митрофановича, Васю, Шахрая, кричал: «Не возьмете! Я прикрою!» — и снова кашлял.

Фельдшер определил у него воспаление легких и горячку. Больницы в деревне не было. Костю отправили в город, за сто верст, поездом.

В поезде он пришел в себя и решил никому не говорить, что он чекист. Во всяком случае до выздоровления. Да и кто бы поверил грязному оборванцу, без документов? Только бы посмеялись…

Доставленный в больницу, он назвался Константином Носовым пятнадцати лет, беспризорником, убежавшим из детского дома, указав тот город, где он выслеживал Ворона.

Обрабатывая Костину рану на лопатке, врач извлек из нее небольшой кусочек железа с зазубренными краями и наложил на рану шов.

— Чем это тебя так? — заинтересовался врач.

— Из ружья! Пугнул меня какой-то чудак, думал, что я позарился на его яблоки.

— Из ружья-то из ружья. А чем оно было заряжено? Кусками железа… Действительно стрелял «чудак».

В больнице Костя узнал, что находится в двухстах верстах от своего города. Можно было, конечно, сообщить туда в ГПУ, но Костя не хотел расстраивать Бардина, как-то не подумав, что его могут считать погибшим.

Не сообщил о себе еще и потому, что приближался день выписки из больницы. Костя решил приехать домой без предупреждения. Правда, он немного побаивался, как бы ему не попало за то, что Бардин называл «самоуправством и самонадеянностью». Полезли с Васей, не подумав, что может случиться, вот и поплатились!

Могло попасть и за утерю парабеллума.

О мальчике с «подозрительным ранением, полученным неизвестно где», сообщили в милицию. К Косте дважды приходил следователь, но и ему ничего добиться не удалось. «Проходил мимо сада, а дядько вдруг выпалил из ружья. Я закричал и свалился в воду. Что было потом, не помню!» — упрямо повторял Костя. Где это было, как называется деревня, он назвать не мог. Не мог же он рассказать посторонним людям, в чужом городе, что в Костянской он пристрелил какого-то бандита. Нет! Об этом надо в первую очередь доложить Бардину.

— Ладно, — сказал следователь, — выздоровеешь, пойдешь в детский приемник. Пусть они с таким беспамятным разбираются!

«Ну этому не бывать! — решил Костя. — Маленько окрепну — сбегу!»

Как будет добираться домой, он еще не представлял.

Костя стал поправляться. Полностью затянулась рана на лопатке, зажили ссадины и царапины. Его стали выпускать на прогулку в больничный сад. Убежать отсюда было бы легко, но как добраться до вокзала в тапочках, нижнем белье и линялом халате?

Утром, собираясь на прогулку, Костя обратился к дежурной сестре:

— Ольга Ивановна, дали бы мне какие-нибудь брюки. Мерзнут ноги, я ведь, наверно, потерял много крови?

Он получил старенькие брюки и шнурок, чтоб их подвязать.

Операция бегства была им проведена за пять минут. В дальнем конце сада Костя спрятал в кустах халат. Выпустил нижнюю рубаху поверх брюк, подвязал ее шнурком и перелез через забор на какую-то глухую улицу. Издалека донеслись паровозные гудки. Костя пошел на их звуки и минут через пятнадцать оказался на вокзале. На перроне увидал работника транспортного ГПУ. Он прошел два раза мимо чекиста, потом на третий задержался и тихо сказал:

— Мне нужно к начальнику! По очень важному делу, — добавил он.

Чекист удивленно посмотрел на мальчика, пожал плечами и прошел в вокзал. Костя за ним.

Начальник, показавшийся Косте знакомым, долго всматривался в Костино лицо, потом улыбнулся.

— А я вроде тебя знаю. Ты работаешь у Бардина?

Костя кивнул головой.

— Я к вам приезжал зимой, искал фотографии…

— Белогвардейских контрразведчиков, — подсказал Костя. — Я их нашел в архиве.

— Правильно, — подтвердил чекист. — Спасибо тебе! Мы по этим фотографиям большое дело размотали. Ты как сюда попал?

— По делу! — не вдаваясь в подробности, ответил Костя. Да и чекист не стал расспрашивать.

— Надолго?

— Нет!

— Помощь какая нужна?

— Отправить меня как можно скорее домой, — попросил Костя.

— Переодеваться будешь?

— Нет! — Костя хотел появиться дома в таком виде. Авось его жалкий вид если не пронесет грозу, то во всяком случае смягчит наказание. А он чувствовал себя виновным и за то, что отпустил ночью Васю, и за свое «самоуправство».

— Есть хочешь?

— Конечно! — обрадованно воскликнул Костя.

В кабинет принесли еду. Костя едва успел поесть, как подошел поезд. Чекисты устроили его в купе проводников мягкого вагона.

