КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 468492 томов
Объем библиотеки - 683 Гб.
Всего авторов - 219001
Пользователей - 101676

Впечатления

Shcola про Анон: Анима (Альтернативная история)

Хорошая погремуха, Анон, звучная. А брат твой, Отсос? Во у вас семейка. Сеструха случаем не Ковырялка?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
медвежонок про Кощиенко: Айдол-ян - 4. Смерть айдола (Юмор: прочее)

Спасибо тебе, добрая девочка Марта за оперативную выкладку свежего текста. И автору спасибо.
Еще бы кто-нибудь из умеющих страничку автора привел бы в порядок.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
каркуша про Жарова: Соблазнение по сценарию (Фэнтези: прочее)

Отрывок

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Касперски: Техника отладки приложений без исходных кодов (Статья о SoftICE) (Статьи и рефераты)

Неправда - тихо подойдешь
Па-а-просишь сторублевку,
Причем тут нож, причем грабеж -
Меняй формулировку!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Алекс46 про Фомичев: За гранью восприятия (Боевая фантастика)

Посредственно.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Алекс46 про Фомичев: Предел невозможного (Боевая фантастика)

И снова отлично.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Сердце убийцы (fb2)

- Сердце убийцы (а.с. Дети Грозы(Успенская) -4) 1.74 Мб, 523с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Ирина Успенская

Настройки текста:



Глава 1. Под крылом Дракона

Взяли боги понемногу земли, воды, огня и травы, и сотворили из них народ, во всем подобный богам, кроме власти над жизнью и смертью, и назвали людьми. Расселили они людей по всем землям: по лесам и степям, вдоль рек и близ морей, на северных островах и в южных саваннах. И создали Близнецы посреди южного океана дивный остров, назвали его Драконьим Пределом и запретили людям ступать на него — чтобы было у перворожденных Драконов место, где могут они отдохнуть. Себе же Хисс создал бездну Ургаш, где всегда тихо и прохладно, а Райна — Светлые Сады, где звенят ручьи и поют прекрасные птицы. Обрадовались дети богов новой игре, стали жить среди людей, учить их ремеслам и наукам, дарить им драконью кровь. Иногда и Близнецы спускались к людям, оставляли им свою кровь. Вскоре потомков богов и Драконов назвали шерами, а силу их крови — магией, и стали шеры править людьми мудро и справедливо.

Катрены Двуединства

632 г. 6 день каштанового цвета, граница Хмирны и Тмерла-Хен

Рональд шер Бастерхази

— С дороги, шисовы дети!

Цуаньский купец и не подумал подвинуться. Его охрана наставила на Роне арбалеты, а сам купец лишь лениво высунулся из паланкина и скорчил презрительную рожу. Его вислые усы тряслись, и без того узкие глазки щурились, а унизанные перстнями пальцы указывали: пошел вон, наглый смерд. Сиятельного купца не волнует, что у тебя на руках умирает светлый шер. Сиятельному купцу плевать, что ты за несколько часов преодолел всю Твердь и устал так, что едва способен держаться в седле химеры и держать стазис. У сиятельного купца срочные дела в Хмирне, он заплатил целое состояние, чтобы не стоять очередь длиной в половину лиги — именно настолько вился хвост из обозов, караванов, всадников, пеших путников, козьих стад и Хисс знает кого еще.

Роне было все равно. Хоть сам Мертвый. Дайму нужен целитель. Немедленно. И если цуаньский купец не способен признать в запыленном усталом всаднике колдуна — сам виноват.

— Убирайся, смерд, хозяин не желает нарушать покой Великой Хмирны, — прострекотал разряженный слуга купца.

Вступать в дальнейшие переговоры Роне не стал. Он лишь сжал химеру коленями, веля ей показать свой истинный облик, и сотворил простейшую иллюзию: огненные крылья за собственной спиной.

На это ушли последние силы.

Слава Хиссу, сработало. Цуанец упал ниц, следом за ним арбалетчики, а сиятельный купец визгливо что-то приказал рабам-носильщикам. И те освободили проезд к воротам.

Огромным, в полсотни локтей высотой воротам в Великой Стене. Которую Роне перешагнул бы, наплевав на древние традиции и непробиваемые щиты, если бы не знал точно — тогда никакой помощи в Хмирне Дайм не получит. А не получив помощи, умрет. Путь по теневым тропам выпил из него всю силу вместе с остатками жизни. Не годятся эти тропы для светлых шеров. Но выбора не было. Или так — или они бы добирались до Хмирны месяц.

Которого нет ни у Роне, ни у Дайма.

Ни у Шуалейды.

Если Роне не вернется в Суард до полудня и не приведет с собой вестников императора, она выйдет замуж за кронпринца. А этого Дайм не простит Роне никогда.

— Что вы ищете в Земле Под Крылом Дракона, сын тьмы и огня? — спросил на скверном общеимперском полный сознания собственной важности хмирский чиновник, восседающий за лаковым столиком перед воротами.

Точнее, перед узкой калиткой, прорезанной в воротах. Такой, что нормальный человек едва протиснется. Другого пути в Хмирну для иноземцев не было. Только очередь в лигу, унижение перед бездарным чиновником и вот эта калиточка.

— Светлому шеру Брайнону немедленно нужна помощь целителя.

— Позвольте вашу визу, темный шер. И визу светлого шера тоже, — равнодушно потребовал чиновник.

— Сыну императора Брайнона не нужна виза. Сейчас же позовите целителя.

— Заполните запрос на визу, оплатите въездную пошлину и ожидайте ответа. Там, — чиновник махнул широким желтым рукавом на изящную постройку под стеной, к которой тянулась еще одна очередь. В лигу длиной. — Следующий.

Роне ощутил, как иллюзорные огненные крылья за его спиной обретают плотность, воздух нагревается и закручивается вихрем, а бока химеры начинают вибрировать от сдерживаемого рычания. Откуда только силы взялись? Впрочем, неважно.

— Сожгу к екаям драным, — на чистом хмирском сказал Роне, — вместе с визами и пошлинами.

— Не задерживайте очередь. Я буду вынужден позвать стражу, — дрогнувшим голосом отозвался чиновник.

— Зови. Сейчас же. А я посмотрю, как твоя голова покатится в песок за неуважение к Императору, брату Красного Дракона.

Голова, конечно, не покатилась. Но вот бумажки и лаковый столик вспыхнули. Кажется, Роне совершенно потерял самоконтроль. Плевать. За Дайма он снесет эту шисову стену вместе с половиной Хмирны. Двуединые поймут, на остальных — плевать.

Чиновник вскочил, вереща что-то очень гневное. Очередь позади Роне заволновалась и попятилась. В воротах открылись воротца поменьше. И наконец-то вышел шер. Слабенький, с едва заметной аурой света и воды, но хотя бы шер. Сначала он что-то заорал чиновнику, потом — махнул отбой отряду стражи, сверкающей балаганно-яркими доспехами за его спиной. И поклонился Роне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Рады приветствовать сына Тьмы и Огня в Благословенной Земле Под…

— Целителя, немедленно, — оборвал его Роне. — Вы, слепой идиот! Светлый шер Брайнон умирает!

Узкие глазки хмирского шера стали почти круглыми, когда он вгляделся в силовой кокон, висящий в воздухе перед Роне.

— Сейчас, сейчас! Целителя, живо! Прошу, темный шер, сюда!

Наконец-то стража расступилась, и Роне шагнул на благословенную и прочая, прочая, землю. За стеной обнаружился городок, самый обычный торговый городишко, разве что говорили тут на всех языках Тверди, а крыши красили в красный цвет, цвет благословенного Огня.

Роне не очень понял, как ему удалось донести силовой кокон с Даймом до одного из ближних домов, и тем более — как удалось снять его достаточно медленно и бережно, чтобы не повредить поле стазиса.

— Дальше вы сами, светлый шер, — сказал он мутному пятну, которое по всей вероятности и было хмирским целителем.

А дальше он, кажется, сел прямо там, где стоял. И пил что-то, что ему дали. И с трудом открыл глаза — через минуту или две, или десять…

— Дюбрайн, ты живой? — хрипло спросил он, удивляясь, до чего его голос похож на воронье карканье.

— Светлый шер жить, да, жить. Нельзя тьма. Уходить. Смерть! — кто-то толкал Роне в плечо и требовал… а, да. Нельзя тьму. Он сам знает, что нельзя. Вот только встанет.

— Скажите ему, я приду. Завтра. Скажите…

— Нельзя тьма. Нельзя завтра. Долго лечить. Уходить! Скоро-скоро уходить.

— Дюбрайн, ты меня слышишь, шисов ты дысс? Дайм!

— Не говорить! Уходить!

Не отзывается… проклятье… но дышит, Роне слышит его дыхание и чувствует биение сердца. Значит, все будет хорошо. Обязательно будет. Надо только добраться до Метрополии. Очень быстро, сейчас же… Сколько времени?

— Который час? Время?..

— Рассвет. Уходить. Не возвращаться.

— Хорошо, уходить… Я вернусь, Дайм. Слышишь? Я вернусь, мой свет!..

Роне не помнил, сам ли он дошел до Ниньи, или его довели хмирцы. Помнил только, как шепнул ей: в Метрополию, моя девочка, давай, быстро-быстро, быстрее солнца. И она послушалась: в Метрополии они были вместе с рассветом.

А потом…

Потом был Суард. Площадь Близнецов. Свадьба, больше похожая на похороны. И — ненависть. Прекрасная, чистая, животворящая ненависть.

— Я ненавижу тебя, — прошипела Шуалейда…

И Роне снова почувствовал себя живым. Почти.

Вот только продолжалось это недолго.

Глава 2. Неправильное сердце неправильного шера

Огненный Лотос произрастает исключительно в Тайном Саду императора Хмирны и является одним из самых магически насыщенных и редких растений. Ценится примерно так же, как фейская пыльца, и обладает множеством уникальных целительных свойств. Самое востребованное из которых — забвение, исцеляющее психику так же, как регенерация исцеляет тело. О.Л. вывел Алый Дракон, он же держит монополию на торговлю им, так как нигде больше О.Л. не приживается.

По хмирским традициям О.Л. в подарок означает «прости и забудь», однако так же может означать и рекомендацию обратиться ко квалифицированному менталисту, чтобы тот использовал О.Л. по прямому терапевтическому назначению.

С.ш. Гунар Бреннар, Каменный Садовник, «Магические растения Востока»

6 день каштанового цвета, Риль Суардис

Роне шер Бастерхази

Он продержался ровно до порога собственной башни и рухнул, едва войдя домой. Он плохо понимал, кто подхватил его и перенес на лабораторный стол — то ли Эйты, то ли Тюф, то ли и вовсе Ссеубех. Но голос точно был его, живущего в фолианте духа древнего некроманта. Он ругался на всех двенадцати языках Тверди, гонял умертвие и гоблина за ингредиентами и кристаллами-накопителями, но главное — Роне наконец-то мог закрыть глаза и уснуть.

Просто уснуть.

И плевать, что он весь в крови, что сердце не бьется и кроме боли в нем не осталось больше ничего. Он слишком устал. Он сделал все необходимое. Дайм жив, Шуалейда не вышла замуж за Люкреса… Все прочее уже не в его силах.

— А ну проснись, троллья отрыжка! Не смей подыхать! Идиот! Кретин! Дубина! Соберись и вставай. Дубина!

Роне не понял, откуда в его собственном доме взялся Мудрейший Учитель, дери его семь екаев, но тело послушалось само, выдрессированное полувеком ученичества, больше похожего на рабство.

Он открыл глаза и даже сумел сесть на проклятом лабораторном столе. Перед глазами плыли цветные пятна, в ушах гудело, все кости болели, шкура кровоточила и слезала клочьями.

— Я тебе помру, дубина, — голос Учителя сочился ядом, — я тебя подниму и убью еще раз, и снова подниму. Пока до тебя не дойдет, екаев ты понос…

Что не дойдет, Роне не расслышал. Зато отлично ощутил толчок учительского посоха в плечо — что значило приказ падать на колени, благодарить за урок и внимать последующей мудрости. И ни в коем случае не подыхать, потому что остаться в руках Учителя бессметным умертвием — куда хуже, чем попасть в Бездну.

— Хватит валяться, я сказал. Встал. Взял кристалл. Ну вот, можешь же, когда захочешь. Симулянт несчастный. Теперь нож, вскрывай ворону… Что ты творишь? Придурок! Дубина! Кровь в колбу, а не на пол! Загубишь ворону — будешь крысиной кровью… Стоять! Вот так, хороший… Тьфу ты, плохой! Дерьмовый ученик! Послал Хисс наказание, убил бы… Вот так, стой крепче. И глаза открой. Эйты, держи его и не смей лакать кровь, дохлятина.

Эйты? Неужели Учитель хочет сделать из него еще одного Эйты? Нет, ни за что, Роне не дастся, только не умертвием!..

Он сам не понял, откуда взялись силы, чтобы оттолкнуть немертвого слугу и не просто открыть глаза, но и увидеть…

Призрака.

Странного, слишком материального и обладающего собственной магией, но призрака. Совершенно не похожего на Паука, да и откуда Пауку взяться в Суарде, а похожего на… да нет же, не может быть. Галлюцинации это.

— Очнулся, слава Светлой, — зло проворчала галлюцинация и ткнула пальцем в колбу, полную вороньей крови, какой-то темномагической дряни и светлой силы. — Пей половину. Эйты, шприц. Набирай.

Ослушаться Роне не решился. Да и сил спорить не было.

Выпив ядреной смеси, на вкус похожей на серную кислоту пополам с зуржьим поносом, Роне ощутил резкий прилив сил. А с ним — и состояние собственного организма.

Дерьмовое, если выражаться мягко.

И удивился, как это он все еще жив? Не должен бы. По всем законам природы ему следовало сдохнуть… давно.

— Бастерхази, я не для того тебя растил почти век, чтобы ты сейчас придумал какую-то дысню и сдох, — прошипел призрак, уставившись на Роне разными глазами: левый был ярко-сиреневым, как у Шуалейды, а правый — черным, без белка и без дна. Колодцем в Ургаш.

В сочетании с резкими правильными чертами и аурой всех цветов радуги… Да нет. Бред и наваждение. Не может такого быть! Он же убит полтысячи лет назад, его пепел развеян по ветру, его именем пугают младенцев. Не мог же он все это время прятался в бабкином пособии по разведению химер?!

— Ману?.. Ты — Ману Одноглазый или я сошел с ума?

— Никаких или, — усмехнулся призрак и кивнул на шприц в руках Эйты. — Давай-ка сам, Ястреб. В вену.

Какое интересное сумасшествие, однако. И масштабное. Мерещится сам Ману Бодхисаттва, лечит Роне какой-то несусветной дрянью и называет Ястребом. Ласково так. Привычно.

Спорить Роне не стал, он не настолько сумасшедший, чтобы спорить с галлюцинациями. Вколол в сгиб левой руки. Даже на ногах устоял. Почти. То, что его поддержал Эйты — не считается. И то, что он выл, как упырь — тоже. Зато в голове прояснилось, эфирные потоки восстановились сами и восстановили целостность тела. Не так чтобы все зажило, но… жить можно. Какое-то время. Хотя бы пока он снова доберется до Дюбрайна. Ведь светлый шер не откажется его подлатать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Светлый шер-то не откажется, — отвечая на его мысли, пробормотал призрак, бледнея и истончаясь. — Но ты сначала доберись до него живым.

— Доберусь, — кивнул Роне, пытаясь понять: ему уже настолько хорошо, что бред заканчивается, или все настолько плохо, что самое время отправляться следом за Ману в Ургаш.

— Вообще-то тебя может исцелить и Шуалейда, — передумав истончаться и исчезать, совершенно не призрачным голосом сказал… дух. Называть это по имени Роне был морально не готов. — Уж если она оживила мертвую Саламандру, то с твоей проблемой как-нибудь справится.

М-да. Видимо все плохо. Раз уж призрак сравнивает его с мертвой шерой Лью.

И предлагает просить помощи у Шуалейды.

Да будь это хоть сам Ману во плоти…

Сам Ману. Злые боги. Без плоти, но… дух Ману. Полный дыссак!

А… а все равно. Просить помощи у пигалицы, которая отказалась от него, предала, из-за которой Дайм едва не погиб? Нет. Ни за что. Да и она не будет помогать. Уж скорее с удовольствием посмотрит на его предсмертные корчи.

Которые уже, наверное, наступают. Потому что призрак как-то подозрительно обрел плотность и совсем по-человечески вздыхает, ужасаясь глупости Роне.

Ну и пусть. Подумаешь, Ману почти во плоти. Плевать. Пусть ужасается, но…

— …даже не упоминай о ней… — буркнул Роне, — кем бы ты ни был.

Дух хмыкнул, смерил его полным сарказма взглядом и покачал головой:

— Можешь звать меня дохлой деревяшкой. Ничуть не хуже кривой камбалы. Мне не хватало твоих изысканных манер последние пять сотен лет, Ястреб.

— Да иди ты, — огрызнулся Роне, понимая, что не в силах дальше удивляться или спорить с реальностью.

Подумаешь, он с Ману на ты и зовет его кривой камбалой. А, и Ману пять сотен лет по нему скучал.

Бывает и хуже.

Наверное.

— Такой же упрямый индюк, как и был, — умиленно покачал головой призрак и стал превращаться в туман, одновременно втягиваясь в фолиант.

— По дыссу. Мне нужно в Хмирну. Ты со мной, дохлая деревяшка?

— О нет, оставь меня в сундуке, на поживу крысам, — проворчал уже не призрак, а том пособия по разведению химер. — Ворона ты щипаная. Есть еще желающие за тобой присмотреть, чтобы снова не сдох? Нет? Вот и не задавай тупых вопросов.

— Идея с сундуком мне нравится все больше. У тебя мерзкий характер.

— Не мерзее, чем у тебя. Бабка не говорила, что эксперименты с божественными дарами дорого обходятся?

— А то сам не знаю. Как будто у меня были варианты!

— Варианты есть всегда, мой темный шер.

От этих интонаций Роне перекосило, и едва успокоившееся сердце тяжело и мучительно заболело.

— Хоть слово о Дюбрайне, и я тебя сожгу, Ману ты или дысс собачий. На этот раз — окончательно. Уж поверь.

— Уж верю. На твоем чердаке полный сквозняк, Бастерхази. Перерождение тебя ни капельки не изменило.

— По дыссу, — отмахнулся Роне.

— Кто бы сомневался, — фыркнул дух.

То, что Ману знал его до перерождения, кое-что конечно объясняло, хоть и запутывало еще больше. Если бы Роне был в прошлой жизни другом Ману, то сейчас бы тот звал его как-то иначе, а не Ястребом? Наверное.

Шис. Потом. Он подумает об этом потом. Сейчас слишком много всего. И… Ману там или левая пятка Хисса, а отказываться от помощи Роне не будет. Не так-то много желающих ему помочь.

— Что ты добавил в эту проклятую смесь?

— О, ты начинаешь мыслить здраво, — хмыкнул фолиант и зашелестел страницами. — Бери с собой хороший запас. Накопители — все, и молись, чтобы нам по дороге встретилась хотя бы парочка светлых шеров.

Роне в недоумении уставился сначала на дохлую деревяшку, потом на двенадцать накопителей, заполненных под завязку лично Дюбрайном, потом снова на деревяшку.

— Не тупи, Ястреб. До тебя еще не дошло, что с этим сердцем темная дорога тебя убьет?

Роне прижал ладонь к груди. Этим сердцем он рисковать не может. Эксперименты с божественными дарами… м-да… а куда было деваться-то?

— Ты один настолько сумасшедший, Ястреб, чтобы соваться в такие дебри.

Роне почти возгордился. Сам Ману Одноглазый признал смелость его экспериментов. Это о чем-то говорит.

М-да. Мания величия у вас, темный шер. Вы себя еще аватарой Хисса возомните. А чего мелочиться-то?

Тьфу. По дыссу. Восхититься собственным продутым чердаком можно будет потом. Сначала надо добраться до Дайма. Желательно живым. А дальнейшие проблемы решать по мере поступления.

— И века не прошло, как ты начал взрослеть, — проворчал фолиант, уменьшаясь до размеров медальона и отращивая цепочку. — Не буди меня без необходимости. Особенно когда мы будем поблизости от Хмирны. У нас с Красным идейные противоречия, не стоит его нервировать.


До Хмирны Роне добирался месяц без трех дней. Тропы тени манили, Нинье призывно ржали кошмары. Жеребцы. И она просилась, косила на Роне влажным глазом и обещала доставить его в Хмирну быстро-быстро, быстрее ночи. А кошмары смеялись.

Темный шер с неправильным сердцем, звали они, иди к нам. Ты забудешь свою боль, забудешь глупые мечты, станешь таким же свободным и счастливым, как мы. Кошмаром.

Изумительный соблазн. Роне очень хотелось поддаться ему, сменить драную шкуру на целую, снова дышать полной грудью и ни о чем не жалеть. И он сам не очень-то понимал, почему все еще сопротивляется.

Однако он выдержал. Не поддался. Каждый проклятый день колол себе хиссову смесь из чужой крови, фейской пыльцы, светлой силы и еще двенадцати ингредиентов. Кристаллов предсказуемо не хватило, и его очень выручил некий отшельник, откупившийся от «скверного чудовища» толикой своей силы. Даже убивать не пришлось. Не то чтобы Роне жалел отшельника, но Дайм бы не одобрил. А прятать от Дайма еще одну неприглядную тайну не хотелось. Их и так слишком много.

Через месяц без трех дней Роне увидел все те же ворота и очередь длиной в половину лиги. И того же чиновника с широкими желтыми рукавами.

На этот раз Роне тоже не стал унижаться в очереди, а сразу показал черному, как головешка, караванщику огненные крылья и кинул принесенный Ниньей с темных дорог камешек. В чем ценность этих камней, он понятия не имел — на артефакты они не годились, нестабильны. А все это мерцание, переливы и шепот — ерунда, детские игрушки.

Караванщик отступил с поклонами.

А чиновник…

О, чиновник был тот же самый. И он ждал Роне.

Он улыбнулся во все свои подкрашенные синькой зубы и прищурился так, что глаз совсем не стало видно.

— Вы желаете ступить на благословенную Землю Под Крылом Дракона, темный шер?

— Я желаю видеть моего брата, светлого шера Дюбрайна.

— С прискорбием сообщаю вашей темности, что врата благословенной Земли Под Крылом Дракона не откроются для вас.

В тоне чиновника сквозило такое злорадство, что Роне едва удержался, чтобы не превратить его в слизняка прямо тут, на глазах толпы ослиных погонщиков.

— Пошлина? — процедил Роне, вынимая из кармана сразу горсть теневых камней, искрящихся и переливающихся даже при солнечном свете.

Чиновник сглотнул, расширил глаза от жадности — еще бы, эта горсть стоит больше, чем его жалованье за двести лет. Но с явным сожалением покачал головой.

— Для вас послание от самого Дракона, да пребудет его Крыло над нами вечно. Прошу обождать немного. Зонтик для темного шера!

Из строения, где писались прошения и взимались пошлины, уже бежали слуги: с большим бумажным зонтом, раскладным стульчиком, кувшином кислого молока, корзиной фруктов и свитками с возвышенной поэзией. Не забыли даже музыканта с отвратительной свиристелкой, выводящей однообразную мелодию на трех нотах. Очень возвышенную.

Сидеть под зонтиком, вкушать фрукты и поэзию с музыкой пришлось не меньше получаса. И то, если бы Роне через десять минут тягомотины не отпустил Нинью попастись, но ни в коем случае не трогать желтого шелка…

— Желтого шелка? — забеспокоился чиновник и на всякий случай подобрал полы канареечного одеяния.

— А, не стоит отвлекаться от ваших важных дел, сиятельный. Обычно она не ест людей, но желтый шелк — ее маленькая слабость.

Только после этого узкоглазый мерзавец послал кого-то за стену. А через четверть часа наконец-то отворились все те же воротца, и вышел тот же самый шер-водник. В руках, как величайшую ценность на свете, он держал лаковую шкатулку. Ее и вручил Роне. С замысловатым тройным поклоном и приседанием.

— Личное послание темному шеру Рональду из рода Огненных Ястребов Бастерхази, — благоговейно пропел он и опустился на колени прежде, чем Роне открыл шкатулку.

Примеру шера-водника последовали и чиновник, и стража, и слуги — даже кое-кто из очереди длиной в половину лиги. Видимо, хмирцы, до слабости в коленях обожающие своего императора.

Роне же сел обратно на складной стульчик под зонтиком, поставил шкатулку на складной столик, накрыл ладонью медальон-фолиант… и понял, что тянет время. Потому что боится. Весь этот месяц он пытался дозваться Дайма, но ни разу не получил ответа. Он успокаивал себя тем, что Хмирна — закрытая страна, внешняя связь доступна только по особым лицензиям, и только по стационарным зеркалам под наблюдением императорских чиновников какого-то запредельно высокого ранга. Но все равно боялся. Что, если Дайма не сумели исцелить? Если он потерял дар? Если лишился памяти или разума? То, что с ним сотворил Люкрес его, Роне, руками — способно сломать кого угодно.

При воспоминании о кронпринце Роне на миг прикрыл глаза и глубоко вдохнул, задержал дыхание на десять секунд и медленно выдохнул. Сейчас не время для ненависти и мести. Время наступит, обязательно наступит, но не сейчас.

Итак. Алый Дракон соизволил написать Роне. Великая честь. Хоть и крайне дурно пахнет.

Разумеется, Роне оказался прав. Дракон написал. Целую страницу собственноручно, что составило бы счастье любого подданного Подкрылья.

В витиеватых выражениях император Ци Вей сообщал, что шер Дамиен жив и здоров. Однако лечение сложное, восстановление долгое, а воздух империи, как и любые контакты с имперцами, опасны для здоровья светлого шера. Также Ци Вей благодарен шеру Бастерхази за своевременную доставку шера Дамиена в руки целителей и Ци Вея лично. Он обещает позаботиться о счастье и благополучии шера Дюбрайна, а также надеется в скором времени назвать своим сыном, раз по странному стечению обстоятельств возлюбленный брат Элиас Брайнон отказался от этой чести.

В этом месте Роне злорадно ухмыльнулся и мысленно попросил Алого написать все то же самое возлюбленному брату Элиасу Брайнону, чтоб у него случилось разлитие желчи и скрежет зубовный. Так бездарно просрать единственного достойного наследника — это… это… да, это достойно отдельной главы в Истории Тверди.

Впрочем, улыбка быстро увяла. Потому что Дракон крайне вежливо просил шера Бастерхази не пытаться связаться с шером Дамиеном, так как верит в исключительно благие намерения шера Бастерхази… понимает необходимость проведения некоторых запрещенных ритуалов… бла-бла-бла… напишет шеру Бастерхази через год и сообщит о… здоровье внуков, которые родятся весной…

Роне зажмурился и смял проклятую драгоценную бумажку, едва сдерживаясь, чтобы не спалить тут все к шисовой бабушке.

Внуки? Дети Дайма? Весной? Багдыр ца! Дракон уже женил Дайма на своих дочерях! И не позволит Роне с ним встретиться, чтобы Дайм не передумал оставаться в Хмирне.

Никогда не позволит.

Он хоть понимает, на что обрекает…

Роне неверяще посмотрел на мятый лист гербовой бумаги в своих руках. Медленно-медленно выдохнул.

Ну конечно. Дракон прекрасно все видит и понимает. Просто Дайм ему нужен, а что станет с Роне — ему все равно. Благо Хмирны превыше всего. И плевать ему на запрещенные ритуалы, незавершенные эксперименты, благо науки и счастье всего мира за Стеной.

Наверное, если бы Роне мог, он бы заплакал. Или закричал. Сделал бы хоть что-то, что делают живые люди, когда им больно.

Одна проблема. Живым он себя не ощущал. Впрочем, мертвым тоже.

Аккуратно разгладив и сложив письмо Ци Вея обратно в шкатулку, Роне безо всякого интереса глянув на «дар благодарности» — благоухающий сладким ароматом забвения цветок лотоса. И шкатулку закрыл. А затем ровным тоном подозвал чиновника, велел подать бумагу, кисть и тушь.

— Мое письмо предназначено лично императору Ци Вею и выражает всю глубину моего почтения и благодарности, — так же ровно заявил он, вручая чиновнику запечатанный собственной силой и родовым кольцом свиток. — Предупредите там, что попытка вскрыть или прочитать его может оказаться смертельной. Видят Двуединые, для Алого Дракона мое письмо совершенно безопасно.

Чиновник глубоко поклонился и подставил под свиток такую же лаковую шкатулку. Что ж, если из великого почтения к переписке императора свитка не будут касаться руками, тем лучше. Не обожгутся.

А вот Дракон…

Темному шеру-дуо Бастерхази нечего противопоставить самому Ци Вею, императору и шеру-зеро. Но потомку Алого Дракона есть что сказать своему предку. И Алый Дракон знает, что Роне, как истинный сын Огня, не отступит.

Разве что Дайм сам, в глаза, скажет Роне, что по собственной воле и собственному выбору отказывается от него.

Но Дайм не скажет этого никогда.

Ни-ко-гда.

Пока же…

— Нинья! — подозвал он химеру, взлетел в седло и устремился прочь.

Шкатулка с цветком лотоса жгла кожу искушением — принять дар, вдохнуть чарующий аромат, забыть о боли, одиночестве и несбывшейся мечте. Стать свободным. Счастливым. Мертвым.

Кошмаром.

О, Роне шер Бастерхази прекрасно знал, во что превратится, если не найдет способа вновь стать живым. Даже самый сильный некромант не может бесконечно удерживаться на грани между жизнью и смертью. И если с этой грани сорваться — империя получит не то чтобы умертвие. Не то чтобы лича. Ведь ни умертвия, ни личи не имеют собственной силы, пользуются лишь заемной. А то, чем станет Роне — останется темным шером. Первой, дери ее семь екаев, категории. Только безо всяких глупых ограничений вроде любви, сочувствия, милосердия, морали и прочая, прочая. А, да. Еще совесть. Впрочем, совести у Роне никогда не было, для темных шеров она не предусмотрена.

Вместо совести у него был Дайм.

Пока еще есть Дайм.

И светлое сердце, еще не совсем мертвое. Интересная научная задача: сохранить живым разорванное светлое сердце в теле темного шера, не имея под рукой ни одного светлого шера, способного это сердце исцелить.

— Как думаешь, дохлая деревяшка, я сумею?

— Куда ж ты денешься, Ястреб, — проворчал медальон. — Есть идеи, как это сделать?

— Ну… если не учитывать возможности плюнуть на все и стать тем, кем меня все считают…

— Не учитывать. Это скучно и пошло.

— Тогда мне нужна лаборатория, источник энергии, хороший защитный барьер и достаточное количество биоматериала.

— То есть идея у тебя есть?

— Есть. Несколько спорная, и не факт, что трансформация окажется устойчивой. Однако что я теряю?

— Голову, — снова проворчал призрак Ману, вылетая из медальона и принимая форму такого же, как Роне, всадника на химере. — Хоть она у тебя и дурная, Ястреб, но другой нет.

— Осталась сущая малость. Найти источник энергии. Не думаю, что Шуалейда поделится Линзой ради науки.

— Упрямый баран, — обругал его Ману.

Что Роне проигнорировал и продолжил думать вслух:

— Вот ты, специалист по Линзам, скажи мне. Ведь сломанная Линза по-прежнему генерирует силу, просто эта сила несколько искажена, а потоки запутаны.

— Ты чокнутый, Бастерхази.

— Этот факт в дальнейшем подтверждении не нуждается, — фыркнул Роне. — Итак. Берем одну сумасшедшую Линзу, одного сумасшедшего темного шера и одного сумасшедшего призрака, или как там тебя классифицировать, нежить…

— Сам ты нежить. Я — дух. Хорош некромант, духа отличить не может.

— Если ты — дух, то я — драконья задница.

— Очень похож!

— Хватит ворчать. Лучше давай прикинем, как отсюда лучше добираться до Глухого Маяка. Что-то мне подсказывает, что через Цуань морем.

— Слишком долго. Еще месяц дороги ты не продержишься.

— Твои предложения?

— Предложение простое. Лотос продать, письмо Дракона сжечь, нейтрализующим артефактом воспользоваться по назначению — и махнуть темной дорогой.

— То есть ты предлагаешь мне стать окончательно бессердечной тварью.

— Ненадолго, Ястреб. Совсем ненадолго.

— Мне же понравится, Ману. Ни тебе разочарований, ни предательства…

— Ни радости жизни, ни запаха свободы, и любое касание истинного Света не подарит наслаждение, а уничтожит…

— Умеешь ты…

— Поверь, Ястреб. Я хорошо знаю, о чем говорю. И не волнуйся. Если ты сбрендишь окончательно и решишь стать нежитью — я тебя упокою.

— …утешить. Ладно. Где тут ближайший базар и почем нынче дают за волшебный лотос? Хм… сдается мне, придется его продавать оптовику по заниженной цене, а то мы обрушим рынок.

Жизнерадостное ржание Ману и Ниньи было ему ответом. Впрочем, другого Роне и не требовалось.

Глава 3. Мятеж

…железные дороги строятся гномами совместно с людьми по всей империи. Переговоры о строительстве велись более ста лет. Только Элиасу Упрямому Брайнону удалось убедить королей в необходимости быстрого, надежного и не зависящего от магии вида транспорта. Решающим доводом стал договор, по которому контрольный пакет акций «Транснациональной Железнодорожной Компании» закрепляется за Короной. Самый масштабный проект ТЖК — трансконтинентальная дорога от Метрополии до Хмирны, через хребет Кондор и степи Тмерла-хен. Ее завершение планируется на 680 год. Также на данный момент ведется строительство ветки от Метрополии до Найриссы, что на юге Валанты. Первый поезд планируется пустить не позже 640 года.

«Современная история», учебинк для муниципальных школ

632 год, 16 день ягодника. Мадарис, дом бургомистра

Фортунато шер Альбарра, генерал Медный, коннетабль Валанты

Ужин в узком кругу снова оказался полномасштабным званым вечером. Раз уж генерал Альбарра, проводя инспекцию и учения Мадарисского полка, квартировал у бургомистра, сиятельная супруга бургомистра пользовалась случаем и давала прием за приемом. Фортунато терпел — сам виноват, что предпочел домашние удобства гостинице. Тем более что на второй же день неожиданно для себя начал находить в светской жизни некоторую приятность.

Вот и сегодня Фортунато вырядился в шелковый сюртук и сорочку с кружевами, как заправский хлыщ, перед ужином танцевал новомодную вельсу, позабыв про застуженную спину, а за столом блистал историями из жизни двора. И все эти павлиньи перья — ради ночных глаз шеры Басьмы, дочери бургомистра.

Фортунато сам себе смеялся: старый осел, куда тебе ухлестывать за юной красоткой? Двадцать лет, с тех пор как прекрасная Зефрида вышла замуж за короля Тодора, довольствовался куртизанками и скучающими матронами, а тут… Да и что он может дать юной шере? Лишь громкую фамилию и беспокойную жизнь жены коннетабля: сегодня в Мадарисе, завтра в Найриссе, а послезавтра — в Зурговых Пустошах. Состояния предки Фортунато не нажили, сенешаль баронства Барра едва сводил концы с концами. А особняк в Суарде, подаренный королем, Фортунато отдал младшему брату вместе с должностью полковника лейб-гвардии. Закариасу скоро жениться, а ни денег, ни титулов нет — гордые Альбарра служат не за милости. Так пусть хоть дом в столице будет. Самому Фортунато трехэтажный особняк с садом ни к чему. Он и не жил в нем никогда, предпочитая скромные комнаты в королевском дворце.

Правда, шера Басьма, судя по сияющим глазам и неослабевающему интересу к подвигам славного Медного — вот же прозвали, шисовы дети! — не смущалась ни сединой, ни отсутствием вещных благ. Может, ее привлекало громкое звание коннетабля или призрачное «королевское благоволение»? Кто ж разберет этих женщин…

— …проложить ветку железной дороги от Дремстора до Суарда, — делился планами Подгорья второй важный гость бургомистра, председатель Мадарисского отделения Гномьего банка, не забывая отдавать должное осетровому балыку и запеченному ягненку. — Право, конные обозы — позапрошлый век. У нас в горах давно налажено железнодорожное сообщение. Вот увидите, не пройдет и ста лет, как вы перестанете понимать, как можно жить без железных дорог.

— Ста лет! — засмеялась шера Басьма. — Дру Милль, это для вас сто лет не срок. Мы же не загадываем так надолго. Но если железная дорога пройдет через Мадарис в ближайшие годы, обещаю прокатиться на этом вашем поезде.

— Не понимаю, зачем это, — возразил высокий, грузный судовладелец, сидевший по левую руку от шеры Басьмы, и взмахнул полупустым бокалом. — Тысячу лет нам хватало реки и тракта, хватит еще столько же. А эти ваши поезда испортят пейзаж, перепугают скот…

— Но не погубят вашу компанию, сиятельный шер, — усмехнулся Фортунато. — Речные перевозки все равно будут дешевле. Кстати, наследник Каетано всячески поддерживает это начинание.

— Еще бы! — фыркнул все тот же судовладелец, победно глянув на шеру Басьму. — Какое наследнику дело до лесов, если его будущий тесть имеет долю в железнодорожном предприятии. Сколько, тридцать процентов?

— Тридцать процентов предприятия принадлежит короне, — ровно ответил Фортунато, но выпивший лишку шер не пожелал услышать намек.

— И сорок гномам! — разошелся судовладелец, не обращая внимания на насупленные брови дру Милля. — Если бы его величество больше слушал ее высочество Ристану и своих верных подданных, людям бы не грозило вскоре остаться на вторых ролях в собственной стране. Мало вам того, что банки в руках гномов?! Теперь еще и перевозки…

— Да-да, сиятельный шер! А сбор кизяков и выделка бурдюков до сих пор в руках зургов! Какой ужас, не так ли? — сделала круглые глаза шера Басьма.

Судовладелец осекся, не понимая, то ли шера так глупа, то ли издевается над ним, верным поклонником и чуть ли не женихом. Фортунато еле сдержал смех, гном усмехнулся в бороду и перестал хмуриться. А шера Басьма плавно перевела разговор на прошлогодний инцидент, едва не ставший началом вторжения зургов.

Слушая неумеренные восхваления собственному героизму — о, Медный генерал с крохотным гарнизоном остановил целую орду! — Фортунато скрипел зубами. Его так и подмывало заявить во всеуслышание, что тот орден он получил обманом. И никого не остановил. То есть остановил не он.

— Шер Фортунато, отчего вы не кушаете паштет? — обеспокоенно спросила шера Басьма. — Вам неприятно вспоминать, да? Простите.

Она виновато потупилась, а Фортунато выругал себя — снова все на лице написано.

«Не выйдет из тебя политика, друг мой», — частенько смеялся Тодор.

«Не выйдет, ваше величество, и слава Светлой. Политиков и так хватает».

«Только доверить королевскую шкуру, кроме тебя, некому», — качал головой Тодор и в очередной раз предлагал ему просватать богатую невесту. А Фортунато улыбался в усы: король до сих пор не догадывался, что генерал был когда-то безответно влюблен в королеву.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Чего уж приятного, — влез судовладелец. — Очутиться между зурговыми шаманами и темной колдуньей, упаси Светлая! — Шер осенил лоб малым окружьем и сочувственно покивал Фортунато. — Ох, помяните мое слово, его величество еще пожалеет, что не отправил младшую дочь в монастырь. Видано ли…

— Ее высочество Шуалейда не темная, а сумрачная, — оборвал его Фортунато.

Разговоры вмиг смолкли, все присутствующие обернулись к генералу. Он обругал себя тупым троллем: голос, которым отдаются приказы «пленных не брать», не годится для высшего общества.

— Чушь! — не мог угомониться судовладелец, налившийся красным вином по самые брови. — Сумрачных не бывает.

— Если бы не ее высочество Шуалейда, зурги захватили бы не только перевал, но и Кардалону, и Найриссу, и вполне могли дойти до столицы.

В тишине обеденного зала реплика прозвучала слишком пафосно. Зато Фортунато полегчало: шутка ли, целый год молча принимать незаслуженные похвалы. Ладно, ради дочери Зефриды он готов даже на такой позор. Но все же, все же! Альбарра никогда не приписывали себе чужих заслуг. И не будут.

Он обвел взглядом удивленные, недовольные лица. Сиятельные шеры не любят говорить об истинных шерах. Сиятельные шеры очень не любят говорить о темных шерах. Сиятельные шеры терпеть не могут говорить о сумрачной принцессе Шуалейде, позоре и надежде королевской семьи: за последние двести лет она — единственная среди Суардисов шера второй категории, и единственная не принадлежит Свету. Хотя этой весной о позоре все дружно забыли, ведь сам императорский наследник почти женился на ней.

Взгляды опустились в тарелки, молчание все длилось. Лишенные дара шеры — ни светлые, ни темные, всего лишь сиятельные — не решались противоречить королевскому любимцу. Но на лицах читалось неверие.

Неловкую паузу прервал дворецкий, тихонько кашлянувший за спиной Фортунато.

— Простите, коннетабль, к вам солдат. Говорит, дело государственной важности, — склонившись к Фортунато, шепнул он. — Прикажете ему обождать?

— Прошу прошения, сиятельные, срочное дело. — Фортунато встал и слегка поклонился в сторону бургомистра.

— Вы вернетесь? — В глазах шеры Басьмы мелькнуло сочувствие и надежда… померещилось!

— По мере возможности, — ответил Фортунато теплее, чем сам того хотел.

Не успел он дойти до двери, застольные беседы возобновились. А Фортунато пообещал себе поговорить с шерой Басьмой начистоту. Хватит уже распускать перья и изображать из себя ширхаб знает что. Юная шера заслуживает молодого и богатого супруга, а не старого солдата без гроша за душой.


В прихожей дожидался солдат. Он еле держался на ногах — повязка сбилась с плеча, и синий мундир был запачкан свежей кровью. Сквозь дорожную пыль на лице солдата проступали пятна лихорадочного румянца. Увидев Фортунато, он отлепился от стены и шагнул навстречу.

— Рядовой Хорхе. Стража… — хриплый голос солдата сорвался, сам он покачнулся. — Стража города Тизаль. Разрешите доложить!

— Слушаю, солдат.

— Мятеж! Пророк… — Солдат сбивался, дышал тяжело и с присвистом. — Свои чуть не убили… поносят королеву, требуют казни наследника и темной принцессы… Как с ума посходили… идут на город…

Фортунато прервал его, едва поняв, в чем дело. Велел дворецкому подать карету — и уже по дороге к дому шера Ирехо выспросил о подробностях. Единственный в Мадарисе светлый шер третьей категории тут же наладил связь со столицей, а сам занялся раненым: он никогда не пренебрегал долгом целителя.

Против ожидания, в зеркале показался не щеголь Бастерхази, а невыразительный шер в черном мундире МБ.

— Капитан Герашан на связи, — отрапортовал он.

— С какого перепугу ты отвечаешь вместо полпреда Конвента?

— Шер Бастерхази третьего дня сообщил, что прямиком из Хмирны отправится на остров Глухого Маяка, изучать активизировавшиеся тектонические процессы. Вернется не ранее чем через месяц. Связи с островом нет, уникальные свойства эфира.

— Багдыр`ца. Без него будет сложнее, — пробурчал Фортунато. — А Шуалейда?

— Ее высочество при его величестве. Читают предания Ледяного края.

Фортунато снова выругался — если Шуалейда уже и по вечерам лечит отца, значит, дела его совсем плохи.

— Предания. Ясно. Она сама еще не свалилась?

— Никак нет. Ее высочество справляется.

«Еле-еле, и одна Светлая знает, чего ей это стоит», — говорили тени под глазами капитана и напряженная складка между бровей.

— Значит так, капитан. На севере мятеж. Возглавляет некий пророк, похоже, менталист…

Пока Фортунато кратко излагал ситуацию, Герашан хмурился все сильнее.

— Но, генерал, вам нужен сильный менталист! Минимум третьей полной категории!

— Менталиста взять негде, сам знаешь. Шер Ирехо целитель, от него толку не будет. А пока мы будем ждать помощи от Конвента, мятеж заполыхает по всей Валанте. К ширхабу! Полка хватит, чтобы отбить у мужиков охоту бунтовать.

— Может, я смогу помочь?.. — начал Герашан.

— Ты не успеешь, — оборвал Фортунато. — Да и тебя не хватит на защиту всего полка. Извини уж, ты не менталист. А меня можно не прикрывать, на устойчивость к ментальным атакам меднолобости хватит. Да, и не вздумай докладывать королю, известие о мятеже его добьет. Если я справлюсь, не о чем будет и докладывать. А нет, тогда уж зовите Конвент.

— Так точно, генерал.

— Да, и Шуалейде не говори до послезавтра. Все равно ей нельзя отлучаться от отца. Ты понял, ни слова!

— Так точно, генерал, — отчеканил капитан, не скрывая неудовольствия.

— А сейчас бегом поднимать донесения с севера. Наверняка у тебя есть хоть что-нибудь про этого пророка. Через час доложишь.

Ничего нового через час капитан не сказал. Только то, о чем Фортунато и так догадывался: до недавнего времени пророк был обыкновенным сумасшедшим фанатиком. И лишь несколько недель назад к нему вдруг стал стекаться народ, над бредовыми измышлениями перестали смеяться и начали им верить, а вместо единственного, не менее сумасшедшего последователя, у пророка образовалось с десяток учеников — Чистых братьев.

«Слишком вовремя начался мятеж, — размышлял Фортунато, подписывая приказ о начале учений. — Король едва жив, полковник Дюбрайн в ссылке, шер Бастерхази что-то исследует у шиса под хвостами… Или же руководит самозваным пророком? Вот и объяснение ментальному воздействию, а заодно требованиям посадить на трон Ристану. Нормальному мужичью плевать сто раз, на ком надета корона, был бы урожай собран и налоги посильны. И если я прав… м-да, если я прав, и за мятежом стоят Ристана и шер Бастерхази — дело плохо. Особенно плохо то, что вмешивать в это дело Шуалейду нельзя, мужичье и так ее боится. Значит, придется все самим, в конце концов шер Бастерхази — не Мертвый и даже не Ману Одноглазый. Справимся».

Наутро, едва рассвело, полк под командованием генерала Фортунато шер Альбарра покинул Мадарис и направился к Тизалю, на маневры.


17 день ягодника, Мадарисский тракт

До половины дороги Фортунато преследовало видение запеченного с тыквой и яблоками ягненка — со вчерашнего ужина у бургомистра он так и не успел больше поесть. Вместо завтрака он поднимал полк и следил, чтоб солдат накормили перед дорогой. А вместо обеда…

Один из пущенных вперед полка дозорных ждал на вершине холма.

— Деревня, генерал. — Напряженный, словно под прицелом арбалета, солдат указал в сторону беленых домов с красными черепичными крышами, утопающих в зелени садов и виноградников. — Мятежники были здесь вчера.

— Остановка на четверть часа, — бросил Фортунато адъютанту и в сопровождении двух дюжин личной охраны отправился к деревне. Адъютант, передавший распоряжение генерала полку — следом за ним.

Вместо мычанья, гогота и ленивого собачьего бреха у первых заборов всадников встретила тишина. А дальше — низкое, въедливое жужжание. Мухи. Над обглоданной коровой посреди дороги. В разбитых окнах, за сорванными дверьми, во дворах. Над прибитым за руки к воротам самого большого дома безглазым трупом. Над колодцем посреди площади. И тяжелая, сладко-горькая вонь вчерашнего мяса.

Дозорные ждали генерала на площади.

— Дома пустые, генерал.

Фортунато оглядел молчаливые дома, прислушался: сквозь назойливое жужжание пробивался тихий скулеж. Адъютант обернулся в ту же сторону:

— Там кто-то есть. — Он указал на третий с краю дом.

Двое солдат миновали болтающуюся на одной петле калитку, зашли в дом с выломанной дверью. Послышалась возня, звук передвигаемой мебели — и через пару минут солдаты вывели на улицу растрепанную, оборванную, черную от грязи и синяков женщину.

— Не бойся, почтенная, — мягко сказал Фортунато. — Королевские солдаты не причинят тебе вреда. Как тебя зовут?

Женщина подняла на него глаза, замычала, зажала рот руками и замотала головой. По щекам ее потекли слезы. Из-под пальцев показалась темная, густая кровь.

Рядовой, что вывел ее из дома, заметив кровь, вздрогнул, попытался разжать ее руки. Но женщина замычала, зажмурилась и вцепилась себе в лицо еще крепче. Фортунато слетел с лошади, подбежал к ней. Вместе с рядовым разжал ее руки, вытер платком лицо, приговаривая что-то ласково-успокоительное. И вдруг женщина засмеялась, словно залаяла, широко открывая рот с кровящим обрубком языка, и стала что-то показывать жестами.

— Муж укоротил ей язык, чтоб не болтала. И ушел с пророком, — перевел адъютант: благодаря доставшимся от предков каплям ментального дара он понимал всегда и всех. — Все мужчины ушли. Молодых женщин забрали. Остальных кого убили, кого покалечили — мстили за обиды. Всю еду забрали, скотину увели. Про детей забыли.

Женщина закивала, тряся пегими патлами. Осмысленно глянула на Фортунато, затем на дом, показала рукой вниз.

— Осмотрите подвалы, — скомандовал он солдатам.

Вскоре на площади сгрудились перепуганные, голодные дети и женщины. А около часовни Светлой, на маленьком кладбище среди цветущих катальп, солдаты закапывали тела — среди них попадались и совсем маленькие.

Фортунато слушал сбивчивые рассказы и проклинал собственную беспомощность. Как бы он ни хотел, но помочь этим несчастным был не в силах. Армия должна идти дальше, чтобы остановить бедствие. Все, что он может, это отдать телегу из обоза, чтобы женщины с детьми доехали до Мадариса и там нашли помощь, излечение и приют.

— …все поверили! Наваждение, истинно наваждение, — сбивчиво рассказывала женщина с подвязанной тряпками рукой. — Как заговорил, глазами своими страшными засверкал, так и все, заморочи-и-ил… — на последнем слове она заскулила.


— Белые балахоны убивать на месте! Не слушать. Не позволять говорить, — передали по рядам распоряжение генерала, едва полк оставил позади деревню.

В следующих Фортунато не останавливался. Отряжал небольшой отряд, обозную телегу — и вел полк дальше. За час до заката вышли из леса: в трехстах саженях темнели городские стены.

К удивлению Фортунато, мятежники не заперли ворота и не выставили стражу — вместо солдат у ворот толпились веселые горожане вперемешку с селянами, орали славу пророку и пили пиво. Пустые бочки валялись тут же, под стеной, а на телеге с полными сидел бритый мужик в белом балахоне и наливал всем желающим. На явление полка пехоты пьянчужки отреагировали нестройным ором «слава пророку» и подбрасыванием шапок и кружек.

— Командуй боевое построение, — велел Фортунато.

Адъютант только крякнул: целый день марша, солдаты устали, но медлить нельзя. Развернулся к строю и заорал команду.

— Генерал Альбарра! — донеслось до Фортунато со стороны, противоположной городу. — Срочное донесение!

Фортунато обернулся: от деревьев отделился человек в форме городской стражи, и, сильно припадая на левую ногу, сделал несколько шагов к генералу. Обветренное лицо, военная выправка, короткая стрижка — на подставного фанатика он не походил.

— Отставить, — вполголоса скомандовал Фортунато готовым стрелять арбалетчикам.

Запыхавшийся стражник доковылял до Альбарра, отдал честь.

— Сержант Кельядос. Разрешите доложить!

— Генерал, вы сейчас отличная мишень для арбалетчиков вон в той рощице, — влез адъютант.

Фортунато кинул короткий взгляд на островок деревьев на холме близ дороги, хмыкнул и спрыгнул с лошади: теперь между ним и рощей оказался сержант. А в самого сержанта целились полдюжины королевских стрелков.

— Докладывай.

— Сегодня, в два часа пополудни, город Тизаль сдался бунтовщикам. Бургомистр присоединился к банде, судья повешен, мытари распяты на главной площади. Весь личный состав городской стражи во главе с лейтенантом сошел с ума и тоже присоединился к мятежникам.

— Не в полном. Вы, сержант, остались верны долгу.

— Так точно, генерал! — Глаза сержанта странно блеснули. — Я верен долгу и короне! Слава Пророку!

Фортунато хотел выхватить шпагу, но рука не послушалась. Показалось, что кончился воздух: нечем было вздохнуть. Лишь через миг он опустил глаза на торчащий между ребер нож и удивился: почему не больно?.. Последним, что он увидел, был пронзенный сразу тремя болтами предатель и панически выпученные глаза адъютанта.

Глава 4. Дорога менестреля

Цирк можно с уверенностью назвать самым любимым народным развлечением. В южных провинциях Валанта и Скаленца он соперничает популярностью даже с бычьими скачками и боями. По традиции, цирк представляет для простого народа «истинное шерское волшебство»: фокусы, акробатику, постановочные бои, «чудесных» животных и музыку. Для большинства сельского населения это единственный способ увидеть магию, пусть и ненастоящую.

Путеводитель по Южному Побережью

Себастьяно бие Морелле, Стриж

24 день ягодника (неделю спустя), Суард

В лавке музыкальных инструментов маэстро Клайво было прохладно, сумрачно и пусто — чудесно прохладно и пусто, особенно по сравнению с жарой и столпотворением на площади Единорога. Но, к сожалению, оставаться в лавке было никак невозможно.

Себастьяно бие Морелле по прозванию Стриж, единственный ученик маэстро, одернул полотняную рубаху, по-карумайски повязал серый платок, пряча выдающие северное происхождение соломенные волосы, потрогал непривычную серьгу: тусклое серебряное кольцо, слегка покалывающее пальцы. Подпрыгнул, проверяя, не звенит ли в поясе или котомке. Погладил по гладкой деке красавицу-гитару. «До свиданья, моя прекрасная Шера», — шепнул ей, укладывая на моховой бархат. Вместо Черной Шеры взял со стены самую дешевую гитару, бережно обернул чехлом, повесил за спину.

— До свиданья, Сатифа, — кивнул экономке, глядящей на его сборы из открытой двери в комнаты.

Та осенила его на прощанье светлым окружьем и, пряча беспокойство, отвернулась.

Дверь лавки закрылась за Стрижом, проскрипев пять нот песенки о веселой вдове. Послеполуденное солнце тут же заставило его сощуриться и пожалеть об оставленной дома невесомой рубахе дорогого сашмирского хлопка. Натянув платок пониже на лоб, он направился к постоялому двору с харчевней «У доброго мельника». На углу, в тени дома, сидела прямо на брусчатке чумазая тетка в обносках.

— Милок, подай калеке на пропитание, — проныла она, выставляя напоказ вывернутую под странным углом, синюшную ногу. — Полдинга за-ради Светлой!

— Обнаглела совсем, — укоризненно покачал головой Стриж.

Тетка, разглядев знакомые синие глаза, пробурчала что-то нецензурное, вскочила и бодро побежала прочь. Стриж, ухмыльнувшись, продолжил путь.

Через несколько минут он отворил тяжелую дверь харчевни и замер на пороге, рассеяно моргая и оглядываясь. Прохладный зал с низким сводчатым потолком, едва освещенный четырьмя узкими окошками, был полон мастеровыми и приезжими артистами — вот уже лет сто все жонглеры, менестрели, барды и прочие акробаты предпочитали «Мельника» всем другим постоялым дворам.

Четверка артистов, с которыми Стриж так удачно познакомился не далее чем позавчера, расположилась за дальним столом, в уголке. Стриж увидел их сразу, едва вошел, но продолжал растеряно озираться. Наконец, его заметила высокая, полногрудая девица с тяжелыми каштановыми косами: фокусница Павена.

— Эй, Стриж! — Она помахала рукой. — Иди сюда!

Стриж радостно улыбнулся, делая вид, что только сейчас ее приметил, протиснулся между неподъемных дубовых столов и снял с плеча гитару и котомку.

— Светлого дня, — поздоровался он.

— Светлого, — отозвались тонкие, курчавые и очень смуглые брат с сестрой: жонглеры-акробаты родом из Сашмира.

— Куда-то собрался? — спросил усатый, коренастый мужчина, старший в труппе: глотатель огня и метатель ножей.

— Да так. Вот, подумал, неплохо бы снова увидеться, — пожал плечами Стриж и тут же сел на лавку рядом с фокусницей. — Здравствуй, укротительница полосатых. А где твой великий артист?

Он поцеловал фокуснице руку, глянул в глаза, напоминая о единственной жаркой ночи — если бы обстоятельства не переменились, она бы так и осталась единственной. Павена порозовела еще больше, засияла.

— Великий дрыхнет в своей шляпе. — Она кивнула наверх, подразумевая комнаты под крышей и шляпу, из которой вынимала мехового артиста на представлении, и оглядела Стрижа. — Какой ужасный платок. Ты уезжаешь?

— Ну… — протянул Стриж. — Вообще-то, да.

Он смущенно опустил взгляд — с видом кота, застигнутого над сметаной. Краем глаза он следил за реакцией циркачей. Старший, Хосе, насторожился. Акробаты смотрели на него с доверчивым любопытством. Павена — с надеждой.

— Ты поедешь с нами? — решилась она напомнить о своем предложении, сделанном той самой ночью. — Нам очень нужен музыкант.

— Так-так, — вмешался Хосе. — Нам не нужны неприятности. От кого ты бежишь? Если от городской стражи, даже не думай…

Стриж покраснел, закусил губу, потупился.

— Ну да, конечно, — пренебрежительно фыркнул Хосе. — Небось, соблазнил дочку кузнеца, а жениться неохота. Вот и драпает. Павена, зачем тебе этот мальчишка? Из него не выйдет толку. Лоботряс, разгильдяй и бабник.

— Не кузнеца, а оружейника! И я ее не соблазнял, она сама все придумала, — обиженно возразил Стриж. — И… я не навязываюсь. Не хотите, не надо! Без вас обойдусь.

Он вскочил, схватил гитару. Потянулся за котомкой, но ее держала Павена.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Стой, Стриж. Нам нужен музыкант. — Она дернула его за рукав, заставив сесть обратно, и обратилась к старшему. — С тех пор как ты поругался с Орсетой, мы еле сводим концы с концами. Нам нужен музыкант!

— Хосе, ну что ты, в самом деле, — поддержал ее акробат. — Пусть едет с нами. Мы ж не зурги какие, бросать человека в беде.

— Зурги, не зурги, — проворчал старший. — Только мы едем в Мадарис. Оно тебе надо, мальчик?

— Мадарис так Мадарис, — пожал плечами Стриж. — Хороший город. Красивый.

— Там поблизости беспорядки, — тихо объяснила Павена. — Может быть опасно.

— Так поехали в Найриссу, — снова пожал плечами Стриж. — Сдался вам этот Мадарис.

— Ты можешь катиться хоть в Найриссу, хоть к шисову дыссу, — отрезал Хосе. — А мы завтра утром едем в Мадарис. Мне нужно забрать оттуда мать.

— Сейчас там наверняка никого из артистов, — вмешалась акробатка Лусиа. — А нам надо перед зимой заработать хоть что-то.

— Хочешь, поехали с нами, — предложила Павена. — Вряд ли кузнец будет искать тебя там.

— Оружейник, — упрямо поправил ее Стриж. — И вообще… я просто хочу съездить в Мадарис. К тете.

Павена хихикнула и погладила под столом его руку, Хосе покачал головой и уткнулся в кружку, а Лусиа с братом занялись остывающей похлебкой.

Вскоре циркачи отправились на площадь Единорога, давать последнее перед отъездом представление. А Стриж пошел наверх, чуток полениться перед бессонной ночью. За простыми, но добротными дверьми было тихо, лишь в дальней комнате лениво переругивались две девицы. Стриж уже отпер замок выданным Павеной ключом и наполовину открыл дверь, но что-то показалось неправильным…

Дверь распахнулась и с силой ударилась об стену. Там, где мгновение назад было горло Стрижа, просвистела сталь. А сам Стриж уже вертелся волчком, отбиваясь от вооруженного длинным кинжалом убийцы. Нырок, поворот, бросок — и через пару секунд Стриж прижимал к полу чернявого парня, слегка постарше и покрупнее его самого.

— Удобно на мне? — осведомился побежденный, глядя на Стрижа наглыми, похожими на крупные маслины глазами. — Или ты собираешься меня поцеловать?

— Почему бы и нет, — протянул Стриж, нежно поглаживая отнятым кинжалом смуглую шею противника. — Такой случай! И лежать удо…

Не успел он договорить, как парень вывернулся и после короткой борьбы ткнул его носом в пол, заломив руки.

— Так удобнее, братишка, — усмехнулся он, пряча кинжал в ножны за широким поясом. — Вставай, лентяй.

Стриж вскочил, снова готовый к нападению. Но нежданный гость уже сидел с ногами на кровати и копался в сумке. Через миг он победно извлек из нее коричневую бутыль с длинным горлом.

— О, какие изыски, — восхитился Стриж, отряхнулся и уселся рядом. — И не жалко кардалонского?

— За твою удачу, брат, — вмиг посерьезнев, Шорох поднял бутыль и отхлебнул.

— За удачу, — отозвался Стриж, принимая из рук брата бутыль и делая глоток.

— Ты уверен, что стоит ехать с цирком? Это долго.

— Нормально. Лишние три дня погоды не сделают.

Шорох покачал головой, вздохнул, хотел что-то сказать.

— Не бойся за меня, — опередил его Стриж. — Амулет будет действовать четыре недели, успею. — Он подергал серьгу. — И… просто не бойся.

— Это дело дурно пахнет, а ты всего лишь мальчишка, ставший мастером теней пару месяцев назад. На такие дела нужен кто-то посерьезнее. Лучше бы Воплощенный.

— Любое наше дело дурно пахнет, зато хорошо оплачивается, — пожал плечами Стриж и отхлебнул еще вина.

Ну, не Воплощенный — а кто их видел, Воплощенных-то? Ничего, он справится. Мастер не дал бы ему заказа, который невозможно исполнить.

— Пусть бы Седой ехал! Он старый, опытный, а сдохнет — не жалко. — Орис отнял у брата бутыль и поставил на пол. — Хватит пить. Когда вернешься, я тебе дюжину кардалонского поставлю. Хоть всех девочек Устрицы напоишь.

— А давай, как вернусь, махнем в Найриссу? Хочу на море. — Стриж мечтательно зажмурился. — Купим лодку… затеем рыбалку… Может, повидаемся с Леей и Кончитой, а, братишка?

— Махнем и повидаемся. Ты главное вернись.


Имперский тракт, к северу от Суарда

На следующее утро, едва рассвело, циркачи покинули столицу в головном фургоне обоза, вместе с купцом и его помощником. Удачно сбывший мануфактуру из Дремлинских предгорий купец вез обратно расписную керамику из голубой глины, что добывается на берегу Вали-Эр. А чтобы не скучать в дороге, взялся довезти артистов до поворота с Имперского тракта на Дремлинский.

Отрабатывать проезд пришлось Стрижу: купцу уж очень по вкусу пришлось мурлыканье под гитару. Придумывать на ходу мелодии и лениво перебирать струны Стриж мог часами, думая о своем и любуясь пейзажами. А любоваться было чем: по сторонам вымощенного трехсаженными плитами и обсаженного оливами тракта раскинулись поля, сады и виноградники, среди зелени там и тут виднелись беленые домики и ветряные мельницы. Временами, когда дорога поднималась на холм, справа виднелась широкая, в четыре перестрела, гладь Вали-Эр.

— И что вас несет в Мадарис, — незадолго до обеда посетовал купец, оглядывая разморенных жарой попутчиков. — Не слыхали, что ли, что там беспорядки? Все оттуда, а вы туда. Вот ты, Стриж!

Купец ткнул в него толстым пальцем с аккуратно подпиленным ногтем. А Стриж в который раз подумал: какой шис дернул его назваться случайной девице настоящим прозванием, а не любым выдуманным именем? Не так важно, конечно — все равно никто кроме Мастера с учениками его так не зовет, да и Хисс позаботится, чтобы все видевшие его слугу позабыли и внешность, и имя.

— Ты ж небось и меча в руках не держал никогда, — продолжил купец. — Да и зачем тебе меч? Вот что ты забыл в Мадарисе? Денег думаешь заработать… а поехали со мной к гномьим горам. Богатый, спокойный край, самое место для музыканта. Уж там тебе всяко лучше будет, чем под боком у этого нечестивца, забери его Мертвый.

Стриж слушал, кивал и потихоньку любопытствовал: а что за пророк? Откуда? А что там, под Мадарисом, делается? К сожалению, ничего полезного купец не знал. Слухи о гибели генерала Альбарра с полком пехоты догнали его уже в дороге, да и ехал он не через Тизаль, а много западнее.

Медного генерала купец искренне, до слез, жалел.

— Какой герой был! И зургов разбил, и Полуденной Марке укорот дал, и разбойную нечисть на юге повывел. А как его солдаты любили! Племянник мой под его началом служил, лет десять тому. До сержанта дослужился. Уж как хвалил генерала! При нем и порядок, и учеба — представь, заставлял солдат арифметику и историю с географией учить, чтоб, значит, дурить некогда было. И мундиры из лучшего полотна шили, по полтора империала за шутку! — Купец вздохнул, припоминая дивные прибыли.

К восхвалениям покойного Медного присоединились и помощник купца, и возчик, правивший фургоном. Даже молчун Хосе нашел несколько добрых слов для Фортунато Альбарра.

— Вот что толку от империи, а? Все эти шеры, дери их Мертвый, весь этот Конвент, — сокрушался купец. — Что бы им не послать какого светлого шера, да сделать из охальника кебаль на палочке? Да как у него язык повернулся назвать покойную королеву демоницей и потребовать казни принца с принцессой? И ведь есть сумасшедшие, верят. Тьфу! И Конвент — тьфу! Скоро вся Валанта заполыхает, а им и дела нет. А все темные! Будь у нас, как у людей, светлый придворный маг, давно бы навел порядок…

Вскоре от сетований купца у Стрижа начало сводить скулы, и он снова взялся за гитару. Слава Светлой, под ленивое бренчанье обиженные складки у губ купца разгладились, хмарь сменилась светлой грустью — а главное, он замолчал.

Так, под разговоры и гитарные импровизации, миновали первые три десятка лиг. Обоз двигался споро, останавливаясь лишь на ночь в маленьких городках или селах. Циркачи давали короткое представление, собирали скудные медяки и устраивались на сеновале.

В первый же вечер Хосе оттаял: с менестрелем труппа заработала чуть не вдвое больше, чем обычно. Недовольна была лишь Павена — слишком уж ласково, на ее взгляд, белобрысому гитаристу улыбалась хозяйка сельской таверны, вдовушка в самом соку, и слишком уж часто он улыбался в ответ. Недовольство фокусницы прошло, лишь когда Стриж, что-то неубедительно пробормотав насчет духоты на сеновале, прихватил одеяло и утащил ее ночевать на свежем воздухе, прямо на плоской крыше сарая.

Там же, под алмазной россыпью звезд на бархатном камзоле Хисса, Стриж услышал историю Павены. Грустную и обыкновенную историю.

Позапрошлой весной она потеряла отца, когда на их фургон напали лихие люди, мать же ее умерла намного раньше. Павене повезло, что она отходила от стоянки искать жалей-траву, когда разбойники резали артистов. Она спряталась в лесу и вернулась к догорающим остаткам фургона, чтобы похоронить изувеченные тела отца, двух женщин, одну из которых она иногда называла мамой, и дядюшки, качавшего ее на коленях и рассказывавшего сказки на ночь, сколько она себя помнила.

— И после этого ты снова на дороге? — спросил Стриж, накручивая на палец длинный темный локон.

— Это моя жизнь. Другой я не знаю, да и знать не хочу. — Она перекатилась на спину и закинула руки за голову, подставляя зацелованные груди лунному свету. — А смерть… все там будем, рано или поздно.

За следующие дни Павена научила его нескольким простым, но эффектным фокусам с картами. Она смеялась, что с такими руками и артистичностью он мог бы стать великим фокусником или профессиональным шулером. На это Стриж отвечал, что работа фокусников и шулеров больно нервная, так что он останется простым музыкантом.

— Простому музыканту надо уметь себя защитить, — говорила она, жонглируя двумя парами идеально сбалансированных и отточенных ножей с отлично знакомым Стрижу клеймом мастера Ульриха. — Дальше к северу неспокойно. Разбойники и Лесные Духи. — Лицо ее становилось вдруг таким же твердым и острым, как клинки в руках. — Учись, Стриж. Пригодится.

Он учился. Но оружие валилось из рук, а при виде порезанного пальца он побледнел и чуть не расстался с завтраком. Глядевший на это безобразие Хосе лишь сплюнул и велел Павене не тратить времени зря и подарить мальчику пяльцы. На что Стриж вспыхнул, заявил, что научится, всем покажет, вытребовал нож и тут же уронил его под колеса фургона.

— Отличный нож испортил! Восемь сестриц! — ругался Хосе, разглядывая погнутое лезвие.

— Ничего, — успокаивала его Павена. — У меня есть запасной.

Но больше своих ножей в руки Стрижу не давала.


Казалось, эта долгая дорога пролегает через какой-то другой, чуждый горожанину, но притягательный мир. Однообразные пейзажи, мерный скрип фургонов, разговоры купцов, схожие, как близнецы, маленькие городки, одинаковые представления и незнакомые лица — как листья, плывущие по осенней реке.

На пятый день добрались до развилки. Купец в последний раз предложил менестрелю отправиться с ним к гномьим горам. Получил отказ и, на всякий случай велев, если что, искать его контору в Дремсторе, на улице Золотой Кирки, повернул обоз на запад. А пятерка артистов направилась дальше на север пешком.

Хоть они потеряли в скорости, зато Стриж перестал ощущать себя братом-близнецом полосатого котяры, днями напролет дрыхнущего наверху фургона, подставляя солнышку то один бок, то другой. Деревеньки по дороге попадались часто, но они останавливались не в каждой. А после полудня седьмого дня добрались до первого после столицы крупного города, Беральдоса.

Глава 5. О надеждах и разочарованиях

…черный океан вечности выкинул на берег существо. Было оно ни на что не похоже, ибо каждый миг меняло форму и цвет. Лишь голос его оставался неизменным: существо плакало.

— Надо утешить его, — сказала Райна. — Оно успокоится и будет с нами играть.

— Надо прогнать его, — сказал Хисс. — Если оно слабое, с ним будет скучно. А если сильное, оно захочет отобрать наш прекрасный мир и разрушит его.

Райна не стала спорить, лишь покачала головой и бесстрашно, ведь боги не знают страха, подошла к существу и ласково спросила:

— Кто ты?

Существо затихло, став похожим на клубок теней и бликов.

— Мое имя Карум, — ответило оно. — Кто вы и что это за место?

— Мы Близнецы, — ответил Хисс. — Это наш берег. Но откуда ты? В океане нет островов, а берег пуст.

Карум замерцал — может, засмеялся, может, пожал плечами.

— Есть многое на свете, — сказал он. — Злые демоны отняли у меня все, выгнали из дома и хотели убить. Есть ли в вашем мире великие воины, способные поразить демона?

— Мы не будем воевать с демонами и создавать демонов, — ответила Райна. — А ты отдохни и сотвори себе новый мир.

— Не могу. — Карум замерцал сильнее. — Демоны отняли мою творящую силу. Теперь я не бог, а лишь дух-скиталец, и нет мне нигде приюта.

Пожалели Близнецы скитальца, поделились творящей силой и назвали братом. Но не знали Близнецы, что замыслил коварный демон Карум завладеть их силой и миром Райхи.

Катрены Двуединства


7 день пыльника, Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

Сквозь щель в шторах королевской опочивальни пробивались лучи солнца, прочерчивая золотые полоски на узком лице девушки, читающей вслух из толстой книги с желтыми пергаментными страницами. Волнистые черные волосы выбивались из простого узла на затылке и лезли в глаза.

Шуалейда то и дело заправляла непослушную прядь за ухо.

— …много столетий жили люди в мире и согласии, и смешались в шерах стихии. Малая часть детей Синего Дракона ушла жить в моря, и с них начался род русалок и сирен. — Напевный голос сумрачной колдуньи плыл в полумраке, рисуя из пылинок волшебные картины.

