КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 457746 томов
Объем библиотеки - 658 Гб.
Всего авторов - 214711
Пользователей - 100462

Впечатления

Stribog73 про Народное творчество: Анекдоты про Путина. 2-е издание (Анекдоты)

Я восхищаюсь Путиным - человек смог за 15 лет украсть в 50 раз больше, чем вся семья Трампов заработала за 3 поколения!
Дональд Трамп

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
pva2408 про Народное творчество: Анекдоты про Путина (Анекдоты)

Вообще то, это вроде про ЕБНа был, попадался он мне ещё в 90-х

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Vsevishniy про Народное творчество: Анекдоты про Путина (Анекдоты)

Говорит Путин Медведеву:
- Что ты, Димон, совсем ботаником стоп, твиттеры всякие ай-поды... Пойдем нормально в бар, напьемся, девочек снимем потом потрахаемся хорошенько...
Медведев:
- Что прям при девках?

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
ANSI про Жуковски: Эта необычная Польша (Биографии и Мемуары)

а нефиг выходить замуж за иносранцев! знают же, что у них всё не так, но всё равно лезут ((

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Народное творчество: Анекдоты про Путина (Анекдоты)

2-е издание готово!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Александерр про Корсуньский: Блуждающий мир. Трилогия (СИ) (Космическая фантастика)

Накручино конечно дай бог, в общем мне понравилось! И самое главное не не какой жеванасти и размазанности.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Грибификация: Легенды Ледовласого (fb2)

- Грибификация: Легенды Ледовласого (а.с. Грибификация-1) 2.35 Мб, 686с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Альберт Беренцев

Настройки текста:



Грибификация: Легенды Ледовласого

Предисловие публикатора

В предисловии излагается довольно странная история публикуемого текста, созданного около 1996 года, но нигде и никогда ранее не размещавшегося. Предполагаемый автор текста (его имя неизвестно мне до сих пор) пропал без вести примерно тогда же, в декабре 1996. Таким образом, главная цель предисловия — убедить читателя, что я имею все положенные в таких случаях права на публикацию книги. Другая цель — дать читателю общее представление о том, с чем именно ему предстоит иметь дело.

Тем не менее, следует учитывать, что это вступление логически никак не связано с основным текстом произведения, оно даже написано совсем другим человеком спустя почти четверть века после создания книги. Я настоятельно рекомендую читателю перейти сразу же к чтению основного текста, проигнорировав вступление. Не читайте это предисловие. Предположим, что его вообще не существует.

***

Впервые я столкнулся с предлагаемым читателю текстом осенью 1996 года.

Мой дедушка Александр Степанович Беренцев занимал тогда должность главного редактора в небольшом питерском издательстве Logistoricus. Издательство публиковало литературу религиозно-философского содержания (преимущественно иностранную), но спрос на подобный жанр был невелик, и в качестве эксперимента владелец решил издать несколько художественных произведений молодых российских авторов.

Объявления о поиске новых авторов были напечатаны в газетах, а также размещались в каждой изданной книге. Предполагалось, что сотрудничать захотят, прежде всего, интеллектуалы, потреблявшие книги Logistoricus’а. Однако, как и предупреждал дедушка, эффект объявлений оказался не соответствующим ожиданиям владельца.

Молодые авторы жаждали славы и гонораров и рассылали собственные рукописи во все издательства подряд, даже не читая требований издателя. Помещенные в объявлениях Logistoricus’а слова «молодые российские авторы» действовали на писателей подобно красной тряпке на быка, уже месяц спустя после начала эксперимента дедушкин стол был завален присланными рукописями. Разумеется, большинство из них не имели никакого отношения к интеллектуализму, которого требовал владелец.

Это были истории самого разнообразного содержания — модные уже тогда подражания Толкину про эльфов и гномов, детективные рассказы, приключения разведчиков, фантастические произведения про пришельцев, непременные боевики «про ментов и бандитов», дамская любовная проза, был даже один текст в форме дневника живо описывавший нездоровые отношения молодого человека с конями.

Среди этих рукописей, присланных дедушке в далекую осень 1996, и оказался текст, с которым я сейчас предлагаю ознакомиться читателю.

Впервые я увидел его в ноябре 1996. Мне тогда было десять лет, и я часто навещал дедушку — помочь по хозяйству, просто погостить или занять в долг немного денег. Отцу дедушка денег никогда не давал, но мне, как любимому внуку, не отказывал.

У дедушки был собственный кабинет в издательстве, но он предпочитал работать дома. В один из ноябрьских дней, зайдя к дедушке, я и увидел, что его стол полностью завален присланными рукописями. На самом верху бумажных гор лежали четыре толстые синие тетради. Одна из них была раскрыта, и мой взгляд упал на нарисованное на первой странице авторучкой жутковатое изображение. Сам не знаю почему, но я запомнил этот рисунок на всю жизнь, хотя ни разу не видел его с того дня.

Сам рисунок вскоре погиб самым постыдным образом. Дедушка принес тетрадь с изображением на празднование юбилея одного известного петербургского писателя, он намеревался показать писателю рукопись и спросить его совета по поводу того, стоит ли публиковать текст. Писатель был другом дедушки и авторитетом для него.

Этот писатель до сих пор жив и популярен, поэтому от упоминания его имени я воздержусь. Замечу только, что на похороны дедушки писатель не пришел, он также ни разу не предлагал нашей семье помощь после смерти дедушки, хотя мы тогда находились в самом бедственном положении.

Но тогда, на юбилее в ноябре 1996, писатель действительно взглянул на принесенную дедушкой рукопись. Однако он был пьян и неосторожен, писатель пролил коньяк на первую страницу тетради, и украшавший ее авторский рисунок был уничтожен. Не знаю, что именно посоветовал писатель дедушке по вопросу публикации рукописи, дедушка об этом никогда не рассказывал, зато о пролитом коньяке говорил часто и охотно.

Таким образом была уничтожена единственная в тексте иллюстрация. Однако, как я уже писал выше, я успел запомнить ее.

Сейчас, двадцать четыре года спустя, я попытался восстановить этот рисунок по памяти. Не знаю, планировал ли автор помещать изображение на обложку, однако я решил сделать именно так.

Иллюстрация была нарисована на самом первом листе первой тетради, и я счел логичным, что автор предназначил этот рисунок для обложки. Впрочем, я совсем не умею рисовать, поэтому попытался реконструировать первоначальный жутковатый рисунок автора с помощью найденных в интернете свободных изображений. Мне самому кажется, что получилось неплохо, а читатели могут оценить результат моих трудов просто взглянув на обложку данной книги.

Я, разумеется, мог упустить или забыть какие-либо мелкие детали, все-таки эта информация без всякого применения хранилась и пылилась в моей памяти двадцать четыре года. Однако я думаю, что общий смысл авторского рисунка передан мною верно.

В ту осень 1996 дедушка неожиданно увлекся рукописью, из всех присланных ему произведений «молодых российских авторов» именно это почему-то не давало ему покоя. Дедушка даже обсуждал текст со мной, но, к сожалению, этих наших разговоров я почти не помню. В памяти осталось лишь несколько фактов.

Помню, что дедушка не давал мне читать саму рукопись, утверждая, что я еще слишком юн для подобного чтения, однако он охотно пересказывал мне или зачитывал некоторые части текста. Дедушка попытался опубликовать рукопись, полагая, что именно она может стать отличным началом для серии художественных произведений молодых авторов. Однако владелец издательства, прочитав первую главу, только покрутил пальцем у виска и заявил, что подобная книга навсегда убьет репутацию Logistoricus’а, он наложил на публикацию полный и безоговорочный запрет.

Дедушка принадлежал к старой школе редакторов, его убеждения требовали дать автору обоснованный ответ даже в случае отказа в публикации. Так дедушка вступил в переписку с автором.

Меня тогда как раз перевели в новую школу с углубленным изучением английского языка, так что свободного времени у меня оставалось все меньше, и гостить у дедушки я стал реже. Я, конечно, знал о переписке дедушки с автором рукописи, но тогда меня это мало интересовало, да и дедушка, насколько я сейчас помню, ничего мне не рассказывал. Помню только, что общались дедушка и автор исключительно посредством писем, телефоном автор почему-то никогда не пользовался.

В январе у меня начались зимние каникулы, и я стал бывать у дедушки чаще. Тогда-то он и сообщил мне печальную новость — автор рукописи пропал без вести. Дедушка полагал, что его нет в живых. В подробности дедушка не вдавался, но сообщил, что с ним связались некие родственники или друзья автора.

Судя по их рассказу, 16 декабря 1996 года автор, живший где-то в Ленинградской области, отправился утром на лыжную прогулку в лес. Автор не страдал никакими представлявшими опасность для жизни болезнями и был опытным лыжником. 16 декабря выдалось пасмурным и мрачным, но осадков в тот день не было. Автор уже много лет катался на лыжах в этом лесу и отлично знал окружающую местность.

И, несмотря на все это, домой с лыжной прогулки он так и не вернулся. На следующий день 17 декабря разыгралась настоящая буря со снегом и метелью, так что проследить путь пропавшего автора в лесу милиции не удалось. Поиски продолжались еще две недели, но ни трупа, ни лыж, ни фрагментов одежды автора не обнаружили. Он просто пропал, будто бесследно растворился в зимнем лесу.

Однако смерть автора не повергла дедушку в уныние, наоборот, он вновь вернулся к своей идее опубликовать рукопись.

На этот раз он решил давить на владельца издательства, пока тот не согласится опубликовать текст или не уволит дедушку, и в начале февраля его усилия действительно увенчались успехом. Владелец нуждался в дедушке, тот был одним из лучших и старейших редакторов в Петербурге.

Кроме того, дедушка был лицом Logistoricus’а, одно его присутствие придавало издательству интеллектуальности и респектабельности. Поэтому владелец просто махнул рукой и разрешил публикацию. Тогда-то и последовал тот роковой и странный телефонный звонок.

Это случилось 21 февраля, днем. Я тогда как раз гостил у дедушки, помню, что было пасмурно, за окном шел тяжелый мокрый снег. Я пил чай, а дедушка работал. Я любил наблюдать за тем, как дедушка редактирует и готовит к публикации тексты, дедушка тоже был не против — иногда он делал меткие замечания по поводу лежавшей перед ним на столе рукописи.

Это была одна из дедушкиных привычек, он вслух комментировал рассматриваемые произведения, даже когда работал с ними один. Но ему было гораздо приятнее, когда его емкие и дельные комментарии слышал любимый внук. В этом было что-то актерское, но дедушка всегда считал редактуру текстов высоким и изящным искусством.

В феврале 1997 дедушка как раз заканчивал подготовку к публикации таинственной рукописи погибшего автора, но в тот момент, и я это точно помню, он занимался другим текстом.

Дело в том, что другой дедушкиной привычкой была совершенная неспособность работать над одним произведением больше часа подряд, так что рукописи на столе перед дедушкой постоянно менялись, за день он обычно успевал поработать с десятью-двадцатью текстами.

В тот момент, когда телефон зазвонил, дедушка как раз занимался редактурой первого в истории русского перевода Клитомаха (кстати, неизданного до сих пор, после смерти дедушки публикация была отменена) для основной серии Logistoricus’а.

Дедушка не любил, когда его отвлекали от работы, помню, он еще предположил, что звонит владелец издательства или отец, чтобы узнать, когда я вернусь домой.

А потом дедушка снял трубку.

Голоса говорившего я не слышал, а дедушка отвечал ему односложно — «да», «нет», «конечно».

Следующие несколько страшных мгновений я хорошо помню до сих пор и вряд ли когда-нибудь забуду. Телефонный разговор продолжался не больше минуты, но, повесив трубку, дедушка вдруг побелел, его глаза округлились от ужаса, он схватился за сердце. Я усадил дедушку в кресло, дал ему таблетку, вызвал скорую. Но помощь врачей тогда не понадобилась, к их приезду дедушка уже пришел в себя. Он отправил меня домой, сказав, что ему нужно поразмыслить о чем-то важном и принять ответственное решение.

Он так никогда и не рассказал мне, кто и зачем ему звонил в тот февральский день.

Уже впоследствии я много думал о том странном и роковом для дедушки звонке, однако ни к каким конкретным выводам не пришел. Дедушка никогда никого не боялся, врагов у него не было. Даже с теми авторами, кому дедушка отказывал в публикации, он обычно поддерживал хорошие отношения.

Я совершенно точно уверен, что звонил не владелец издательства и не директор, во время телефонных разговоров с ними дедушка всегда называл их по имени и отчеству и был многословен. Предположение, что звонить могли из спецслужб или правоохранительных органов, я тоже отмел. В 1997 году ни о какой цензуре речь еще не шла, издательства могли печатать что угодно.

Кроме того, требование со стороны властей отказаться от публикации книги вызвало бы скорее гнев и негодование дедушки, а не страх. Но я ни разу в жизни не видел дедушку таким напуганным и расстроенным, как в тот пасмурный февральский день.