Прощаясь, Костя попросил позвонить в больницу, сообщить, что через несколько дней он по почте вышлет захваченные «по ошибке» вещи.

К вечеру Костя был дома.

Часть третья СЛЕДЫ ТЕРЯЛИСЬ В ЛЕСАХ

На следующий день после возвращения Бардин пошел с Костей на военное кладбище. Сняв фуражки, они молча постояли у аккуратного, обложенного дерном холмика с деревянной пирамидкой, увенчанной красной звездой. На пирамиде металлическая дощечка с выгравированной надписью:


РУБАКОВ ВАСИЛИЙ КУЗЬМИЧ

1908–1922

Боец эскадрона особого назначения ГПУ.

Геройски погиб в схватке с бандой.


О многом передумали они, стоя у Васиной могилы. Бардин — о своем безрадостном детстве, о юнгах ЧК, какими были погибший Вася и чудом спасшийся Костя. «Эх, — думал он, — не детское это дело громить бандитов», — и винил себя за отправку ребят в ту роковую поездку, да еще без оперативного работника, а с глубоко штатским человеком Савиным. «Не уберегли ребят! Ни я, ни Савин!» — повторял он про себя.

А Костя все не мог решить, правильно ли он поступил, не оставшись с Васей. Он задавал этот вопрос и Бардину, и Гулливеру, и другим чекистам. От всех он слышал один ответ: «Правильно!».

— Ты же произвел отвлекающий маневр, — объяснял ему председатель ГПУ. — А то, что Савин не смог прийти вовремя на помощь, вина не твоя.

Все же сомнения не покидали Костю, и он мысленно рисовал себе картину, как бы они вдвоем с Васей отбивались от бандитов до прихода помощи, забывая о том, что Вася был ранен, а вытащить его из-под пуль он бы не смог.

* * *

В Москву Бардин с Костей не поехали. Вступительные экзамены в академию давно закончились, истек и срок поступления на рабфак. В отделе после ликвидации банды «Шмелей» и братьев Никитченко стало относительно спокойно.

Бардин считал, что Костя «после купания» должен отдохнуть и окончательно залечить рану. Поэтому он не поручал Косте никакой оперативной работы, а усадил за разборку разных архивных бумаг.

Через месяц Бардин намечал продолжение Костиных занятий, с тем чтоб за зиму подготовился на последний курс рабфака. Не оставлял своей мысли о поступлении в академию и Кирилл Митрофанович.

— Пропустим, палка-махалка, годик. Ничего нам не станет. Мы еще молодые, особенно ты, — говорил он Косте. — Ну, станешь профессором на год позже. Даже как-то солиднее будет!

После одного такого разговора Бардина вызвали к начальнику ГПУ, а возвратясь от него, Кирилл Митрофанович сказал Косте, что они завтра уезжают.

Куда и зачем, Костя не стал спрашивать. Работа в ГПУ научила его не задавать вопросы старшему, за исключением тех случаев, когда что-то непонятно в приказе.

«Болтовня и праздные вопросы не украшают мужчину, особенно чекиста, — неоднократно учил Костю Бардин. — Будет в том нужда, тебе скажут!»

На следующее утро они встретились на вокзале. Только сейчас Кирилл Митрофанович сообщил Косте:

— Из Москвы пришел приказ: мне временно прибыть в распоряжение Тамбовского ГПУ, для выполнения одного задания, — он улыбнулся, — а ты будешь моим первым помощником!

* * *

В Тамбов они приехали вечером. Их встретил товарищ в штатском костюме, привез на какую-то тихую улочку в стороне от центра города. Здесь у пожилой женщины поселили Костю.

Когда они с Бардиным остались одни, Кирилл Митрофанович сказал:

— Несколько дней тебе придется посидеть дома. Кормить тебя будет хозяйка. Кто ты — она не знает. Если спросит, скажи, приехал сюда поступать в техникум. Что будем делать? Скажу одно: работенка будет интересная. Ну бывай!

Несколько раз по вечерам Кирилл Митрофанович приходил на квартиру Кости. Они вместе с хозяйкой пили чай. Бардин, пощипывая подрастающие усики, рассказывал разные смешные истории и расспрашивал Костю, как он готовится к экзаменам.

В одно из таких посещений Бардин попросил Костю «проводить его до угла». На улице очень скупо рассказал о предстоящей операции и чем они с Костей будут заниматься. Разговаривая, Бардин достал кисет, свернул цигарку и закурил, что противоречило его твердому убеждению о вреде табака. На Костино замечание: как же это так? — он пожал плечами.

— Мало ли чего приходится делать во вред здоровью? Кроме того, мастеровой человек привычнее смотрится с цигаркой. Да и какое это курево — легкий табачок? То ли дело махра или самосад.

Он сообщил, что в ближайшие дни съедутся все товарищи, назначенные на операцию, и группа начнет действовать. Потом критически оглядел Костин полувоенный костюм и спросил:

— Деньги есть?