Шуалейда перевернула страницу и кинула короткий взгляд на отца. Седой, с запавшими глазами, исхудавший король полулежал на груде подушек и, казалось, спал.

— Читай дальше, девочка моя. — Бесцветные губы короля шевельнулись, из-под мохнатых бровей блеснули темные глаза. — Мне нравится слышать твой голос.

— Конечно, отец.

Выученные наизусть слова лились сами по себе, обволакивали хворого короля жемчужной белизной и впитывались в сухую кожу. Улыбка не сходила с губ Шуалейды, а спина оставалась прямой, чтобы отец, упаси Светлая, не заметил, как она устала лечить его. Вот уже месяц он не покидал покоев. Королевский лекарь поил его бесчисленными снадобьями и улыбался: ерунда, ваше величество, вот пройдет летняя жара, и вы снова будете бодры и полны сил. Вы же Суардис, а Суардисы всегда отличались великолепным здоровьем!

Отличались ровно до тех пор, пока верная дочь не разлучила отца с его любимой, и благословение не превратилось в проклятие.

— На сегодня достаточно, ваше величество, — послышалось из угла, где на столе рядами выстроились склянки с настоями. — Выпейте, это придаст вам сил.

К кровати подошел дру Альгаф Бродерик, королевский аптекарь. В руках он держал бокал, пахнущий тархуном и медом.

Шуалейда помогла отцу приподняться и подсунула под спину еще одну подушку. Король поморщился собственной слабости, выпил содержимое бокала и посмотрел на дверь, явно ожидая появления канцлера с докладом о текущих делах.

— А теперь вашему величеству надо немножко поспать. — Дру Альгаф забрал у короля пустой бокал.

— Сколько можно спать, — проворчал король. — И позовите канцлера. Я еще не совсем трухлявый пень.

— Разумеется, ваше величество, — покивал гном. — Только сначала немножко поспать. Всего минуточку.

— Шуалейда, девочка моя! Скажи этому упрямцу, что со мной все в порядке.

— Конечно, отец, с вами все в порядке, — ласково улыбнулась Шу. — Вы скоро совсем поправитесь. А пока вы позволите зайти герцогу Альгредо?

— Да! Позовите этого пройдоху! Он задолжал мне партию в хатранж… после обеда… — Последние слова потонули в зевке, глаза короля закрылись и послышалось сонное сопение.

Дру Альгаф прислушался к его дыханию.

— До завтра хватит, ваше высочество. Но… — Он скорбно покачал головой. — Вот, выпейте. Два глотка.

Шуалейда подрагивающими руками взяла бутылочку, отпила и сморщилась от горечи.

— Спасибо, дру Альгаф. Не знаю, что бы мы делали без вас.

Дру Альгаф Бродерик пожал плечами и сочувственно вздохнул.

— Все то же самое, ваше высочество. Мои настойки уже не помогают. А вам надо немедленно в постель. Нельзя так себя выжимать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Теперь пожала плечами Шуалейда и поднялась, тяжело опершись на подлокотник. Гном распахнул перед ней дверь и поклонился.

— До завтра, дру Альгаф.

В малом кабинете, примыкающем к спальне, маялся, пытаясь читать какие-то бумаги, королевский секретарь. Едва Шуалейда вошла, он вскочил.

— Ну? Как его величество? О, простите, ваше высочество…

— Без изменений, шер Бенаске. Не пускайте никого, кроме ее высочества Ристаны, герцога Альгредо, полковника Альбарра и капитана Герашана, — повторила Шуалейда то же, что говорила весь этот месяц, с тех самых пор, как пришли вести с севера.

Упаси Светлая, кто-то расскажет королю о мятеже! Он и так еле жив после скандально прерванной свадьбы Шуалейды с кронпринцем. Хорошо еще, что газеты почти не муссировали эту сплетню — прислушались к вежливому пожеланию Энрике «не злить сумрачную колдунью, у нее и так стресс». А может быть, к вежливому пожеланию МБ добавилось и не менее вежливое — самого императора. Ну, по крайней мере, газеты Метрополии тоже очень быстро замяли эту тему.

Огонек надежды в глазах шера Бенаске угас. Шер съежился и кивнул. Шуалейда попрощалась и покинула королевские покои: твердым шагом, гордо расправив плечи.

— А, вот и наша дорогая сестра, — раздался властный, глубокий голос старшей принцессы.

Не глядя на сестру, Шуалейда обозначила реверанс. На очередные препирательства не было сил. Их не было даже на досаду: Ристана явилась одна, без полпреда Конвента.

Шер Бастерхази все еще не приехал.

Плохо. Он мог бы остановить мятежников, если план Шуалейды не удался.

Или наоборот, хорошо. Кто знает, как она отреагирует на предателя? И как предатель отреагирует на нее. После того, как Бастерхази расстроил ее свадьбу с кронпринцем, они не общались. Он уехал. Сказал, в Хмирну, к Дайму. А потом на Глухой маяк, проводить какие-то исследования.

Именно тогда, когда он был нужен больше всего!

Когда в Валанте вспыхнул мятеж — и остановить его некому.

То есть Шу могла бы. Запросто. Смести взбунтовавшихся селян вместе с мятежными городами. Как смела орду зургов. Вот только селяне — это не зурги. Это граждане Валанты, замороченные лжепророком. Среди них наверняка полно грабителей, разбойников и ворья, но куда больше простых людей, которым нечего противопоставить сумасшедшему менталисту. И убивать их…

Нет.

Даже не потому, что если она покинет отца, он не проживет и трех дней.

Даже не потому, что ее назовут чудовищем и десять поколений будут пугать ее именем детей.

А потому что нельзя убивать людей вот так просто, за то что оказались не в том месте и не в то время. Чем она тогда лучше Люкреса? Или темного шера Бастерхази? Они тоже идут к великой цели, не обращая внимания на потери. А что среди потерь чуть не оказалась сумрачная девчонка, никого из них не волнует.

Шуалейда сжала томик Катренов и постаралась успокоиться.

Тьма в ней бурлила, рвалась наружу и требовала — мести! Справедливости! А света, чтобы усмирить ее, не было. Сумрачный дар не предназначен для лечения. Отдав весь свой свет, она сама осталась наедине с тьмой.

— Светлого дня. Прошу простить, неотложные дела, — буркнула Шу, не поднимая глаз, и попыталась пройти мимо.

Ристана заступила дорогу.

— Не изображайте светлую голубку. Мы все знаем, что его величество занедужил из-за вас. И вы прекрасно знали, что этим закончится! Но разве здоровье короля может быть важнее ваших капризов!

Ристана презрительно поджала губы, а Шуалейда вцепилась в томик Катренов, как в единственное, что могло бы удержать ее на поверхности ее собственной тьмы.

Тьма же кипела, болела и спрашивала: мои капризы? Люкрес спрашивал моего мнения, устраивать ли ему в Суарде сумасшедший дом?! Как будто я рвалась из безопасного захолустья в эпицентр интриг!

О, только дай мне повод, шептала тьма.

Только тронь.

Ты не представляешь, с каким наслаждением я докажу всем, что я — чудовище! И ты ничего, ровным счетом ничего не сможешь с этим поделать, дорогая сестра!

Дай, дай же мне повод убить тебя, посмотреть, так ли красна твоя кровь, как кровь светлого шера Дюбрайна. Так ли сладка твоя боль, как его. Придет ли темный шер Бастерхази спасти тебя, как пытался спасти его…

Наверное, спас.

Он сказал, что Дайм жив. Дайм у Алого Дракона.

Дайм вернется.

А она… без Дайма, но наедине с тьмой… она справится.

— Позвольте пройти, — очень ровно сказала Шу, не позволяя завихрениям вьюги под ногами выплеснуться дальше, заморозить Ристану и ее фрейлин, погрузить весь Риль Суардис в ледяной сон.

До возвращения светлого принца Дайма.

Славная была бы сказка.

— Ступайте. — Ристана жестом велела фрейлинам посторониться. — Лучше бы вы убрались в монастырь, — добавила она в спину Шуалейде.

Фрейлины зашушукались, возмущаясь тем, что опасная сумасшедшая ходит по королевскому дворцу.

Да, шептала тьма. Я сумасшедшая. Я опасна. Разве вы не слышите, как воет ветер на моем чердаке? Нет? Слушайте лучше! И можете в своих мечтах жечь меня, как жгли пособников Ману Одноглазого. Только, боюсь, сжечь грозу не сможет никто.

Раз уже это не удалось даже темному шеру Бастерхази, чистому божественному пламени.

Проклятому предателю.

Предатель.

Когда же он вернется?

Вернется ли он один — или с Даймом?

Нужна ли будет Дайму она, вечно голодное чудовище?

«Дай. Дайм. Дайм. Дай», — шептала тьма внутри нее. На каждый шаг. Каждый из двухсот шести шагов от королевских покоев до башни Заката.

Силы оставили Шу ровно за три шага до дверей. Увешанные портретами стены Цветочной галереи закружились, утренний свет померк. Сильные руки подхватили ее у самого пола и куда-то понесли.

— Опять, — сквозь серую вату изнеможения пробился голос Энрике. — Ты собираешься лечь в траву раньше короля? Что я скажу полковнику, когда он вернется из ширхабом нюханной Хмирны?

При упоминании Дайма в глазах защипало, ком в горле разбух и потек слезами.

— Молчал бы, — прошипела Бален. — Твои шуточки…

Энрике виновато вздохнул, опустил Шуалейду на диван в гостиной и коснулся ладонями ее висков. Тупая, забившая всю голову боль ожила и потянулась к его рукам. Жемчужное сияние слегка разогнало серую муть.

— Ты вернулся, Энрике. Один? — Шу еле разлепила губы и глаза: усталое лицо капитана двоилось и расплывалось.

— Один.

— Ширхаб… — она снова закрыла глаза. — Спасибо, хватит. Тебе не стоит рисковать.

Светлый шер Герашан еще раз вздохнул и убрал руки: он прекрасно знал предел своих возможностей. И их никак не хватало ни на исцеление короля, ни на восстановление Шуалейды.

Исцелить короля мог бы разве что Светлейший, и то не факт. Так что оставалось лишь поддерживать его жизнь и надеяться, что король доживет до совершеннолетия своего наследника.

— Ну-ка, садись, пей. — Бален обняла Шуалейду, помогла приподняться. Губ коснулась чашка, ноздри защекотал вкусный, сытный запах. — Пей, кому говорю.

Шу сжала губы и покачала головой. Или ей показалось, что покачала.

— Не смей, — просипела она. — Я тебе что, упырь?

— Пей и не возмущайся. Все равно обратно не зальешь.

Губ снова коснулась чашка. Сопротивляться манящему запаху Шу уже не могла: правда ведь, обратно не зальешь. С каждым глотком в голове прояснялось, дышать становилось легче. Лепестки солнечных ромашек, фейская пыльца и двенадцать капель крови светлой ире делали свое дело. Наконец, последний глоток был выпит. Хотелось еще, очень хотелось. До головокружения. Укусить руку, что держит чашку, и пить, пить жизнь и светлый дар…

Шу оттолкнула подругу, зажмурилась, глубоко вздохнула… и резко открыла глаза. В гостиной, полной живых цветов, пахло страхом. Болью. Ненавистью. В эфирные потоки вплетались нити эмоций. Мясистых, трепещущих, живых, словно деликатесные голубые водоросли в прогретой солнцем воде. Вкусно…

— Баль, что это?

— А… бие Убеда приходил, — пожала плечами Бален. — Я подумала, чего ждать… и выкупила один приговор.

— Пошли, провожу наверх. — Энрике подал Шу руку. — Тебе надо восстановиться.

— Ты прав, надо. Но сначала скажи мне, Бастерхази отказался возвращаться?

Она по привычке мысленно потянулась к Энрике: узнать все, не тратя слов. Но тут же скривилась от пронзившей голову боли. Какая насмешка! При собственном Источнике регулярно получать магическое истощение! Злые боги, как же сложно учиться только по книгам! Она перечитала уже половину библиотеки, изучила сотни заклинаний, но толку-то! Умные книги предназначены для светлых или темных, но не сумрачных. И что делать, если светлым советуют одно, темным — противоположное, а ей не годится ни то, ни другое…

— Тихо, Шу. — Энрике на миг приложил ладони к ее вискам. — Я тебе все расскажу потом. Идем.

Шу согласно прикрыла глаза: ни кивать, ни говорить она все равно не могла. Только обнять Энрике за шею и позволить отнести себя на последний этаж башни, в лабораторию.

С каждой ступенькой запах страха усиливался. Струйки превращались в ручейки и мгновенно впитывались в иссохшую, истощенную ауру.

Она уговаривала себя потерпеть еще чуть — чтобы, упаси Свет, не задеть Энрике — но уже тянулась к распятому над мраморным кругом смертнику. Он уже достаточно испугался, разглядывая клещи, хлысты и прочие инструменты из подвалов Гнилого Мешка. Даже обсидиановый лабораторный стол и жаровня для зелий казались ему принадлежностями пыточной.

— Извольте, ваше высочество, — ровным тоном сказал Энрике, опуская ее на пол около круга. — Все готово.

Преступник был прикован за руки и за ноги к металлическим столбам. Крепкого сложения, лет под сорок, в шрамах и татуировках, с грязными патлами. Глядит исподлобья, злобно щерится. Ни капли раскаяния, только ненависть и страх, страх и ненависть.

— За что приговорен? — тихо уточнила Шу.

— Подпольный работорговец. Рудники пожизненно.

Что ж, этого следовало ожидать, раз его выбирала Бален. У нее особое отношение к работорговцам.

— Годится.

Энрике коротко поклонился и ушел вниз по лестнице. Шу еле дождалась, пока за ним захлопнется дверь башни Заката…

Ровно через секунду работорговец заорал. На каком языке он орал, какие проклятия призывал на ее голову, о чем молил, Шу не слушала. Она купалась в водопадах ненависти, ужаса, отчаяния — и, наконец, оживала.

Через час с небольшим, когда Шу дремала, свернувшись калачиком в кресле, пришел Герашан с двумя гвардейцами. Он щелчком пальцев снял с бывшего работорговца оковы и провел быструю диагностику:

«Здоров, эмоционально-психическое истощение в пределах допустимого. Ментальный возраст восемь лет», — мысленно отчитался он Шуалейде. Затем вывел бывшему преступника из транса и кивнул рядовым:

— Отведите везучего шисова сына в Алью Райна. Он теперь полноправный законопослушный гражданин.

Гвардейцы подхватили седого, недоуменно оглядывающегося мужчину под руки и повели прочь.

— Кто вы? И где я? А что за девушка? — начал задавать вопросы тот.

— Мы твои друзья, парень. Ты был болен, тебя вылечила ее высочество.

— Сама принцесса? Ух ты! А чем болен?

Гвардеец терпеливо отвечал: с потерявшими память нужно мягко, чтобы они адаптировались в новом для себя взрослом мире. Этого Шу стерла аккуратно. До вполне разумного и в то же время юного возраста, когда психика гибкая. Халлир Белый и сердобольные прихожане поначалу ему помогут, а дальше у него будет работа при муниципалитете — грузчиком, дворником, мусорщиком, может быть помощником писаря… На что ума хватит.

Определенно везучий шисов сын. Первого такого Шу стерла слишком далеко, ему пришлось заново учиться говорить. С одной стороны, незавидная участь. С другой — лучше, чем остаток жизни провести в рудниках или каменоломнях, выкашлять легкие и сдохнуть на цепи.

— Ну, рассказывай, Энрике, — глубоко вздохнув, попросила она.

— Сообщить Бастерхази о мятеже мне не удалось, — начал капитан, сев во второе кресло. — Он закрылся на Глухом Маяке какими-то сумасшедшими щитами. Местные в один голос говорят, что над Маяком каждую ночь полыхает, в прибрежных селениях появились призраки, но сам колдун как уплыл месяц назад, так не возвращался. Идти на остров никто не согласился даже за сотню золотых. Так что… — Энрике закончил тирадой на смеси зуржьего и тролльего.

Шуалейда повторила ее с вариациями и стукнула кулаком по подлокотнику.

Единственный раз Валанте потребовалась настоящая помощь полпреда Конвента — и вот вам шисовы хвосты. Бастерхази нет, связи с ним нет, ничего нет. Хиссово отродье!

— А что с Конвентом, Шу?

— Что. Полный дыссак. — Она тоскливо глянула на заливисто щебечущего удода на подоконнике. Птица тут же замолчала и сорвалась с места, лишь мелькнули яркие крылышки. — Светлейший уже отправил шера-прим, как только до Метрополии дошли слухи о бунте.

— Так это же хорошо?

— Просто замечательно. Если не считать того, что шера-прим нам в помощь вытребовал мой драгоценный жених, чтоб его мантикоры драли. И сам прибудет к нам в ближайшее время во главе двух полков кавалерии.

Энрике набрал воздуха, чтобы высказать все, что думает о сумасшедшем маньяке, по божескому попущению родившемся в императорской семье… но передумал. Лишь выдохнул и опустил взгляд, словно ища подсказку в рисунке мраморных прожилок.

— А может, нанять ткачей? Маловероятно, что у них получится лучше, чем у Медного, — вздохнул капитан. — Но вдруг…

— Уже.

— Уже? И?..

— И ничего. Уже полмесяца ничего. Да и не верится, что Люкрес повернет назад. Даже если ткачи выполнят работу.

— Полмесяца — мало. Если Мастер послал ткача из Суарда, ему только до Иверики добираться десять дней, — постарался успокоить ее Энрике, но тут же сам засомневался: — Не подарим ли мы пророку еще одного последователя? Даже один мастер теней — серьезная сила.

— Не подарим. Я дала ткачам амулет Ясного Полудня, — ответила Шу и добавила, видя удивление капитана. — Да, я взяла его из сокровищницы. Без ведома отца. Это так важно?

Быстрый, нервный топот на лестнице не позволил Энрике ответить.

— Скорее, ваше высочество, королю плохо! — не добежав до верха, позабыв об этикете, закричал Бертран Альбарра.

Без лишних слов Шуалейда вскочила и помчалась вниз — уже понимая, что поздно, поздно…

Глава 6. О масках и ножницах

…о гильдии предпочитают не говорить вслух. Простолюдины считают, что любое упоминание ткачей привлекает внимание Темного Хисса. Поэтому, если необходимо обозначить ткача, люди показывают ножницы: смыкающиеся указательный и средний пальцы. Из того же страха никто и никогда не станет называться мастером теней, таковым не являясь…

Методичка МБ по работе с населением

5 день пыльника. Беральдос, север Валанты

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Беральдос встретил циркачей неприветливо. Высокие розовато-серые стены вздымались над садами предместий, солнечные блики прыгали по начищенным шлемам и кирасам стражников, через ворота сновали селяне, купцы и шеры. Как и в столице, жизнь в Беральдосе кипела и бурлила. Но, в отличие от Суарда, не было в нем мира и спокойствия. Слишком внимательные стражники, слишком торопливые торговцы, слишком много нищих — не прохиндеев, а растерянных и несчастных людей, обездоленных мятежом.

— Пятнадцать, — бросил усталый стражник в воротах.

— Так по два динга же… — возразил Хосе.

— Не нравится, уматывайте.

— Все дорожает! Хлеб по три сестрицы, где ж это видано… — пробормотал ремесленник, стоявший в очереди за Стрижом.

— Проходите, не задерживайтесь, — сердито рыкнул стражник, получив мзду. — Бродяги.

Хосе повел труппу на постоялый двор у западной стены. Унылый хозяин приветствовал четверку жонглеров по именам и подсел за стол. Стриж в разговор не встревал, больше слушал и запоминал.

Трактирщик кидал тоскливые взгляды на пустой зал, жаловался на дороговизну, что свежего мяса не достать. Купцов нет, все едут или по реке, или западнее, через Дремстор. Торговля заглохла, горожане припрятали кубышки, город полон голодных оборванцев.

— Неудачное время вы выбрали, — качал головой Гонзалес, как циркачи называли трактирщика. — Кому сейчас нужен цирк? Хлеб вздорожал вдесятеро. Стража гонит бродяг, да без толку. Нищих только прибывает. Приюты Светлой переполнены.

Хосе кивал, обещая не попадаться страже на глаза, и мрачнел. Вместо прибыли поездка грозила обернуться сплошными убытками. Все оказалось хуже, чем казалось из столицы — и теперь циркач жалел, что не воспользовался предложением купца и не повел труппу к гномьим горам.

«Скорость и осторожность, осторожность и скорость, — думал Стриж, прислушиваясь к разговорам. — Жаль, если циркачи испугаются, удобное прикрытие. А может, оно бы и к лучшему, целее будут…»

Он не желал себе признаваться, что успел привязаться к случайной попутчице. Подумаешь, несколько ночей под одним одеялом. Но зачем Хиссу лишние жертвы? Хватит с него обильной жатвы среди мятежников. Пусть уж она живет — где-нибудь подальше и от мятежа, и от внимания Темного Брата. А Стриж подберется к пророку и так, без цирка.

Между столом циркачей и входом, заедая кислое пиво острыми колбасками со ржаным хлебом, семеро мужчин то громко смеялись, то заговорщицки понижали голоса. Они зашли в таверну через четверть часа после артистов, заняли самый большой стол и велели подать жаркого. Наглые, жадные рожи, куртки дубленой кожи и тесаки, плохо спрятанные под полами, выдавали лихих людей.

Каждый раз, когда пропитые голоса отпускали особо смешные шуточки и сами же над ними ржали, Хосе косился на них и ежился, а Лусиа с Павеной вздрагивали. Стрижу хотелось сказать: да идите же отсюда скорее, хоть через окно! Но домашний лопушок-менестрель, шкура которого все больше натирала подмышками, не сообразил бы, да и не стал бы лезть.

— …Армия справедливости… нужны смелые люди… Пророк ценит… — доносилось от разбойной компании: похоже, жилистый тип в круглой матросской шапке вербовал мятежникам подкрепление.

Стриж прислушивался — этот тип, по прозванию Ревун, выдавал очень полезную информацию. Настолько полезную, что Стриж решил наплевать на безопасность артистов. Картина вырисовывалась обнадеживающая: Пророк идет к Иверике, что между Беральдосом и Мадарисом. Кроме самого Пророка, нет ни одного дельного начальника, только мелочь. Все окрестные шайки влились в банду, главари грызутся за кусок пожирнее. Охраны у Пророка много, но бестолковой…

Нерешительность циркачей сделала свое дело. Утолив голод и обсудив, что хотели, головорезы обратили внимание на девушек. Бородатый, воняющий чесноком и перегаром тип вразвалочку подошел к артистам и схватил Лусию за плечо.

— Пошли, красотуля! С этими хлюпиками небось позабыла, что такое настоящий мужик? Я тебе напомню, детка.

Остальные шестеро поддержали его, не вылезая из-за стола, хохотом и неприличными жестами.

— И подружек прихвати! — велел вербовщик, ощупывая Стрижа сальным взглядом. — Мне эту, беленькую.

Еще двое поднялись с лавки и нарочито медленно пошли к артистам.

Лусиа попыталась выскользнуть, но разбойник держал крепко. Бледная и дрожащая, она сжалась. Рядом Хосе и Ишран замерли в сомнении. Ввязываться в драку — безнадежно. Отвернуться и отдать девушек на растерзание — совесть не позволяет. Сидевшая по правую руку от Стрижа Павена напряглась, под прикрытием стола вынула из ножен ножи.

На размышления Стрижу понадобилось полвздоха: доиграть лопушка и позволить вербовщику себя завалить — бессмысленно, шлюшке он ничего не расскажет и к Пророку не отведет. Удирать — глупо, такой источник информации на дороге не валяется.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Поиграем!» — мурлыкнула Тень, касаясь нежно, словно любовница.

Дальше все было быстро, просто и до противности приятно.

Стриж вспрыгнул на стол, метнул два ножа из рукавов. Тут же носком сапога разбил кадык самому ретивому бандиту. Тела грузно повалились. Три.

Кинул нож в разбойника, только оторвавшего зад от лавки. Одновременно из-за спины свистнули два лезвия, удивленно вскрикнула Павена. Один ее клинок вонзился в того же разбойника — он схватился разом за шею и за грудь, осел. Четыре.

Второй клинок Павены ранил пятого разбойника в плечо. Он схватился за свой нож, не обращая внимания на хлещущую кровь. Вербовщик зарычал, вскочил. Взмахнул тесаком. Седьмой бандит полез из-за стола, но слишком медленно.

Из горла рвется чужой голодный рык, сладкий запах крови будоражит ноздри.

«Служи мне, Стриж! Жертву, вкусно!»

В два прыжка Стриж достиг середины зала. Ударил в висок вербовщика — вполсилы, этот еще нужен живым. Пять.

Не глядя больше на бессознательное тело, поймал тесак. Перехватил руку предпоследнего разбойника, вывернул, сунул тесак ему под ребро. Шесть. Поднырнул под занесенный табурет, ребром ладони ударил по шее. Семь.

Тишина. Седьмое тело неспешно упало. Стриж отскочил, развернулся: последняя пара ножей готова сорваться в полет, жажда гонит вперед, на запах страха, к алой пульсации жизни.

«Остановись, хватит! — приказал сам себе. — Врагов нет. Жертвы кончились».

Разочарованно рыкнуло из глубины Ургаша: «Еще, мое!»

«Остановись. Ты не раб!» — приказал себе Стриж, убрал ножи. Стряхнул с рукава кровь.

«Остановись. — Вдохнул. — Успокойся. — Выдохнул. — Поиграли? Хватит».

Вдохнул.

Тень отступила, но недалеко. Ждет. Манит. Обещает силу и власть, обещает похвалу Брата.

Стриж медленно выдохнул.

«Продолжения не будет».

Вдох, еще медленней. Выдох. Возвращение.

Вынырнув в привычную реальность, Стриж осмотрелся. Гонзалес в своем углу, под стойкой, выдает себя позвякиванием посуды. Неожиданная храбрость Павены испарилась. Полный ужаса взгляд прикипел к первым двум убитым — нож в горле, нож в глазнице. Циркачи на месте, ошарашенные. Глядят то на семь тел, то на него.

Держа живых в поле зрения, Стриж вынул из трупов ножи. Тщательно вытер об одежду разбойников, свои сунул обратно в рукава, остальные два положил на стол перед Павеной.

Циркачи, за время схватки только и успевшие, что вскочить и достать оружие, попятились. Лусиа дрожала, уткнувшись носом в колени. Одна Павена решилась поднять на него несчастный и растерянный взгляд.

Стриж ободряюще улыбнулся ей.

Павены и циркачей было жаль. Домашнего мальчика, забывшего сменить выражение лица, пока за несколько секунд клал семерых бандитов, артисты испугались много больше, чем простых и понятных головорезов. И, увы, теперь пользы от цирка — ни на динг.

Кроме них, в таверне не было посетителей, а трактирщик… что ж, нет в Империи такого трактирщика, что не признает тайного знака Гильдии.

— Гонзалес, — бросил Стриж, и голова хозяина заведения показалась из-за стойки. — У вас на полу грязь.

Стриж указал на трупы, сложив пальцы особым образом. Гонзалес побледнел еще больше, хотя, казалось, его вытянутая физиономия на это уже не способна, и мелкими шажками вышел из-за стойки.

— Не извольте сомневаться, сейчас приберу, ваша ми…

Со страху трактирщик начал заговариваться. Но Стриж ожег его таким взглядом, что тот подавился.

— Э… почтенный менестрель…

— Нам нужна комната.

Трактирщик закивал и попятился. Циркачи потихоньку приходили в себя, с опаской поглядывая то на Стрижа, то на выход. На их лицах читалась отнюдь не благодарность.

— Эй, не разбегаться, — Стриж обратился к бывшим приятелям спокойно и твердо, как к маленьким детям. — Вам ничего не будет. Все хорошо, сидите тихо.

— Ты… ты не… — первой попробовала заговорить Павена.

— Нет, конечно. Зачем мне вас убивать? Пожалуйста, идите в комнату. Гонзалес проводит.

Трактирщик, только подобравшийся к двери на улицу, подобострастно кивнул и показательно опустил засов — он, мол, вовсе не намеревался сбежать, как можно!

— Кто он такой? Ты его знаешь? — шепнул Хосе провожающему артистов наверх Гонзалесу.

В ответ трактирщик съежился, дважды сомкнул прямые пальцы, изображая ножницы, и приложил палец к губам.

Ожидая, что вербовщик вот-вот очухается, Стриж прислонил его к стене, а заодно связал руки его же поясом. Найденный тощий кошель Стриж сунул себе в карман. Пригодился и чудом уцелевший на столе кувшин с пивом — Стриж плеснул кислятиной в лицо пленнику, чтобы тот быстрее пришел в себя.

Осторожные шаги на миг отвлекли Стрижа. От замершего на середине лестницы Гонзалеса исходили физически ощутимые волны нездорового любопытства пополам со страхом.

— Бие Гонзалес, вы что-то хотели? — тихо осведомился Стриж.

— Нет-нет, ни в коем случае! — Гонзалес попятился. — Может, вам что-нибудь нужно?

— Не беспокойте меня. И проследите, чтобы никто не беспокоил, — приказал Стриж. — Из дома не выходить!

— Слушаюсь, вашмилсть…

Вздрагивая и утирая лоб, трактирщик убежал наверх.

«Трус, предатель. Бесполезен», — мимолетно подумал Стриж, сгребая со стола горсть соленых орешков и подтягивая табурет поближе к вербовщику.

Глава 7. Смерть и кот

…феномен частичного вхождения Хисса в своих слуг, называемых Руками Бога, слабо изучен ввиду сложности общения с ткачами. Однако из слов тех ткачей, с которыми пошли на контакт, следует, что погружение в Тень вызывает некую эйфорию, чувство всемогущества и власти, что-то вроде принадлежности высшей силе. Эта эйфория настолько прекрасна и желанна, что ткачи охотно берутся за любые, самые сложные и опасные заказы. Они уверены, что в посмертии Хисс будет благосклонен к ним, и в следующих жизнях снова позволит служить ему.

Постоянное соприкосновение с божественной волей чрезвычайно сильно воздействует на психику ткачей. Большинство из них перестают ценить что-либо, кроме похвалы Хисса и стремятся во что бы то ни стало ощутить эйфорию снова.

Любые морально-нравственные ограничения, случайно оставшиеся в подмастерьях, после первых же исполненных заказов исчезают бесследно. Единственным мерилом правильности для ткача является воля Хисса.

С.ш. Рогнеда Призрачная, «Божественные Ножницы в Мертвой войне»


5 день пыльника. Беральдос, север Валанты

Мигель Хорхе по прозванию Ревун

С трудом продрав будто залепленные тиной глаза, Ревун увидел перед собой давешнего белобрысого актеришку, грызущего орешки и швыряющего скорлупки на пол. Попытался приподняться, и, помянув Хисса, плюхнулся обратно — шакалий сын связал его. Сквозь липкий, гудящий туман в голове всплыло последнее, что он видел — эта же смазливая физиономия с робкой улыбкой и тьмой Ургаша в глазах. Улыбка никуда не делась, только стала наглой и снисходительной, тьма же исчезла бесследно.

«Ткач. Проклятье! Вот везет на выродков. Надо ж было принять убийцу за шлюху! Но что ему надо? Неужели Пророк?!»

Пророк были единственным, что могло бы заинтересовать гильдию. Несущий Свет, Провозвестник Чистоты и Вечного Блаженства. Родной брат белобрысой твари, лишь прикидывающейся человеком: раз поглядев в глаза ткачу, Ревун больше не сомневался в том, что за сила помогает Пророку.

«Светлая, дай быстрой смерти, — сообразив, зачем убийца оставил его в живых, взмолился Ревун. — Не отдай меня отродью Бездны!»

— Ну?

Равнодушный голос словно ударил под дых, вышибив весь воздух.

— Ревун я. Шайка вот своя… была… — невольно Ревун скосил глаза вправо, где лежал в луже крови его помощник. Волна животного ужаса вновь накрыла его, на пару секунд лишив речи.

— Угу. С проповедником знаком?

Орешек захрустел на крепких зубах ткача.

— Знаком, а то. Вербую мужичье в Армию Справедливости, вот как этих…

Ревун кивнул на трупы, глубоко вздохнул, как перед прыжком в ледяное море, и принялся выкладывать все. Подряд. Пока он рассказывает — он жив, и даст Светлая, ткачу нужны только его слова, а не его жизнь.

Он сказал все — и как прибился к Пророку в самом начале, почуяв будущую кровь и выгоду. Пожаловался, что Пророк ему не доверяет. Никому не доверяет. И вместо сытной вольготной жизни под Пророком — кракеново дерьмо! Проповеди, молитвы, снова проповеди и молитвы! Баб не тронь, дома не жги, добычу всю отдай. И вокруг него одни фанатики! Как понадевали белые балахоны, последний разум и растеряли. А все равно Пророк их тоже не слушает. Вообще никого не слушает! И чуть кто не то слово скажет — все, измена, и на растерзание толпе. А толпа и рада. Верят каждому его слову, смотрят в рот…

— А ты, значит, не фанатик? — мягко спросил ткач.

— Нет! Я свободный человек! — Ревун поежился, вспомнив страшные глаза Пророка: черные, без белков, словно не человек, а демон. — После рудников-то, знаешь как! В кабалу не полезу, нет. Не дурак я. Был бы дурак, на руднике бы сдох… Что смотришь так? Нашему брату податься некуда. Думал, хоть этот… Я человек простой. С вожаком ссориться мне не в масть, а под ним жить можно. Лишь бы это, подальше от начальства и поближе к кухне.

— В кабалу не полезешь, говоришь, — хмыкнул ткач и разгрыз еще орешек: Ревуну показалось, что хрустнули не скорлупки, а его собственные кости. — С этого места поподробнее.

— Да что там, — вздохнул Ревун. — Он как глазищами своими страшенными сверкнет, так и все. С ума сходят. Были люди, стали эти, как их. Зомби, точно! Скажет Пророк «прыгай», и все прыгают. Скажет «умри», лягут и умрут. Я ж видел, слушай! Он сам к королевскому войску вышел. Полк, значит, строем на ворота. Мечи наголо! На рожах — месть, всех поубивают к сраным кракенам! Генерала-то их, Медного, ранил один их тех, зомбей. Людишки разбежались, ясно дело. Даже Чистые, на что дубье, и то усрались. А Пророку хоть бы хны! Влез такой на стену, весь в белом. Этот — и белом, а? И это, руками этак вверх, весь такой благостный… Я что тебе скажу, придурки они! Арбалетов нет, да? Один залп, и все. Готовенький Пророк. Нашпигованный! А они… эх…

Ревун сглотнул — в горле совсем пересохло.

Ткач снова хмыкнул, хрустнул орешками и понюхал кувшин с пивом. Сморщился, фыркнул. И глянул на Ревуна.

— Что, пить хочешь? Дрянь же.

Ревун кивнул, не понимая — издевается ткач или в самом деле пива предлагает?

Кувшин тут же оказался у рта, наклонился — пиво потекло по усам, по подбородку. А, надо же пить! — опомнился Ревун и сделал несколько глотков. Большая часть все равно пролилась на рубаху, груди стало мокро и липко. Но язык снова шевелился, а не присыхал к небу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ткач поставил пустой кувшин, кивнул: продолжай.

— Да что там… Рот свой поганый открыл, и все. Святостью всех заморочил. Голос-то у него нелюдской. Людского за пол лиги не разберешь, а этот — вроде тихо так говорит, а слыхать! На весь город слыхать, чуешь? Так это, мечи-то опустили, заслушались, и все. На колени. И слава Пророку. А кто не славу, тех свои же порвали. В клочья. А лица-то, лица, словно их Светлая в макушку поцеловала… — Ревун передернулся. — И так везде. С кем заговорит — все, был человек, и нет человека. Много, если один из сотни не сбрендит.

— И как тебе удалось не попасться? Или Пророку все равно, верят ему или нет?

— А я притворялся таким же чокнутым, как все. И на колени падал, и предателей топтал… Только в глаза ему не смотрел.

— И что глаза? — ткач закинул в рот еще горсть орешков и улыбнулся, добренько так.

Если б он вытащил тесак или прикрикнул, Ревун бы еще посомневался. Но после этой улыбки сам бы зарезался, да ножа нет.

— А как у тебя. Тьма. Как затеется проповедовать, так оно сразу… Будто не человек. Демонские глаза. Ужас ледяной! Смерть! Сам все про свет и чистоту, о народе радеет, а в нем — Бездна, вот те круг!

— Кто-нибудь еще рядом с Пророком это видит?

— Были такие, как же. Язык надо было за зубами держать потому что! Не в масть вякнул, и покойник. Может, кто еще притаился, да я не знаю. Вот те круг, не знаю!

На последних словах голос Ревуна сорвался. Ужас перегорел, и им овладела злость — на Пророка, на тупых дружков, сцепившихся с Темной тварью, на весь несправедливый мир.

— Не ори, — ткач поморщился. — Что этот самозванец проповедует, подробнее.

— Куда ж подобнее-то… Говорит, засилье Тьмы, всем дорога в Бездну. А единственный путь к спасению — уверовать, очистить землю от скверны и вознестись в Светлые Сады. Помешался на чистоте! Говорит, поля родить не будут, пока не рассеется тьма, и жены нечистые принесут нечистых детей, потому как неверные все… Кракеново дерьмо это. Всех женщин объявляет нечистыми и отдает на потеху толпе. Сам на них не глядит, чистоту блюдет. Воздерживается! А по ночам из его шатра мертвых пацанов тащут! — Ревун почти кричал: проклятый лицемер Пророк, собирает сливки, а другим за него умирать. — Ненавижу! Зачем подался к нему!

— Не поздновато раскаялся? Я не жрец, грехи тебе отпускать. — От насмешки в голосе убийцы Ревун увял. — Что там с армией?

— Сброд. Из толковых военачальников один Альбарра, и тот тяжело ранен. Пророк его бережет, лекарей к нему тащит. Говорит, генерал через страдания пришел к истинной вере. А по мне, Медный его морочит: дурь это, по деревням петлять. На той луне могли бы взять Иверику и дойти до Беральдоса. Народу-то много, одних солдат под тыщу, лихих сотни три, да селян толпень. Дисциплины никакой, окрестные села разграбили, скоро голодать начнут.

— Неплохо разбираешься для лихого человека.

— Так я ж на флоте служил четыре года, пока на рудники не угодил…

— И в порядке охраны разобрался?

— А то. Да там и порядка-то нет. Каждый вечер и каждое утро тычет наугад, в какой отряд попал, тот и охрана. Только к нему подобраться непросто. Он самых чокнутых приблизил, назвал Чистыми Братьями. Они и еду носят, и пацанят приводят, они же и закапывают.

— Спит один?

— В шатре один, а вокруг шатра человек двадцать. Эта… слышь! Могу провести к Пророку. Ну, вроде как менестреля… Проще будет, а? И выбраться помогу, меня там каждая собака знает.

В Ревуне всколыхнулась отчаянная надежда. Ткач выглядел совсем мальчишкой. Ревун понимал, что милость Темного — что сухая вода, но надо попробовать еще хоть немного потянуть. Удавалось же морочить Пророка. Может и этот поведется. А что? Он и в самом деле проведет к Пророку, авось одно Хиссово отродье другое отродье и прикончит. Все воздух чище станет.

— Куда провести?

— А через Чистых и охрану. Пророк-то ставит шатер в самой середке лагеря. Тебе ж тихо надо, да? Давай, помогу. Эту сволочь убить — благое дело.

— Говоришь, он идет на Иверику.

— Ага. Я от него уходил, сброд стоял у Лысых Брожек. До города еще лиг шесть — а они больше лиги в день не проходят.

— Двуедиными поклянешься?

Серьезные глаза и деловой тон убийцы подкинули дров в топку. Ревун уже верил, что удастся выкрутиться, и обещал Светлой и молебен, и пожертвования, и праведную жизнь — от чистого сердца.

— Видят Двуединые, помогу! Я жить хочу. А Пророк пусть сдохнет!

Ревун был искренен, как никогда. И был уверен, что и проведет убийцу, куда надо, и выведет, и что угодно для него сделает, только бы жить.

— Сдохнет твой Пророк, сдохнет, — усмехнулся ткач.

В глазах его снова промелькнула Тьма — но Ревун не успел понять, что заказать молебен Светлой ему не суждено.


Себастьяно бие Морелле, Стриж

Бледный до зелени трактирщик так с сидел у дверей, не решаясь лишний раз пошевелиться. Увидев Стрижа, взбежавшего по лестнице, он вжал голову в плечи. Стриж кивнул, намекая, что не худо бы убрать грязь внизу. Трактирщик вскочил и засеменил к лестнице.

Стриж остановился перед дверью, прислушался. Шикнул на замешкавшегося на ступеньках трактирщика, отчего тот чуть не упал с лестницы, и постучал.

— Что? Кто там? — настороженно отозвался Хосе.

Стриж почти видел всех четверых. По углам — Лусиа и Хосе с ножами наготове. У двери — акробат с занесенной табуреткой. У окна Павена изготовилась метнуть все четыре лезвия сразу.

Он хмыкнул и отступил в сторону.

— Ножи в ножны, табурет на пол. И поговорим.

За дверью послышался шорох, осторожные шаги, звук опускаемой на пол табуретки и облегченный вздох. Скрипнул ключ. Стриж улыбнулся как можно теплее и вошел.

Так и есть, девушки у окна, Хосе справа, акробат слева. Обыкновенного разбойника бы прищучили: стоят правильно, позы расслабленные, но в полной готовности к нападению или бегству, уж как получится. Старательная скотина Гонзалес выбрал комнату с крепкой решеткой на узком окне, без других дверей. Иначе были б циркачи далеко за городскими воротами. Эх, теперь объясняться, плести чушь очередную… Надоело.

— Ну, привет. — Он оглядел всех по очереди, кивнул, сел на кровать. — Хотели спросить — спрашивайте.

— Что будешь с нами делать? — Хосе говорил ровно, несмотря на синюшную бледность.

— А что, обязательно надо?

— Кто ж знает, что тебе надо.

— И не знайте дальше. Шли бы вы, ребята, отсюда. Только не на север и не в столицу. В Ирсиде скоро праздники, там можно неплохо заработать.

— Что, прям так и отпустишь? — спросила Павена, задрав подбородок.

— Нет, сначала дам пинка. — Стриж начал злиться. — Думаешь, мне это нравится? Думаешь, мне хочется тебя…

— Извини, просто… — Павена опустила глаза.

— Просто не считаешь постель поводом для знакомства. — Стриж пожал плечами и обратился к Хосе: — Купите лошадей и сваливайте. Никакого Мадариса, ты понял? Ничего с твоей матерью не случится. Вот, вам хватит. — Он высыпал из кошеля горсть монет, отобрал из них четыре полуимпериала и бросил старшему циркачу. — И не надо кидать в меня острыми предметами, милая. — Он послал фокуснице мерзкую улыбочку, точь-в-точь как балаганный злодей. — Я тебе ничего не обещал, как и ты мне.

Павена то ли облегченно, то ли разочарованно вздохнула, хотела что-то сказать, но Стриж отвернулся, всем видом показывая, что его интересуют только спутанные завязки кошеля.

— Мы можем идти? — шепнула Лусиа.

— Провалитесь уже, — буркнул он, встал и не спеша направился к двери. На пороге обернулся, скривил губы. — Удачной поездки в Ирсиду.

— И тебе удачи, Стриж, — прозвучало в спину, когда он закрывал за собой дверь.


Расторопный Гонзалес уже все убрал. Семь трупов отправились в раскрытый люк в углу зала, крови на полу не осталось. Трактирщик подскочил, как застигнутый врасплох заяц, и обернулся.

— А… ваши…

— Ушли черным ходом.

— Но… э…

— Лови.

Стриж подкинул на ладони серебряную сестрицу и бросил ее трактирщику. Тот привычно потянул монету ко рту, попробовать на зуб, и на мгновенье забыл бояться. Этого мгновенья Стрижу хватило, чтобы одним длинным броском достать его и свернуть потную шею.

— Подавился, какая незадача, — хмыкнул Стриж, пряча сестрицу обратно в кошель.

Тело хозяина заведения отправилось вслед за остальными: очень удобная традиция, делать в трактирах тайный лаз для уборки трупов и бегства от нежелательных гостей. А из погреба за стойкой Стриж достал копченый окорок и бутылку приличного вина. Насвистывая пошлую песенку, он закинул за спину гитару и потяжелевший мешок. Вышел из таверны, плотно прикрыл за собой двери, и, не оборачиваясь, направился на север, прочь из Беральдоса.

Переночевав в деревушке неподалеку от тракта, с рассветом Стриж отправился дальше. До города оставалось четыре лиги, то есть два дня пешего пути.

Чем ближе Стриж подходил к Иверике, тем острее чувствовалось, что здесь неспокойно. То и дело попадались брошенные дома, навстречу брели женщины с детьми и целые семьи: пожитки и малыши на телегах, взрослые и подростки пешком, скотина в поводу. На одинокого менестреля никто не обращал внимания.

«Расслабься, — уговаривал себя Стриж. — До настоящего дела не меньше трех дней. Слушай птичек, любуйся небом, чего тебе еще?»

Но медный привкус, оставшийся от прощания с Павеной, все усиливался. Казалось, за каждым кустом опасность, за пазухой каждого встречного — нож. Тень манила и звала, обещала силу и безнаказанность, ледяную свободу и кое-что еще.

То, что Стриж ощутил, убив разбойников и отправив Ревуна в Ургаш.

Удовлетворение.

Правильность.

Тепло.

Словно Брат улыбнулся ему, руке Своей, и ласково потрепал по волосам.

От этого ощущения было страшно. Потому что хотелось еще. И то, что за пазухой каждого встречного — нож, было отличным поводом, чтобы убить. Снова.

И снова.

Кажется, до Стрижа начало доходить, почему испытания проходят лишь единицы, и чего на самом деле хотел Хисс от своих будущих слуг.

Всего-то чтобы не поддавались искушению всесилия и соблазну смирения перед волей бога, но на самом деле — слабости. Руке Бога не подобает обрезать лишние нити только потому, что это просто и дарит удовлетворение.

«Эх, был бы рядом братишка, хоть было бы с кем поговорить… Может, мне просто примерещилось, и я надумал всякую чушь? Орис бы помог разобраться. Или просто обозвал придурком. Что тоже неплохо».

Скоро полмесяца, как Стриж не видел брата. Впервые они расставались так надолго. От брата мысли его снова возвращались к Павене. Достаточно ли испугались циркачи, чтобы забыть о Мадарисе? Зря он не сказал им, что мятежники делают с женщинами. Но тогда, глядя на Павену, он не мог здраво соображать — боялся. За нее. Слишком хорошо помнил, как Хисс требовал на испытаниях отдать брата, как искушал послушанием божественной воле. И как приходилось ломать себя, чтобы не поддаться. Чтобы сохранить разум. Чтобы помнить: брат — важнее всего. Даже воли Хисса.

Наверное.

Ну, раз Хисс остался доволен, значит, все правильно?

Ох же, какие-то странные мысли для мастера теней.

И совершенно неправильное отношение к девушке. Павена как-то нечаянно престала быть для Стрижа всего лишь удобным прикрытием и мягким женским телом, а стала… он бы не сказал, что любит ее. Может быть, слегка влюблен. Или привык. Или ему просто нравится ее тепло, ее улыбка, и хочется, чтобы она продолжала улыбаться — неважно, кому. Лишь бы живая и счастливая.

Но беспокойство не отпускало.


К полудню дурное предчувствие выросло и окрепло. Нестерпимо хотелось сойти на тропу Тени, найти источник беспокойства и подарить ему короткий путь в Ургаш. Но так как в пределах видимости опасности не было, Стриж обругал себя трусливым болотным выползнем и свернул в полузаброшенную деревушку. Таверны там Стриж не нашел, постоялого двора тоже. Он плюнул, надрал дикой алычи и устроился пообедать на берегу ручья, за грушевым садом. Копченый окорок пригасил беспокойство, хотя по-прежнему хотелось бежать со всех ног то ли спасать кого-то, то ли спасаться самому. Подумав немного, Стриж приписал это недоразумение близости Пророка: шис знает, как он наводит панику, но селяне все как один не в себе. Наверное, и на него действует.

Сразу за деревушкой Стриж сошел на узкую, заросшую колею: тракт тут делал большую петлю, огибая болото. За тысячу лет, прошедших с постройки дороги, оно почти высохло, и местные жители предпочитали летом ездить напрямик. Правда, сейчас вряд ли кто рискнул бы воспользоваться грунтовкой — все разбойники Валанты стекались к Пророку, словно нечистоты в отстойник.

За три часа шагом Стриж преодолел полную лигу, а если считать по тракту, то и две. Как назло, никаких разбойников на короткой дороге не повстречалось — он бы не отказался свернуть пару-тройку немытых шей во славу Двуединых. А беспокойство все грызло, требуя бежать, бежать!

Далекий женский вскрик показался порождением морока. Второй — послал в бег. Вскоре Стриж явственно услышал испуганное ржание, грубый хохот и стоны.

Тень обняла, словно мать заблудившегося ребенка. Беспокойство пропало, как не было. Осталось лишь ощущение пустоты: опоздал, не мог не опоздать…

Пятерых грабителей он уложил, как серп укладывает снопы. И только шагнув обратно, в солнечный свет, огляделся. Четверо разбойников словно уснули, где стояли. Пятый валялся у дороги: в горле и в плече торчали знакомые ножи с клеймом Ульриха. Шестой, со спущенными штанами, удивленно пялился в небо рядом с пришпиленной к земле за руки, избитой до неузнаваемости женщиной. Вторая сломанной куклой валялась неподалеку, раскинув голые, окровавленные ноги. По двоим мужчинам, брошенным на обочине, уже деловито сновали крупные муравьи. Лошади испуганно переминались, привязанные к веткам. Из кустов доносилось неровное дыхание одичалых собак, самые наглые и голодные высовывали морды, но вылезти не решались, чуя хищника.

Женщина застонала и дернулась. Стриж подошел, присел на корточки. Опустил задранные юбки, разгладил ладонью испачканную ткань. Снял с пояса флягу, полил на разбитые губы. Вода полилась по щекам, промыла в кровавой маске дорожки, губы слегка приоткрылись. Женщина глотнула, приоткрыла мутные глаза. Боль и животный ужас — все, что осталось от нее.

— Павена, — шепнул Стриж. — Прости, милая.

Глаза ее оставались такими же бессмысленными и туманными.

Он коротким ударом прекратил ее страдания.

«Закон гильдии гласит: ткач должен быть один. Он не может жениться, не может иметь детей, — вспомнились слова Мастера. — Думаете, закон жесток? Нет, закон милосерден. Ткач должен быть свободен от привязанностей, потому что Хисс слишком часто смотрит на него. Смотрит его глазами. Помните: Хисс всегда берет свое. И будьте готовы отдать — в любой момент».

Лошадей Стриж отпустил, сняв уздечки, тела оставил на той же поляне неподалеку от тракта, куда разбойники притащили циркачей. Хоронить их по всем правилам Стриж не мог — на это ушел бы целый день, и потому выкопал только одну могилу, для Павены. Собрал оружие и мало-мальски ценные вещи и положил с ней рядом, покрыв могилу дерном и завалив камнями от собак. Прочел импровизированную молитву Светлой Райне, потому как настоящих не знал отродясь. И, сняв с дерева перепуганного кота, с ним на руках пошел дальше: не оставлять же полосатого артиста голодным собакам.

Глава 8. Охота на Пророка

…нет заклинаний, плетений и прочих костылей. Ваша музыка, ваши картины или стихи — вот ваша сила. Вы можете говорить любые слова, они не особо важны. Важно, что вы вкладываете в свое искусство. Готовы ли вы поделиться с людьми кровью своего сердца, слезами вашей души. Если вам есть что дать, вы дадите и получите в ответ сторицей. Вам, потомкам Золотого Барда, выпала честь делать этот мир лучше. Каждый день и час. Даже просто своим присутствием. Вы исцеляете души так же, как менталисты исцеляют разум…

Из лекции с.ш. Офелии Хеймдел Мандолины

7 день пыльника. Имперский тракт между Беральдосом и Иверикой

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Последнюю ночь он провел в деревушке всего в лиге от города. Поначалу местные жители отворачивались, завидев паренька с гитарой и котом на плече, а одна молодая женщина кинула в него из-за забора комком грязи. Ни приветливого, ни спокойного лица, только страх и озлобление, гнев и горе — и половина дверей заколочена.

Стриж не стал проситься на ночлег, уселся на бревно с краю пыльной деревенской площади, молча расчехлил гитару и так же молча заиграл. Не для сельчан, для себя. Всю боль и разочарование, вину и тоску он выплескивал звонким плачем струн в темнеющее небо, в густой вечерний воздух. Гитара пела цикадам и ночным птицам, первым звездам и пустым окнам.

Вскоре вокруг собрались селяне. Они подходили тихо, пряча глаза, останавливались неподалеку. Когда смолкли последние звуки, так же тихо селяне разошлись по домам, унося с собой подаренные музыкой покой и надежду. Лишь та самая женщина, что кинула грязью, не ушла. Она стояла напротив, не утирая слез, и смотрела на него. Смотрела, как он осторожно убирает гитару в чехол, как набирает воду из колодца и пьет, как закидывает за спину гитару и дорожный мешок, сажает на плечо кота, как делает первый шаг прочь из селения, мимо нее… Тогда она, все так же молча, улыбнулась и взяла его за руку.

На следующее утро, с рассветом, Стриж продолжил путь.

Когда он уходил, женщина, с которой он так и не перемолвился ни словом, еще спала, положив руку на свернувшегося клубком кота. Горестные складки вокруг рта разгладились, лицо ее просветлело — казалось, она вот-вот улыбнется новому дню. Несколько мгновений Стриж постоял рядом, осматривая дом при свете наступающего дня. Судя по сложенным на сундуке мужским вещам и топору, воткнутому в колоду под окном, муж покинул ее не так давно. Несложно было догадаться, куда он подался. Так и не разбудив женщину, Стриж взял одну из чистых рубах с сундука, положил вместо нее несколько монет и тихо прикрыл за собой дверь.


Войти в Иверику оказалось непросто — тракт был забит повозками горожан. В воротах стояла толчея. Телеги сталкивались и застревали, придавливали обезумевших от криков и боли лошадей, между ними пытались протиснуться целые семьи, нагруженные мешками с пожитками.

Жаркое летнее солнце не могло рассеять смрад обреченности, такой густой и въедливый, что им, казалось, пропитались даже булыжники мостовой. На стенах толпились солдаты при полном вооружении, но с поникшими плечами и тоской на лицах: Иверика еще делала вид, что сопротивляется. Но с первого взгляда становилось понятно, что город сдастся сразу, стоит Пророку подойти.

Пробираясь по узким улочкам, Стриж прислушивался к разговорам прохожих. Ничего нового и интересного он не услышал — обыкновенные слухи и бредни перепуганных людей. На центральной площади, перед ратушей, собралась толпа: лавочники и подмастерья, кумушки и гулящие девицы, бродяги и стражники вперемешку. Двое в белых балахонах и с обритыми головами вещали с перевернутой телеги, потрясая грубо побеленными деревянными кругами. Они призывали уверовать, пасть пред Пророком ниц, присоединиться к нему и идти к королю вопрошать о справедливости и требовать очищения земли от скверны.

Народ слушал, открыв рты и развесив уши, и многие уже готовы были побросать все и бежать навстречу Пророку. Это могло показаться смешным, если бы Стриж не видел, к чему привела доверчивость таких же дураков, а особенно их жен и детей.

Судя по словам фанатиков, Пророк не позже завтрашнего дня должен был подойти к Иверике. Всего на несколько минут Стриж задержался, раздумывая, не проще ли будет подождать жертву здесь. В городе добраться до проповедника несравненно легче, как и скрыться потом. Но представил, во сколько жизней обойдется промедление, и обругал себя трусом. Руки так и чесались сподобить фанатиков поскорее встретиться с их богом, но вряд ли распаленная проповедью толпа оценила бы его бескорыстную помощь.

Неподалеку от северных ворот Стриж зашел в таверну. Темный душный зал был набит битком — городская стража напивалась в трогательном единении с разбойными рожами. Заплатив изумленному владельцу заведения полимпериала вперед, он снял комнату на три дня и потребовал обед туда же. Когда трактирщик принес еду, Стриж вручил ему сверток с так и не пригодившимся арбалетом, метательными ножами, дюжиной звездочек и полупустым кошелем, показал знак Гильдии и велел, если он не вернется на третий день, отнести все в Алью Хисс, настоятелю Риллаху. Себе Стриж оставил лишь гитару и котомку с запасной рубахой и пресной лепешкой.

Разговоры на улицах подтверждали правоту Ревуна: Пророк, петляя по лесам, приближается к городу с северо-запада. Несколько раз проскочило название деревни, где свора Пророка стояла вчера, Осинки. Припомнив карту, Стриж провел нехитрый подсчет. От Иверики две с небольшим лиги до Осинок, половина лиги до речки Караськи… Наверняка последнюю стоянку перед взятием города мятежный сброд сделает именно у воды.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


7 день пыльника. Дорога от Осинок на Иверику


— Не, Кабан, зря ты так. Бабы, они… короче, ну как без баб-то, а? Ты сам посуди! Вот вернешься ты домой, а там женка твоя. Пирогов испекла, красненького налила, румяная да горячая. Чем плохо-то?

— Ну да! Пока я тут воевал, она небось к мельнику бегала! Правильно Пророк говорит — все зло от баб! Сосуд скверны, во!

— Подумаешь, к мельнику! Поучишь вожжами, чтоб крепче любила, да в койку. И никакого мельника больше не вспомнит… У тебя баба-то дома осталась? А, Кабан?

— Дома, дома. Гнида. Вернусь, убью!

— Эт зачем же?

— А чтоб не смела на меня пасть разевать! Я ее поил-кормил, а она, змея, в меня горшком запустила! Вот так прямо взяла горшок-то, с паэльей, и как в меня кинет! Во змея! И говорит, мол, уйдешь, так и не возвращайся, не муж ты мне. Точно убью! Это ж надо, на меня, на кормильца-то, руку поднять…

— Эй, заткнитесь оба!

Бритоголовый в белом балахоне повелительно поднял руку, призывая небольшой отряд к порядку. Бородатые мужики послушно притихли и вернулись в жалкое подобие строя. Бритоголовый нахмурился и упер левую руку в худой бок, правую простирая навстречу выехавшей из-за поворота телеге.

— Кто такие? Куда идете? — Бритоголовый изо всех сил подражал Пророку, пытаясь придать пронзительному тенорку раскатистость и внушительность, но получалось не очень.

Правда, двое селян постарше и совсем молодой парень впечатлились и быстро попрыгали с телеги на землю, почтительно опуская глаза и комкая в руках шапки.

— Мы, эта… с Гати мы, да. Местные… эта, вот морквы там, репы, значить, везем… да, — отозвался самый почтенный из селян, робко и с опаской поглядывая на шайку неумытых мужиков с дубинами и ржавыми железками, изображающими из себя мечи, и с надеждой — на разбойника в белом балахоне. — Слыхали мы, что сам… Пророк… вот… для армии, значить, да, морква-то. Еще вот пива бочонок, сам варил, да.

— Ну-ка, покажьте, добрые люди, что там у вас за морква! — Бритоголовый оживился при упоминании пива и полез в телегу.

— Да вот, Вашмилсть, морква-то… а вот пиво… Со всем нашим почтением. Вы слово-то замолвите перед Пророком!

Второй селянин живо сдернул с телеги драную холстину, явив на обозрение груду овощей и потемневший от времени бочонок, пахнущий кислым хмелем. Бритоголовый презрительно глянул на морковь с репой и похлопал по бочонку.

— Пиво, говорите? А знаете ли вы, добрые люди, что Великий Пророк наш сказал о пиве? — он придал голосу суровость и торжественность.

— Неа, вашмилсть… не знаем… — Селяне с почтительным любопытством уставились на белый балахон.

— Пиво пити веселие ести! Ибо то не вино демонское, а напиток простой, для честного народа потребный!

Под эти слова предводителя на лицах разбойников, уже подобравшихся к вожделенному бочонку, расцвели ухмылки.

— Слава Пророку!

Мозолистые грязные руки ухватили бочонок, выбили пробку. Разбойники наперебой подсовывали под пенистую струю родной деревенской кислятины кружки и котелки, у кого что было, и в считанные минуты опустошили бочонок на треть. С бритоголового тут же слетела половина спеси и, размытый пивом, поутих безумный блеск в глазах. Селяне же стояли в сторонке, ожидая, пока доблестные народные освободители утолят жажду.

Довольно рыгая и хрустя грязной морковкой — на закуску к кислятине и морква сгодится — Чистый Брат с хозяйским видом обошел телегу кругом и приметил странный сверток в потрепанной рогожке.

— А это что? — и, не дожидаясь ответа, принялся его потрошить.

— Гитара, вашмилсть, — впервые подал голос самый младший из селян. Бритоголовый, наконец, разглядел его и заулыбался еще шире.

— Гитара? Ну-ка, подь сюда! Откуда ты такой взялся?

Паренек подошел, глядя на него с наивным любопытством.

— Брожу вот, вашмилсть, по деревням. Добрые люди с собой позвали, на Пророка посмотреть. — Синие глаза паренька сияли восхищением. — Правда, вы святой, а? Я никогда раньше святых не видал…

— Так он не из вашей деревни? — Бритоголовый кинул строгий взгляд на селян.

— Не, вашмилсть, по дороге к нам прилип. Да он безобидный совсем, вашмилсть, вона, песенки пел.

— А спой-ка, парень, спой!

Шайка поддержала бритоголового нестройными воплями. Ну чем не праздник? Пиво задарма, да еще под музыку! Только баб не хватает для полного счастья.

— Под песенки до деревни ближе будет, — продолжил бритоголовый и обернулся к старшему селянину. — Как, говоришь, ваша деревня зовется?

— Дык эта… — селянин смял шапку и с тоской глянул назад, в сторону родной деревни. — Козьи Гати, вашми…

— Конечно, вашмилсть! — звонко прервал его паренек. — Что спеть-то прикажете? Я про подвиги рыцарские знаю, и про любовь, а еще смешные куплеты…

— Про вдову и мельника знаешь? — вылез один из бородатых с дубинками.

— Лей-лей, не жалей! — пропел паренек, одарил разбойников светлой улыбкой, запрыгнул на телегу и тронул струны.

— …ходила на ручей, эй-лей, а кузнец за ней, эй-лей… — полился юношеский голос.

— Лей-лей, не жалей! — тут же подхватил кто-то из разбойников.

Бритоголовый на несколько мгновений замешкался, повел плечами в такт песне, и велел селянину:

— Давай, разворачивай в Гати. Армии нужна провизия.

— Так эта, вашмилсть, морква-то, — промямлил тот, отступая.

— Нет той мельничихи милей! Эй-да-лей, да налей, не жалей! — голос паренька заглушил бормотание мужика; припев подхватила вся шайка.

Селянин тем временем дернул лошадку за узду и повлек вперед, от своей деревни, продолжая что-то бормотать под нос. Бритоголовый несколько мгновений смотрел на него, словно пытался понять, что не так. Но паренек пел так задорно, что ноги сами притопывали, губы растягивались в улыбке — а тут еще кто-то сунул ему в руки кружку с пивом.

— Давай, пошевеливайся! — предводитель отряда похлопал клячу по крупу. — Солдаты ждут!

Селянин, ведущий лошадку, облегченно вздохнул: беда миновала деревню, прав был приблудный паренек. А хорошо поет, стервец! Так и хочется плясать. Но надо возвращаться. А мальчишка… Жаль его, пропадет ни за что, да родная деревня дороже.

Через час к лагерю Пророка приближалась колоритная толпа — полудохлая кляча, влекущая крестьянскую телегу, на которой восседал белобрысый паренек с гитарой, и две дюжины веселых пьяных разбойников, вовсю дерущих глотки. Селяне, откупившиеся от напасти телегой моркови, клячей и бочонком пива, давно уже вернулись домой, поминая добрым словом невесть откуда взявшегося менестреля… Вроде был же какой-то менестрель. Или не было?


7 день пыльника. Поле близ реки Карасья, в лиге от Иверики

Стриж

Навстречу орущей непотребные куплеты толпе выскочил из лагеря обрюзгший человек в белом, лет на десяток старше того, который привел Стрижа в лагерь. Заходящее солнце облило его бритую макушку желтизной и расчертило лицо тенями застарелого недовольства.

— Безобразие! — заорал он, перекрикивая пьяных больше от музыки, чем от пива мужиков. — Чистый брат мой, почему твои люди в таком виде? Что за гулянки накануне ответственной битвы? Почему только одна телега?!

Тощий фуражир в ответ залепетал что-то о поднятии боевого духа войск и божественной силе искусства. Обрюзгший начал было читать проповедь о вреде пьянства и грозить карами небесными и гневом Пророка, но тощий толкнул его в бок и кивнул в сторону телеги. Тот тут же забыл о проповеди и устремился к телеге, расталкивая разбойников.

Стриж сделал совсем глупые глаза и разинул рот, не забывая перебирать струны: гитара отлично придавала убедительности любой игре.

— Святой… — с придыханием прошептал Стриж, глядя на старшего Чистого Брата.

— Хочешь увидеть Пророка, пацан? — просюсюкал тот, глядя на Стрижа снизу вверх.

— А можно? Правда?..

— Можно, малыш. — Медовым голосом пропел тощий, протиснувшись к телеге, и хлопнул Стрижа по бедру. — Слезай. Что там у тебя в котомке?

— Гитару не забудь. — Обрюзгший отодвинул тощего, огладил Стрижа в поисках спрятанного оружия, оглядел как лошадь на базаре и обернулся к тощему: — Бегом, приготовь этому славному юноше умыться и найди гребень. Негоже такому чумазому вкушать мудрость истиной веры.

Тощий злобно зыркнул на старшего, но промолчал и убежал куда-то. А тот, не скрывая довольства, повел Стрижа через лагерь к небольшой роще, темнеющей на берегу реки.

Позволяя Чистому вести себя к цели, Стриж старательно лупал глазами, задавал дурацкие вопросы, восхищенно ахал осведомленности Чистого Брата и отчаянно завидовал его близости к самому Пророку. Брат же выпячивал грудь, пыжился и разливался соловьем, все больше о себе. Под его токование Стриж отлично разглядел расположение войск, то есть сброда и швали, вооруженной больше топорами да вилами, и прикинул, что отступать в случае чего лучше по реке. Мятежники жгли костры, что-то готовили: пахло кашей и пригорелым несвежим мясом. Среди мужичья изредка встречались солдаты: потрепанные, опустившиеся, растерявшие всю гордость и блеск королевской армии. Похоже, Пророк не настолько доверял дезертирам, чтобы оставить их отдельным подразделением. А может быть, это был один из «полезных» советов Медного генерала: расформировать батальон и слить с мужицким ополчением. Отдельно от мужичья держались белобалахонные братья — избранные Пророком бдительно лезли в котлы, отдавали распоряжения, проповедовали и всячески требовали к себе уважения.

Пророк поставил свой шатер на холмике рядом с рощей, перестрелах в пяти от деревни и в двух от реки. С трех сторон его окружал лагерь — разбитый как попало, но отделенный от шатра полосой вытоптанной земли сажен тридцати шириной. Рядом с шатром Пророка стояла палатка поменьше, армейского образца. На пустой полосе толпились мятежники и с хозяйским видом прохаживались вооруженные мечами Чистые: охраняли раненого генерала наравне с самим Пророком. Военной выправки не было ни у одного, мечи держали как дубины — сброд и есть сброд.

До места оставалось не больше полусотни шагов, когда около шатра началась суета. Бритоголовые выстроились в два ряда у входа, один отдернул полог, и все дружно заорали славу: показался Пророк. Крепкий и высокий, с буйной полуседой шевелюрой, проповедник подавлял животной силой. Если бы не страх, поднявший все волоски на теле Стрижа дыбом, он бы назвал Пророка красивым: горделивая осанка, крупные черные глаза, орлиные черты. Но все инстинкты вопили: опасность! Убить, немедленно убить!

Серьга в ухе нагрелась, болью напоминая: спокойно, Стриж. Держи себя в руках.

Он еле оторвал взгляд от беспросветных глаз-колодцев, ведущих прямиком в Ургаш, и, наконец, заметил источник темной мощи. На груди Пророка висел на толстой цепи серебряный круг, а сквозь него багрово светился терцанг Хисса с черным глазом посередине.

«Иди, возьми меня, — звал дух, заключенный в амулете. — Ты достойнее. Ты будешь моими глазами и руками. Вместе мы достигнем великой цели. Мы подарим свободу этому миру!»

Острая, ослепительная боль вспыхнула в ухе и разлилась по всему телу, выжигая отраву. На миг послышались колокола Алью Райны: пол-день, пол-день. Стриж очнулся от наваждения весь в холодном поту, несмотря на жаркий вечер. Руки его дрожали, колени тряслись, по подбородку текло что-то теплое.

«Спокойно, Стриж, спокойно. — Он облизнул губы и вздрогнул от вкуса собственной крови. — Все хорошо. Ты играешь дурачка, так что все хорошо…»

Он кинул осторожный взгляд сначала на Чистых Братьев рядом: они смотрели на Пророка с обожанием курильщиков кха-бриша, не обращая внимания на пленника. Мужичье вокруг тоже притихло и пялилось на предводителя. Кто-то трясся и пускал слюни от восторга, кто-то тихо пятился. А сам Пророк, немного отойдя от шатра, разговаривал со смутно-знакомым молодым шером. Где-то Стриж уже видел этот породистый профиль, задиристо заломленную шляпу и огненные отсветы силы. Шер, в отличие от простого мужичья, держался уверено, почти на равных с Пророком.

— …Бургомистр… столица… ученик… граф Сильво… завтра… — доносилось до Стрижа сквозь лагерный гам и приветственный ор. — Сам Медный… Иверика…

Пророк что-то еще сказал шеру — конечно же, графу Сильво, как можно было не узнать бывшего фаворита старшей принцессы! — и тот, вспыхнув, проорал:

— Слава Чистоте! — и упал на одно колено.

Бережно, с видимым трудом сняв амулет, Пророк повесил его на шею Сильво. Тот встал, покачнулся.

Несколько мгновений Стриж не мог оторвать взгляда от странной, страшной и завораживающей картины: спрятанный в фальшивом круге терцанг выпустил плотные щупальца тьмы, обвил ими Сильво, сжал… нет, тьма впиталась в человека — и тут же выглянула из его глаз.

Однако и из Пророка тьма не ушла, лишь ослабла. А те черные щупальца силы, что исходили из Пророка, побледнели, истончились и заметались вокруг, словно клубок пиявок в поисках теплой вкусной крови.

— Ну, молодец, доволен? — пихнул Стрижа в бок обрюзгший и засмеялся. — Вижу, истинная чистота тебе близка! Пойдем, умоешься, и Пророк благословит тебя. А может, удостоит беседой. Он любит таких, чистеньких.

Бритоголовый захохотал и потянул Стрижа за руку. Из его глаз тоже смотрела тьма, не такая густая и плотная, но — тьма. Живущий в артефакте демон дотянулся и до него. До каждого, кто оказался поблизости.

Интересно, откуда он взялся?..

Нет. Не интересно. Ни откуда взялся, ни куда его денет граф Сильво. И Стриж не станет это выяснять — от безумного демона лучше держаться подальше. Хватит того, что он расскажет обо всем Мастеру.

Если сумеет убить Пророка и остаться в живых сам.

Тем временем другой бритоголовый подвел шеру коня, придержал стремя. Пророк громогласно пожелал верному сыну отечества удачи и осенил кривоватым Окружьем. В ответ терцанг на груди графа Сильво недовольно вспыхнул, и Стрижу почудился низкий, за пределами слышимости, стон боли.

Где-то далеко завыли собаки.