Много лет спустя, уже в середине нулевых, я даже попытался (разумеется, в неформальном порядке) навести справки о звонившем у специалистов по телефонной связи. Конечно же, их ответ был однозначным — никаких данных о звонках 1997 года не сохранилось, выяснить ничего нельзя.

Придя на следующий день после странного звонка навестить дедушку, я сразу же обнаружил на его рабочем столе перемену — четыре синие тетради с рукописью неизвестного автора исчезли. Я удивился этому, мне было известно, что редактура текста еще не закончена, и что дедушка никогда не убирает тексты со стола, не завершив их подготовку к публикации полностью.

Но дедушка раздраженно и коротко объяснил мне, что никакой публикации синих тетрадей не будет, что он передумал, а сами тетради уничтожил. Это тоже было странным, раньше дедушка ни разу в жизни не уничтожал рукописей. Отвергнутые произведения он обычно отсылал назад автору, а если автор не желал принимать назад собственную книгу (что тоже случалось, не знаю, чем руководствовались такие авторы) дедушка обычно относил рукопись на склад издательства.

Владелец даже выделил дедушке отдельный шкаф на складе для подобных рукописей. Иногда же дедушка вообще отсылал отвергнутые им тексты в другие издательства, которым произведение подходило по жанру.

Я заходил к дедушке всю следующую после рокового звонка неделю и видел, что его состояние ухудшается. Дедушка о чем-то постоянно раздумывал, не мог сосредоточиться на работе, он жаловался на боли в сердце и стал раздражительным, чего раньше с ним никогда не случалось. Однако, несмотря на настойчивые требования отца и владельца издательства, дедушка отказывался обращаться к врачам.

Телефонные звонки стали вызывать у него страх, каждый раз, когда телефон звонил, дедушка вздрагивал. Когда я приходил к нему в гости, дедушка теперь открывал не сразу, а сперва смотрел в дверной глазок, хотя прежде открывал любому гостю дверь без промедления.

Дедушка умер 2 марта.

Как обычно придя к нему в гости в этот день я долго звонил в дверь, но не получил ответа. Соседи, однако, сказали, что дедушка дома, и тогда я испугался. Заплаканный и перепуганный я побежал к родителям.

В дальнейшем я, конечно же, не участвовал. Отец, милиция и врачи вскрыли дверь дедушкиной квартиры. Дедушка лежал на собственном рабочем столе, прямо на так и не подготовленной до конца к печати рукописи русского перевода какого-то средневекового текста. Дедушке было уже за восемьдесят, никакого вскрытия, разумеется, не проводили. В качестве официальной причины смерти в свидетельстве был указан «обширный инфаркт».

Я хорошо помню день похорон дедушки. Он был теплым и солнечным, мне тогда еще казалось очень странным и каким-то нереальным, что в день похорон может стоять такая погода.

На следующий день после похорон мы отправились к Виктору Альбертовичу Энгельгардту, нотариусу и дедушкину душеприказчику.

Нотариальная контора Энгельгардта (между прочим, одна из старейших в Петербурге) до сих пор, насколько мне известно, работает и расположена на Литейном проспекте.

Энгельгардт сообщил, что я являюсь согласно завещанию единственным наследником дедушки. Через шесть месяцев после смерти дедушки, в соответствии с законом, мне (точнее моим родителям ввиду несовершеннолетия наследника) переходила во владение квартира. Однако, как сообщил Энгельгардт, остальное наследство я получу лишь по достижении совершеннолетия, такова была воля дедушки.

После смерти дедушки для Logistoricus’а наступили тяжелые времена. Редактор, занявший дедушкино место, оказался пьяницей и скандалистом, переводчики иностранных религиозно-философских текстов больше не желали сотрудничать с издательством.

Публикация серии оригинальных произведений молодых российских авторов так никогда и не была запущена.

Окончательно Logistoricus добил экономический кризис 1998, в октябре этого года издательство прекратило свое существование.

Однако год спустя Logistoricus был удостоен посмертной славы. К сожалению, эта слава не имела ничего общего с действительно качественными и редкими текстами, которые публиковало издательство.

Дело в том, что бывший владелец Logistoricus’а был объявлен в международный розыск. Как выяснилось, его многочисленные мелкие издательства оказались лишь ширмой и способом отмывания денег. Реальным бизнесом владельца был экспорт через территорию России метамфетамина из Китая в Европу.

Сразу несколько датских и немецких судов выдали Интерполу постановления на арест владельца. Однако тот скрылся, используя подложные документы. Я, пожалуй, не буду здесь в подробностях описывать эту довольно грязную историю, она и без того знакома любому петербуржцу, следившему за криминальной хроникой в конце девяностых.

Я достиг совершеннолетия в 2004 году, и неделю спустя после собственного дня рождения отправился в нотариальную контору Энгельгардта. По достижении 18 лет я, наконец, мог вступить в полные права наследования дедушкиного имущества.

Выяснилось, что ко мне перешел счет в банке, к счастью счет был открыт в валюте и размещался в иностранном банке, так что экономические потрясения девяностых его миновали. В результате я получил неплохие для 2004 года деньги, хотя дедушка, оформляя вклад, явно предпочитал стабильность приросту, поэтому сумма с 1997 года увеличилась очень незначительно.

Но было и еще кое-что, Энгельгардт передал мне запечатанную картонную коробку, которую дедушка оставил ему на хранение за несколько дней до своей смерти в марте 1997. К коробке прилагалась небольшая записка, написанная собственной рукой дедушки. В записке дедушка сообщал, что я должен вскрыть коробку не ранее чем через двадцать два года после его смерти.

Первой моей мыслью было, конечно же, просто выкинуть коробку в ближайшую к конторе Энгельгардта помойку. Я уже догадывался, что лежит в коробке, и, помня об обстоятельствах смерти дедушки, совершенно не горел желанием ее открывать.

Помню, как я ехал с коробкой домой на метро, а в голове у меня вертелось только «выбрось, выбрось, выбрось».

Но я не выбросил коробку, вместо этого я принес ее домой и поставил на шкаф.

Тотчас же на меня навалилось наваждение другого рода. Двадцать два года с момента смерти дедушки это 2 марта 2019, но мне захотелось открыть коробку немедленно. Я не знал и до сих пор не знаю, почему дедушка выбрал именно этот период — двадцать два года, и чем именно он руководствовался, назначая дату открытия коробки.

Но тогда, в 2004, эта дата казалась мне далекой и нереальной, до нее оставалось еще целых пятнадцать лет. В моем тогдашнем возрасте было трудно осознать, что такие большие периоды времени вообще существуют, или, тем более, — что придется ждать столько лет, чтобы осуществить желаемое.

Коробка влекла меня к себе и настойчиво требовала открыть ее. Даже страх не останавливал, любопытство было сильнее.

Особенно соблазнительным в коробке было то, что она содержала в себе запечатанный кусочек 1997 года, частицу моего детства.

В восемнадцать лет травматичный и болезненный переход в мир взрослых переживается человеком особенно тяжело, и желание вернуть себе немного детства ощущается как острая необходимость.

Не знаю, что именно остановило меня от открытия коробки тогда в 2004 году, я думал о ней круглыми сутками, как думают о любимой и недоступной девушке. Наверное, дело все-таки было в уважении и любви к покойному дедушке, я не мог ослушаться его просьбы, даже такой странной.

Кроме того, мое желание заглянуть в коробку было из тех интенций, которые неизбежно ослабевают со временем. Я тогда учился на втором курсе университета, каждый день был заполнен новыми делами и заботами. Периодически мои мысли возвращались к коробке, но острое желание открыть ее во что бы то ни стало прошло.

Я вспомнил о коробке в очередной раз летом 2005 года, когда отец устроил уборку и относил в гараж все ненужные вещи. Коробка тогда отправилась в гараж вместе с остальным хламом. Отец, да и вся остальная родня, знавшая о дедушкином завещании, не придавали коробке никакого значения, они считали ее просто чудачеством, капризом дедушки.

В следующий десяток лет в моей жизни не произошло ничего достойного описания. Меня выгнали из университета, я женился, потом развелся, сменил десяток профессий разной степени паршивости. Все как у всех. Я вспоминал о коробке все реже.

Лишь в 2018 году весной я вдруг стал ощущать все нараставшую во мне тревогу. Разумеется, я никогда не забывал о грядущей дате открытия коробки, но раньше эта дата, 2 марта 2019 года, казалась мне чем-то далеким, чем-то, что никогда не наступит. Наверное, так же люди относятся ко дню собственной смерти.

И только весной 2018 ко мне вновь вернулось желание открыть коробку и заглянуть в нее. Меня начало мучить с одной стороны любопытство, а с другой страх, возвратился весь коктейль чувств, пережитых мною в 2004, как будто мне снова было 18 лет. Было очень странно вспоминать, какой далекой мне раньше казалась эта дата.

Конечно же, мои юношеские рассуждения о времени были наивными, пятнадцать лет на самом деле пролетели быстро. Не могу сказать, что я сделал что-то полезное за эти пятнадцать лет, не только для общества, но даже для себя самого. Однако я понимаю, что читателя волнует не моя никчемная жизнь, а коробка.

Так вот, последний год был самым тяжелым, почти невыносимым, желание открыть коробку терзало меня ежедневно — я чуть было не сделал этого до назначенной даты. На этот раз меня остановило то же самое рассуждение, что и в 2004. Я хотел и до сих пор искренне хочу соблюсти волю покойного дедушки. Ради этого я терпел четырнадцать лет, глупо было бы сорваться и испортить все в последний год, когда назначенная дата была уже совсем близкой.

Еще осенью 2018 я сходил в отцовский гараж, коробка была там и притом в отличном состоянии. Я нашел ее в старом серванте, который отец переместил в гараж еще в начале нулевых, и принес домой. Коробка вновь оказалась на моем шкафу, она вернулась на то же самое место, которое покинула в 2004. Круг замкнулся.

Я в одиночестве встретил новый 2019 год, тот самый год, которого я ждал по дедушкиной прихоти половину своей жизни. Наверное, это единственное, что делает меня уникальным и отличает от других. Люди, как правило, не ждут всю сознательную жизнь определенного года, разве что заключенные, приговоренные к длительным срокам.

Но я ждал 2 марта 2019 много лет, и теперь мне даже не верилось, что эта дата, казавшаяся когда-то недостижимо далекой, наступила. Читатель наверняка сейчас не сможет вспомнить, что он делал в этот день. Однако я помню его до мелочей. Напомню моим землякам-питерцам, а также сообщу всем остальным, что в Петербург в этот день пришли холода, накануне прошел сильный снег, но 2 марта было ясным и морозным.

Коробку я распечатал в 19:27, вернувшись с работы. Долгие годы мне казалось, что этот момент должен быть волшебным, меняющим все, переворачивающим мою жизнь. Наверное, такие же надежды питают подростки по отношению к первому сексу, или солдаты на войне — к первому бою, или девушки — к свадьбе.

Я ощущал себя археологом, вскрывающим древний зачарованный курган. И я действительно был исследователем прошлого, в коробке меня ждал кусочек пасмурного февраля 1997, где были дедушка, мое детство, еще работавшее тогда издательство Logistoricus, это был артефакт иных времен, ставших теперь почти мифическими.

В 19:27 2 марта 2019 года я открыл коробку.

Разумеется, читатель уже догадался, что двадцать два года ожидало меня внутри коробки. Четыре синих тетради неизвестного автора, пропавшего без вести 16 декабря 1996 года.

Еще там были свидетельства переписки дедушки и неизвестного автора — семь писем, отправленных создателем синих тетрадей в конце ноября - начале декабря того же 1996. К сожалению, конверты отсутствовали, сами письма (написанные тем же ужасным почерком, которым были заполнены синие тетради) в основном касались довольно странных политических и философских концепций неизвестного автора.

По письмам нельзя было сказать ничего определенного о самом их отправителе. Было ясно только, что он мужчина, живет где-то в Ленинградской области и владеет русским языком.

Разумеется, за прошедшие годы я предпринимал неоднократные попытки установить личность автора. Я даже наводил справки в правоохранительных органах, однако никакой полезной информации от них не получил. Более плодотворным оказалось обращение в частное детективное агентство, упоминать его название я здесь не буду, не думаю, что эта контора нуждается в рекламе. От частных детективов я получил список лиц, пропавших без вести в Ленинградской области в декабре 1996.

Однако и здесь меня ждал провал — никого, кто мог бы быть автором синих тетрадей, в списке не обнаружилось. Там были преимущественно дети, женщины и еще несколько человек, явно далеких от литературного или любого иного интеллектуального творчества. Был, правда, один бывший профессор-агроном из Тихвина, на момент своего исчезновения уже находившийся на заслуженной пенсии. Я даже посетил его родственников, но те заверили меня, что профессор никогда не писал художественных произведений и не пытался публиковаться в издательствах.