— Есть, Кирилл Митрофанович! У меня вся зарплата цела.

— Зарплата, зарплата! Много твоей зарплаты, — пробурчал Бардин. — Возьми, — и протянул Косте деньги. — Сходи завтра на барахолку, купи ботинки, брюки, пиджачок, лучше толстовку и обязательно пеструю кепку. Смотри, чтоб вещи были крепкие, но не новые.

Костюм и ботинки Костя приобрел без труда, а пеструю кепку долго искал на барахолке и в тамбовских магазинах. Наконец нашел. Была она в коричневых полосах по серому фону, чуть великовата и сползала на нос. Похоже, она предназначалась для циркового клоуна.

Кирилл Митрофанович кепку похвалил. «В ней не потеряешься. За версту видно!» Тогда Костя не знал, для чего ему нужно носить такую приметную вещь. Кирилл Митрофанович считал, что особо выделяться чекисту ни к чему, и осуждал товарищей, носивших франтовские желтые сапоги или чрезмерно широкие брюки галифе. «Нарядился как петух, — говорил он. — Того и гляди, взлетит на забор, закричит: ку-ка-ре-ку!»

Через несколько дней Костю вызвал на улицу какой-то молодой человек и передал записку от Бардина: «Приходи в новом костюме, только кепку спрячь в карман».

Посланец проводил его на другой конец города во двор, заставленный пустыми бочками и ящиками. Они поднялись по темной лестнице на второй этаж. Дверь открыл незнакомый военный и провел в большую комнату. Здесь за столом сидело человек десять в штатских и военных костюмах. На стене висела большая карта Тамбовской губернии, кое-где на ней черные флажки. У карты стояли Бардин и пожилой военный, как узнал потом Костя, начальник Тамбовского ГПУ. Он кивнул Косте головой:

— Садись! — и продолжил прерванный разговор. — Банды как таковой нет, разгромлена…

— Разгромить-то разгромили, а сам Антонов исчез! — заметил один из сидевших за столом.

— Говорят, что убит, а кто утверждает, что бежал за границу… — добавил другой.

— Никуда он не ушел! — сердито оборвал его начальник. — Антонов и его брат скрываются на Тамбовщине. Да, да, товарищи! Не удивляйтесь! Чаще всего братцев видели здесь. — Он указал на три черных флажка южнее Тамбова. — Сведения, товарищи, точные. Получены от верных людей, а вот взять бандитов тем людям было не под силу. Как вы знаете, опытных чекистов у нас мало. Губерния большая, места глухие, население запугано оставшимися кое-где антоновскими одиночками-недобитками. У них братья Антоновы находят приют и поддержку.

Я обратился к товарищу Дзержинскому с просьбой помочь нам и получил ответ…

Начальник отошел от карты к столу. Достал из ящика лист бумаги и прочел постановление коллегии ОГПУ*["25] о выделении в помощь Тамбову нескольких чекистов из соседних губерний и о принятии срочных мер к поимке братьев-бандитов Антоновых.

— Феликс Эдмундович потребовал срочно разработать план операции и представить на утверждение. План мы представили, Феликс Эдмундович его утвердил и добавил: «Посылать донесения о ходе операции каждые два дня». — Начальник спрятал постановление и пошутил: — Так что, товарищи, поедете из пыльного Тамбова на дачу, в леса. Говорят, там, кроме бандитов, много ягод и грибов, — он улыбнулся и перешел к делу. — Нашим планом предусмотрено создание трех поисковых групп и двух истребительных. Руководство всей операцией поручено начальнику ОББ. Одну из поисковых групп возглавит товарищ Бардин.

Председатель вернулся к карте.

— В этих местах, — он указал на карту, — в районе Тамбова, неделю назад произошли две железнодорожные катастрофы, а третью удалось предотвратить. Причина катастроф одинакова — подрыв рельсов. Видимо, действуют одни и те же люди. Есть некоторые основания предполагать, что это дело рук Антоновых. С планом работы своей группы вас ознакомит товарищ Бардин.

— Задание у нас, товарищи, — начал Кирилл Митрофанович, — очень простое: найти в намеченном для нас районе надежных людей и с их помощью обследовать все уголки, где могут скрываться братья Антоновы, а выявив, действовать по обстановке. В случае невозможности захвата — уничтожить!

А план операции такой: мы разделимся по два человека и выедем в наиболее подозрительные районы, установленные местными товарищами. В районах наших действий, на железнодорожных станциях будут находиться истребительные отряды по четыре-пять человек. Вызов их и вся связь через Тамбов. Как мне связываться с вами — подумаем вместе. Тамбовский адрес, куда посылать сообщения, а также шифры — получите у меня через день-другой. Вопросы есть?

— У меня вопрос, — поднялся широкоплечий белобрысый чекист. — Даже два! Первый: допустим, приеду я в дер