Глава 9. Познав же Бездну души своей

…уйдут в тишину Бездны, и пребудут там, пока не увидят страстей своих такими, какие есть они. Познав же Бездну души своей, вновь возродятся…

Катрены Двуединства

7 день пыльника. Поле близ реки Карасья, в лиге от Иверики

Стриж

— Я рад приветствовать тебя, новый брат в вере, — мягким, как рысья лапа, голосом обратился к Стрижу Пророк, когда бритоголовые подвели ему добычу. — Вижу, ты чист душой и стремишься к истинному свету. Я расскажу тебе, что поведала мне Светлая Сестра.

Порадовавшись, что верно выбрал образ деревенского дурачка, Стриж изобразил восторг и умиление пополам со страхом. Страх, правда, изображать не пришлось — все внутри дрожало и гудело перетянутой струной, хотелось сей момент нырнуть в спасительную Тень. И убивать, убивать, пока Хисс не насытится — и не уснет, забыв о слуге.

Голос Пророка становился все громче, все больше мятежников оставляли дела и замирали, очарованные. Паутина проповеди обволакивала, путала мысли. Стрижа удерживала на грани сна и яви серебряная серьга. Она жгла, дергала, пульсировала, шептала: держись, не поддавайся, помни о деле!

Сквозь мутную, болезненную пелену он видел, как мужики и бывшие солдаты валятся на колени, истово орут славу, задирая головы, бьют себя в грудь. Вместо того чтобы просто и без затей вцепиться Пророку в глотку, Стриж тоже повалился на колени, потянулся к его руке — облобызать. Едва удержал рвоту, поймав ощущения проповедника: предвкушение славной трапезы, главным блюдом в которой станет гладенький, сладкий юноша.

Стриж уткнулся носом в вытоптанную землю, стиснул зубы.

«Убить, убить, — шипели со всех сторон крылатые демоны. — Сейчас же убить! Всех!»

На миг показалось, что за спиной разворачиваются призрачные крылья, пальцы заостряются лезвиями. Стриж крепко зажмурился, прогоняя морок, открыл глаза, глянул на руки…. и чуть не заорал: антрацитовые когти, оставив в земле десять аккуратных дырок, втягивались в кончики пальцев.

— Идем, юноша. Я покажу тебе величие Чистоты, — ласковый голос Пророка напомнил Стрижу, что еще рано проверять правдивость древних легенд о Воплощенном: убив предводителя на глазах всей «армии», не сможет сбежать ни ткач, ни Воплощенный, ни шис треххвостый.

Следующие полчаса Стриж сопровождал Пророка, как верная собачка. Сначала он удостоился чести присутствовать при беседе Пророка с генералом Альбарра.

Бледный, с седыми прядями в темно-медной шевелюре, со свежим рубцом через висок, генерал полулежал на подушках. Под укрывающим его до подбородка одеялом угадывался лубок: похоже, у Альбарра была серьезно повреждена правая рука. Но, несмотря на плачевное состояние здоровья, славный Медный генерал оправдывал прозвание. Сплетенная Пророком паутина очарования скользила мимо, не задевая разума генерала. За восторгом и щенячьим желанием угодить Стриж отлично видел плохую игру. К счастью, Пророк не разбирался в актерах.

Всего на миг, перед самым уходом из палатки Альбарра, Стриж испугался. Слишком внимательным и настороженным взглядом одарил генерал сопровождающего Пророка мальчишку. Но беспокоился зря: Альбарра отвернулся и, казалось, уснул.

Затем Стриж вместе с толпой Чистых выслушал проповедь, заменяющую указания к завтрашнему штурму Иверики. В пересказе Пророка советы Альбарра звучали странно и смешно, но среди Чистых не нашлось никого, кто бы усомнился в мудрости предводителя. Да и что с них взять: с такими тупыми и пьяными рожами только и можно, что орать славу.

К тому моменту, как Пророк велел подать ужин, тошнота отступила, а место страха заняло веселье. Мятеж, проповеди, заказ — все казалось дешевым балаганом. Хотелось смеяться, прыгать и кидать в бездарных актеришек гнилыми помидорами. Поэтому, когда Пророк выгнал из шатра посторонних, Стриж не стал убивать его сразу. Зачем портить отличный вечер? Успеется. Пусть он еще расскажет о божественных откровениях, ведь смешно до невероятности. И страшно интересно, как Пророк перейдет от бесед о чистоте и вере к соблазнению.

Потому Стриж уплетал тушеную баранину, запивал кислым вином, поддакивал и строил из себя малолетнего девственника. Даже облился вином — кажется, нечаянно… а, какая разница?! — чтобы Пророку было ловчее стянуть с него рубаху. Единственное, что Стрижу не нравилось — это что нельзя рассказать, как забавно все получается с этим заказом. Наверняка Пророк бы тоже посмеялся: кто ж не любит балаган?

— Тебе нравится, маленький, — хорошо поставленным голосом ворковал Пророк, толкая Стрижа на ковер. — Сейчас тебе будет хорошо…

Жгучая боль в ухе отрезвила Стрижа, когда жадные руки уже развязали его штаны. «Безмозглый тролль, — обругал себя Стриж. — Что не дождался, пока тебя отымеют?»

За болью в ухе тут же последовала ломота в пальцах, словно когти просятся наружу, все тело загорелось, мышцы напряглись — это было странно, возбуждающе и страшно. Неужели Хисс в самом деле избрал его, чтобы воплотиться?

Пророк принял внезапное напряжение жертвы за последнее перед капитуляцией, самое сладкое сопротивление. Схватил за волосы, сунул руку Стрижу в штаны и довольно ухмыльнулся:

— Хочешь, мой сладкий.

— Хочу, мой сладкий. — Стриж одним движением повалил Пророка, заломив ему руки и прижав горло, чтоб не орал. — Ты себе не представляешь, как хочу…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Последнее слово он прошипел: Хисс надел его на себя, как перчатку, изменил тело. Стриж не чувствовал ни боли, ни удивления, только скользнула мысль — все равно его отымели, не Пророк, так Хисс. Словно со стороны Стриж смотрел, как покрывается серой чешуей рука, пальцы превращаются в серповидные когти. Клыков и крыльев он не видел, только чувствовал — как чувствовал голод, такой знакомый и правильный голод. Десятки, сотни душ уже принадлежали ему, оставалось лишь взять… Да, взять. Как только что взяли его самого.

— Поиграем, сладкий? — прошипел Стриж и лизнул Пророка в лицо, сдирая шершавым языком кожу с клоками плоти.

Проповедник выгнулся, изо всех сил стараясь сбросить кошмарную тварь. Стриж ухмыльнулся и чуть отпустил его горло, позволяя вздохнуть, но не закричать.

— А ты мне нравишься. Пожалуй, я тебя поцелую. Теперь мы не расстанемся, сладкий. Ты доволен?

Облизнувшись и попутно отметив, что язык стал длинным, как у муравьеда, а вкус крови дивно приятным, Стриж медленно склонился над Пророком, заглянул в глаза. Его ужас от осознания своей беспомощности перед демоном показался очень, очень смешным. И Стриж засмеялся.


Фортунато шер Альбарра


— Приветствую, брат мой! — раздался ненавистный бархатный голос.

Фортунато зажмурился от хлынувшего в палатку солнца, мысленно очертил Светлое Окружье и нацепил на лицо восторг и благоговение.

— Светлого дня, брат мой, — слабым голосом отозвался Фортунато.

— Как твоя рука? — продолжал Пророк, оглядывая внутренности палатки. Полог за его спиной опустился, и теперь Фортунато стал виден спутник фанатика: светловолосый смазливый паренек с гитарой, наверняка очередная жертва извращенца. — Хорошо ли о тебе заботится лекарь?

— Благодарю, брат мой. Ты прислал хорошего лекаря. Уверен, вскоре я поднимусь и встану рядом с тобой на борьбу во славу Чистоты. — Фортунато сделал неубедительную попытку подняться с подушек, закатил глаза и рухнул обратно. — Совсем скоро, — не открывая глаз, добавил он.

— Лежи, лежи! — Рука Пророка коснулась лба Фортунато, и генерал едва подавил дрожь отвращения. — Береги себя, брат мой. Я прикажу найти другого лекаря, этот шарлатан сгубит тебя… А пока у меня есть для тебя подарок. Помнишь, ты говорил, что любишь кардалонские песни? Мальчик хорошо играет. Ну же, взгляни на меня, брат!

Фортунато открыл глаза, готовый к очередному бою: не сломаться, но и не показать, что до сих пор сохранил волю. Пророк улыбался. Стоял над Фортунато, смотрел в упор и улыбался — почти как нормальный человек: не давил взглядом, не поглаживал свой проклятый амулет, притворяющийся Светлым Кругом. Странно, но и самого амулета сегодня не было. Неужели отдал? Но кому и зачем, он же никогда не расставался с амулетом?

— Играй, мальчик, — велел Пророк и сел рядом с Медным. — А нам с тобой надо обсудить завтрашнее взятие Иверики. Тянуть больше нельзя.

Менестрель тронул струны. По палатке разлилась тихая мелодия, запахло родными буковыми рощами, виноградниками на отрогах…

— Готова ли армия, брат? — спросил Фортунато как можно тише: хотелось слушать и слушать шелест буков, звон ручьев. Правда, что-то в этой музыке, да и в самом менестреле казалось странным. Может быть, слишком разумные и цепкие для очарованной жертвы глаза. — Завтра до полудня мы должны подойти к стенам с двух сторон…

Фортунато объяснял Пророку завтрашнюю диспозицию, стараясь не глядеть на музыканта. Быть может, ему померещился острый взгляд профессионала, а может, и нет. Восторгаясь мудростью Пророка, его дальновидностью и благородством, Фортунато продолжал давать дурные советы. И, уже прощаясь с Пророком и принимая снисходительное одобрение, чуть не вздрогнул: в ухе менестреля тускло блеснула ничем не примечательная — для тех, кто не знает наперечет содержимого королевской сокровищницы — серебряная серьга.

От ее блеска заслезились глаза. Хорошо, Пророк этого не заметил, слишком увлеченный собственным величием. Он вышел из палатки первым, а следом за ним, кинув оценивающий взгляд на Фортунато, и мальчишка-убийца.

«Ясный Полдень… Светлая, пусть мне не померещилось, — молился Фортунато, прикрывая глаза и откидываясь на подушки. — Помоги ему, Сестра, избавить Валанту от бедствия!»

Фортунато готов был молиться хоть за ткача, хоть за бешеного упыря. Самому ему не сладить с сумасшедшим менталистом минимум второй, а то и первой категории. Мало того что без армии и без собственного дара, еще и без оружия, со сломанной рукой и поврежденной спиной. Самое большее, что может Фортунато, это тянуть время и путать фанатика дурными советами, благо он безоговорочно верит в силу своего внушения и ничего не понимает в военном деле.

Фортунато молился о чужой удаче и смерти Пророка не в первый раз. Далеко не в первый. Но все прошлые молитвы оказались тщетны.

Лишь Позавчера к Пророку явился граф Сильво, первый дуэлянт столицы и отвергнутый любовник Ристаны. Не один, а с небольшим отрядом наемников. В первый момент Фортунато понадеялся, что Сильво удастся как-то остановить мятежника, ведь он — истинный шер, верный слуга короны и лучший дуэлянт Суарда… к тому же у него наверняка отличная защита от ментального воздействия…

А в следующий миг — понял, каким глупцом был. Сильво явился не как враг и даже не как переговорщик. Нет. Пророк встретил Сильво как лучшего друга, провел его по лагерю и долго о чем-то с ним беседовал в своем шатре: это было ясно из разговоров охраны. Даже привел к Фортунато, похвастаться целым генералом в верных слугах.

Задать бы Сильво десяток вопросов! Правильно задать. Так, чтобы не смог не ответить. Впрочем, его появление уже само по себе — ответ. Для начала на вопрос «чем безумному фанатику так глянулась Ристана, что он требует ее коронации». Теперь ясно, чем. Сильво отвергнут лишь для вида, чтобы мог надолго исчезать из столицы, не вызывая подозрений. И ясно, кто писал Пророку его бредовые воззвания, в которых он постоянно путается. Но совершенно неясно, откуда у него этот проклятый амулет, усиливающий в сотни раз его ментальный дар и сводящий его с ума.

Не только его.

Всех, до кого дотянется.

Какая удача, что сегодня Пророк без амулета! Удача и для Фортунато, которому с каждым днем все труднее сохранять здравый рассудок, и для мальчишки-убийцы.

— Жаркое, быстро! — послышался голос одного из приближенных фанатиков.

Следом — топот, пыхтение, лязг плохо закрепленного меча, невнятные голоса из шатра, потом те же голоса ближе…

«Светлая, помоги», — взмолился Фортунато. И провалился в темное, полное змеиного шипения и запаха тлена забвение.

Разбудил его смех. Скрипучий и рычащий смех демона из Ургаша. Сон?

Нет, опасность!

Открыв глаза, Фортунато рывком сел — все помутилось, поплыло. Сквозь туман боли послышался гул огня, треск рвущейся ткани и вой, пронзительный и мертвый.

Совсем близко…


Себастьяно бие Морелле, Стриж


Страх Пророка пах заманчиво, но еще заманчивей пахла его кровь. Стриж не удержался и лизнул еще раз, сдирая мясо до кости и наслаждаясь острым и сытным вкусом. Пророк забился, завоняло мочой. Стриж полоснул когтями по горлу проповедника и удивленно поймал откатившуюся голову.

«С такими когтями никаких ножей не надо. Удобно».

По краю сознания скользнул образ головы на столе Мастера — дивно смешной образ! Смеясь, Стриж поднял голову за волосы, нашел котомку. Когти мешали и грозили порезать ткань на лоскутья.

«Убрать, — приказал Стриж, взглянув на левую руку. Когти втянулись, голова Пророка заняла подобающее место в котомке. — Все, дело сделано, можно сматываться».

«Нельзя! Еще, мое! — помешал последовать здравой мысли шепот Ургаша. — Служи мне, Стриж!»

Тут же запах страха и злости, исходящий от сотен фанатиков, усилился, рот наполнился слюной, а в животе заворчало. Захотелось заорать: «мое!» — сгрести ближнюю жертву и пить, пить…

Отмахнувшись от слабого писка разума, требующего что-то такое вспомнить, Стриж закинул котомку на плечо, свалил на труп горящую масляную лампу и вместе с мгновенно взметнувшимися языками пламени взмыл над лагерем, прорвав крышу шатра, как паутину. Он торжествующе завыл, высматривая первую жертву. Панические вопли фанатиков слились с далеким собачьим воем, лагерь взметнулся огнями, отчаянной суетой, и вмиг застыл: раззявленные рты, выпученные глаза, раскоряченные руки — и расходящаяся кругами паника.

«Мои, все мои», — довольно проворчал Стриж.

«Охота!» — отозвалось демонское тело.

Принадлежащие ему души загорелись алыми пульсирующими огнями. Десятками, сотнями огней. Стриж спикировал, схватил ближайшего фанатика и поднял в воздух. Тот не успел понять, что происходит, как Стриж снес ему голову одним взмахом когтей, глотнул брызнувшей из обрубка крови, бросил пустое тело и устремился к следующему.

Схватить, выпить, выбросить. Схватить, выпить, выбросить.

Жизни и души падали в Ургаш сквозь глотку Воплощенного — одна за одной. Голос божества: «мое!» — заглушал последние мысли и чувства. Все, кроме потребности служить и есть, есть…

— Стой! Именем Светлой!

Стриж словно наткнулся на стену. То, что еще оставалось от Себастьяно бие Морелле, проснулось в дальнем углу сознания демона и сбило полет. Воплощенный тяжело закувыркался в воздухе и упал на груду теплых обезглавленных тел.

«Стой, шисов дысс, что ты творишь! — мысленно заорал Стриж, обнаружив себя занесшим когтистую лапу над полузаваленным палаткой и трупами генералом Альбарра. — Этот не твой! Хватит!»

Лапа дернулась и мазнула когтями перед застывшим лицом Альбарра.

«Мое, съем», — прошипел демон, но уже не так уверенно.

«Хватит. Все. Охота окончена, — твердил сам себе Стриж, с трудом отвоевывая у демона собственное тело. — Темный Брат получил свое. Жертвы кончились».

Несогласный демон на миг вырвался из-под контроля и огляделся в поисках вкусных алых огоньков. Единственный оставшийся быстро удалялся в сторону реки.

«Ловим последнего и спать. Ты хорошо послужил», — тоном Седого Барсука, уговаривающего разъяренного пса отпустить горло случайно выпавшего на арену зрителя, прошептал сам себе Стриж.

Сытый демон послушался. Подпрыгнул и в десяток взмахов крыльями догнал последнего фанатика в белом балахоне. Короткое движение лапы — голова слетела, алый огонек мишени погас.

Остальные люди демона не интересовали.

«Хор-рошо! Тепер-рь спать!» — довольно рыкнул он, оставляя Стрижа наедине с самим собой и залитым кровью, разбегающимся в панике лагерем.

«Будь ты проклят», — зажмурившись, шепнул Стриж.

Собственное отражение, которое Стриж увидел в глазах Альбарра, никуда не делось: ожившая крылатая статуя из ниши у входа в Алью Хисс. Зубы, как у акулы. Когти в половину локтя — про которые маленький Себастьяно столько раз спрашивал Наставника, правда ли, что таких не бывает на самом деле. Даже цвет тот же, антрацитовый с рыбьим блеском.

«Прочь. Прочь отсюда», — повторил себе Стриж, пробежал несколько шагов, едва не запутавшись в чьей-то брошенной одежде, и с трудом взмахнул крыльями.


В голове было пусто и гулко, словно в колоколе. Тошнило. Демоновы крылья едва слушались, полет получался кривым и ломанным.

«Пьяный демон, ха-ха», — подумал Стриж, кулем валясь на дальний от лагеря берег. Рядом шмякнулась и покатилась котомка.

«Ух-ха!» — отозвался мыслям Стрижа филин с ближнего дерева.

«Ау-у!» — подтвердили издалека одичавшие собаки.

На том берегу продолжались пожар и паника. Там, далеко.

«Все. Пророк мертв, я жив. Все закончилось».

Стриж хотел стереть с лица что-то мокрое, но оно не стиралось, норовило попасть в глаза. Он выругался и взглянул на руки. Черные, блестящие в лунном свете. И запах, въедливый железистый и приторный запах… К горлу подступил ком, внутри булькнуло — Стриж еле успел наклониться, как его вырвало черной дрянью.

«Кровь? Шис, нет!» — подумал он, зажмуриваясь. Перед глазами мелькали раззявленные рты, вытаращенные глаза, оторванные руки — и кровь, кровь… Сколько их было, белых балахонов? Тридцать, сорок? Или сто?

«Всссе мои… всссе…»

Его снова вырвало остатками черного. И еще раз — всухую.

Он встал. Как был, в рубахе и штанах, вошел в воду. Сел на дно, стянул рубаху. Начал полоскать…

Стриж сидел в реке, пока зубы не начали выбивать марш, а сам он не почувствовал себя выполосканным до скрипучей белизны. Только тогда он вылез, натянул мокрую рубаху, повесил на плечо котомку и пошел к деревне: там — переправа и дорога обратно, в Суард.

Глава 10. Слухи, химеры и наваждения

…смерть суть разделение души и тела. Душа уходит в Светлые Сады, переосмысливать жизнь и ждать нового рождения, тело же возвращается в землю и прорастает деревом. У ире не принято тосковать по умершим, но не возбраняется благодарить их или просить духовной поддержки. Для этого ире приходят в Лощину Памяти, где ушли в траву предки, и общаются с деревьями, хранящими дорогие сердцу образы.

Такие Лощины Памяти есть там, где когда-либо жили ире. Некоторые закрыты для людей, некоторые, как в Суарде и Метрополии, позволяют шерам хоронить своих близких по древнему ирийскому обычаю. Сам обычай чрезвычайно красив…

С.ш. Офелия Хеймдел Мандолина, «Культура народов империи»

10 день пыльника. Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

Лица, лица… старые и молодые, мужские и женские — сотни предков смотрели на Шу слепыми деревянными глазами. Сотни стволов — дубов, кленов, груш, буков…

Она провела ладонью по стволу яблони, обрисовала пальцем скулы, брови, так похожие на ее собственные. Ветер шептал что-то утешительное в кроне, осыпал розоватыми лепестками: для этой яблони всегда будет поздняя весна. Рядом зашелестел голыми ветвями с едва проклюнувшимися почками клен. Крохотное младенческое лицо словно сморщилось, готовое заплакать. Погладив старшего брата по коре, Шуалейда, наконец, взглянула на отца. Узловатый граб, только сегодня выросший в Лощине Памяти, ответил ей ласковым шорохом желтых листьев и улыбнулся морщинистым коричневым лицом.

На мягкой траве под сплетенными ветвями граба и яблони сидел Кай. В алом. Он перебирал листья, словно собираясь рисовать генеалогическую рощу Суардисов. Выразительные синие глаза его были сухими, как и пять часов назад, когда ире с длинными белыми косами вышел из глубины Леса Фей и приветствовал шеров, принесших завернутого в алые шелка мертвого короля. За спиной ире порождением волшебного сна застыл тонконогий жеребенок лунной масти. Единственный рог на благородной морде переливался опалом, глаза отсвечивали лиственной зеленью: гербовой единорог Суардисов пришел проводить старого короля и встретить нового.

— Пойдем домой, Каетано, — позвала брата Шуалейда. — Послы явились принести соболезнования.

Юный король молча встал и пошел прочь из Лощины Памяти, прижимая к груди опаловый рог. Шуалейда коснулась укоризненно качающего ветвями граба, прошептала: «Он справится, отец, поверь», — и пошла вслед за братом.

— Кай, — окликнула его десяток шагов спустя. — Кай?

Брат остановился, глянул пустыми глазами. Шу вздрогнула: в этой пустоте летели на снежных крыльях демоны вины и отчаяния.

— Ты не виноват в его смерти, Кай. — Она взяла его за руку, слегка сжала. — Просто время пришло…

Слова звучали глухо и фальшиво. Время… Кто так распорядился? Кто сказал, что время — ради власти жертвовать жизнями и топтать судьбы? Что время — умирать самым лучшим, чтобы не мешать стервятникам? Боги отвернулись, позволили людям играть людьми, позволили забыть, что власть не цель, не награда, а ответственность.

— Не бойся. Я справлюсь, Шу. Мы сохраним Валанту. Отец не для того… — он замолк.

Обернулся.

Шу вместе с ним.

Позади качали ветвями клены и эвкалипты. Обыкновенные клены и эвкалипты с зелеными листьями и гладкими стволами. Лощина Памяти закрылась.

До парадного подъезда дошли в молчании. Так же, в молчании, поднялись на второй этаж, к королевскому кабинету. По дороге Каетано лишь едва кивал в ответ на поклоны придворных: ваше величество, скорбим… ваше величество, плачем…

На половине пути, перед галереей Масок, перед Каетано склонился поседевший, пожелтевший от горя и вины шер Бенаске: именно он, беззаветно преданный вассал, принес своему королю то злополучное письмо, не решившись нарушить волю кронпринца, подкрепленную чарами.

— Ваше величество, позвольте…

— Слушаем. — Каетано скользнул по нему холодным взглядом.

— Шер Бастерхази вернулся два часа назад. Он получил из Иверики известия…

Шуалейда поморщилась. О возвращении темного шера она уже знала, но еще не говорила Каю. Возможно, зря. Злиться на шакала и предателя — лучше, чем тосковать по отцу.

— …мятежники разбежались, город полон полусумасшедших людей и сумасшедших слухов, — продолжал шер Бенаске.

— Что за слухи? — спросила Шу, снова не для себя, а для Кая.

Спрашивать, откуда секретарь узнал о письме, не было необходимости: она легко читала его страх перед Бастерхази, смешанный с виной и желанием ее загладить. Пусть даже за подслушанный разговор с Ристаной темный шер превратит его в такое же умертвие, как Эйты — все равно после смерти любимого короля жизнь не имеет смысла.

— По слухам, лжепророка и его последователей забрал демон из Ургаша. — Секретарь осенил лоб малым окружьем. — Прошу простить, но больше ничего темный шер не говорил.

Говорил. Еще как говорил. Просто не Ристане. И об этом разговоре Шу тоже не желала вспоминать.

— Благодарю, шер Бенаске, — кивнул Каетано. — Вы принесли радостное известие, столь драгоценное в этот скорбный час.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Шер кланялся, пряча слезы: от милостивых слов юного короля его вина и боль лишь крепли.

— Проводите нас, шер Бенаске, — приказала Шуалейда, чтобы старик, упаси Светлая, не разрыдался прямо посреди холла, и махнула рукой, веля ему идти вперед.


Королевский парк, час тому назад

Шуалейда шера Суардис

Она даже не увидела, как всадник вылетел из-за поворота аллеи, лишь услышала стук копыт — и ощутила волну тьмы. Обернулась. Отскочила с его пути, забыв даже выставить щит. И заворожено смотрела, как сворачиваются призрачные крылья, превращаются в знакомый черно-алый плащ, как то, что мгновение назад было живым сгустком силы — становится человеком, как он спрыгивает с химеры, делает шаг к ней…

Глупый порыв броситься на шею, обнять и расплакаться на груди — от горя или от облегчения, не суть — она задавила. После того, как они расстались, ширхаба с два он обнимет в ответ. Скорее посмеется или скажет, что она сама виновата. Что она всегда во всем виновата сама, и смерть отца — не исключение.

Поэтому она так и стояла ледяной статуей, закутанной в алый траур.

А он — сделал еще шаг к ней, поклонился…

Официально. Отвратительно официально. И нет, ей больно вовсе не от того, что он не обнял ее, не назвал, как прежде — моя Гроза, не от того, что он не закутал в горячий бархат своей силы, а остался непроницаемым под ментальными щитами.

Ей больно потому, что отца больше нет.

— Вы опоздали, темный шер, — сказала она, и собственный голос показался ей хриплым карканьем. — Его величество Тодор умер вчера.

— Умер?.. — переспросил Бастерхази. — Примите мои соболезнования, моя… ваше высочество.

Сердце снова болезненно защемило. Он почти сказал, почти… И поправился. Назвал ее высочеством. Не выпустил наружу ни капли эмоций. Ширхаб его нюхай.

Впрочем, нюхать его ширхаб бы не стал. Слишком сильно от темного шера несло страхом, смертью и кровью. Бездной несло. Несмотря на все ментальные щиты.

— Толку от ваших соболезнований, темный шер… — Она спрятала руки за спину и сжала кулаки, чтобы не тянуться к нему, к проклятому предателю. Нет. Он не дождется от нее слабости. — Так же мало, как от такого полпреда Конвента.

— Я сожалею, ваше высочество, что меня не было в Суарде…

— В тот единственный момент, когда вы действительно были нужны, шер Бастерхази, — закончила за него Шу, ощущая, как в груди разгорается спасительная злость.

Злиться — куда лучше, чем плакать. Она ни за что, никогда не покажет ему, как ей плохо и больно было одной. Без Дайма — и без него, ширхабом драного предателя. И не покажет, как ей страшно сейчас — когда на севере мятеж, отец умер, а им с Каетано грозит изгнание, а то и смерть.

Наверное, мастер теней не сумел убить Пророка. Или сумел, но его кто-то заменил. Или… или он посчитал мятеж угодным Хиссу и присоединился…

Нет. Не думать об этом сейчас. Потом. Завтра. Завтра они с Каем и Энрике что-нибудь придумают, чтобы спасти Валанту. А сейчас ей надо спасти хотя бы самоуважение. Только наивная мечтательная дура станет кидаться на шею этому порождению Бездны. Любой нормальной шере следует бояться его и обходить по широкой дуге.

— Прошу прощения, ваше высочество. Я приехал, как только узнал о бунте.

— Прелестно. Вы приехали в столицу…

— Из Найриссы прямиком в Мадарис, — прервал ее Бастерхази, и в его голосе проскользнули огненные нотки гнева, — и дальше, в Иверику. Долг полпреда Конвента — обеспечивать безопасность королевства.

«Скажи мне, пожалуйста, скажи мне, Роне, что ты убил Пророка, разогнал бунтовщиков и все закончилось! Пожалуйста, Роне…» — разумеется, не попросила Шуалейда.

— Однако вы здесь, — вместо этого произнесла она.

— Здесь, ваше высочество. Я спешил сообщить, что мятежные селяне расходятся по домам, и Валанте больше не угрожает гражданская война.

— Вы… это вы убили Пророка, темный шер?.. — Она все же шагнула к нему, глядя в глаза и надеясь, что он ответит: «Да, я. Ради тебя, моя Гроза».

— Нет. За предводителем мятежников и его верными последователями явился демон из Ургаша.

— Демон? Чушь какая! — не сумела скрыть своего разочарования Шу.

— Поверьте, это не чушь. Я был там на следующее утро после резни. Все поле пропитано демонической силой и кровью. Двести четыре тела с откушенными головами. И две с половиной тысячи селян и солдат, разбежавшихся в ужасе. В их воспоминаниях — крылатый демон с когтями, как серпы. И кровь.

Шуалейда с трудом сглотнула. Вот значит как. Гильдия Ткачей послала мастера, а тот призвал демона. Или демон сам пришел. Спасибо тебе, Темный Хисс!

— Значит, мятежа больше не будет?

— Не будет. Но северу потребуется помощь всех светлых шеров Валанты. Урожай погиб, деревни разрушены, множество раненых и пострадавших от ментального воздействия. Оба настоятеля, Риллах Черный и Халлир Белый, отправились на место резни, так что землю они очистят. Но с душам все намного сложнее. Мало кто сам, добровольно, отправится в храм каяться и просить помощи после встречи с демоном.

— Что ж. Я рада, что этим демоном не считают вас, шер Бастерхази.

— Или вас, ваше высочество, — с едва уловимым ехидством парировал темный шер.

Не стоило ему этого говорить. Шу сама толком не поняла, почему ее так взбесили его слова. Даже не сами слова, а намек на ее трусость. Ведь она могла остановить мятеж куда раньше. Могла — но не сделала. Потому что струсила. Испугалась потерять контроль. Испугалась крови и боли. Двести четыре откушенные головы…

Тысячи разорванных, растоптанных зургов. Красная от их крови река в Олойском ущелье. Рев стихии, крики боли и ужаса.

Нет. Она не имела права так рисковать! Она поступила правильно!..

Все эти мысли пронеслись быстрее, чем она успела моргнуть. Намного быстрее, чем она успела понять — что полыхает гневом, что ярость закручивается вокруг нее убийственным смерчем…

— Да как вы смеете! — выкрикнула она, желая только одного: чтобы Бастерхази замолчал, замолчал, замолчал!..

С окрестных дубов уже летели листья и ветви, галька поднялась с дорожки и кружилась в смерче, черно-алый плащ рвался с плеч Бастерхази, его химера оскалилась и прижала уши — но сам он даже не поморщился.

— Не ломайте деревья, ваше высочество, — совершенно спокойно велел он.

Ее на миг накрыло куполом идеальной тишины. А в следующий миг — купол исчез, а она стояла все там же, под древними дубами, опустошенная, оглушенная и растерянная. Только в самой глубине, где сердце, все еще тлел огонек ненависти и боли.

За этот огонек — за свою ненависть — она и ухватилась, как за спасительную соломинку.

— Единственный, кого я хотела бы сломать — это вы, темный шер Бастерхази. Не желаю вас видеть. Никогда!

— Вряд ли это получится, ваше высочество. Я больше не намереваюсь никуда уезжать. Думаю, когда вы немного успокоитесь, мы поговорим еще раз.

— Поговорим? — нервный смех прорвал и без того тончайшую пленку искусственного спокойствия. — Ни за что. Хватит с меня вашей лжи! Знаете что, темный шер? Мы с Каетано вернемся в Сойку. Там не будет ни вас, ни Ристаны, ни всего этого… Так что прощайте. И провалитесь, наконец, в Ургаш!

Не дожидаясь ответа, она шагнула назад, в отрывшийся проход — куда-то в глубину Леса Фей, наверное, к Лощине Памяти. К Каю. Зря она оставила его там одного. Зато теперь она точно знает — им нельзя оставаться в столице. Сразу после коронации Кая они уедут в самое безопасное место во всей Валанте. И пробудут там до совершеннолетия Кая. Или до возвращения Дайма из Хмирны…

Ширхаб. Она не спросила о Дайме! Как она могла! О чем она только думала! Не спросила самого важного — здоров ли Дайм? Почему он не пишет?..

Упав спиной вперед в заросли солнечных ромашек на берегу речки Циль, Шу уставилась в пронзительно синее небо без единого облачка.

— Дайм, прости… я… я так по тебе скучаю! Я так о тебе волнуюсь! Если бы я могла поехать к тебе…

Ветви вечно цветущей груши циль лишь насмешливо качались над ней, словно отвечая: и не мечтай, глупая девчонка. Ты не решилась сама подавить мятеж и тем спасти отца, и ты не решишься оставить Кая и отправиться на край Тверди в одиночку. Потому что ты — трусиха. Глупая, наивная, мечтательная трусиха.

— Нет! Не правда! — прошептала Шу, не вытирая слез. — Я не трушу. Но я должна быть разумной… контролировать свои порывы… не убивать… Я… Дайм, пожалуйста! Вернись! Я не понимаю, что мне делать! Да-айм…


— Извольте, ваше величество, ваше высочество, — поклонился шер Бенаске, пропуская их в распахнутые гвардейцами высокие двери.

Королевский кабинет казался пустым, темным и холодным, несмотря на жаркий предзакатный час. Единственным ярким пятном алело траурное платье Ристаны. И, разумеется, никаких послов — только груда свитков невесомой рисовой бумаги, перевитых разноцветными шелковыми шнурами: дипломатическая почта.

— Ваше величество, — пропела Ристана, вставая из-за отцовского стола. — Какая честь! Вы соизволили вспомнить о делах!

Она присела в реверансе.

Шуалейда попыталась прочитать ее, но снова наткнулась на непроницаемую защиту королевских артефактов.

— О, вы уже позаботились наплести послам околесицы, дорогая наша сестра, — парировал Кай. — Может, вы уже готовы принять и корону?

— Увы, от этой тяжкой обязанности я вас не избавлю, — скорбно покачала головой Ристана. — Придется вам явиться на коронацию лично. Надеюсь, хоть на площадь Близнецов ваше величество не опоздает.

— К счастью, время и место коронации не зависит от вашего высочества. Так что есть надежда, что его величество узнает о ней не через полчаса после начала, — пропела Шуалейда так же сладко, как сестра.

— На вашем месте я не была бы так уверена в том, что вам стоит туда являться, — усмехнулась Ристана. — Вдруг Пророк не сумасшедший мятежник, а истинный глас богов? Хотя… народу нужны зрелища, а что может быть лучше испепеления самозванца Радугой.

— Мечтайте, дорогая, мечтайте, — отозвался Кай.

— Где портрет? — Шу, наконец, поняла, почему кабинет казался пустым. — Где портрет нашей матери?

— Здесь не место шлюхам, — улыбнулась Ристана. — Как и шлюхиным отродьям. Готовьтесь в дорогу, детки.

— Вы правы, дорогая. Вам тут не место, — фыркнула Шу, оглядывая шкафы и комоды в поисках портрета.

Ристана перехватила ее взгляд и усмехнулась, отмахиваясь от несуществующего запаха:

— Тальге пованивает. — Она шагнула к ближнему комоду, вытащила из-за него раму с лохмотьями и швырнула на пол перед Каем. — Забирайте с собой на свалку. Это все, что вы здесь получите.

Каетано побелел, шагнул к ней, поднимая руку…

«Стой!» — наплевав на опасность обвинения в нападении на королевскую особу, Шу остановила руку брата, не позволяя ударить Ристану, и выдернула из его ауры горячие нити гнева. Кай задышал ровнее, а она подняла воздушной нитью портрет, вернула ему первозданный вид и повесила на место. Для верности Шу слила раму, холст, обшивку стен и камень основы в одно целое, а сверху прикрыла пленкой зеркальной защиты.

— Надеюсь, дорогая, вы повторите попытку. Возьмите только нож острее и бейте сильнее, — предложила Шу.

Но Ристана сделала вид, что не слышит. Она вернулась за стол и принялась разворачивать свиток, не обращая внимания на брата с сестрой.

— Сообщить нам об окончании мятежа и возвращении полпреда ваше высочество не считает нужным, — констатировал Каетано. — Похоже, вы решили, что два года до моего совершеннолетия — это очень долгий срок.

— Вы еще здесь, ваше величество? — подняла брови Ристана. — Ступайте, отдыхайте и ни о чем не волнуйтесь. Вашей помощи в делах не требуется. Да, и собирайтесь в дорогу. Свежий воздух Сойки пойдет вам на пользу.

— Ваше высочество забывается. — Голос Кая был все так же ровен, но под маской спокойствия снова закипала ярость. — Мы не собираемся покидать Риль Суардис.

— Это ваше величество забывает, что на регенте лежит обязанность блюсти жизнь и здоровье короля. Риль Суардис слишком опасен для вас. Сойка же зарекомендовала себя как полезное для здоровья, совершенно безопасное место. Сразу после коронации вы отправляетесь туда.

Гнев, и без того грозящий вырваться наружу и разнести отцовский кабинет к ширхабам лысым, подступил к самому горлу. Горьким и каким-то щекотным комком. А намерение сбежать в Сойку, подальше от Бастерхази — растаяло, как не бывало.

Как удачно, что она еще не успела о нем сказать Каю. Теперь… теперь — все иначе. Суардисы не отступают.

— Что ж, раз вы настаиваете… — Шу усмехнулась, глядя в глаза сестре и понижая температуру воздуха в кабинете до… до мороза, пожалуй. — Я не намерена нарушать волю отца и оставлять его величество, следовательно, мне тоже придется поехать в Сойку. Вот только Башню Заката я никак не могу взять с собой. А она, как известно, все еще нестабильна.

Ристана хотела было что-то сказать, но ей помешал грохот захлопнувшегося окна.

— Не хотелось бы, чтобы Риль Суардис постигла участь Проклятого Города, — певучим голосом ветра в скалах продолжила Шу и позволила стихиям проглянуть сквозь тонкую оболочку человечности. — Конечно, маловероятно, что последствия неконтролируемой флуктуации вероятностей примут именно такую форму. Чрезвычайно интересно с научной точки зрения, как именно изменятся обитатели дворца под влиянием стихий. В Проклятом Городе первыми исказились шеры.

Ристана и Кай следили за ней, не смея вздохнуть. Брат — с восхищением, сестра — со страхом. В ее расширенных глазах Шу видела свое отражение: существо без пола и возраста, сплошь из сине-лиловых теней и льдистых углов.

— Не забудьте предупредить Конвент, что именно по вашему повелению нестабильная Линза останется без присмотра, — добавила Шу звоном сосулек. — А нам пора собираться. Морской воздух полезен для здоровья, а мне следует поскорее сформулировать тему для диссертации. Когда еще выдастся случай понаблюдать за возмущенным Источником с безопасного расстояния.

Взметнув юбками вихрь призрачного снега, Шу развернулась и направилась к дверям. Брат — за ней. Он не понимал ее игры, но доверял безоговорочно. Как всегда.

— Постойте, ваше величество, — отмерла Ристана.

Шу и Кай не остановились и не обернулись: до дверей кабинета оставалось еще с полдюжины шагов.

«Держись, Кай, — твердила про себя Шу. — Король должен уметь блефовать!»

— Если по вашей вине что-то случится с Риль Суардисом… — ломким голосом начала Ристана.

— Только по вашей. — Шу резко обернулась. — Я вас предупредила о возможных последствиях, видят Двуединые!

Солнечный свет на миг померк, Ристана моргнула и отступила на шаг: вспышка Света и Тьмы, вызванных в свидетели, оказалась слишком яркой и острой для бездарности.

Кай же остановился лишь за шаг до порога, обернулся.

— Мы поедем в Сойку, но только после того, как ваше высочество будет утверждено в должности регента и подпишет официальный указ, — с королевской невозмутимостью сказал он. — А до тех пор не трудитесь беспокоиться.

Он развернулся, двери перед ним распахнулись. Шу последовала за братом, сдерживая облегченный вздох: Каю удалось показать себя настоящим Суардисом. Пусть и с ее помощью.


Ристана

Едва дверь за проклятой девчонкой закрылась, Ристана упала на стул и выругалась. Колени до сих пор дрожали, холод продирал до костей, а затея Роне казалась далеко не такой удачной, как час тому назад. Девчонке удалось нагнать страху — и Ристана готова была растерзать ее за это.

Дверь между кабинетом и библиотекой отворилась, на пороге показался Роне в одной рубахе, без камзола. Ристана покосилась на него с подозрением: за фасадом страстного любовника мерещилось чудовище, чуждое всему человеческому.

— Ах, дорогая, — искренне засмеялся он. — Неужели вы приняли всерьез весь этот детский балаган? Иллюзии, всего лишь иллюзии. Совершенно безобидные. Но вы прекрасно сыграли, радость моя. Теперь они из чистого упрямства не покинут столицу.

— В следующий раз избавьте меня от подобного удовольствия. — Ристана зябко передернула плечами. — Разбирайтесь с полоумной девчонкой сами. Чтобы я еще связалась…

На миг почудилось, что темный шер слишком пристально смотрит на вернувшийся портрет Зефриды. Пристально, со странной нежностью и тоской. Нет, не может быть, чтобы те слухи были правдой! Да и прошло уже пятнадцать лет — даже если Роне и питал когда чувства к шлюхе Тальге, они давно превратились в прах и пепел.

— Не беспокойтесь о девчонке, моя королева. — Темный шер улыбнулся горячо и обещающе. — Нам никто не помешает. Обсудим государственные дела…

Роне шагнул к ней.

Глава 11. Король умер…

…не оставим возлюбленного брата в беде…

…спешим на помощь с тремя полками драгун и светлой шерой-прим Ансолье…

…подойдем к Мадарису не позднее 10 дня пыльника…

…настоятельно просим больше не рисковать военными силами Валанты без должной магической поддержки…

…тоскуем в разлуке с нашей возлюбленной невестой Шуалейдой…

С.ш. Люкрес Брайнон

10 день пыльника, утро (несколько часов назад). Риль Суардис

Ристана

Ристана швырнула сто раз перечитанное письмо кронпринца на пол и сжала кулаки. Но насмешливые строчки продолжали плясать перед глазами — за два дня, прошедших с тех пор, как проклятое письмо убило отца, Ристана выучила его наизусть.

— Что уставилась? — зашипела она портрету мачехи. — Это все ты виновата, Хиссово отродье! Ты и твоя дочь!

Схватив нож для вскрытия писем, Ристана подбежала к портрету последней королевы и всадила острие в нарисованную грудь. Рванула вниз, и наискось, и еще… только когда холст перестал протестующе трещать и повис лохмотьями, обнажив вишневые шпалеры, она вздохнула и отступила. Писаный маслом император скептически смотрел с другой стены отцовского кабинета… Нет, теперь — ее кабинета. Ее, законной наследницы, лишенной трона, но не лишенной власти.

— И твой сын не получит ни Валанты, ни Шуалейды, — усмехнулась Ристана прямо в жесткие бирюзовые глаза Элиаса Брайнона. — Это моя земля. Мой дом.

Стук в дверь заставил Ристану вздрогнуть, выронить нож — на миг показалось, что с него капает кровь, но это был всего лишь отблеск солнца. Она сорвала со стены погубленный портрет и спрятала за ближний комод.

— Что? — громко спросила она, придав лицу подобающе скорбное выражение.

— Его темность Рональд шер Бастерхази просит аудиенции у вашего высочества, — приоткрыв дверь, дрожащим голосом произнес королевский секретарь.

— Его темность? — Ярость снова поднялась тяжелой душной волной: где он был, когда она нуждалась в нем? Когда звала и металась в отчаянии? — Ах, его темность!

— Приветствую, ваше высочество.

От рокочущего, бархатного голоса ее сердце учащенно забилось, во рту пересохло. Проклятье, она так надеялась, что переболела за эти месяцы, что больше не любит Хиссово отродье — потому что знает, какое чудовище он на самом деле…

Смешно. Чудовище или нет, но темный шер слишком похож на него, возлюбленного из ее снов, потерянную половину ее души. Увы, теперь Ристана не знала, какое чувство в ней сильнее: любовь к прекрасному, великолепному темному шеру или ненависть к нему же — за то что этот негодяй, предатель и порождение Бездны — не он. Не тот. И никогда им не будет.

— Бастерхази… — процедила она, мечтая услышать от него глупые, невозможные слова: тосковал, стремился к ней, любит… Мечтая и ненавидя себя за глупость, достойную томной салонной девицы, а не принцессы Суардис, она повторила: — Бастерхази. Явился.

Темный шер официально поклонился, сияя свежим морским загаром и наглыми огненными глазами. Алая траурная повязка на рукаве черного камзола и алый подбой старомодного плаща казались насмешкой: утром, на похоронах короля, место придворного мага занимал капитан Магбезопасности Герашан.

Дождавшись, пока секретарь закроет дверь с той стороны, шер Бастерхази продолжил низким интимным шепотом:

— Не велите казнить, моя прекрасная королева, велите…

Ристана молча шагнула к Бастерхази и отвесила пощечину… то есть хотела отвесить: он перехватил ее руку, ухмыльнулся и притянул к себе.

— Ах, какая страсть, — мурлыкнул Бастерхази и прикусил мизинец пойманной руки; однако его глаза оставались холодными, как Бездна. — Вы так скучали, моя драгоценная? И четырех месяцев не прошло, а какой эффект!

— Прекрати паясничать. — Ристана вывернулась и отступила на шаг, успокаивая предательски участившееся дыхание. — Из-за тебя… Какого шиса ты удрал?! Ты же знал о Пророке! Знал, что ты нужен мне, нужен Валанте!

— Дорогая, я восхищен вашим лицемерием, — пропел темный шер, обходя ее и направляясь к резному шкафу рядом с письменным столом. — Кардалонского или ардо? — спросил, открыв дверцу и достав два широких бокала. — Пожалуй, вам кардалонского.

Ристана поперхнулась от его наглости, хотела высказать все, что думает о предателе…

— Нам есть за что выпить, не так ли, ваше высочество регент Валанты? — опередил ее Роне. — Поздравляю, моя дорогая, теперь королевство — ваше.

Темный шер отвесил изысканный поклон и вручил Ристане полный бокал, но не убрал руку — чтобы еще не утвержденная Советом регентша не выплеснула бренди ему в лицо, как собиралась.

— Из-за вас умер отец, — справившись с детским порывом, холодно сказала Ристана. — Из-за вас погиб генерал Альбарра. Из-за вас…

— Ах, как удобно иметь под рукой темного шера, всегда известно, кто во всем виноват. Не так ли, моя дорогая? — так же холодно переспросил Бастерхази и легонько пнул скомканное письмо. — Просто не нужно уточнять, кто позволил секретарю отнести королю это послание. Хотя без сомнения, тут виноват его императорское высочество, его настойчивым желанием донести до кузена Тодора свои намерения до сих пор фонит… Не смотрите на меня так. Это чары, моя дорогая, обыкновенные светлые чары. Но опустим это все для ясности и будем считать, что именно по моей вине вы получили шанс вернуть себе королевство.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не… Вы что, смеете обвинять меня?.. — задохнулась гневом Ристана.

Гневом. Страхом. Виной. И снова гневом. О, как она могла забыть, что Хиссово отродье видит ее насквозь, несмотря на все ее ментальные амулеты! Что он понимает ее лучше, чем она сама понимает себя. И всегда, будь он проклят, знает то, в чем она никогда не признается даже самой себе. С самого начала знал, еще пятнадцать лет назад, когда шер Кельмах едва не убил вместе с Зефридой и Тодора. Но кто же думал, что между отцом и этой гадиной настолько тесная связь! Хотя даже если бы Ристана знала, ее бы это не остановило… Нет, она не будет об этом думать.

— Что вы, моя дорогая. Уверен, на вас подействовали чары, наложенные его императорским высочеством. Как вы могли заметить, кронпринц стал намного сильнее… Ах, простите. Все время забываю, что вы не видите эфира.

— Бастерхази, прекратите! Страна в огне мятежа, а вы…

— Вот только не говорите, что вас волнует сотня сдохших мужиков. Зато вам так идет алый!

— Отец не должен был умирать так быстро, — попыталась сопротивляться Ристана, с трудом заставляя себя не смотреть на проклятое письмо, свидетельство ее слабости и отчаяния.

— Разумеется. Он должен был дождаться совершеннолетия вашего младшего брата Каетано и собственными руками вручить ему корону, а вам — приказ оставить Суард.

— Он бы никогда так со мной…

— Хватит. — Повелительное мановение руки темного полностью отбило у Ристаны охоту спорить. — Изображать любящую дочь будете перед толпой на коронации вашего брата. А пока…

— А пока вам придется очень, очень быстро подавить мятеж, мой темный шер, — стиснув зубы, перехватила инициативу Ристана.

— Полно, дорогая, какой мятеж? — деланно удивился Роне. — Чернь немного побузила и успокоилась. Жатва на носу, до мятежа ли мужикам! — Он, наконец, обратил внимание на полные бокалы, поднял свой, глянул на просвет и прищелкнул языком. — Какой цвет! Его величество превосходно разбирался в благородных напитках. Мягкой ему травы.

Роне на миг склонил голову, отдавая дань мертвому королю, и отпил сразу треть. Ристана последовала примеру и задержала дыхание, пока горячая волна бежала по горлу и вниз, до кончиков пальцев на ногах.

— Вы бессердечное чудовище, шер Бастерхази, — устало сказала она.

Сказала, отлично понимая, что говорит чистую правду. За эти месяцы Роне изменился. Она не могла бы сказать, в чем именно это выражается, просто ощущение было другое. Он и раньше не отличался деликатностью, но был… горячим. Как драконий огонь, текущий в его жилах. Сейчас же огонь спрятался слишком глубоко, оставив на поверхности лишь ледяной камень.

И этот камень она все равно любит. Насмешка судьбы.

— Вы иногда на редкость проницательны, моя Тайна, — очень тихо и очень ровно сказал Роне.

В его тоне, в его глазах промелькнуло что-то такое… Словно она неожиданно попала в яблочко.

Нет. Она не хочет об этом думать. И не хочет знать, как именно изменился Роне в тот проклятый день, когда был палачом светлого шера Дюбрайна. Своего заклятого врага. Врага ли? Нет. Этого Ристана тоже не хочет знать. Не сейчас. Потом. Завтра.

— Итак, нам осталось написать письмо дорогому Люкресу Брайнону, да не оставят его чесотка и лихорадка отныне и до скончания света. Садитесь и пишите, ваше высочество. — Рональд кивнул на письменный прибор с королевским единорогом и принялся диктовать, не обращая внимания на так и стоящую столбом Ристану. Перо в любом случае прекрасно справлялось само. Ее почерком. — Возлюбленный брат наш… Так, политесы вы сами, сами… Собственно, суть: благодарны, сил нет, но страшно сожалеем, что побеспокоили. Слухи о мятеже оказались преувеличенными. Проповедник, называющий себя пророком, исчез при загадочных обстоятельствах, зачинщиков мятежа, называющих себя Чистыми братьями, одумавшиеся подданные короны казнили собственноручно.

На последних словах Роне колени у Ристаны подломились, и она упала на стул. Исчез? Казнили?! О нет, она не сомневалась в его словах. Лишь не могла понять, как же так — ужас исчез сам, растворился… Или это Сильво сумел остановить фанатика? Но он же говорил, что это невозможно, что вырвавшийся на свободу артефакт обрел собственную волю и… Светлая, почем сам Сильво до сих пор не вернулся?!

— Дорогая, что с вами? — спросил Бастерхази, опускаясь рядом на одно колено и поднося ее безвольно повисшую руку к губам. — Не надо так волноваться, моя сладкая. Неужели вы могли подумать, что я позволю кому-то вас обидеть? Разве хоть когда-нибудь я подводил вас, моя маленькая…

Его шепот — лживый, но так хочется иногда обмануться! — успокаивал, согревал, а его поцелуи рождали глубоко внутри сладостную дрожь. Ристана сама потянулась к темному шеру, запустила пальцы в черный шелк волос, провела ладонью по гладкой щеке, открыла губы навстречу…

— А где портрет? — резкий, холодный вопрос выдернул ее из влажной неги.

— Какой еще портрет? — Ристана не могла понять, о чем это он.

— Зефриды.

Темный шер вскочил на ноги и оглядывал кабинет, раздувая тонкие ноздри. Ристана невольно любовалась статью породистого мужчины: чеканно-хищный профиль, широкие плечи, смуглая мускулистая грудь в вырезе белоснежной сорочки, узкие сильные бедра… Боги, как же ей не хватало его!

— Где, дорогая моя?

Длинные твердые пальцы взяли ее за подбородок, потянули, заставляя встать. Завораживающие глаза, сияющие лавовым разломом, заглянули прямо в душу.

— А, портрет, — улыбнулась Ристана и облизнулась. — Выкинула. Я повешу тут портрет моей матери.

По губам Роне скользнула кривая ухмылка, ледяной взгляд устремился на комод, за который Ристана сунула раму с лохмотьями.

— Умница, моя королева, — шепнул Роне.

— А потом ты расскажешь мне, где тебя носило и что… — остановив Роне в волоске от своих губ, потребовала Ристана. Потому что она должна знать правду, какой бы она и была. — Что с Дюбрайном. Он хоть жив?

— Расскажу. Потом. Может быть, — ответил Бастерхази и впился в ее рот поцелуем.

Глава 12. Да здравствует король!

Как назвался Карум третьим Близнецом и принял облик человеческий, Равновесие пошатнулось. Закончился мир и согласие, возжелали разумные существа не дружбы, но власти и превосходства. Люди, ире и гномы стали спорить, кто из них ближе богам. Драконы начали выяснять, кто из них сильнее и кто из Близнецов старше. Народились странные религии, появились границы и люди научились воевать…

Катрены Двуединства

Себастьяно бие Морелле, Стриж

15 день пыльника. Суард

Седельная сумка билась о бок коня в такт стуку подков по плитам Имперского тракта. К десяти часам утра солнце пекло немилосердно, заставляя взгляд шарить по сторонам дороги в поисках тени, а лучше холодного ручья. Но вблизи столицы деревни перемежались полями, а оливы на обочинах не давали прохлады.

«Шисова жара! — в десятый раз за утро вздохнул Стриж. — Шисов заказ… скорее бы добраться до Мастера, отдать трофей и завалиться с братишкой к Устрице До!»

Стриж даже про себя не называл завернутый в три слоя промасленного пергамента, источающий миазмы тлена и ненависти предмет настоящим именем: головой Пророка. Забыть, подчистую забыть последний месяц, и никогда больше не вспоминать проклятого проповедника — единственное, чего желал Стриж все семь дней, что добирался домой.

Из-за поворота впереди послышались грохот колес и голоса. Сквозь пыльную листву замелькали пустые телеги селян, возвращающихся с утреннего базара. Стриж чуть придержал коня, прислушиваясь к разговорам.

— …клятая баба! Может, больше и не доведется на коронацию-то глянуть, дай Светлая здоровья молодому королю! — донеслось вместе с недовольным ржанием и скрипом.

Помянув Хиссово семя, Стриж ударил каблуками по бокам лошади.

Всю дорогу он следовал за слухами и ловил слухи из столицы.

«Король умер!» — протяжный клич глашатая и траурные алые штандарты по сторонам городских ворот встретили его на подходе к Иверике.

«Пророка вместе с Чистым братством демоны утащили прямиком в Ургаш!» — делились страхом и радостью опомнившиеся селяне, что возвращались по домам: армия бунтовщиков истаяла в ту же ночь.

«…была румяна и бела веселая вдова…» — Стриж засвистел пошлую песенку, отгоняя воспоминания. Нет уж, хватит! Дома ждет Черная шера, дома ждет брат. Маэстро наверняка примется ворчать и делать вид, что страшно зол на месячное отсутствие ученика в лавке, а потом принесет бутыль зеленого стекла.

«Да, по случаю. Вчера маркиза Флатт подарила. Не держать же ее на кухне? Выдохнется, — ухмыльнется в усы старый кот, разливая ардо по бокалам. — Смотри мне, чтоб завтра с утра в лавку! У юных дам, пока тебя не было, расстроились все виолы, у гобоев поломались грифы, а у мандолин потрескались клапаны. — Посмеется, выпьет глоток, покачает головой и потребует показать руки. — Не играл, ноты забыл. Хорошо хоть Шеру с собой не потащил. Вот продам ее, все равно не играешь! Что толку тебя учить?»

Вечный спор о том, зачем такому лодырю лучшая в Империи гитара, плавно перетечет в ночные похождения под окнами очередной возлюбленной маэстро. Будут исполнять серенады: Стриж на Черной Шере, маэстро на скрипке, соседи возлюбленной на сковородках и ночных горшках. Потом маэстро отдаст инструмент верному оруженосцу с наказом донести домой в целости и сохранности, а сам полезет на балкон к прелестнице. И не забудет подмигнуть, мол, вот ради чего стоит жить.

Под приятные мысли Стриж доехал почти до Драконьих ворот. Перед ними собралась огромная толпа: среди нарядных простолюдинов мелькали и наемники, и верховые шеры, и даже одна запоздалая карета с баронскими гербами на дверцах.

«Шис! Станут эти разбираться, что за голова у меня в мешке, как же, — буркнул под нос Стриж, глядя на две дюжины стражников, тщательно досматривающих всех входящих и въезжающих в город. — И будет мне пятьсот золотых и шерское звание посмертно. А не пошли бы вы!»

Отъехав за ближние деревья, он спешился, снял сумку с трофеем и хлопнул лошадку по крупу. А сам подождал, пока коняга затрусила на лужок под стеной, и шагнул в Тень.


Померанцы и абрикосы на улице Серебряного Ландыша поникли от жары. На террасе ресторации кушали пирожные жены ювелиров. Матроны, наряженные по случаю праздника в шелка и мантильи бресконского кружева, привычно сетовали на отсутствие дождей и обсуждали достоинства женихов для дочерей. Проходящему мимо Стрижу все четыре матроны улыбнулись: приемный сын весьма состоятельного бие Морелле и единственный ученик владельца лавки музыкальных инструментов числился по реестру женихов чуть пониже наследника серебряных дел мастера и чуть повыше лейтенанта гвардии.

— Светлого дня, достопочтенные, — поклонившись, поздоровался Стриж с матронами и выглянувшим в дверь хозяином ресторации.

— Светлого дня, — вразнобой отозвались те.

— Давненько вас не видно, Себастьяно. Отлучались по делам батюшки? — будто невзначай осведомилась боевитая мамаша трех дочек на выданье. — Далеко ли?

— Всего лишь в Найриссу, достопочтенная Исидора, — с невинным видом соврал Стриж. — Последние дни такая жара, не находите?

— О да, жарко… — Матрона вспомнила про веер и принялась им обмахиваться. — А отчего вы не верхом?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Почтовым экипажем много удобнее, бие Исидора. К тому же под охраной имперских магов много безопаснее, — занудным тоном прирожденного банкира ответил Стриж, будто ненароком прижав локтем сумку. — Прошу прощения, батюшка не велел задерживаться.

Еще раз поклонившись тетушкам, словно благородным шерам, Стриж важно прошествовал прочь. Его распирал смех: как же хорошо дома! Вот и надутые клуши показались такими родными и милыми, что расцеловал бы. А лучше дочек… вот хоть младшенькую бие Исидоры.

— Себастьяно! Мальчик мой!

Стриж поднял взгляд: на пороге сияла улыбкой статная женщина с уложенными короной темными косами.

— Матушка! — губы сами собой раздвинулись в улыбке, ноги сорвались на бег. — Мама Фаина, здравствуй!

Он обнял Фаину, поднял и закружил.

— Ну перестань, — смеялась она. — Что ты делаешь? Поставь меня!

— Себастьяно, шисов дысс, явился! — на голоса выскочил из дому Орис. — Идем скорее!

Соседки в ресторации, глядя на идиллическую картину, умильно кивали: статус младшего Морелле в реестре женихов подскочил минимум на три пункта. Как же, он так любит матушку, что носит на руках. Не иначе, и тещу будет.


— Наставник ждет, — важно и немножко испуганно заявил восьмилетний Хомяк, старший из троих новых учеников Мастера, едва Стриж зашел в дом.

В глазах мальчишки читалось отчаянное любопытство, но он не посмел выспрашивать: в первые же месяцы обучения малышня крепко усваивала, что язык нужно держать за зубами и не лезть в дела старших.

Стриж кивнул, и, скинув пыльную обувь, прямиком отправился на второй этаж. По дороге он только кинул взгляд в открытое окно на задний двор, где послышался незнакомый голос. И правда, еще один мальчишка, совсем мелкий, лет пяти, старательно разучивал Крыло Ласточки.

— Расслабь плечо, Ушастик! — скомандовал Орис, выходя на площадку. — И давай заново.

— Еще раз, мастер Шорох?.. — вякнул малыш и тут же испугано поправился: — Простите…

— Два раза, — каменным голосом велел Орис. — Начал.

Стриж пожал плечами: хватает же у брата терпения возиться с мелюзгой.


Через час Стриж с Орисом лезли на крышу узкого трехэтажного дома близ площади Близнецов. Оттуда открывался отличный вид: помост, затянутый синим полотном, с двойным алтарем Равновесия и троном, дорожки белого и черного песка от дверей храмов, синий ковер к помосту, между рядов публики. Одна загвоздка: в отличие от прочих крыш, крытых красной и охряной черепицей, эта была медной.

— Шис, сюда бы кусок того ковра, — прошипел Орис, снимая широкий пояс и заматывая им ладони. Кинул взгляд на окрестные крыши, до единой заполненные любопытными мальчишками. — Тебе охота лезть на эту сковородку?

— Охота. Не спускаться же в толпу, — пробуя пальцем нагретую медь, ответил Стриж. — Вон, коту нормально.

Одноухий бело-голубой зверь, восседающий на гребне крыши у каминной трубы, повел в их сторону бирюзовым глазом, встопорщил усы, но с места не сдвинулся.

— Брысь, зараза магическая, — шикнул на кота Орис и полез наверх.

Стриж немного задержался, разглядывая запруженную народом площадь: вдоль прохода послы и сиятельные вельможи на удобных стульях, за ними титулованная знать, шеры, главы гильдий, цехов и чиновники — на длинных лавках, а потом уже разномастная толпа просто так, на своих двоих.

— Гляди, а контрабандист-то наш Родригес снова строит из себя достопочтенного. И берет петушиный нацепил, и цепь с бляхой навесил — фу-ты, ну-ты, глава цеха докеров! — усмехнулся Стриж. — Вот только Мастера Ткача там не хватает, аккурат рядом с бургомистром… а кстати, почему это его не пригласили? Обида, смертельная обида!

Насмешки Стрижа прервал сердитый мяв: кот желал смотреть на коронацию и не желал уступать место.

— Наглая тварь, — засмеялся Орис. — Брысь!

Кот зашипел, вздыбил хвост, расправил крылья и взлетел на трубу. Оттуда победно глянул на Ориса, уселся, задрав заднюю лапу, и принялся вылизываться.

Стриж восхитился: какие крылья, с ума сойти! Почти как у дракона! А наглость-то, наглость!

— Что, мастер Шорох, сделали тебя? — осведомился он, забираясь наверх. — Все граждане Империи имеют суверенное и неотъемлемое право смотреть на короля, правда, котик? Вон, всех воришек с мошенниками и то сегодня помиловали и выпустили из Гнилого Мешка. Завтра снова поймают — а сегодня гуляй, ловкач.

Кот в ответ задрал лапу еще выше и глянул на обоих грозных мастеров теней со всем кошачьим презрением.

— Ах ты, зараза магическая… — прошептал Орис, явно нацеливаясь на страшную месть коту

— Братишка, не пугай кису, — остановил его Стриж. — Может, лучше приманим и подарим маме? Пусть утрет нос Исидоре, у той всего лишь котенок, и крылья у него какие-то мелкие. А это настоящий красавец. И совсем ничей.

Крылатые кошки странной расцветки появились в Суарде в самом начале лета, тогда же, когда один из крохотных островков посреди Вали Эр вырос сам, отрастил себе прибрежные скалы и перестал впускать рыбаков и просто любопытных мальчишек, а рядом с ним завелась светящаяся рыба и какие-то неведомые водные существа. Горожане ужасно этими кошками и островом гордились, даже чуть больше, чем сумрачной принцессой невероятной силы. Наверное, потому что принцессу еще и боялись, а от летучих кошек никакого вреда, кроме пользы. Особенно для тех, кто вовремя подсуетился и теперь продает крылатых котят на вес золота.

— Да ну его, ты только глянь на эту морду! Он же всех сожрет, один останется.

— Ничего ты не понимаешь. Хороший котик, красивый котик, кис-кис-кис…

Хороший котик лениво поднялся, выгнул спину, поставил хвост трубой, распушился и оскалился.

— Ты серьезно, это — маме?

— А то. Мама оценит. Кис-кис, иди сюда, хочешь котлетку, киса?

На котлетку киса повела усами, принюхалась — и грозным рычанием потребовала дань. Разумеется, тут же ее получив. По кусочкам. Последний кусок котлеты крылатая тварь с урчанием жрала, сидя на коленях у Стрижа. А потом, облизав его пальцы, позволила почесать себя за обгрызенным ухом, свернулась клубочком и затарахтела.

— Хорошо, что у нас тут мантикоры по подвалам не шарятся, — хмыкнул брат, протягивая руку к кисе, чтобы тоже почесать. — А то ты б и ту тварь маме притащил.

— А представь глаза бие Исидоры, когда она снова, принесет своего недокотика в ресторацию, а мама такая из корзинки достает своего. Мантикорыша. И ласково так: а мой Мурзик еще совсем маленький…

— Мурзик? — повторил брат и заржал.

— Мурзик. Слышь, ты, бандит одноухий. Будешь Мурзиком, — строго велел Стриж.

На что кот приоткрыл глаз ярко-бирюзового цвета и согласно зевнул.

Крылья у него, кстати, тоже оказались бирюзовыми. Императорского цвета.

— Благородный шер Мурзик. Не, светлый принц Мурзик! — не прекращал ржать брат.

Стриж же, устроившись поудобнее — сквозь сложенную вчетверо куртку медная крыша почти не обжигала — вернулся к рассматриванию площади. Вовремя. Запели трубы, перед самой дорожкой остановилась группа всадников. Впереди — рослый широкоплечий шер в белом с золотом мундире и плаще с бирюзовым гербовым кугуаром. Его надменный профиль был знаком каждому, кто держал в руках золотой империал. Он словно замерз под полуденным солнцем. И даже светлый дар, окружающий шера плотным коконом, казался сделанным изо льда.

Второй монетный профиль принадлежал лейтенанту лейб-гвардии — черный мундир, золотые эполеты-лапы — который помог первому спешиться. Его дар выглядел совсем иначе. Серым, как сталь, таким же опасным и неживым.

Одновременно с ними спешились и десяток гвардейцев в таких же мундирах, но без дара. И еще один шер. Рыжий, как морковь, в белом сюртуке, при кружевах и без шпаги. Судя по бляхе с весами и ослепительно острым, оранжево-фиолетовым отсветам дара, целый магистр Конвента.

Толпа восторженно орала: слава империи, слава Брайнонам!

— Ох, ни дысса себе… — подумал вслух Стриж и толкнул брата. — К нам что, пожаловал сам император?

— Всего лишь наследник, светлый шер Люкрес Брайнон. И его новый советник, светлый шер Майнер.

— Принц — жених нашей принцессы? — ревниво уточнил Стриж.

— Он самый. Ты совсем не читаешь новостей? В «Герольде» писали, что свадьба состоится весной.

— Не нравится мне этот наследник, — буркнул Стриж, пропустив про газеты, но внимательно глядя, как принц усаживается в кресло с высокой спинкой, стоящее на помосте, но чуть в стороне от трона с земляничными листьями и единорогом. — Упаси нас Двуединые от такого императора, а нашу принцессу — от такого супруга.

Орис удивленно на него покосился.

— Да ладно тебе. Принц как принц. Конечно, не Суардис, но ведь целый светлый шер! Говорят, к свадьбе получит вторую категорию, а ведь сам император — лишь третьей! И вообще. Он — Брайнон, а это что-то да значит.

— Ой-ой, какие мы лояльные имперские подданные! — передразнил его Стриж. — А мне до звезды, сколько у него светлых предков. Гнилой человек, хоть сто раз принц.

— Ой-ой, какие мы проницательные! Прям сама Шельма! А просто признайся, что влюблен в принцессу и не хочешь, чтобы она уезжала в Метрополию.

Братья на несколько мгновений замолчали. Орис раздраженно — Стриж так и не рассказал ничего о последнем задании. Стриж — тоскливо: о своей глупой влюбленности он предпочел забыть, убийца принцессе не пара, и не о чем тут мечтать. А вот кронпринц чем-то неуловимо-мерзким напомнил незажившие приключения, и в нос снова ударил запах крови и страха.

Он тошнотворных воспоминаний Стрижа отвлек новый звук трубы. За горбатым мостиком показались первые королевские гвардейцы. В любой другой день одни только рослые усатые красавцы в ярко-синих мундирах и коротких плащах с белыми единорогами вызвали бы восторг толпы, но сегодня парад был всего лишь прелюдией к истинному действу.

Действо не заставило себя ждать. За гвардейцами показалась процессия: Каетано шер Суардис в сопровождении двух дюжин очень важных и полудюжины невероятно важных лиц, среди которых Стриж опознал обеих принцесс Суардис и темного шера Бастерхази. У мостика юный король спешился, скинул роскошный плащ на руки своему оруженосцу и ступил на ковровую дорожку обнаженным, укутанным лишь в синие крылья собственного светлого дара.

Наметанный взгляд Стрижа сразу оценил уверенность и непринужденность будущего короля, словно он не вышел перед толпой подданных голым, а шествовал по собственному дворцу в полном парадном облачении. Оценил он и широкие плечи, правильную осанку, тугие мышцы и легкую походку бойца. Второй взгляд выхватил из свиты человека с такой же походкой: невысокого капитана МБ, тоже окруженного сиянием магии, но гораздо более ярким, чем у короля. Того самого, со смазанными чертами, что еще в день приезда наследника показался похожим на Мастера.

«А ничего себе у нашего короля учитель!» — хмыкнул Стриж, прикидывая, каковы его шансы против боевого мага.

Ровно в тот миг, когда Каетано ступил на мост, колокола на Алью Райна зазвонили, предвещая полдень. Под приветственные и восторженные крики толпы он пошел к помосту, за ним последовала свита.

Стриж во все глаза смотрел на младшую принцессу, вспоминая первый и единственный раз, когда видел ее. Сиренево-голубая сумрачная аура на сей раз не накрывала всех куполом, а окутывала одну только Шуалейду тревожным мерцанием. Следом за ней шел придворный маг Бастерхази: казалось, ало-фиолетовый спрут темной магии шевелит щупальцами, пытаясь дотянуться сквозь Стрижа до самого Ургаша.

— Бадыр`ца, — выругался под нос Стриж, съеживаясь и представляя себя одноухим крылатым котом.

Вовремя. Темный шер повернул голову и посмотрел прямо на него, одновременно обернулась и сумрачная принцесса.

— Кот, я лишь кот на трубе. Обыкновенный, неинтересный дворовый кот.

На миг показалось, что он снова на холмах близ Иверики, в толпе мятежников, под взглядом Пророка. Вот-вот снова прорежутся крылья, и Хисс наденет тело и душу своего раба, как перчатку… Не хочу!

— Эй, ты чего? — обеспокоенный голос брата вырвал его из наваждения.

— Жарко. Шисова крыша! — хрипло выдавил Стриж. — Какого дысса мы сюда полезли? Как на ладони.

Он глянул вниз и облегченно выдохнул: все внимание магов было устремлено на короля Каетано и настоятелей. Церемония уже началась. Риллах Черный и Халлир Белый напевно читали Катрены. Король, стоя на алтаре Равновесия, повторял — голосом звонким и летящим. Составленный из белого опала Райны и антрацита Хисса алтарь уже светился, переливаясь весенним разноцветьем. Ауры всех собравшихся между храмами шеров — даже почти утерявших дар — на глазах становились ярче, вытягивались, сливались…

Народ притих, забыв дышать. На глазах людей творилась божественная магия: ослепительно яркие цвета выстроились семью дугами от шпиля до шпиля, осветили лица цветными бликами. Над площадью Близнецов вставала Изначальная Радуга.