Окончательно я убедился в том, что иду по ложному следу, когда мне показали многочисленные технические документы, написанные собственной рукой агронома. Увы, но почерк профессора не имел абсолютно ничего общего с автором синих тетрадей.

Однако наиболее значимым был тот факт, что никто из списка лиц, предоставленного мне сыщиками, не исчез, отправившись в лес на лыжную прогулку. Все они пропали при совершенно иных обстоятельствах, в отличие от автора синих тетрадей. Я до сих пор не знаю, почему загадочного автора не обнаружилось в списке пропавших.

Частные детективы заверили меня, что список совершенно полный и получен напрямую из архива МВД. Возможно, дедушка в свое время неверно назвал мне дату исчезновения автора, или неправильно изложил обстоятельства его пропажи. Ошибку со стороны собственной памяти я исключаю, я совершенно точно помню, что по рассказу дедушки автор исчез именно 16 декабря, уйдя на лыжах в лес.

Кроме того, я ведь проверил абсолютно всех пропавших в декабре 1996. Я до сих пор не знаю, почему данные об исчезновении автора не обнаружились в архиве МВД. Не думаю, что дедушка тогда соврал мне или что-то напутал, мне кажется, дело в другом. Однако я предпочту оставить свои догадки при себе.

Я, конечно же, не смирился с поражением и предпринял еще несколько попыток установить личность автора. Я создавал треды на тематических форумах, давал объявления в газеты, даже объявлял вознаграждение за любую информацию о неизвестном, пропавшем в Ленинградской области в декабре 1996. Я сделал, как мне кажется, все возможное, разве что не писал в передачу «Жди меня». Об объявленном вознаграждении я, кстати, очень скоро пожалел, на него сразу же сбежались разного рода мошенники.

Но все было тщетно, личность автора синих тетрадей до сих пор остается для меня загадкой. На этом месте читатель наверняка недоуменно пожмет плечами или даже хмыкнет — неужели дедушка ни разу так и не назвал мне имени автора таинственной рукописи, которая столь его интересовала? Я вынужден ответить, что не знаю, не помню этого. Воспоминания детства — странная штука, иногда мне кажется, что дедушка действительно называл фамилию писателя, но вспомнить ничего конкретного я не могу. Я уверен лишь в одном — после того странного и погубившего дедушку телефонного звонка 21 февраля 1996 года дедушка не упоминал имени автора ни разу.

Еще я пытался навести справки у родственников и коллег давно умершего директора Logistoricus’а, но они ничем не смогли мне помочь. Вся документация издательства пропала еще в 1998.

Таким образом, единственным живым человеком, который может помнить имя автора синих тетрадей, остается бывший владелец Logistoricus’а, бежавший из страны еще в конце 1999 года. Я не знаю, где он сейчас, впрочем, не только я, насколько мне известно, Интерпол тоже до сих пор волнует вопрос его местонахождения. Дело о китайском метамфетамине все еще расследуется. Не думаю, что бывший владелец (если он вообще еще жив) будет рисковать своей свободой и связываться со мной, чтобы сообщить мне имя автора. Вероятнее же всего, он давно уже забыл это имя, и не смог бы помочь, даже если бы захотел.

Надеюсь, я смог убедить читателя, что сделал все возможное в своих попытках установления авторства синих тетрадей. Теперь я передаю эстафету поисков самому читателю, одна из важнейших целей данной публикации — попытаться идентифицировать загадочного автора публикуемого текста. Может быть, выкладываемое произведение прочтет некто, владеющий информацией о пропавшем в лесу 16 декабря 1996 года человеке. В интернете, как мы хорошо знаем, возможны любые самые странные стечения обстоятельств.

Что касается писем неизвестного автора к дедушке, лежавших в коробке вместе с рукописью, то от их публикации я после долгих и трудных раздумий все же решил отказаться. И дело здесь даже не в том, что содержание писем может показаться предельно странным неподготовленному читателю. И даже не в моем малодушии, или, если будет угодно читателю, трусости.

Дело в одной единственной фразе последнего по хронологии письма, отправленного, судя по всему, в начале декабря 1996. Я счел эту фразу настолько шокирующей и неприемлемой для публикации, что принял решение вообще уничтожить все письма неизвестного автора, я сжег их на собственной даче в апреле прошлого года.

Сами синие тетради я, однако, решился опубликовать. В коробке не было никакой записки или инструкций от дедушки, которые бы ясно выражали его намерения относительно дальнейшей судьбы синих тетрадей. Однако я счел логичным, что коробка оставлена мне не для того, чтобы я стал единственным читателем рукописи.

Уничтожения синих тетрадей дедушка тоже определенно не желал. Если бы он хотел, то мог бы сжечь их еще в феврале 1996, после того странного звонка он прожил больше недели, и все это время, несмотря на расстроенные нервы, оставался в ясном уме и трезвой памяти. Повторюсь, я до сих пор не знаю, чем именно руководствовался дедушка, завещав мне открыть коробку лишь спустя 22 года после его смерти. Однако я убежден, что дедушка хотел именно обнародования текста, и моя публикация — прежде всего исполнение его воли.

Изучению тетрадей из коробки я посвятил целый год.

Сами тетради оказались в отличном состоянии, разве что бумага немного пожелтела, а чернила приобрели бледно-фиолетовый оттенок. Однако текст читался не хуже чем в 1996. Все четыре тетради были в синих стилизованных под кожу обложках, никаких печатей издательства (какие часто ставились, если читатель помнит, на полиграфической продукции в девяностых) на тетрадях не оказалось.

Тетради были в клетку, каждая по 96 листов. Авторский текст заканчивался на 68 листе последней тетради. Все четыре тетради исписаны мелким и трудночитаемым почерком автора, заметно, что за время работы над текстом писатель сменил шесть авторучек. Конец последней главы написан определенно тем же почерком, но карандашом, судя по всему, авторучка закончилась, а новой под рукой у автора не оказалось.

Помимо авторского текста тетради также содержали многочисленные дедушкины пометки, сделанные красной пастой. Стилистическая и орфографическая редактура книги, очевидно, была закончена дедушкой полностью.

Отдельно следует сказать о пунктуации автора синих тетрадей, которой бы позавидовал сам Кормак Маккарти. Дело в том, что в авторском тексте почти полностью отсутствовали запятые и иные необходимые знаки препинания. Почти все знаки пунктуации в публикуемом тексте, таким образом, проставлены дедушкой, я же, готовя книгу к публикации, не стал трогать пунктуацию вообще. В конце концов, дедушка работал редактором более пятидесяти лет, в отличие от меня. С другой стороны, я обратил внимание, что спелл-чекер остался недоволен некоторыми дедушкиными правками. Тем не менее, выбирая при подготовке данного текста между мнением дедушки и бездушной программы, я всегда предпочитал первое.

Стилистических или орфографических правок красной пастой в тексте оказалось совсем немного, однако их все я также решил сохранить при публикации.

Что касается смысловых правок, сделанных дедушкой, то они касались исключительно нецензурных выражений. Как сможет заметить читатель, предлагаемый текст изобилует непристойными выражениями, вложенными в уста персонажей. Однако в изначальном варианте автора синих тетрадей довольно крепкие выражения были не только в репликах, но и в авторской речи. Дедушка решительно вычеркнул или заменил всю авторскую брань, и я при публикации собираюсь следовать той же политике.

При всем этом, я с сожалением вынужден сообщить, что оригинальный текст сохранился не полностью. Дело не в условиях хранения коробки и не в прошедших с момента создания синих тетрадей годах, а в злополучном писателе-друге дедушки, который в 1996 году пролил на рукопись коньяк.

Как я уже рассказывал выше, в результате этого инцидента была полностью утеряна единственная в тетрадях авторская иллюстрация, на ее месте сейчас размытое багровое пятно. Но пострадала не только первая страница, на которой размещался рисунок, коньяк просочился и на остальные листы, в результате утеряно около одной десятой части текста самой первой тетради.

Некоторые утерянные фрагменты я могу восстановить благодаря письмам от автора, дедушка в переписке, судя по всему, честно рассказал автору синих тетрадей о пролитом коньяке и просил уточнить пострадавший текст. Перед тем как сжечь письма автора к дедушке я скопировал оттуда все, касавшееся непосредственно текста книги.

Еще одной проблемой стало то, что действительно отвратительный почерк автора в некоторых местах становиться совершенно нечитаемым. Я так и не смог идентифицировать около сотни слов, в некоторых местах непонятными остаются целые предложения.

Однако самым странным увечьем текста оказалось отсутствие сразу нескольких страниц в третьей тетради. Определенно можно сказать, что страницы были вырваны, но кто и когда это сделал неясно.

Я перечитал текст несколько раз и убедился в том, что на месте вырванных страниц должна была быть отдельная и сюжетно важная глава.

Я совершенно точно уверен, что коробку никто не вскрывал с тех пор, как дедушка ее запечатал в 1997 году.

Хранившему коробку Энгельгардту я полностью доверяю, кроме того в предположении, что коробку вскрыл нотариус, чтобы вырвать листы, нет никакого смысла. В письмах автора к дедушке отсутствующая глава или вырванные страницы также ни разу не упоминались. И я более чем уверен, что дедушка, будучи профессионалом и не раз перечитав текст, обязательно обнаружил бы отсутствие главы и написал бы автору с просьбой прислать ее.

Таким образом, единственным рациональным объяснением остается предположение, что дедушка по неизвестной мне до сих пор причине вырвал эту главу и уничтожил ее перед тем, как запечатать рукопись в коробке.

В целом по моим подсчетам в силу вышеперечисленных причин погибло около пяти процентов оригинального текста.

После долгих и мучительных размышлений я пришел к выводу, что публиковать текст с отсутствующими фрагментами было бы некрасиво по отношению к читателю.

Кроме того, неизвестный автор наверняка хотел бы, чтобы его произведение явилось перед читателем целостным и законченным. Именно поэтому я просто самостоятельно дописал потерянные фрагменты, пытаясь следовать стилистике и духу автора насколько это возможно. В том числе мною была заново написана утерянная полностью глава.

Полагаю, что изначальный замысел автора относительно этой главы мною был угадан верно, хотя наверняка мы этого, к сожалению, уже никогда не узнаем. Реконструируя утерянные фрагменты, я также позволил себе небольшое хулиганство и вставил в текст несколько современных мемов. Надеюсь, читатель и исчезнувший автор простят мне эту дерзость.

Отдельно следует также сказать об оглавлении. Оригинальный текст был разделен на главы с указанием места и времени действия для каждой главы. Однако названия у глав отсутствовали, дедушка проставил каждой главе номер красной авторучкой, он всегда так делал, редактируя рукописи без оглавления. Мне же система названия частей текста по номерам показалась несколько скучной и неудобной, поэтому я решил присваивать главам имена действующих в них персонажей, используя при этом отдельную нумерацию для каждого персонажа. Таким образом, самые нетерпеливые могут сразу же прочесть целиком арку заинтересовавшего их персонажа, не тратя время на всех остальных. Тем не менее, я настоятельно советую читать текст последовательно — так как я его публикую.

Еще одно, и самое радикальное, из внесенных мною в книгу изменений коснулось порядка глав. В оригинальном тексте синих тетрадей главы были расположены хронологически. Первая часть действия происходит в знакомом нам мире с 1986 по 1991 год (хотя даже эта часть содержит некоторые явно фантастические элементы), вторую же часть книги, действие которой разворачивается с 1991 по 1996 год на территории некоей постсоветской Республики, смело можно отнести к альтернативной реальности.

Однако такой порядок повествования показался мне скучным, поэтому я позволил себе перемешать все главы, так что текст теперь начинается с хронологически последней арки персонажа из 1996 года. В свою очередь самые первые главы изначального авторского текста я счел необходимым переместить в самый конец — в эпилог последнего тома. Думаю, что книга от этого только выиграла.

Помещенное на обложке название книги также принадлежит мне. Оригинальный текст синих тетрадей не содержал никакого названия вообще. У дедушки вроде бы было некое рабочее название для текста, но вспомнить его я не смог. В свою очередь в переписке дедушки и автора вопрос названия произведения не поднимался ни разу.

Это показалось мне несколько странным, но мне не оставалось ничего другого, как самому назвать книгу. Название кажется мне самому вполне обоснованным, мне кажется, в нем я совершенно точно угадал ключевой посыл текста, связанный в том числе и с загадочным исчезновением автора.

Что касается странного слова, помещенного на обложку первым, то его я выбрал, естественно, за оригинальность. Я пытался гуглить это слово, но поисковик выдал мне лишь две ссылки на какие-то старые треды про видеоигры на всем известном сайте с желтыми колобками. Думаю, что автор синих тетрадей может по праву считаться создателем этого слова.

Я также разместил на обложке предупреждение о нецензурной лексике и знак 18+. Это было естественно сделано скорее из желания привлечь внимание, чем из желания соблюсти законодательство РФ.

Все немногочисленные примечания (дающие ссылки на цитируемые источники) также вставлены в текст мною.

Наконец, я хотел бы сообщить читателю (уже наверняка утомленному моим предисловием) о двух довольно странных и несколько пугающих фактах, связанных с публикуемым текстом.

Первый факт касается приведенного мною в аннотации дисклеймера, сообщающего, что «все персонажи, страны, государственные структуры и исторические события, упоминаемые по ходу повествования в предлагаемой читателю книге, являются полностью вымышленными». Я несколько видоизменил это предупреждение, однако оно имелось и в оригинальном авторском тексте синих тетрадей. Там оно размещалось на второй странице первой тетради, прямо над началом текста произведения.

Однако напугало меня не его местоположение, а то, что эта фраза была написана твердым почерком, не имевшим ничего общего ни с каракулями автора синих тетрадей, ни с классической манерой письма моего дедушки.

Было и еще кое-что. Дело в том, что я совершенно точно уверен в том, что двадцать четыре года назад в 1996 году этой фразы в рукописи не было. Я помню, как осенью 1996, привлеченный странной иллюстрацией, брал первую тетрадь в руки и листал ее. Вся тетрадь была исписана отвратительным почерком автора, и этого предупреждения там не было, в данном случае память не обманывает меня.

Но самым жутким и необъяснимым является то, что эта надпись определенно написана той же самой авторучкой, которой автор синих тетрадей писал первую главу.

Это странное сочетание фактов (та же авторучка, отсутствие надписи двадцать четыре года назад, чужой почерк) до сих пор не укладывается у меня в голове, я не знаю, как это объяснить.

И еще. Хронологически повествование оканчивается 16 декабря 1996 года, в этот день происходит действие последней главы, хотя книга очевидно была окончена автором не позже ноября того же года. Но дело не в этом, а в том, что эта самая дата и стала днем загадочного исчезновения автора синих тетрадей в зимнем лесу. Я никогда не был суеверным, но сейчас, когда я печатаю эти строки, у меня, честно говоря, дрожат руки.

Надеюсь, теперь читатель понимает, почему я целый год тянул с публикацией, несмотря на то, что коробку с синими тетрадями вскрыл еще 2 марта 2019.

Напоследок, я бы хотел предостеречь читателей публикуемого текста от ответов на телефонные звонки с неизвестных номеров, а также от лыжных прогулок по лесу 16 декабря. Сам я следую этим правилам уже давно.

С другой стороны, дедушка не просто так разрешил публикацию синих тетрадей лишь спустя двадцать два года после его смерти. Я думаю, что дедушка никогда бы не стал рисковать моей жизнью или тем более жизнью читателей, он все-таки был профессиональным редактором и искренне любил тех, кто читает книги. Это дает мне надежду, что нам ничего не угрожает. Хотя как знать...

P.S.

Перед началом публикации данного текста я, разумеется, убедился в том, что текст синих тетрадей нигде ранее не выкладывался и публикуется впервые. Это неудивительно, ведь в 1996 году, когда синие тетради были созданы, интернета у абсолютного большинства россиян не было.

Я также на всякий случай проверил все более-менее давно существующие петербургские издательства и удостоверился, что ни одно из них публикуемый текст никогда не получало и не издавало.

Узнав об этом, я предложил текст синих тетрадей для публикации нескольким издательствам, но ни одного ответа пока что не получил.

P.P.S.

Предлагаемый читателю первый том включает в себя первую тетрадь полностью и около трех четвертей второй.

Хрулеев: Смерть мичмана

3 октября 1996

Балтикштадтская губерния

— У тебя кровь в блевотине.

Мичман ничего не ответил, он не мог бы ответить, даже если бы захотел, его неистово рвало.

Хрулееву казалось, что он видит, как под серым свитером мичмана надувается и сдувается желудок в такт рвотным позывам. Изрыгая струю грязно-бурой жижи, мичман рычал как лев, потом он шумно и жадно всасывал в себя воздух, но этой передышки было явно недостаточно, чтобы напитать кислородом легкие, блюя еще и еще мичман начинал задыхаться.

Наконец мичман закончил рычать, было видно, что мозг требует исторгнуть еще рвотных масс, но желудок был пуст. Мичман натужно кашлял, но не мог более выдавить из себя ни капли. Его лицо исказила судорога, одинокая и длинная нить слюны свисала изо рта до самой земли, фуражка упала с головы прямо в центр лужи блевотины и перепачкалась в рвоте, облепилась сосновыми иглами и полупереваренными ягодами рябины.

— Ты как? — задал глупый и неуместный вопрос Хрулеев.

Мичман ничего не ответил, он надел на голову перепачканную в рвоте фуражку и попытался встать. Но встать не получилось, он схватился за сведенный спазмом живот, заревел как раненый зверь, и затем, так и не сумев подняться на ноги, отполз к сосне и привалился спиной к шершавому стволу. Тотошка живо подбежала к свежей блевотине и лакнула ее несколько раз.

— Тото, фу! — скомандовал Хрулеев.

Сука громко чихнула и отбежала от лужи мичмановой рвоты.

Порыв октябрьского еще по-летнему теплого ветра зашумел где-то наверху в соснах. Их было только трое — Хрулеев, мичман и собака Тотошка. Они стояли на самом краю соснового подлеска, окруженного широкими уже пожелтевшими к зиме лугами.

Мичман обтер лицо рукой, струйка слюны, свисавшая до этого изо рта, переместилась на фуражку, обмотавшись вокруг якоря на околыше подобно настоящей якорной цепи.

— Не надо было есть ежа, — зачем-то сказал Хрулеев.

Ежа они нашли два дня назад, но умер еж задолго до этого. Он не был похож на себя при жизни, трупик уже превратился в густую однородную серую массу. Жрать эту массу отказалась даже Тотошка, но голодный мичман, несмотря на предостережения Хрулеева, стал жадно зачерпывать горстью и поглощать останки ежа, а потом даже обсосал торчавшие из трупной массы ежовые иглы, порезав при этом себе язык.

Теперь мичман умирал от трупного яда, не нужно было быть врачом, чтобы понять это.

— Надо идти, — мягко сказал Хрулеев.

— Да пошел ты на хуй, — прорычал в ответ уже отдышавшийся после проблева мичман, — Я не пойду в Оредеж, Оредеж это смерть.

— Моя дочь в Оредеже, — заметил Хрулеев.

— Реакция отрицания. Дай закурить, а.

Хрулеев не дал закурить, лежавшая у него в кармане пачка Петра I была исключительной ценностью, сокровищем.Хрулеев планировал обменять ее на еду при случае, но случая все не попадалось, а мичман клянчил закурить ежечасно всю последнюю неделю.

— Что за реакция отрицания? — спросил Хрулеев.

— Упятеренное безумие, вот что, — ответил мичман.

Но Хрулеев все еще не понимал, и тогда мичман поднял вверх собственную руку, перемазанную кровавой рвотой, и начал загибать пальцы.

— Во-первых, мы не знаем где Оредеж. Ты сейчас говоришь, что он там, но вчера ты считал, что Оредеж совсем в другой стороне, а позавчера он вообще был на юге. Во-вторых, все дети нынче одинаковые, они перемазаны грязью, кровью, дерьмом, неотличимы один от другого, даже если ты найдешь свою дочь — ты все равно не сможешь ее узнать...

— Отец всегда узнает свою дочь, — перебил Хрулеев.

Но мичман не отреагировал на это замечание, он продолжал загибать пальцы и уже дошел до среднего пальца, того самого, которым обычно показывают фак.

— В-третьих, даже если ты найдешь свою дочь, она не узнает тебя, не заговорит с тобой, и не обрадуется встрече с папой. Она просто выпустит тебе кишки, вот и все. В-четвертых, твоя дочь мертва, а то, что ходит в ее теле, уже совсем не она, блядь... В-пятых, именно все это в совокупности я и называю реакцией отрицания. Реактивное образование в мозгу сделало тебя безумцем, реальная картина мира замещена у тебя бредом, и кроме того...

— Мы все это уже обсуждали, неоднократно, — снова перебил Хрулеев, — Ты прав по всем пяти пунктам. Тем не менее, я иду в Оредеж, а ты — как хочешь.

— Ладно, проваливай, хуилка. Только оставь мне собаку.

Но и этот вопрос уже обсуждался много раз.

Кулинарные качества Тотошки волновали сердце и желудок мичмана всю последнюю неделю. Однажды ночью Хрулеев проснулся и увидел в холодном свете сентябрьской луны, как мичман с горящими глазами и обнаженным наградным кортиком ползет к Тотошке.

Разумеется, эта попытка утолить голод окончилась печально, на руке мичмана до сих пор были заметны гноящиеся раны от зубов овчарки.

Для Хрулеева Тотошка была скорее другом, чем блюдом, но изможденный голодом мичман считал иначе.

Хрулееву иногда казалось, что мичман готов сожрать даже самого Хрулеева. Именно поэтому Хрулеев и спал в обнимку с двустволкой и собакой, ему не хотелось однажды проснуться жарящимся на костре в виде шашлыка для завтрака мичмана.

В другой раз мичман пытался отпилить и съесть собственный палец.

Хрулеев помнил тот вечер, когда застал мичмана за его нетривиальной попыткой породить пищу из себя самого. Мичман работал наградным кортиком жадно и азартно, как археолог, пилящий аммонита, чтобы добраться до доисторической начинки. Под острым лезвием кортика кожа лопнула, из отпиливаемого пальца хлестала горячая красная кровь, но, допилив палец до самой кости, мичман вдруг остановился, лицо исказилось гримасой боли и ужаса, он взвыл и не смог продолжить свое действо.

Теперь палец мичмана был перемотан уже начавшими гнить листами подорожника, пострадавший палец был на левой руке, поэтому мичману и не пришлось загибать его во время объяснения неправоты Хрулеева.

— Я не оставлю тебе собаку, Тотошка — мой друг, — резко ответил Хрулеев.

— Ага, ты как Гитлер, он тоже зверушек жалел и не ел, — отозвался мичман, — У тебя же есть ружье, ты мог бы сейчас пойти и подстрелить нам дичи на ужин, но ты даже этого не можешь, настолько ты бесполезное чмо.

— Не мог бы. И дело совсем не в моей криворукости, — устало объяснил Хрулеев, — Дичи нет, даже ягод и грибов нет. Леса вымерли.

— Это проклятые дети истребили все, мелкие ублюдки зачистили лес, чтобы заморить нас голодом, — обреченно заявил мичман.

— Дети ни при чем, просто такая выдалась осень. И вспомни, мы ведь только что поели рябиновых ягод...

— Отдай мне собаку, блядь, я сам ее зарежу, а ты можешь отвернуться, если тебе страшно смотреть, — изо рта у мичмана свисали застывшие водопады бурых слюней, он сам сейчас был похож на голодную загнанную псину.

— Послушай, мичман, ты же офицер, ты ходил в море. Ты знаешь историю о сержанте Зиганшине? Он дрейфовал без воды и пищи в открытом море пятьдесят дней. Он съел собственный ремень и сапоги, но он не жрал собак и гнилых ежей.

— Само собой, ведь в океане нет собак и ежей, кроме морских ежей, конечно же, — разозлился мичман, — А что касается моря...

Мичман вдруг разрыдался. По впалым и покрытым слоем блевотины щекам побежали слезы. Лицо мичмана теперь напоминало географическую карту, засохшая рвота была материком, а оставленные слезами промоины — руслами речек.

Мичман хрюкал и подавлял новые рвотные позывы. Он надоел Хрулееву смертельно, все силы Хрулеева сейчас уходили на то, чтобы просто терпеть присутствие мичмана.

— Какое нахуй море? Я его даже ни разу в жизни не видел, я психолог из военно-морского института, блядь, — неожиданно признался мичман, проглотив собственные рыдания, перемешанные с подступавшей к горлу рвотой.

Тотошка вдруг приняла боевую стойку, она оскалилась на рябиновые кусты за спиной Хрулеева и зарычала. Хрулеев, испугавшись, быстро обернулся, но увидел лишь старую узловатую рябину.

Поросшая мхом земля под кустом была усыпана сухими листьями. Ягод на рябиновом кусте естественно не было, Хрулеев и мичман, давясь от горечи, сожрали их еще десять минут назад. Ветер шевелил покрытые наростами кривые ветви куста, они хаотично двигались как дрожащие руки старика-алкоголика, позади рябинового куста уходил вдаль сосновый бор, и больше ничего.

— Тото, фу! Лежать.

Хрулеев вновь повернулся к рыдавшему мичману. Нужно было успокоить ни разу не бывшего в море моряка, но Хрулеев не знал как помочь ему.

— Расскажи мне какую-нибудь морскую байку. Уверен, что ты много их знаешь, даже если ни разу не ходил в море, — предложил Хрулеев.

Мичман не ответил. Вместо этого он извлек из кармана наградной кортик и вынул его из ножен. Мичман стал примеривать кортик к собственному горлу.