— …Даруют благословение! — прозвучало над площадью.

С последними словами настоятелей радуга засияла так ярко, что из глаз Стрижа брызнули слезы, взлетела и завертелась, теряя цвет, превращаясь во второе солнце.

— Слава Светлой! Слава Двуединым! — взорвалась толпа через миг, когда новое солнце, упав на Каетано, впиталось в него и померкло, оставив лишь мягкое жемчужное свечение вокруг нового короля. — Да здравствует Каетано Суардис!

Из ларца, поднесенного темным шером Бастерхази, братья-настоятели достали корону Суардисов с цельным сапфировым единорогом, поднесли к алтарю. Каетано встал на колени, чтобы священники могли в четыре руки водрузить корону ему на голову.

— Да здравствует король Каетано Суардис! — два голоса слились в один, и тут же единым вздохом отозвалась толпа: — Да здравствует король!

Король поднялся, позволил всем присутствующим несколько мгновений себя рассмотреть: все титулованные шеры в конце церемонии должны будут подтвердить в Суардском томе Хроник, что Близнецы приняли и благословили монарха, и что на монархе во время коронации не было ни рун, ни амулетов, только собственный дар. Затем король кивнул. Главы родов, еще первым из Суардисов назначенных Хранителями Королевского Облачения, один за другим стали подниматься на помост и одевать сюзерена. Первым поднялся герцог Сальепус, королевский канцлер, с прозрачной от древности нательной рубашкой. За ним герцог Удольский с чулками, граф Седейра с подштанниками, граф Ландеха с колетом…

Стриж с неослабевающим любопытством разглядывал антикварные одежды: шутка ли, расшитый опалами и алмазами камзол с привязными рукавами хранился в сокровищнице вот этого старика-графа почти тысячу лет, с коронации Эстебано Кровавого кулака! И все эти древние кюлоты и брыжи сиятельные шеры надевали на короля с таким торжественным видом, словно не рассыпающиеся от старости тряпки, а венец Красного Дракона. Каждого, кто подносил очередную замшелую древность, его величество благодарил с упоминанием всех титулов и протягивал руку для поцелуя.

Последним в длинном ряду Хранителей Облачения был Оруженосец покойного Тодора, герцог Альгредо. Он единственный облачился на церемонию в алый траурный плащ. Альгредо с поклоном передал перевязь и фамильный меч Суардисов младшему Альбарра, Оруженосцу нового монарха. Завершив облачение, Закариас Альбарра подал королю руку и помог сойти с алтаря.

Тут же к юному королю подошла принцесса Ристана, поверх традиционного синего платья облаченная в регентскую перевязь, и встала рядом, лицом к народу.

— Смотри, — Стриж толкнул брата, указывая на шествующего к помосту с королевским знаком-оберегом в руках Брайнона. — И скажи мне, что он желает нашему королю добра.

Орис только фыркнул, мол, что взять с этих шеров — как всегда грызлись из-за власти, так и всегда и будут. Вон на лице Ристаны ясно написано: получив из рук Брайнона символ королевской власти, она ни за что с ним не расстанется. Даже когда король достигнет совершеннолетия и по закону сможет сам править Валантой и заседать в Совете Семи Корон.

А по надменной физиономии кронпринца Люкреса только слепой бы не понял, что плевать он хотел и на закон, и на Ристану, и даже на то что его невеста отреклась от права наследования Валанты. Он уже смотрит на жителей Суарда, как на собственных подданных.

— Шис его дери, — пробормотал Стриж. — Готов поставить сотню империалов на то, что его высочество хочет не только нашу принцессу, но и Валанту.

— Тебе-то что? — удивленно обернулся Орис. — Если бы принцесса Шуалейда не отреклась, сегодня могли бы короновать ее. Она совершеннолетняя и очень сильная шера. Чем сильнее королевская семья, тем лучше для страны. Что не так-то?

Стриж взглянул на брата, помолчал несколько мгновений…

— Я тебе завтра расскажу. И не пора ли нам выпить за нашего законного монарха, истинного светлого шера?

— Пора, — согласился брат, снимая с пояса оловянную флягу.

— Теплое… — разочарованно протянул Стриж, отпив глоток и возвращая фляжку брату.

— Гадость, — подтвердил Орис, отдавая вино обратно.

Так, передавая друг другу фляжку и обмениваясь впечатлениями, братья досмотрели церемонию принятия присяги, выслушали поздравления королю Суардису от императорской семьи и вместе со всеми проорали «Да здравствует король! Да здравствует император!». А после отъезда королевского кортежа спустились с крыши, сбегали домой, чтобы подарить маме волшебного крылатого кота — а потом весь вечер веселились, пили, танцевали и смотрели фейерверки.

Правда, Стрижу нет-нет да и вспоминался пронзительно лиловый, полный тоски взгляд сумрачной шеры, которую вел по синему ковру ее августейший жених, и что-то такое кололо в груди… Но он напоминал себе: мастеру теней нечего делать около принцессы, и слава закону гильдии, не позволяющему принимать заказы на королевскую семью. Потому что единственным поводом для их встречи может быть только смерть, а это… Нет. Хватит думать о смерти. Сегодня — день веселья для всех добрых подданных империи. И он будет веселиться! Ведь империя сильна и едина, Валанта процветает, а они с братом — молоды, полны сил и у них впереди целая прекрасная жизнь!

Глава 13. Тем временем в далекой Хмирне

…столкнулись с тем, что среди шеров перестали рождаться девочки. Чтобы исправить ситуацию, Дракон впервые за тысячу лет своего правления внес изменения в древние хмирские традиции. Он выделил истинных шеров в отдельную категорию граждан, дал им прав и обязанностей больше, чем не-шерам, и полностью изменил законодательство, регулирующее семейные и общественные отношения. С тех пор шеры-женщины почитаются даже больше, чем шеры-мужчины, имеют одинаковые с мужчинами права и некоторые особые привилегии.

Традиционно-патриархальный социум Хмирны тяжело воспринял изменения. И чтобы они прошли легче, Дракон трижды подряд рождался женщиной, хотя всегда предпочитал мужскую форму. Также Алый как минимум раз в тысячелетие объявляет Век Цветов, когда правит императрица Ци Вей, и все государственные праздники длятся вдвое дольше.

Кардинальные меры возымели эффект. Ныне хмирские шеры выбирают для перерождения равно женскую и мужскую суть, и простолюдинки больше не являются собственностью мужчин, но имеют собственный гражданский статус и равные с мужчинами права перед законом. Однако патриархальные традиции по-прежнему сильны, женщины считают хрупкими драгоценными цветами и в основной массе своей полностью довольны своим местом в обществе.

С.ш. Ленора Клери Пламя, «История Огня»


Дайм шер Дюбрайн

25 день пыльника. Хмирна, Тан-До

— Не желаете ли узнать последние новости Фьоны, мой светлый шер? — раздался звонкий и нежный голосок Синь Лю, прекраснейшей из дочерей императора Хмирны.

Дайм пожал плечами и кинул еще горсть рисовых шариков в пруд. Новости империи его не слишком интересовали, да и сама империя казалась далекой и слегка затуманенной. Он даже знал, почему. Ци Вей сразу по пробуждении объяснил, что ментальное здоровье восстанавливается дольше и сложнее, чем физическое, поэтому Дайму лучше не вспоминать некоторые события до полного выздоровления. А чтобы Дайм отнесся к этому предписанию всерьез, Ци Вей дал ему кристалл с записью, сделанной лекарем.

Даже смотреть его содержимое было больно и… хуже, чем больно. Это выворачивало наизнанку, и казалось, что искалечено не столько тело того светлого шера, сколько его душа, самая его суть.

Признаться себе, что в той записи — он сам, Дайм до сих пор не мог. Что-то не позволяло.

«Нормальный инстинкт самосохранения», — усмехнулся тогда Ци Вей и предложил вернуться к этой теме месяцев через шесть, а лучше через год-два.

Срок в год или два Дайму не понравился. Он сам не смог бы сказать, почему. Просто ему показалось, что это слишком много. Что-то там, в туманной империи Фьон, безвозвратно исчезнет за год. Поэтому Ци Вей разрешил сократить срок «ментального покоя» до полугода.

За половину этого полугода Дайм успел осмотреть все древние монастыри близ Тан До, перезнакомиться со всеми семьюдесятью прямыми потомками Ци Вея, а с тремя его младшими дочерями чрезвычайно близко, выучить хмирский, прочитать сотню мудрых, но очень коротких книг и озвереть от скуки.

Красота и веселый покладистый нрав Люн Си скуку эту слегка смягчал, но… Еще немного, и Дайм начнет рисовать птиц и цветы. Монохромно и глубокомысленно, как лягушка на листе лотоса.

Уж лучше новости из Фьоны, хоть какое-то разнообразие. Опять же, если он услышит что-то о своем отце, императоре Брайноне… Может быть, он что-то вспомнит? Что-то, что не помешает шисову ментальному покою.

— Я буду рад, если ты почитаешь их для меня, моя ласточка.

Люн Си мило порозовела, став под цвет своего шелкового, с широкими рукавами и поясом-бантом ки. Учтиво поклонилась и присела на скамейку рядом с Даймом. Ну как рядом. В паре локтей. Ближе — неприлично, и совершенно неважно, что Люн Си уже носит его сына и считается его «комнатным цветком».

Странные все же обычаи в Хмирне. Как объяснил Алый, настоящие древние человеческие обычаи, возникшие еще до того как Драконы подарили людям свою кровь, и задолго до того как сам Алый объединил Хмирну из сотни мелких, вечно враждующих мандаринатов.

Да. Половина тех коротких книг была об истории Хмирны. Очень древней истории. Потому что историю не древнюю Дайм даже читать не мог. Скучно же, когда из века в век все благополучно, народ богатеет и образовывается, искусство и ремесла процветают, традиции соблюдаются. Из всех событий — праздники. Сорок девять праздников в году, священное число. Из них семь, разумеется, особенно важных, и один — самый-самый торжественный, занимающий целых семь дней. А еще раз в сто лет случается Великий Праздник Возрождения, когда император умирает, и на смену ему приходит новый. Все тот же Алый, только в юном теле.

Люн Си невероятно горда. Она родит сына как раз к Возрождению, а значит, именно он станет новым императором. А она — матерью императора.

И ничего, что Ци Вей — ее отец. Она станет матерью своего отца. У нормального человека голова кругом, а хмирцам — нормально. И Люн Си обещает Дайму, что когда станет императрицей-матерью, позволит ему остаться при ней Отцом Неба. Это очень, очень почетно! Он сможет носить алый шелк и на праздниках сидеть по левую руку Ци Вея!

Место по левую Дайма как-то не тронуло, а вот алый шелк…

Сердце странно кольнуло. Так печально и сладко, словно его обнял кто-то невероятно близкий и необходимый…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Больше об алом шелке Люн Си не говорила. Она очень чувствительна к эмоциям. В империи она бы легко получила вторую категорию, как шера-менталистка. Здесь же… Какие категории? Смешно! Она — дочь Ци Вея, ее кровь — огонь, чистое волшебство!.. Правда, оно угасает. Она очень слаба, и ее братья и сестры тоже. Даже пламя перворожденного Дракона не способно согреть всю Хмирну, и жители Подкрылья давно уже учатся обходиться без магии. Вместо магии они кое-где уже используют атмосферную энергию. Как при грозе, ты же видел молнии, Дай Ми?..

Видел. Однажды он даже поймал молнию. Он помнит — была гроза, огромная, сильная гроза, с неба лилась божественная сила, вкусная, сладкая, пахнущая юной девушкой, почти девочкой… Он держал ее в руках. Девочку. Или молнию. И где-то на его сердце остался шрам, который ноет и тянет, и так хочется снова ощутить этот запах — грозы, мокрых листьев, смятых цветов апельсина и почему-то крови.

О грозе, молниях и научных открытиях Люн Си тоже больше не говорила. А еще перестала носить сиреневые ки, потому что они тоже что-то напоминали Дайму. Что-то, отчего он становился тих, задумчив и подолгу сидел у пруда, кидая карпам рисовые шарики и глядя на белоснежные, с розовыми краешками, цветы лотоса.

Огненного лотоса, загорающегося на закате и сияющего всю ночь таинственным, манящим, чарующим светом покоя и забвения.

— Ты снова задумчив, Дай Ми, — нежный голосок Люн Си касается его слуха, как лепесток лотоса. — Может быть мне лучше спеть для тебя?

— Потом, моя ласточка, — кивает Дайм. — Ты же принесла газету. Почитай. Мне нравится твой голос.

Люн Си розовеет и улыбается, опустив глаза. Она невероятно милая, хрупкая и красивая. Как фарфоровая статуэтка. А ее волосы, гладкие и черные, убранные в высокую прическу, ему вечно хочется растрепать. Чтобы они взлетели вокруг нее черными змеями, завились непослушными кольцами, чтобы по ним бегали синие и лиловые искры — лиловые, как ее глаза… Или не ее? Это неправильно, что у нее черные глаза. Они должны быть лиловыми, как аметист. Или черно-алыми, как тлеющие угли.

Она слышит его сомнения — и улыбается. Немного грустно, но очень светло.

— Хорошо, — говорит она, — слушай.

И начинает читать. Что-то о железной дороге, наконец-то связавшей Метрополию с самым западным из Чеславских княжеств. О двести третьем ежегодном фестивале пекарей в Михельбрунге. О проваленной поправке к «новому шерскому уложению». О благополучно подавленном бунте на юге, в Валанте…

— Валанта? — оживляется Дайм. — Прочитай целиком. Там не должно быть никаких бунтов.

То, что написано в имперской газете, не может быть правдой. Дайм точно знает. Валантцы обожают своего короля, а дерутся только на бычьих скачках. Однако — вот же, напечатано в газете:

«Три полка имперской кавалерии… светлый принц Люкрес Брайнон… удивительные свидетельства селян… демон Ургаша… скоропостижная смерть короля Тодора…»

— Тодор умер? Он же совсем молодой, на три года младше меня, — удивляется Дайм, — он недавно женился…

И понимает, что отлично помнит и самого Тодора, и его жену — свою же студентку, светлую Зефриду Тальге. Правда, как-то странно помнит. Зефриду в Магадемии — как вчера. Ее страстный, но короткий роман с Энрике Герашаном — тоже как вчера. И свадьбу с Тодором, но уже немножко в тумане. А вот потом… что-то было потом…

Дайм морщится, трет висок ладонью. Почему-то мерещится яблоня с лицом Зефриды и старый, седой Тодор, опутанный жалей-травой, умиротворенный, умирающий…

«Коронован его сын, Каетано… регентом до совершеннолетия… младшая принцесса подтвердила помолвку с кронпринцем… сенсационная новость, сумрачная принцесса отреклась от трона Валанты в пользу младшего брата…»

И вдруг, как вспышка, как молния: голос, запах озона, змеящиеся по плечам локоны — и гроза, свежая, божественно прекрасная гроза, проливающая на него свои слезы…

— …назначена на первый день весны, — вклинивается в его воспоминания нежный голосок Люн Си.

— Прочитай еще раз, моя ласточка, — просит Дайм. — Последнее, чья там свадьба?

— Ваш брат, мой светлый шер, — настороженно улыбается Люн Си. — Его высочество Люкрес женится на Шуалейде Суардис, ненаследной принцессе Валанты.

— Шуалейда, — повторят Дайм.

И снова — вспышка. Острая, яркая, прекрасная, как смерть. Как молния, пронзающая его всего, до кончиков пальцев. Шуалейда. Моя гроза. Волшебные сиреневые глаза, тонкие руки, горячие губы и шепот, оглушительный шепот: я люблю тебя, Дайм.

Я. Люблю. Тебя. Моя гроза. Моя Шуалейда. Шу. Моя.

— Дай Ми? — беспокоится прекрасная хмирская статуэтка, совсем на нее не похожая.

Слишком маленькая. Слишком хрупкая. Слишком мягкая и покладистая. Слишком… не та.

— Все хорошо, Люн Си. Просто я кое-что вспомнил.

— Тебе не надо вспоминать, Дай Ми. Еще рано. — Она кладет прохладную ладонь с вычерненными ноготками ему на лоб, его окутывает запах огненного лотоса, воспоминания о грозе блекнут. — Давай я спою для тебя.

— Нет. — Он бережно снимает ее руку и убирает ментальные потоки. — Не сейчас, моя ласточка. Я устал от покоя, здесь все прекрасно, но это не мой дом.

— Это твой дом, Дай Ми. Ты — сын и отец сына и отца нашего, Ци Вея. Ты нужен здесь, и ты будешь здесь счастлив. Нельзя устать от покоя, Дай Ми, покой — высшее совершенство.

— Покой слишком похож на смерть, моя ласточка. А мне рано умирать, даже ради места по левую руку Дракона.

— Я не понимаю, Дай Ми, — ее голос становится жалобным. — Здесь — все для тебя. Все, как ты любишь. Если ты хочешь, я сделаю для тебя… вот, смотри! Магадемия!

Она взмахивает рукавом, как крылом — и над прудом с карпами поднимаются знакомые разноцветные башни, соединенные ажурными галереями.

— У нас тоже есть университет. Тебе нравится учить, ты умеешь много такого, что не умеют у нас. Хочешь стать учителем для юных шеров?

— Я хочу стать самим собой, Люн Си. Я здоров, поверь.

— Но отец сказал…

— Что я вспомню, когда придет время. Оно пришло.

— Да, Дай Ми, — склоняет голову Люн Си.

И Дайм улыбается. Потому что точно знает: Шуалейда бы продолжила спорить. Она бы не сидела, чинно сложив руки на коленях, а бегала по комнате, сверкала своими невозможными сиреневыми глазами, кричала бы, доказывала, вокруг нее завивались бы стихийные потоки — а он бы любовался ею, и поймал бы ее в объятия, чтобы доказать свою точку зрения самым надежным способом — поцелуем.

Боги. Оказывается, это бывает так…

Он глянул вслед Люн Си и покачал головой, сожалея. И — прощаясь. Дочь Ци Вея прекрасна, умна, образованна, нежна и со всех сторон совершенство. А Шуалейда… другая. Она тоже умна, прекрасна и образованна, но — несовершенна. Она учится. Познает мир. Она любопытна и порывиста, она заботлива и эгоистична, как ребенок, да она и есть во многом ребенок, и она так старается быть взрослой и ответственной… так старается помочь, спасти…

От оглушительной, выворачивающей наизнанку боли Дайм едва не закричал. И даже отчетливое понимание, что эта боль — в прошлом, что все давно закончилось, он жив — не сделало боль слабее. Потому что там, в забытом прошлом, корчилось и умирало от боли что-то невероятно важное, жизненно необходимое, то, без чего все потеряет смысл…

— Ты упрям, как все Брайноны, — пробился сквозь взбесившуюся память насмешливый голос Алого. — Спи, мой светлый шер, сын ишака и ослицы.

Дайм проснулся от собственного крика.

Вскочил с постели, перевернул кувшин, дрожащими руками поднял его, выпил половину оставшейся воды, а последнюю вылил себе на голову.

Сердце колотилось, как бешеное, в ушах звучал отчаянный женский крик и свист кнута. Содранная до костей шкура болела, и казалось, что кровь все еще льется на пол, лишая его жизни и дара — и он никак не может ее остановить.

Проклятье. Проклятье!

Прав был Ци Вей, он — сын ишака и ослицы.

Подойдя к зеркалу, Дайм придирчиво осмотрел себя и даже ощупал. Особенно спину и плечи. То, что видели его глаза, противоречило всем его ощущениям. Настолько противоречило, что Дайму казалось — стоит ему отвернуться, как едва зажившие шрамы разойдутся, и он снова окажется там. На эшафоте.

Шрамы… шрамы?! Вчера их не было! Вчера он был совершенно здоров!

Дайм зажмурился, вспоминая вчерашнее ощущение гладкой и здоровой кожи, и напоминая себе: прошло три месяца. За это время все зажило и следов не осталось. Он же светлый шер.

Никаких следов!

Зеркало послушно показало правильную картину: гладкую, не тронутую загаром кожу без единой царапины.

— Так-то, — вслух сказал Дайм, поморщившись собственному хриплому голосу.

Кажется, кто-то так орал во сне, что сорвал горло. Что ж. Кричать во сне — можно. Люкрес не слышит.

— Люкрес, — произнес, словно касаясь ядовитой змеи, Дайм, и повторил: — Люкрес. Шисов дысс.

В комнате, залитой утренним светом, резко потемнело. Зеркало издало жалобный звон и треснуло. А поющие за окном птицы разом замолкли и взлетели, испугавшись…

— Не сметь, — велел Дайм и провел ладонью по трещине в стекле.

Стекло заросло и почти сразу разгладилось, став снова идеальным зеркалом. Вот только отражение в нем совсем не походило на светлого шера. Потому что света в нем было — ноль целых, ноль десятых. Сплошная непроглядная тьма и ненависть.

— Люка… Брат мой возлюбленный… — тихо повторил Дайм, пытаясь успокоить кипящий в нем гнев.

Что ж. Ему это удалось. Бурлящая лава, готовая извергнуться и сжечь все на своем пути, замерзла. Разом. До состояния обжигающего льда. Острого. Черного. Смертельно опасного льда. Некогда ярко-бирюзовые глаза затопила чернота.

Дайм усмехнулся и коснулся отражения пальцем, стер черноту, возвращая глазам естественный цвет. И глазам, и собственной ауре. Он — светлый шер. Что бы с ним ни случилось, он — светлый шер. Тьме неоткуда взяться в нем. А значит тьмы — не будет.

Тьма. Горячая, бархатная, манящая тьма. Как сладки были ее обещания!

Каким он был идиотом, поверив им. Поверив темному шеру. Дважды. Злые боги, он дважды поверил Бастерхази! И тот дважды убил его.

Он точно знал, что дважды. Правда, подробностей не помнил. Только какие-то обрывки. Боль. Ужас. Отчаяние. Ледяной и ненавидящий взгляд огненных глаз. Кнут…

Кнут, рвущий его тело и душу — в руках Бастерхази…

И — нежные поцелуи, горячие клятвы… ощущение безбрежного счастья, запах грозы и звездных фиалок… И снова — боль, предательство и брызги крови на безупречно красивом и безупречно равнодушном лице темного шера.

Свист кнута.

«Твоя награда, Бастерхази», — голосом Люкреса.

Боль. Бесконечная боль и беспомощность.

Усилием воли отбросив клочки ненужной памяти, Дайм рассмеялся. Резко. Зло. Раньше он не умел смеяться так. И не думал, что научится.

Проклятье. Прав бы Ци Вей. Сто раз прав. Не стоило ему вспоминать. Он бы прекрасно обошелся без ненависти и боли. Покой был намного лучше этой кровавой фантасмагории из обрывков времен, мест и действий.

Правда, кроме ненависти и боли, в этих обрывках было и кое-что еще. Кое-кто еще.

Девушка с глазами цвета звезд. Девушка-гроза. Мечта и счастье. Его мечта и его счастье, отнятое шисовым отродьем, которое называется его братом.

Мертвый ему брат!

Дайм прикрыл глаза и медленно вдохнул, задержал дыхание, досчитал до двенадцати. Открыл глаза. Старательно растянул губы в улыбке.

Получился злобный оскал.

Надо будет потренироваться. Вспомнить, как это — быть счастливым и радоваться жизни. Улыбаться искренне, а не показывать острые ядовитые зубы. Он — светлый шер, а не мантикора.

Все. Хватит. Фантомной боли и реальной крови. Хватит.

Лучше подумать о Шуалейде. О ее улыбке. О ее голосе…

«…клянешься выйти за меня замуж…»

«…перед лицом Двуединых…»

Отражение проклятого Люкреса пошло кровавыми трещинами. Руку обожгла боль.

Дайм с недоумением глянул на воткнувшийся в ладонь осколок. Покачал головой. Ну и каша у тебя в голове, светлый шер. Не стоит бить несчастное зеркало только потому, что ты проиграл. Все проиграл. Жизнь, свободу и любовь. Шуалейда продала себя, чтобы спасти твою шкуру, а ты даже не смог остановить ее! Слабак и ничтожество!

Загладив новые трещины на зеркале, Дайм отошел к раскрытому окну. Вдохнул свежий, пахнущий цветами и мокрой зеленью воздух. На миг показалось, что ноздрей коснулась прохладная терпкость грозы, по коже пробежали крохотные разряды, и любимый голос шепнул: Дайм!

И тут же, словно насмехаясь, прозвучал призрачный голос Син Лю:

«Свадьба его императорского высочества Люкреса и ее королевского высочества Шуалейды назначена на первый день Каштана».

Свадьба? Шисов дысс тебе, возлюбленный семью екаями брат мой Люкрес, а не свадьба с Шуалейдой! Тебе не удалось убить меня, а значит — ты проиграл. Шуалейда моя и только моя.

Робкую мысль о том, что Шуалейда любила не только его, но и Бастерхази, Дайм прогнал. Он вообще не желал думать о Хиссовом отродье. О предателе и убийце. О своем палаче. Слишком это было больно. Так, словно кнут снова рвал его тело, и он не мог даже пошевелиться, скованный кандалами смертника. Словно он опять умирал, отдавая кровь и дар проклятому недоноску. И даже ясное понимание того, что Бастерхази легко мог бросить его там, на эшафоте, но вместо этого спас, привезя в Хмирну — не меняло дела. Наверняка у Хиссова отродья были свои причины. И причинами этими вряд ли были любовь и милосердие. Уж скорее он пытался выслужиться перед Шуалейдой…

Злые боги. Три месяца, уже три месяца она — одна, беззащитна перед хитрой темной дрянью! Что, если Хиссово отродье заморочило ее, обмануло фальшивой нежностью… Нет. Нет-нет-нет. Шуалейда же не поверит ему? Не повторит ошибки Дайма? Она же видела, к чему это приводит, доверие темному шеру. Она устоит. Справится. Она…

От резкой боли в сердце Дайм пошатнулся, схватился одной рукой за оконную раму, другой — за грудь. Бессильно опустился на колени. Уперся лбом в стену.

Как наяву он видел ее, свою Шу, свою Грозу — с отчаянием во взгляде, с упрямо сжатыми губами, с дорожками слез на щеках. Слышал ее просьбу: не умирай, Дайм, прошу тебя.

Он должен вернуться к ней. Немедленно связаться с ней, и выехать в Валанту — сегодня же! Сейчас же!

Встать перед зеркалом. Сосредоточиться на образе Шу. Начертить пальцем на стекле руну вызова. Ну?..

Зеркало помутнело, пошло полосами — и показало тучи, клубящиеся над бурным морем. Гроза.

Гроза, да не та.

— Шуалейда Суардис! — вслух позвал Дайм. — Ты слышишь меня!

Зеркало снова помутнело, тучи сменились видом Тан До с высоты птичьего полета.

Дайм еле сдержал гнев. Не хватало только разбить зеркало.

— Нож, — так же вслух сказал он.

Ощутил в ладони рукоять из слоновой кости. Опустил взгляд, усмехнулся. Нож для вскрытия писем, принадлежащий Ци Вею. Милая безделушка. Недостаточно острая, но это поправимо.

Заострив кончик ножа — даже не усилием воли, а всего лишь мягким пожеланием — Дайм надрезал ладонь, смочил лезвие в крови и снова нарисовал руну вызова. Теперь уже подкрепив ее невербальным заклинанием усиления и стабильности.

— Шу, ответь мне! Шуалейда! — снова позвал Дайм, с силой продавливая неподатливый эфир. Кажется, не только эфир, но и что-то еще.

Зеркало недовольно зазвенело, вспыхнуло огнем — в нем показался удивленный Ци Вей.

— Дамиен, мальчик мой, зачем ты ломаешь систему?

Дайм выдохнул. Проглотил готовое сорваться с языка ругательство. И вежливо поклонился.

— Прошу прощения, ваше совершенство. Я не намеревался ничего ломать.

— Вот и не ломай. Если ты хочешь связаться с кем-то за пределами Подкрылья, попроси сеанс связи.

— Прошу сеанс связи, — с кривой усмешкой повторил Дайм.

— Надеюсь, ты взрослый мальчик и знаешь, что делаешь.

— Я тоже на это надеюсь, ваше совершенство.

— Ерничаешь… — покачал головой Ци Вей. — Ты все успеешь, мальчик мой. Выдохни, позавтракай, выпей чаю. Связь будет через час.

Дайм не успел ничего ответить, как зеркало погасло, став обычной стекляшкой. А в дверь неслышно зашли две юные и прекрасные девы, приставленные к почетному гостю в услужение.

Глупость несусветная. Как будто истинный шер не способен сам застегнуть пуговицы или сервировать стол! Но глупость, освященная многовековыми традициями. Для девушек прислуживать гостю императора — великая и хорошо оплачиваемая честь. Вообще во дворце Ци Вея обитало столько народу, что Дайм только диву давался. И у каждого была должность. Очень важная, очень нужная, записанная в древних книгах, и к каждой должности прилагались особые ритуалы, особые наряды, особые правила и шис знает что еще. Но главное, каждый из тысячи держателей императорского опахала и подстилателей шелковых ковриков под каждый высочайший шаг — был при деле. Важном. Государственно важном.

Какое счастье, что по меркам хмирцев жители империи Фьон — дикие, нецивилизованные варвары, не способные оказать своему императору достойные почести. Видимо, чтобы воспринимать эти почести спокойно, нужно быть Перворожденным Драконом, прожить сорок тысяч лет и достичь полного просветления.

До полного просветления Дайму было дальше, чем до Полуденной Марки пешком. Но он стоически вынес умывание, причесывание и одевание собственной персоны в подобающие его статусу, дню месяца и положению звезд шелковые одеяния. А затем и завтрак из восьми блюд под благоприятную для пищеварения музыку.

Через час он был почти спокоен. По крайней мере, зеркало отразило обычного светлого шера с нормальными бирюзовыми глазами безо всякой тьмы. И послушно засветилось политической картой Тверди, стоило Дайму к нему подойти.

«Выберите государство», — предложил на едином певучий женский голос.

— Империя Фьон, королевство Валанта.

Масштаб карты изменился, Валанта приблизилась, а остальные государства ушли за раму зеркала.

«Выберите город», — так же певуче предложил голос.

— Суард.

На карте засветился синим кружок, обозначающий столицу Валанты. Поверх карты нарисовался стилизованный силуэт распахнувшего крылья дракона.

«Активируйте руну. Назовите абонента. Приятной беседы», — пожелал голос и замолк, а карта погасла, сменившись стандартной руной вызова.

Снова надрезав ладонь, Дайм приложил ее к руне. Не то чтобы он сомневался в возможностях драконьей связи. Просто… Так — надежнее.

— Шуалейда Суардис, — позвал он, представляя Шу.

Шу — счастливую, подставляющую губы его поцелуям.

Эфир завибрировал, зеркало замерцало, затрещало, укололо Дайма острыми синими искрами. Странно. Очень странно.

— Шуалейда, — еще раз позвал Дайм, продавливая эти неправильные возмущения эфира.

Вокруг затрещало и заискрило еще сильнее, эфир поддался, и…

— Риль Суардис. Слушаю вас, — послышался скрипящий, прыгающий от баса до комариного писка голос, зеркало мутно засветилось, обрисовывая человеческий силуэт.

Дайм вздрогнул — Шуалейда не могла ответить ему так! Что-то случилось. В подтверждение опасений зеркало прояснилось, явив сердитого и взъерошенного темного шера Бастерхази.

— Вы подняли меня с постели в три часа ночи, чтобы играть в прятки? — продолжил Бастерхази ядовито. — Представьтесь.

— Светлый шер Дюбрайн, — холодно сказал Дайм, снова прикладывая окровавленную ладонь к зеркалу.

Хмирская связь работала крайне странно. Старым привычным способом определенно было удобнее и надежнее.

— Дюбрайн? — обрадовался Бастерхази, шагнул ближе, вглядываясь в изображение. — Шисов ты дысс… живой… наконец-то! Как ты?

Дайм непроизвольно отступил и спрятал сжатые кулаки за спину. Находиться рядом… да просто видеть его — было физически больно. Так больно, что отчаянно хотелось со всей силы ударить по красивому лживому лицу, стереть с него фальшивую радость.

Бастерхази же, словно издеваясь, подошел вплотную к зеркалу, коснулся стекла обеими ладонями — и все это, вглядываясь Дайму в глаза.

— Мой свет?.. — напряженно спросил он, понимая уже, что его игра не принята, но упрямо не признавая поражения.

— Почему вместо ее высочества отвечаете вы, темный шер? — ровно, стараясь не выплеснуть бурлящую в нем ненависть, спросил Дайм.

Ему хотелось закрыть глаза, отвернуться, не видеть и не чувствовать бархатной горячей тьмы, не слышать манящих огненных обертонов, забыть вовсе что есть на свете темный шер Бастерхази. Тот, кому Дайм готов был отдать свое сердце. Тот, кто предал его. Но он не мог позволить себе покой и забвение. Время слабости прошло.

— Потому что вы связались именно со мной, светлый шер, — через мучительно долгое мгновение ответил Бастерхази и убрал ладони от зеркала. Сцепил руки перед собой, закрываясь. — Если это все, что вы хотели сказать, светлый шер, то я иду спать.

— Не все, — процедил Дайм. — Где ее высочество и почему не отвечает на вызов?

— Понятия не имею, почему ее высочество не отвечает. — Голос темного шера снова сочился ядом, а глаза мерцали алыми всполохами злости. — Ее высочество не изволит передо мной отчитываться.

— Извольте ответить, где сейчас находится ее высочество Шуалейда.

— Как и положено благовоспитанной девице, ее высочество изволит почивать в собственных покоях. Только не спрашивайте меня, с кем. — Бастерхази саркастически усмехнулся. — Любовников вашей будущей родни я не считаю.

Дайм отступил еще на полшага. Просто для того, чтобы не врезать по отвратительно злорадной роже темного шера.

Любовники. У Шуалейды — любовники. Это нормально. Она красива, сильна, знатна — вокруг нее должны виться все половозрелые шеры Валанты. Просто… глупо было не подумать о том, что за три месяца она должна была хоть кого-то взять к себе в постель. Хорошо, что не Бастерхази. Ведь именно этого Дайм опасался.

Да. Все хорошо.

— Надеюсь, вы не лжете, темный шер, и Шуалейда жива и здорова.

— Лгать вам, полковнику Магбезопасности? Ну что вы, мой светлый шер. Никогда. Ее высочество Шуалейда жива и здорова, видят Двуединые.

От того, что прозвучало в голосе Бастерхази, Дайм внутренне вздрогнул. И чуть не шагнул к нему — привычно коснуться, успокоить… обнять… сказать, что верит, любит…

Проклятье. Как легко снова поддаться наваждению! И снова оказаться жертвой самообмана.

— Не сомневаюсь, что вы виртуозно владеете правдой, мой темный шер.

На этот раз вздрогнул Бастерхази. Или Дайму показалось. Наверняка показалось.

— Благодарю за комплимент, мой светлый шер, — поклонился темный шер и убрал руки за спину. — Так что вам угодно?

— Извольте рассказать, когда и отчего умер его величество Тодор.

— Около полумесяца назад с его величеством Тодором случился удар. Причиной, по всей вероятности, послужило письмо вашего августейшего брата Люкреса. — Бастерхази криво усмехнулся и добавил: — На письме были адресные чары. Ваш августейший брат очень хотел, чтобы его величество прочитали письмо и узнали о его благородных намерениях. Копия письма приложена к моему отчету для Конвента. И если вам интересно, я вернулся в Суард через два дня после смерти короля. У меня были дела вне Суарда.

— Я прочитаю ваш отчет, темный шер.

— Что ж. Надеюсь, это все, полковник?

— Да. Не смею больше задерживать ваш отход ко сну.

Дайм подождал, пока зеркало погаснет, разжал руку и лизнул ладонь, заживляя ранку. Разговор с Бастерхази дался ему нелегко, а Шуалейду он так и не увидел. Наверное, стоит попробовать еще раз.

— Мне нужен сеанс связи с Шуалейдой Суардис, — сказал он в темное зеркало.

«Абонент недоступен. Запросите связь позже», — ответил мелодичный голос через несколько томительных секунд.

— Энрике Герашан?

«Абонент недоступен. Запросите связь позже».

Почему-то именно такого ответа Дайм и ожидал. Вот только ждать этого «позже» он не намеревался. В Риль Суардисе творятся странные дела, и ему необходимо быть там. Рядом с Шуалейдой.

Пожалуй, пришло время поблагодарить Ци Вея за гостеприимство и покинуть Хмирну. Желательно, предварительно связавшись с Парьеном и выяснив, что его ожидает на родине. Вполне возможно, что он давно уже не полковник Магбезопасности, а приговоренный к смерти изменник.

Снова запросить связь, на сей раз с Метрополией, Дайм не успел. В его дверь постучали.

— Да?

На пороге возник седой, одетый в желтый шелк и преисполненный осознания собственной важности придворный. Если Дайм правильно помнил его должность, что-то вроде Пятого Хранителя Свитков. Его квадратная шапочка с жемчужными кистями покачивалась от почтения к высочайшему гостю императора, а в руках поблескивала лаком расписная шкатулка для писем.

— Всемудрейший Красный Дракон, да простираются вечно его крылья над Благословенной Землей, повелитель Хмирны и Сеньчу с прилегающими равнинами, владетель Рассветного моря… — начал Хранитель.

Остальные сорок три титула Ци Вея Дайм пропустил мимо ушей. Зато разглядел за спиной Хранителя толпу слуг с какими-то коробками, шкатулками, сундуками и свертками.

— …желает передать подарки своим возлюбленным братьям и сестрам…

Вот как. Ци Вей уже знает, что Дайм собрался в путь, и не возражает. Действительно. Дайм — взрослый мальчик и знает, что делает.

Подарков было много. Подарки были для Светлейшего и Темнейшего, для императора и всех кронпринцев, для…

— …модель мира, выполненная лучшими мастерами Благословенной Земли Под Крылом Дракона, для возлюбленного брата всемудрейшего Ци Вея, его величества Каетано Суардиса, да продлится благословенное Двуедиными правление его…

Узкоглазые носильщики продемонстрировали квадратный короб, расписанный птицами и цветами, высотой по грудь.

— …говорящий опал для возлюбленной сестры по сути, ее высочества Шуалейды Суардис.

Подарок для Шу был много скромнее в размерах. Нечто, названное говорящим опалом, уместилось в шкатулку длиной с ладонь, непроницаемую для любопытства шера-дуо, в отличие от прочих подарков.

— Его всемудрость выражает надежду, что возлюбленный брат не сочтет за труд вручить подарки от его имени лично, — с сияющей улыбкой закончил придворный и подал Дайму шкатулку с письмами.

— Благодарю его всемудрость за честь и доверие, — поклонился Дайм.

— Ваш караван будет готов к отбытию завтра на рассвете, — на прощание сообщил придворный и откланялся.

А Дайм вернулся к столу, достал верхний свиток и развернул. Это письмо Ци Вей написал на едином и адресовал ему.

Очень короткое, в отличие от их долгих бесед, письмо.

«Да пребудет с тобой благословение Двуединых во всех твоих делах, сын мой. Хмирна всегда будет твоим домом. Не прощаюсь, мы непременно вскоре увидимся.

Ци Вей».

Вот так. Сын мой. Караван с подарками. И благословение. Мечты сбываются, не так ли? Правда, как-то странно, но сбываются же.

Теперь дело за малым. Связаться с Парьеном, узнать обстановку на родине и как можно скорее добраться до Валанты. Увы, с горой подарков это будет намного медленнее, чем налегке. Но не исполнить просьбу Дракона было бы сущим свинством, так что — завтра на рассвете.

Глава 14. Дары мертвых


Не следует забывать, что магия — это творящая сила Двуединых, следовательно, ее возможности и разновидности бесконечны. И тот, кто самонадеянно считает себя познавшим все грани силы, теряет возможность расти и созидать новое, тем самым обесценивая и уничтожая саму чуть магии: творчество.

Из лекции с.ш. Жерара Парьена

25 день пыльника, Риль Суардис

Рональд шер Бастерхази

Лишь через несколько минут после того, как зеркало погасло, Роне разжал кулаки и рухнул в кресло, заботливо подставленное Эйты.

Хотелось кого-нибудь убить. К примеру, всемудрейшего Алого Дракона. И всемогущего императора Брайнона вместе с его сумасшедшим отродьем Люкресом. Желательно — медленно и мучительно. Так, чтобы получить максимальный выброс силы.

Светлой.

Екаями драной светлой силы, без которой он просто сдохнет.

Идея, опробованная на Глухом Маяке, принесла плоды, но не совершила чуда. Роне по-прежнему требовалась подпитка извне, как какому-то упырю, а собственный дар выкидывал фортель за фортелем. Что ж, следовало признать — Дюбрайн вышел на связь как нельзя более вовремя. То, что он отдал сегодня, поможет продержаться еще некоторое время. Жаль, мало и добавки в ближайшее время не предвидится.

— Кардалонского, — велел Роне.

Последнее время он предпочитал не рисковать. Вместо бокала кардалонского стихийные потоки могли скинуть кусок винодельни ему прямо на голову или… выдать пшик.

— Оставь в покое мебель, Ястреб, — раздался недовольный голос Ману. — Вряд ли Дюбрайн примчится спасать тебя из пожара.

Недоуменно оглядевшись, Роне обнаружил, что комната вокруг него пылает. Пока еще призрачным нежарким пламенем, но свитки на столе уже начинают тлеть. Да уж. В Риль Суардисе фортели дара усиливаются. Однозначно усиливаются. Надо будет выяснить, почему.

Размышляя, как решить эту крайне интересную научную задачу, Роне взмахом руки убрал пламя. На сей раз все получилось как надо, и Ману, пребывающий в виде фолианта, спланировал из-под потолка на свой пюпитр. А Эйты, которому было наплевать на пожар, лишь бы дармовой силы давали, поставил на столик под правой рукой Роне бокал бренди. Отличного, пятидесятилетней выдержки, совершенно безвкусного бренди.

Отпив глоток и не почувствовав ровным счетом ничего, Роне скривился и отставил бокал на столик.

Мироощущение умертвия было омерзительным. Даже хуже, чем постоянная боль. К боли он, по крайней мере, привык и умел использовать ее как энергетик. Пустота же… Отвратительно. Бессмысленно. Темные шеры не созданы быть чистым разумом.

— Как ты до сих пор не свихнулся, Ману? Пятьсот лет не ощущать ни запахов, ни вкуса, ни-че-го.

Сам Роне давно уже признал себя свихнувшимся напрочь, видимо, поэтому так легко и просто принял дружбу Того-кем-пугают-детишек. Зато теперь Роне хоть быть с кем обсудить научную работу и просто поговорить. Конечно, не Дюбрайн… но… вообще странно было понимать, что он кому-то не безразличен. Пусть даже у Ману свой шкурный интерес: Роне пообещал ему помочь с новым телом, раз уже Ману не желает идти проторенной дорожкой обычного перерождения.

— А я тебе говорил, не дури. Ты сам не позволяешь сердцу прижиться.

Роне снова поморщился. Разговоры на тему «сам дурак» надоели ему еще на первом году обучения у Паука. Хотя стоит признать, у Ману это выходило не так обидно и вообще как-то… тепло, что ли. С заботой.

— А я тебе отвечал, что не намерен становиться мучеником не пойми за что. Как видишь, я жив и адекватен.

— Ну-ну. Если ты адекватен — то я певчая канарейка.

— Чрезвычайно похож, — огрызнулся Роне, с удовлетворением отмечая, что снова ощущает пальцами твердость и шероховатость подлокотников. И запах подпаленного пергамента тоже. На сей раз приступ «анестезии», как назвал его бесчувственность Ману, прошел довольно быстро. Правда, снова заболели сломанные ребра и все прочее. А, плевать. — Я тебе говорил, что лучше перестраховаться, чем кусать локти. И я был прав.

Фолиант пробурчал что-то невнятное, вроде «дубина», что Роне проигнорировал.

Он мелкими глотками цедил бренди и размышлял: достаточно ли Дюбрайн волнуется за сумеречную девчонку, чтобы бегом бежать в Валанту, или недостаточно? По всему выходило, что кто не подстраховался — сам дурак.

— Что за очередное зуржье дерьмо ты придумал, Ястреб? Не забывай, что я тебе обещал.

— Ману Одноглазый заботится о моей этичности. Конвент помрет от смеха.

— Не увиливай, а выкладывай.

— Ничего опасного и ничего противозаконного, гнилая ты деревяшка. Так, сущую безделицу.

Судя по саркастическому шелесту страниц, в безделицу Ману не поверил. Зря. На Глухом Маяке нашлось много всякого интересного. В основном интересного чисто с теоретической точки зрения, но и для практики — тоже.

В частности, метод блокировки и перенаправления сигнала дальней связи Роне разработал именно там. На основе кое-каких записей, кое-каких жалоб местных призраков, некоторых странных артефактов… Прежде всего в дело пошел подарочек Паука. Серебряный скорпион оказался универсальным ретранслятором, великолепным уловителем и вообще обладал массой полезных свойств.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Любой нормальный шер отнес бы эту дрянь в Алью Райна и забыл, как страшный сон.

Но не Роне. И не Ману. Вместе они вскрыли дрянь, разъяли плетения, изучили, позволили скорпиону восстановиться — но не совсем в первоначальном виде, а с некоторыми изменениями. И встроили в систему.

Получилось изумительно! Не совсем законно, малость неудобно для обитателей Риль Суардиса, но зато какой научный прорыв!

Отпив еще глоток бренди и покатав его на языке, Роне прислушался к стихийным потокам, пронизывающим башню Рассвета и выходящим за ее пределы. Проследил вниз, до спрятанного в подвале антрацитового алтаря.

Там, надежно скрытый от ищеек Магбезопасности, пульсировал выточенный в форме ладони с растопыренными пальцами базальт с острова Глухого Маяка. На ладони, в фокусе системы, сидел скорпион. Шесть вырезанных в антраците линий терцанга мерцали свежей кровью и окрашивали проходящие сквозь вершины силовые нити тускло-алым. А сами нити тянулись к зеркалу, оплетали его и исчезали в исчерченной рунами бронзовой раме, чтобы вновь появиться у подножия башни Заката — невидимыми и неощутимыми ни для кого, кроме самого Роне. И Ману. Забавно будет когда-нибудь потом, лет через сто, написать диссертацию по системам глушения и перенаправления связи, и поставить соавтором Ману Бодхисаттву.

Да только ради того, чтобы увидеть лица замшелых пней, стоит прожить эти сто лет!

Мысль о том, что Дайму бы такая шутка наверняка понравилась, Роне отогнал, как несущественную и сбивающую настрой. Потом, когда Дайм приедет, они поговорят, все выяснят и… Да нет же! Не сможет Дюбрайн отказаться от свободы и могущества. Просто не сможет. А без Роне он не получит ни того, ни другого.

Вынырнув из системы глушения связи, Роне несколько раз глубоко вздохнул и одним глотком допил бренди. Приятно сознавать, что тебе удалось хоть в чем-то превзойти учителя. Вряд ли даже Паук смог бы так изящно отрезать от внешнего мира обладающего несоразмерной силой Линзы шеру-дуо, пусть даже такую наивную и неумелую, как Шуалейда. Но если каждый раз, когда Дюбрайн пытается с ней связаться, система будет поглощать столько энергии, никаких рабов не хватит!

Роне еще раз взглянул сквозь три каменных перекрытия на привязанного к высокому столу рядом с алтарем мертвого каторжника и последнюю каплю крови, зависшую над северной вершиной терцанга, и нехотя поднялся.

— Эйты, — велел он вполголоса. — Давай свежего.

Пока немертвый слуга выносил из кладовки погруженного в стазис смертника, привязывал на место использованного и ланцетом вскрывал ему вену на запястье, чтобы кровь вытекала медленно, Роне спустился в подвал. Ножками-ножками. От быстрых способов передвижения пока тоже пришлось отказаться, чтобы не очутиться вместо собственного кресла где-нибудь в жерле вулкана на Потустороннем континенте.

Ману слетел за ним следом и завис рядом. И когда свежая кровь заполнила желобки, раскрылся на последних страницах. Сделанные на острове Глухого Маяка записи едва заметно засветились, и Роне начал нараспев читать вербальную формулу.

Через несколько минут, оставив ключу порцию энергии на трое суток, Роне жестом велел фолианту отправляться обратно и сам пошел к лестнице. Ману недовольно зашелестел страницами и облетел вокруг истекающего кровью и страхом раба.

— Хоть слово о том, что убийство разрушает мою психику… — предупреждающе прошипел Роне.

— Не путай меня с проповедником, Ястреб. Я сказал один раз, кто пропустил мимо ушей, сам себе зеленый гоблин. Лучше обрати внимание, как быстро он теряет кровь. При таком неэффективном использовании ресурса приговоренных из Гнилого Мешка надолго не хватит.

— Вот мне нечем заняться, только каторжан экономить!

— Неужели есть чем? — хмыкнул Ману. — А, ну конечно, ты же теперь живешь в столице, ведешь светскую жизнь… Стихи будет писать? Ежедневно вызывать куафера и четырежды в день менять наряды? Тогда уж посети лавку волшебных притираний и купи пудру, о светоч куртуазности.

Роне в ответ лишь злобно зашипел.

За полмесяца он возненавидел Риль Суардис и его временную хозяйку, Ристану. Дорвавшись до власти, она стала невыносима. Постоянно чего-то требовала, снова требовала и опять требовала! И что самое неприятное, ему с каждым разом все сложнее было выжимать из себя страсть.

Не выжималась.

Если только перед «ночью любви» подстеречь Шуалейду и обменяться с ней парочкой колкостей… Тогда — да. Страсти было хоть отбавляй. До тех пор, пока ему удавалось представлять на месте Ристаны ее младшую сестру.

— И не забудь нанять учителя танцев. Изящнее надо быть, изысканнее, вот бери пример…

Роне зарычал.

Ману заржал и сотворил крайне достоверное изображение Роне в узких полосатых штанах, бежево-золотом сюртуке с пышными фалдами, с тросточкой и локонами, при этом — выписывающего ногами замысловатые модные кренделя. Рядом с ним проступила из воздуха томная и пышная дева, похожая на младшую девицу Ландеха, обмахнулась веером, сделала глазками.

Роне чуть не стошнило. Омерзительно! Просто омерзительно! Чтобы темный шер из старинного огненного рода опустился до такого?! Никогда! Ни за что! И на завтрашнем балу он не появится. У него дела. Важные государственные дела. Надо… да, надо немедленно заняться повышением эффективности чего угодно, только не вот это вот.

— Ладно, уговорил. Займемся экспериментами, — буркнул Роне, взмахом руки удаляя художества Ману.

— А еще кое-кто обещал раздобыть для меня подходящее тело, — напомнил Ману, чем заставил Роне скривиться.

Тел было — завались. Молодых и старых, мужских и женских, красивых и уродливых. Одна проблема, все они были неподходящими. Потому что становиться бездарным Ману не хотел, да и не смог бы. Долгая блокировка дара сводит шера с ума и убивает. В случае же Ману умирали тела, в которые он пытался вселиться. Не выдерживали напора стихий, сгорали. В смысле, нервная система сгорала. В самом удачном случае, когда Роне использовал тело шера третьей нижней категории, эксперимент продлился целых полчаса.

Ману утверждал, что если шер даже третьей нижней категории отдаст свое тело добровольно, то все получится. При условии проведения нужных ритуалов, помощи сильного некроманта и прочая, прочая. Но вот беда. Ни один шер как-то не стремился отдать свое живое тело на нужды науки, а самому отправиться на внеплановое перерождение. Однако Роне не терял надежды найти добровольца. Или же кого-то убедить. О, он умел быть очень убедительным.

Правда, убедить Ману воспользоваться выведенным в пробирке гомункулом или неорганическим конструктом наподобие подаренного Пауком скорпиона ему пока не удалось. Но куда торопиться-то?

Тут он лукавил. Торопиться стоило. Он завис на слишком хрупкой грани между жизнью и смертью, и любая шисова случайность могла его убить окончательно. Или, что намного хуже — не убить, а завершить преобразование в нежить.

Роне даже было отчасти любопытно, какая именно нежить из него получится. Не настолько, чтобы сделать это на самом деле, просто… Просто лучше думать о чем угодно, только не о холодной отстраненности Дайма. Единственного, дери его семь екаев, друга. Того, кому Роне без сомнений и колебаний отдал собственное сердце.

Вот хоть о гадкой девчонке, которая наотрез отказывалась принимать его ухаживания. Игнорировала. Сбегала. Загораживалась от него то своей дикой рыжей ире, то капитаном Герашаном, то вовсе юным бароном Наба. Своим официальным фаворитом.

Как? Роне не мог понять, как ей вообще в голову пришло предпочесть ему, огненному шеру, этого мальчишку с жалкой каплей дара?!

Но ничего. Она скоро поймет свою ошибку. И придет к нему сама. За помощью. Потому что больше-то не к кому. А для этого всего и надо, что немного подтолкнуть и так расшатанную смертью отца, ненавистью старшей сестры и подростковым гормональным бунтом психику короля. Ни в коем случае не нарушая Первого Закона Империи и клятв, принесенных Конвенту.

— Ману, — позвал Роне. — Ты спрашивал, что за ерунду я придумал? Сейчас увидишь. Даже поможешь.

— Я помогу? Ты меня с кем-то спутал, Ястреб.

— С дохлой книженцией, пятьсот лет мечтающей вернуться в ряды живых? — парировал Роне.

— Хиссово ты отродье, — безобразно довольно отозвался Ману. — Выкладывай.

— Умеешь ли ты наводить порчу, друг мой Ману?

Фолиант презрительно зашелестел страницами, объясняя всю антинаучность подобной чуши.

— Наш многомудрый Конвент тоже не верит в сглаз и порчу. А зря. То, что не под силу сделать дипломированному магистру, легко удается деревенской бабке. Потому что это вопрос веры, друг мой Ману.

— Когда ты начинаешь рассуждать о вере, мне становится страшно, Ястреб.

— Кажется, я раньше о вере и не рассуждал?

— Вот как раз раньше… А, не будем о старом добром времени. Итак, ты намереваешься навести порчу на… кого?

— Не угадал. Порчу будешь наводить ты. Ты — не подданный империи, не служащий Конвента и вообще давно умер.

— Твоя логика безупречна, — хмыкнул Ману. — И как же я, по-твоему, буду ее наводить? И на кого?

— На наше юное величество, разумеется. Итак… Эйты, самопишущее перо!

Требуемое было подано тут же. А фолиант подставил пустую страницу. Еще бы не подставил! Истинный ученый никогда не откажется от эксперимента.

— А теперь читай вслух, — закончив писать короткие строчки, велел Роне.

— Морок и подлость, слабость и муть, глупость с тоскою окрасят твой путь, куда б ты не шел, не летел и не плыл, себя ты, Суардис, сегодня забыл, — прочитал Ману кривые стишки и выразительности ради добавил от себя: — Бу-у!

Видимый эфир не колыхнулся, ни одна сторожевая нить, оплетающая спящего короля, не дрогнула. Только ключ на алтаре Хисса запульсировал чуть быстрее, повеяло запахом старой мертвечины, а луна, сквозь ветви эвкалипта заглянувшая в окно, подмигнула: правильным путем идешь, сын ночи.

— Тьфу ты, проклятая кровь! — выругался Роне, стряхивая наваждение. — Ну и дрянь.

— Полнейшая дрянь, — согласился Ману, принявший форму человека. Прозрачного и сидящего в воображаемом кресле, но кого это волнует? С ним хотя бы можно поговорить. — И как мы узнаем, сработало или нет?

— Легко. Если на днях Герашан помчится отправлять внеочередной отчет, а Шуалейда придет ко мне — значит, все сработало. Ну и… ты в подростковом возрасте дурил, признайся?

— В двенадцать я писал свою первую диссертацию. Если это сойдет за дурь, то — да, несомненно.

— Да уж, кого я спрашиваю. Ты мастер этого дела, — хмыкнул Роне и отвесил призраку поклон.

— Надеюсь, сработает. Хотя, Ястреб, куда проще было бы сказать прямо. Вряд ли Шуалейда откажет тебе в помощи.

Роне скривился. Просить избалованную, капризную девчонку о помощи? Ему, почти шеру-зеро?! Да никогда! Тем более что она откажет. Уж если она отказалась от триады, обещающей легендарную мощь, просто потому что в этом проклятом мире не принято доверять темным шерам! И вместо помощи он получит насмешки. Или же она просто воспользуется оказией и добьет его.

Он бы — добил.

М-да.

Так что единственный вариант — чтобы просила она. А он, так уж и быть, ей помог. В обмен на сущую малость — ее в его постели. Естественного обмена энергией через сексуально-эмоциональный контакт ему хватит. Она даже и не заметит, что было что-то еще. И чем скорее она придет к нему, тем лучше. Не факт, что он дотянет в здравом рассудке до приезда Дюбрайна. И не факт, что решится рассказать ему правду.

— Кардалонского, друг мой Ману? — отмахнувшись от неприятных мыслей, предложил Роне.

— Почему бы и нет, — пожал плечами тот. — Выпьем за успех твоего безумного предприятия.

— Нашего безумного предприятия, — поправил его Роне.

И привычно задержал дыхание, утишая приступ рвущей на части боли. Чужое сердце выбрало именно этот момент, чтобы сократиться и подтолкнуть Хиссову смесь, текущую в его жилах вместо крови.

Часть 2. Глава 1. Песни русалок

Темный шер, он как крокодил. Сегодня ест у тебя с рук, а завтра сожрет тебя вместе с перчатками.

С.ш. Энрике Герашан

20 день ласточек, Лес Фей

Шуалейда шера Суардис

— Ты пришла сказать мне «да»? — раздался над поляной властный, полный отзвуков ревущего пламени голос. Прямо из прибрежных зарослей солнечных ромашек.

Шуалейда вздрогнула, в животе похолодело от страха: ширхабом нюханный Бастерхази опять сумел ее обмануть. Спрятался, подкараулил, и она не сумела его почувствовать. Злые боги, как отвратительно быть слабой и беспомощной!

— Нет. Даже не мечтай! — яростно выплюнула она.

По Лесу Фей пронесся порыв ветра, сбивая листья и ломая ветви. Испуганные русалки с плеском ушли под воду.

Проклятье. Опять она не сумела сдержаться.

Медленно выдохнув, Шу успокоила взбесившиеся стихийные потоки, выдохнула еще раз и напомнила себе: она пришла сюда не ради убийства, а ради тишины, покоя и света, ради запаха моря и сосен, ради ощущения близости Дайма…

Он был здесь. Он напитал это место своей силой, своей любовью — и потому здесь выросли ромашки. Белые, желтые, розовые и голубые, лиловые и оранжевые, сотни ромашек, из которых ни одна не похожа на другую ничем, кроме запаха.

Моря. Сосен. Мокрого песка. Капельки оружейной смазки.

Запаха Дайма.

Здесь Шуалейда могла хоть на несколько мгновений поверить, что Дайм вернется к ней, что ее безумная сделка с Люкресом не пропала даром.

Здесь было хорошо. До того как сюда заявился Бастерхази.

Тот самый мерзавец, который проклял Кая. Да так хитро, что даже Энрике не сумел обнаружить проклятия. Даже сама Шуалейда!

Она сутками напролет штудировала древние фолианты, посвященные разным видам проклятий. Изучила тысячу их разновидностей, откопала самые странные и дикие, проверила Кая сотней разных способов. И ничего не нашла. Ни единого следа. Ни крохотной зацепки. Любой бы на ее месте отступился, плюнул и списал изменения в характере Кая на стресс, пубертатный период и прочая, прочая.

Любой, но не Шуалейда.

Она точно знала — это дело рук Бастерхази. Не просто знала. Чувствовала. Тем, что осталось от их неслучившейся любви. И знала, зачем он это сделал.

Ради ее «да».

Чтобы она, отчаявшись, умоляла его о помощи, и в качестве платы за жизнь брата отдала себя. Ведь однажды она уже расплатилась собой за жизнь Дайма, почему бы не повторить? Темному шеру не нужен брак, как Люкресу. Ему хватит ее силы. А сердце и душу она может оставить себе, если от них вообще хоть что-то останется.

— Убирайся, Бастерхази, — добавила она, не желая даже смотреть в его сторону. Не после того, как он ясно дал понять: он ненавидит ее, считает виновной в казни Дайма и вообще дурой, не годной ни на что, кроме как быть бездонным энергокристаллом.

Прямо как Люкрес.

— Не будь так категорична, моя Гроза, — в голосе темного шера звучала насмешка и непререкаемая уверенность в собственной победе. — Я необходим тебе.

Бастерхази поднялся из зарослей ромашек, выпрямился во весь свой немалый рост и лениво потянулся. Морок, скрывавший пятно огненной тьмы, стек с него. Он всем своим видом предлагал: любуйся и восхищайся мной, совершенным потомком Драконов.

— Нет, — повторила Шуалейда подчеркнуто ровно и спокойно.

Русалки, цветы и феи не виноваты, что темный шер Бастерхази — негодяй, предатель и порождение Бездны. Поэтому злиться и ломать деревья она не будет.

И смотреть на Бастерхази она не станет. Отвернется. Чего она там не видела?

Коварная память тут же подкинула воспоминания — о том, что Шуалейда не только видела, но и чувствовала всей кожей, знала на вкус и на ощупь. Его всего. От острых скул и упрямых губ — до поджарого живота с мягкой дорожкой черных волос… Да ширхаб с ним, с великолепны телом, куда больше ей не хотелось видеть божественно прекрасную темную силу, окутывающую проклятого колдуна. Ласковую, бархатную, горячую тьму, полную огненных и лиловых всполохов, так похожую на драконьи крылья…

— Да, моя девочка, я тебе необходим. Как и ты мне, — раздалось еще ближе, еще увереннее, и вокруг Шуалейды взметнулась волна из лепестков, окутала ее упоительно сладким ароматом, коснулась ее кожи, словно поцелуями…

Шуалейда прикусила губу, отгоняя болезненно-сладкие воспоминания.

— Оставь меня в покое, Бастерхази, — сказала она твердо и подняла взгляд.

Она — принцесса из рода Суардис. Она — сумрачная шера. Она не прячется и не сбегает, а смотрит в глаза опасности. Прямо. И не делает шага ему навстречу, как бы ни плакала голодная пустота внутри нее, как бы ни хотелось дотронуться, впитать в себя изумительно вкусную тьму.

Нет.

Ей все равно, что Бастерхази улыбается и протягивает ей руку. Все равно, что тончайший белый батист его сорочки просвечен солнцем, что лучи ласкают и облизывают его широкие плечи, обнимают изящные запястья, ей совершенно все равно, что в длинных пальцах — солнечные ромашки и звездные фиалки, свет и тьма, надежда и отчаяние.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Нет. Она не поддастся. Потому что она теперь знает точно: опаснее всего не страшный и отвратительный враг, а враг очаровательный, располагающий к доверию, умеющий пробраться в самое сердце.

Пробраться — и растоптать.

— Не бойся, Шуалейда. Я не кусаюсь. — В его голосе снова прозвучала насмешка и горячее обещание. — Ну же, иди ко мне. Ты хочешь, я вижу.

— Уверен, Бастерхази? — переспросила она, криво усмехаясь.

— Уверен. Сделай то, что тебе хочется. — Он сделал еще шаг к ней, совсем близко, так что она ощутила тепло его тела. — Моя Гроза…

От звонкой пощечины Бастерхази вздрогнул, на миг в бесстыжих глазах мелькнуло яростное пламя, разбитые губы окрасились кровью… искривились в улыбке…

Шуалейда замерла. Он еще смеет улыбаться? Облизывает губу, потом трогает пальцем каплю крови и шагает к ней, ласкает ее губы нежным прикосновением тьмы…

— Не смей приближаться ко мне, Хиссово отродье, — прошипела она. — Ты предал меня, Бастерхази. Слышишь? Я ненавижу тебя!

— Ты хочешь меня. Ну же, не бойся. Быть темной — не страшно, Шуалейда. Ты такая, какой сделали тебя Двуединые. Прими себя и свои желания. — Его голос обволакивал и манил, ласкал и проникал в самую душу, туда, где пряталась самая темная часть ее сути. — Ты же принцесса Суардис. Ты не трусишь.

— Еще шаг, Бастерхази, и я убью тебя.

Она сама не заметила, как вокруг нее закружилось стихийное разноцветье, загудел послушный ее гневу ветер. Лишь увидела, как раздуваются рукава его сорочки, щурятся глаза, похожие на тлеющие угли. Услышала его восхищенный смех.

И оттолкнула — изо всех сил, отчаянно желая… дотронуться? Ощутить в себе шелковую тьму? Впитать его нежность, его боль и жар, его восторг и ненависть, его желание и гнев, его всего, целиком, себе…

Она отскочила сама, испугавшись. Не проклятого черного колдуна, который мог бы размазать ее по этой поляне, как варенье по тарелке. Почему-то сейчас она не боялась его совсем, хотя стоило бы. Во всей империи нет твари опаснее Роне Бастерхази.

Если не считать ее самой. Если она позволит себе быть опасной тварью. Поддастся. Сделает то, что хочет.

Но тогда она станет такой же, как он. Чудовищем.

Нет.

А чудовище засмеялось. Упало в траву, раскинуло руки в стороны — и засмеялось. Нагло. Бессовестно. Весело и страшно.

Ей надо было уйти. Но она не смогла. Слишком давно она не позволяла себе дотронуться до тьмы, и пустота внутри нее рыдала, умоляя — хоть капельку темной крови, ведь это так мало! Никому не будет от этого вреда! Никто не узнает, если я сейчас присяду рядом с ним, дотронусь губами до его губ и слизну эту крохотную капельку…

— Глупая, упрямая девчонка, — неожиданно оборвав смех, сказал Бастерхази. — Не обманывай себя. Ты не справишься. Это глупо, пытаться решить все самой, когда мы на одной стороне.

— Нет, мы не на одной стороне, — тихо возразила она, отступая на шаг.

— Твой брат умирает, Шуалейда. Ты же не хочешь потерять и его? Каетано последний, кто у тебя остался.

— Ты… — она не договорила, задохнулась от боли в груди.

— Да, я. Попроси меня, и я помогу тебе его спасти.

— Это ты проклял Каетано. Я знаю.

— Я клялся перед ликом Двуединых, что не причиню вреда королевской семье Валанты. Так что поищи других виновных.

— Это ты, — упрямо повторила Шу.

— Я могу спасти его от проклятия, или что там с ним случилось. Но я не обязан этого делать.

— О да, ты не обязан быть ни добрым, ни верным, ни просто нормальным. Кто бы сомневался.

Бастерхази поморщился.

— У тебя изумительно королевская манера просить.

— Я — Суардис, если ты забыл.

— Ты — упрямая ослица, не желающая видеть дальше собственного носа. Я нужен тебе намного больше, чем ты мне. Без меня ты потеряешь брата, и вскоре тебе окончательно продует чердак. Я тебя предупреждал, что ты не справишься со своим даром одна.

— Я не одна, — едва не сорвалась на крик Шуалейда. — У меня есть брат. У меня есть друзья. У меня есть Дайм!

Только выкрикнув имя, она поняла — не стоило этого делать. Слишком больно.

И неправда.

Она потеряла его. Не на эшафоте, нет. Раньше. Она получила Линзу, но потеряла любовь.

— Дайм? У тебя он есть? — Голос Бастерхази сочился ядовитым сарказмом. — Тебе продувает чердак еще быстрее, чем я опасался.

— Дайм вернется ко мне. — Шуалейда упрямо задрала подбородок. — И ему не понравится твой шантаж.

— Ему не понравится твое глупое упрямство. Не вижу ни одной разумной причины, по которой ты строишь из себя овечку и отказываешься последовать собственным желаниям.

— Я не хочу тебя! Все. Хватит, — выплюнула она и, развернувшись, побежала прочь.

Плевать, что Суардисы не убегают. Она просто… просто…

— Ристана убьет твоего брата, — догнало ее равнодушное.

Шуалейда запнулась. Едва не упала. Развернулась. Хмуро уставилась на севшего в траву Бастерхази.

— Ты не допустишь этого. Ты клялся!

— Разумеется, я клялся. Не причинять вреда, блюсти закон империи и прочая, прочая, — усмехнулся Бастерхази. — Но я не обещал выпрыгивать из шкуры, потакая капризам избалованной девчонки, которой мерещится невесть что. Так что я просто не стану в этом участвовать. Полпред Конвента — независимый наблюдатель, а не ищейка.

— Полпред Конвента — злопакостное порождение Бездны, — парировала она.

— О, на эту тему мы с тобой непременно поговорим, моя Гроза. Завтра утром, после шамьета со сливками. Я даже принесу тебе зеркало в постель, чтобы ты могла лучше рассмотреть злопакостное порождение Бездны.

— Я не…

— Да знаю я, что ты меня ненавидишь, — прервал ее Бастерхази. — Ты хотела правды? Вот тебе правда: я голоден. В твоей семью екаями драной Валанте нет ни одного достойного партнера. Ни для меня, ни для тебя. Мы нужны друг другу. Нам было хорошо вместе, а будет еще лучше. Как ты и хотела — честно, искренне и без глупой лжи о чувствах. Я готов учить тебя и играть на твоей стороне, как только ты вернешься в мою постель.

Ощущая, что еще миг, и она сорвется, устроит прямо здесь грозу и ураган, Шуалейда обхватила себя руками, нахмурилась и сделала ровно один шаг к Бастерхази.

— Вот тебе правда, Бастерхази. Я голодна, я схожу с ума, я тоскую по Дайму и отчаянно боюсь за брата, но я никогда, ни за что не приду в твою постель. Потому что ты — мелкий пакостный шулер. Ты лжешь, изворачиваешься, притворяешься и снова лжешь! Ты пальцем не пошевелишь, если тебе это не выгодно! Ты не истинный шер, ты истинная дрянь! Меня тошнит от тебя!

Шуалейда резко замолчала, поймав себя на том, что плачет. От злости. Точно от злости.

И вообще — хватит. Бастерхази ничем ей не поможет, а сделок с мерзавцами она больше не заключает. Пора убираться.

Не слушая самонадеянное «это пройдет, малышка», она пошла прочь. Он ждет ее сегодня ночью в башне Рассвета? Пусть ждет. Она не придет. Он считает, что она не справится сама? Пусть мечтает. Она справится. Она — Суардис.

Ей некуда деваться.


20 день ласточек, Риль Суардис

Энрике шер Герашан

— Меня тошнит от тебя! — выкрикнула Шуалейда и побежала прочь.

Энрике сокрушенно покачал головой: все еще хуже, чем он боялся.

Подслушанный разговор многое прояснил. И еще больше запутал. Не то чтобы Энрике не видел, что Бастерхази нарезает круги вокруг Шуалейды, это-то как раз очевидно. Но «вернешься в мою постель»… Хм… Вот это звучит очень плохо. И то, что Бастерхази называет полковника Дюбрайна по имени — очень странно. Пятнадцать лет позиционной войны, интриг, пакостей и соперничества за Ристану, и вот тебе раз. «Дайм» сказано таким тоном, что…

Энрике не стал противиться искушению снова заглянуть в зеркало, настроенное на серебряную безделушку в сорочьем гнезде. Очень удачно расположенное гнездо, как раз над прибрежной полянкой, где любит сидеть Шуалейда. Иногда с книгой, иногда с проволокой и бусинами, иногда так просто. Но всегда одна. Она даже Бален не звала с собой на эту полянку, заросшую солнечными ромашками и звездными фиалками…

Ромашками и фиалками.

Ширхаб его нюхай, как он мог быть таким идиотом? Ромашки и фиалки растут вместе только в одном-единственном случае…

— Да-айм… — раздалось глухое и хриплое. — Дайм, мой свет… Я не знаю, как… не могу больше… Да-айм! Вернись, пожалуйста, мой свет…

Там, в зеркале, темный шер Бастерхази кричал — нет, стонал и рыдал — в небо, жмурясь от слез и сжимая в руках не вянущие солнечные ромашки. А те ластились к нему лепестками, светились, словно желая утешить.

Но он не замечал.

Энрике поморщился, отгораживаясь от хлещущего из зеркала отчаяния пополам с болью.