Хрулеев понял, что дела совсем плохи. Наверное, нужно было добежать до мичмана и отобрать у него кортик, но Хрулеев стоял в десятке шагов от самоубийцы, пока он будет бежать, мичман вполне может уже вскрыть себе сонную артерию.

— Успокойся. Просто расскажи мне что-нибудь, что угодно, — повторил Хрулеев.

Тотошка снова злобно зарычала в сторону рябинового куста за спиной Хрулеева, но, обернувшись, Хрулеев вновь не увидел ничего интересного.

— Тото, заткнись, фу!

К облегчению Хрулеева, мичман наконец убрал кортик от собственного горла. В носу мичмана хлюпала рвота, голос у него стал глухим, как будто он говорил, опустив голову в металлический банный таз:

— Ладно, хорошо. Сейчас. Ну вот например. История про любовь.

— Очень хорошо, давай про любовь. Рассказывай.

— Был у нас в институте политрук, капитан третьего ранга. Раньше, до назначения к нам в институт, он ходил на торпедном катере и при этом очень любил закладывать за воротник. Никто точно не знает, что произошло на катере, но однажды во время учений одна из торпед взорвалась прямо на судне. Может быть, дело было в технической неисправности, может быть в сильном шторме, который бушевал тогда на море, а возможно, торпеда была просто просроченной. Сам капитан утверждал, что его катер подорвали специально обученные американские дельфины-диверсанты, но вероятнее всего капитан в день учений просто был как обычно пьян, он наверняка нажал не ту кнопку или зарядил торпеду не той стороной, я во всем этом не разбираюсь, короче похуй. Суть в том, что капитану оторвало взрывом член и яйца, полностью, подчистую. Военная прокуратура так и не смогла доказать, что капитан был пьян и сам подорвался на собственной торпеде, так что его просто списали на берег и перевели к нам в институт политруком. Вот.

Это была странная история, но Хрулеев сделал вид, что ему очень интересно:

— Занятно. Но я не совсем понял. Ты же говорил, что история будет про любовь.

— Так она и есть про любовь, бля. Ты тупой что ли? Суть в том, что жена капитана даже после торпедного инцидента и списания капитана на берег оставалась совершенно довольна мужем. Она не пыталась с ним развестись, а в институте ходили упорные слухи о том, что капитан путем смелых экспериментов обнаружил совершенно новые способы удовлетворять жену в постели. Через два года у капитана родился сын. Тех курсантов, кто осмеливался обсуждать личную жизнь политрука или высказывал сомнения в отцовстве капитана, наш герой лично выслеживал и добивался их изгнания из института под различными предлогами. Именно поэтому это история про любовь, я тогда осознал, на примере капитана, что человеческая любовь это именно психологическое понятие, а не физиологическое, что любовь мужчины к женщине возможна даже когда тебе оторвало причиндалы торпедой. Я даже начал писать диссертацию на эту тему, в ней я обоснованно доказал что...

Мичман не сумел закончить фразу, Тотошка снова вскочила на ноги и зарычала, брызжа слюной и не реагируя больше на окрики хозяина.

Хрулеев резко обернулся, на этот раз его взгляд встретился с глазами другого человека.

Возле рябинового куста стоял мальчик. На вид ему было не больше двенадцати.

Волосы мальчика были давно не стрижены и грязны, они отросли до самых плеч, в волосах были заметны спутанные колтуны, сосновая хвоя и жирные клещи, видимо присосавшиеся к голове еще летом. Под глазом у мальчика Хрулеев заметил уродливый багровый кровоподтек. На коричневой футболке ребенка с изображением Микки Мауса расползлось кровавое пятно. Брюки были продраны на коленках, мальчик был бос, и его левая нога вся почернела. Но синие глаза мальчика смотрели на Хрулеева с живым интересом.

В руках мальчик держал железную арматурину.

— Привет, — зачем-то сказал Хрулеев.

Мичман вдруг часто задышал, а Тотошка, попятившись от мальчика, зарычала еще пуще.

Мальчик молчал.

— Убей его, хули ты ждешь... — простонал мичман. Его голос дрожал и трещал, как линия электропередач на ветру.

Хрулеев схватился за ремешок висевшей за плечом двустволки, но секунду спустя вдруг передумал и опустил руку.

Рябиновый куст зашуршал, обсыпав заросшую мхом землю ворохом желтых листьев.

Из-за куста вылезла девочка и встала рядом с мальчиком.

Девочка была еще младше, пожалуй, ей лет семь. Она была на голову ниже мальчика, волосы девочки были в еще более ужасном состоянии, чем у ее товарища. Голова девочки напоминала птичье гнездо, волосы лезли ей в глаза, но девочку это видимо совсем не волновало. Ее платьице было изорвано, сквозь рванину просвечивала побуревшая от грязи кожа. Руки девочки с длинными желтыми и ломаными ногтями сжимали два куска колотого кирпича.

— Стреляй, мать твою... — зашипел мичман. Хрулеев видел, что мичман весь дрожит, его руки беспорядочно двигались, как у новорожденного младенца, хотя правая рука все еще сжимала наградной кортик.

Мичман попытался встать, но очередной желудочный спазм помешал ему подняться на ноги, по воздуху вдруг распространилось омерзительное зловоние, штаны мичмана намокли, и в них что-то захлюпало. Мичман снова привалился к сосне и все смотрел то на Хрулеева, то на детей, бормоча при этом нечто нечленораздельное.

Из-за рябинового куста вылезли еще двое детей, у одного в руках был остро заточенный железный кол, девочка лет четырнадцати держала топор.

Тотошка заливалась лаем, захлебываясь собственной злобой.

Хрулеев понимал, что если собака бросится на детей, ее сразу убьют.

— Тото, фу! Лежать!

— Мы сейчас уйдем, ладно? — спросил Хрулеев детей.

Дети молчали.

Со стороны оврага отделявшего сосняк от луга тем временем появились еще четверо детей.

Эти были еще совсем крошками, каждому не больше шести лет. В руках дети держали ножи, у одной из девочек был длинный и ржавый гвоздь. Блестевшие на грязных лицах глазки детей смотрели на Хрулеева, как энтомолог смотрит на пойманную бабочку.

— Какое же ты говно и трус. Стреляй же, Хрулеев, — проговорил мичман неожиданно тонким и высоким голоском.

Появилось еще пятеро детей с кусками колотого кирпича в руках.

Тотошка лаяла и металась как бешеная, дети молчали, они образовали круг сомкнутый вокруг Хрулеева и мичмана.

Мичман все причитал, его матерщина мешалась с мольбами стрелять в детей. Хрулеев наконец вышел из оцепенения. Он снял с плеча двустволку и прицелился в голову мальчика с арматуриной в руке.

Дети медленно двинулись вперед, сжимая круг вокруг мичмана, Хрулеева и бешено метавшейся собаки.

Хрулеев все целился и целился, ему почему-то казалось, что он не попадет в цель, хотя мальчик в футболке с Микки Маусом был уже в паре метров от него.

Хрулеев целился, но палец отказывался нажимать на спусковой крючок.

Мальчик просто прошел мимо Хрулеева. Дети как будто не замечали его, они шли к мичману.

Хрулееву вдруг показалось, что составляющие его собственной головы — глаза, нос, челюсти, уши, мозг стали чужими, как будто это были не его органы, а кого-то совсем другого.

Дети тем временем подошли совсем близко к мичману. А Хрулеев все целился и целился из двустволки в покрытую собачьими клещами и колтунами голову мальчика, но Хрулеева не отпускало ощущение, что за него выстрелить в мальчика должен кто-то другой, тот чужак, который вселился сейчас в тело Хрулеева.

Но он не стрелял, Хрулеев не знал почему.

Тотошка обезумела от лая и ненависти, но напасть на детей так и не решилась.

Мичман взмахнул кортиком, рука его дрожала и дергалась, казалось, что он хочет нарезать на куски воздух. Трое детей бросились на руку мичмана сжимавшую кортик, они разом навалились на нее, крепко прижав к земле.

Мальчик подошел к ставшей теперь бесполезной ладони мичмана, державшей оружие, и наступил на нее ногой. Мичман зарычал, как будто снова собирался блевать. Его глаза вылезли из орбит, во рту мелькнуло что-то красное, и Хрулеев понял, что мичман от злобы и безысходности жует собственный язык.

Но навалившиеся на руку мичмана дети пригвоздили его к земле, он не мог пошевелиться. Мичман все булькал, и Хрулеев услышал, что бульканье складывается в страшные слова:

— Ты мразь, Хрулеев. Трус и предатель. Ненавижу.

Девочка с ржавым гвоздем в руках наклонилась над мичманом и воткнула гвоздь ему в горло.

Что-то мерзко всхлюпнуло, и мичман захлебнулся собственной кровью.

Двое мальчиков бросили мичману в лицо куски кирпичей, превратив перекошенную предсмертной агонией рожу в кровавое месиво.

Над лесом вдруг повисла тишина, даже Тотошка заткнулась. Было слышно, как шумит ветер высоко в соснах. Еще Хрулеев слышал бешеный стук собственного сердца, или точнее говоря — стук сердца какого-то человека который по нелепой прихоти бытия был сейчас сознанием и телом Хрулеева.

Дети как по команде повернулись в сторону Хрулеева. Их блестящие на грязных лицах глаза выражали неподдельный интерес, как будто им показывали новый мультик Диснея или игру для Денди. А Хрулеев все целился, целился, целился в них из двустволки, и вдруг он понял что это бесполезно, что он не сможет попасть в них никогда, что человек управляющий сейчас телом Хрулеева не умеет стрелять из ружья.

Хрулеев понял, что он не человек больше, а просто животное, а животное всегда бежит. Собака скулила и металась у ног Хрулеева.

— Тото, за мной!

Фразу произнес чей-то чужой голос, говоривший губами Хрулеева.

Это было так странно.

Хрулеев резко развернулся и побежал. В спину ему летели брошенные детьми колья и куски кирпичей.

Хрулеев: Некрокомбайнер

3 октября 1996

Балтикштадтская губерния

Хрулеев шагал через поле, Тотошка бежала рядом.

Раньше здесь наверное росло что-то полезное, но теперь на поле царствовали только сорные травы и высокие уже пожелтевшие зонтики борщевика. Пахло прелой травой, и от запаха Хрулеева тошнило.

Распластанные к небу соцветия борщевика почему-то напоминали ему размазанное кирпичами лицо мичмана, он сам не знал почему.

У Хрулеева кружилась голова, он не ел ничего кроме найденных сегодня утром на рябиновом кусте ягод уже два дня. Желудок поднывал, Хрулеев сорвал какую-то желтую хворостину и шел, посасывая ее. Иногда он останавливался, чтобы попить воды из фляги. У Хрулеева была с собой железная тарелка, и из этой тарелки он поил Тотошку.

Сердце все еще бешено билось и никак не могло успокоиться. Странные и мучительные ощущения в области сердца сейчас сливались с нытьем желудка, создавая некую симфонию боли. Хрулеев понимал, что вода не заменит пищу, скоро он совсем ослабеет и не сможет идти. Он останавливался не только чтобы попить, но и чтобы отдышаться, и остановки становились все чаще.

В центре поля стоял комбайн. Комбайн тоже напомнил Хрулееву мичмана, уже мертвого мичмана. Комбайн лежал на боку, он действительно был похож на мертвого или уставшего человека, который, не совладав с тяжестью бытия, завалился и умер. Корпус комбайна проржавел, синяя краска облупилась.

Из кабины выглядывал позвоночный столб комбайнера, одной рукой скелет держался за открытую дверцу, как будто позвоночный столб собирался лихо выпрыгнуть из кабины и отчитаться перед председателем совхоза о перевыполненном плане по уборке озимых.

Судя по всему, над телом комбайнера долго трудились лесные звери, череп нашелся здесь же рядом с комбайном, он был совершенно бел, гол и чист, и блестел в лучах осеннего солнца.

Тотошка нашла в траве копчик комбайнера и принялась его с наслаждением грызть.

На проржавевшем корпусе комбайна красовалась сделанная черной краской из баллончика по трафарету надпись «ДЕТИ — ЗЛО. ГЕРМАН». Ниже надписи той же черной краской был нарисован портрет Достоевского. Хрулеев счел это странным. Дети, пожалуй, действительно теперь были злом, но ведь так было не всегда. Хрулеев не знал, кто такой ГЕРМАН и не понимал, при чем здесь Достоевский. Он просто прислонился спиной к комбайну и попил еще воды из фляги.

Сердце все еще бешено стучало, Хрулеев понимал что аритмия — первый признак хронического голода, первая ласточка того состояния, когда нехватка пищи начинает действительно угрожать здоровью.

— Я не могу стрелять в детей. Моя дочь — тоже ребенок, — сказал Хрулеев Тотошке.

Тотошка не ответила, она грызла копчик комбайнера. Хрулеев задумался, есть ли в копчике спинной мозг, и насколько питательным может быть полугодовой человеческий копчик.

— Но моей дочери среди них не было, — продолжил Хрулеев, — среди тех детей, что убили мичмана, ее не было. Я смотрел в их лица, нет, ее там не было. Ты ведь помнишь Юлю, свою хозяйку, да, Тото?

Тотошка отвлеклась от кости лишь на секунду, тявкнула и снова плотно вонзила зубы в комбайнеров копчик.

— Моя дочь в Оредеже, мы найдем ее, — сказал Хрулеев Тотошке.

Вновь накатила тошнота, нужно было отвлечься от мучительных ощущений, чем-то занять себя, и Хрулеев вынул из кармана бережно завернутый в носовой платок тамагочи.

Приборчик был куплен дочери год назад, тамагочи был зеленым, имел яйцевидную форму, на обтекаемом корпусе помещались шесть красных кнопок. Хрулеев нажал кнопку включения, тамагочи пискнул, и на загоревшемся экране появилось монохромное изображение могилы.

Изображение было привычно Хрулееву, электронный зверек, странная ушастая тварь, умер еще пару недель назад от голода и депрессии, вызванной недостатком игр. Но Хрулеева сейчас волновало не это, а низкий заряд батареи прибора. Новых батареек у него не было, а старые уже почти выдохлись. Хрулеев скорее выключил прибор, чтобы не расходовать заряд попусту.

То, что он до сих пор таскал с собой игрушку дочери, не было ни безумием, ни сантиментами. От этого тамагочи зависела жизнь Хрулеева, и он рассчитывал раздобыть в Оредеже батарейки.

Хрулеев с трудом оторвал собственное ослабшее тело от нагревшегося на осеннем солнышке корпуса комбайна.

— Надо идти, Тото. Ничего не поделаешь.

Хрулеев снова зашагал через поле. Он шел прямо к сосновому лесу за полем.

Хрулеев шел, стараясь не смотреть в сторону леса. Ему нужно было туда, но смотреть было слишком жутко.

Та тварь, что была за лесом, живо напоминала Хрулееву одну вещь из детства.

У его бабушки была очень старая деревянная статуэтка, изображавшая некое лесное божество — старика-лесовика с посохом и длинной деревянной бородой. Хрулеев очень боялся его в детстве, когда бабушка оставляла его одного в квартире, ему все казалось, что старик-лесовик смотрит на него, читает его мысли. Особенно страшно было по ночам, Хрулеев помнил, как он совсем еще маленький лежит в кровати, на фоне окна вырисовывается темный силуэт старика-лесовика, и все кажется, что старик сейчас оживет, заговорит с ним.

После смерти бабушки Хрулеев сжег статуэтку, но воспоминание о ней неожиданно вернулось к нему сейчас. Та тварь за лесом, к которой он шел теперь, была совсем не похожа на старика-лесовика, но вызывала у Хрулеева те же самые давно забытые ощущения. Хрулеев боялся смотреть на нее, он боялся, что она вдруг оживет, заглянет в его мысли или заговорит с ним. Но не смотреть было трудно, тварь была больше той проклятой статуэтки в тысячи раз, она доминировала над ландшафтом и над сознанием Хрулеева.

День был ясным и теплым, один из последних дней бабьего лета. Над прелой травой поля летали последние осенние мухи, теплый ветерок ворошил волосы Хрулеева.

Тотошка жрала какую-то пожелтевшую поросль среди сорняков, и Хрулеев слышал, как шумит ветер в верхушках сосен за полем.

Но было и кое-что еще, и это еще отравляло мир осеннего дня одним своим присутствием. Там, куда шел Хрулеев, над лесом до самых небес вздымалось уродливое и длинное тело Гриба. Гриб и был той тварью, что пугала Хрулеева.

Гриб был выше сосен, он вздымался к самым небесам подобно шизоидно искаженной античной колонне. Хрулеев видел, как на жирном теле Гриба топорщатся толстые бугры и темнеют впадины. Гриб доминировал над лесом, его тело изгибалось под самыми невероятными углами, он был похож на трещину темной материи, пронзившую обыденное бытие мира.

От основного ствола Гриба в стороны отходили столь же гнутые, как и материнская колонна, отростки, распластавшиеся над лесом подобно гигантским скрюченным артрозом пальцам.

Гриб был неподвижен, но Хрулеева мучили страхи, идущие, как ему казалось, откуда-то из раннего детства и из самых глубин подсознания. Ему все казалось, что Гриб сейчас зашевелит отростками, заговорит с ним, залезет в голову и прочтет его мысли.

Но Гриб был недвижим, и в этой неподвижности тоже было нечто страшное и неотмирное. Ветер качал сосны и сухие травы, он гнал по небу белесые облачка, и Гриб был единственным совершенно неподвижным элементом в окружавшем ландшафте.

Но Хрулеев знал, что эта неподвижность обманчива, что Гриб на самом деле растет на несколько метров в сутки, он разрастается, как раковая опухоль на теле планеты.

И Хрулееву вновь и вновь казалось, что Гриб как-то контактирует с ним, общается, смотрит на него, что если взглянуть на Гриб в ответ — пропадешь навсегда, и уже не придешь в себя. Однако нельзя было не смотреть на Гриб, ведь Хрулееву нужно было именно в то место, откуда растет бугорчатый огромный ствол Гриба.

Цвет Гриба был неописуем, в человеческих языках не было слова для описания этого цвета. Хрулеев по долгу службы когда-то читал самые ранние отчеты о Грибе, он помнил, что ученые никак не могли договориться о цвете Гриба, одни описывали Гриб как абсолютно черный, другим казалось, что он телесного цвета, третьи полагали, что цвет Гриба содержит в себе весь спектр.

Тогда кто-то предложил использовать для обозначения цвета Гриба термин «квалиевый». Это было логичным решением, ведь понятие «квалиа» и означает в психологии и философии сознания нечто совершенно субъективное, то, что человек ощущает, но не может напрямую передать другому. В технической документации после введения этого термина так и писали, что качественный и пригодный к использованию Гриб должен иметь «квалиевый цвет».

Хрулеев испытал облегчение, когда наконец перешел поле и вошел в сосновый подлесок. Здесь царили сумрак и прохлада, и Гриб отсюда было не видно.

Хрулеев: Тяжкие думы и тамагочи

3 октября 1996

Балтикштадтская губерния

Хрулеева стошнило, и он расплакался.

Ценнейшие калории, последние державшиеся в теле питательные вещества были потеряны, превратились в лужу жижи на асфальте. Хрулеев достал флягу с водой и начал жадно пить, но, вспомнив, что он пил только пять минут назад, вдруг остановился.

Для того чтобы оторвать флягу от губ потребовалось усилие, как будто фляга была частью тела Хрулеева, и он отрезал от себя кусок мяса.

На западе пылало осеннее закатное солнце, и легкие облачка над лесом на горизонте напоминали тончайшие серебристые нити.

Гриб был теперь совсем рядом, для того, чтобы увидеть его верхушку, приходилось задирать голову. В лучах осеннего заката Гриб казался совершенно черным, как будто он поглотил весь солнечный свет без остатка, впитал его в себя и пожрал.

Хрулеев стоял перед пограничным знаком, это был высокий, в человеческий рост, кусок цельного гранита. Обессилевший Хрулеев облокотился на него и почувствовал спиной тепло нагревшегося за день на солнце камня. Тотошка оббежала камень с другой стороны и помочилась на него.

— Смотри, Тото, это ты, — сказал Хрулеев собаке.

На гранитной плите действительно было выбито изображение собаки. Правда это была не овчарка как Тотошка, а борзая сука. В зубах сука держала скрещенные железную дорогу и речку. Хрулеев решил, что это вероятно местный городской герб. Это предположение подтверждалось тем, что над изображением суки крупными, размером с человеческую ладонь буквами было вырезано слово «Оредеж». Они наконец пришли.

Однако, над камнем, обозначавшем въезд в город, уже успел поработать местный вандал, тот же самый, живопись которого Хрулеев уже видел на комбайне с мертвым комбайнером внутри. Поверх герба красовалась сделанная черной краской надпись «ДЕТИ-ЗЛО.ГЕРМАН», ниже под гербовой борзой собакой был изображен все тот же портрет Достоевского. Сама идея расписывать все вокруг граффити в такое время как сейчас показалась Хрулееву странной, он решил, что этот таинственный Герман наверняка сумасшедший. Впрочем, вероятнее всего неизвестный Герман уже давно мертв.

Хрулеев вдруг понял, что он задумался о какой-то незначимой ерунде, и это было серьезной ошибкой, которая могла стоить ему жизни. Думать было трудно, собственное мышление ощущалось Хрулеевым как некий изматывающий чисто физиологический процесс вроде перетаскивания тяжелых камней.

Хрулеев понимал, что это еще один очередной явный признак голода, сил уже не осталось даже на то, чтобы думать. Но думать было нужно, было нужно считать, если Хрулеев не посчитает время — он умрет сразу же, как войдет в город.

Хрулеев прикрыл глаза, пытаясь отдохнуть, и явственно ощутил на лице тепло закатного осеннего солнца. Он вдруг пожалел, что гранитный камень стоит прямо, что его не свалили. Если бы камень лежал, Хрулеев мог бы лечь на теплый гранит, так было бы гораздо приятнее и легче, чем стоять, оперевшись спиной на пограничный знак. Но Хрулеев вновь поймал себя на мысли, что думает совсем не о том, о чем следует. Нужно было считать.

Хрулеев вынул из кармана тамагочи и включил его. Великая ценность тамагочи состояла в том, что в нем были часы. Независимо от того, был ли электронный зверек жив или издох, время всегда отображалось монохромными цифрами в правом верхнем углу экрана. Настоящих часов у Хрулеева не было, но он знал совершенно точно, что тамагочи показывает время верно, он сверял часы тамагочи неделю назад, и батарейка с тех пор не садилась. Сейчас часы тамагочи показывали 19:14.

— Тото, ко мне!

Копавшаяся в придорожной канаве Тотошка живо подбежала к хозяину и завиляла хвостом.

— Сидеть!

Тотошка села. Хрулеев знал, что говорить проще, чем думать. Если он будет не просто считать, а рассказывать о своих расчетах Тотошке, будет гораздо легче.

— Итак, Тото...

Псина подняла голову и с интересом посмотрела в лицо хозяину.

— Что нам собственно известно об Оредеже? Мы знаем, что там наверняка есть дети, и стоит нам только войти в город, дети сразу же попытаются нас убить. Поэтому мы должны войти, когда дети будут заняты, и им будет не до нас. Заняты дети бывают только во время кормежки, в это время они собираются на Грибных площадках и пожирают Гриб. Ближайшая кормежка детей начнется ровно в 19 часов 46 минут и 38 секунд. Сейчас 19:16. Таким образом, все что нам нужно чтобы выжить, это узнать, где находятся Грибные площадки в Оредеже, а также рассчитать сколько по времени здесь длится кормежка детей.

Давай сначала о Грибных площадках. Где находится одна из них, мы можем сказать совершенно точно, Гриб на ней так разросся, что его видно за много километров, он где-то на севере Оредежа, относительно далеко отсюда, туда мы сегодня точно не пойдем. Таким образом, дети, которые уйдут жрать этот огромный Гриб, нам совершенно точно не угрожают, мы просто не пойдем к ним. Но есть ли в Оредеже другие Грибные площадки? Давай рассуждать, я полагаю, что Оредеж это именно город, маленький городок, а не село и не деревня. Этот красивый пограничный камень, который ты только что обоссала, вряд ли поставили бы на въезде в село.

Но Оредеж определенно невелик, я думаю, в этом городке раньше жило несколько тысяч жителей, максимум — десять тысяч человек. Из этого следует, что в Оредеже должно быть около сотни детей. Еще один вывод — в Оредеже должно быть, вероятно, две Грибные площадки, в маленьких городках обычно выращивали именно два Гриба.

Сотня детей будет поедать Гриб около двадцати минут. И в эти двадцать минут мы с тобой можем свободно передвигаться по городу, главное — не наткнуться случайно на вторую Грибную площадку, местоположение которой нам пока неизвестно. Дети во время кормежки увлечены пожиранием Гриба, но если подойти слишком близко, они все же могут отвлечься, чтобы убить нас.

Надеюсь, теперь тебе ясен мой план — мы войдем в Оредеж ровно в 19:46 и постараемся за двадцать минут, пока дети кормятся, найти безопасное место, чтобы укрыться. Если не успеем — нас убьют. Если случайно наткнемся на вторую неизвестную нам Грибную площадку — тоже умрем. Это очень плохой план, Тото, но другого у меня для нас с тобой нет, прости.

Тотошка тявкнула в ответ.

Монолог отнял у Хрулеева остатки сил, но решение было принято, теперь оставалось только ждать.