Странные шутки шутят Двуединые. Вроде бы темный шер мучается, страдает и плачет, и явно не первый день. Вроде бы Бален отомщена. Но…

Ширхаб. Темный шер, влюбленный в полковника Дюбрайна? Это как-то слишком… неправильно. Опасно даже! Что, если полковник ответит на его чувства? Бастерхази силен и красив, чувства его искренни и глубоки. Сложно отказаться от такого. Правда, полковник любит Шуалейду…

Ну да. Глупые опасения. Полковник любит Шуалейду, а Шуалейда — полковника. Они прекрасная пара. И Дюбрайн обязательно придумает, как показать шисовы хвосты Люкресу и жениться на Шу самому. А Энрике ему в этом поможет.

Так что пусть проклятое отродье Ургаша страдает и мучается. Он заслужил свой рабский ошейник и еще больше заслужил иронию ситуации: ведь он выбрал свою судьбу сам. Безнадежная любовь темного шера к светлому, великолепно. Браво, полковник. Вы сумели заставить чудовище есть у вас с рук. Может быть, именно поэтому затея Люкреса с казнью и не удалась? Бастерхази что-то накуролесил? Он такой, он может.

Погасив зеркало, Энрике вздохнул, кинул взгляд на недописанный отчет полковнику — несмотря на отсутствие ответов, он отправлял их каждые четыре дня — и закрыл его. Допишет потом. Сейчас стоит пойти к Шу и помочь ей успокоиться. Может быть, на этот раз обойдется без каторжников из Гнилого Мешка…

И нет. Бастерхази может быть сто раз прав насчет необходимости для Шуалейды достойного партнера. Но сам Бастерхази — не годится. Никаких ширхабом нюханых темных шеров рядом с ней! Потому что темный шер, он как крокодил. Сегодня ест у тебя с рук, а завтра сожрет вместе с перчатками.

И почему Шу такая упрямая? Выбрала для сексуального энергообмена Мануэля Наба, а не Энрике или Бален, хотя Мануэль намного слабее каждого из них по отдельности, не говоря уж о паре. Что-то они с Бален упустили в ее воспитании, позволили шере Исельде забить ей голову глупыми предрассудками бездарных. Шуалейда, видите ли, не может себе позволить вмешаться в отношения любимых друзей, вдруг она что-то в них сломает? И вообще это как-то неправильно…

Энрике ей простыми словами объяснил, что неправильно — сходить с ума от дисбаланса, а принимать от друзей искренне подаренную любовь — самая правильная вещь на свете, и полковник Дюбрайн бы сам настоял, если бы знал и видел, что с ней творится.

Ага. Сейчас. Эта упертая ослица только набычилась и помотала головой. Истинная, ширхаб ее нюхай, Суардис.

Впрочем, именно такую они с Бален и любят.

Глава 2. Светская жизнь сумрачной колдуньи

— Я не специалист по мистике. Но ради вас готов снять с его величества сглаз и свести порчу. Даже станцевать с бубном и побрызгать на него мухоморной настойкой. Завтра же утром.

— Не будет никакого «утром», вы забываетесь, темный шер. Это ваша вина, и вы все исправите!

— Моя вина? Да ну! Даже не представляю, с чего в вашу красивую головку пришла эта странная мысль. Обвинить меня в шарлатанских замашках? Бред. Вам не идут на пользу ночи с мальчиком Наба.

— Вас не касается, с кем я провожу ночи, Бастерхази!

— Вы еще его не сломали, моя Гроза? Оставьте мальчика в покое, у него еще есть шанс сохранить здравый рассудок.

— Зато у вас такого шанса давно уже нет, темный шер! На вашем чердаке полнейший сквозняк.

— Разумеется, сквозняк. Мне мерещатся сглаз и порча, а гадание на шамьетовой гуще подсказывает мне…

— Бас-стерхаз-зи!

— Подсказывает, что вам просто нужен нормальный любовник, моя Гроза. Вам некуда девать энергию. Могу вам с этим помочь. Совершенно безвозмездно, ведь в этом заключается долг…

— Чтоб вы провалились, Бастерхази!

Запись мнемокристалла, приложенного к отчету капитана МБ Э. Герашана.


22 день ласточек, Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

«Алое, бирюзовое. Бирюзовое или алое?.. Ширхаб задери этот бал, этого посла и мою сестру!»

Стоя посреди будуара, Шуалейда смотрела на принесенные фрейлинами платья, но видела лишь издевательскую улыбку старшей сестры и пронизывающие дворец щупальца темной силы.

Настроение было совсем не бальное. Полтора месяца, как в королевском дворце поселилась тоска: мутная, словно морок, въедливая и всепроникающая. Со смертью отца умерло все — свет, радость и надежда. И с каждым днем становилось хуже, несмотря на то что Шу загрузила себя работой по самую макушку. Не политикой, в политику и ее никто бы не пустил, и она сама лезть не желала. Она занималась клиникой, той самой, которую обещала сделать во время остановки в замке Ландеха. Сначала — покупкой подходящего здания, затем его обновлением и переделкой под медицинские нужны, и параллельно — поиском целителей, готовых переехать в Валанту. За хорошую плату, разумеется. Не то чтобы в Суарде не было своих целителей. Были. Целых пятеро светлых категории терц, работающих в клинике при Алью Райна. Но пять целителей на столицу — это даже не смешно! Даже при учете того, что исцелениями занимается сам Халлир Белый. А ни в Кардалоне, ни в Мадарисе, ни в Найриссе целителей — по одному-двое, загруженных работой по самую маковку. Истинных шеров слишком мало, и еще меньше тех, кто готов исцелять бесплатно. Так что значительная часть ее приданого и все ее содержание ушло в клинику. Хоть тут Ристана не спорила, даже почти ее похвалила: мол, все равно замуж тебя ни один нормальный шер не возьмет, так хоть сделаешь что-то полезное для Валанты.

Она и делала.

Писала письма, уговаривала, обещала всемерную поддержку, фейскую пыльцу и солнечные ромашки для зелий, и деньги-деньги-деньги…

Конечно же, сама Шу тоже лечила. Они приходили в клинику вместе с Бален, надевали белые передники — и лечили тех, с кем целители категории терц не справлялись. Правда, ее репутацию страшной колдуньи это ничуть не портило, а некоторые даже отказывались от ее помощи, не доверяя злопакостным порождениям Ургаша. Зеленой ире тоже не слишком-то доверяли, хотя всем известно, что ире темными не бывают…

Но как бы Шу ни валилась с ног от усталости, и сколько бы благодарностей вперемешку с поношениями ни выслушала — пронизавшей все ее существование тоски это не отменяло. Даже редкие, но от того не менее огненные стычки с Бастерхази не бодрили, а лишь заставляли сжимать зубы и идти дальше. Не слишком-то понимая, куда и зачем. Еще немного, и она сама начнет играть в карты и каждый вечер заканчивать кардалонским, как делает это Кай.

Ее, в отличие от Кая, никто не проклинал. Зачем? Она и так потихоньку сходит с ума. Держаться в более-менее здравом рассудке помогает лишь понимание того, что она — последний рубеж обороны Кая. Она должна быть сильной ради брата.

Быть сильной и не терять надежды.

Может быть, Дайм наконец-то ответит ей? На письмо. Или на зеркальный вызов. Или позволит найти себя во сне? Она прочитала все труды шера Майнера о ментальном контакте пятого уровня, она регулярно тренируется с Бален и Энрике, она учится самоконтролю и осваивает тонкие плетения, и она каждый день пишет Дайму. Длинные, подробные письма. Она зачаровывает их памятью о его крови, силой Линзы, собственными слезами и надеждой. Письма, которые не сможет прочитать никто, кроме него.

Которые он прочитает когда-нибудь.

Она дождется.

Она даже не будет больше просить Энрике, чтобы он узнал у коллег по МБ — были ли вести от полковника Дюбрайна.

— Ни от него, ни о нем. Мое новое начальство порекомендовало не упоминать его имени во избежание.

— Чего во избежание? Люкрес перекусал всю Магбезопасность и они тоже посходили с ума?

— Не волнуйся за него, Шу. Полковник Дюбрайн выпутается, во что бы он там не впутался…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«При непосредственном участии Бастерхази», — мог бы сказать Энрике, но промолчал. Дипломат ширхабом нюханный.

— Легко сказать, не волнуйся. А если он… если его… — Шу не смогла произнести вслух «казнят». Как будто это слово было вербальным заклинанием и могло хоть на что-то повлиять. — Пожалуйста, хоть что-нибудь, Энрике…

— Я бы и сам хотел… ладно. Обещаю рассказать тебе все, как только узнаю сам. И хватит уже ненавидеть Бастерхази. При каждой вашей встрече Риль Суардис трясет.

При упоминании Бастерхази трясло саму Шу. И она бы затруднилась сказать, от чего больше — обиды, ненависти или ревности.

И совершенно точно — от злости. После бесед… споров… скандалов с Бастерхази она даже помощи у Светлейшего попросить не могла. Что она ему скажет? Что подозревает Бастерхази, но кроме хандры ничего предъявить не может? Смешно, когда шера-дуо жалуется на сглаз и порчу, как селянка, у которой корова гнилой воды напилась. Или хуже того, Светлейший решит, что она невменяемая идиотка, и ей срочно требуется крепкая рука. Направляющая рука. Может, даже рука матери-настоятельницы монастыря Прядильщиц, где держат непокорных темных шер.

Нет уж. Она справится сама. И даже не станет плакать от того, что рядом нет Дайма, единственного, кто может ей помочь.

Мог бы. Если бы сам не был в беде.

До боли сжав кулаки, Шу заставила себя вылезти из болота сожалений и взглянула на бальные платья внимательнее. Оба — изысканные, роскошные, сшитые самой мадам Антуанеттой.

Старшая сестра выразилась ясно: Шуалейда должна быть на балу в честь посла Ледяных баронств, иначе посол оскорбится.

«Ненавижу! Веселиться в первый же день по окончании глубокого траура!» — под нос пробормотала Шу, заставив новенькую фрейлину отшатнуться с испуганным писком.

Писк она проигнорировала и остановила взгляд на алом платье. Скривилась в усмешке: пусть Ристана объясняется с послом насчет траура младшей принцессы! Траур — не оскорбление. Но толстый такой намек.

— Вашему высочеству так идет алый, — прозвучал нежный, почти детский голосок.

Вздрогнув, Шу глянула на пышную, как пуховая подушка, с наивными коровьими глазами фрейлину, держащую алое платье. Младшая дочь графа Ландеха появилась во дворце на следующий же день после коронации Каетано и официального объявления Ристаны регентом при несовершеннолетнем короле. В тот же день любимая фрейлина Шуалейды и невеста Каетано, светлая шера Таис Альгредо, получила приказ покинуть столицу. Когда Шу наотрез отказалась пускать на порог Виолу Ландеха, регентша пригрозила, что за шерой Альгредо последует Бален. Увы, по закону Ристана имела полное право выгнать из дворца и из столицы кого угодно. Даже отказать от должности главы Тихой гвардии герцогу Альгредо, побратиму собственного покойного отца.

— Ты еще не выбрала? — послышался от двери сочувственный голос Бален: в ее руках была открытая шкатулка с подаренным Даймом ожерельем из цуаньской бирюзы, жемчуга и белого золота.

Шуалейда вздохнула. Бален права, демонстрация королевского характера сегодня ни к чему.

— Бирюзовое! — велела она.

Фрейлины кинулись облачать ее, среди них и девица Ландеха.

— Прочь, — отмахнулась от нее Шуалейда.

Видеть шеру Ландеха не было никаких сил, хотелось напугать ее, чтобы сбежала из дворца и никогда тут не появлялась, а лучше — убить, как ее отец хотел убить Кая. И пусть участие графа Ландеха в заговоре не доказано, но именно он раскрыл заговорщикам секрет тайного хода, он поселил Кая в тех покоях, он не предупредил о тайном ходе гвардию… Трус, лжец и предатель!

На миг представилось, как нож вспарывает фарфорово-розовую кожу, кровь заливает пышные оборки… или нет. Лучше Виоле Ландеха упасть с лестницы. С верхней ступеньки. Интересно, она будет визжать от страха и боли, когда поломает свои пухлые ножки, а потом нежную шейку? Этот страх и боль должны быть дивными на вкус. Как же хочется попробовать…

Резкая боль в шее заставила Шу вынырнуть из видений: застежка ожерелья защемила кожу.

— Ай! Ты что делаешь?!

Шу обернулась к Бален, схватившись за холодные камни на груди, встретилась взглядом с гневно горящими лиственными глазами. Мгновение Баль смотрела на нее в упор, затем махнула рукой фрейлинам:

— Ждите внизу.

Притихшие девицы сбежали. Только сейчас Шу почувствовала, как сильно они испуганы. И, разумеется, испугала их она.

— Это ты что делаешь? — отступив на шаг, спросила Баль. — Хочешь в монастырь Прядильщиц?

— Ничего я не делаю. Ровным счетом ничего. А стоило бы!

Баль покачала головой, взяла Шуалейду за плечо и развернула к зеркалу. Оттуда на Шу глянула ведьма: искривленные белые губы, запавшие щеки, резкие тени под бешеными разноцветными глазами. Встреться ей такое на узкой дорожке, бежала бы без оглядки. За плечом первой ведьмы стояла вторая: локоны извиваются огненными змеями, острые клыки делают улыбку похожей на оскал, раскосые рысьи глаза светятся ядовитой зеленью. Истинная ире, хищный лесной дух, ничуть не похожий на глянцевые картинки в детских книжках.

— Ты Суардис. Суардисы не убивают невинных детей, — тихо и очень ровно сказала Баль. — Хочешь мести, убей графа Ландеха. Раз уж того, что ты сделала с бароном Наба, недостаточно.

— Нет. — Шу дотронулась до своего отражения, стерла тени под глазами, вернула на щеки и губы краску, разгладила отчаянную складку между бровями. Даже пригасила хищный лиловый свет глаз. Но та, в зеркале, все равно осталась бешеной ведьмой. — Я не убивала барона, и я не хочу мести. Я хочу всего лишь покоя и безопасности для нас с братом. Разве это много?

Бален пожала плечами и улыбнулась: львица спрятала клыки и вновь была милой домашней кошечкой с детских картинок.

Шу улыбнулась в ответ, в точности как положено улыбаться благовоспитанной принцессе с той же картинки, и встряхнулась. Бирюзовое платье растаяло, на миг оставив ее в одних чулках и сорочке, на его месте оказалось алое, то самое, сшитое по старинному фасону, дивно изящное траурное платье. Бирюза в ожерелье тоже покраснела, став цветом похожей на свежую кровь.

— Нам пора, — пропела Шу, привычно позвала: — Эй, Морковка!.. — и только тут вспомнила, что любимой рыси больше нет рядом.

— Зато Таис будет не так грустно в изгнании, — подмигнула ей Бален. — Должен же хоть кто-то ей мурлыкать и воровать ее газеты.

— Ничего, мы и сами кому хочешь… мурлыкнем, — заявила Шу и нежно-нежно улыбнулась.

Посол останется доволен приемом.


— Ты изумительна, — поклонился Мануэль Наба.

Он ожидал Шу в гостиной, в компании кокетливо щебечущих фрейлин.

Шуалейда с улыбкой протянула ему руку для поцелуя и не удержалась, растрепала идеально уложенные черные локоны. Мануэль был хорош. Двуединые одарили его не только магией, но и красотой, и редкостно легким характером. Идеальный кавалер. Шуалейда ответила бы на его нежные чувства, если бы не Дайм. И не сделка с кронпринцем. И не опасность нечаянно сломать Мануэля, выпустив эмоции из-под контроля.

Зато Мануэль оказался верным другом. Когда Ристана изгнала из столицы всех, кто был верен юному королю, остались лишь Зако Альбарра — волей Двуединых побратим Кая — и Мануэль Наба. Правда, уже не в свите короля, а как личный вассал Шуалейды. Провернуть этот финт позволил долг крови и какой-то древний закон, найденные дру Берри в королевском архиве.

— Ты заглядывал к Каетано, как он?

— Их величество были заняты и никого не принимали, — пожал плечами Мануэль. — Видимо, опять хандра.

— Хандра, разумеется, — фыркнула Шу. — Идем за ним. Вот только не хватало, чтобы Ристана облила его помоями при после. А она обязательно это сделает, если Кай не явится. Чтоб она облысела!

Мануэль только хмыкнул и предложил Шу руку. Проклинать сестру было совершенно бесполезно, родовые артефакты надежно защищали ее от всего на свете. А присутствия фрейлин Шу не стеснялась. Хотят доложить Ристане, что Шуалейда ее ненавидит — пусть докладывают.

У королевских покоев толпился десяток шерских сынков, щеголяющих медальонами с коронованным единорогом. При виде радостных лиц Шуалейда передернулась. Злые боги… этот сброд — рыцари короля?! Кто не гуляка — тот шпион и предатель, а кто не предатель — тот пьяница.

Разряженный в шелка и бархат сброд раскланялся, подметая беретами паркет. Один из недорослей распахнул дверь королевской приемной и объявил:

— Ее высочество Шуалейда к его величеству!

Шу жестом велела фрейлинам оставаться в приемной, а сама вместе с Мануэлем зашла в гостиную, ожидая очередного братского «отстань, никуда я не пойду!»

Но к ее удивлению, через несколько мгновений Кай вышел к ней. Роскошная синяя парча парадного сюртука подчеркивала нездоровый блеск глаз и бледность. За королем следовали двое: верный Зако и баронет Харрерас. Новый «близкий друг» короля, найденный Ристаной не иначе как в змеином гнезде. И ведь Кай до сих пор был свято уверен, что приблизил этого игрока, дуэлянта и повесу сам!

— Ваше величество, — поклонился Мануэль.

Шуалейда тоже присела в реверансе. Она всегда соблюдала этикет при посторонних, а Харрерас — целиком и полностью посторонний. Враг.

— Сестра, — кивнул ей Кай и через силу улыбнулся.

— Ваше высочество, вы восхитительны! Вам так идет алый! Ваши прекрасные глаза сразили меня в самое сердце! — подскочил к ней Харрерас, попытался поцеловать руку.

Этот шут вызывал лишь омерзение. Хотя если отвлечься от эмоций, объективно был весьма хорош собой. Знойный южный красавец с чувственными губами, иссиня-черными локонами и томными очами, не слишком высокий, достаточно взрослый — лет двадцати от роду — и обладающий по-кошачьи вкрадчивыми манерами, Харрерас нравился придворным дамам. Некоторые из фрейлин Шуалейды были от него в полном восторге.

Но…

От него воняло гнилым болотом. А дара не было вовсе.

— Прочь, — фыркнула Шу.

Харрераса отнесло от нее на пару шагов и едва не приложило головой о камин. Шу успела вовремя остановить собственные потоки, послушные ее раздражению, но не разуму. А Зако поймал Харерраса, не позволив ему упасть. Правда, с таким выражением лица, что ясно было: дай ему волю, и сбросил бы эту троллью отрыжку с крыши Риль Суардиса своими руками.

— Ваше грозное высочество… — облил ее каким-то маслянисто-грязным вожделением Харрерас, едва успев восстановить равновесие. — Из ваших рук я с радостью приму даже яд.

Шуалейда поморщилась и отвернулась. А Кай нахмурился.

— Шу, опять ты!..

Шуалейда передернула плечами.

— Я терпеть его не могу. И ты прекрасно знаешь, почему.

— А мне надоели унылые рожи! — разозлился Кай. — Еще немного, и я начну выть на луну, как упырь!

— Еще бы, когда тебя окружают одни упыри и шпионы!

— Вот спасибо, — хмыкнул Зако. — Я упырь, а Мануэль шпион, или наоборот?

— Я не про вас. Ты же знаешь. Да просто посмотри на него, Кай, как ты можешь не видеть!

— Перестань. Харрерас — не шпион и не упырь, а нормальный шер. Относись к моим друзьям с уважением. Я же ничего тебе не говорю о твоих друзьях.

— А ты скажи, Кай. Может быть, тебе не нравится Мануэль? Или Энрике с Бален тебе не угодили?

— Шу… — Кай скривился. — У меня и так голова болит. Хватит уже. Я же иду на этот шисов прием, чего тебе еще?

— Мне? Да ничего, ваше величество. Я соскучилась по моему брату. Вы его не видели?

— Нет! Не видел! — взбесился Кай. — И видеть не хочу! Харрерас, мы идем к матушке Пеппине! А ты можешь поискать своего примерного братца на приеме!

Шипящие синие искры его гнева обожгли Шуалейду, но сильнее ее обожгла боль брата. И собственный стыд. Зря она начала ругаться, Каю и так плохо, а тут еще она вместо того чтобы поддержать — скандалит.

— Прости, Кай, — покаянно вздохнула она и обняла брата, не обращая внимания на его попытки вырваться. — Прости, я не хотела тебя обидеть. Кай, да плевать мне на твоих приятелей, я люблю тебя и волнуюсь о тебе. Ка-ай…

Брат обреченно опустил плечи и тихо-тихо шепнул:

— Мне плохо здесь, Шу. Я здесь чужой. Ты видела, как портреты смотрят на меня? Ты ничтожество, Кай, говорят они. Ты недостоин фамилии Суардис. Они правы, Шу. Из меня не выйдет короля. Лучше бы мы вернулись в Сойку.

— Ты справишься, Кай. Мы вместе справимся. Ты — настоящий Суардис, и плевать на портреты. Слышишь? Плевать.

— Ладно. Идем уже, — вздохнул Кай, отстраняясь и подавая ей руку. — Переживем еще одно ширхабом нюханное официальное мероприятие. Говорят, от этого не умирают.

— Сбежим сразу после обеда, — кивнула Шу.

— Ну нет, — упрямо покачал головой Кай. — Раз уж сегодня бал, ты будешь танцевать.

— Если только с тобой.

— И со мной, и с Мануэлем, и с Зако.

— Хорошо хоть не с Харрерасом, — фыркнула она и воздушным потоком толкнула дверь.

Фрейлины присели в реверансах, рыцари склонились перед королем. А Шуалейда накинула на себя и Кая полог тишины. Нечего всяким подслушивать, о чем они говорят с братом.

— Ты просто отвыкла, — сказал Кай, не обращая внимания на следующую за ними толпу. Волшебству Шуалейды он по-прежнему доверял безоглядно. — Сколько ты не танцевала, полгода?

— Четыре месяца и восемнадцать дней, — ответила Шу, с горечью вспомнив последний счастливый вечер с Даймом и Роне. Последний вечер, когда она верила в любовь обоих шеров и была счастлива. Наивная дурочка.

— Какая точность. Не думаю, что Дюбрайну приятно будет узнать, что Бастерхази превратил тебя в мегеру.

Шу вздрогнула, словно от порыва ледяного ветра.

Бастерхази. Будь он проклят, этот Бастерхази!

— Интересно, а кто превратил тебя в безмозглого тролля? — снова разозлилась она. — Гулянки с Харрерасом, комплименты девице Ландеха…

— Хватит, — сморщился Кай. — У тебя паранойя.

— Паранойя! Конечно, кто бы сомневался. — Шу фыркнула. — Какого ширхаба ты любезничаешь с этой подушкой в оборках? Забыл, как встречал нас граф Ландеха?

— Виола не виновата, что ее отец мерзавец. Ты запугала ее, твои фрейлины ее ненавидят. Нельзя так, Шу!

— Ах, какое благородство! Король жалеет бедную девочку, прямо сентиментальный роман! Давай, Кай, утешь ее, как настоящий мужчина. А потом сделай Ландеха королевой. Она ж куда умнее и красивее, чем Таис, а ее семья — истинная опора трона!

— Прекрати. Ссылка Таис — плохой повод для шуток.

— Как будет угодно вашему величеству.

Шу присела в реверансе и убрала полог тишины: пусть любезничает со своим Харрерасом, с Ландеха, да хоть с Ману Одноглазым! Большой мальчик, сам может сообразить, куда его это заведет.

Глава 3. Средь шумного бала

Основой особенностью клятвы перед ликом Двуединых является ее дифференцированное воздействие в зависимости от категории шера. Так как условные шеры при лишении дара практически ничего не ощущают и не теряют ничего, кроме пары десятков лет жизни и толики здоровья, силы и удачи, то для них клятва — явление скорее морально-этического порядка.

Иначе дело обстоит с истинными шерами. Чем сильнее дар, тем больше в теле энергетических каналов и плетений, тем сильнее высшая нервная деятельность завязана на эфирные потоки. Потому шера-терц нарушение клятвы перед ликом Двуединых может оставить калекой и довести до сумасшествия, а шера-дуо с высокой вероятностью убьет. Причиной может быть либо болевой шок от выгорания энергетических каналов, либо разрушение устоявшихся нейронных связей, либо нарушение проводимости нервной ткани, либо отмирание больше не получающих подпитки нервных клеток, либо сочетание всех факторов.

Поэтому истинным шерам, в отличие от простолюдинов, следует быть крайне осторожными, давая клятвы. Ведь за исполнением придется следить самостоятельно, никаких встроенных механизмов защиты от неосторожности в клятве нет. Обмануть клятву невозможно, так как контроль за исполнением возложен на самого шера.

С.ш. Бруно Майнер, «Основы метальной гигиены»

22 день ласточек, Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

Король с сестрой явились к обеду в честь посла Ледяных баронств, как и положено, позже всех. У дверей Агатовой столовой уже собралось пять дюжин особо важных гостей: шелка, бархат, бресконские кружева и самоцветы — в глазах рябило от блеска. Гости выстроились в два ряда, оставив широкий проход для короля со свитой.

— Ваше величество! — раздавалось со всех сторон.

Гости кланялись и приседали в реверансах, соревнуясь в изяществе манер и почтительности, обливая Шуалейду потоком эмоций, совершенно бесполезных и отвратительных на вкус.

— Ваше величество, ваше высочество, — знакомый бас и волна искренней симпатии заставили Шу поднять глаза.

— Урмано. — Каетано остановился напротив своего несостоявшегося тестя.

От регентши и советников, ожидающих у самых дверей столовой, пахнуло смесью злости, вины, страха и чего-то еще, разбираться в этой гадости Шу не желала. Где-то в задних рядах гостей послышался шепоток: «Какая пошлость, явиться без приглашения!»

— Мы всегда рады видеть названного брата нашего возлюбленного отца, мягкой ему травы, — громко, чтобы все слышали, сказал Каетано и подал герцогу руку для поцелуя. — И желаем, чтобы послезавтра вы отобедали с нами.

— Благодарю за честь, ваше величество. — Урмано Альгредо поклонился и отступил в общий ряд.

Шу украдкой вздохнула: ей очень не хватало мудрости и спокойствия Урмано. После того как совет под давлением Ристаны отказал Каетано в браке с Таис Альгредо под предлогом отсутствия документов, подтверждающих волю покойного Тодора, и лишил Урмано должности начальника Тихой гвардии и места в совете, он редко появлялся во дворце. Ристана ясно сказала, что не желает его видеть, велела отослать дочь из столицы, передала подряд на новые верфи графу Ландеха. Тем не менее, Урмано не оставил детей своего короля.

Ох, если бы только Кай поменьше топил тоску в бутылке и побольше думал головой!

Наконец, и советники отдали королю приветствия, очередь дошла до самых важных особ.

— Ваше величество, — присела в глубоком реверансе Ристана, одетая в подчеркнуто строгое темно-синее платье, на котором ослепительно сияла золотая регентская перевязь. — Счастливы видеть вас в добром здравии.

Рядом с регентшей ожидали послы. Шер Кемальсид, смуглый кругленький ирсидец со слабым огненным даром, был полномочным послом соседнего королевства вот уже десять лет. Шер Ван Дер Мельге — длинный, угловатый блондин с острыми чертами — прибыл лишь вчера. Одетый во все белое, словно снега его далекой родины, северянин сиял не только дипломатической улыбкой и серебристыми, тщательно завитыми локонами, но и острой лазурью воздушного дара, и вкрадчивым аметистом ментальной защиты.

Шу тут же попыталась оценить его, как учил Урмано Альгредо. Не взламывая ментальной защиты, только по внешним признакам. Получилось, прямо скажем, не очень. Дар: категория дуо. Возраст: от тридцати до двухсот. Эмоции: скрыты. Симпатии: неизвестны. Намерения: неизвестны. Уровень опасности: высокий.

М-да. Не густо. Наверняка Урмано бы сумел сказать намного больше, и зря Шу перед приемом не поинтересовалась у него личным делом посла. Очень зря. Теперь, если ей представится шанс поговорить с шером Ван Дер Мельге, придется действовать интуитивно. Как сказал бы Дайм, «будь собой, это твое основное преимущество». Да-да. Будь наивной, любопытной и неуклюжей девчонкой с ветром в голове, и тебя никто не примет всерьез. Прекрасный план.

За неимением другого.

— Позвольте приветствовать ваше величество от имени светлейшего лерда Соединенных Баронств и вручить вам верительные грамоты.

Северянин, предварительно скользнув по Шуалейде острым оценивающим взглядом, станцевал перед Каем «полный королевский поклон» с тремя отходами и прикладыванием рук к сердцу. Однако Шу показалось, что кланялся он не столько королю, сколько ей. По крайней мере, теплое и уютное прикосновение воздушного дара ей не померещилось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Счастлив видеть вас, сумрачная королева», — прозвучало в воздушном касании.

«Рада знакомству, светлый шер», — на всякий случай мысленно ответила Шу. Хотя вряд ли посол ее услышал, ментальных щитов она не снимала. Он — тоже.

— Добро пожаловать в Валанту, мой светлый шер. — Каетано принял грамоты, отдал их Зако и сделал приглашающий жест: — Извольте отобедать с нами.


Парадный обед походил на сотню парадных обедов: двадцать перемен кулинарных шедевров, залитых патокой лести и ядом зависти. Альгредо и ирсидского посла посадили подальше от короля. Хорошо, что этикет не предусматривал возможности убрать с глаз долой младшую принцессу и королевского побратима, а то Шуалейда и Зако тоже оказались бы за лигу от монарха.

Увы, хандру короля видела не только Шуалейда. Северянин то и дело бросал на Каетано изучающие взгляды. К удивлению, он оказался за столом по левую руку от Шуалейды, а не рядом с Ристаной. Радоваться этому или подозревать очередной подвох, Шу пока не поняла.

— Никакого подвоха, моя сумрачная шера, — ответил шер Ван Дер Мельге ее невысказанным сомнениям. — Ваша сестра любезно пошла навстречу моей просьбе.

Удержать на лице ровную доброжелательность оказалось непросто. Посол что, читает ее эмоции даже сквозь ментальные шиты?

— Очень лестно, — кивнула она.

— Я бы ни в коем случае не позволил себе игнорировать вашу защиту, моя сумрачная шера. Но согласитесь, я пока ничем не заслужил вашего доверия. Следовательно, принимать в расчет возможный подвох с вашей стороны вполне логично.

— А зачем вам мое доверие, светлый шер? — с легкой насмешкой поинтересовалась она. — Вы же приехали обсуждать государственные дела с ее высочеством Ристаной. Мое мнение вряд ли ее заинтересует.

— Не вижу, что бы я мог обсуждать с вашей обделенной Двуедиными сестрой, — отозвался северянин. — Мы чтим древние традиции, моя сумрачная шера. Поэтому ваше мнение для меня много важнее, чем чье-либо другое.

Шу недоуменно пожала плечами.

— Древние традиции без сомнения мудры. Однако… — продолжать странный разговор она не видела смысла, поэтому перевела тему в соответствии с этикетом: — вы уже посетили Лес Фей? Чудесное место, мой светлый шер.

— Без сомнения, чудесное. Но самое большое чудо Валанты — это вы, моя сумрачная шера.

Шу напряглась. Слишком явная лесть. Что ему надо? Если следовать совету Дайма «быть собой», то стоит спросить прямо. Все равно дипломатия — не ее призвание.

— Раз вы так считаете, мой светлый шер, не буду спорить. — Она усмехнулась, больше не пытаясь притворяться наивной и прилично воспитанной шерой. — Так что же вам нужно от самого большого чуда Валанты? Или же не вам, а Ледяному лерду. И имейте в виду, замуж ни за вас, ни за лерда я не пойду.

В следующий момент она с чувством глубокого удовлетворения наблюдала, как шер Ван Дер Мельге поперхнулся. И с еще большим удовлетворением подала ему бокал воды.

— Выпейте, светлый шер. Не отравлено.

Разгневанный взгляд Ристаны, а также разной степени удивления и недовольства взгляды всех остальных, Шу проигнорировала. Она продолжала мило улыбаться послу, пока он пил воду, всем своим видом говоря: выкладывайте, пока не выложите начистоту — не отстану.

— Благодарю, — кивнул посол, отставляя бокал. Пары мгновений ему вполне хватило, чтобы вернуть самообладание и пересмотреть линию поведения. — Я вижу, вы предпочитаете не тратить время попусту.

— Не люблю танцы вокруг да около. Итак, если лерда интересует что-то еще, кроме брака, я слушаю.

— Для начала позвольте спросить о причинах вашей категоричности. Вас с его императорским высочеством не связывают нежные чувства, — посол не спрашивал, а констатировал факт. — И вряд ли вы желаете себе в мужья шера со столь спорным даром.

— Спорным? Я запомню эту прекрасную формулировку. Когда-нибудь мне все равно придется освоить дипломатию… И не надо говорить, что дипломатия — это не мое, я и так знаю.

— Даже и не думал. Так о причинах?..

— Поверьте, причины более чем серьезны. И то, что меня с кронпринцем не связывают нежные чувства, значения не имеет.

— Вы имеете в виду официальную помолвку или что-то еще?

— Что-то еще. И даже не то, что я не знакома с лердом, а выходить замуж за незнакомца считаю как минимум неосмотрительным. Особенно если незнакомец на сотню лет умнее, сильнее и опытнее меня.

— Очень приятно слышать от юной и прекрасной шеры столь здравые рассуждения. Возможно, вам было бы интересно для начала пообщаться с лердом? Поверьте, он также не жаждет сочетаться браком с незнакомкой.

— Ставлю золотой, что вы уполномочены официально просить моей руки для лерда. А в багаже у вас припасены подарки для юной, ветреной и вполне безмозглой девицы.

— Безмозглые девицы не приручают Источник, едва достигнув совершеннолетия, — тонко улыбнулся посол. — Уверен, подарки лерда вам понравятся.

— Вы отчаянно мне льстите, светлый шер. Однако познакомится с лердом я бы не отказалась.

— Лерд будет счастлив принять вас в гостях, моя сумрачная шера. Если вы пожелаете, я сопровожу вас.

— Меня одну?

— Вас и всех, кого вы пожелаете взять с собой. Возможно, вашему августейшему брату пошло бы на пользу путешествие. Новые места, свежие впечатления, интересные беседы…

— …торговые договора, поддержка в Совете Семи Корон… — продолжила в том же тоне Шуалейда.

— А вы говорите, что дипломатия — не ваше.

Шу лишь пожала плечами. Дипломатия — не ее, сколько бы лести посол ни влил ей в уши.

— Как жаль, что даже мудрый лерд не в силах отменит мой брак с кронпринцем. Есть клятвы, которые невозможно обойти.

— Хм… если бы вы, моя сумрачная шера, рассказали о вашем… хм… затруднении несколько подробнее, мудрый лерд мог бы попробовать дать вам совет. Дружеский.

— Уже дружеский? Мы все еще не знакомы.

— Что не мешает мне вами восхищаться. Право слово, мне нечасто приходится сожалеть о своей второй категории.

— Чем же плоха вторая категория?

— Тем, что счастливый союз возможен лишь между равными. Так что мой удел — восхищаться вами на расстоянии.

— Кажется, в этот соус положили слишком много меда. У меня все слиплось.

Посол сдержанно усмехнулся.

— Надеюсь, вы найдете время для еще одной беседы со мной.

— Если вы не уезжаете прямо сегодня.

— Я совершенно никуда не тороплюсь из благословенной Валанты. И с большим удовольствием посетил бы Остров Фей в вашей компании.

— Я спрошу у фей, мой светлый шер, — кивнула она, заканчивая и так слишком долгий разговор и возвращаясь к шестой или седьмой перемене блюд.

Пробуя тушеного в сливках кролика, она украдкой вздохнула. Посол напомнил о том, о чем Шу старалась не вспоминать. О, если бы он в самом деле мог подсказать способ избежать брака с Люкресом! Но вот беда, нарушить клятву, данную перед Двуедиными — значит потерять дар, а с ним и жизнь.

А воспользоваться приглашением лерда все равно хочется. Сколько Шу себя помнила, она всегда мечтала о путешествиях. Вот бы побывать в Ледяных баронствах, где до сих пор шеры не носят оружия и нет глупой моды на кольчужные дублеты и дуэли на шпагах! А все потому, что не одаренный магией не имеет права называться шером, а об условной категории и передаче шерского звания по наследству бездарные и заикнуться не смеют. На севере темные и светлые прекрасно уживаются, а вырождение магии не достигло таких масштабов, как в империи и Сашмире — что неудивительно, ведь все несогласные с имперскими законами шерские семьи обосновались по большей части под крылом лерда.

Едва подали очередную перемену блюд, Каетано поднялся. Тут же разговоры оборвались, гости встали.

— Прошу вас, продолжайте, — милостиво кивнув, велел король. — Мы с радостью побеседуем с вашей светлостью позже, — добавил он для посла.

Не успел король сделать двух шагов к дверям, Ристана вздохнула и шепнула стоящему рядом советнику Ландеха:

— Бедный мальчик. Он совсем раздавлен смертью отца.

Шу немедленно захотелось убить их обоих, и сестру, и графа Ландеха. Какая досада, что Валанта — не часть Соединенных Баронств. Тогда бы Ристану и близко не подпустили к власти, а графа Ландеха Шу могла бы вызвать на поединок и раскатать в тонкую лепешку. И была бы в своем праве.

Да. Ей определенно понравится в гостях у лерда!


— И о чем же ты говорила с ледяным послом? — обиженно спросил Кай, спустя полчаса после обеда вышедший в Народный зал, чтобы открыть бал.

Само собой, первую вельсу он танцевал с Шуалейдой. И был уже нетрезв.

— О свадьбах и путешествиях, — честно ответила Шу. — Ты наступил мне на ногу.

— Прости… а, еще раз прости. Смотри-ка, Виола строит мне глазки. Она милая! Ох, ну прости, я не нарочно…

— Твой защитный амулет, Кай, — потребовала Шу, которой надоело поддерживать брата воздушными потоками, чтобы он не упал прямо посреди зала.

— Зачем?

— Просто дай. Надо.

— Ну на…

Протрезвляющее заклинание юному королю не понравилось. Он побледнел, чихнул, сбился с шага, но буквально через секунду резко выдохнул и уже вполне осмысленно сказал:

— Отдай. И не смей так больше делать.

— Изволь оставаться трезвым хотя бы при гостях. Ты Суардис, а не рвань подзаборная.

— Я Суардис и делаю то, что считаю нужным.

— Напьешься снова — я не буду такой нежной. Учти, купание в фонтане действует почти так же эффективно, и твои амулеты этому не помешают.

— Ты не посмеешь.

— А ты проверь, братишка, проверь.

— Не думал, что ты способна быть такой…

— Зря не думал. Говорят, это очень полезно — думать головой. Больше шансов, что голова останется при тебе.

— Ты… хуже Энрике! Зануда!

— Спасибо за комплимент.

— Больше я с тобой не танцую. Все, хватит портить мне праздник.

— Этот не праздник, Кай. Это — загон с тиграми. Прошу тебя, будь осторожен.

— Ладно, ладно. Буду.

Шу ни на динг ему не поверила. Злые боги, куда подевался ее разумный, сильный брат? И кто этот капризный остолоп, надевший его лицо?! А все Бастерхази, будь он проклят!

— Позвольте пригласить ваше высочество на следующую вельсу, — тут же раздался над ухом рокочущий бас.

Шу вздрогнула и еле удержалась от ментального удара. Нельзя. И бесполезно. Щиты Бастерхази ей не пробить.

— Не позволю. — Сил на вежливость не было. Сил смотреть в глаза божескому наказанию — тоже не было. — Будьте любезны, сдохните, темный шер.

— Непременно, но не сегодня. — В тоне Бастерхази послышалась злость. И что-то еще, трудноопределимое. — На вашем месте я бы не отказывался от возможности выслушать кое-что полезное.

— Если хотите сделать что-то полезное, темный шер, снимите проклятие с моего брата.

Шу наконец-то заставила себя глянуть ему в глаза. Темные, полные огненных отблесков глаза Хиссова отродья. Злые боги, и она когда-то верила этому человеку! Дура. Устрица безмозглая.

— Как много ненависти. И это все мне?

— Берите, темный шер. Мне не жалко.

— Я бы предпочел вашу улыбку.

— Сколько угодно улыбок и танцев, шер Бастерхази. На вашей траве.

— Как жаль. Поверь, моя Гроза. Мне очень жаль, — почему-то совсем другим тоном сказал темный шер, коротко поклонился — и отошел, затерялся в толпе гостей.

А Шу, едва сдерживая нервную дрожь, сбежала в нишу у окна и накинула на себя пелену невидимости. Плевать на этикет, протокол и прочую дрянь. Не будет она больше ни с кем танцевать. Не хочется. Да и с кем? Осматривая полный гостей зал, она не находила никого, с кем желала бы перемолвиться хоть словом. Ни Урмано Альгредо — он до сих пор беседовал в столовой с ирсидским послом. Ни Медного генерала — он сгинул в мятеже. Ни Дайма…

Задорные звуки эста-ри-касты так живо напомнили их первое свидание в Уго-дель-Риу, что в глазах защипало. Злые боги, почему Дайм не зеркалит ей и не отвечает на ее вызовы? Даже не пишет! Ведь он жив, наверняка жив, просто до сих пор гостит у Алого Дракона. Правда же? Не могли имперские газеты обойти молчанием его смерть, если бы он умер! Ведь не могли же? И Бастерхази… он бы узнал, если бы с Даймом что-то случилось, и сказал ей. Наверняка бы сказал…

О боги. Пожалуйста. Пусть с Даймом все будет хорошо!

Из болота отчаяния ее вытянул знакомый голос:

— Ваше высочество?

Шу окатило волной радости пополам со страхом.

— Вы тоже желаете подышать свежим воздухом, Урмано? — не снимая пелены невидимости, спросила она.

— С удовольствием. Здесь, знаете ли, последнее время на удивление душно.

Вздохнув, Шуалейда перенастроила полог, чтобы он прикрывал обоих.

— Я так предсказуема?

— Отсюда самый лучший обзор. — Урмано усмехнулся. — Я вижу, его величество прекрасно проводит время.

Шуалейда глянула в сторону тронного возвышения. Там Каетано оживленно разговаривал с Зако, Мануэлем и проклятым Харрерасом, а рядом хлопала коровьими глазами девица Ландеха. В руке Кай держал полный бокал ардо, и Шу не удержалась, испарила из него почти весь алкоголь. О, если бы она могла то же самое сделать со всем вином, которое сегодня подают в Народном зале! Силы бы у нее хватило, загвоздка была не в силе, а в умении.

— Каетано еще не опомнился после смерти отца и исчезновения Медного, — ответила Шу, не желая вслух признавать проблему. — Ваши люди так и не нашли тела?

— Люди советника Гильермо, а не мои. Слава Двуединым, я больше не отвечаю за безопасность королевства. Не в моем возрасте такие нервы. — Урмано внимательно посмотрел на Шуалейду, усмехнулся чему-то своему. — Фортунато исчез, но это к лучшему. Ее высочество непременно обвинила бы его в измене.

— Забыв о том, что благодаря ему мятежники не разграбили больше ни одного города. Как вы думаете, есть шанс, что Медный не погиб?

— Медного не так просто взять. Уж кому это знать, как не вам.

Шу кивнула: ей самой однажды довелось стать везением генерала Альбарра и вписать самую впечатляющую страницу в летопись его подвигов.

— Урмано, не сердитесь на Кая… — вернулась она к насущной проблеме.

— Он не мог ничего сделать. Я знаю. Увы, он и не пытается.

— Каетано по-прежнему любит Таис… — начала Шу невесть зачем оправдывать брата, но Альгредо прервал ее:

— У его величества вскоре будет возможность сказать ей это лично. Через четыре дня моя дочь будет в Суарде.

— Но как же… Ведь Ристана велела Таис не появляться в столице?

— Велела, — кивнул Урмано. — Однако ее высочество не предъявила моей дочери никаких претензий, ведь тогда вы могли бы их оспорить. А по закону срок немотивированного изгнания не может превышать двух месяцев. Так что моя дочь возвращается домой.

Шу поймала себя на том, что удивлена. Сильно удивлена. Она уже отвыкла от того, что кто-то может идти против воли регентши. Хотя сегодня Урмано уже воспользовался правом побратима покойного короля посещать дворец в любое время. Быть может, он поможет привести Кея в чувство?

— Надеюсь, вы позволите Таис бывать у меня.

— Я на это рассчитываю. — Тон Урмано потеплел. — Ей придется нелегко, но с вашей поддержкой она справится. Ристана постаралась, чтобы похождения короля обсуждались на каждом углу. А Таис еще слишком юна, чтобы понимать — слухи лгут всегда, даже когда говорят вроде бы правду.

— Увы. — Шу передернула плечами и выдернула из воздуха два бокала ардо. — Выпьем, Урмано!

— Здоровье короля, — отозвался Альгредо, принимая бокал.

Глава 4. Семейные устои

…брачный союз истинных шеров может быть только добровольным. Никто не вправе принудить истинного шера любого пола, имеющего Цветную грамоту, вступить в брак либо расторгнуть брак. В случае, если шер не достиг совершеннолетия и не получил Цветной грамоты, его опекуны имеют право заключить предварительный брачный договор. Однако опекуны несовершеннолетнего шера не могут заставить его вступить в брак перед ликом Двуединых без ясного выраженного добровольного согласия шера.

Исключением является лишь опека над недееспособным шером. Опекуны его имеют право заключать «магистратский» брак от его имени так же, как распоряжаться имуществом недееспособного шера…

Шерское уложение

22 день ласточек, Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

После беседы с Урмано Шуалейда решилась выйти из укрытия: хороша колдунья, прячется от толпы бездарных! Нацепив отрепетированную перед зеркалом уверенную улыбку, она покинула нишу и направилась через зал к тронному возвышению.

— …непельские кошки такие чуткие… — первым делом донеслось до нее от стайки расфуфыренных девиц: этим летом началась какая-то безумная мода на домашних кошек.

— …а графиня Ландеха и говорит, наша старшая дочь не про вас…

— …длинношерстная порода…

— …даже сейчас занята государственными делами, вот кому следовало стать королевой…

— …изящно выгибают спинку…

— …сын делает потрясающие успехи. Отличная идея, открыть школу фехтования! Графу Сильво пошла на пользу женитьба на шере Седейра.

— Должно же было ей повезти хоть раз за двадцать семь лет, бедной дурнушке.

Имя графа Сильво, недавнего фаворита Ристаны, заставило Шуалейду прислушаться к беседе пожилых сплетниц, но больше ничего интересного она не услышала, лишь снисходительную злобу к везучей старой деве, отхватившей первого красавца Суарда, да еще по протекции самого придворного мага.

Самого Бастерхази и Ристаны, по счастью, в зале не оказалось. Ушли заниматься государственными делами, не иначе. Так что два кресла рядом с троном, поставленные для принцесс, пустовали.

Шуалейда сняла пелену невидимости за несколько шагов до Кая, сидящего на своем месте. Для всех, кроме разве что северного посла, выглядело это так, словно она появилась из воздуха.

— Ваше высочество! — присела в реверансе фрейлина, первой ее заметившая.

— Ваше высочество! — с поклоном подошел к ней Мануэль и предложил руку, которую Шу незамедлительно приняла и одарила друга благодарной улыбкой.

Мануэля ожидаемо смерили негодующими и завистливыми взглядами «рыцари» короля во главе с Харрерасом: уж очень привлекательным им казалось теплое место ее фаворита. Впрочем, попытки отойти от трона Харрерас не сделал, напротив, этак небрежно облокотился на подлокотник, показывая всем: может барон Наба и любовник принцессы, зато он, баронет Харрерас — любимчик самого короля. Слава Двуединым, хоть до постели у них не дошло, Кай в любом случае предпочитает девушек.

Бездарный поэт, на прошлом полумесяце подобранный Каем на помойке, тоже не отошел ни на полшага, хоть и держался много скромнее.

— Ваше высочество. — Харрерас поклонился Шу преувеличенно низко, на грани с издевкой.

Поэт и «рыцари» последовали его примеру. Фрейлины присели и даже ненадолго прекратили шушукаться и строить глазки кавалерам.

— Оставьте, сиятельные шеры. — Шуалейда махнула рукой. — Мне не нужно церемоний больше, чем нашему королю.

— Да-да. Наша возлюбленная сестра не любит церемоний, — откликнулся Кай.

Похоже, он снова был пьян. Не так сильно, как в начале бала, но все же.

Шуалейда не сумела сдержать недовольства — и Кай, разумеется, это заметил. Усмехнулся, глядя ей в глаза, и демонстративно поднял бокал.

— Здоровье нашей прекрасной сестры! Густаво, подай вина ее высочеству.

Шу опять поморщилась. Кай нарочно называет прохвоста Харрераса по имени и нарочно игнорирует Мануэля, чтобы позлить ее. Вредный мальчишка!

Правда, Мануэль не собирался игнорироваться. Пока Харрерас оборачивался к лакею за вином, он призвал два бокала и один вручил Шу:

— Прошу, моя госпожа.

Харрерас, смерив Мануэля взглядом, обещающим жестокую расправу, отдал лишний бокал испуганно внимающему поэту и как ни в чем не бывало обернулся к Каю:

— Выпьем это прекрасное ардо за прекраснейшую в империи принцессу!

— Здоровье вашего величества, — мило улыбнулась Шу, надеясь погасить зарождающийся конфликт.

Не ругаться же с братом при сотне сплетников! Что бы ни было между ними — они все равно семья. Одно целое.

Шуалейду отвлекла от благих намерений девица Ландеха. Она вздохнула, колыхнув пышным бюстом, и расстроенно захлопала глазами: о ней не позаботились. Ласково улыбнувшись, Кай призвал еще один бокал и собственноручно подал ей. Как будто юная шера не способна взять вина у лакея!

Вроде бы ничего такого. Небольшая любезность. Если бы Кай не был королем. И если бы юная шера не была дочерью предателя и почти королеубийцы. Если бы…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Если бы Шуалейду вдруг не затошнило от невесть откуда взявшегося запаха крови, гнили и смерти, и девица Ландеха не показалась чумной крысой. Розовой, пухлой, глупой чумной крысой. Прихлопнуть бы ее, пока не поздно. Или хотя бы прогнать. Сейчас же. Немедленно!

Едва отпив ардо, Шу велела:

— Здесь ужасно душно… Виола, дорогая, принесите мой веер. Хмирский, с цаплями.

— Но… — Шера Ландеха умоляюще поглядела на Кая.

Глупая, наглая девчонка. Да как она смеет!

— Чего вы ждете? Ступайте! Мне жарко.

— Скушайте лучше апельсиновый шербет, дорогая моя сестра, — со страдальческой улыбкой вмешался Кай, опять пожалевший корову. — И давайте танцевать.

Шу еле сдержалась, чтобы не запустить в него бокалом. Он назло делает все наоборот? Ведь знает же, что она никогда, никогда не капризничает попусту! Если она отсылает девицу — значит так надо!

«Кай, она должна уйти. Сейчас же. Это важно!» — попробовала она пробиться к брату мысленно.

Он не услышал. Королевские защитные амулеты, будь они прокляты, не пустили ее. Просто потому что Кай не желал ее слышать — а амулеты повиновались ему.

Тем временем девица Ландеха снова заулыбалась и придвинулась к королю еще ближе, намекая, что пригласить на танец он может ее.

— Буду рада подарить этот танец вашему величеству. — Шуалейда шагнула к брату, протягивая руку, посмотрела на него в упор: хватит дурить, отошли же корову!

Но Каетано изменили последние остатки благоразумия. Он обернулся к девице Ландеха:

— Позвольте пригласить вас, милая Виола. — И добавил для Шуалейды: — Не отказывайте барону Наба в танце, прошу вас.

С каждым его словом запах крови и смерти все усиливался, голоса придворных отдалялись…

Перед глазами мелькнуло видение. Завернутый в алые шелка брат лежит на траве в Лощине Памяти. Рядом — безутешная вдова с коровьими глазами укачивает новорожденного короля. Не менее безутешная регентша клянется достойно править Валантой еще восемнадцать лет. Придворный маг скорбно обещает хранить и беречь юного короля, как хранил и берег его деда и отца.

О боги. Нет. Нет! Она должна предотвратить, не допустить, уберечь Кая!..

У Шуалейды на миг отнялся голос, она застыла, не в силах пошевелиться.

— Кай, не надо, только не с ней, — едва шевеля непослушными губами, попросила она.

Слишком поздно, слишком громко. Не меньше десятка пар глаз устремились на нее в ожидании: что учудит ненормальная колдунья?

Бальный зал вдруг показался внутренностями Кукольных часов, что на башне Магистрата, а Виола Ландеха — занесенной ветром чайкой, присевшей на готовую повернуться шестерню…

— Следующий танец твой, — примирительно улыбнулся Кай, спускаясь в зал рука об руку с девицей Ландеха.

Время для Шуалейды застыло и смешалось. Кричала от боли чайка, застрявшая в часовом механизме, погребальные алые шелка шелестели на ветвях юного тополя с лицом Каетано, Лощина Памяти манила мягкостью травы, звала уснуть — здесь, рядом с отцом и братьями…

— Шу, да что с тобой, — выдернул ее из видений шепот Мануэля.

К нему добавился мысленный голос Энрике:

«Шуалейда, очнись! Что происходит? Приди в себя, ширхаб тебя нюхай!»

Она встряхнула головой. Шепчущие деревья отступили, оставив ее посреди полного гостей зала, в перекрестье любопытных взглядов. Всего в десятке шагов Каетано кружил в танце счастливую Виолу Ландеха. На них смотрел через плечо — холодно, совсем не как подобает названному отцу — герцог Альгредо, на миг отвлекшийся от беседы с бургомистром. А в дальнем конце зала уже открывалась дверь…

Животный ужас затопил Шуалейду. Она, наконец, поняла, что должно произойти и чему она еще может помешать. Осколки предчувствий, слова Бастерхази, разочарование герцога Альгредо — все собралось вместе, в простой и гнусный план Ристаны.

— Энрике, убери от Кая Ландеху! Скорее! — шепотом велела она, не обращая внимания на удивленные взгляды гостей.

Капитан МБ, до того прятавшийся в тени за троном, устремился сквозь толпу к королю, защитить его любой ценой. Шу и Мануэль тоже побежали к Каю. Может быть, еще не поздно убрать куда-нибудь девицу Ландеха, предотвратить катастрофу…

Но шестерня уже повернулась, сминая птичье крыло, и часовой механизм остановился.

— Ее высочество Ристана Суардис, милостью Близнецов регент Валанты! — выкрикнул мажордом, распахивая двери.

Музыка оборвалась, гости застыли. Только Шу, Мануэль и Энрике в нарушение этикета проталкивались к Каетано. Но не успели. Ристана быстро и уверенно шла к брату, а гости расступались перед ней, кланялись и приседали. В шаге за ней следовал Бастерхази, полы его плаща развевались траурными знаменами. За темным шером спешил советник Ландеха, сияя, как свежеотчеканенный динг. Толпа отхлынула в стороны, образовав пустой коридор между Каетано и регентшей. Энрике, Мануэль и Шуалейда остались перед королем одни, словно защищая его от приближающегося хищника.

— Ваше величество! — с половины дороги начала Ристана и сделала раздраженный жест рукой: все остальные, пойдите прочь.

Не замечая ее жестов, Энрике пытался отодрать от Каетано и увести девицу Ландеха, но та перепугалась насмерть и вцепилась в королевский рукав мертвой хваткой. Мануэль шагнул навстречу Ристане, заслоняя собой Шуалейду и Каетано. Тщетно. Бастерхази отодвинул и его, и Шу легким мановением руки.

Это было настолько неправильно, настолько нереально… Ее, сумрачную шеру-дуо — вот так, без малейшего усилия?! Пораженная, она замерла. Пойманной птицей в голове билась мысль: поздно, поздно! Оттаскивать девицу — поздно, можно только убить ее… о боги, Энрике! Он же защитит короля любой ценой, даже если его самого за это казнят!

«Не вздумай ее убивать!»

«Извини, иначе ее отсюда не убрать, — нескрываемым разочарованием отозвался капитан МБ. — Я не мастер иллюзий».

«Не трогай ее, это приказ! Суардисы не убивают детей!»

О боги. Похоже, она успела в последний момент.

«Ну так убери отсюда Кая! Сделай портал, шис тебя дери!»

Портал. Точно. Как она могла забыть! Портал!..

Портала не вышло. Стихийные потоки в Народном зале словно превратились в желе. Инертное, непослушное и бесполезное.

«Не могу! Энрике, что происходит?»

«Не знаю… прости, я…» — мысленный голос Энрике затух, и сам он замер рядом с королем и девицей Ландеха, словно увязший в смоле жук.

«Энрике! Энрике? Кай? Не стой столбом, Кай, беги! Шер Ван Дер Мельге, вы слышите меня? Помогите же! Помогите!» — мысленно кричала она, понимая: сквозь стихийное желе ее никто не слышит. Никто, кроме проклятого Бастерхази, приближающегося к ней с блеском торжества в глазах.

Она чувствовала, как за ее спиной трезвеет Каетано, осознает, в какую ловушку попал, пытается отцепить от себя девицу Ландеха и — так же застывает. Ни пошевелиться. Ни слова сказать. Ничего. Шу точно знала, кто виноват: Бастерхази что-то сделал с воздухом вокруг короля, не затронув защитные амулеты. Вот он, последний элемент плана Ристаны, будь она проклята.

Шу перехватила взгляд Альгредо — понимающий и разочарованный, и тут же по нервам ударило торжество советника Ландеха.

И — в мертвой тишине раздался рокочущий пламенем голос Бастерхази.

«Мое предложение все еще в силе».

— Ты… — прошептала она и только по недоумению Мануэля поняла, что кроме нее никто темного шера не слышит.

«Соглашайся, Шуалейда. Одно твое слово — и Ристана проиграет».

«Нет! Ни за что!» — мысленно закричала Шу, потянулась к Источнику… и опять увязла в инертном желе.

«Твоя глупая ненависть дорого обойдется твоему брату».

Убедившись, что магия недоступна, Шуалейда дернулась к брату: устроить скандал, драку, да что угодно, лишь бы не позволить Ристане объявить о помолвке короля с девицей Ландеха. Но не смогла пошевелиться. Все то же проклятое желе загустело и держало ее. А внутри росло отчаяние, поднималось бессильными слезами.

«Отпусти меня! Ты не смеешь! Я… я пожалуюсь Светлейшему!»

«Светлейший не станет вмешиваться во внутренние дела Валанты. Подумаешь, безвременная смерть почти бездарного мальчишки и еще восемнадцать лет регентства Ристаны, для него это несущественная мелочь».

«Бастерхази, если ты сейчас же не прекратишь это, я… я убью тебя! Видят…»

«Не разбрасывайся клятвами».

И тут же она ощутила на своих губах его обжигающие, властные губы, а всем телом — твердое, знакомое до последнего волоска тело. Ее опалило жадным огнем, растопило, вплавило в темного шера. На какой-то безумный миг это показалось совершенно правильным, прекрасным, самым лучшим и самым нужным на свете — словно встал на место и начал прирастать вырванный кем-то кусок ее сердца…

«Ты нужна мне, моя Гроза. Я…» — пророкотало темное пламя, рождая в самой глубине ее сути ответную дрожь.

Все в тот же безумный миг ей показалось, то он сейчас скажет: «Люблю тебя». Она почти слышала это. Почти готова была выдохнуть: «Я тоже люблю тебя, Роне». Но…

«Я… в последний раз предлагаю свою дружбу».

От боли, разочарования и злости на себя, наивную дуру, потемнело в глазах. Она изо всех сил оттолкнула проклятого темного — и… ничего. Он лишь глухо и совсем невесело рассмеялся. А сквозь его смех до ушей Шуалейды донеслось:

— …подтвердим дату королевской свадьбы на Осеннем балу. Конечно, траур только закончится, но наш покойный отец желал, чтобы род Суардисов был продолжен как можно скорее… У нашего возлюбленного брата слабое здоровье… не более полумесяца… народный праздник…

Ристана торжествовала и не желала этого скрывать. Ей удалось поймать глупого мальчишку в примитивную ловушку. Он сам в эту ловушку полез, пригласив Виолу Ландеха на танец. Ристане всего-то и надо было, что явиться в подходящий момент и «соединить любящие сердца» при сотне свидетелей. Ну и самое главное, чтобы свидетели видели — король не протестует, а вполне доволен помолвкой. А если он вздумает потом затеять скандал, обвинить Ристану в манипуляции и подлоге, а Бастерхази — в нарушении закона о неприкосновенности августейших особ, ему никто не поверит. Ведь все знают, что юный король без ума от горя после смерти отца и потому много пьет и ведет себя совершенно не по-королевски. Совет, послушный Ристане, легко признает Каетано недееспособным, дай им только повод.

Вот он, ключевой момент плана. Предательство Бастерхази. Нарушение закона. О, если бы Шуалейда была хоть немного сильнее и опытнее, если бы она хотя бы понимала, что и как делает Бастерхази!..

Потому что на самом деле Каетано протестовал. Здесь и сейчас. При сотне свидетелей.

«Нет! Вы не смеете! Прекратите! Я не хочу на ней жениться! Шу, помоги же мне!» — кричал Кай, колотясь о стены воздушного кокона.

Но протестов Каетано никто, кроме Шуалейды и Бастерхази, не слышал и не видел. Проклятый темный шер не только запер его в ловушке. Он показывал гостям убедительную иллюзию: слегка пьяного, немного растерянного, но вполне довольного происходящим мальчишку. Даже Зако с Мануэлем видели морок, и даже капитана Магбезопасности этот морок обманул. Почему, почему Двуединые одарили темного шера столь щедро? Это несправедливо!

«Отпусти немедленно!» — рванулась из призрачных рук Шуалейда.

«Или ты будешь моей, или Каетано женится на Ландеха и умрет, — угрожающе пророкотал Бастерхази, сжимая ее сильно, до синяков на ребрах. — Ну?»

«Ни я, ни Кай не будем твоими куклами. Будь ты проклят!», — выдохнула она.

«Я уже проклят, ваше высочество», — в голосе Бастерхази прозвучала такая горечь, что Шу едва его не пожалела. Едва? Не считается! Она ненавидит предателя и будет ненавидеть всегда!

«Отпусти!» — снова потребовала она… и наваждение отпустило. Инертное желе растаяло, потоки снова свободно струились вокруг нее.

Шуалейда судорожно вдохнула, шагнула к брату… И в этот момент четко осознала две вещи. Во-первых, что она опоздала. Помолвка уже объявлена, иллюзорный Каетано уже на все согласился и даже поблагодарил дорогую сестру. А во-вторых, что одна, без помощи Дайма, Шуалейда ничегошеньки не сможет изменить. Ей не стереть память сотне гостей, слишком тонкая работа. Разве что устроить во дворце пожар или наводнение…

Советник Ландеха уже раскланивался с королем, неся чушь о преданности, семейных узах и всеобщей любви. Раскрасневшаяся девица Ландеха плакала от счастья, повиснув на рукаве жениха. Ошалелый от запоздалого понимания своей глупости Каетано застыл памятником самому себе и уже не пытался скандалить. Или же Бастерхази предусмотрительно объяснил ему возможные последствия скандала, и Каетано не решился проверить его слова на практике. Гости торопились поздравлять короля с близким семейным счастьем. Прямой, как шпага, герцог Альгредо твердым шагом шел прочь из зала. Бледный до зелени Зако, только сейчас протолкавшийся к другу и сюзерену, сжимал кулаки, играл желваками и искал, кого убить. Энрике стоял рядом с королем и делал каменное лицо, хотя получалось у него плохо: гости инстинктивно старались держаться от него подальше. Мануэль же крепко держал Шуалейду за руку, как будто это могло уберечь ее от какой-нибудь глупости.

Милый, верный друг Мануэль. Он уже просчитывал, как вызвать графа Ландеха на дуэль, ведь смерть главы рода — это траур, а в траур нельзя выходить замуж.

Шуалейда тоже готова была убивать, так же, как убивала в Олойском ущелье, и плевать на Конвент, на монастырь Прядильщиц, на любые последствия плевать!.. Кроме последствий для брата. Если она подставится под обвинение в убийстве или сумасшествии и оставит брата одного — никто его не защитит. Ей тоже не удалось… в этот раз. Только в этот раз! Больше она не позволит Ристане себя переиграть.

Придется сделать вид, что она смирилась с поражением. Ненадолго.

«Наслаждайся сладкими плодами гордости и глупости, достойная невеста Люкреса Брайнона», — опалила ее насмешка Бастерхази.

Больше никакой горечи в его тоне не было, да и тогда — наверняка показалось. Неважно. Она в любом случае его ненавидит. И никогда больше не позволит себе недооценить врага.

«Хм. А если ты еще и научишься думать головой, то может даже доживешь до рождения племянника».

«Пошел прочь».

Выгнать из своей головы Бастерхази и восстановить ментальную защиту оказалось совсем просто. Жаль только, поздно и бесполезно. И жаль, она не могла себе позволить запустить чем-нибудь тяжелым в его победно ухмыляющуюся физиономию. Ей, как и Каетано, ни в коем случае нельзя публично скандалить и давать Ристане повод объявить себя недееспособной.

— Дорогая сестра, вы не упадете в обморок от счастья? — пропела Ристана, останавливаясь перед Шуалейдой. — Посмотрите, какая прекрасная пара! Уверена, меньше чем через год милая Виола подарит Валанте наследника. Как жаль, что мы пока не может порадоваться за вас! Но обещаю, вскоре и у вашего высочества будет праздник.

Слово «праздник» в ее устах прозвучало как «поражение, унижение и смерть».

— Благодарю за заботу, — непослушными губами ответила Шу. — Вы непременно порадуетесь за меня, ваше высочество.

Выдержав несколько мгновений насмешливый взгляд сестры, Шуалейда развернулась и помчалась прочь из зала. Взбудораженная магия бушевала в ней, требуя немедленного выхода. Но сила Источника, способная стереть с лица земли весь Суард, не могла ей помочь. Ничто не могло помочь: она прозевала опасность, не догадалась, для чего Ристана затевает прием — и позволила ей огласить помолвку короля с шерой Ландеха половиной аристократов Валанты и послом соседнего государства. Шу даже не смогла вовремя сбежать или дать брату возможность возразить.

Что бы сказал отец, если б узнал, что она не уберегла брата? Что бы сказал дядюшка Фортунато? После сегодняшнего Шу не сможет смотреть в глаза Дайму. Она подвела всех…

— Стой! Шу, опомнись! — Сильные руки схватили ее, сжали и встряхнули. — Прекрати сейчас же. Слышишь? Хватит.

Шуалейда судорожно вздохнула и уткнулась в плечо Бален. Она была дома, в своей башне, бежать дальше было некуда.

— Они убьют Кая. Это я виновата.

— Нет, не убьют. Успокойся, Шу, пожалуйста. — Бален гладила ее по волосам, прижимала к себе, словно маленькую. — Мы что-нибудь придумаем. Непременно.

— Но что? Кай не может отказаться от свадьбы. Если он заявит, что его принудили, все станет только еще хуже! И Бастерхази… — Шу вздрогнула, вновь ощутив обжигающее пламя чужой воли. — Я не справлюсь с ним. Я вообще не понимаю, что и как он делает, Баль! Он скрутил меня, как цыпленка, я пискнуть не могла!

— В конце концов, мы всегда можем убить эту дуру Ландеха. — Отпустив Шуалейду, Бален отошла на шаг и усмехнулась. — И Каетано будет совершенно ни при чем.

Злые боги, как же они похожи с Энрике!

— Нет. Не можем. Суардисы не убивают детей! — повторила Шу то же самое, что говорила супругу Бален.

— Ладно, не будем убивать дуру, — подозрительно легко согласилась Бален.

— Я придумаю что-нибудь. Обязательно придумаю!

— Значит, думай, твое высочество. У тебя целый полумесяц до свадьбы.

Глава 5. Один, совсем один

И сказал Лиловый Дракон, самый мудрый из всех Драконов: да будет единый язык среди всех людей, чтобы отныне не было раздоров от непонимания. Научил Лиловый своих детей и детей братьев своих единому языку, а те понесли его в разные концы мира Райхи, чтобы вместе с благом магии подарить людям счастье взаимопонимания.

Тогда приняли народы Тверди шеров как своих мудрых правителей и защитников, и распространился единый язык по всем землям вместе с Драконьей кровью.

Катрены Двуединства

23 день ласточек. Риль Суардис

Шуалейда

В покоях Каетано пахло тоской и вином. Шуалейда окинула взглядом королевскую опочивальню: задернутые шторы, зеленоватый полумрак, бутылки и бокалы на столике у двери. Из вороха простыней под балдахином доносилось посапывание его величества, рядом, на полу, спал полуодетым давешний поэт.

Шуалейда выплеснула на поэта воду из вазы с астрами — вместе с астрами. Шер подскочил, моргая, отфыркиваясь и нашаривая сюртук.

— Пойдите вон, — велела ему Шу.

Поэт вздрогнул еще раз, поклонился и побежал к двери.

— Вставайте, ваше величество! — Бокалы и бутылки отозвались жалобным звоном. — Извольте объясниться!

— Что ты кричишь? — раздалось из-под одеяла. — Голова болит…

Шу отдернула занавеси, впуская яркое утреннее солнце.

— Чему болеть? У вашего величества там чугун.

— Перестань…

— Правильно тебя на Совет не пускают. Нюня. Достойный супруг дуры Ландеха.

— Где Веслен? Он обещал новые стихи! — надул губы Кай, пропустив мимо ушей имя новой невесты. — Ты снова выгнала его?

— Ах, этого фьонского милашку зовут Весленом… — протянула Шу. — Прелестно звучит: шер Веслен, фаворит короля. Он хоть шер?

Кай схватился за голову и возмутился:

— Что за чушь? Какой еще фаворит?!

— А это ты будешь объяснять газетчикам. Хотя… нужны им твои объяснения!

— Да какая разница. — Кай закрыл глаза и упал обратно на подушки. — Все равно из меня король, как…

— Тролль зеленый, — закончила за него Шу. — Не понимаю, какого ширхаба я торчу здесь? Могла бы учиться в Магадемии, общаться с нормальными разумными шерами. Мне надоело быть нянькой при капризном идиоте, который не понимает человеческого языка!

Кай страдальчески поморщился и совершенно несчастным голосом прошептал:

— Ну и поезжай в свою Магадемию, брось меня совсем одного…

— Где Зако и Маноло? — спросила Шу вместо того, чтобы полить братика водой из очередной вазы.

— А ширхаб их знает. Они тоже меня бросили, оба!..

— Вот прямо бросили маленького, бедненького короля?

— Ну… кажется, Зако вчера собирался драться с… шис, с кем же?! У меня голова болит!

— Злые боги, и это светлый шер, — пробормотала Шу, разглядывая бледное лицо и красные глаза брата. — Ты вчера напился, как сапожник. Тебе все равно, что будет с Зако, все равно, что вместо Таис ты женишься на этой корове Ландеха, все равно, что…

— Перестань! — крикнул Каетано, болезненно сморщился и обхватил голову руками. — Мне не все равно. Но что я могу сделать? Я сто раз скажу «нет» перед алтарем Райны, но это ничего не изменит! Хочешь, я сегодня же женюсь на… на… да на ком угодно! Ставлю свою бесполезную корону: они расторгнут мой брак. Шу, еще два года я не человек, а кукла! Проклятье. Два года!

Он съежился под простыней и спрятал лицо в подушку.

Бедняга Кай. Шуалейда отлично понимала, что значит не иметь права решать за себя. Она и сама, едва попробовав на вкус свободу, оказалась пленницей собственного слова. Хоть Люкрес, приезжавший на коронацию Кая, и вел себя почти как нормальный человек, не напоминал об их сделке и даже пытался за ней ухаживать — она прекрасно понимала, что это лишь кратковременная отсрочка. Вскоре ей предстоит брак с сумасшедшим чудовищем, а брат ничего не может с этим сделать, будь он хоть сто раз король. Одно название, что король.

Теперь же он ровным счетом ничего не может поделать с собственной помолвкой. Ристана поймала его в ловушку ничуть не хуже, чем это сделал с Шуалейдой Люкрес. Потому что если Кай начнет артачиться — ему тут же припомнят и выпивку, и наплевательское отношение к государственным делам, и публичное согласие на помолвку, и шис знает что еще, чтобы объявить его недееспособным. Самое главное, что его недееспособность подтвердит полпред Конвента! Он же — менталист, его слово тут решающее.

Чтоб он сдох, Хиссово отродье.

— Так с кем там собирался драться Зако? — подавив приступ неуместной жалости к себе и ненависти к Бастерхази, спросила Шу.

— Не помню. Подумаешь, убьет кого-нибудь. Лучше вылечи мне мигрень, — вернулся к роли капризного дитяти Каетано.

Просьбу Шу проигнорировала, потому что чугун не лечится.

— Ваше величество удивительно добры и заботливы, — сочувственно сказала она. — Вы даже пришлете на могилу Зако цветы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да ничего с ним не станет, — отмахнулся Кай. — Зако — лучший боец столицы, помнишь, как он разделал Мануэля?

О да, еще бы она не помнила. Вот только тогда Кай был совсем другим, чем сейчас. Ее любимым братом, а не капризным безмозглым остолопом, которому плевать на своего побратима.

— Приятного утра вашему величеству. — Шуалейда присела в глубоком реверансе. — Я велю позвать к вам лейб-медика.

Она развернулась, взметнув юбками небольшой вихрь, и выскочила из комнаты. Проглотив слезы, Шу улыбнулась бездарному поэту, что так и не убрался от королевских покоев, и с видом победительницы направилась прочь. Позади открылась дверь: продажный поэт вернулся к королю. Шу крепче сжала зубы и не обернулась.

Ширхаба вам в глотку. Не будет никакой свадьбы с девицей Ландеха! Плевать на законы, на Бастерхази, монастырь и прочую чушь. Она начнет действовать немедленно, и если для спасения Кая придется убивать — пускай. Лучше бы обойтись без жертв, но…

Может быть зря она вчера так категорично отказалась от простого плана Бален.

А может быть, не зря. Ристана с Бастерхази наверняка предусмотрели возможность внезапной смерти кого-то из Ландеха и подготовили контрмеры. Шуалейда должна просчитать все на десять шагов вперед! Так, как учил Дайм.

И нет. Она не будет думать о том, что Дайм сам не сумел предусмотреть предательства Бастерхази и недооценил хитрость Люкреса. Не будет вспоминать хищный свист плети и оглушительную боль…

Нет.

Она вспомнит о том, что Дайм сумел выжить даже на эшафоте. Когда, казалось бы, нет уже никакой надежды. И о том, что он непременно вернется. Лучше бы, конечно, он вернулся еще вчера. Но даже без него Шу справится. Так справится, что Дайм будет ею гордиться!

Поэтому прямо сейчас она воспользуется одним из его советов: использовать против врага его же оружие.

Гильдию Ткачей.

Совсем хорошо было бы, если бы слуги Хисса избавили ее от Ристаны. Но этот ее ход Бастерхази наверняка предусмотрел и сумеет защитить свою союзницу от мастера теней. Это не так уж сложно, ведь Шу удалось.

Но Бастерхази не сможет и не захочет защищать всякую бездарную мелочь. Вроде той, которой Ристана окружила короля. Вот с предателей, шпионов, пьяниц и прочих жадных льстивых мерзавцев Шу и начнет. Благо дорогу в Безымянный Тупик она знает.


Зайдя в собственную приемную, Шу снова помянула ширхаба. Три дежурные фрейлины, которых Шу даже не подумала взять с собой к королю, робко жались в углу. А по драгоценному цуаньскому ковру нервно расхаживал Зако шер Альбарра. Выглядел он так, словно за ним только что гнались бешеные псы.

— Наконец ты пришла! — облегченно выдохнул Зако, утирая рваным рукавом мокрое лицо.

Фрейлины в углу насторожили уши, а Шуалейду окатило щекотной волной их не слишком-то доброжелательного любопытства. Мгновенно оценив ситуацию, Шу обернулась к ним и рявкнула:

— Никому ни слова о том, что вы видели в последние полчаса. Кто хоть слово скажет, облысеет и покроется прыщами!

— Мы ничего не видели и не слышали! — испуганно пропищала самая храбрая из фрейлин, изо всех сил желая сделаться невидимой и оказаться за сотню лиг от страшной колдуньи.

— А теперь брысь. У вас сегодня выходной, — велела она.

Фрейлины порскнули к выходу, как белые мыши. А Шу на всякий случай накинула на себя и Зако полог тишины. Если у тебя паранойя, этот не значит, что за тобой не следят.

И только после этого обреченно спросила:

— Ну и кого ты убил?

— Харрераса, — выплюнул Зако и продолжил, видя, что Шу остолбенела. — Не убил, слава Светлой. Он там.

Зако махнул на гостиную. Только тогда Шу обратила внимание на знакомую светлую ауру, просвечивающую из-за двери: Энрике злился, как укушенный за все три хвоста шис.

— Час от часу не легче… — пробормотала Шу и распахнула дверь.

Чумазый и усталый капитан МБ стоял на коленях над бессознательным телом с перетянутой ремнем под самый пах ногой. Энрике еле удерживал потерявшего половину крови баронета живым — но при этом ему отчаянно хотелось перестать это делать и полюбоваться, как тот сдохнет.

Конечно, Шу могла бы легко исцелить Харрераса. Всего-то и надо было, что зарастить бедренную артерию и чуть ускорить кроветворение. Но уж очень вовремя ширхабом нюханный прохвост вздумал помереть! Вот прямо как подгадал к решению самой Шу от него избавиться. Так что Шу всего лишь перехватила у Энрике потоки управления стазисом. Слава Двуединым, в башне ей даже не приходилось тратить собственную энергию, в отличие от истощенного до донышка Энрике.

Он же, передав Харрераса Шуалейде, устало опустил руки и ухмыльнулся. Виновато. С осознанием. Но без малейшего раскаяния.

Ну да. Он тоже мог бы вылечить рану. И сделать это было куда проще, чем удерживать Харрераса между жизнью и смертью.

— Умываться и рассказывать, — велела Шу, падая в кресло.

Считывать память Энрике и Зако, удерживая Харрераса в растянутом мгновении, она не могла — силы достаточно, а умения маловато.

— Да что рассказывать. — Зако сел в соседнее кресло, проигнорировав предложение умыться. — Когда ты ушла, Кай продолжил пить. Виолу граф Ландеха забрал домой. После этого шер Баледо, ну помнишь его, такой длинный и неуклюжий, начал нести гадости про Таис. Кай разозлился и вызвал Баледо на дуэль.

Шуалейда кивнула: братишка спьяну забыл, что вместо короля на дуэли должен драться его Оруженосец. Но… почему ни слова про Мануэля? И почему Мануэль не опередил Кая, он же всегда следит за такими вещами…

— Почему Мануэль не вмешался? И почему ты не взял его секундантом?

— А разве он был не с тобой? — удивленно переспросил Зако.

— Как видишь, нет.

— Мануэль пошел за тобой, Шу, — нахмурился Энрике. — Сразу, как ты убежала. Очень странно, что он не пришел сюда.

В самом деле, странно. Не то чтобы Шу этой ночью хотелось кого-то видеть рядом, но…

— Энрике, надо его найти. Вдруг с ним тоже что-то случилось?

— Надо, — кивнул Зако. — Если прихвостни Ристаны решили избавиться от меня, то наверняка и от Мануэля тоже. Мне-то повезло, Энрике за мной проследил.

— Слепому ежу ясно, что дуэль — лишь прикрытие убийства, — кивнул капитан МБ. — Тем более что секундантом Зако вызвался один из той же компании. Напасть втроем они не решились, взяли в помощь еще четверых наемников. Бездарные неумехи. Я их запомнил, но позволил сбежать.

— А Баледо и третий, который секундант?

— Эти сбежали первыми, едва увидели Энрике, — презрительно фыркнул Зако. — Трусливые гиены. Толком дрался один лишь Харрерас.

Зако махнул в сторону трофея.

— Прости, Шу, что свалили на тебя, — пожал плечами Энрике. — Но мы не решились его добить и закопать. Бастерхази же найдет, Мертвый его подери.

— Найдет. Только не Бастерхази, — усмехнулась Шу. Боги услышали молитвы и послали шанс, грех им не воспользоваться. — Все складывается просто отлично. Подправим воспоминания Харрераса, сделаем несколько амулетов-личин… Короче, план есть. Но для начала мы должны найти Мануэля.

— Ну, Мануэль вполне может за себя постоять… — не слишком уверенно сказал Зако.

— Против пары бездарных идиотов — да, но если…

И тут до Шуалейды дошло, кому совершенно точно помешал Мануэль. Не только до нее.

— Бастерхази, — одновременно сказали Зако и Энрике.

— Темный шер не любит конкурентов, — добавил Энрике.

— Злые боги, это было так заметно? — уже зная ответ, спросила Шу.

— Даже слепому ежу.

— Тогда какого ширхаба мы сидим? — Шуалейда вскочила с твердым намерением бежать, искать и спасать друга. — Надо немедленно найти Маноло!

— Ты забыла о Харрерасе. Он все еще нужен тебе живым?

— Нужен. Шис… как бы…

— Бален! Белочка, ты где прячешься? — позвал Энрике.

— Тут я, тут. Не вмешиваюсь в ваши серьезные дела, — выступила из тени под живой оливой в кадке рыжая ире. — Ладно, так уж и быть, подержу пока этого багдыр`ца живым.

— Спасибо, милая!

Энрике быстро поцеловал жену в щечку, пока Шу сосредоточенно искала эфирный запах Мануэля по всему Риль Суардису. И, кажется, нашла. Слабый след, ведущий в Королевский парк.

— Идем. Кажется, Мануэль жив.

Лучше бы он был мертв — было первым, что подумала Шу, увидев его.

То, во что он превратился.

— Не смотри, — велел Энрике, закрывая ей глаза ладонью.

Зако длинно и заковыристо выругался, поминая Бастерхази, жеребцов-химер и бешеных троллей в малореальных комбинациях.

Шуалейда малодушно позволила себе послушаться Энрике и прикрыть глаза. На целых две секунды. Но потом сбросила заботливую ладонь, задержала дыхание, чтобы отогнать подступающую тошноту, и подошла к дереву. Старой, толстой сосне. К которой за руки, двумя ножами, был пришпилен Мануэль. Пока еще живой.

— Энрике, Зако, поддержите его, — велела она и взялась за ножи, загнанные по самые рукояти в узкие, с мозолями от клинка ладони Мануэля. — Все будет хорошо, Маноло, все будет хорошо…

Вот чего она не ожидала, так это что Мануэль откроет глаза, увидит ее — и закричит. Хрипло, сорвано и страшно. Так, словно видит перед собой не ее, свою подругу и госпожу, а палача.

Ей стоило огромного труда не отшатнуться. Не столько от его крика, столько от его ужаса и непроизвольной дрожи окровавленного тела. Но она собралась — на это потребовалось лишь мгновение — накинула на Мануэля стазис, и только потом выдернула ножи. Энрике подхватил его воздушными потоками, не позволяя упасть на землю…

Пропитанную кровью, испещренную следами хорьков и лис землю. Не хотелось даже думать о том, что именно мелкие хищники тут ели.

Она и не думала. Не могла. В голове звенела перетянутой струной чужая боль, отдавалась во всем теле потребностью бежать и мстить, немедленно мстить!

Порыв убивать, не глядя, она тоже подавила. Не сейчас. Сначала она должна помочь другу и вассалу. Раз уж Хиссово отродье оказалось так неосторожно, что не добило его…

Нечаянную мысль, что не добить кого-то — не похоже на Бастерхази, она отогнала.

И призвала весь свет, всю любовь, которые в ней были. Ведь однажды у нее получилось, получится и сейчас! Исцелить Мануэля намного проще, чем оживить Саламандру. Мануэль жив… И плевать, что он потерял не только половину крови, но и… Нет. Она просто не будет думать о том, как именно его пытали. Это не нужно. Она лучше вспомнит его живым, здоровым и веселым, таким, каким он должен быть, ее друг Маноло.

— Достаточно, Шу, — вырвал ее из транса голос Энрике. — Оставь себе хоть что-нибудь.

— А?.. — Она с трудом разлепила глаза и заставила себя посмотреть на Мануэля. — Он здоров?

— Телом — да. Будь добра, отойди, чтобы он тебя не видел.

— Зачем? — растерялась Шу.

— Затем, что Маноло тебя боится, — пояснил очевидное Зако. — Нам нужно узнать, кто это сделал.

— Бастерхази, кто ж еще! — в ней снова забурлила ненависть.

— Скорее всего, — кивнул Энрике, — но нам нужны доказательства. И не мешало бы понять, почему у него такая реакция на тебя. Так что спрячься, пожалуйста.

Шу недовольно передернула плечами и накинула на себя пелену невидимости. Она тоже очень, очень хотела понять, почему Мануэль ее боится. Вот была бы она опытной менталисткой, легко бы разобралась…

Проклятье. Ну конечно. Опытный менталист у нас кто? Бастерхази. Вот он и похозяйничал в разуме Мануэля. Какие еще доказательства нужны?

Тем не менее, она прислушалась.

— …хотел бы я забыть, — тихо и совершенно убито отвечал Мануэль. — Энрике, это точно была не Шу, я знаю, она никогда бы не стала…

— Расскажи по порядку, Маноло.

— По порядку… я пошел за ней в башню, хотел успокоить, поддержать… — Мануэль болезненно поморщился, а на Шу пахнуло его ужасом. — Меня подстерегли в галерее. Охранный амулет не сработал… он никогда не срабатывает на… ее высочество. Она же сама его делала… Энрике, дай воды, а? Меня сейчас вывернет.

Пока Мануэль пил, Шуалейда старательно повторяла про себя умну отрешения. Она должна быть спокойна. Она должна во всем разобраться. Ей не нужно прямо сейчас кидаться к Маноло и клясться, что его пытала не она, он и так знает. А с его воспоминаниями и реакциями она разберется. Обязательно разберется. Она не позволит Хиссову отродью отнять друга! У них с Каем не так много верных людей, чтобы ими разбрасываться!

Верных людей… не так много… Зако и Бертран Альбарра, Мануэль Наба, Энрике и Бален Герашан — вот, собственно и все. Все?.. Злые боги!

Ей пришлось зажать себе рот, чтобы не закричать: Энрике, ты следующий! Ты и Бален!

А тем временем Мануэль тихо и почти безэмоционально рассказывал, как «Шуалейда» ударила его по голове, а очнулся он уже здесь. Пришпиленным к дереву. Рассказывал, как его пытали, не давая потерять сознание, как наслаждались его болью, смеялись над его любовью и преданностью, как он повторял себе — что это не она, она бы никогда не стала мучить его. А ему напоминали о замученных до потери памяти узниках Гнилого Мешка и спрашивали — почему он считает, что чем-то отличается от них? Он — всего лишь еда. Вкусный страх. Сладкая боль. И велели кричать громче…

— Но это была не она. Даже не женщина. И не шера.

— В смысле не шера?

— Я знаю, как Шуалейда пьет боль, это такое ощущение… Ну ты понимаешь, — Мануэль понизил голос. — Когда она это делает, мне хорошо, а не больно. Проклятье. Я не знаю, как теперь буду смотреть на нее. Энрике, ты же мне поможешь?

— Помогу. Не уходи от темы. Значит, мужчина?

— Мужчина, отлично разбирающийся в пытках. Я бы сказал, профессионал.

Шу снова зажала себе рот, чтобы не закричать: «Бастерхази!»

— Истинный шер? Ты разглядел ауру под личиной.

— Нет. Но не поэтому. Он не использовал дар.

— Или ты этого не заметил.

— Я бы заметил. Ты же сам меня учил — шер пользуется даром неосознанно. — Мануэль кивнул на чистое покрывало, подстеленное Шуалейдой перед лечением. Совершенно неосознанно призванное и подстеленное, просто потому что ей не хотелось класть раненого на грязную землю. — Так же, как слухом, голосом или руками. Так вот этот даром не пользовался вообще.

«Потому что хитрый мерзавец!» — хотела сказать Шу, но промолчала. Есть вероятность, что пытал Маноло кто-то другой. Не Бастерхази. Кто-то из прихвостней Ристаны под личиной. А личину делал Бастерхази, чтобы скопировать ауру, нужен минимум шер-дуо.

— Что ж, с одной стороны это несколько усложняет поиск. С другой — сужает круг подозреваемых, — задумчиво пробормотал Энрике.

— Если это не истинный шер, значит — не Бастерхази, — кивнул Зако, до того сидевший рядом молча. — Кроме него мы с тобой, Маноло, мешаем только одному человеку.

— Ее высочеству Ристане, — с нескрываемой ненавистью сказал Мануэль. — Это точно был кто-то из ее слуг.

— Я сделаю копию твоих воспоминаний и отошлю в Метрополию на экспертизу. Сам я, к сожалению, не менталист.

— Может быть, Шу? — спросил Зако.

Мануэль вздрогнул. Непроизвольно. И снова Шуалейда ощутила все его эмоции. Все. Кроме любви, нежности и доверия, которые были лишь вчера.

Нет. Этого она ни Ристане, ни Бастерхази не простит. Никогда. И неважно даже, кто именно марал руки кровью — виноваты в любом случае эти двое.

«Энрике, расскажи Маноло о нашем плане. И предупреди, что он не участвует. Я не собираюсь его мучить своим присутствием».

«Хорошо, расскажу. Ты уверена, что не сможешь сама ему помочь?»

«Я смогу. Но не уверена, что мне хватит одного дня. Я же не Дайм».

«Лучше начинать сразу. Прямо сейчас».

«Я знаю. Знаю я! Но мне страшно, Энрике. Вдруг я сделаю только хуже?! Это же Маноло…»

«Отставить панику. Хуже ты не сделаешь. Усыпляй его и приступай. Я подстрахую».

Вознеся краткую молитву Светлой, Шуалейда постаралась вспомнить, как то же самое делал с ней самой Бастерхази… тогда еще — друг и любовник… к ширхабу лысому Бастерхази! Ей нужен только метод. Она может отделить действия от человека. Может, и точка. Вот прямо сейчас и сделает. Все, что в ее силах, и еще немножко.

А тошнить и плакать будет потом. Когда сделает все необходимое.

Глава 6. И снова о гильдии

Ткачи исполняют любое желание заказчика, если клиенту есть чем заплатить и его желание не идет вразрез с волей Хисса.

Канон Полуночи

23 день ласточек. Риль Суардис

Рональд Бастерхази

Роне проснулся от эфирного возмущения. Не успев толком продрать глаза, вскочил с постели, одновременно выставляя щит, и услышал насмешливый голос Ристаны:

— Дурные сны, милый? Пить надо меньше.

Сны? О нет. То, что творилось в Королевском парке, сном не было даже близко. Но, по счастью, это утихало, а не превращалось в грозовую аномалию вроде той, что сопровождала Шуалейду от Олойского ущелья до Тавоссы.

И то, что Роне вчера злоупотребил кардалонским, не имело к аномалии никакого отношения. А вот что имело — его очень интересовало.

— Меньше надо беседовать с тобой о политике, моя прелесть. Тогда и кошмары сниться не будут, — парировал он, опуская щиты и садясь обратно на постель.

— В твоем почтенном возрасте уже пора разбираться… — продолжила было Ристана, сидящая в неглиже у столика, сервированного к завтраку на одну персону, но оборвала фразу на середине и сменила тон. — Роне, ты бледен, как упырь. Тебе в самом деле нехорошо?

— Не дождетесь, — буркнул Роне. — Выпью шамьета, выясню, что за шисова отрыжка творится, и станет просто отлично.

— А что-то творится? — так невинно спросила Ристана, что моллюску стало бы ясно: она-то как раз прекрасно знает, почему Шуалейда только что едва не снесла Суард до основания. В очередной, дери ее семь екаев, раз.

— Вот ты мне и расскажешь, моя прелесть. И вели принести мне завтрак, я голоден.

Накинув халат, — ручками, ручками, дар с каждым днем ведет себя непредсказуемее, — Роне вышел в ванную комнату, по дороге прислушиваясь к возмущенным эфирным потокам. Шуалейда была в ярости, и ярость ее имела своей целью его, Роне. Что в целом было понятно, кроме одного момента: почему сейчас произошел всплеск? Со спора на приеме они больше не виделись, ей на хвост Роне больше не наступал и даже писем ей не писал.

Честно говоря, единственное, что ему хотелось бы ей написать, звучало не слишком-то подобающе грозному черному колдуну.

«Прости, я вел себя как идиот, все зашло слишком далеко, давай забудем всю нашу дурь и попробуем начать заново».

Несложно представить, как она будет смеяться, получив от него подобную записку. Потому что над слабаками и трусами только и можно, что смеяться. Любят и уважают исключительно сильных.

Или ненавидят. Уважают, боятся и ненавидят.

Проклятье. Как же он устал!

— Тюф, — тихо позвал он прямо из ванной.

Дохлый гоблин явился тут же, словно только и ждал. Даже поклонился, почти не кривляясь.

— Мой шприц, — велел Роне.

Требуемое тут же вытащили из воздуха и подали ему на серебряном подносе. И вколоть помогли. От боли и отвращения к демонской смеси у Роне уже подрагивали руки. Непозволительная слабость. Тем более непозволительная, что прошлым вечером он феерически проиграл партию. Хорошо, если не войну. Боги, когда же наконец Дюбрайн приедет?! Может, связаться с ним?

И полюбоваться на то, как он отшатывается от тебя, жалкий неудачник. Ничего не можешь, даже приручить едва совершеннолетнюю девчонку. Дубина.

— Что смотришь, — зашипел Роне на Тюфа, — пшел в утырку!

Гоблин заверещал и защелкал с подозрительно сочувственными интонациями.

Дожил. Собственная дохлая домашняя зверушка сочувствует. Ему. Почти шеру-зеро. Правда, почти мертвому шеру-зеро, но почти — не считается.

Зеркало в ванной согласно с ним не было. По мнению зеркала, почти очень даже считалось. Морщины, седина, тени под глазами, истончившиеся губы, заострившиеся скулы. Нездоровый блеск глаз. Неудивительно, что Ристана интересуется, не превратился ли он в упыря. Удивительно то, что она все еще зовет его в постель. Он сам бы такое в постель не позвал, побрезговал.

Его способности договориться с собственным даром едва хватило на то, чтобы укрепить иллюзию. Старую, добрую иллюзию грозного черного колдуна без малейших проблем со здоровьем. Хорошо, что она не сошла этой ночью окончательно. Увидев его шрамы, Ристана бы завизжала и потребовала тазик.

Роне и сам предпочитал на них не смотреть. Достаточно того, что он их ощущает. Все сорок семь. По одному за каждый удар кнутом и еще один — напротив сердца. Кажется, он опять разошелся…

Ощупав его, Роне выдохнул: нет, не разошелся, просто кровит. И некроза вроде нет пока. Плохо, если организм отторгнет артефакт. Запасного у Роне нет. Да и с этим все труднее оставаться живым. Хотя бы условно живым. Как условный, мать его, шер.

Из ванной он вышел, гордо расправив плечи и чуть ли не насвистывая. Лучше сдохнуть, чем показать Ристане, насколько он сейчас слаб. Вчера ему просто повезло. Невероятно повезло. На самом деле он не очень-то и надеялся, что ему удастся та безумная авантюра с королем под иллюзией. Да что там. Он рассчитывал, что до этого и не дойдет. Что Шу сдастся раньше. Ведь должен же у нее быть хоть какой-то инстинкт самосохранения?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Да-да. Сейчас. Упрямая ослица переупрямила всех. И как теперь выпутываться, одному Мертвому известно.

— Твой шамьет, мой темный шер, — улыбнулась Ристана, оторвавшись от утренней газеты.

— Благодарю, — кивнул Роне, садясь напротив нее.

— Завтра приезжает оперная труппа из Брескони. Думаешь, стоит послушать?

Роне чуть не потер уши. И глаза. Что это сейчас было, мирный семейный завтрак? Может, им еще цвет петуний на клумбе обсудить?

— Думаю, тебе стоит рассказать мне, почему четверть часа назад твоя младшая сестра чуть не подняла на воздух парк, дворец и прилегающий город.

— Наверное, не с той ноги встала, — ехидно усмехнулась Ристана. — А вообще ты же у нас всемогущий темный шер, менталист первой категории… а, прости, пока еще второй. Ты должен все знать сам, а не спрашивать у меня.

— А ты у нас всемогущая премудрая королева, которая плевать хотела на советы всяких там шеров и менталистов.

— Ай-ай, как несправедливо, милый. Вчера все получилось просто замечательно! Без тебя я бы ни за что такое не провернула. Как это было ловко, обойти все законы, обмануть древние амулеты и надуть сотню и без того надутых индюков! Я в восхищении, Роне. Из тебя получился бы великолепный король. Как жаль, что вас, темных, лишили всех прав.

— Тайна, хватит вилять. Рассказывай.

— Это допрос, мой темный шер? Ты принял предложение Дюбрайна и стал офицером Магбезопасности?

Роне стоило большого труда сдержаться и не ответить что-нибудь нецензурное.

— Ты ничего не перепутала, Тайна? Если ты предпочитаешь нашей дружбе вот эти вот игры, то не жди моей помощи дальше.

— Ах, помощи… — Ристана усмехнулась. — Не беспокойся, Роне. Я очень ценю нашу, как ты изящно выразился, дружбу. Ты просто не представляешь, как сильно ценю. Но ты же не думаешь, что я — слепая дура? Ты вчера готов был меня предать. Правда, недооценил упрямства моей сестренки. Она так похожа на ослицу, не правда ли? Это наследственное. Я тоже упряма, милый.

— О боги… — Роне прикрыл глаза ладонью. — Тайна, ты ревнуешь?

— Нет, Роне. Если бы я ревновала — я бы давно убила тебя, кобеля. Ты вернулся ко мне лишь потому, что Дюбрайна нет, а Шуалейда тебя послала к зургам. И не вздумай мне врать, темный шер Бастерхази.

— Ты иногда такая умная, Тайна, что я прямо удивляюсь — отчего временами такая дура. Как еще, по-твоему, можно было подобраться к полковнику МБ и неадекватной сумрачной девчонке? И то, моя игра долго не продержалась.

Ристана поморщилась.

— Ладно, сделаем вид, что я тебе верю. Опять верю. Так вот, милый, продолжая тему оперы…

— Что. Ты. Опять. Натворила.

— Ничего, что мне бы не посоветовал мой верный мудрый друг. Все как ты меня учил, любовь моя. Сломать волю мальчишки можно, лишив его поддержки. Как удачно, что верных ему людей всего ничего. Было.

Ристана улыбнулась так самодовольно, что Роне чуть не взвыл. Эта бездарная сучка посмела… посмела сомневаться в нем! Не слушаться его!

— И ты проредила и без того редкую поросль? — еле удерживая на лице маску спокойствия, спросил он. — По моему, как ты изящно выразилась, мудрому совету.

— Именно по твоему. Мудрому, — улыбнулась она еще самодовольнее. — Закариаса Альбарру и Мануэля Наба можно сбросить с доски.

— Хм. Я уж думал, ты сумела убрать по-настоящему важные фигуры. Герашанов.

— И до них дойдет очередь. Так я — хорошая ученица, мой темный шер?

— Возможно. Когда я увижу траву над ними — вернемся к этой теме.

— Траву над младшим Альбарра ты увидишь уже завтра. А юный барон Наба еще пригодится нам живым. Наба, как известно, всегда мстят обидчикам, даже если обидчики — сумрачные шеры второй категории.

— То есть ты хочешь сказать, что твои люди… кто, кстати, опять Сильво? — По дрогнувшим пальцам и метнувшимся в сторону зрачкам Роне понял, что попал в точку. — Не важно, кто. Они что-то сделали с Мануэлем Наба, что он должен был подумать на Шуалейду, и оставили его в живых? И полчаса тому назад твоя сестра его нашла. Живого.

— Видимо, нашла, — пожала плечами Ристана. — Тебе что, жаль мальчишку?

— Мне жаль тебя, Тайна. Ты так ничему и не научилась.

— Ах, Роне, Роне. Ты никогда не умел признавать поражение.

— Роне, да будет тебе известно, никогда не марается сам, если этого возможно избежать. Посылать Сильво было глупо. Герашан его вычислит. Умный человек воспользовался бы услугами гильдии.

— Ах, Роне, Роне, — повторила Ристана. — Вот потому я и ценю твою дружбу, что ты всегда прав! Гильдия, именно гильдия! Уверена, ты еще не забыл туда дорогу.

— Я-то не забыл. Но если ты думаешь, что я буду тебе помогать в покушении на офицера МБ, ты очень ошибаешься.

— Будешь, милый. Потому что иначе этот офицер МБ доберется до тебя. Он же давно мечтает выцедить твою кровь и пустить твою печень на ингредиенты. А тут такой повод: смерть Альбарра, запытаный до сумасшествия Наба. Виноват, разумеется, темный шер. Ведь нас, бездарных, вы в расчет не принимаете.

— Твой Сильво что, бросил мой плащ рядом с трупом Альбарра?

— Ну зачем так грубо. Фи, Роне.

— Грубо — подставлять своего единственного друга, Тайна.

— Ни в коем случае, Роне. Я ни за что не стану рисковать тобой. Ты же знаешь.

— А что станешь, моя прелесть?

— О, всего лишь помогу тебе принять единственно верное решение. И напомню, что МБ занимается спасением мира от злобных темных колдунов. Дюбрайн — тоже. И если ты надеешься на его заступничество, то зря. Он не простит тебе кнута на эшафоте.

Кто сказал, что правда — это прекрасно? Правда — это больно. Кошмарно больно. Так, что артефактное сердце останавливается, каждый из сорока семи шрамов горит, словно политый кислотой, и больше всего на свете хочется сдохнуть. Просто сдохнуть. Без памяти и перерождения. Насовсем.

— Мы сейчас говорим не о Дюбрайне, а о тебе, — удалось ему сказать почти ровно. Да что там, ему удалось не придушить Ристану на месте.

— Мы говорим о том, что ты больше всех заинтересован в том, чтобы капитана Герашана не было на горизонте. И о том, что гильдия подходит для этого дела как нельзя лучше. Не так ли, мой темный шер?


Суард, контора в Безымянном тупике

Диего бие Морелле, Мастер Ткач

Мастер Ткач подкидывал в руке кошель, глядел на золотую хурму за окном и размышлял, кому поручить новый, весьма оригинальный заказ. В последний год благородные шеры не давали Гильдии скучать. То вмешаются в Испытания, то закажут прекратить мятеж, теперь вот это. Прошли времена, когда ткачи могли держаться подальше от политики. Да и Мастера хороши! После того как Карадлонский Мастер Ткач против всех правил гильдии принял заказ на престолонаследника, ситуация крайне осложнилась.

Достав из кошеля амулет личины, полученный от заказчика, сунул в карман и спрятал кошель в стол вместе с бесплодными сожалениями. Заказ не нарушает Полуночного Канона, вполне по силам ткачам — значит, заказ будет выполнен. Вопрос в одном, кому его поручить. Невольно Диего улыбнулся, вспомнив валяющих дурака за завтраком сыновей: невозможно поверить, что оба скоро полгода как мастера теней. Смеются, радуются жизни, словно их не коснулся Хисс. Да и сам он забывает, что принадлежит Хиссу, когда смотрит на счастливые лица.

Словно в ответ на его мысли, за дверью послышались легкие шаги.

— Буду, и буши тоже, — ответил он запаху цветочного чая и свежей сдобы.

Дверь отворилась, и на пороге кабинета показалась Фаина с подносом в руках. Она улыбнулась, поставила поднос на стол и, склонившись, поцеловала Диего в висок.

— Приятного аппетита, мой Мастер, — шепнула она, поцеловала еще раз, и удалилась, покачивая бедрами.

Дверь закрылась, а Диего все глядел Фаине вслед.

Экономка. Закон. Традиции! Хуже того, ревнители закона и традиций, думающие, что понимают все на свете! А не провалились бы они в болото! Как же он устал называть жену экономкой и делать вид, что сын — не сын. Боги подарили счастье, и те же боги требуют платить за него. Платить за все, даже за то, чего не просил.

Он встал, взял чашку с чаем и подошел к окну, глянул вниз, в сад. Там, за абрикосами, четверо новых учеников слушали историю гильдии: Себастьяно читал из старинной книги, Орис растянулся рядом на траве и жмурился от солнца.

Пора решать, кого завтра послать. Не Седого, это точно — он слишком своеволен, нельзя его вмешивать в столь тонкое дело. И не Стрижа — по крайней мере, пока он не придет в себя после убийства Пророка и не расскажет своему Мастеру всей правды. Не ради самой правды, Диего и так прекрасно понимал, кто был теми «демонами из Ургаша, забравшими лжепророка и зачинщиков мятежа», а принесенная в мешке голова была отрезана вовсе не ножом. Да с самого начала было понятно, что Хисс не просто так позволил нарушить все писаные и неписаные законы гильдии. Или не позволил, а велел — за два с лишним десятка лет Мастером Ткачом Диего успел смириться с тем, что отличить волю Хисса от собственной невозможно, да и не нужно.

Значит, с Себастьяно пора поговорить и объяснить ему кое-что, а заказ исполнит Орис. Диего отпил чаю, довольно кивнул сам себе: вот с кем никаких проблем. Ему удалось воспитать сыновей именно так, как надо. Орис — лидер, будущий Мастер Суарда, достаточно умен, хитер и умеет думать вперед. Себастьяно — верный помощник брату, не обремененный тщеславием и прочей ерундой, зато с парой козырей в рукаве. И оба друг за друга порвут глотку хоть самому Мертвому.

Диего усмехнулся: интересно, зачем это надо Темному Брату?

«Узнаешь в свое время», — шепнула Бездна.

Пожав плечами, Диего поставил чашку и собрался окликнуть сына, но Книга позвала его, по обложке скользнул силуэт ножниц, предупреждая о новом заказе, картина на стене сама отошла в сторону, открывая темный проем.

Через полминуты Диего восседал за каменным столом на фоне Хиссова знака: еще одна древняя традиция, повелевающая Мастеру Ткачу принимать заказы в этом склепе. Хорошо хоть Брату не пришло в голову украсить черные стены черепами со светящимися глазами и пыточными инструментами.

За дверью послышались знакомые шаги: Махшур и…

— Приветствую, уважаемый. — Мастер кивнул вернувшемуся заказчику.

Разумеется, заказчик снова был не в своем истинном облике, а в привычной уже личине полковника МБ Дюбрайна — то ли позаимствовал чувство юмора у Махшура, некогда владельца похоронной конторы, то ли просто издевался.

— Приветствую. — Заказчик сел на отвратительно неудобный базальтовый стул так, как делают только шеры: развалившись, словно в мягком кресле. — Дело на этот раз особо конфиденциальное. Даже два дела.

Мастер снова кивнул, не споря — с не слишком конфиденциальными делами разбираются без участия гильдии — и не выказывая удивления. Если заказчику угодно делать вид, что он не был в этом кабинете полчаса назад и не требовал лучшего исполнителя на другое конфиденциальное дело, это его право. «Ткачи исполняют любое желание заказчика, если клиенту есть чем заплатить и его желание не идет вразрез с волей Хисса», — этими словами открывается свод законов. А дальше начинается самое интересное: правила, позволяющие ткачам не брать некоторых заказов.

Слушая заказчика, Диего убеждался, что эти правила заказчик знает не хуже, чем стряпчий свои расценки. Он не оставил Мастеру возможности отказаться от заказа, несмотря на то, что исполнителю он будет стоить жизни. Проклятый темный шер! Но, с другой стороны, что ни делается, все к вящей пользе Хисса: есть повод избавиться от Барсука, слишком обнаглел.

— Хисс услышал, — ответил Мастер ритуальной формулой. — Ставки вам известны.

— Разумеется.

Заказчик усмехнулся, вынул из кармана кошель с золотом и уронил на стол перед Мастером.

Странно. Заказчик изменил своим привычкам? В прошлый раз — часа два тому назад — кошель вынимался из воздуха. Да и сидел заказчик более свободно. Может быть, это разные люди? Может быть, кто-то прикидывается светлым шером Герашаном, но не знает всех тонкостей? Ведь Мастер в любом случае узнает, кто сделал заказ. Хоть ты приди под сотней самых лучших личин. Хисса не обмануть.

— Тройная плата за особые пожелания, — сообщил заказчик. — Этот заказ исполнит тот же ткач, что работал с Пророком.

В первый момент Диего не поверил. Стриж? Эта троллья отрыжка хочет получить Стрижа?! Нет. Не мог он так ошибиться…

Диего с трудом заставил себя опустить взгляд в открытую Книгу Теней и прочитать: имя заказчика (действительно, не капитан МБ), суть и сумма заказа, имя исполнителя.

Себастьяно бие Морелле, Стриж. Такова воля Хисса.

Наверное, впервые Мастер усомнился в том, что видят его глаза. Как так? Хисс подарил ему второго сына только для того, чтобы вот так убить, едва тот начал свою службу?

Правда, тут же напомнил себе: воля Хисса — свята, пути его — непостижимы. Раз Ему угодно отправить заказ Себастьяно, не Мастеру спорить.

И впервые, ощутив ласковое прикосновение Бездны, словно теплая рука погладила его по голове, Мастер не обрадовался. Иногда верного пса гладят перед тем, как выпустить на бешеную мантикору.

— Ваш заказ принят к исполнению, — сухо сказал Мастер, опуская кошель в ящик стола.

— Теперь второе дело, — кивнул заказчик и выложил на стол второй кошель, на этот раз весом в два убийства. — Голова капитана МБ Энрике Герашана. Голова мислет-ире Бален Герашан. Срок — три дня.

От этого заказа Мастер тоже предпочел бы отказаться. Ссориться с Магбезопасностью — себе дороже. Однако и ссориться с этим заказчиком — дорого. Крайне дорого. Поэтому Мастер снова опустил взгляд в Книгу. Возможно, и на этот раз у Хисса есть свое мнение? Если же нет, то это задание следует отдать Седому Барсуку и молить Двуединых о провале миссии.

Мнение было. И на этот раз оно Мастера почти обрадовало. Жаль только, в преддверии расставания с Себастьяно способность радоваться куда-то делась. Хотя шутка, без сомнения, была хороша.

— Хисс услышал. Ваш заказ принят к исполнению.

Попрощавшись с Мастером коротким кивком, заказчик удалился в полной уверенности, что головы обоих Герашанов у него в кармане. А Диего снова глянул в Книгу Теней.

Запись, появившаяся там, ничем не отличалась от обычных, кроме одного: имени исполнителя. По традиции, заказы поручаются членам ячейки того города, где заказ сделан. Кроме исключительных случаев — вроде отсутствия подходящих специалистов. Данный же случай был не просто исключительным. На памяти Диего бие Морелле — единственным.

Потому что исполнителя назвал сам Темный Брат, и воля его означала для умеющих сложить два и два очень многое. В частности, что Ему плевать, как ткачи трактуют букву закона, и не плевать, если нарушают его дух. А также, что для донесения своего неравнодушия Он с легкостью использует все ту же букву закона.

Мастер Ткач Кардалоны, бие Вальдос, посмевший принять заказ на принца Каетано — вот чье имя значилось в Книге Теней. Там не было написано, что это последнее дело бие Вальдоса, и не было написано, где следует похоронить самонадеянного глупца. Так же там не было написано, что Темному Брату не угодна смерть капитана Герашана и его ирийской супруги. Однако Диего прекрасно прочитал это между строк. И даже осмелился подумать: Отец мой и Господин, прошу тебя, позволь Себастьяно остаться в живых!

Теплое прикосновение Тьмы Мастер воспринял с благодарность. Брат позволил ему надеяться.

Интермедия

Дайм шер Дюбрайн

До конца путешествия, а возможно и жизни, оставались сутки.

За те полтора месяца дороги Дайм успел тысячу раз проклясть обещание, данное Ци Вею: присмотреть за караваном лично и лично же вручить все подарки. Впрочем, ничего изменить было нельзя — и поэтому Дайм просто старался наслаждаться тем, что имеет.

Душистым воздухом, звездным небом над головой, протяжными песнями караванщиков, благодарностью жителей тех племен, сел и городков, которые проходил караван: светлый целитель нужен всегда. И хорошей компанией — тоже наслаждаться. С ними увязалась девчонка, светлая шера-терц. Она лечила местных в крохотной горной деревушке, где драконья кровь — легенда, а шеру зовут ведьмой и подозревают в общении с нечистой силой.

Разумеется, Дайм рассказал девочке о Магадемии, объяснил ей кое-какие основы, и с удовольствием провел бы с ней ночь-другую…

Именно тогда и обнаружился сюрприз.

Снятая Драконом печать вернулась.

Первый же поцелуй — и Дайма словно жидким металлом облили.

Пришлось корректировать девочке память, чтобы не задавала лишних вопросов. И снова оставаться наедине со снами. Горячими, волшебными снами, из которых он помнил только, что был не один — и ему было хорошо. Очень. Вот только с кем он был в этих снах, с Шуалейдой, Бастерхази или обоими, он бы не сказал при всем желании.

Впрочем, и желания особого не было. Потому что даже думать о них было больно. По-разному. Мысли о Шуалейде приносили обжигающий стыд пополам с благодарностью и надеждой. Что она дождется. Не забудет. И не возненавидит его за ту жертву, которую принесла ради любви. Жертвы ради любви тем и опасны, что убивают саму любовь, превращая в зависимость. Оставалось лишь надеяться, что Шуалейда — умная девочка и не позволит этому яду себя отравить.

Если бы Дайм мог с ней связаться! Любым способом! Но — нет. Зеркало показывало любую местность, любого человека, но только не Риль Суардис! Дайм пытался застать Шу в другом месте, но ему до сих пор ни разу это не удалось. То ли невезение, то ли напутствие Алого: поговори с ней при личной встрече. Пожелания Драконов, они не просто пожелания…

На письма Шуалейда тоже не отвечала. Хотелось бы думать, что они до нее не добирались, что все двадцать птиц потерялись в дороге, были сбиты охотниками или съедены хищниками. Даже степной орлан с размахом крыльев в семь локтей, пойманный и зачарованный на восточной окраине степей Тмерла-хен.

Иногда, чтобы не сойти с ума, стоит верить в лучшее и плевать на логику.

С Герашаном было все то же самое. Ни зеркальной связи, ни ответных писем.

Потеряв надежду на ответ, Дайм решился даже связаться с Бастерхази, ведь прозеркалить ему вышло даже из Хмирны.

Это было огромной ошибкой.

Вообще вспоминать о нем было ошибкой.

Дайм совершенно не был готов к той боли, которая на него обрушилась.

Все то, что он испытал на эшафоте, когда кнут рвал его плоть, лишая дара вместе с кровью. Все то отчаяние, тот страх и беспомощность — только в концентрированном, выдержанном виде. Экстракт. Настоянный на предательстве и, чтобы было самым невыносимым — на мучительно-сладком, сумасшедшем удовольствии, в которое превращал его боль темный шер Бастерхази.

Одна лишь мысль о темном шере вызывала всю гамму чувств. А чтобы мало не показалось, тут же вылезали стигматы. Сорок шесть рваных ран от кнута.

Поэтому Дайм запретил себе даже намек на мысль: поговорить с Бастерхази.

И поэтому он никогда, никогда не вспоминал, что же видел во сне. С кем ему было хорошо. С кем его душа пела, и мир казался прекрасным и совершенным, и даже самый пасмурный день сиял…

Никогда раньше Дайм не испытывал такого настойчивого желания уснуть пораньше и проснуться попозже. Глупо, конечно. Бегство в грезы никогда и никого не делало счастливым по-настоящему. Но искушение, Хиссово искушение, манящее то сине-лиловыми всполохами грозы, то ало-золотыми языками пламени, всегда было где-то рядом. Только руку протяни.

И чем больше хотелось уснуть и не просыпаться, тем упорнее Дайм заставлял себя вытаскивать крупицы болезненных воспоминаний, рассматривать их, принимать как есть — и лишать силы. А заодно восстанавливать аналитическую память о темном шере. Буквально латать дыры в собственном разуме. Есть плюсы в том, чтобы быть дипломированным менталистом. А уж как Дайм был благодарен шеру Майнеру, у которого четыре года проходил углубленный спецкурс психокоррекции! Применять все это на себе было несравненно сложнее, чем на ком-то другом, но главное, что получалось. Сейчас уже Дайм мог думать о Бастерхази минуту с четвертью, прежде чем в глазах потемнеет от боли.

Вот и сейчас — он даже произнес его имя. Вслух.

— Роне, — шепнул Дайм в звездное небо, и теплый ветер, пахнущий лавандой и совсем чуть раскаленным металлом и дымом, шепнул в ответ:

«Мой светлый шер».

Минута. Все, хватит. Минута почти удовольствия. Может быть, ее хватит, чтобы написать темному шеру и отправить письмо?

Дайм расслабился, пропуская волну боли через себя, и пропел умну отрешения:

— Ум-м-м насон-н-н-н…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Скручивающая мышцы и нервы судорога отступила. Недалеко и ненадолго, но это неважно. Завтра он будет в Метрополии. И либо все его проблемы и метания закончатся вместе с жизнью, либо он найдет шера Майнера и выпросит хотя бы один сеанс психокоррекции. Пусть не вылечить боль, но хотя бы облегчить.

Иногда достаточно просто надежды.

Иногда надежда — это на самом деле все, что нужно, чтобы жить.


Рональд шер Бастерхази

Звездное небо отражалось в озере, и казалось, что они где-то посреди звезд.

Роне, Дайм и тишина.

Спокойное, уютное молчание. Тепло дружеского плеча рядом. Едва слышное дыхание. Биение двух сердец в такт.

Счастье.

Как мало, оказывается, для него нужно.

Просто сидеть вот так вдвоем, смотреть на зеленую комету, волочащую за собой мохнатый мерцающий хвост. И знать, что все будет хорошо. Для них двоих — будет. Когда-нибудь. Где-нибудь. На самом деле неважно, где и когда, потому что на самом деле это везде и всегда. С ним. С ними обоими. В сердце и дыхании, в каждом взгляде на небо, в каждом слове, в каждой улыбке…

Прав был Дайм. Бездны — нет, если она на двоих. И смерти нет, только недолгая пауза перед новой встречей.

Даже не так важно, что встреча эта во сне. Вот как сейчас. И неважно, что утром оба забудут, о чем молчали сейчас. Потому что завтра будет новый сон. Почти новая жизнь. И можно будет снова промолчать:

«Мой свет, я люблю тебя».

Можно будет не услышать в ответ слов:

«И я люблю тебя, мой темный шер».

«Ты же знаешь, я жду тебя. Дождусь тебя. Где угодно, когда угодно. Ты же знаешь, если ты позовешь, я приду. Хоть на обратную сторону Тверди».

«Я знаю, Роне. И ты знаешь, что я уже с тобой. Всегда. Даже когда на другом конце Тверди».

Ни к чему говорить это вслух. Достаточно просто сидеть рядом и смотреть на падающие звезды — как они срываются и летят вниз, рассыпая искры, а звезды внизу, в озере — несутся вверх, им навстречу. И в миг, когда они встречаются, вся озерная долина озаряется неправдоподобно ярким, без теней, светом. Таким, что можно различить каждый волосок на коже, каждую морщинку, каждую золотую крапинку в колдовских бирюзовых глазах…

«Это тебе, мой свет». — Роне протягивает в ладони упавшую звезду. Она алая, и голубая, и фиолетовая, и золотая, как истинная любовь. Она бьется и трепещет, как пойманная рыбка, и звенит — нежно, хрустально.

А в ладонях Дайма откликается таким же хрустальным звоном другая звезда: бирюза и перламутр, сирень и золото, волшебное золото. И если соединить ладони, дать звездам коснуться друг друга…

Взрыв.

Свет.

Счастье.

И долго-долго над горным озером тают отблески небесного сияния: алые и бирюзовые, ониксовые и перламутровые, лазурные и лавандовые. Тают вместе с прозрачной мелодией, парящей над пустым причалом.

«Мой свет».

«Моя тьма».

«Мое сердце».

И где-то на разных концах Тверди просыпаются два шера, темный и светлый. Смотрят на звезды и улыбаются волшебному сну, не помня, где и с кем были, и почему там, где должно быть одно сердце — бьются два. В такт. Вместе.

Глава 7. Площадь ста фонтанов

Разнообразие языков и культур Тверди объясняется крайне просто. Как мы знаем из Катренов, Двуединые создали людей и Драконов. Также Двуединые создали и время. То, что для людей время линейно и последовательно, вовсе не означает, что таковым оно являлось и для создателей нашего мира. Следовательно, если допустить, что различным группам людей, расселенных по разным территориям, было дано время для самостоятельного развития, мы и получим множество непохожих друг на друга культур, максимально приспособленных к выживанию на исконных территориях. Мы также помним, что Двуединые создали весь наш мир как площадку для игр, а Драконов и людей — как партнеров по играм. Что также косвенно указывает на заложенное самими Двуедиными разнообразие культур, то есть условий игры. Принимая данный постулат за основу, легко проследить закономерность распространения единого языка, дара Драконов, и влияние его на уже сложившиеся безмагические культуры.

Т.ш. Мойра Брайнон-Бастерхази, «Феномен смешения языков», изд. 828 г. до о.и.

24 день ласточек

Каетано шер Суардис

Каетано вылез из-под одеяла и, поеживаясь от сквозняка, — Зако опять раскрыл настежь окна, чтоб величество проветривалось, — пробудил ближний светильник. Желтый свет фейских груш рассеял предрассветную темень и заставил Кая сморщиться. Голова болела, словно вчера кувшинами пил вино.

— Зако? — позвал он и прислушался.

Тишина. Ни Зако, ни Энрике, ни Шуалейды с Мануэлем. Хоть бы сестренка пришла ругаться и обзывать нюней, только не оставаться с собой один на один. Мелькнула мысль: а что, если она выполнила угрозу и уехала во Фьону, поступать в Магадемию? Бросила никчемного братца, все равно у него не хватило мозгов прислушаться к ее предостережениям.

— Вы бестолковый тролль, ваше величество. — Кай ткнул пальцем в помятого, сгорбленного типа в зеркале. — Из вас король, как из дерьма шпага. Так вам и надо. Женитесь на дурочке Ландеха, сделаете такого же бестолкового наследника и навернетесь с лошади на ровном месте. А Валанта вздохнет с облегчением.

Несколько мгновений Кай прикидывал, как будет смотреться помятый тип в алых шелках, и пришел к неутешительной мысли: отвратительно. И никаких слез Таис по потерянной любви не будет, шера Альгредо не из тех, кто вздыхает и страдает. Не то что король, который нынче не король, а зимний выползень, не годный и свиньям на корм. Правильно Шу сказала. Нюня. Надо было действовать! Как — шис его знает. Да хоть прислушаться к Шу и не привечать эту Ландеха.

Кай передернулся. Вместо Таис, готовой обсуждать оснастку парусников или на спор высчитывать сложные банковские проценты — каждый день видеть Виолу Ландеха. Пышную, влюбленную и глупую. Какой же безмозглый тролль! Не сумел сохранить ничего, ничего!

— Ты еще не одет? — Бодрый Закариас без стука распахнул дверь. — Умывайся! Скоро рассвет!

Рассвет! Сейчас бы бегом к источнику, окунуться в ледяную воду, и сразу — на плац, хорошенько размяться. Вот была жизнь в Сойке, никаких интриг, предательства и тоски. И никаких костей и вина!

Полминуты под холодным душем вернули Кею подобие бодрости. Он растерся полотенцем, быстро оделся, пристегнул шпагу.

Вот глупость, слушать русалочьи песни в столице. Это в Сойке летом солнце поднимается под чуждые и завораживающие мелодии. А тут? Откуда в сотне лиг от моря русалки? Придумал же Зако развлечение!

Кай хотел было сказать: «К ширхабу русалок, пошли лучше в тренировочный зал!» — но передумал. Не годится обижать друга. Зако старался, вчера весь день шутил, играл в кости и обсуждал скачки, не попрекал и не взывал к совести. Русалок вот придумал. И все — чтобы поддержать и помочь.

— Новый образ для вашего величества, — шутливо поклонился Зако, подавая амулет-личину.

— Что за образ?

Не дожидаясь ответа, Кай глянул в зеркало: оттуда на него смотрел Зако Альбарра. Второй, то есть настоящий, Альбарра подмигнул из-за плеча и тоже надел амулет, тут же превратившись в красавчика-брюнета лет двадцати пяти.

— Морис Торрелавьеха? Слишком смазлив, — фыркнул Кай.

— Зато хорошо дерется и отсутствует в столице. Виконт Торрелавьеха позавчера поехал в глушь за каким-то наследством.

— А почему Мануэль не с нами?

— Потому что я его не позвал.

— Надеюсь, вы не поссорились.

— Нет, конечно. Просто позволил ему выспаться.

Не то чтобы Кай совсем-совсем поверил Зако, все же врать тот не умеет. Но и допытываться не стал. Не время бодаться с лучшим другом, и так уже одним местом ощущается реальная опасность его потерять. А Мануэль наверняка с Шу, прекрасная принцесса ему явно ближе и дороже, чем не слишком-то прекрасный король.

Выйдя за дверь, Кай удивленно огляделся: гвардейцы, его обязательная охрана, исчезли. За спиной усмехнулся «Торрелавьеха».

— Подарок от Шуалейды. Шесть амулетов-теней, — пояснил он. — Инкогнито, так инкогнито.

В подтверждение его слов раздалось шесть тихих голосов:

— Здравия желаем, ваше величество!

Кай только покачал головой: если в следующий раз Шу отправится вместе с ним играть в кости, самое время будет заказать алую погребальную тунику.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Шис! Что за глупости лезут в голову!

— Ну, идем, мой верный Оруженосец, — преувеличенно бодро скомандовал Кай. — Нас ждут славные дела!

У бокового крыльца уже собралось с полдюжины шеров. Почему-то не было баронета Харрераса и того осла, что позавчера вызвал Зако на дуэль. Надо ж быть таким дурнем, вызвать Зако, который дерется как сам Хисс! Кай усмехнулся, но тут же обозвал безмозглым троллем себя: забыл спросить, чем дело кончилось. Хотя чего спрашивать — вот он Зако, жив и здоров, а осла королевские гвардейцы уже похоронили.

— Светлого утра, — улыбнулся всем сразу Кай.

— Светлого утра, — тем же тоном повторил за ним Зако.

— Светлого, — растерянно отозвались шеры, переводя взгляды с «Закариаса» на «Торрелавьеха».

— Надеюсь, Морис не сочтет за обиду, что мы временно позаимствовали его лицо, — точь-в-точь голосом Кая сказал Зако и махнул в сторону ворот. — Вперед, благородные шеры!

Лица шеров просветлели, они наперебой бросились восхвалять оригинальную идею возлюбленного сюзерена.

— Не позволит ли ваше величество прочитать новую оду? — на ходу протиснулся к «Морису Торрелавьеха» Веслен. — Вчера, при виде мужественного бойца с обнаженным клинком, меня посетило вдохновение…

Зако снисходительно кивнул, не сбавляя шага, а Кай, оттертый от «короля», поморщился: интересно, лизоблюд Веслен понимает разницу между лестью и издевательством? Или ее на самом деле нет, этой разницы? Ладно, веселиться, так веселиться.

Кай пристроился с другой стороны от поэта, через его голову подмигнул Зако.

— Кровь и любовь, прелестная рифма, — своим собственный голосом прервал он Веслена. — Нам нравится.

— Мы в восторге, — в тон продолжил Зако.

Веслен споткнулся от неожиданности, кто-то из шеров засмеялся, кто-то спросил:

— У вашего величества раздвоение личности?

Кай сделал удивленное лицо, глянул на Зако, Зако ответил тем же: играть в зеркало и отражение им было не впервой, лишь немного сбивали маски.

— Наше величество единственны и неповторимы! — в унисон заявили оба.

— Невероятно! Потрясающе! — снова влез Веслен. — Это достойно запечатления…

Что он нес дальше, Кай не слушал. Всю последующую дорогу к отмели, где Циль впадает в Вали-Эр, он старательно веселился, шутил, сам смеялся байкам из армейской жизни и рассуждал о достоинствах скаковых лошадей и куртизанок, не забывая поддерживать игру Зако. К тому моменту, как вышли из парка на аллею Магнолий, что ведет к площади Ста Фонтанов, шеры окончательно запутались, кто есть кто, а настроение Кая поднялось. Он, наконец, заметил, как красивы угасающие звезды и как пронзительно свеж утренний воздух.

— Ваши величества когда-нибудь видели, как просыпаются фонтаны? — спросил сразу у обоих Веслен. — Чрезвычайно поэтическое зрелище!

Кай покачал головой. Он никогда не задерживался в городе до рассвета — привычка к солдатскому расписанию не сдавалась так просто, и к полуночи он полностью терял интерес ко всем развлечениям, кроме подушки.

— О! Я сочиню оду о ваших величествах и… — оживился поэт.

— В другой раз, — отмахнулся Зако: ему, похоже, стала надоедать игра.

— В следующем году, — поддержал друга Кай. — Сейчас мы желаем послушать птиц.

После того как Шу обозвала Веслена его любовником, томные вздохи и надушенные локоны поэта перестали казаться забавными. Вот уж чего, а оказаться в постели с мужчиной Кай никогда не хотел! Пусть он хоть сто раз истинный шер, ему не все равно, какого пола существу задирать юбку. И вообще. Юбка должна быть. А не штаны, шпага и все прочее. Иначе он бы давно уже познал все радости любви с Зако, самым близким другом, практически братом.

О боги. Подумать только, он — и Зако. Фу. Да Зако за одну такую мысль ему в глаз даст, не поглядит, что король.

Они приблизились к площади Ста Фонтанов, когда кромки крыш окрасились розовым, а разноцветные жуки в фонарях уснули. Каю вдруг так захотелось первым разбудить фонтаны, что он забыл: королю негоже вести себя, как мальчишке. С радостным воплем «Светлого утра!» он побежал к бронзовой девушке с кувшином на голове. Зако сорвался в бег в тот же момент, едва не опередив Кая. Удивленные шеры мгновенье промедлили и бросились за ними — и врассыпную, к ближним фонтанам.

Бронзовая дева издала тихий вздох, и из-под ее ног брызнули во все стороны струи воды. Кай засмеялся — его обрызгало.

— Светлого утра! — раздавались крики шеров, и фонтаны оживали один за другим.

Вдруг показалось, здесь и сейчас начинается новая жизнь…

Топот, плеск упавшего в фонтан тела, визг тетивы и жужжание болтов, звон ножа о камень и вопль Зако «Справа!» слились в один пронзительный звук. Кай отпрыгнул, выхватил шпагу. Обернулся. На него неслись от соседнего фонтана двое в масках, с обнаженными клинками. Еще с полдюжины незнакомцев рубились со смутными тенями-гвардейцами.

Кай встретил сталь сталью, отпрыгнул, ушел перекатом от второго, вскочил. Выставил клинок. В скрежете шпаг и кипении злости Кай снова почувствовал себя королем. Сейчас все зависело от него — жить или умереть. И сейчас он хотел жить!

Удар, еще удар, прыжок, поворот, удар — один готов. Кай отпрыгнул от падающего с разрубленным горлом противника, парировал удар второго, отскочил. В азарте не почувствовал боли, лишь увидел, как брызнула кровь из плеча. Перекинул шпагу в левую руку, снова парировал.

«Бежать!» — требовал рассудок.

«Убью!» — бурлила ярость.

Краем глаза Кай видел бегущих к нему гвардейцев и Зако, трупы на мостовой, разбегающихся шеров.

Удар, поворот! Снова звон стали, удачный взмах — и с убийцы слетает маска.

— Харрерас?!

Мгновенье замешательства чуть не стоило Каю жизни. Шпага летит в грудь, парировать некогда… все?!

Кай упал на скользком камне, уходя из-под удара. Острие лишь разрезало сюртук и оцарапало кожу. Удар о булыжник отозвался болью, в глазах потемнело. Но Кай откатился и вскочил: удивляться везению потом! Взмах шпагой туда, где должен быть враг…

Сталь свистнула в пустоте. На мостовой, в двух шагах, лежал бумажно-бледный баронет Харрерас. Он удивленно и обиженно смотрел на Каетано, кровь хлестала из пробитой бедренной артерии.

— Кай?! — крик подбежавшего Зако заставил его вздрогнуть и застонать от внезапно нахлынувшей боли. — Что с твоей рукой? Энрике! Где тебя носит, король ранен!

Кай попытался пошевелить правой рукой, но Закариас снова заорал прямо в ухо:

— Ты что! Стой, давай, обопрись на меня, сейчас…

Последнее слово он произнес откуда-то издалека. Мостовая закачалась, послышался шум волн, тоскливо запели русалки, только вместо утра наступила ночь.

— Он выживет? — тревожно спрашивал кого-то Зако.

Кай хотел засмеяться. Глупости, от пустяковой царапины на плече не умирают. Но, открыв глаза, увидел Зако, склонившегося над предателем Харрерасом, и сидящего на корточках Герашана. Зако был без личины, кажется, он потерял амулет еще во время боя.

— Поздно, — покачал головой Энрике, вставая. — Надо было заниматься им сразу.

— Повезло ему, утыренышу, — бросил Зако и добавил длинную тираду по-зуржьи.

Двое гвардейцев придерживали сидящего на брусчатке Кая, двое стояли рядом с клинками наготове, еще двое и Закариас осматривали трупы. Золотой молодежи видно не было — кроме единственного, убитого в самом начале. Бедняга попался под нож заговорщикам.

— Есть хоть кто живой из предателей? — спросил Кай, поднимаясь на ноги и отталкивая руку гвардейца. Правое плечо все еще болело, но наложенное Энрике заклинание и повязка обещали, что к завтрашнему дню от раны останется лишь небольшой шрам.

— Никого, ваше величество, — виновато пожал плечами капитан. — Их было слишком много, чтобы отвлекаться на пленных.

Кай кивнул и подошел к удивленно взирающему в небо Харрерасу. Дага Зако Альбарры по-прежнему торчала в ране.

— Придется полпреду Конвента вытрясать подробности из него. Никто не ушел?

— Никто, — снова отозвался Энрике.

— Зако! — Кай повернулся к другу. — Спасибо тебе. Еще бы чуть…

— Прости, Кай. Дурная была идея с этими русалками. Из-за меня ты едва не погиб.

— Чушь. Ты меня спас.

— Тебя спасла жадность Харрераса, — грустно ухмыльнулся Зако, пиная одно из тел. — Посмотри, какую шваль он набрал. Не поскупись он на нормальных стрелков, кто знает?

— Вашему величеству повезло, — добавил Энрике. — Не возражаете вернуться домой?

— Разумеется. У нас прорва дел.

Глава 8. Интриги и расследования

Традиция предлагать шерам своих жен и дочерей, как знак гостеприимства, ведет начало из до-шерских времен, когда поселения были разрозненны, путешествия полны опасностей, а приток новой крови — необходим для выживания этнической группы. С приходом Драконов традиция получила новое обоснование: одаренный ребенок мог стать истинным благословением для любой семьи. Также эта традиция способствует взаимопониманию между шерами, генетически бисексуальными и не нуждающимися в социальных методах демографического контроля, и социально-этническими группами, сохранившими некоторые древние безмагические традиции. К примеру, традицию западных культур ценить девственность невесты, как залог рождения потомства от супруга.

Для шеров данная традиция не имеет ни малейшего смысла, так как без четкого и осознанного желания самой шеры она не понесет дитя. Не говоря уже о том, что попытка принудить истинную шеру к чему-либо весьма проблематична и опасна для принуждающего.

Т.ш. Мойра Брайнон-Бастерхази, «Феномен смешения языков», изд. 828 г. до о.и.

24 день ласточек

Шуалейда шера Суардис

В напряженной тишине Народного зала громко и четко раздавались слова полпреда Конвента:

— Проведенные исследования показали, что баронет Харрерас напал на его величество с целью убийства. Причиной послужила месть за несостоявшийся по воле Тодора Суардиса брак баронета с наследницей герцога Кардалонского. Заговора как такового не было, так как нанятые шером Харрерасом люди не знали, на кого нападают: его величество был под личиной. Считаю необходимым так же заявить, что баронет Харрерас никому не сообщал о своих намерениях…

Регентша, советники и прочие собравшиеся кивали. Всех устраивало замять дело и не копаться в прошлом баронета. Всех, кроме советника Ландеха: он с опаской поглядывал на Шуалейду и капитана Герашана, стоящих по обе стороны от королевского трона. Сделанная Бастерхази защита не позволяла Шу прочитать его мысли, но этого и не требовалось. Достаточно было того, что после печального конца баронета Харрераса обещания, розданные Ристаной, уже не казались ее сторонникам такими уж надежными. Наверняка граф Ландеха уже радовался, что Ристана отдала должность опального герцога Альгредо не ему, а шеру Гильермо, нетитулованному выскочке и бывшему заместителю Альгредо. Сама Ристана выглядела озабоченной и опечаленной. Если бы Шу не знала точно, какие блага регентша посулила Харрерасу за «дружбу» с королем, она бы поверила ее печали.

Зато Кай злился. Слушая лицемерные речи советников, увиливания нового главы СБ и обещания Бастерхази предотвратить и предупредить, он сжимал подлокотники трона. Но лицо его выражало лишь спокойное достоинство.

— Мы считаем, что Бертран шер Альбарра плохо справляется с обязанностями начальника лейб-гвардии. — Ристана поднялась, едва Бастерхази закончил. — Злоумышленнику удалось ранить нашего возлюбленного брата! Мы не можем доверять человеку, допустившему…

— Ничего подобного, — громко, словно командовал солдатами, прервал ее Каетано. — Люди полковника Альбарра показали себя с лучшей стороны. Это назначенный лично вашим высочеством советник Гильермо прозевал покушение. При герцоге Альгредо ничего подобного бы не случилось. — Он повернулся к графу Ландеха. — Рекомендую вам серьезно озаботиться безопасностью юной шеры Ландеха. Как видите, наша драгоценная старшая сестра не в состоянии обеспечить даже наш покой.

Ристана попыталась что-то сказать, но Каетано властным, отцовским жестом остановил ее и продолжил:

— Если ваше высочество будет настаивать на отставке полковника Альбарра, нам придется обратиться в Конвент с просьбой о расследовании сего прискорбного случая Магбезопасностью. — Он оглядел замерших в замешательстве советников, нахмурился точь-в-точь как Тодор и поднялся, вынудив подняться и советников. — Мы все сказали.

Каетано развернулся и прошествовал прочь из зала совета, не оборачиваясь и не останавливаясь. Шуалейда, капитан Герашан и оба Альбарра последовали за ним.

Только покинув Народный Зал вместе с Каетано, Шу облегченно вздохнула. План удался, и удался легко!

Ткач в личине Харрераса нанял головорезов, ранил Кая и исчез ровно в тот момент, когда Шу подставила под клинок Зако настоящего Харрераса. Шу с Энрике дважды подменили Фонари Истинного Света: перед прогулкой настоящие на поддельные, чтобы ткач мог сыграть свою роль, и после — вернули гвардейцам настоящие, так то никто ничего не заподозрил. По счастью, Каетано не насторожила легкость, с которой охрана справилась с заговорщиками, и то, что никого из нападавших не осталось в живых.

Разозленный Кай снова стал похож на короля, а советники увидели цену обещаниям Ристаны. Даже Бастерхази пришлось сделать вид, что он поверил спектаклю: начни он всерьез копаться в памяти баронета, выплыло бы совсем не то, что они с Ристаной хотят показать всему свету.

К тому же у «покушения на короля» был еще один жирный плюс: в отличие от помолвки с шерой Ландеха, покушение — вовсе не внутреннее дело Валанты. Конвент должен будет хоть как-то отреагировать, в идеале — сместить Ристану и назначить на должность регента герцога Альгредо. Это конечно было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но хоть прислать комиссию… лучше бы в лице полковника Дюбрайна…

Наплевав на голос разума, подсказывающий, что если Дайм не ответил ей предыдущие пятьсот раз, не ответит и на пятьсот первый, Шу вытащила из кармана маленькое зеркальца и начертила руну вызова, шепотом зовя: Дайм, ответь мне, пожалуйста, Дайм!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Зеркало по обыкновению пошло мутными пятнами, завоняло тиной и противно затрещало. Не знай Шуалейда совершенно точно, что, во-первых, связь с Метрополией и другими городами Валанты работает, а во-вторых, что заблокировать извне связь с кем-то конкретным даже теоретически невозможно, заподозрила бы… да. Разумеется. Происки Бастерхази. У него одного есть хотя бы намек на возможность.

Ширхабом нюханый Бастерхази. Вот почему бы ему не провалиться в Ургаш? Так, чтобы о нем все забыли. Но такой любезности от него не дождешься.

Наверняка в ответ на ее ход у него заготовлено десять, и все — с подвохом. Даже та легкость, с которой Шуалейда одержала победу в интриге с покушением, отдавала подвохом. Ни тебе лжи и запугивания на совете, ни джокера из рукава, чтобы представить всю историю признаком королевской неадекватности. Будто сегодня на совете был совсем другой Бастерхази, чем позавчера на приеме.

Так. Хватит думать о Бастерхази и пытаться найти в нем что-то хорошее. Он — враг, и его следует обезвредить.

Как и Ристану. Способ Шу придумает, хватит уже надеяться на чудеса вроде сестринской любви или совести.

От графа Ландеха тоже следует избавиться. Эта цель проще, чем Ристана, но все равно пока не слишком реальна. Можно бы конечно заказать его в гильдии, но что-то подсказывало Шу, что Бастерхази предусмотрел такой поворот и устроил ловушку.

А вот дочь Ландеха вряд ли защищена так же хорошо, как сам граф. Как ни отвратительно признавать правоту Бален в этом вопросе, но пока только шера Ландеха Шуалейде по зубам. И избавляться от нее надо срочно.

При мысли о том, что Виола, подушка влюбленная, превратится в дохлый кусок мяса, Шу затошнило. Виола не виновата, что ее отец изменник. Надо бы как-то иначе, без убийства. Может, выдать ее замуж прямо завтра?..

От обдумывания очередного плана ее отвлек голос брата:

— Энрике, как думаешь, у Веслена хватило ума убраться из Суарда?

Шу удивленно подняла взгляд на Кая: тот замер напротив портрета родителей в галерее Масок и сосредоточенно его разглядывал. На миг Шу померещилось что-то странное в его ауре — словно чужеродный оттенок. Но дотошный осмотр ничего не дал, как не давал предыдущие пятьдесят раз. Только вездесущий запах мертвечины, преследующий Шу весь последний месяц, усилился, словно неподалеку открыли старый склеп.

— …у матушки Пусоль, ваше величество. Вероятно, пьян до невменяемости, — тем временем отвечал Герашан.

— Протрезвеет. Идем! — велел Кай и сорвался с места.

Шу хотела было возразить, что ничего интересного от Веслена Кай не услышит, но, поймав просящий взгляд Зако, промолчала. Да пусть Кай строит из себя Магбезопасность, лишь бы снова стал похож сам на себя.

Похоже, ее мнение разделял и полковник Альбарра.

— Вашему величеству понадобится сопровождение. Я возьму две дюжины гвардейцев.

— Останьтесь здесь, Бертран, — оборвал его Кай, не оборачиваясь. — Присмотрите за советниками и пошлите человека за старшим Харрерасом. Я хочу видеть его сегодня же вечером. С Энрике и Шу я буду в полной безопасности.

— Слушаюсь, ваше величество.

Бертран мимолетно улыбнулся королевским интонациям — сейчас, вовсе не думая об этом, Кай был удивительно похож на отца.