Хрулеев сел на землю и прикрыл глаза. Однако ждать оказалось невыносимо. Желудок ныл, Хрулеев ощущал, как его бросает в жар, голодная лихорадка накатывала на него волнами, когда он закрывал глаза, за веками плясали разноцветные круги. Хрулеев несколько раз включил и выключил тамагочи, ему казалось, что прошла уже целая вечность, но проклятая японская игрушка показывала только 19:21.

Хрулеев встал.

— Плевать. Мы идем прямо сейчас, Тото, и будь что будет.

Пошатываясь, Хрулеев зашагал по дороге в сторону коттеджей на въезде в город. Оредеж встречал путников могильной тишиной и выбитыми окнами домов.

Хрулеев: Гостеприимное селение

3 октября 1996

Балтикштадтская губерния

Воняло здесь отвратительно, тухлятиной.

Труп продавщицы валялся возле прилавка, были заметны ошметки когда-то синего фартука, но сам труп давно превратился в серое желе. Над трупом резвилась огромная стая мух, в мясном перегное копошились черви. Из шеи продавщицы торчал кухонный нож, нож был вогнан со смаком, по самую рукоять.

Хрулеев пытался вставить в тамагочи найденные на одной из полок батарейки, но руки дрожали, а батарейки были совсем маленькими, не больше таблетки от кашля.

Хирургу было легче провести операцию на мозге, чем Хрулееву сейчас вставить батарейки в проклятый тамагочи. А время не ждало. Хрулеев запомнил, что когда он вынул из тамагочи старые уже почти севшие батарейки на часах было 19:58. Если Хрулеев промедлит с заменой батареек, то не сможет правильно настроить часы, а неправильно настроенные часы это смерть.

Рядом с трупом продавщицы валялась огромная желтая буква Э, раньше она помещалась на фасаде магазина, но кто-то швырнул букву внутрь, разбив при этом витрину, так что над входом в магазин теперь была только надпись ЛЕКТРОТОВАРЫ.

Магазин был разгромлен, по полу были разбросаны этикетки от продукции, ненужные Хрулееву пальчиковые батарейки, ошметки проводов и битые лампочки.

Сквозь разбитую витрину Хрулеев видел нависший над Оредежем Гриб, а на стене за раскуроченным прилавком была намалевана черная надпись «ДЕТИ-ЗЛО.ГЕРМАН» с непременным портретом Достоевского под ней. Это была уже шестая подобная надпись, замеченная Хрулеевым в городе.

Первая встретила его сразу при входе в Оредеж на стене проржавевшего гаража. Вторая была изображена на асфальте прямо посреди улицы. Третья — на памятнике воину-освободителю. Четвертая помещалась на заколоченных дверях магазина компьютерной техники BolgenOS. Пятую Хрулеев обнаружил на фасаде сожженной пельменной «Dumpling and Vodka».

Никаких пельменей в давно разграбленном заведении, разумеется, не было. Даже стоявший раньше перед входом талисман сети пельменных пластмассовый Пельмешек Вотя пропал. От Воти осталась только одна нога в дутом ботинке, стилизованном под поварешку, как будто Пельмешек отгрыз собственную конечность и в ужасе бежал из охваченного смертью городка. Зато девиз на фасаде пельменной сохранился и извещал Хрулеева, что «ПЕЛЬМЕНИ БЕЗ ВОДКИ ЕДЯТ ТОЛЬКО СОБАКИ».

Эта старая якутская пословица когда-то ассоциировалась у большинства граждан с Президентом. Легенда гласила, что Президент изрек эту мудрость однажды в самолете, когда ему подали обед без соответствующих напитков.

Хрулеев не был собакой, но сейчас он бы с удовольствием съел пельмени даже без водки. Он бы съел хоть что-нибудь. Но в Оредеже не было ничего кроме проклятых художеств неизвестного Германа повсюду.

Хрулееву потребовалось всего полчаса, чтобы осмотреть центральную улицу. Перед входом в салон красоты Хрулеева встретил огромный вкопанный в асфальт транспарант с портретом Президента и предложением сделать прическу «Ледовласый» прямо как у Президента. «Зачешем назад волосы и покрасим белым. Теперь вы Ледовласы! Всего 10 долларов!» — гласила яркая надпись рядом с улыбающимся Президентом.

Хрулеев помнил, что после всем известных событий прическа потеряла популярность, но поскольку транспарант был душевно и сурово вкопан в асфальт, убирать его не стали, а просто закрыли драпировкой. Теперь драпировка была разорвана, и Президент снова предлагал стать Ледовласым всего за 10 баксов.

Брошенные автомобили встречались в Оредеже повсюду и в самых разных состояниях, некоторые были сожжены, у других отсутствовали стекла, двери или колеса, третьи были битком набиты трупами, как консервная банка шпротами.

Некоторые из автомобилей оказались открытыми и, судя по внешнему виду, были вполне на ходу. Вероятно в их бензобаках даже осталось топливо, но ключа зажигания в замке не оказалось нигде, а запускать мотор через рулевую колонку у Хрулеева не было ни сил, ни времени.

Из здания вокзала навстречу Хрулееву радостно выбежала стая одичавших собак размером не меньше сорока голов. Псины были настроены решительно и вели себя агрессивно, явно намереваясь сожрать Хрулеева.

Свору возглавляла особенно крупная и злобная сука, как будто сошедшая с городского герба Оредежа. Тотошка храбро бросилась вперед, предлагая собачьей атаманше сразиться один на один, но Хрулеев просто пристрелил главную суку, после чего стая трусливо разбежалась.

Стрелять конечно же было неразумно, выстрел демаскировал Хрулеева и выдавал его местоположение. Но другого выхода не было.

Труп суки сейчас лежал у входа в магазин электротоваров, Хрулеев принес его сюда с собой и уже истекал слюной, думая о жареной собачатине. Именно о жареной, сырую псину, несмотря на голод, Хрулеев жрать не хотел. Добытое мясо нужно было вынести из города, приготовить и съесть где-нибудь в лесу. Именно поэтому у Хрулеева дрожали руки, он хотел жрать скорее, но сперва нужно было разобраться с проклятыми батарейками и закончить осмотр города.

Хрулеев уже побывал в продовольственных и хозяйственных магазинах, но внутри были только следы разгрома, запахи тухлятины, мусор и трупы, трупы.

Лавка гробовщика выглядела гораздо лучше, парадоксально, но именно в ней никаких трупов не было. С выставленных в витрине надгробий смотрели фотографии счастливых и умиротворенных людей.

Алкомаркет «Услады Бориса» оказался сожжен, отломанный логотип в виде чугунного Президента со стаканом в руке валялся на асфальте.

Но в мусорном баке рядом с алкомаркетом Хрулеев обнаружил закрытую пачку печенья. Он сгрыз ее на ходу и дал несколько печенек Тотошке. Печенье придало Хрулееву сил, но оживленный печеньем желудок начал требовать еды еще агрессивнее.

Еще Хрулеев нашел вторую Грибную площадку. Она располагалась рядом с супермаркетом «Припасы Президента», на вывеске которого был помещен радостный оранжевый Президент, несущий большие кульки разнообразной снеди.

Хрулеев знал, что Грибные площадки часто ставили именно рядом с супермаркетами, чтобы занятые покупками мамы могли оставить там детей под присмотром Гриба.

Хрулеев не стал подходить к Грибной площадке, вместо этого он залез на бывший овощной ларек в сотне метров от супермаркета и несколько минут наблюдал, как дети пожирают Гриб.

В отличие от своего собрата этот Гриб был относительно небольшим, всего около трех метров высотой. Он не пускал отростков, но его нижняя часть покрылась шарообразными буграми, образовавшими нечто вроде сплошной раковой опухоли.

Недалеко от площадки стояла будка Грибного стража, представителя специального подразделения Президентских штурмовиков, занимавшегося охраной Грибных площадок. Будка была цела, и Хрулеев разглядел, что страж все еще там, он лежал в дверях будки, раскинув руки.

Оружие и броня стража, конечно же, были давно украдены, а возможно ими завладели дети. Но помятый шлем Стража в форме маски Дарта Вейдера все еще валялся рядом с трупом. Подгнившая голова Грибного Стража с остатками мяса на черепе тоже напоминала маску маньяка из какого-нибудь американского фильма ужасов. Вокруг Стража вился рой мух, но на шевроне черной униформы все еще можно было рассмотреть эмблему Президентских штурмовиков — вздыбленную рысь, держащую в лапах меч и граненый стакан.

Но Хрулеева все это не интересовало, он жадно всматривался в лица пожиравших Гриб детей, пытаясь разглядеть среди них дочку.

Хрулеев знал, что когда дети кормятся Грибом, они все еще опасны, но далеко от Гриба во время кормежки они не уходят никогда.

Дети двигались исключительно слаженно, как будто организованные некоей высшей силой, они напоминали муравьев покорных матке, не было ни давки, ни споров, ни спешки. Оборванные, грязные и заросшие они по очереди подходили к Грибу на площадке, отрывали куски от опухоли, охватившей нижнюю часть Гриба, запихивали куски в рот и жевали. Глаза детей блестели, на покрытых грязью и застарелой кровью лицах у всех застыло одно и то же выражение — абсолютного счастья, найденного смысла жизни.

Не было произнесено ни звука, дети жрали Гриб в почти абсолютной тишине, только было слышно, как хлюпает тело Гриба, когда дети отрывали от него очередной кусок.

Хрулеев не ошибся в своей оценке количества детей в городе — их здесь было около сотни. Еще сотня детей, как знал Хрулеев, прямо сейчас кормилась на другой Грибной площадке — той самой, Гриб на которой разросся и нависал сейчас над Оредежем и окружающими лесами.

Хрулееву было известно, что в городах дети, кормясь Грибом, всегда разбиваются на абсолютно равные группы, значит на другой Грибной площадке их должно быть столько же. Но эта вторая площадка была на севере города, далеко отсюда, Хрулеев предполагал, что там располагалась детская больница, поскольку самые первые Грибы обычно сажали именно возле больниц.

Сейчас Хрулеев уже не успевал туда до окончания кормежки, но он решил, что обязательно сходит к огромному Грибу завтра.

Всматриваться в лица детей было страшно, и дело тут было не в грязи, крови или неухоженности. Дети стали другими, их жесты, мимика и движения больше не походили на человеческие.

Тем более, все оказалось тщетно. Дочери Хрулеева среди детей на этой Грибной площадке возле супермаркета не было.

Хрулеев наконец смог вставить батарейки, он все еще дрожавшими руками захлопнул крышечку батареечного отсека и нажал на кнопку включения тамагочи.

Вступительная заставка шла невыносимо долго, Хрулееву продемонстрировали, как оживший в очередной раз монохромный зверек радостно вылезает из яйца.

Родившись, зверек немедленно потребовал жрать и играть, но Хрулеев, выматерившись, бросился скорее настраивать часы. Ему казалось, что он потратил на смену батареек пару минут, поэтому Хрулеев решил установить время 20:00.

— Потом пожрем и поиграем, окей? — спросил Хрулеев электронную зверушку и тут же, пока тварь не успела ответить, выключил тамагочи.

Кормежка детей уже заканчивалась, пора было убираться из города. Но Хрулееву хотелось закончить осмотр улицы, завтра он планировал сходить к северной Грибной площадке и сюда больше не возвращаться, а в этой части города неосмотренным остался самый конец улицы, где располагались центральная площадь и здание госадминистрации.

Хрулеев прикинул, что они находятся довольно далеко от Грибной площадки, а дети после кормежки обычно некоторое время торчали возле Гриба, хотя как ведут себя и что делают оредежские дети, когда не кормятся, Хрулеев наверняка не знал. В некоторых городах дети, покормившись, начинали патрулировать окрестности, убивая всех встреченных взрослых, в других находились возле Гриба круглые сутки и никуда не ходили. Хрулеев решил рискнуть.

— Тото, за мной! Сгоняем быстро к зданию администрации, потом захватим песий труп и свалим в лес жрать. Пошли. За пять минут управимся, обещаю.

На центральную площадь Хрулеев и Тотошка пришли уже в сумерках.

На площади было тихо, ветер гонял по асфальту газеты и мусор. Трупы здесь были, но кто-то аккуратно сложил их в самом дальнем от здания Оредежской администрации углу площади.

Располагавшийся здесь же Офис Президентских штурмовиков был сожжен.

В центре площади возвышался типовой чугунный памятник, такие памятники в 1994-1995 годах поставили во всех городах Республики. Чугунный Президент в костюме стоял на гранитном постаменте, в одной руке он держал свой непременный граненый стакан, а другой рукой даровал детям мира Гриб.

Памятник воспроизводил Президента в реалистической манере во всех подробностях, Хрулеев даже заметил, что на сжимавшей стакан руке не хватает одного пальца. В газетах когда-то писали, что Президент в юности пытался разобрать гранату, и палец ему оторвало взрывом.