«На отца? Не на себя, — снова какая-то важная мысль вертелась в голове, но не давалась. — Похож на отца. Это хорошо или плохо?»


Следующий час, пока спешно собирались, садились на коней и скакали через половину города к особняку шеры Джозеппины Пусоль, Шуалейда так и сяк крутила эту мысль. Бесполезно.

Сорокалетнюю бездетную вдову прозвали матушкой за покровительство юным шерам: в ее доме с утра до вечера шел прием. С вечера до утра тоже — она не любила оставаться одна, и потому молодые бездельники пользовались ее гостеприимством напропалую, приходя на обед и оставаясь до завтрака всей разгульной компанией. Девиц шера Пусоль не привечала, даже служанок держала старых и страшных. Заботилась о морали или не желала видеть кого-то привлекательнее себя, никто особо не задумывался. Юные лоботрясы матушку Пусоль ценили и не ленились отвешивать ей комплименты, лоботрясы постарше весьма охотно скрашивали ее ночи, все были довольны и счастливы. Идиллия.

Явление короля в сопровождении принцессы Шуалейды, капитана МБ и двух дюжин солдат вместо привычной компании золотой молодежи произвело в доме матушки Пусоль панику. Пятеро шеров, сегодня утром сопровождавшие короля на площадь Ста фонтанов, были здесь и были пьяны: поминали безвременно почившего приятеля, наткнувшегося на шпагу заговорщика. Удивительная глупость и беспечность! Без убитого Харрераса и виконта Торрелавьеха, несколько дней назад получившего известие о смерти троюродной тетки и покинувшего Суард по делам наследства, слаженный ансамбль подхалимов превратился в растерянную отару баранов.

На хлопающую глазами шеру Пусоль и ее замершего в испуганном восторге дворецкого Шу, как и Кай, не обратила внимания. Мимолетного кивка Энрике «безопасны» хватило. Все гости, способные держаться на ногах, высыпали в холл встречать короля.

— Где Веслен? — не тратя времени на приветствия, спросил Каетано.

— В курительной, ваше величество, — приседая в пятый раз, ответила шера Пусоль.

Кай кивнул и повелительно махнул: вперед! Вдова Пусоль засеменила сбоку, указывая дорогу, пятеро бывших королевских приятелей, опасливо поглядывая то на королевскую свиту, то на дверь, пошли следом.

А Шу на миг задержалась. Один из присутствующих никак не должен был оказаться здесь! Совпадение? Или ниточка? Она еще раз оглядела дюжину молодых шеров, склонивших головы перед королем, но обладатель красноватой ауры почти-шера исчез.

— Ваше величество, я присоединюсь к вам чуть позже.

Изобразив быстрый реверанс, она устремилась к боковой двери, за которой только и мог скрыться…

— Граф Сильво? — спросила она у темного коридора.

— Ваше высочество, — послышался бархатистый тенор. — Чем могу служить?

Коридор осветился тусклой желтизной груши циль, и Шу смогла рассмотреть не только алые отблески ауры, но и самого горбоносого задиру, экс-фаворита регентши. Граф Сильво, прозванный Шампуром за любовь к дуэлям и дамам, стоял около закрытой двери, под только что проснувшимся светильником, и разглядывал Шуалейду с ироничным любопытством. Как всегда, элегантен, ухожен, самодоволен и при амулете ментальной защиты. Но под глазами тени, в углах рта морщинки, а изысканных очертаний скулы заострились, придавая красоте Сильво вампирский оттенок. И странный запах. Не духи — граф благоухал модными в этом сезоне кипарисом и сандалом — а ощущение склепа, проклятия.

«У тебя паранойя, — оборвала себя Шу. — Покушения на каждом шагу, каждый шер — изменник. Пора пить настойку махровой плесени».

— Странное место для Шампура. С каких это пор вы стали завсегдатаем матушки Пусоль? Для нее вы староваты.

— О, я понимаю. Ваше высочество заботится о спокойствии его величества. — Сильво очаровательно улыбнулся и сделал полшага к Шу, разводя открытые ладони. — Но, право, я всего лишь пришел за младшим братом моей обожаемой супруги. Увы, шер Седейра изволили еще вчера исчезнуть из дому, графиня беспокоится, как бы мальчик не проигрался. Смею я просить ваше высочество пощадить чувства моей дорогой тещи?

— Вы так благородны, граф, — усмехнулась Шу. — Не ожидала, что из вас получится столь примерный семьянин. Говорят, вы открыли школу фехтования?

— О да, ваше высочество. — Сильво поклонился. — Как видите, для умелой шпаги может найтись вполне мирное применение. Поверьте, спокойная жизнь преподавателя нравится мне куда больше службы в ведомстве шера Гильермо.

— Весьма похвально.

Шу улыбалась, расспрашивая Сильво о школе, супруге и прочей ерунде, но улыбаться становилось все труднее. Все попытки прочитать Сильво были бесплодны — неужели и ему делал защиту Бастерхази? Но нет, иная структура барьера, менее сложная, но более прочная.

— Кстати, кто делал ваш ментальный амулет? Прекрасная работа!

На миг показалось, что Сильво побледнел. Или это тени от неверного света?

— Амулет? — переспросил Сильво. — О, прошу ваше высочество меня простить, но не имею чести знать магистра, его изготовившего. Это подарок моего дорогого тестя, а его сиятельство заказывал артефакт в Метрополии. Уверен, граф Седейра будет счастлив рассказать вашему высочеству о происхождении амулета!

Шу едва не поморщилась. Конечно, так Сильво и выложил правду. Но подозрительно! Очень подозрительно. Не забыть сказать Энрике, чтобы проследил за Сильво и его школой.

— Непременно! И передайте графу, что он весьма удачно выбрал себе зятя.

Распрощавшись с Сильво, Шу прицепила к нему следящее заклинание и отправилась в курительную. Пока она помогала Энрике допрашивать бывших королевских приятелей, краем сознания присматривала за графом. Как ни странно, он не соврал. Всего через несколько минут Сильво покинул дом вдовы Пусоль, посадив впереди себя на лошадь Эдуардо Седейру. Судя по кислому привкусу ауры, тот был давно и изрядно пьян.

Еще сильнее были пьяны сиятельные повесы. Пьяны и перепуганы. Ни один из них не посмел и пискнуть, когда король потребовал снять защитные амулеты, чтобы Шуалейда могла без помех прочитать их память. Ничего интересного, если не считать размеров долгов, планов по соблазнению красоток и смутных посулов Харрераса, она в шерских мозгах не нашла.

Кай наморщил нос, выслушав отчет по последнему из бывших приятелей.

— Отличный рецепт от трусости и скуки: записаться добровольцами в армию. Год-другой под началом хорошего сержанта, и станете похожи на людей.

Не слушая слабых возражений и заверений в вечной преданности, Кай развернулся и покинул курительную. Толпившиеся под дверью любопытные шеры прянули в стороны, удивленно переглядываясь: тот ли это король, что всего лишь на прошлой неделе пил и бузил с ними на равных?

«Совсем не тот, — думала Шу, следуя за Кеем вниз по лестнице. — Ничего общего! И ничего общего с моим маленьким братишкой. Злые боги, что происходит?!»

Внизу короля со свитой встречала взволнованная вдова Пусоль: обвешанная всеми драгоценностями, напудренная и надушенная, как куртизанка, она теребила веер из пушистых перьев так, что тот грозил вскоре стать похожим на ощипанную курицу.

— Ваше величество, окажите честь! Ваша любимая форель в сметане и перепелки с яблоками… — голос ее, и без того дрожащий, совсем ослаб.

Но Каетано, против ожиданий, сменил монарший гнев на милость. Шу не поверила своим глазам: когда это братец успел научиться дипломатии? Или это снова… нет. Не стоит во всем подозревать подвох.

— С удовольствием, Пеппина, — так светло улыбнулся Кай, словно не по его приказу Шуалейда только что выпотрошила разум пятерых шеров. — От перепелок, приготовленных вашей кухаркой, мы не в силах отказаться даже под угрозой войны с Мертвым. Надеюсь, они не отравлены? — Каетано засмеялся истинно монаршей шутке и предложил побледневшей матушке Пусоль руку. — Ну что вы, милейшая Пеппина! В вас я уверен, как в самом себе.

Вдова покраснела и что-то пролепетала, а Кай обернулся к шерам и подмигнул:

— У нашей дорогой Пеппины хватит форели на всех.

Глава 9. О птичках и котиках

При изготовлении ментального амулета следует помнить главное правило: более сильный менталист всегда взломает амулет, изготовленный более слабым. Поэтому так ценятся довоенные артефакты и потому их так сложно достать. Большая их часть хранится в сокровищницах королей и герцогов, чьи предки когда-то те артефакты и изготовили. Однако это не значит, что шерам-терц не стоит и браться за изготовление ментальных амулетов. Стоит. Это весьма востребованная и выгодная специальность. Спрос на ментальную защиту первого и второго уровня был и есть всегда. Но опять же, одним из важнейших этических правил артефакторов является обязательное указание категории мастера-изготовителя. Нарушение данного правила наказывается штрафом и лишением лицензии.

Из лекции с.ш. Элоизы Гленорман для 1 курса Магадемии

Рональд шер Бастерхази

24 день ласточек. Риль Суардис

Роне покинул совет с чувством глубокого злорадства. О нет, он не заявил Ристане «я же говорил», это было ни к чему. Ему вполне хватило того, что она прибежала в панике и умоляла спасти ее прелестную шкурку от последствий глупейшего плана.

Как и следовало ожидать, Закариаса бездарные наймиты не убили, а вот он сам в компании Герашана сыграл просто великолепно.

М-да. Почему-то Роне гордился подчиненным Дайма, как будто тот был его собственным. И действиями Шуалейды гордился. Глупо, нерационально, но… ведь это они с Даймом ее учили!

Вот и сейчас его так и подмывало похвалить сумрачную девчонку. Наконец-то она прекратила паниковать, скандалить и маяться ерундой, а занялась делом. То есть интригами. Правильными королевскими интригами. А еще очень хотелось спросить, как там мальчишка Наба и хорошо ли Шуалейда помнит, как работать с ментальными закладками, а то и проконтролировать ее действия.

Еще раз м-да. Кажется, ненависть в нем выгорела. Что весьма досадно — ненависть придавала сил и даже отчасти заглушала боль. Еще досаднее, что на смену ей не пришло ничего. Так, невнятные намеки на какие-то эмоции. Серые, подернутые пеплом.

— Плохой признак, Ястреб, — подтвердил его опасения Ману. — И твоя идея с артефактным сердцем мне очень не нравится.

— А мне — очень нравится, — беззастенчиво соврал Роне. Весь полумесяц, что он прожил с уникальным артефактом в груди, ни одна эмоция не дотягивала до отметки «сильной». Разве что усталость. Он очень устал. От всего. — Сердце светлого отлично себя чувствует в пробирке, а мне наконец-то не так больно.

Бесплотный Ману, расположившийся в кресле Дайма, словно ему было не все равно где висеть, только покачал головой и сотворил себе призрак шамьета в призраке чашки.

Глупые игры в жизнь.

То ли дело — научные эксперименты. Вот это по-настоящему интересно. Наверное, наука — это и есть призвание Роне. По крайней мере, от нее он никогда не устает и ему никогда не приедается познание. О да. Познание — вот то, ради чего стоит жить. Или существовать. На самом деле, без разницы.

Очередной эксперимент Роне намеревался начать прямо сейчас. Смелый эксперимент, и крайне удачно, что ему можно не беспокоиться о технике безопасности. С артефактным сердцем кое-что становится очень простым.

Пока Роне, переодевшись в рабочий халат и спустившись в подвал, рисовал на антрацитовом круге нужные символы, Ману не давал о себе знать. А вот когда вложил внутрь центрального символа прядь волос шера Бенаске, бывшего королевского секретаря, отчетливо фыркнул.

— Мухоморной настойки не хватает.

— В бубен дам, — серьезно пообещал Роне.

Ману засмеялся тупой шутке. А Роне в очередной раз отметил, что перестал понимать его реакции, хотя предсказывать их стало проще.

— Зачем тебе этот старик, Ястреб? Он почти мертв, от него толку — ноль.

— Затем, что если он умрет в процессе, никто не удивится. Ману. Не будь занудой. Тебе же самому интересно, что получится.

— Вот не было забот, только ассистировать Ястребу со сквозняком на чердаке, — проворчал Ману, но свое место занял. Не призраком, а фолиантом.

На открытом развороте тут же проступила карта дворца, поднялась, приобрела объем и наполнилась разноцветными точками. Действующими лицами пьесы.

Тускло-голубой огонек барона Харрераса уже двигался от парадного подъезда в сторону королевской приемной. Расчет оказался верен: узнавший «случайно» об обвинении сына в государственной измене барон не успел на Совет, но сумел попасться на глаза своре любопытствующих бездельников. Теперь следует поторопиться и не упустить нужное сочетание фигур на доске.

Всего мгновение Роне потратил на контроль красной точки: Ристана на подходе к приемной. Еще минута, и она скроется за дверью кабинета вместе со своим секретарем.

Теперь — основной объект. Шер Бенаске, старый неудачник. Мерцающий оранжевый огонек в западном крыле, в своей комнате. Рядом никого, хорошо.

Глубоко вздохнув, Роне шагнул на символ единства сути, нарисовал в воздухе последний знак. На пять коротких огненных линий ушло полторы минуты — такое усилие требовалось, чтобы продавить сопротивление природы. К концу активации системы Роне покрылся бисером кровавого пота и дрожал, но уже не чувствовал ни жара, ни напряжения, только азарт и головокружение: вокруг мелькали разноцветные пятна, похожие на бабочек, чужое дряхлое тело болело в самых неожиданных местах…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


— Сегодня ее высочество не примет. Приходите в другой раз, — послышался из королевской приемной хорошо поставленный, холодный голос секретаря Ристаны.

— Вы не понимаете… наша семья всегда… мой сын… пересмотр… канцлеру Сальепусу… — то взлетал, то тонул в гаме посетителей голос барона Харрераса.

По сухим губам бывшего королевского секретаря, шера Бенаске, скользнула улыбка. Он замедлил шаг и понурился — не стоит выбиваться из образа, сейчас на нем нет черного плаща с кровавым подбоем. Так, не поднимая глаз, он почти прошел мимо приемной, но его едва не сбил с ног выбежавший оттуда крепкий пожилой шер в простом суконном сюртуке.

— Шер Бенаске? Простите, дружище, — ярость на смуглом лице, украшенном двумя багровыми шрамами, сменилась удивлением, затем жалостью.

— Барон! — шер Бенаске страдальчески улыбнулся. — Какая встреча, рад… то есть…

— Повод мог бы быть и веселее. — Барон Харрерас нахмурился и схватился за пустые ножны: шпагу у него отобрали при входе во дворец, как у неблагонадежного. Обнаружив отсутствие оружия, Харрерас отдернул руку, удивлено на нее глянул и спрятал за спину. — Вы слышали? Моего сына…

— Тише! — Вздрогнув, шер Бенаске оглянулся.

Харрерас замолк на миг, тоже оглянулся: те же самые шеры, что только что не видели в упор отца государственного изменника, притихли, прислушиваясь к разговору.

— Зургова кровь! Пусть слушают, шакалы. — Барон расправил плечи и воинственно встопорщил усы. — Мой сын невиновен! Баронет не мог напасть на короля. Это все происки темных!

— Умоляю, тише, нынче небезопасно говорить правду, — нервно подергивая глазом, прошептал шер Бенаске. — Пойдемте.

Слово «правда» подействовало безотказно. Харрерас насторожился и притих, ожидая продолжения. Но Бенаске не торопился — он принялся нарочито безмятежно расспрашивать барона о делах в поместье, о здоровье жены и планах на замужество дочери. Некоторое время барон крепился, памятуя о давней дружбе, но, едва они вышли в пустынную оранжерею, резко остановился.

— Бенаске, да что с вами! Вы никогда не были трусом, а сейчас я вас не узнаю.

Вместо ответа шер Бенаске тяжело вздохнул и потер грудь.

— Простите, я… — Барон, не зная, куда девать руки, принялся крутить ус. — Как вы? Я слышал, вы вышли в отставку после смерти старого короля.

— Неважно, Харрерас. После смерти его величества Тодора мне уже все неважно, — подрагивающим голосом ответил Бенаске. — Но вы! У вас дочь, жена… будьте осторожнее. С вашим сыном дело очень, очень темное. Он был хорошим, добрым мальчиком, поддерживал молодого короля как мог. Но, — шер Бенаске побледнел и судорожно вздохнул. — Темная принце… послушайте… — еле слышно шепнул он и стал оседать.

Харрерас подхватил тело, принялся что-то говорить, кого-то звать, но Роне уже не слышал. Он сидел на полу в своей башне, тяжело хватая воздух и ощупывая грудь. С языка рвались проклятия в адрес слабака Бенаске, умершего вполне предсказуемо, но совершенно не вовремя.

— …не закончил, Ястреб! Да очнись же ты, ворона ощипанная! Тюф, лей быстро!

Сердитый стрекот и поток ледяной воды, обрушившийся сверху, помогли прийти в себя. Рвущая боль в груди утихла, животный ужас перед Ургашем отступил — не так далеко, как хотелось бы, но достаточно, чтобы вернулась способность рассуждать.

— Ястреб, твою мать! Бери контроль, он сейчас поднимет панику!

— А то я не знаю, — рыкнул Роне. — Что висишь как луна над свинарником? Давай заклинание!

— Сам дурак, — отозвался Ману и высветил прямо на стене строчку.

Роне принялся читать, отложив на потом все, что хотел сказать Ману на тему выбора языка. Витиеватые буквы старосашмиркого превращались в рычаще-гортанные звуки, алтарь Хисса откликался тяжелой вибрацией, мир вокруг темнел и густел…


— Ох, проклятая старость, — прошептал шер Бенаске, открывая помутневшие глаза. — Опять приступ. Барон, дайте руку!

Харрерас обернулся от порога оранжереи — бежал то ли за лекарем, то ли за могильщиками — и облегченно вздохнул.

— Дружище Бенаске! Перепугали. — Он помог шеру Бенаске сесть и опереться на ближнюю кадку с пальмой. — Я уж думал…

— Я тоже, Харрерас, я тоже. Посмотрите в левом кармане сюртука. Пилюли.

— Ничего… может?..

— Проклятье. Закончились. Как не вовремя. — Бенаске потер грудь и растерянно оглянулся.

— Сейчас! Королевский лекарь!

— Погодите. Альгафа нет. Слушайте, барон. Вы ведь поможете?

— Дружище! Да за кого…

— Не горячитесь. Мне нужна вурдалачья желчь и цвет кха-бриша. Если вас поймают с этим, да после того как баронета обвинили…

— Не поймают. Успокойтесь, дружище. Четверть часа до лавки Родригеса. Через полчаса я принесу ваши пилюли. И мы с вами еще не раз сходим на кабана!

— Постойте. На всякий случай, Харрерас. Если со мной что-то случится… остерегайтесь ее высочества Шуалейды. Обвинение баронета ее рук дело. Он невиновен, я знаю…

— Тише, тише! Вам нельзя волноваться. Я мигом, и тогда все расскажете!

Едва растроганный барон скрылся за дверью, тело шера Бенаскеа бессильно обмякло, а по оранжерее разнесся приторный запах смерти. Но ни единого слуги, который мог бы его заметить и влезть в отлично рассчитанный план, поблизости не оказалось. К счастью для слуг.


— Ну и что за чушь ты нес, Ястреб? — спросил Ману четверть часа спустя, когда Эйты уже уничтожил все следы эксперимента, а Роне, закутавшись в шелковый халат и попивая горячий шамьет с бренди, заполнял дневник наблюдений.

— Не чушь, а чистую правду. Или, скажешь, обвинение подстроил кто-то другой?

— Неважно, кто что подстроил. Я спрашиваю, зачем ты натравил барона Харрераса на девочку.

— Ради законов жанра.

— Ради законов жанра ты должен был сказать «остерегайтесь ходить на болота ночью, когда силы тьмы властвуют безраздельно».

Роне недоуменно поднял взгляд на почти материального Ману с очередной чашкой, на сей раз — хмирского белого чая с жасмином.

— При чем тут болота?

— В твоем образовании вопиющие пробелы, Ястреб, — покачал головой Ману. — Так говорил Золотой Бард. Шутка такая.

— Ах, шутка… все ясно.

— Ничего тебе не ясно. И ты не ответил, какого дысса ты опять, вместо того чтобы помириться с девочкой, лезешь на быка.

— Да ладно, и так же ясно. Во-первых, на быка лезу не я, это Банаске на нее кляузничал. Во-вторых, Харрерас — дипломатичный, как булыжник. Вот и поработает булыжником, брошенным в осиное гнездо. А я понаблюдаю. Все ради науки, друг мой Ману. Прямо как ты завещал.

— Дурь это, а не наука. Ну выяснил ты, что тебя, как вторую душу, ни один нормальный человек не вынесет. Так это и без твоих мухоморов было ясно. Я вон давно мертв, все равно время от времени хочу настучать по твоей пустой голове.

Роне на это только фыркнул и вернулся к записям в дневнике наблюдений. Не объяснять же, в самом-то деле, что ему просто страшно в том тупике, где он оказался. А эксперименты с мухоморами, как изящно выражается основатель Школы Одноглазой Рыбы, помогают не сойти с ума окончательно.

Кстати. Надо будет спросить, откуда взялось это дурацкое название. Может, тоже шутка Золотого Барда? Или Ману выбирал по принципу «чем хуже, тем лучше»? Тогда уж назвал бы «Орден Водяной Вороны», что ли.

Чему Ману рассмеялся, Роне опять не понял. И почему посоветовал ему в библиотеку, что ли, сходить. Муниципальную. В отдел сказок.

— Брысь из моего разума, — отмахнулся он.

Ману не ответил. Он уже читал какую-то призрачную яркую книгу на странном, явно не этого мира, языке. И ехидно усмехался.


24 день ласточек. Риль Суардис

Шуалейда

В башню Заката Шуалейда вернулась усталой и злой. Проследить за Сильво не удалось: заклинание продержалось не более получаса. То ли наложила плохо, то ли амулет слишком хорош, то ли расставание Сильво с Ристаной и счастливое супружество с дочкой графа Седейра — сплошное вранье.

Добраться до советника Ландеха тоже не удалось. Он вместе с дочерями и супругой изволил отправиться в гости, предусмотрительно не сообщив даже собственным слугам, куда. А проникнуть в его дом Шуалейда не смогла, Бастерхази навесил столько защитных заклинаний, что распутать их понадобилось бы несколько часов, и то неизвестно, получилось ли. Разве что сжечь к ширхабу дом вместе со слугами и дать Ристане отличный повод отправить опасную сумасшедшую на остров Прядильщиц.

Боги, как же она устала от лжи и интриг! Да подавись Ристана этой короной, только бы дала им с братом жить спокойно. Мечты, мечты…

На диване в гостиной ждали Бален и Мануэль. Оба оживленно о чем-то беседовали, но стоило Шуалейде войти — Мануэль вздрогнул, напрягся и замолк. Правда, тут же улыбнулся и заставил себя расслабиться.

— Узнала что-нибудь интересное? — почти естественно спросил Мануэль, вставая ей навстречу.

— Ничегошеньки, — покачала головой Шу. — У меня такое ощущение, что кругом глухая стена. И наша победа на совете никакая не победа, а так. Чей-то отвлекающий маневр.

— Только не говори, что заразилась хандрой и сейчас мы будем топить тоску в ардо. — Бален фыркнула и передразнила Кая: — Ах, как я страдаю! Ах, какой я несчастный, никому не нужный, никем не любимый король! Почитайте мне скорее оду!

— Ба-аль, — невольно улыбнулась Шу. — Боюсь, времени на хандру у меня нет. Мануэль, ты готов?

— Как верный вассал, моя прекрасная Гроза, я готов всегда, — чуть натужно, но уверенно заявил Мануэль. — Я доверяю тебе.

От его безусловного доверия Шуалейде стало немножко не по себе. Это Мануэлю она кажется чуть ли не всемогущей, а на самом деле — она лишь наивная недоучка, способная действовать лишь на голой интуиции. Потому что каким бы дру Бродерик ни был великим ученым, в менталистике он не смыслил ровным счетом ничего. Даже подходящих книг посоветовать не мог.

И Энрике не мог. Его познания в менталистике ограничивались использованием некоторых артефактов.

Помочь был способен лишь Бастерхази. Какая ирония! По-настоящему исцелить Мануэля мог бы лишь тот, кто виноват в его кошмарах.

— Вот и хорошо, — изображая уверенность, которой не ощущала, кивнула Шу. — Садись, расслабься и закрой глаза. Бален будет ассистировать.

Ага. То есть попробует меня остановить, если все покатится ширхабу под хвост.

— У тебя все получится. Вчера же получилось, мне стало намного лучше.

В этом был весь Мануэль. Шуалейда собирается ставить на нем эксперименты, и он же ее и подбадривает. Правда, все еще не может спокойно находиться с ней рядом, не говоря уж о прикосновениях.

— Ну, теперь спи, Маноло…

Через час, пролетевший как минута, Шуалейда устало откинулась в кресле и попросила воды. Сил не было даже призвать кружку. Тончайшая работа с воспоминаниями, да еще постоянный страх ошибиться и покалечить Мануэля еще сильнее вымотали ее совершенно. Но зато самые травматичные картинки в его разуме поблекли, изрядную часть боли и страха удалось выцедить по капле и убрать, а образ самой Шу в этих картинках стереть и заменить на некое смутное пятно.

Вот только Шу не была уверена, что этого достаточно. И что если она полезет глубже в его подсознание, не сделает хуже. Все ж опыта у нее — ноль.

Отпив холодной воды из поданной Бален кружки, она снова прикрыла глаза и велела Мануэлю:

— Иди к себе и поспи часов двенадцать.

— Слушаюсь, моя госпожа. Ты сама как?

Мануэль героически заставил себя погладить Шу по голове. Через больно, страшно и не могу. Очень коротко и тут же отдернув руку.

Проклятье!

— Ни ширхаба у меня не вышло. Прости, Маноло.

— Выйдет. Не все так сразу.

— Мне приятно, что ты в меня веришь.

— Конечно, верю. В кого мне верить, если не в тебя? Ты дважды спасла меня, ты помогла мне развить и усилить дар так, как я и не мечтал. Я всегда буду верен тебе, что бы ни случилось.

— Вот и хорошо. — Шу резко встала, глянула непроизвольно отшатнувшемуся Мануэлю в глаза. — Раз ты верен мне, то сегодня же поедешь в Метрополию. Я лично напишу шеру Майнеру и попрошу, чтобы он занялся тобой.

— Но, Шу, оставить тебя в такое сложное время? Я не могу!

— Можешь, Маноло. — Шу нахмурилась. — Пойми, ты сейчас слишком уязвим. При том, как ты реагируешь на меня и даже на изготовленную мной защиту, ты — потенциальное оружие Бастерхази. Ты готов поручиться, что завтра он не влезет тебе в голову и не заставить сделать что-нибудь…

Тяжело сглотнув, Шу умолкла. Представлять, что Мануэль мог бы сделать под влиянием темного шера с его-то полувековым опытом интриг и злодеяний, не хотелось.

— Ты не доверяешь мне больше? — тоже нахмурился Мануэль.

— Доверяю, но… ты говоришь, я дважды спасла тебя, Маноло. Но мне пришлось спасать тебя только потому, что ты пострадал из-за меня. Оба раза.

Она упрямо задрала подбородок, ожидая закономерного вопроса: почему это в первый раз он пострадал из-за нее. Но Мануэль ее удивил. Он невесело рассмеялся и спросил совсем не то, что она ждала.

— А если бы ты не устроила то представление с моим убийством и воскрешением, то какая судьба бы ждала сына предателя? Шу, пусть я не великий шер, но ведь не дурак же. Тем более я уже довольно хорошо знаю и тебя, и Зако. Он слишком хороший боец, чтобы так глупо ошибиться. А ты могла бы вылечить нанесенную им рану за полсекунды. Что и сделала, не так ли?

— Так, — пожала плечами Шу. — И давно ты знаешь?

— Да как-то постепенно дошло. Но не вчера. До того как я принес тебе клятву верности.

— И ты мог любить…

— …любить тебя еще сильнее, потому что я восхищаюсь тобой. Принцесса, не умеющая рассчитывать на пять ходов вперед — не принцесса, а прекраснодушное недоразумение.

— Наба…

— Да, я Наба, — усмехнулся Мануэль. — И я служу тому, кто не просто носит фамилию Суардис, а тому, кто достоин любви и верности. Тебе, Шуалейда.

— Мне повезло с тобой, Мануэль. Но ты все равно поедешь в Метрополию к лучшему менталисту. Потому что ты очень нужен и мне, и Каетано. Здоровым. Ты понял меня?

— Да, моя госпожа, — неохотно склонил голову Мануэль. — Я постараюсь вернуться как можно скорее. Обещай, что будешь часто зеркалить мне. Прогнать меня и оставить без уверенности, что с тобой все хорошо — слишком жестоко. Даже для наводящей ужас Зуржьей Погибели.

Шу фыркнула.

— Новый титул?

— Ну что ты. Старый. Один из сотни. Тебя уважают до… э…

— Он хотел сказать «до усрачки», но постеснялся ранить твои нежные ушки, — прокомментировала Бален.

— Ладно, сойдемся на том, что просто уважают. Маноло… — Шу с трудом подавила порыв коснуться его стихийными потоками. Так, как привыкла за эти месяцы. — Я буду по тебе скучать.

— Хочется надеяться, что у тебя найдется время для скуки. Но не очень-то верится.

— Все. Иди. Сейчас же поезжай! И за час до полуночи будь на связи. Я хочу быть уверена, что тобой не поужинало Хиссово отродье.

— Подавится. — Мануэль отсалютовал шпагой и поклонился, не делая даже попытки поцеловать ей руку или обнять. — До скорой встречи, моя принцесса.

Мануэль ушел, гордо расправив плечи. И только когда дверь за ним закрылась, Шу позволила себе выдохнуть и устало зажмуриться.

— Баль, вызови шера Убеду. Мне нужно…

— Уже вызвала. Наверняка уже прибыл. Но ты уверена, что это необходимо? Шу, может быть…

— Не может, — отрезала Шу. — И нет, я не буду одалживать у тебя Энрике.

— Ну и зря, Энрике бы помог тебе восстановить баланс.

— Нет, я сказала. Еще не хватало брать в любовники мужа единственной подруги.

Бален только передернула плечами и перевела тему:

— Тебе письмо и подарок. Вон, на столе.

При слове «письмо» Шу вздрогнула. Дайм, пусть это будет Дайм!

Она призвала письмо и разочарованно вздохнула. От полковника Дюбрайна по-прежнему не было ни слова. Зато на розовом, надушенном вербеной конверте красовалась подпись Виолы Ландеха. Шу чуть не отбросила бумажку прочь, но, поймав укоризненный взгляд Баль, развернула и начала читать старательно выведенные буквы с завитушками.

— Боги, она и писать-то толком не умеет, — сморщилась Шу, скомкала лист и бросила на пол. — Подумать только, она надеется, что я приму ее в семью, потому что она, видите ли, любит Каетано! Она, видите ли, постарается быть ему достойной и верной женой! Она, видите ли, желает показать мне свою любовь и дарит самое лучшее, что у нее есть! Как думаешь, что?

— Голову папаши в пряном маринаде, — флегматично отозвалась Бален.

— Ки-ису! — выплюнула Шу. — Котеночка, ширхаб его подери! Пушистенького, модненького котеночка! Злые боги, как мне не хватает Морковки, она бы съела этого котеночка вместе с глупой коровой!

— Вот этого котеночка? — Бален покопалась в складках юбки и извлекла двумя пальцами за шкирку белый комок меха с ярко-голубыми глазами. Комок открыл розовую пасть и пискнул. — Прелесть, правда?

— Пре-елесть, ути-пусечки! — Шу передернулась. — Вот только котика по имени Ландеха мне не хватает. Выкинь.

— Еще чего. Именно белого пушистого котика тебе и не хватает.

Бален кинула растопырившего лапы котенка Шуалейде. Он приземлился на юбку, вцепился всеми когтями и полез вверх. Шу помянула ширхаба, сняла звереныша с платья и оглядела, держа на вытянутой руке.

— А если сделать из него мантикора? Новая модная порода… Или хоть крылья ему вырастить…

Размышления Шуалейды прервала открывшаяся дверь.

— Кастелян Гнилого Мешка, бие Убеда, по повелению вашего высочества, — объявил гвардеец, за плечом которого маячил невзрачный человечек в коричневом сюртуке с лоснящимися рукавами.

— Очень вовремя. Пусть войдет, — кивнула Шу.

Глава 10. Зелье

Гражданское правосудие всегда, без исключений, осуществляет шер-менталист как минимум категории 3-. В случае, если истец или ответчик считают решение суда безосновательным или противоречащим закону, они могут подать апелляцию в Королевский суд. В случае неоправданной апелляции приговор ужесточается и присуждается выплата штрафа.

Дела шеров 3 категории и выше всегда, независимо от вида правонарушения, рассматривает Королевский суд. В спорных случаях привлекается полпред Конвента.

Новое Шерское уложение

24 день ласточек. Суард

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Проводив брата на задание, Стриж вознамерился поспать еще часа три — вставать до рассвета он считал вредным для здоровья и неподобающим истинному музыканту. Но, едва Стриж успел забраться под одеяло и закрыть глаза, в дверь просунулся Хомяк.

— Мастер Стриж, наставник зовет.

Стриж быстро натянул рубаху, штаны и мягкие сапоги, сунул за пояс пару ножей и связал отросшие до плеч волосы в хвост. Через минуту он уже входил в кабинет на втором этаже.

— Светлого утра. — Наставник оглядел его с ног до головы. — Садись.

Сев на стул, Стриж настороженно смотрел, как наставник наливает в бокал густую жидкость из бутылки бурого стекла. Зелье пахло корнем волчьей сыти, горечавкой, мускусом и еще десятком знакомых по аптеке Альгафа веществ. Проще говоря, опасно пахло.

— Пей, Стриж, — велел наставник, встав над ним и протягивая бокал.

На миг показалось, что в тоне его мелькнуло то ли сожаление, то ли сочувствие… От запаха зелья кружилась голова, кишки пытались завязаться узлом, а сгустившаяся по углам Тень звала немедленно нырнуть в нее и бежать, не останавливаясь.

— Что это? — Он поднял глаза. — Зачем?

— Ты должен выпить, — мягко приказал Мастер. — Это твой заказ.

Резко разболелась голова, подкатила тошнота, но Стриж, преодолевая сопротивление тела, взял бокал и поднес ко рту. Глянул на Мастера: точно надо? Тот кивнул.

Задержав дыхание, Стриж влил в себя обжигающую отраву. Мелькнувшую мысль о том, что если это зелье убьет его, он не сможет больше защищать Ориса, он отогнал: Мастер лучше знает, как должно поступать. И если он скажет, что Стриж должен умереть, так тому и быть — но наверняка это не так. Не станет Мастер убивать сына… Ведь не станет!

— Ты сам поймешь, как верно исполнить волю Хисса, мой мальчик, — послышалось сквозь туман, рука отца легла на голову. — Ты справишься и вернешься.

— Вернусь, — кивнул Стриж. Мысли путались, он уже не понимал, где он, куда его несет мутный поток и почему вдруг стало так темно.


Темные волны забытья качали его, подбрасывали и вертели. Волны шептали и кричали на разные голоса. Время от времени казалось, что он разбирает слова:

— Себастьяно бие Сомбра, вооруженное ограбление, пожизненно на рудники… ага… Распишитесь здесь… в кузню его…

Вдруг из волн выметнулись щупальца кракена, схватили за шею — жестко, больно — и потянули на дно. Стриж рванулся вверх, показались багровые звезды, пахнущий разогретым металлом воздух обжег горло. Стриж закашлялся.

— Очнулся? Рановато.

Волны снова подхватили его и куда-то понесли: вниз, глубже и дальше от воздуха, к неведомой опасности. Мерещились лестницы, переходы, затхлая сырость, запах немытых тел и хищных крыс.

— …куда его? — словно прорезал темноту незнакомый голос.

Стриж дернулся: опасность, бежать! Но вязкие волны дурмана обволакивали и не пускали.

— Тащи вниз, к каторжанам и висельникам, там разберутся, — равнодушно ответил другой.

И снова — лестницы, сырость и голодные крысы. В багровом мраке качаются смутные тени без лиц: убийцы? Скрипит металл. Кто-то толкает в спину, волны захлестывают кислой вонью немытых тел. Сипят:

— …и так тесно, начальник!

— Цыц, мясо! Не шуметь!

Хлопнула дверь, заскрежетали засовы. Волны качнули последний раз, захлестнули животным страхом и замерли, оставив Стрижа шататься в попытках вернуть равновесие и понять — откуда придет смерть?

— Кто это к нам пожаловал?

— …какая цыпочка! Глянь, как хочет прилечь!

Кто-то захохотал с присвистом и схватил Стрижа за плечо, заставив дернуться. Чьи-то еще руки зашарили по нему, ощупывая и обыскивая. Тело не слушалось, отравленное зельем. От ужаса, беспомощности и вони кишки снова завязались узлом и полезли наружу, тени и голоса закружились, то удаляясь, то приближаясь. Из клубка змей, поселившихся в животе, поползло шипение: опасность — всех убить!

— Шыпошка-то рашборщивая, — вторил сип снаружи.

— …смотри, Убеда шкуру спустит!

— Пошел он! Хоть развлечься напоследок.

— А терять-то что? Или на рудники, или к колдунье на мясо!

Мясо для колдуньи? Нет! Обойдетесь! Убить всех!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сквозь обрывки фраз и горькую тошноту начали проступать ощущения: холодный камень под животом и щекой, тупая боль в стянутых за спиной запястьях, сырость… чужие руки, вцепившиеся в разведенные лодыжки, руки на ягодицах… Какого шиса он тут делает?!

— Милашка, беленькая, — пробормотал не то рыбак, не то докер, пахнущий несвежей рыбой и мочой, и схватил Стрижа за нос. — Открой ротик, киска!

— Ша, кр-рветки. Шнащала я!

— А чо сразу ты?

Тошнотное зелье булькало желчью в горле, тело горело от отравы, страх сменялся яростью загнанного зверя. Стриж рванул руки из веревок, но связали его на совесть.

— Горячая штучка, — заржал один из каторжан.

Смрадная камера качалась, рожи расплывались и двоились. Но тело уже почти слушалось — а развлекать приговоренных вместо шлюхи Стриж желал еще меньше, чем сдохнуть.

«Хисс! Отец мой! Зачем ты послал меня сюда? Что я должен сделать?» — мысленно заорал он, пытаясь дотянуться до Тени.

Хисс не откликнулся. Вместо него отозвался дурманный страх: «отымеют и раздавят, как крысу».

«Ткач боится швали. Видел бы наставник», — одернул Стриж сам себя, ухватился за росток злости — и волна ярости смыла отраву, прояснила мысли.

На мгновенье Стриж обмяк, словно обморочная девица — тут же хватка на ногах ослабла, а вонючая рука полезла ему в рот. В следующий миг Стриж со всей силы сжал зубы, лягнул тех, кто его держал, сбросил запутавшегося в штанах шепелявого и вскочил, выплевывая откушенный палец.

Висельники отпрянули с матом и воем. Мгновения их замешательства Стрижу хватило, чтобы прислониться спиной к стене и оглядеться в тусклом свете, проникающем сквозь зарешеченное окошко в двери. Клетушка пять на пять шагов, мокрые неровные стены, шестеро оборванцев с грубыми кусками железа на шеях. Такая же железка мешала дышать и Стрижу. Двое бандитов валялись на полу — один зажимал окровавленную руку и скулил, второй корчился, не в силах вздохнуть.

«Гнилой мешок, камера «счастливчиков», который смертный приговор заменили на рудники. Рабский ошейник. Хисс, зачем я здесь?»

Тени по углам словно насмехались: шевелились, корчили рожи, но ускользали, оставляя после себя желчный вкус проклятого зелья.

«Что я должен сам понять? Ну, наставник, удружил!»

— Ах ты… — прошепелявил самый мелкий и жилистый, подтягивая штаны.

— Что, я тебе все еще нравлюсь? — ухмыльнулся Стриж и еще раз сплюнул чужую кровь. — Ну, иди ко мне, детка, развлечемся.

— Вали сучонка!

И все шестеро разом бросились на него.

Стриж встретил жилистого ударом ноги в пах, еще одного боднул в лицо. Но их было слишком много, руки связаны, а Тень по-прежнему не давалась. Его свалили на пол, чья-то нога, к счастью, босая, врезалась в ребра. Посыпались удары вперемешку с проклятиями…

Но, услышав звуки потасовки, вмешались тюремщики.

— Стоять, ублюдки! По стенам! — заорал злой бас.

Каторжане опомнились и отпрыгнули от Стрижа. Загремели замки, дверь распахнулась, впустив свет факелов, троих солдат со взведенными арбалетами и кастеляна Гнилого Мешка, щуплого человечка с козлиной бородкой и быстрыми глазами.

— Ублюдки, попортили товарный вид, — протянул кастелян, оглядывая заключенных и тюремщиков.

Стриж, сжавшись на полу, смотрел, как кастелян открывает медную флягу, взбалтывает, наклоняет. Внутренности скрутило жаждой: воды, вымыть отраву! Но кастелян лишь раз плеснул ему в лицо, едва смочив горящие губы.

— А вы зачем сунули парнику к этому отребью, шис вас задери? — рявкнул кастелян на солдат.

— Так эта, бие Убеда… — замямлил бородатый, квадратный тюремщик, на голову выше начальника. — Приказа-то не было…

— Разгильдяи безмозглые, — почти ласково отозвался кастелян и бросил Стрижу. — Что разлегся, вставай.

Солдаты навели арбалеты на Стрижа. Он медленно поднялся, путаясь в болтающихся на одной ноге штанах и обрывках рубахи. Выпрямился, не обращая внимания на резкую боль в ребрах — трещина, если не перелом — и взглянул на кастеляна сверху вниз. Может быть, цель — Убеда? Нет, вряд ли… наверняка нет, чтобы его убить, не нужно таких сложостей. Но кто? Что?..

Мысли путались, неправильный страх, отдающий ядовитым зельем, свернулся внутри, ожидая… чего? Что за дрянь влил в него наставник, что не позволяет ступить на тропу Тени?

Кастелян одобрительно кивнул и велел солдатам:

— Вывести этого. Дернется — стрелять.

Сам вышел за дверь, Стриж следом, провожаемый злобными взглядами висельников и настороженными — солдат. Он оказался в глухом конце широкого коридора, по сторонам которого виднелись ряды дверей.

— Стой. Дурить не будешь? — спросил Убеда, и, получив кивок, подозвал одного из солдат, покрупнее. — Напои его, умой и приведи в порядок.

Стриж прислушивался к шороху крыс в стенах, стараясь не поддаваться дурману — тот твердил, что крысы опасны, крысы сейчас набросятся и сожрут — и ждал, пока солдат поправит ему штаны, сдерет остатки рубахи и, намочив их из фляги, протрет лицо и ссадины на плечах и груди. Его напоили — горькой, теплой водой, отдающей гоблиновой травкой.

После первого же глотка Стриж забыл про крыс, зато его разобрало веселье. Товарный вид, с ума сойти! Наставник решил продать мастера теней! Уж не придворному ли магу? Вот забавно! Убийца пополнит его коллекцию редких зверушек… Или темной принцессе — приговоренные говорили про колдунью… Не зря же ходят слухи, что последние месяцы виселица пустует и рудники недосчитываются рабочих рук… Их всех ест прекрасная принцесса Шуалейда! Ха! Они же невкусные! Как смешно!

Кажется, он смеялся, а может, смеялись солдаты, которые вели его вверх по лестницам и запихивали в облезлый возок без окон. Мгновение во дворе Гнилого Мешка Стриж потратил на единственный взгляд на небо. Тяжелое, пасмурное, лишь далеко-далеко на севере сквозь прореху в тучах падали на землю золотые лучи. А над Гнилым Мешком небо плакало от смеха — мелкими, как пыль, сладкими каплями.

Дороги и какого-то парня, едущего вместе с ним, Стриж не видел и не помнил. Мир снова кружился в темном водовороте, лишь иногда в нем всплывали то брат, то кастелян, то наставник.

«Выберусь, убью», — кого убьет, зачем убьет, Стриж уже не понимал.


Из бредовых видений Стриж вынырнул, только когда его вытолкнули из кареты на холодный и мокрый камень внутреннего двора Риль Суардиса. С неба лило. Вокруг стояли, нацелив арбалеты, шестеро солдат и кастелян. Рядом со Стрижом мялся еще один смертник, перепуганный парень лет шестнадцати, тонкий, изящный, с ухоженными руками шулера. Над ними возвышалась башня Заката: буйство синих и лиловых молний, текущих между небом и землей. Стриж завороженно смотрел на нее, не понимая, дрожит он от ужаса или от восхищения смертельно опасной красотой.

— Очухался? — кастелян заглянул ему в лицо, покачал головой и протянул руку в сторону. Тут же один из солдат вложил в нее флягу. — Пей скорей. Ее высочество ждет.

На этот раз была просто вода. Сладкая, чистая вода. На миг даже показалось, что она вымыла из тела отраву…

«Ответь, Хисс, отец мой, цель — Шуалейда?! — Стриж прислушался к Ургашу внутри себя, но не услышал ничего. — Придворный маг? Король? Шис дери, гильдия не берет заказов на коронованных особ!»

Хисс молчал, словно не слышал своего слугу. Зато во весь голос орала паника: его продают сумасшедшей колдунье, размазавшей по скалам орду зургов, упырице, пожирающей каторжан на завтрак.

«И наставник хочет, чтобы я убил ее и вернулся. Или — что-то украл у нее? Проклятье. Нельзя было сказать прямо, что я должен делать?!»

— Не вздумай дурить, мальчишка. Тебе повезло, если угодишь ее высочеству, получишь свободу, — сказал кастелян и обернулся к солдатам. — Если дернется, стрелять по ногам. Ее высочеству он нужен живым, но не обязательно целым.

Холодная дрожь, холоднее сыплющейся с неба мороси, пробила Стрижа вместе с пониманием: чего бы ни хотел от него наставник, уже не важно. Хисс не откликается, тропы Тени ускользают, бежать можно только в Бездну, зато вот она, башня Заката. Он должен войти в логово колдуньи и вернуться. А для этого придется убедить ее оставить его в живых, подобраться на расстояние удара — и убить. Живым и в здравом рассудке она пока еще не отпускала никого.

Убить сумрачную принцессу. Прекрасную Шуалейду.

Какая ирония. Ведь он почти влюбился в нее, увидев впервые на празднике Каштанового цвета. Каждый полумесяц приходил к старому грабу, смотрел на башню Заката, любовался и мечтал о любви принцессы-грозы. Ну вот тебе, мастер Стриж, принцесса. Кушай, не подавись.

— Стоять, — приказал арбалетчикам Убеда перед высокими дверьми в полыхающую синим и фиолетовым Бездну. Показалось, башня смотри сотней разноцветных глаз. — А вы идите за мной.

«Твой выход, Стриж. Убеди ее, что ты — безобидный менестрель и нужен ей живым. Хоть она и колдунья, но всего лишь женщина. Играй на совесть!»

Пропев про себя умну отрешения, Стриж очистил разум от всех мыслей и эмоций, и, не дожидаясь толчка в спину, перешагнул порог башни Заката.

Глава 11. Подарки из Ургаша

Смертный приговор, утвержденный Гражданским судом, может быть заменен на пожизненные каторжные работы, назначаемые по усмотрению местной власти, так-то: добыча полезных ископаемых, строительство дорог, прокладка тоннелей и т. п. Также контракт на исполнение смертного приговора может быть выкуплен истинным шером категории дуо и выше. В данном случае шер, выкупивший контракт, берет на себя все гарантии того, что приговоренный полностью безопасен для общества. Каким образом шер этого добьется, остается на усмотрение шера. Смертник, чей приговор выкуплен, находится в статусе раба. В случае бегства от шера, владеющего его контрактом, раб должен быть либо возвращен владельцу, либо убит во исполнение изначального приговора. Шер, владеющий контрактом, имеет право распоряжаться жизнью и смертью приговоренного, а также отпустить его на свободу. Однако если приговоренный нарушит закон снова, шер понесет наказание, соразмерное правонарушению, вплоть до смертной казни.

Новое Шерское уложение

24 день ласточек. Риль Суардис

Шуалейда

— Кастелян Гнилого Мешка, бие Убеда по повелению вашего высочества, — объявил гвардеец, пропуская в покои Шуалейды невзрачного человечка и волну отчаяния со страхом.

Шуалейда бросила котенка на диван и отвернулась к окну. Усталость и безнадежность последних дней вдруг навалились, пытаясь согнуть плечи. Глубоко внутри зашевелился привычный голод, а вместе с ним — совесть. Стоит ли снова пугать каторжников? Сейчас это не необходимость, а всего лишь потакание собственным слабостям. Хочется выместить злость и обиду, почувствовать чужой ужас и свою безграничную власть… какая гадость! Она ведет себя хуже, чем Бастерхази!

— …лучший товар для вашего высочества…

— Пойдите вон, — резко обернувшись к дверям, оборвала она кастеляна.

Бие Убеда осекся на полуслове, а сама Шу замерла, не окончив жест.

Там, у дверей, сияло золотом сокровище. Редчайший дар. Золотой свет, опутанный жемчужными и антрацитовыми нитями, словно сетью, бился в такт ее сердцу, вдруг подскочившему к самому горлу. Сквозь плотный кокон — редчайшего дара искусства с проявленной кровью сразу Хисса и Райны — виднелся молодой мужчина, полуголый, связанный, избитый и грязный. Он стоял на коленях, мокрые соломенные волосы падали на лицо, не позволяя разглядеть глаз. Нестерпимо захотелось дотронуться, почувствовать ладонями тепло его кожи и дивной магии. Светлой, несмотря на черные нити в его ауре: идущее от него сияние было чистым благословением Райны.

«Мое! Хочу!» — заверещала голодная пустота внутри.

— Ваше высочество… — начал кастелян, но Шу махнула рукой: молчать.

Что это? Ловушка? Подарок богов? Ошибка? Или… Нет, никаких «или». Светлый шер искусства не может быть убийцей. Надо немедленно исправить недоразумение!

«Еще как может, — напомнила голодная пустота, — вспомни, сколько крови на руках у полковника Дюбрайна. А вспомни светлого шера Люкреса Брайнона? Он ли не убийца? Этот шер — мой! Моя законная добыча!»

Да нет же, наверняка нет! Нельзя думать о незнакомых шерах плохо, нужно сначала разобраться во всем, убедиться в ошибке — и отпустить его.

«Нет! Мое!» — заплакала голодная пустота, и Шу вздрогнула от боли: показалось, что у нее отняли что-то очень дорогое и важное. Но она сжала зубы и шагнула к дверям, намереваясь немедленно освободить светлого шера от веревок — боги, он же совсем не владеет собственным даром! Нити жизни и смерти так плотно переплелись, связывая золотую сердцевину магии искусства, что он, наверное, и не знает, что он истинный шер. Иначе не позволил бы надеть на себя ошейник смертника.

Запутавшаяся в сумбуре голода и собственных мыслей Шуалейда сделала еще шаг к нему и вдруг поняла: его страха не слышно! Ни страха, ничего — золотой кокон ограждает разум и эмоции шера.

— Кто это? Откуда? — спросила она у бие Убеда, мимолетно удивившись металлическому звону своего голоса.

Кастелян вспыхнул ужасом и попятился, но начал:

— Себастьяно бие Сомбра, приговорен к смерти за грабеж и убийство, второй — Сайфуддин бие Насух, мошенничество и шулерство…

Второй смертник — Шу только сейчас заметила его — задрожал, съежился и заскулил. А шер… шер наконец поднял на нее взгляд, и его природный ментальный барьер прорвался, сметая глупые и неважные слова кастеляна.

На Шуалейду хлынуло изумление. Восторг. Любопытство. Надежда. И ни следа страха или неприязни — наоборот, синие глаза шера звали: подойди, дотронься!

«Мое! Мое-е!» — захлебнулась отчаянным криком пустота внутри.

«Мое», — согласилась Шуалейда и приблизилась к шеру: не касаясь пола, безумным видом вгоняя бие Убеду и второго раба в панику… Да плевать на них, на все плевать! Она нашла сокровище!

Она коснулась спутанных прядей. На миг показалось, что нити светлого дара обвивают руки, поднимаются, оплетают ее всю — нежно и горячо, словно поцелуи любовника. И ее усталость вместе со злостью на весь мир тают, она сама наполняется светом и предчувствием счастья…

«Идеальная совместимость дара», — подумалось почему-то «лекционным» голосом дру Бродерика.

И тут же голосом Дайма: «Драконья кровь слишком большая ценность, чтобы разбрасываться ею. МБ принимает в свои ряды не только чистых душой, наивных светлых юношей. Иногда от бывшего убийцы или мошенника пользы даже больше, он не боится запачкать руки и понимает, как мыслит другая сторона. Умеренный цинизм, моя Гроза, необходим не только при моей работе, но и при твоей. Как ни крути, а мы с тобой в чем-то коллеги».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Улыбнувшись горько-сладкому воспоминанию, — драгоценные крупицы счастья, подаренные ей Даймом, она будет бережно хранить и с любовью перебирать еще очень долго, возможно, всю жизнь, — Шу провела ладонью по волосам золотого шера, подняла его лицо за подбородок. В синих, как разряды молний, глазах сияло восхищение, смешанное с азартом и желанием. Его левая бровь была рассечена, под светлой кожей скулы наливался синяк, на разбитых губах запеклась кровь.

Шу вздрогнула от удовольствия, почувствовав одновременно его желание и боль: треснувшее ребро, затекшие от веревок руки, ушибы и ссадины. Она судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы: боги, как же сладко! Оттолкнула его, заставив опустить голову.

Подумала отсутствующему Дайму: я знаю, ты поймешь. Ты сам учил меня не страдать попусту, а действовать. Использовать все возможности. Вот она, моя возможность сохранить здравый рассудок. И принять то, что ты выбрал не меня, а Бастерхази.

Я дам шанс и себе, и золотому шеру. Не как наивная девочка, чистая душой. А как принцесса Суардис, Зуржья Погибель и Хозяйка Ветров.

И как принцесса Суардис, я позабочусь и о втором смертнике. Он — тоже мой подданный.

Она бросила опасливо мнущемуся у дверей кастеляну:

— Беру.

Тот вздрогнул и пробормотал:

— Благодарю, вашсочство…

— Обоих. Счет казначею, — велела Шу и забыла о кастеляне и всем прочем мире.

Кроме золотого шера.

Она снова коснулась его макушки и замерла: казалось, сквозь пальцы струится утреннее солнце, что ее ласкает и согревает ветер, пахнущий луговыми травами. Чудо, настоящее чудо!

Отдавать истинного шера в рудники — несусветная глупость и расточительство. Тереть ему память — тоже. Но и отпустить его, простить все, что он натворил — тоже нельзя. Суардисы всегда славились справедливостью. А значит… значит… Она даст ему шанс искупить преступления верной службой. Присмотрит за ним. Испытает его. Ведь просто дать ему помилование и свободу несправедливо и опасно. Если он хочет начать жизнь с чистого листа, пусть докажет, что достоин. Что готов забыть преступное прошлое и стать верным слугой Суардисов.

И Шуалейда никогда ему не напомнит о прошлом.

Запустив пальцы ему в волосы, Шу побудила барда поднять взгляд.

— Хочешь забыть о прошлом и получить новую жизнь? — спросила она, и башня Заката зашелестела сотней голосов:

— Хочешь?..

— Хочешь?..

— Да, хочу, — восторженно глядя на Шу, ответил золотой шер. Искренне. От всего сердца. В этом Шуалейда могла бы поклясться собственным даром. — Моя прекрасная принцесса, — добавил он.

От звука его голоса Шуалейду пронзило наслаждение. Изумительные, волшебные обертоны! Завораживающие!

Завораживающие… о боги… истинный бард! Нет-нет-нет, она ни за что его никому не отдаст. Раз уж Двуединые ниспослали ей подарок, она с благодарностью его примет.

Шу осторожно провела ладонью по его мокрой щеке. Коснулась пальцами губ и вздрогнула от жаркого удовольствия: он прижался лицом к ее ладони, потерся губами и вздохнул, словно прошептал ее имя…

Все благие намерения, все правильные мысли из головы, оставив затягивающую, манящую теплом и негой пустоту. И в этой пустоте Шу кружилась и качалась, словно в морской пене — может, миг, а может, вечность, она не знала и не хотела знать.

— Ваше высочество! Шуалейда! — вдруг ворвался в наваждение сердитый голос Бален. — Шу!

Вздрогнув, она вынырнула в реальность и встретилась взглядом с синими, затуманенными и растерянными глазами золотого шера. Он тоже вздрогнул, словно и его вытащили из блаженного забытья, и вдруг улыбнулся — радостно, удивленно.

— Шу! Что ты делаешь? — потребовала ответа Бален.

Она, наконец, перевела взгляд на подругу.

— Что должно, — уверенно ответила Шу.

— Ты не собираешься развязать нашего гостя? — Баль развела запястья, словно освобождаясь от веревок.

— А… точно!

Она и забыла, что на светлом шере веревки. Ведь это просто веревки, их сбросить — всего лишь пожелать. Ей придется привыкнуть к тому, что он совершенно ничего не умеет. И, конечно же, научить его. Они будут изучать магию вместе, это… это так здорово!.. так горячо!..

Шу окатило жаром предвкушения, она уже представила — как это будет, сплетаться эфирными потоками, быть одним целым… ох. Кажется, она торопит события.

— Вставай, — велела она, снова касаясь горячей щеки и с удивлением обнаруживая, что кровоподтека нет, бровь цела.

И ребро она исцелила, сама того не заметив — и не потеряв ни капли энергии. Напротив, она чувствовала себя полной сил, словно не лечила, а играла с каторжником в «ужасную колдунью». Только в этот раз все было иначе — все равно как если бы вместо жирной баранины она ела фруктовое суфле.

Вот она, совместимость дара. Бастерхази был кое в чем прав: ей срочно нужен подходящий любовник. И она его нашла.

Золотой шер поднялся, оказавшись выше Шуалейды на ладонь. Он по-прежнему не отрывал он нее взгляда и едва заметно улыбался — доверчиво, восхищенно и без малейшего страха.

Шу провела ладонью по его стянутым за спиной рукам, отмечая, как крепко и мудрено его связали. Словно опасного головореза. Смешно! Как будто веревки могут остановить истинного барда.

— Ну здравствуй, мой светлый шер, — сказала она, отбрасывая веревки прочь.

— И вам светлого дня, ваше высочество, — удивленно ответил он, склоняя голову.

Глубокий, мягкий баритон обволакивал, откликался дрожью в животе. Таким голосом надо петь серенады и признаваться в любви. О да, серенады, дар искусства…

Ощущение близкой опасности обожгло льдом, заставило напрячься — и прояснило мысли.

А ведь он вполне себе пользуется даром, пусть и неосознанно! Всего пара слов, и она тает, как шербет на солнце! Так она забудет обо всех своих намерениях, и вместо испытания он сразу получит… да все что пожелает он получит, едва назовет ее по имени.

Нет уж.

Она быстро приложила пальцы к губам золотого шера и велела:

— Молчи.

Безымянный шер (его имя, названное бие Убеда, Шуалейда прослушала) недоуменно улыбнулся, но промолчал. Зато взял ее руку в свою и поцеловал пальцы. Горячо-о… Боги, как же горячо! И совсем не хочется думать, какая опасность ей угрожает рядом с истинным бардом. Да какая опасность, в самом-то деле! Она — могущественная сумрачная колдунья, рядом с ней он, что котенок.

Нет. На котенка он не похож. Скорее уж тигр. Молодой, полный сил тигр… нет, все же не взрослый тигр — слишком тонкий, изящный, еще не заматеревший. Тигренок-подросток.

— Я буду звать тебя Тигренком, — сказала она и с удовлетворением отметила, что ощущение близкой опасности ослабло. — Чш-ш, молчи.

Шу снова коснулась его губ, накладывая заклятие. Тигренок кивнул, принимая условия, и взбудораженные эфирные потоки утихли.

— Шу? — растерянно спросила Бален, так и застывшая посреди гостиной.

В одно это слово уместилось и удивление поведением подруги, и возмущение тем, что на шере все еще рабский ошейник, и требование немедленно прекратить его мучить.

— Проводи Тигренка в ванную на втором этаже, — проигнорировав все, велела Шу. — Я сейчас приду.

— Куда девать второго? — Баль кивнула на так и стоящего на коленях полуобморочного шулера.

Сделав пару шагов к мужчине и дотронувшись пальцами до его потного от сраха виска, Шу спросила:

— Готов жить честно?

— Да, вашми… вашсочство! Да! Коне…

— Чш-ш!

Шулер заткнулся, с Шуалейда сделала ему короткое внушение:

— От азартных игр тебя тошнит. От лжи у тебя понос. Тебе нравится помогать людям.

По телу шулера прошла судорога, он резко выдохнул и сорвано прошептал:

— Благодарю, ваше высочество.

Поморщившись — грубая работа, для тонкой остро не хватает знаний и опыта — Шу попросила Бален:

— Отдай его барону Уго, пусть определит на работу.

— Ладно, — хмуро кивнула та, всем своим видом обещая вытребовать ответы на все вопросы, как только они останутся наедине.

— Скоро вернусь, — пообещала Шу и сбежала.

Следовало добыть Тигренку одежду и подумать, что же делать дальше. Намерение дать Тигренку шанс на искупление и новую жизнь безусловно прекрасно. Но как-то Шу пока плохо себе представляла, что именно она будет с ним делать. То есть представляла, но все это было как-то… непохоже на искупление.

Все. Хорош метаться. Хватит того, что я завела себе кота. Тигренок, конечно, не Морковка, зато красивый. Золотой тигр в черную и белую полоску… м-м… а какой он теплый…

Она улыбнулась, вспоминая сладость его дара, и еще раз поблагодарила Двуединых. Она будет ценить и беречь их подарок!

А с недовольством Бален… ну, Бален же умная, она все поймет. Не как Бастерхази. А правильно поймет. Потому что Шу ей все- все объяснит сразу.

Может быть, тогда хоть с Тигренком все получится как нужно, а не как с Даймом и Роне? На этот раз она не станет прятать голову в песок. Она не трусиха. Она — Суардис.


В спорах с самой собой она дошла до так и не разобранной отцовской гардеробной, выбрала Тигренку костюм поскромнее и отправилась обратно. Занятая мыслями, Шу не обращала внимания, куда идет, пока не столкнулась нос к носу с взъерошенной девицей, нагруженной ворохом одежды.

— Не видишь, куда… — начала Шу, осеклась и засмеялась: девица в зеркале засмеялась в ответ. — Ваше высочество сегодня удивительно умны, — пропела Шу, приседая в реверансе. — Спутали зеркало с дверью, забыли, что можно взять все эти сорочки, не выходя из комнаты. Что еще ваше высочество сегодня сделали великого?

«Впали в маразм, — проворчала совесть. — Купили светлого шера, обидели Бален и вот-вот наступите на те же грабли. Ну, будем объяснять все, как есть или опять струсим?»

При воспоминании о том, что получилось в прошлый раз, когда она струсила быть честной, лучезарное настроение померкло. Нет уж, хватит. Потерять еще и Тигренка она не готова. Так что Бален придется выслушать ее и принять факты.

А Шуалейде — надеяться, что после сеанса откровенности она не потеряет единственную подругу.

В гостиной бушевал небольшой ураган. Злость и обида Бален метались по комнате вихрями острого хризолита и волнами темно-еловой горечи. Сама она сидела в кресле лицом к двери, выпрямившись и сжав губы.

— Ну? Ты пришла в себя? — фыркнула Баль, едва Шу переступила порог.

Шуалейда пожала плечами, бросила одежду на пол и опустилась в соседнее кресло.

— Пришла.

— Вот и хорошо. Давай я отнесу одежду, а потом ты его освободишь, — сказала Баль, вставая.

— Нет! Я…

Шу вскочила и нервно схватила первую попавшуюся рубаху, прижала к груди, словно кусок ткани мог как-то защитить ее от неприятного разговора.

Бален посмотрела на нее удивленно и сочувственно.

— Не надо самой. Ты принцесса, а не служанка. Кстати! Тебе не кажется, что сегодня не стоит оставлять Кая одного? После покушения он не в себе. А светлого шера я сама освобожу, ты не волнуйся.

Шу выдохнула, заставляя себя успокоиться и не трусить. Бален права, она зря забыла о Кае. А ведь скоро второе оглашение перед свадьбой. Надо срочно придумать план! Но перед глазами снова золотое сияние, растерянная улыбка…

— Отдай же! — Баль рванула у нее из рук рубаху.

— А? — Шу вздрогнула и потянула белый батист обратно.

— Да что с тобой! Тебя что, Бастерхази околдовал?

При звуке ненавистного имени растревоженные стихии забурили, закружились, и подспудный страх выплеснулся обрывками образов. Тающие в волшебном огне дома и человеческие силуэты; серебряный скорпион на черном алтаре; живое сердце, пульсирующее в колбе; мертвые алые глаза и разметавшиеся по траве седые волосы; падающая на траву земляничная корона Суардисов…

— Нет. — Шу встряхнула головой, отгоняя наваждение… нет, откладывая его в закрома памяти, рассмотреть и обдумать потом. — Никто меня не околдовал. Наоборот, я пришла в себя. Бален, я не отпущу Тигренка.

Баль выпустила рубаху и отступила на шаг.

— Почему?

— Потому что… — Шу запнулась, вздохнула и велела: — Сядь. Мне нужно тебе кое-что объяснить.

Пожав плечами, Бален села. Хмуро уставилась на Шу.

— Хорошо, я слушаю.

— Ладно, я… Мне нужен любовник. Мой собственный любовник, Баль. Не твой муж. И не чужой возлюбленный, как… Дайм.

— В смысле чужой? Он же влюблен в тебя, как мальчишка.

— В меня — как мальчишка, а в Бастерхази — как взрослый мужчина. Дайм сделал свой выбор. Еще тогда… — она скривилась, не в силах даже произнести имени Люкреса.

— Погоди… как? С чего ты взяла? Полковник не мог! — Бален вскочила, сжимая кулаки, метнулась к окну. — Он же светлый, а Бастерхази — чудовище! Полковник Дюбрайн никогда бы не стал доверять этому мерзавцу! Никогда! Ты ошибаешься.

— Я не ошибаюсь, Баль. Я видела их. Они… любят. Оба. Не меня… — закончила она совсем тихо.

— Шу… я не понимаю… — Баль подбежала к ней, присела на корточки перед креслом, взяла руки Шу в свои. — Что ты видела? Наверняка тебе просто показалось…

— Они светились так же, как вы с Энрике. Золото истинной любви. Тут захочешь, не ошибешься.

— Но… Я тоже видела! Вас с полковником Дюбрайном. И золото любви. Ты точно что-то путаешь.

— Не путаю, но это еще не все, Баль. Я не говорила тебе… я струсила, понимаешь? Я боялась, что если скажу, ты не поймешь, обидишься… решишь, что я предала тебя… но… Бастерхази, он… — зажмурившись для храбрости, Шу выпалила: — Он был моим любовником.

Бален молчала.

Шу открыла глаза.

Бален смотрела на нее встревоженно и сочувственно.

— Баль?..

— Зачем, Шу? Нет, я понимаю, он может очаровать кого угодно, он же менталист, но и ты…

— Я любила его, — тихо прервала ее Шу. — Я хотела… мы хотели… вместе. Втроем… — слово «единение» она так и не сказала, было слишком больно. До слез.

— Ну что ты, Шу, не плачь, все хорошо. — Бален обняла ее, прижала к себе. — Ты вовремя поняла, что он такое. Подумаешь, ошиблась, с кем не бывает. И насчет Дайма ты ошибаешься, Дайм любит тебя. Он обязательно вернется, и ты поймешь…

— Что я пойму, Баль? Что между взрослым опытным шером и глупой девчонкой полковник Дюбрайн выберет равного себе? Я уже это поняла. Знаешь, я… я понимаю его. Бастерхази, он… если он любит… он… — Проглотив всхлип, Шу утерла мокрые глаза. — Неважно. Что было, то прошло. И мне надо как-то жить дальше. Без Дайма. И без Бастерхази.

— Что без Бастерхази, я согласна целиком и полностью, — кивнула Баль.

— Ну вот. Я и… я оставлю Тигренка себе. Чш-ш, дослушай, ладно?

— Ладно. Слушаю.

— Он преступник. Не спорь, ты сама знаешь, что это правда. Я тоже думала, что светлый шер не может быть убийцей или насильником, потому что… потому что я была наивной дурой. Не хотела видеть очевидного. Светлый — не значит хороший, темный — не значит плохой. Я могу быть темной…

— Наполовину, — упрямо буркнула Бален.

— Наполовину, — согласилась Шу, — но это не делает меня наполовину плохой. Просто немного сумасшедшей.

Бален лишь фыркнула, но спорить не стала. Даже не сказала вслух: оно и видно, только сумасшедшая легла бы в постель с чудовищем Бастерхази.

— Мне нужен любовник. Мануэль — хороший друг, он чудо и я его очень люблю. Как друга. Но я могу его сломать при любом неосторожном движении. Чуть отпустить контроль, и все. А Тигренок выдержит. Он… он идеально подходит. Почти как Дайм… знаешь, так будет проще. Если у меня будет Тигренок, то Дайм не будет чувствовать себя виноватым за свой выбор. Понимаешь… на самом деле ему только казалось, что он меня любит. Потому что он упрямый. Ты даже не представляешь, какой Дайм упрямый… — Она снова всхлипнула и утерла глаза. — И он ненавидит этого… эту троллью отрыжку. Люкреса. Дрянь эту, чтоб он…

— Чш-ш, не надо рисковать… — Бален сжала ее руку. — Ты же поклялась.

— Хотела бы я об этом забыть. — Шу вздохнула. — Ну вот. Тигренок мне подходит. И он согласен начать все заново. Поэтому я оставлю его себе.

— Ну, почему бы и нет, — пожала плечами Бален. — Он светлый шер, получит Цветную грамоту, дашь ему должность при дворе…

— Осужденному преступнику? За постельные услуги? И окончательно загублю остатки своей репутации. Да и пример для других воров, грабителей и убийц будет просто замечательный. Творите свои темные делишки, а когда вас приговорят к смерти, требуйте встречи с сумасшедшей принцессой — за ваши заслуги она вас помилует, возьмет в постель и наградит шерским званием, а то и поместье какое пожалует.

— Ну, ты преувеличиваешь, — покачала головой Бален.

— Я преуменьшаю. Ты просто представь, что из этого сделают газеты. И не забывай, что за каждым моим шагом следит Ристана. И Бастерхази. Он, знаешь ли, меня ненавидит.

— Насколько я вижу, он пытается тебя вернуть, — покачала головой Баль. — В своей неподражаемо мерзкой манере. Фу.

— Нет. Как бы мне ни хотелось, но нет.

— Хотелось?.. — переспросила Баль.

— Да. Мне очень хотелось. Я была готова простить ему все… да, я знаю. Дура очарованная. Но нет смысла врать себе, правда?

— Смысла нет, но… Шу, ты же не любишь его больше?

— Нет. Я тоже его ненавижу. У нас полная взаимность. Ты же не думаешь, что я могу упасть к ногам того, кто угрожает Каю? Да мне проще полюбить Люкреса, потому что он хотя бы выбирает жертву, которая может сопротивляться. А Бастерхази — беззащитного Кая. Это… это мерзко! Шантажировать меня Каем, ждать, что я прибегу молить его о помощи… он… я бы убила его, если бы могла! Если бы… не Дайм.

— Ох, как у вас все сложно… Но знаешь, а почему бы и не Тигренок? Все лучше, чем это Хиссово отродье. И тебе вовсе не обязательно говорить кому-то еще, откуда он взялся. Скажем, приехал из Скаленцы. Или из Чеславии. Без разницы, откуда, просто…

— Нет. Он останется Тигренком. Я не дам ему свободу. Не сейчас.

— А когда?

— Когда заслужит. Когда я буду уверена, что он не вернется к преступному прошлому. Он должен доказать мне, что искренне раскаивается и готов измениться.

Бален с сомнением покачала головой:

— Ты врешь сама себе.

Шу фыркнула. Пожала плечами.

— Ну, может и вру. Я просто не готова его отпускать. Он — мой, и точка. Или, скажешь, его следует вернуть обратно в Гнилой Мешок?

— Ты боишься, что он окажется таким же шиссовым дыссом, как Бастерхази или Люкрес, — констатировала Бален. — Что если у него будет выбор, уйти или остаться с тобой, он уйдет.

— Нет! Я… я не знаю. — Шу закрыла лицо руками. — Я не знаю, Баль. Я просто хочу быть уверена в том, что он не предаст. Я не дам ему такой возможности, и все.

— Ты знаешь, что я думаю о рабстве, Шу.

— Знаю. Но это не рабство! Нет! Это же не навсегда!

Баль покачала головой.

— Ты главное себе не ври, Шу. Я останусь с тобой, как бы ты ни поступила. Даже если ты заведешь себе десяток Тигрят, Щенят, Барсучат и Утят, даже если ты приготовишь из них рагу и скормишь собакам — я буду с тобой. Но я не хочу, чтобы тебе самой было больно и стыдно.

Шу грустно улыбнулась.

— Спасибо, Баль. И прости меня. Я трусиха, и я, кажется, разучилась доверять.

— Ничего. Научишься снова. Я же научилась? И у тебя получится.

Глава 12. Цирк приехал

Лишь дети Зеленого Дракона держались особняком: увидев, что от смешения стихий кровь ослабевает, он повелел ире, как назвал своих детей, жить в лесах и не брать в супруги ни простых людей, ни шеров иных стихий. А чтобы всякий мог отличить ире от людей, Зеленый наделил их глазами, подобными молодым листьям липы, острыми звериным ушами и волосами цвета осеннего леса. Так родился мир Райхи и появились в нем гномы, ире и люди…

Катрены Двуединства

623 год, 19 день ягодника. Крепость Сойки.

Шуалейда шера Суардис

В лесу стояла вязкая жара, лишь едва веяло прохладой от каскада крохотных водопадов. Здесь, в тени грабов и буков, рядом бассейном, было лучшее место в округе. Скрытая деревьями полянка чуть выше дороги и совсем близко к стенам крепости служила королевским детям площадкой для игр и наблюдательным пунктом: с ветвей узловатого граба открывался отличный вид на тракт.

— Кай, Шу! Сюда! — голос Зако с дерева с трудом перекрыл шум грандиозного морского сражения.

— Что такое? — Кай отвлекся от дерзкого налета пиратской укки на его флагман и поднял взгляд. За что тут же поплатился: пираты не преминули взять оставленное капитаном судно на абордаж.

— Сдавайтесь, капитан! Открывайте трюмы.

— Шу, подожди. Что там, Зако?

— Тише. Кто-то едет.

Дети тут же затихли и прислушались. С дороги донесся скрип колес, голоса…

Шу бросилась к дереву и привычно вскарабкалась наверх, к Зако. Брат последовал за ней. Все трое, притихнув, вглядывались в уходящую под сень леса дорогу на Найриссу и гадали, кого же несет по самому пеклу.

К скрипу колес, ругани возчика и стуку копыт примешивались непривычные звуки: задорно напевала девушка, недовольно стонала настраиваемая лютня и устало порыкивал волк, переругиваясь с короткими рявками медведя.

— Не может быть… артисты! — Кай заерзал на ветке.

— Пошли, посмотрим!

Попрыгав с дерева, все трое устремились к дороге. Бесшумно, как настоящие лесные духи, пробрались через кусты и затаились под прикрытием ветвей и магии Шу: в свои десять она отлично умела подслушивать и отводить глаза.

— Тихо! — распорядилась Шуалейда и выглянула из орешника.

По тракту ехали три фургона. На передке головного беседовали двое: длинный и печальный возница в красно-желтой клоунской рубахе и мелкий узкоглазый хмирец, небрежно жонглирующий тремя ножами. Следующим фургоном правил загорелый, жизнерадостный парень, судя по широченным плечам, силач. По обе стороны от него болтали ногами и весело щебетали две сестрички, похожие на длинного клоуна. На облучке третьего сидел усатый мрачный тип с кнутом в руках, позади плелся на веревке ярко-розовый мохнатый ишак с витым рогом на морде. Но внимание Шу привлек сам фургон: из-за пестрого полотна пробивалось зеленое свечение магии.

Феникс? Мантикор? Дриада? Что же за волшебное существо там, внутри?

— Надо сказать полковнику Бертрану, — насмотревшись на цирк, шепнул Кай. — Пусть велит им остановиться в крепости.

— Погоди, — отмахнулась Шу.

Словно в ответ ее надеждам полог последнего фургона разошелся, и высунулась голова, украшенная полусотней рыжих косичек. Девушка почмокала ишаку, огляделась и спрыгнула на дорогу.

Шу чуть не завопила в голос. Ире! Настоящая ире, лесной дух! Лиственно-зеленые раскосые глазищи, острые уши, покрытые рыжеватым пушком, хризолитовая аура. И ошейник с рунами.

— Кто посмел? Она же светлая шера! — зашипела Шуалейда. На миг ей показалось, что страшная железка душит ее саму.

— Тише. Ты что, Шу? — одернул ее Закариас.

— Мы должны ее спасти!

— Спасем. Конечно, спасем! Мы соберем лучников и объявим войну этим гнусным карумитам! — Будущий король взмахнул длинным кинжалом, заменяющим ему меч.

— Нет, Кай. Мы на самом деле должны ее освободить.

— Я скажу Бертрану! Он отнимет зеленую деву у подлых предателей! Или нет. Я сам! — Кай развоевался не на шутку. — Они не посмеют отказать принцу!

На всякий случай Шуалейда взяла брата за руку, чтобы не вздумал выскочить на дорогу.

— Лучше попросим полковника Бертрана. Если сами не справимся.

Через пару минут все трое уже были наверху горы, в крепости. А через четверть часа из-за поворота петляющего, как пьяный уж, тракта показались фургоны.


— Бертран, ты пустишь их? Мы хотим представление! — едва успевая за размашистым шагом коменданта крепости, требовал Каетано.

— Непременно, ваше высочество, — отвечал полковник Альбарра. — Как только капитан Герашан их проверит. Безопасность прежде всего.

— Это же цирк! Что может быть опасного в цирке? Медведь? Так я сильнее, я — истинный шер! Я заломаю медведя одной левой!

Кай засмеялся, а Бертран покачал головой и указал детям на лестницу вверх, на стену.

Фургоны уже стояли перед закрытыми воротами. Рядом две девицы строили глазки и махали руками высыпавшим на стены солдатам, третья же, самая красивая и раздетая, улыбалась натужно и руками не махала. Но солдат натужность не волновала — в отличие от глубокого выреза ее блузки и стройных лодыжек под короткой полосатой юбкой. На бархатную повязку, украшающую шею прелестницы, солдаты тем более не обращали внимания.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Наконец, отворилась калитка, прорезанная в массивных кованых створках, и вышли два офицера в сопровождении полудюжины рядовых. Те же солдаты, что только что пялились на прелести циркачек, направили на пришельцев арбалеты.


Бие Тиссек, владелец цирка


Достопочтенного Тиссека настороженная встреча не удивила. За сорок с лишком лет путешествий по дорогам Империи чего только не навидался. А тут, в глухом углу, содержались опальные королевские дети. Вот начальник гарнизона и старается, бдит, чтобы детки не попали в руки каким благородным умникам — с них, благородных, станется спалить в мятеже полстраны, лишь бы урвать кусок пожирнее.

Как и во всякой старой крепости, перед казармами и водяными цистернами оставалось свободное пространство, где могло разместиться три бродячих цирка. Фургоны поставили дугой, чтобы образовалась арена. Уже перевалило за полдень, но до представления оставалось часа четыре. Терять их попусту Тиссек не намеревался. Послав дочек и зятя-силача договариваться с местной кухаркой насчет обеда, он занялся делом, благо, в глуши солдатам негде потратить жалованье. Судя по тому, как пялились на рыжую столпившиеся вокруг фургонов солдаты, заезд в крепость обещал быть выгодным.

Капитан Магбезопасности тоже подошел к фургонам. Кинул заинтересованный взгляд на рыжую, что возилась с крашеным ослом.

— Жарко нынче, Вашмилсть, — обратился Тиссек к самому денежному клиенту.

— Жарко, — кивнул капитан.

— Красотка, да? А какие фокусы выделывает! — Тиссек подмигнул.

— Как ее зовут?

От капитана дыхнуло опасностью, но Тиссек, увлеченный видением горсти серебра, не придал этому значения.

— Рыжей звать. Настоящая ире! Диковинка! — Тиссек понизил голос до шепота. — Изволите попробовать? Для вашмилсти всего пол-империала.

— Не изволю. — Капитан отвернулся и скомандовал солдатам: — В казарму! Бегом марш!

Тиссек попятился, проклиная про себя рыжую: одни неприятности от нее!

— Дак… не гневайтесь, вашмилсть! Это ж дикая! И разговаривать толком не умеет!

— Здесь тебе не бордель. Убери своих девок, и чтоб до представления носу не высовывали!

— Как скажете, вашмилсть, — закивал Тиссек, про себя проклиная жлобство Магбезопасности и волшебные штучки рыжей дряни.

Едва жлоб отошел, Тиссек развернулся к бесстыжей твари. Та попятилась, но убежать не успела — хозяин ухватил ее за косички и подтянул к себе.

— Ах ты, тварь! Опять за свои фокусы взялась? Думаешь, кто попадется? Ща! Кому ты нужна? Ну-ка быстро на место! Да помойся. Провоняла псиной. Тьфу!

Он отшвырнул дрянную тварь, отвернулся и пошел на поиски дочек — нечего им попадаться на глаза злобному офицеру. Да и серебра надо заработать. Чтобы солдатня отказалась от простых мужских удовольствий? Да не смешите!

Но желающих поразвлечься не нашлось. Едва Тиссек завел с прохлаждавшимися в тени конюшен солдатами беседу о столичных новостях, со стороны казарм прибежал сержант.

— Что надо?

— Так дочек ищу, вашмилсть. Они к кухарке пошли, да что-то задерживаются.

— Рядовой Пенка! Бегом марш на кухню. Посторонних лиц сопроводить до выделенной командованием территории.

Один из солдат вскочил, отрапортовал:

— Так точно, сержант! — и побежал прочь.

— Проводить или сам дорогу найдешь?

— Благодарю, вашмилсть. Уж найду как-нить, — буркнул Тиссек.

К фургонам он вернулся в отвратительном настроении. Проклятая рыжая тварь точно что-то наколдовала! Ну, ничего, в Креветочной Бухте завтра найдется какой-никакой любитель диковин с парой сестриц в кармане. А пока хоть что с нее поиметь, дряни.

Дрянь сидела на полу, сжавшись и натянув на ноги короткий подол, и буравила его злобным взглядом.

— Ну-ка, киска, покажи ножки, — велел Тиссек

Со сладким чувством превосходства он смотрел, как тварь задирает юбку, открывая стройные ножки и рыжие завитки.

— Не ленись, киска, не ленись. Ты знаешь, что хозяин любит.

Он ждал, что выдрессированная зверушка повернется и подставит гладенький зад, но глупая тварь неожиданно вскочила и накинулась на него, пытаясь добраться до ключа на цепочке. Но не на того напала! Куда ей, мелкой, справиться с настоящим мужчиной! Пара оплеух, не сильно, чтобы не попортить личико, схватить левой за волосы, правой достать плетку…

К вывертам рыжей дряни Тиссек давно привык. Еще три года тому назад, когда он только выиграл Хиссово отродье у герцогского егеря, тот предупреждал, что лесные твари неразумны, коварны и дрессировке не поддаются. Зато способны к тяжелой работе, здоровы, живучи и неприхотливы как сорняки. За ошейник с рунами, способный удержать дикую ире и не позволить ей колдовать, пришлось выложить целых два золотых, но Тиссек ни разу не пожалел о трате. Покупка оправдала себя в первые же три месяца, а дальше исправно приносила прибыль. Не говоря уже о том, что тварь обслуживала артистов, убирала и ухаживала за зверинцем. А что иногда показывает норов, так зря надеется, что хозяин разозлится и разукрасит личико до потери товарного вида. Что он, дурной? За свои-то деньги! Нет, все что полагается, дрянь получит потом. Как отработает.

«Хороша… дикая тварь! Ох, хороша…» — лениво думал Тиссек, натягивая штаны и пиная уткнувшуюся в матрас рыжую дрянь. Красные полосы на беленьких ягодицах и бедрах так и манили взять ее еще раз, послушать придушенные крики, полюбоваться яростно извивающимся телом. Тонкие запястья просились в ладони — сжать одной рукой, завести за голову. И напомнить, кто тут хозяин.

— Одевайся, быстро. Представление через полчаса.

Пнув напоследок Хиссово отродье, Тиссек зевнул, потянулся и пошел заниматься важным делом: будить лодырей, чтоб работали, наконец.


Шуалейда

За обедом Шуалейда вела себя примерно. Даже надела ненавистное платье, предмет нескончаемых споров с шерой Исельдой, вспомнила, какой вилкой нужно кушать жаркое, и не перепутала нож для рыбы с ножом для фруктов. Кроме того, Шу сегодня не читала за столом очередной фолиант и не пробовала на посуде, мебели или слугах свежевычитанных заклинаний — к особой радости компаньонки. От взлетающих тарелок, уползающих вилок и прилипающих к столу чашек с замерзшим чаем шера Исельда вздрагивала и теряла аппетит. Успокоить ее мог только полковник Альбарра: он внимательно читал триста сорок третье прошение о переводе на менее ответственную должность, зимой жег бумагу в камине, летом рвал на клочки. Наливал шере Исельде сангрии… А под утро она пробиралась в свою комнату, готовая и дальше нести нелегкую службу. Шу делала вид, что и не подозревает, отчего компаньонка зевает на уроках этикета и мечтательно поглядывает за окно, где на плацу начальник гарнизона присматривает за тренировками личного состава.

Пока шера Исельда позевывала и радовалась благотворному влиянию цирка на королевских детей, а полковник с лейтенантом обсуждали военные дела, Шуалейда размышляла. Как освободить зеленую ире? Проще всего выкупить. Но хватит ли имеющихся у Шу трех золотых?

Строить планы мешал братец. Он старался выглядеть серьезным и сдержанным, как подобает принцу, но природная живость брала верх над конспирацией. Шу приходилось то и дело пинать его под столом, чтобы он, упаси Светлая, не начал выспрашивать Бертрана или Бродерика. Из нее Кай еще по дороге домой вытряс все, что она знала об ире.

Шу пришлось припомнить трактат о Втором Договоре между людьми и истинными ире. Договор шестьсот с лишним лет назад заключил Эстебано Кровавый Кулак Суардис, основатель династии. Он объединил тридцать два баронства в королевство и прекратил вялотекущую войну между брошенными детьми Зеленого Дракона и людьми. Он запретил подданным трогать Даилла Сейе — Изначальный Лес — и выселил дюжину деревень, отдав ире спорные территории. Ире же оставили несколько принадлежавших им лесных угодий вдали от Даилла Сейе и переселились к сородичам. Двух баронов, считавших ирийский лес своей законной территорией, а ире добычей, Эстебано повесил в назидание прочим и заявил, что покушение на истинных ире приравнивается к государственной измене.

Так потомки Зеленого Дракона разделились на даилла-ире, «истинных детей», последовавших договору, и мислет-ире, «свободных детей». Мислет-ире, не пожелавшие покинуть обжитые места, оказались вне закона, их одичавшие потомки превратились в лесных духов. Они баловались с путниками, пугали, заводили в болото, крали у спящих вещи, уводили детей и девушек. А люди на них охотились так же, как на любую нечисть.

Даилла ире-достойно отблагодарили Эстебано Суардиса. Каждую осень, в день Большой Королевской Охоты, они допускали Суардисов в Даилла Сейе и позволяли добыть единорога, пегаса, феникса или виверру. Кроме того, эльфы подарили Суардисам шестерку крылатых алых коней и населенную феями волшебную рощу, Фельта Сейе — рядом с ней Эстебано построил свой дворец — и обещали защиту и поддержку. Как она проявлялась, никто не понимал. Но факт оставался фактом: за время правления Суардисов не случилось ни одной опустошительной войны и ни одного успешного покушения на царствующих особ. И время от времени — но об этом знали только сами Суардисы — маленькие ире из Фельта Сейе дарили кому-нибудь из королевской семьи странные подарки. Не синий жемчуг, не цветок янтарной травы или слезу русалки — подарки фей нельзя было пощупать или передать по наследству. Но рассказы о чудесах давно превратилась в семейные легенды.


После обеда шера Исельда проводила детей в библиотеку, отдохнуть в тишине и прохладе, и, убедившись, что они заняты чтением, оставила одних.

Едва за ней закрылась дверь, Кай захлопнул книгу.

— Пора! Шу, прикроешь. Зако отвлечет, я уведу ире. Идем!

— Погоди, — остановила его Шу. — Ты собрался красть ее прямо сейчас?

— Чего ждать?

— Хотя бы окончания представления, — поддержал принцессу Закариас. — Если мы освободим ее сейчас, это сразу заметят. Лучше вечером. Тогда до утра ее не хватятся.

— Благородные шеры, а вам не приходило в голову, что прежде чем идти на крайние меры, нужно использовать все возможные законные пути? Рабов, между прочим, можно купить. У меня есть три империала, а еще опаловый браслет.

— Подарок отца? — возмутился Кай. — У тебя полно других побрякушек.

— Другие — не мои. А с браслетом что хочу, то и делаю.

— Дело твое. У меня есть полтора империала серебром. Может, этого хватит?

— И у меня есть двадцать пять сестриц, — предложил Зако. — Не может же он запросить больше восьми империалов! За такие деньги можно аштунского жеребца купить.

— Сравнил! Жеребец и настоящая ире!.. Ладно. Продаст, никуда не денется! — Шу упрямо сжала губы. — Идем.

Дети тихонько выскользнули из библиотеки и под прикрытием заклинания побежали в комнаты Каетано и Закариаса. Оба выгребли монеты из всех тайников и карманов в общий кошель. И так же, тихо и быстро, троица помчалась к выходу из замка.

— Ваше высочество! Куда это вы собрались?

Все трое обернулись, не успев выскочить за дверь: из бокового коридора показался капитан Герашан.

— Прогуляться, — первой отреагировала Шу.

— Хорошая мысль. Пойдем вместе, — добродушно улыбнулся Энрике.

— Конечно! Прекрасная мысль! — Наступив на ногу брату, Шу сладко улыбнулась.

В напряженном молчании все четверо дошли до стены, забрались по деревянной лестнице наверх и остановились у зубцов. Несколько минут дети пытались делать вид, что убегали из замка только ради того, чтобы посмотреть на играющих внизу, под скалой, дельфинов. Они старательно улыбались и выжимали из себя подходящие к случаю фразы. И ждали, когда же Герашану надоест. Но ему не надоедало.

— Энрике! Ты долго собираешься нас караулить? — не выдержала Шу.

— Сколько нужно. Я совершенно никуда не тороплюсь.

— Мы не собираемся делать ничего нехорошего. Честно!

— Я в этом и не сомневался, ваше прекрасное высочество. А что собираетесь?

— Мы идем смотреть на цирк! — вылез Кай.

— Через два часа будет представление. Насмотритесь.

— Мы хотим сейчас!

— Ничего интересного там сейчас нет.

По тону Энрике было ясно, что к циркачам он их не пустит. Дети примолкли, каждый пытался придумать, как бы обмануть светлого шера. Стратегическая мысль первым осенила принца.

— Энрике, ты обещал показать особый прием, чтобы победить сразу трех противников. Давай сегодня!

— Так-так. А теперь честно. Что вы задумали?

Все трое замолчали и принялись с интересом разглядывать море, стену, чаек…

— Ничего. Просто интересно посмотреть, как артисты готовятся к выступлению, — соврала Шу и упрямо выставила подбородок.

— Лучше скажи.

— Да… — Шуалейда уже почти готова была рассказать все Энрике и попросить помощи, ведь кто, как не офицер Магбезопасности, лучше всех разбирается в похищениях? Но Каетано тихонько ущипнул ее, требуя не вмешивать скучных взрослых в их личное Настоящее Приключение, так что ей пришлось резко передумать. — Да точно ничего. Что ты так волнуешься? Подумаешь, поспорили, что я с того розового страхолюдия сниму заклинания и оно окажется обыкновенным ишаком!

— Не стоит. И что я вам говорил насчет азартных игр?

— Ладно, не буду. Осознала, раскаялась. Пойдем уже обратно. Жарко.

Глава 13. О волках, белочках и цветах жизни

Внимание!

В связи с участившимися случаями нападений объявлена награда за каждого лесного духа, доставленного в муниципалитет. За живого 5 империалов золотом, за мертвого 3 империала.

Муниципалитет предупреждает об опасности путешествий по Старой дороге, а также путешествий в одиночку! Не пренебрегайте охраной и запасайтесь амулетами, отпугивающими диких ире! Приобрести их можно в муниципальной лавке артефактов по специальной цене в 1 империал.

Указ бургомистра Иверики от 2 снежника 609 г.

623 год, 19 день ягодника. Крепость Сойки

Энрике шер Герашан

До самого представления Энрике не спускал глаз с Шуалейды. Он ни на ломаный динг не поверил, что она собиралась всего лишь расколдовать розового ишака. Уж скорее ее внимание привлекла ирийская шлюшка.

Глядя на рыжую, что развлекала публику фокусами, Энрике злился. Прелестная белочка, воплощенная чистота и невинность! Отдается любому кобелю за серебрушку. И это — истинная шера, мислет-ире? Пусть полукровка, для чистокровной аура слабовата, не важно! Неужели она не могла найти другого занятия? Да любой землевладелец заплатит за то, чтобы зеленая шера пела песни его садам и виноградникам, в сто, в тысячу раз больше, чем она заработает в этом борделе на колесах!

Представление шло своим чередом. Под веселые гитарные переборы акробатки выделывали головокружительные номера на канате, притягивая взгляды не столько сальто и бланжами, сколько стройными ножками в разноцветных трико. Хмирец с непроницаемым лицом глотал огонь и сбивал влет яблоки, что бросал размалеванный клоун. Те же акробатки расцветили мелькающими в воздухе юбчонками вольтиж — лошадки умели не только тащить фургоны, но и задорно бегать по кругу, пока двое дюжих наездников перекидывали девиц один другому. Силач, как водится, мерялся силой со всеми желающими и посрамил немало самонадеянных юнцов. Более опытные солдаты лишь посмеивались: кто ж медведя голыми руками ломает? А в бою от тупой силы проку мало.

Пять десятков солдат, не избалованных развлечениями, столпились вокруг циркачей и облепили крыши казарм, оставив место в центре для принца с принцессой. Дети смотрели на арену горящими глазами, подпрыгивали, замирали и смеялись. Но Шуалейда нет-нет, да поглядывала на фургоны, пока мальчики восторженно пялились на погоню розового ишака за силачом, которому клоун сунул за шиворот морковку.

Под конец представления, в то время как дрессированный медведь катался на бочке и танцевал, шальная девчонка попыталась улизнуть. Прикрылась магическим пологом и нагло, под самым носом у полковника Бертрана, побежала к правому фургону: именно там пряталась рыжая шлюшка. Пришлось отлавливать.

Энрике накрылся непроницаемой даже для самонадеянной девчонки пеленой, догнал ее и, невежливо ухватив за плечо, повел за фургоны. Шу искренне удивилась. Она так и считала, что их отлучки из крепости никто не замечает и не может за ними проследить. Энрике же был убежден в том, что «тайные» вылазки учат их не надеяться на помощь взрослых, а принимать решения самостоятельно и осваивать новые знания со рвением, которое и не снилось благовоспитанным и послушным ученикам. Что, разумеется, не отменяло тщательного присмотра за самостоятельными детками.

Свою методу воспитания Энрике не придумывал сам, а всего лишь позаимствовал у собственного учителя, Светлейшего. И у своего патрона, названного отца — герцога Альгредо.

Родного отца Энрике почти не помнил. Пако бие Герашан, почтенный и весьма пожилой хозяин постоялого двора, едва успел порадоваться перед смертью благословению Двуединых. Благословение это пришло в семью с северным гостем, истинным шером, который по древней традиции провел ночь с его молодой супругой, Валенсией бие Герашан.

Вот только семейное счастье продлилось недолго. Почтенный Пако скончался от сердечной болезни, когда Энрике исполнилось три года. Едва закончился траур, Валенсия бие Герашан оставила двух своих пасынков с семьями владеть постоялым двором, а сама уехала в столицу, к двоюродной сестре, камеристке самой герцогини Альгредо.

И хоть Энрике происходил из простой семьи, в доме герцога его всегда называли шером, несмотря на то, что Цветную грамоту он мог получить лишь в шестнадцать лет. Мало того, герцог Альгредо лично взялся за его воспитание и обучение, стал ему вторым отцом. В десять лет Энрике по настоянию герцога отправился в столичный Кадетский корпус, на семилетнее обучение. Но не как протеже королевского побратима, а сам по себе, как и большинство будущих армейских офицеров.

«В отличие от бездарных сыновей титулованных особ тебе не нужна протекция, — перед отъездом в столицу сказал ему Альгредо. — Ты — истинный шер, твой разум и твои способности — вот единственное, что тебе требуется для поступления и обучения. Разумеется, я всегда помогу тебе в сложных ситуациях, но поверь, если ты сразу же научишься полагаться лишь на себя, сложных ситуаций будет куда больше. Я верю в тебя, Энрике. Я научил тебя всему, чему только мог за эти годы, и продолжу твое обучение, если ты вернешься в Суард».

«Я обязательно вернусь, ваша светлость, и буду служить вам и Валанте!»

«Ничуть в тебе не сомневаюсь, мой мальчик. Когда-нибудь я доверю безопасность короны тебе, пока же — учись не только тому, что преподают в корпусе. Я даю тебе внеклассное задание: будь внимателен, подмечай все мелочи, изучай тех людей, которые окажутся рядом с тобой. Найди себе достойных друзей. И непременно пиши мне, рассказывай все интересное. Я же буду держать тебя в курсе дел в Суарде».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Фактически так и началась служба Энрике в Тихой Гвардии, с тайной переписки и тайных же поручений герцога Альгредо. Тогда, в двенадцать лет, некоторые из них казались ему сложными и опасными. Да и были бы такими, если бы не тайный присмотр Дамиена Дюбрайна, тогда еще капитана МБ. Разумеется, о том, что капитан Дюбрайн полностью в курсе и незримо присутствует рядом, Энрике узнал далеко не сразу. Лишь перед самым выпуском ему удалось засечь слежку и встретиться лицом к лицу…

О, какое это было великолепное приключение! Ловушка, в которую «попался» Дюбрайн, потребовала от Энрике полугода напряженной работы, создания целой сети осведомителей, десятков хитрых комбинаций и тренировок на пределе сил. Ведь ему противостоял некто опытный и могущественный, чрезвычайно опасный для Валанты и всей империи…

И каково же было его разочарование, когда в результате тщательно продуманной операции он «поймал» майора МБ, любимого ученика Светлейшего! Правда, разочарование быстро сменилось гордостью, когда Дюбрайн вручил ему приказ о зачислении в Магадемию и стажером в Магбезопасность. Без экзаменов! Даже до выпуска из Кадетского корпуса!

Все до единого курсанты мечтали об этом, хвастались друг перед другом, что их на зачетах или практике заметили кураторы из МБ. Но все знали — МБ выбирает лишь одно-двух из выпуска, и то не каждый год. Куда больше шансов у выпускников Магадемии, с точки зрения семнадцатилетних кадетов — старых пней двадцати пяти, а то и тридцати лет от роду.

Правда, похвастаться стажировкой в МБ перед сокурсниками не удалось.

«МБ — не армия, Энрике, — сказал ему майор Дюбрайн. — Ты без сомнения получишь свой черный мундир, но вот носить его будешь далеко не всегда. Между МБ и Тихой Гвардией куда больше общего, чем может показаться стороннему наблюдателю. Поэтому герцог Альгредо и порекомендовал мне присмотреться к тебе, что ты можешь стать не просто героическим победителем мантикор, а ценнейшим сотрудником, способным действовать скрытно и принимать самостоятельные решения в самых нетривиальных обстоятельствах. Ты будешь официально принят в МБ через несколько лет, по окончании Магадемии, как это обычно и бывает. Лейтенантом, как и все. Однако имей в виду, что лейтенант моего отдела — это больше, чем капитан любого другого. Да и офицерское жалованье ты начнешь получать с этого лета».

«С этого лета? То есть я не поеду на каникулы в Валанту, к герцогу Альгредо?»

«Непременно поедешь, но уже будучи стажером МБ. Пришло время тебе разобраться во взаимодействии наших контор. Так что твой летний семестр начинается сразу после выпускных экзаменов корпуса».

Так Энрике еще на десять лет остался в столице империи, сначала студентом Магадемии, а там и аспирантом — параллельно со службой в МБ. В Суард же он вернулся уже лейтенантом МБ и доверенным лицом новой фрейлины, дочери бресконского графа Тальге. А также тем, кто должен был сделать Зефриду Тальге, свою первую любовь, королевой Валанты.

Самостоятельно. Принимая нужные решения в самых нетривиальных обстоятельствах. И заботясь о том, чтобы сама Зефрида Тальге не заподозрила его в «случайной» смерти королевы Марисы. Чтобы никто не заподозрил ни его лично, ни Магбезопасность и Светлейшего, нашедшего способ обеспечить Валанту одаренными наследниками.

А через несколько лет…

«Этот мальчик? — оглядев Энрике с ног до головы, король Тодор покачал головой и обернулся к Альгредо. — Если ты говоришь, Урмано, что он справится с обучением и охраной моих детей, так тому и быть».

«Он — лучший. Каетано и Шуалейда рядом с ним будут в полной безопасности».

«Я доверяю тебе самое дорогое, что у меня есть, Энрике шер Герашан. Моих детей. Наследника престола и принцессу, истинную дочь трех Драконов. Ты отвечаешь за них перед Светлой Сестрой».

«Ты едешь в крепость Сойки, как лейтенант МБ, — напутствовал его Альгредо. — Но там будешь подчиняться полковнику лейб-гвардии Бертрану Альбарра: он отвечает за безопасность детей. Разумеется, ты официально командирован в его распоряжение. Приказ отдан Светлейшим и не может быть отменен никем, кроме Светлейшего. Возможно, тебе когда-то придется воспользоваться тем, что ты — фактически слуга двух господ. Во благо Валанты и империи».

Во благо.

Что ж, Энрике никогда не жаловался на свою службу в богами забытой крепости Сойки. Его портрет не печатали в газетах, его подвиги не восхваляли, и он ни разу не стоял в почетном карауле императорского дворца и не получал медалей. Ему исправно выплачивали жалованье, он так же исправно слал отчеты майору, а затем и полковнику Дюбрайну. Вот уже много лет он не вспоминал о слове «отпуск», не ждал повышения по службе и не мечтал об увлекательных путешествиях и приключениях, за которыми юнцы стремятся в Магбезопасность.

Однако он не променял бы свое захолустье ни на что другое, и посмеялся бы над тем идиотом, который решил бы, что присмотр за юной сумрачной колдуньей и ее светлым братишкой — скучное и совершенно безопасное дело. О нет. Эти цветы жизни не давали ему скучать ни днем, ни ночью. А уж как ему пришлось пополнять собственное образование, чтобы только отвечать на их бесчисленные вопросы и учить тому, о чем он сам имел лишь весьма смутное представление! Заодно и учиться самому — такому, от чего его преподаватели из Магадемии поседели бы.

Вот и сейчас ее шебутное высочество собралась ввязаться в то, от чего любая благовоспитанная девица упала бы в обморок. Но где благовоспитанность, а где ее высочество Шуалейда? Правильно. И рядом не лежали. Потому что…

Потому что благовоспитанная девица не выживет сама и не убережет младшего брата в той заварушке, что приготовил для наследников Валанты Светлейший. Не посвящавший скромного сотрудника МБ в свои планы. Однако интуиция подсказывала Энрике, что ночные охоты на гулей, случайно поднятые древние захоронения или тайные вылазки за хребет, в Зуржьи пустоши — сущие мелочи по сравнению с тем, во что эти детки ввяжутся потом. Когда цветы жизни дозреют до ягодок.


— И что ты собиралась делать? — Энрике загнал Шуалейду в угол между крепостной стеной и фургоном.

— Поговорить с ире.

— Тебе не о чем с ней говорить.

— Не тебе решать.

— Мне. Ты принцесса, не забыла? Принцессы не разговаривают с такими, как она.

— Как ты смеешь так говорить? Ты не знаешь, почему на ней ошейник, вот и не суди, — зашипела принцесса, упершись ладошкой ему в грудь и толкая прочь. — Она шера! Ты понимаешь? Истинная шера! Такая же, как ты или я!

Энрике на миг опешил и отступил. Шу тут же попыталась выскользнуть, но он схватил ее за руку.

— Погоди, Шу! — Что-то внутри него похолодело и оборвалось. — Какой еще ошейник?

— Что значит какой?

— Не горячись, пожалуйста. Что за ошейник?

— Рабский, Энрике. Ты же сам сказал — принцессам не положено говорить с рабами.

— Да не с рабами… Я вовсе не это имел в виду… шис…

Несколько мгновений они стояли, сверля друг друга сердитыми взглядами. До Энрике постепенно доходило, как же он ошибся — и какая же он сволочь! Рыжая не приманивала клиента. Она просила светлого шера о помощи. А он, безмозглый моллюск? Отвернулся!

Энрике с размаху засадил кулаком в каменную стену — так, что от боли вспыхнули алые круги перед глазами.

— Энрике, ты что?

— Прости. Я осел. Пойдем! — теперь уже он потащил Шу к фургону.

Откинув полог и увидев, что творится в фургоне, Энрике снова выругался.

Клоун с улыбкой, нарисованной алым на белом, тащил ире за связанные запястья к передку фургона, где болталась приделанная к стене цепь. Ире вырывалась и шипела, взблескивала и обжигала яростной зеленью. Почуяв шеров, она обернулась. В льдистых всполохах ненависти промелькнуло торжество. И тут же Энрике окатило волной ее надежды — на миг он оказался на дне моря: ни вздохнуть, ни выдохнуть.

Шу проскользнула под его рукой и запрыгнула в фургон. Балаганщик вскинулся:

— Э… Вашмилсть… что?..

От него завоняло ужасом: не всякий день видишь, как десятилетняя девочка светится мертвенно-лиловым, а ее косы тянутся к тебе гремучими змеями.

— Она сбежать хотела… — Циркач не понимал, чем разгневал шеров.

— Отпусти ире, — велел Энрике, делая шаг к клоуну.

Тот попятился, украдкой складывая пальцы охранительным колечком.

— Быстро!

— Как скажете, Вашмилсть…

Циркач выпустил рыжие косички и оттолкнул ире. Не удержав равновесия, она упала. Энрике бросился к ней, отшвыривая с дороги циркача, поймал у самого пола. Заглянул в темноту лесных глаз.

— Прости, я осел.

Он коснулся свежего кровоподтека на скуле, исцеляя. И почувствовал ее — всю. Словно не ее били и насиловали, а его. Ярость темной волной поднялась в нем, готовая выплеснуться убийством. Но прикосновение прохладных пальцев к щеке вернуло его в реальность.

— Развяжи?

Открыв глаза, он обнаружил перед лицом связанные запястья.

Кивнув, Энрике срезал веревки. И, неожиданно для самого себя, обнял ире. Она прижалась доверчиво, словно он в самом деле заслуживал доверия. Она пахла горькими липовыми почками и свободой…

Треск дерева за спиной напомнил Энрике, что они не одни. И что полгода воздержания — не повод набрасываться на первую встречную шеру, оставляя Шуалейду без присмотра.

Энрике обернулся. Разъяренная Шу продолжала пугать клоуна. Ему уже некуда было пятиться: спина его вжалась в деревянную стойку, руки судорожно шарили по полотну, а расширенные глаза не отрывались от колдуньи. Похоже, времени прошло всего ничего — Шу не успела свести его с ума, слава Светлой!

— Ваше высочество! — рявкнул Энрике.

Шу вздрогнула и обернулась. Сиреневое сияние угасло, позволив хозяину цирка со всхлипом вздохнуть.

— Стоит ли мараться убийством? — спросил он куда мягче, видя, что Шуалейда уже пришла в себя.

— Не стоит, — ответила Шу и тут же повернулась обратно к циркачу.

Встретив снова светящийся взгляд встрепанной девчонки в простеньком платье, тот хрюкнул и попытался слиться с деревяшкой.

— Энрике, ты можешь снять ошейник?

Он тут же дотронулся до металла, прощупал плотное сплетение потоков в нем, попытался их разъединить. Не вышло. Ошейник явно делал опытный и сильные артефактор.

— Не выходит.

Шу сделала еще шаг к циркачу и потребовала:

— Дай ключ!

Тот молчал и не шевелился, даже не моргал. Тогда Шу сама протянула руку и рванула цепочку с его шеи. На коже остался глубокий след, тут же налившийся кровью, но Шу не обратила внимания на такую мелочь. Схватив ключ, она бросилась к ире, но, как ни старалась, ошейник не поддавался.

— Ш-ширхаб!.. — дальше последовало заковыристое выражение, явно подслушанное от полковника Альбарра. — Почему не открывается?!

Шу и Энрике одновременно посмотрели на циркача: тот побледнел и начал сползать по стенке, но порыв ветра встряхнул его и приподнял над полом. Клоун сдавленно захрипел.

— Что? Говори по-человечески, — приказала Шу.

— Отпусти его, задохнется.

Голубое щупальце ослабло, балаганщик тяжело шмякнулся об пол коленями.

— Ну?

— Купить… — просипел он.

— Зуржье дерьмо!.. — скривилась Шу и запустила руку за пазуху. — На.

В поплывший грим клоуна полетела горсть серебряных и золотых монет.

— Сделка?

— Сделка…

— Чтоб через час духу твоего не было, — бросила Шу.

— Но… как же… — Циркач переводил растерянный взгляд с Шу на Энрике и обратно, не забывая, впрочем, шарить по полу в поисках монет.

— Ты с кем споришь, троллья отрыжка? — мягко спросил Энрике.

— А… я что… — клоун съежился и опустил глаза.

Принцесса фыркнула и, резко развернувшись, пошла прочь. Подхватив ире на руки, Энрике вслед за Шу выскочил из фургона. Только отойдя от цирка на десяток шагов, она остановилась и обернулась.

— Ну?

— Что?

— Отпусти ее.

Отпускать уютно умостившуюся на руках ире не хотелось, но Энрике подавил неуместные желания. Он осторожно поставил ее на землю — и только слегка вздрогнул, когда рыжая косичка мазнула по щеке.

— Как тебя зовут? — спросила Шу.

— Бален, — после секундного колебания ответила ире.

— А я Шуалейда.

Шу осторожно приблизилась к ире, вставила ключ в замочную скважину на ошейнике: тот затрещал и распался на две дуги. Поймав железки, Шу протянула их вместе с ключом Бален. Но та отшатнулась и замотала головой. Вспыхнув острой синевой, Шу разломала ошейник и бросила под ноги Бален.

— Пойдем с нами?

— Шу, вернись. Бертран не поймет, если ты исчезнешь посреди представления.

— Да, ты прав. Отведи ее в мою комнату. — Шу снова повернулась к Бален. — А ты дождись меня, пожалуйста.

Ире, заворожено глядевшая на обломки ошейника, кивнула. Зеленое сияние изменилось — если раньше оно отдавало пожухлой горечью, то сейчас радостно и зло взблескивало, как слюдяные стрекозьи крылья.

Коснувшись ее руки, Энрике позвал:

— Идем. Тебе надо поесть. И полечиться не мешает.

Ире смотрела вслед убегающей девчонке, пока та не скрылась с глаз. И только когда Шу завернула за фургон, обернулась.

Ослепительная улыбка — я свободна! — чуть не сшибла Энрике с ног. Сейчас, счастливая, Бален совсем не походила на то испуганное создание, увиденное им у ворот. Она вложила пальцы в его протянутую руку — доверчиво и царственно.

— А как твое имя? — ее голос был хрипловатым, прохладным и мелодичным. Как шум лесной речушки по камням, свежий, манящий — пить, не отрываясь. Энрике прикусил язык, прогнать морок. Чтоб это воздержание!

— Энрике шер Герашан.

— Энрике… — она тронула его имя губами, словно сладкую конфету, и улыбнулась. — Спасибо, Энрике.

— Не мне. Ее высочеству. Идем.

Бален сделала несколько шагов, легко, почти не опираясь на его руку. Вот только не совсем уверенно. Кинув взгляд вниз, на ее ноги, Энрике помянул зуржью кровь и, не спрося, подхватил на руки.

Почти бегом он донес Бален до комнаты Шу. Поставил на пол, сунул в руки кружку воды. Молча, стараясь на нее не глядеть, намочил чистую салфетку — но все время чувствовал на себе ее взгляд, теплый и любопытный, как беличьи лапки. Так же молча она позволила ему промыть и залечить пораненные ноги, провести руками вдоль тела, определяя, что еще требует лечения.

Нащупывая очередной свежий рубец или старый шрам, вбирая руками боль, Энрике кусал губы и убеждал себя, что не нужно сию секунду рвать мерзавца-клоуна на части.

— Энрике? — шепнула Бален и коснулась его лба. — Не надо…

Прохладные пальцы вывели его из транса. Он раскрыл глаза, поднял голову.

— Надо, — голос не слушался и хрипел. — Надо, Баль.

В ответ она улыбнулась светло, восторженно и хищно, и коснулась пальцем его рта.

— Этого не надо, — она показала красное пятно на подушечке; блеснули острые клыки.

Тут только он почувствовал боль в прокушенной губе. И — ее ярость, такую же бритвенно звонкую, как его собственная. В лиственных раскосых глазах светилось то же обещание смерти, что переполняло его. Сейчас Бален походила на тоненькую, с необыкновенно красивым узором на спинке йуши, укус которой убивает мантикору. Пьяный запах тисовых ягод будоражил, как предвкушение погони: мягкими лапами — сквозь лес по следу, вместе. Ловить напряженными ушами шорохи и шелесты, носом — аромат страха, пряный и терпкий, как свежая кровь жертвы.

Энрике поймал ее руку, поднес ко рту и прикусил — там, где была его кровь. Уловил мгновенную дрожь и зеленым всполохом обещание: вместе!

Напряжение мешало дышать, требовало гнать добычу, впиваться в горло. Требовало бросить жертву к ногам волчицы, а потом… глухой рык зародился в глубине горла, зеленые глаза — близко-близко — блеснули голодным отсветом. Руки сами потянулись зарыться в путаницу рыжих кос, притянуть…

Подавив порыв, Энрике отступил прочь и отвернулся. Медленный глубокий вздох, сосредоточиться на белых и голубых потоках, успокоить завихрения, выровнять… все. Теперь, пока не понадобится для дела, волк внутри него будет спать.

Уже спокойный, Энрике принялся хозяйничать: холодный ужин на столе дожидался возвращения Шу.

— Баль. Можно называть тебя так?

— Да, — кивнула она, но садиться за стол не спешила.

— Ты давно с цирком? Иди сюда. — Показал глазами на стол.

— Три года с лишним.

Она отвечала спокойно и ровно. А Энрике чудилось тугое кольцо свернувшейся уйши — и мускусный запах волчицы, выбравшей своего волка.

Глава 14. Мислет-ире

Глава 14. Мислет-ире

…работорговлю несколько сдерживает лишь тот факт, что истинные шеры, в том числе ире, никогда не рожают детей вне равноправного эмоционально-физического союза. Тем не менее, постоянно находятся те, кто почитает себя умнее Двуединых, и раз за разом покупает ире для плотских утех и продолжения рода. К сожалению или к счастью, подобные эксперименты в большинстве случаев заканчиваются печально. Ни один самый мощный артефакт не способен долгое время противостоять не магии, но удаче шеров. Поэтому так или иначе ире оказываются на свободе, рабовладельцы в траве, а и без того непростые отношения людей и ире продолжают ухудшаться.

Из лекции с.ш. Дианы Маттины Ветер

623 год, 19 день ягодника. Крепость Сойки

Энрике шер Герашан

До возвращения Шу Энрике успел выяснить, как и почему она попала в цирк. История оказалась банальна и грустна.

Около сорока лет тому назад небогатый шер из Мадариса отправился в гости к родне, в Бресконь. По Каменной Гати — спору нет, так на север добираться много быстрее, чем по Имперскому тракту. А в сказки о лесных духах шер Кименес, как и купец-обозник, не верил. Зря — Мшистые болота и Удольский лес, что клином вдаются между Валантой и Бресконью, за шестьсот лет мало изменились. Разве что живущие там дети Зеленого дракона стали назваться не даилла-ире, а мислет-ире.

Шер Кименес благополучно добрался до родни, как и почти все его немаленькое семейство: румяная дородная супруга, строгая и чопорная младшая сестра, двое сорванцов-близнецов и три очаровательные дочки. Лишь старшая дочь, веселушка Тереса, что никак не могла выйти замуж — где же взять денег на приданое четырем дочерям? — так и осталась в Удолье.

Первые три дня под сводами старого леса она все прислушивалась, дергала мать и сестер: слышите, как лес поет? Но те отмахивались — подумаешь, ветер! А вечерами она отходила от костров, всматривалась в темную зелень, пока мать не кричала ей — Тереса, куда тебя несет, дурная? На третий вечер Тереса вернулась к семье поздно, встрепанная и румяная, перемазанная соком земляники, и получила нагоняй. Ни шер Кименес, ни обе шеры Кименес и не подумали поинтересоваться, отчего она так сияет. Только отругали за неподобающий вид и велели помогать тетушке — готовки, починки и прочих дел в таком большом семействе вдоволь.

А на четвертый вечер, едва обоз остановился, Тереса снова улизнула. Тетушка, клятвенно пообещавшая брату присмотреть за негодной девицей, только отвлеклась отогнать назойливого шмеля, как племянница исчезла. Ее ждали весь вечер, обещая выдать розог, несмотря на полные двадцать лет. Ждали всю ночь — розги сменились плеткой, а под утро и отправкой в монастырь. Утром отец готов был плюнуть на будущее трех оставшихся дочек и отдать за ней единственную ценность — крохотную конскую ферму и племенного аштунца. Но Тереса не вернулась. Оставила все, даже любимое зеркальце в резной самшитовой оправе, подарок несостоявшегося жениха.

Счастливая Тераэлле нашла того, кто заставлял лес петь для нее — Ниеринна, лесного духа. Вместе они наблюдали, как ее отец тщетно уговаривает купца-обозника подождать хоть до полудня. Как плачет мать и поджимает губы тетушка, а сестрицы опасливо и заинтересованно вглядываются в сумрак меж вековыми грабами и перешептываются. Как вихрастые братья, насупившись, усаживаются на задок повозки — отец не позволил десятилетним героям идти выручать сестру из лап кровожадных чудищ.

Тераэлле ни разу не пожалела, что прислушалась к песне Ниеринна, ставшего отцом трех рыжих и зеленоглазых детей.

Дети особенно не задумывались о том, почему мама не светится так же, как все. Только когда Бален исполнилось двадцать пять весен — почти взрослая мислет — она поняла, почему дедушка иногда так грустно смотрит на сына и невестку. В пятьдесят мама выглядела много старше бабушки. А ведь ире в ее возрасте только начинают задумываться о семье и детях. Правда, ни у кого из чистокровных мислет ире не было троих детей — и, несмотря на седину в косичках Териэлле нет-нет да и кидали на нее и Ниеринна завистливые взгляды.


С егерем герцога Удольского Баль познакомилась случайно. Когда на ее любимую полянку у края болот повадился за травками человек, ей не захотелось путать его в трех ясенях, напускать пчел или заманивать в трясину. В отличие от брата и сестры Баль не особо любила развлечения с людьми. Заставлять путника плутать в лесу неделями, пугать мороками, натравливать голодных муравьев или заводить к медвежьей берлоге — ничего такого уж веселого.

Этот человек показался ей интересным. Длинные черные волосы, смуглая кожа и хищный взгляд черных, как дикий паслен, глаз очень отличались от привычных рыжих косичек зеленоглазых и светлокожих сородичей, а на груди его висел красивый амулет, так и манящий дотронуться. Баль очень хотелось поговорить с человеком: мать рассказывала о людях совсем не то, что остальные мислет. К тому же отец ведь выбрал в жены маму. Значит, люди — это не только опасные хищники, вроде пум или болотных гулей?

Любопытство ее и сгубило.

Черноволосый красавец был не против поговорить. И не только поговорить — его поцелуи будоражили кровь и тешили самолюбие. Но герцогский егерь, хоть и с удовольствием валял ее по траве, считал эльфов чем-то вроде говорящих собак: он выманил доверчивую девочку из родного леса, увез за десяток лиг и посадил на цепь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В комнату, где он держал Баль, частенько приходили его дружки. Посмотреть на диковинку, пощупать и не только. Из их разговоров Баль поняла, что егерь не просто так оказался в Удолье с дорогим амулетом-манком и заговоренным ошейником. За мислет ире ему дали бы много золота, к тому же он поспорил с дворецким, что сумеет поймать лесного духа.

Сколько золота предлагают за мислет-ире, Бален узнала много позже, потому как до герцога егерь ее не довез. В придорожной таверне, напившись кислого вина, азартный егерь проиграл свою добычу в кости владельцу бродячего цирка.

Тиссек, к несчастью, оказался не только жаден и похотлив, но и достаточно умен. Он не пожалел империала на заговоренный ошейник. С ним Бален не могла ни убежать, ни причинить хозяину вред.

Поначалу она пыталась. Когда ехали через Удольский лес, Баль ночью выбралась из фургона и попыталась уйти или хоть позвать на помощь. Но стоило только подумать: вот она, свобода! — и руны сработали. Она еле доползла обратно, на указанное хозяином место, и только там смогла вздохнуть, не теряя разум от боли. Обнаружив ее поутру не способной пошевелиться, Тиссек обо всем догадался и добавил плеткой.

Больше сбежать она не пыталась. Единственной возможностью было заполучить ключ — она не знала, что ключ можно только купить. И хорошо. Если бы не было никакой, пусть призрачной, надежды, Бален бы попыталась разозлить хозяина или кого-нибудь из труппы настолько, чтобы ее убили. Потому что даже умереть сама она не могла, как и сойти с ума — Зеленый Дракон сотворил своих детей слишком живучими.


Шуалейда

Отсутствия Шу никто не заметил. Она проскользнула на место, когда артисты заканчивали последний номер. Похлопала в ладоши, кинула в подставленную акробаткой тарелку монету. Только напоследок одарила раскланивающегося клоуна обещающим взглядом — на всякий случай. И, уловив намерение Кея прямо сейчас потребовать рыжую ире себе в подарок, наступила ему на ногу и зашипела: «Тише! Все уже».

Слава Светлой, его догадливое высочество сообразил, что не стоит показывать бурную радость при полковнике Бертране. Правда, на то, чтобы шествовать к замку чинно и неспешно, как подобает принцу, его уже не хватило. Ну и пусть.

Едва пройдя через расступившуюся толпу, дети бегом припустили вперед, оставив полковника, гувернантку и ученого наставника качать им вслед головами. Шу неслась впереди — никуда не сворачивая, прямо к себе. Ей хотелось как можно скорее увидеть Бален, расспросить. Это же такая удача, настоящая мислет ире!

Чуть не добежав, Шу притормозила и вытянула руку, остановить мальчиков. Врываться вот так, табуном жеребят, показалось ей неправильным. Она бы и брата с Зако пока не пускала, чтобы не пугали мислет ире зря. Но разве этих настырных мальчишек отгонишь?

Энрике с Бален сидели за столом и разговаривали. Едва услышав шаги, оба одновременно повернулись к двери. А Шу застыла на пороге: всегда ровное, мягкое сияние Герашана бурлило и вспыхивало протуберанцами в одном ритме с зеленой аурой Бален. Потоки смешивались, оттеняли друг друга, и светлая лазурь казалась много ярче обычного. Энрике злился. Не как на детские шкоды или олухов подчиненных. Он злился опасно — до холодных мурашек по коже.

— Энрике? Ты…

Шу запнулась. О предполагаемой жертве можно было не спрашивать: злость пахла цирковым гримом и монетами в потной ладони клоуна. А всего через миг на Шу обрушился поток образов. Лес, охотник, цепь, золото, ошейник, снова циркач… промелькнуло еще несколько картинок весьма непристойного содержания… и трепещущая, щекотная ярость. Сразу и голубая, и зеленая. В ответ из тех уголков, куда Шу предпочитала не заглядывать вовсе, поднялось нечто темное и голодное, отдалось дрожью и холодом.

— Тише, Шу, спокойно! — Герашан вскочил и одним прыжком оказался рядом, придерживая ее за руки.

— Не волнуйся. — Шу загнала обратно ненасытное нечто и повернулась к мислет ире, пока мальчишки не влезли вперед. — Бален, ты можешь пока остаться здесь? Немного отдохнешь. Уйдешь, когда пожелаешь.

— Спасибо, ваше высочество. — Ире всматривалась в Шу, словно хотела потрогать, но боялась.

Повисло молчание. Шу пыталась придумать, что же сказать Бертрану. Мальчики шушукались, строя планы следующего грандиозного приключения. Сам Герашан тоже напряженно обдумывал нечто — и, судя по режущим глаз вспышкам ауры, результат его размышлений обещал кому-то прийтись не по вкусу. А Бален ждала. Как голодный волчонок, готовый в любой момент укусить или сбежать, но все равно подбирающийся ко вкусному мясу.

Решать надо было быстро. Еще несколько минут, и вернется полковник.

— Ладно. Что сказать Бертрану, придумаем потом. А пока мы… — Шу обвела притихшую компанию взглядом, спрашивая: все ли готовы следовать за ней? Четыре кивка были ей ответом. — Никто не смеет надевать на шера ошейник!


Тиссек, хозяин цирка


Левое колесо скрипело, вторя ворчанию Тиссека. По-хорошему, следовало остановиться, но стоило только вспомнить тех двоих, и вожжи сами собой щелкали, подгоняя уставшую конягу.

— Да чтобы я… да еще раз! Провались они в Ургаш!

Узкоглазый Убри внимательно слушал, чем сердил хозяина еще больше. Рассказывать, как его напугали безусый капитан и девчонка, было стыдно и мерзко.

После представления Тиссек не стал ничего объяснять, просто прикрикнул на всех скопом, чтоб немедленно собирались. А вопросы «почему да зачем» пропустил мимо ушей. Видимо, бездельники еще не пропили последние мозги — догадались, что приставать к нему выйдет себе дороже. Только дочка заикнулась было: «Где рыжая, постирать надо». Но, получив сердитое: «Продал! Сама стирай, чай, не шера», — отстала.

Уже стемнело, и дорога среди редкого и низкорослого сосняка казалась серой рекой, перечеркнутой змеями черных теней. Три золотых за пазухой не могли согреть Тиссека и прогнать дурные мысли. Знал ведь, что связываться с лесными духами не стоит. Знал! Но понадеялся, что раз диковинка честно выиграна, невезение не прицепится. Целых три года надеялся, почти поверил!

Когда дорога исчезла и недоумевающая лошадка остановилась, упершись мордой в колючки, Тиссек понял, что невезение не прошло мимо. Убри, как назло, уснул, а дочки вместе с силачом и акробатами ехали во втором фургоне. Тиссек пихнул хмирца в бок, но тот не пошевелился.

Поминая для храбрости зуржьих предков до седьмого колена, он вгляделся в темные ветви. Даже протянул руку и пощупал — вдруг морок? Но сосна был настоящей, колючей и ароматной. Деревца обступили фургон со всех сторон.

— Эй, Убри!

Окликнув приятеля, Тиссек повернулся к нему и чуть не упал: на месте хмирца сидела лесная тварь, сверкала кошачьими глазищами и скалила клыки.

— Убри! Где ты, шис тебя багдыр! — заорал Тиссек, вскакивая.

Ответом был шепот ветвей.

Тиссек зажмурился в надежде стряхнуть морок, попятился и оступился.

Его подхватили жесткие руки.

— Что ж вы так, достопочтенный? Неаккуратно! — раздался над ухом тихий мужской голос. — Так и упасть можно. Запачкаться.

— Или достопочтенный не боится запачкаться? — вступил детский голос.

— Достопочтенный ничего не боится, — отозвалась тварь.

— Достопочтенного не ловили…

— …не надевали ошейник…

— … не продавали за сестрицу…

Голоса кружились, свивались в жгуты и жалили — он пытался отмахнуться, хотел бежать, но застывал, не понимая, кто он и где. Его засасывал водоворот образов, воспоминаний…

Игра в кости — он за столом, пьет вино и хлопает ладонью: мой выигрыш! Оборачивается и встречается с зелеными глазами ире. Мир раздваивается, накатывает тошнота — и он видит себя со стороны, из темного угла. Пьяный хозяин подзывает его, хватает за волосы и толкает к незнакомцу. Слушайся, тварь!

Тряский фургон. Жара. Вторые сутки без воды: пока не подчинишься, пить не будешь!

Площадь. Представление. Толпа. Улыбки и смех. Жадный взгляд шарит по телу. Грубые руки, рвущая боль в паху. Улыбайся, тварь! За тебя заплачено.

Он кричал и умолял — не надо! Но хозяин не слушал. Длинный клоун доставал плетку и обрушивал удары на его спину, смеялся над его слезами, пользовался его телом — раз за разом. Он рвался из рук, что держали его, но не мог убежать от себя. От достопочтенного Тиссека и его похоти. От отчаяния. От боли, страха и унижения. От ненависти к хозяину. К себе.


Через неделю в крепость Сойки из Креветочной бухты вместе с провизией привезли слухи. Первой услышали зловещую историю о лесной нечисти и темном колдовстве рядовые, что помогали выгружать бочонки, мешки и корзины, следом — кухарка. К обеду новость расползлась по всей крепости.

Днем раньше в село приехал цирк. Но что за цирк! Кони еле плелись, пока не почуяли воду, и чуть не опрокинули один из фургонов, когда мчались к узкой речушке. Артисты шатались от голода. Две девушки с затравленными глазами под руки вывели из фургона высокого трясущегося старика. Едва сердобольный рыбак подошел им помочь, старик страшно заорал и упал на землю, закрывая лицо.

Потом, когда напившиеся воды и умывшиеся циркачи добрели до таверны, узкоглазый жонглер поведал местным о том, что же случилось с хозяином.

После представления — при упоминании крепости Сойки слушатели обменялись многозначительными взглядами — хозяин велел немедленно уезжать, хотя полковник и разрешил артистам заночевать в стенах крепости. Они надеялись достичь села до полуночи, но внезапно дорога кончилась. Вокруг оказался непроходимый лес, а на артистов навалился колдовской сон.

Пробудившись утром, они обнаружили, что застряли в десятке шагов от дороги. Стали проверять, все ли на месте, и не обнаружили хозяина. Достопочтенный Тиссек, за одну ночь постаревший на полжизни, вскоре нашелся безучастно сидящим посреди дороги. Но стоило Убри приблизиться, как старик принялся кричать, плакать и рвать с шеи невидимую веревку. С тех пор он не подпускал к себе никого, кроме дочек.

Чуть не дюжину дней они не могли выбраться из леса. Раз за разом проезжали мимо одного и того же раздвоенного дуба. Безуспешно пытались найти ручеек или набрать ягод. Шли на журчание воды — прямо и прямо в лес — и через час, исхлестанные ветвями, выходили к той же дороге. Просили лесных духов выпустить их, предлагали все серебро, припасенное на черный день, и найденные за пазухой у хозяина три золотых — но монеты, оставленные у корней старого ясеня, оставались нетронутыми, а из кроны дерева слышался злобный смех.

Не упомянул хмирец только о том, что в крепости Тиссек продал ирийскую девчонку, а зачарованный ошейник, разломанный на четыре части, нашли рядом с ним на дороге.

Пока население крепости шепотом обсуждало причастность колдуньи к слухам, ирийская девчонка сидела на подоконнике в покоях принцессы Шуалейды. Бален болтала ногами и посматривала из окошка на поросшие соснами, буками и дикой фисташкой склоны и близкое море. После того, как они вчетвером гоняли цирк по лесам и оврагам, предложение остаться в Сойке выглядело очень заманчивым. Дружба с сумеречной колдуньей обещала множество развлечений, должность компаньонки принцессы — приличный доход при минимальных обязанностях.

А еще здесь был Энрике Герашан, светлый шер с глазами волка. Бален сама ему кое-что обещала.

Глава 15. Поиграем?

Чтобы обмануть мага, обмани себя. Работаешь лавочника — стань лавочником. Забудь, как идет и дышит боец, дыши и иди, как лавочник: твое тело должно верить тебе. Если надо бояться, сжимайся и дрожи. Надо любить — желай и гори. Маг прочитает верхний слой эмоций, сравнит с языком тела и убедится, что ты тот, кем кажешься. Тогда у тебя будет шанс — даже самому сильному магу требуется мгновение, чтобы защититься, но Рука Бога быстрее.

Диего бие Морелле, Мастер Ткач, из неопубликованного

24 день ласточек. Риль Суардис

Себастьяно бие Морелле, Стриж

— Баль, проводи Тигренка в ванную на втором этаже, — велела Шуалейда. — Я сейчас приду.

Она развернулась и вылетела за дверь, словно разноцветный вихрь. Стриж непроизвольно шагнул вслед, не желая отпускать… сон? Наваждение? Шисов дысс, что это было?! Застыв посреди комнаты, он пытался понять, где он, кто он, что тут делает и почему она убежала? И почему все кажется таким неправильным?

— Идем, Тигренок, — позвала компаньонка принцессы.

Вздрогнув, Стриж оторвал взгляд от двери и оглянулся. В изломе рыжих бровей и прищуре лиственных глаз снова почудилось что-то странное. Но странностей было слишком много, а голова кружилась слишком сильно, и чего-то не хватало — так не хватало, что думать не получалось, только прислушиваться, не раздадутся ли за дверью шаги.

— Идем. — Рыжая покачала головой, тронула Стрижа за руку и указала на лестницу.

От прикосновения морок развеялся, и он вспомнил.

«Убить! Я же должен ее убить. Шуалейду… мою прекрасную принцессу… — Его окатило холодом и страхом, таким же неправильным и ядовитым, как в тюрьме. — Какого шиса? Не хочу! — подумал он и испугался теперь уже собственного порыва. — Багдыр`ца. Приди в себя, мастер Стриж. Твои хотелки не имеют значения, ты должен сделать то, зачем пришел. Убить ее и вернуться к Мастеру».

Стриж потряс головой, ответил пожатием плеч на удивленный взгляд рыжей, с трудом сглотнул. Пора выполнять заказ и убираться отсюда, пока сам не сошел с ума.

Следуя за Бален, Стриж осматривал покои ее высочества — обыкновенная гостиная, никаких страстей-мордастей, подобающих страшной колдунье. Круглая, просторная, светлая комната, разве что стены медленно пульсируют сине-лиловым, словно в такт огромному сердцу, и краем глаза можно увидеть десятки любопытных глаз — самого разного цвета, размера… и не только человеческих, вот только что одинокий оранжевый глаз с вертикальным зрачком подмигнул Стрижу с морского пейзажа… Наверное, все это — наваждения, последствия той отравы, которой напоил его наставник.

Не стоит обращать на них внимания. Стоит сосредоточиться на реальности. Итак: оружия не видно, даже ножика для писем. Посередине комнаты обеденный стол. Дальняя стена заплетена цветами. Около нее кабинетный рояль, там же огромная клетка с щеглами и канарейками, рядом притаился «в засаде» котенок. Три высоких окна в белой кисее, без решеток, всего лишь третий этаж, но голубоватая пленка запросто может оказаться смертельно опасным заклинанием. Двери две: входная, та же мерцающая пленка, и боковая — наверняка в гардеробную, без защиты. Открытая лестница наверх.

На втором этаже башни ни птичек, ни котят и цветочков не было. Окна отсвечивали той же опасной голубизной. На стене висела коллекция клинков, подобранная под мальчишку лет пятнадцати. Или под руку самой Шуалейды? Легкая шпага с парной дагой явно часто бывали в деле.

Стриж усмехнулся: толку ему от оружия? Шпага против урагана, смешно. Вспомнились дивной красоты стихийные потоки, шипящие на него, словно змеи. К Шельме не ходи, укусят прежде, чем он успеет всадить колдунье нож под ребра. Да и шис знает этих шеров, может, ей и нож нипочем. Проклятье! Как убить мага-параноика?

Как наяву Стриж увидел гаснущие сиреневые глаза, ощутил, как умирает колдовская, ядовитая красота… К горлу подкатила тошнота, пахнуло крысами и Гнилым Мешком. Стриж скорее принялся смотреть по сторонам — рано сходить с ума. Заказ не выполнен.

Кабинет. Янтарь, дуб, шафран. Книги, свитки, камин, леопардовая шкура, снова книги. Не вяжется с образом людоедки, скорее подошло бы дру Ульриху, любителю почитать мудреный трактат за чашечкой чая.

— Сюда. — Бален отворила дверь с витражами и указала на огромную мраморную ванну с золотыми кранами. — Раздевайся и мойся.

Стриж зашел, остановился.

— Раздевайся, — повторила рыжая.

Пожав плечами, Стриж стянул и бросил на пол драные штаны — последнее, что на нем оставалось. Повинуясь взмаху руки, шагнул в ванну и сел на дно. Рыжая отвернула краны, пустив струю горячей воды, взмахом руки уничтожила грязную тряпку и удалилась.

Несколько мгновений Стриж сидел, глядя на текущую воду. Нестерпимо хотелось, чтобы эта вода вымыла из него всю отраву — и зелье, и страх, и вожделение, шис подери эту прекрасную принцессу: как она пахнет, как движется!.. Как хочется снова дотронуться до нее, ощутить губами нежную кожу, услышать биение ее сердца, ее прерывистый вздох, ее завораживающий голос, произносящий его имя!..

«Чтобы обмануть мага, обмани себя, — вспомнился урок Мастера. — Работаешь лавочника — стань лавочником. Забудь, как идет и дышит боец, дыши и иди, как лавочник: твое тело должно верить тебе. Если надо бояться, сжимайся и дрожи. Надо любить — желай и гори. Маг прочитает верхний слой эмоций, сравнит с языком тела и убедится, что ты тот, кем кажешься. Тогда у тебя будет шанс — даже самому сильному магу требуется мгновение, чтобы защититься, но Рука Бога быстрее».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вот и обманул. Так хорошо сыграл, что сам себе поверил. Желал, горел… И сейчас готов взять ее. Да что там, готов молить ее о единственном поцелуе! Проклятье! Каким местом думаешь, жеребец недоенный?!

Стриж стукнул кулаком по краю ванной, надеясь, что боль поможет вернуть рассудок и отвлечет от мыслей о влажных приоткрытых губах, о жарких касаниях…

Шисов ты дысс! Да опомнись!

Резко дернув кран, он зажмурился, сунул голову под ледяную струю и держал, пока не начал дрожать от холода. Лихорадка отступила, зато вернулась способность связно мыслить, а заодно злость на заказчика. Вот же троллья отрыжка!

Стриж снова плеснул в лицо ледяной водой. Хватит злиться. Надо разобраться, как это он так влип, и продумать план.

Во-первых, заказ крайне странный. Мастер Ткач всегда говорит исполнителю, что от него требуется, здесь же — цель не названа, но Стриж доставлен к ней. Это значит — таким образом заказчик и Мастер обошли закон, не позволяющий брать заказов на нужный объект.

Во-вторых следует из во-первых. Если требовалось маневрировать и обходить закон — значит, целью является кто-то, на кого заказы брать нельзя. Королевская особа. Шуалейда.

Проклятье!.. Но кому это нужно? Зачем?..

Зачем и кому — это в-третьих. Заказчик — кто-то настолько влиятельный, что может заставить Мастера пойти против закона. В Суарде таких людей… не считая самой принцессы… ровно два. Капитан МБ Герашан, муж зеленоглазой ире, и придворный маг. Чисто умозрительно в этот список попадает и старшая принцесса, Ристана. Но что-то не верится, что ее высочество лично пойдет в Безымянный тупик, скорее пошлет своего любовника, шера Бастерхази.

А если учесть, что капитану МБ смерть принцессы точно не нужна, к тому же при желании он сам мог бы избавиться от нее — остается только один такой человек. Шер Бастерхази.

В-четвертых, заказ опасен. Даже Пророк со своим амулетом по сравнению с Шуалейдой — слепой котенок. Значит, или наставнику нужно, чтобы заказ был исполнен любой ценой, или заказчик потребовал для дела именно Стрижа. В ином случае наставник послал бы Седого, ведь это шанс от него избавиться.

В-пятых. Опять же формулировка заказа и зелье. Наставник сказал: «сам поймешь, что делать» и напоил его наркотической отравой. Чтобы Шуалейда не поняла, кто он такой? Она может почуять Тень и защититься от нее? Наверняка может. Она же убила мастера теней, покушавшегося на принца Каетано. Убьет и Стрижа, если почувствует опасность, и никакие нежные прикосновения и пылкие взгляды ее не остановят. Она же — принцесса и колдунья, а не беззащитный невинный цветочек, читающий дамские романы и думающий лишь о любви…

М-да. Тем более с любовью у нее все хорошо. Она — невеста кронпринца Люкреса, у нее в любовниках сам полковник Дюбрайн. Вряд ли юнец без шерского дара, каким бы красавчиком он ни был, способен заинтересовать ее всерьез. Он ей не ровня, а поэтому годится лишь для игры.

Вот оно. В-шестых. Игры колдуньи заканчиваются для игрушек смертью. И если он не поторопится, то с Тигренком скоро будет покончено.

Шис. Как все сложно…

Снова разболелась голова, затошнило. Подумалось — если она при первой встрече не прочитала его истинных намерений, значит ли это, что не поймет и дальше? Нет, лучше не думать об этом. Страх она точно почует. Она же питается страхом, наставник говорил — сумрак, зурги… Проклятье. Если бы можно было просто сбежать! Ведь наставник не сказал «убей», значит, если он сейчас сбежит, то не нарушит волю Хисса?

Стриж целую минуту обдумывал эту прекрасную мысль: сбежать. Вот только что после? Допустим, удастся как-то снять эту голубую защитную пленку. Просочиться сквозь нее. Удастся вернуться домой, к наставнику. Что станет в этом случае делать Шуалейда? Плюнет и забудет? Ага. Как же. Колдунья из семьи Суардис простит беглого раба. Смешно! Тем более она явно хочет его, своего Тигренка. Шис. Шис!

Стриж сжался, представив, что сделает с ним Шуалейда, когда поймает. Дрессура у Мастера, когда он учил терпеть боль и дышать по команде, покажется прогулкой по Светлым Садам. Ведь всем известно, что темные колдуны обожают боль и страх, для них это — деликатес.

Все! Хватит паниковать! Безвыходных положений не бывает. Шуалейда хочет его — и она его получит. Все что захочет. Она подпустит Стрижа достаточно близко, чтобы он успел нанести единственный удар.

«Справишься и вернешься!» — послышался голос Наставника.

— Вернусь. Если не подохну, — беззвучно сказал Стриж Зеленому Дракону на витраже, рассмеялся и задел флакон, стоявший на бортике ванны.

В воздухе разлился аромат кувшинок. Так же пахли ее руки…

Стриж не успел снова провалиться в наваждение: голоса внизу стали громче. Шуалейда спорила с рыжей, но разобрать слов он не мог.

Глубоко вздохнув, Стриж пропел умну отрешения. Трижды. Нужно очистить разум и стать тем, кем Шуалейда хочет его видеть.

«Менестрель. Влюбленный мальчишка. Ничего, кроме восхищения и желания!»

Он выпрыгнул из ванны. Подобрал длинный тонкий осколок, выпрямился и