На постаменте был выбит оредежский герб — борзая с перекрещенными речкой и железной дорогой в зубах, ниже герба размещалась чугунная табличка с надписью:

«ОРЕДЕЖ

Основан в 1897 году

Грибифицирован в 1994 году»

Здесь что-то было не так. Хрулеев внимательно осмотрелся и тогда осознал причину своей тревоги, ни на площади, ни на огромном бетонном фасаде здания администрации не было ни одного послания от Германа. Неизвестный Герман почему-то избегал этого места, и от этого Хрулееву стало не по себе.

Над зданием администрации все еще развевались два флага, и это тоже было странным. Республиканский серо-черно-стальной триколор на высоком флагштоке соседствовал с Оредежской сукой на флагштоке пониже.

Здание администрации мрачно смотрело на Хрулеева черными окнами с выбитыми стеклами. Взгляд Хрулеева скользнул ниже флагштоков, и он вдруг увидел, что одно из окон на третьем этаже задрапировано тканью. Уже почти стемнело, пора было убираться из города, времени колебаться и решать не было.

— Мы только быстро посмотрим, что там внутри, и сразу уходим, обещаю, — сказал Хрулеев Тотошке. Он опустил на землю вещмешок и нашарил в нем портативный фонарик.

Хрулеев: Последний в мире градоначальник

3 октября 1996

Балтикштадтская губерния

Сначала Хрулееву было все еще тревожно и страшно в черном чреве здания оредежской администрации, но вскоре он успокоился. Луч портативного фонарика шарил по стенам с обсыпавшейся штукатуркой и бетонному полу.

Ничего опасного здесь вроде бы не было, луч фонарика выхватывал из темноты переломанную мебель, разбросанные документы, останки инфографики на стенах и редкие трупики дохлых крыс.

Хрулеев заглядывал в темные коридоры и опустевшие кабинеты, но повсюду были только обычные запустение и мусор. Единственной странностью, пожалуй, было только полное отсутствие человеческих трупов.

Широкую лестницу, ведущую на второй и третий этажи, все еще покрывал алый парадный ковер. Хрулеев решил не тратить время на осмотр второго этажа и сразу подняться на третий, чтобы заглянуть в то подозрительное помещение, окно которого, как заметил Хрулеев с площади, было задрапировано тканью.

Тотошка держалась рядом с Хрулеевым, но не выказывала никаких признаков беспокойства. Алый ковер поглощал звук шагов, и, отбросив страх, освещая себе путь фонариком, Хрулеев стал подниматься на третий этаж.

Дойдя наконец до верхней площадки лестницы, Хрулеев увидел длинный темный коридор, уходивший отсюда в обе стороны. Чтобы попасть в интересующее Хрулеева помещение нужно было идти налево. Третий этаж выглядел таким же раздолбанным и заброшенным, как и остальное здание.

Хрулеев сделал несколько шагов по коридору влево, а дальше события стали развиваться стремительно.

Сначала Хрулеева оглушил резкий скрежещущий звук, а в следующую секунду по глазам яркой вспышкой резанула боль.

Хрулеев зажмурился, Тотошка залаяла.

Открыв ослепленные ярким светом глаза, Хрулеев не поверил в то, что видит.

Коридор был освещен светом, настоящим электрическим светом, неоновые лампы на потолке жужжали. Хрулеев не видел электрического освещения в зданиях уже полгода, электричество и неоновые лампы вдруг показались ему чем-то волшебным и неотмирным, небывальщиной, которой быть не может.

Тотошка лаяла на кого-то за спиной Хрулеева, и Хрулеев резко обернулся.

С лестничной площадки на него смотрел человек. Не ребенок, взрослый.

Человек тоже показался Хрулееву чем-то потусторонним и неестественным, настолько его внешний вид не соответствовал происходящему вокруг, незнакомец был подобен работавшим волшебным неоновым лампам на потолке. Дело в том, что на человеке был костюм — тщательно отглаженные брюки, пиджак, белоснежная рубашка и галстук.

Синий галстук был усыпан маленькими серебристыми изображениями бутылок водки, такие галстуки были популярны среди чиновников и политиков в 1995 году на пике популярности Президента. Образ человека дополняли начищенные до блеска модельные ботинки. К лацкану пиджака незнакомца был прикреплен небольшой позолоченный значок, изображавший Республиканский герб в виде вздыбленной рыси.

Однако взгляд на лицо человека разрушил все волшебство и вернул Хрулеева к жестокой реальности. Людей, у которых лицо столь не соответствовало бы одежде, Хрулееву видеть еще не приходилось.

Казалось, что кто-то оторвал настоящую голову этого красивого человека в костюме и приделал на ее место жуткую пародию на человеческий облик. Лицо человека было бледным и опухшим, щеки заросли жесткой щетиной, что придавало человеку сходство с кабаном. Черные волосы на голове, уже тронутые сединой, были растрепаны, под глазами залегли тяжелые черные круги, сами глаза казались нечеловеческими, интеллект в них сочетался с чем-то диким и животным. Это были глаза скорее умного и грустного шимпанзе, а не человека.

Хрулеев стал медленно снимать с плеча двустволку, стараясь не делать резких движений.

Но Тотошка вдруг перестала лаять и подбежала к человеку в костюме, тявкнув, она лизнула руку незнакомца. Мужчина взглянул на Тотошку с удивлением, как будто никогда раньше не видел собак. Он не проявлял никакой агрессии и был безоружен, Хрулеев передумал снимать с плеча ружье.

— Разве вас не предупредил охранник на входе? — печально спросил человек. Голос у него был дряблым и надтреснутым, это был голос глубокого старика, хотя судя по внешности человеку в костюме было не больше пятидесяти.

На несколько секунд повисло молчание, вопрос был несколько странным, и Хрулеев не знал что отвечать.

— Какой охранник?

— На входе. Кроме того, у нас на дверях висит объявление. Здание администрации это государственное учреждение, сюда нельзя с животными. С мороженным в руках и на скейтах кстати тоже нельзя. Все написано в объявлении. А вы притащили сюда собаку, как не стыдно.

Взгляд человека стал совсем грустным, в нем то проскальзывал интеллект, то появлялось совершенно бессмысленное животное выражение. Глаза незнакомца мерцали, как битое стекло на свету. Хрулеев понял, что имеет дело с сумасшедшим и вновь стал осторожно снимать с плеча двустволку. Но это движение не укрылось от зоркого взгляда человека в костюме. Он вдруг улыбнулся:

— А вот оружие как раз можете оставить. Как вы уже наверняка знаете, у нас в Оредеже совершенно легально можно иметь в собственности и носить с собой огнестрельное оружие всех возможных видов, я подчеркиваю — именно всех возможных: охотничьи ружья, как то, что вы собирались сейчас снять с плеча, пистолеты, автоматы и так далее. Гранатометы мы пока что не легализовали, но мы работаем над этим, я вас уверяю. Владение личным оружием — основа любого демократического строя, свободный гражданин имеет неотъемлемое право на защиту себя, своей семьи и отечества. Именно поэтому, выполняя указы Президента, здесь в Оредеже мы разрешаем носить личное оружие даже в здании государственной администрации. Кстати, марихуана у нас тоже полностью легальна и свободно продается. Вы еще не бывали в нашем кофе-шопе «Ямайская поросль»? Если не были — обязательно сходите, там можно купить папиросы с коноплей или отведать вкуснейшие кексы с гашишем, владелец — настоящий ямаец Майки, на вывеске изображен сам хозяин заведения с трубкой в зубах, просто идите по улице Утренней рюмки Президента, и вы не пройдете мимо.

Но Хрулеев уже побывал сегодня в заведении Майки, точнее видел его издали. Украшавший когда-то фасад кофе-шопа огромный металлический конопляный лист был отломан и валялся посреди двора, а на размещенной над дверями заведения эмблеме в форме черного лица Майки было намалевано послание от Германа, извещавшее что «ДЕТИ-ЗЛО».

Хрулеев вспомнил сейчас об этом, и вдруг догадался.

— Вы ведь Герман? — спросил Хрулеев человека в костюме.

Улыбка человека, только что увлеченно рассказывавшего о марихуане и огнестреле, вдруг увяла. В его мерцающих глазах вновь мелькнуло нечто обезьянье и бессмысленное.

— Вы хотите меня обидеть, оскорбить? — но в голосе человека не было злобы, только грусть, — Герман — хулиган, он вандал, который портит общественные и частные здания в городе своими граффити, Герман — позор Оредежа. И я уже дал указание шерифу поймать этого Германа и взыскать с него положенный в таких случаях штраф в сто долларов за вандализм.

Кроме того, Герман должен будет лично стереть всю свою мерзкую пропаганду с оредежских стен. Мне искренне стыдно, что в Оредеже живут такие Германы, и от лица города я приношу вам искренние извинения за то, что проклятый Герман испортил своими художествами ваше впечатление о нашем прекрасном в целом городке.

Знаете сколько у нас здесь всего надписей сделанных Германом? Во всем Оредеже их сорок три, и это не считая окрестных сел, где тоже поработал Герман. Но шериф почему-то бездействует, он в последнее время даже не отвечал на мои официальные запросы. Дворники тоже бездействуют и не выполняют моих указаний закрасить германовские художества.

Тогда я решил взяться за дело лично, и действительно взялся. Я официально сообщаю вам, что раньше в Оредеже было пятьдесят пять надписей Германа, а сейчас их, как я уже говорил, только сорок три. Двенадцать надписей я закрасил лично, и я буду продолжать борьбу с ними, ибо это мой долг, и как гражданина, и как мэра этого города. И отвечая на ваш вопрос: я не Герман, я Автогенович Петр Михайлович, мэр Оредежа. Избран всенародным голосованием жителей Оредежа в ноябре 1993 года.

Хрулеев: Утренняя рюмка

3 октября 1996 года

Балтикштадтская губерния

Автогенович подошел к Хрулееву и протянул ему руку. Тотошка все еще не проявляла к Петру Михайловичу никакой агрессии, она понюхала штанину мэра и завиляла хвостом. Хрулеев решил, что это добрый знак, и пожал протянутую руку.

— Хрулеев. Очень приятно.

Рукопожатие у Автогеновича оказалось удивительно твердым. Но звериные глаза мэра все мерцали, отражая ежесекундные смены настроения безумца, полагавшего, что в городе еще остались шерифы и дворники.

— А вы собственно по какому вопросу, господин Хрулеев? — вдруг спохватился мэр, — Время сейчас конечно неприемное, но мы, следуя указаниям Президента, всегда открыты к общению с народом. Вы явно не оредежец, ведь всех оредежцев я знаю лично. Откуда вы, Хрулеев?

— Из столицы, из Семи Холмов, — нехотя ответил Хрулеев, — И я думаю, что вы действительно можете мне помочь.

— Ого, так-так, так-так, — глаза Автогеновича лихорадочно заблестели, мэр стал потирать руки, — Давненько у нас не было посетителей и гостей, тем более из самой столицы. Как вам Оредеж кстати? Надеюсь, вы приехали на поезде, Оредеж особенно прекрасен, когда подъезжаешь к городу именно на поезде.

Вы знали, что по нашей железной дороге в 1916 году проезжал сам царь и любовался Оредежем из окна поезда? А как вам наш герб? Вам наверняка неизвестно, что в восемнадцатом веке неподалеку от современного Оредежа располагалась усадьба действительного статского советника Сукина? Именно поэтому на нашем гербе изображена сука. Вы должны оценить это, ведь у вас, как я вижу, тоже есть сука.

Значение железной дороги на нашем гербе, я полагаю, в объяснении не нуждается, что же касается реки, которую сука держит в зубах, то это, конечно же, наш великий водный путь — река Оредеж. Сейчас как раз осень, там ловятся исключительно жирные караси, послушайте, нам с вами непременно стоит съездить на рыбалку, за счет городского бюджета, конечно же, мы оредежцы очень хлебосольны, и порадовать дорогого гостя, тем более из столицы, нам будет приятно. Прошу вас не отказывайтесь, тем более... Ох, а о самом главном я и забыл! Пойдемте ко мне в кабинет, скорее, я покажу вам. Вы глазам своим не поверите, обещаю, пойдемте.

Хрулеев хотел всего лишь спросить Автогеновича не видел ли тот его дочь. Но мэр не давал ему и рта раскрыть. Делать было нечего, Хрулеев понимал, что вести себя с безумцем следует предельно осторожно.

Вслед за пребывавшем в крайнем возбуждении мэром он потащился к кабинету в конце освещенного неоновыми лампами коридора. Хрулеев уже догадался, что кабинет мэра и был тем помещением, окно которого было задрапировано тканью.

По крайней мере Автогенович, судя по всему, верно сообщил Хрулееву свое имя и должность. На дверях кабинета действительно висела металлическая табличка, сообщавшая, что его владелец:

«Мэр Оредежа

Автогенович П.М.»

Хрулеев и Тотошка прошли через приемную, где раньше наверняка сидела секретарша, и вошли в кабинет вслед за мэром.

Кабинет Автогеновича производил странное впечатление. Окно, как оказалось, было не только задрапировано темной тканью, но и полностью закрыто огромным стальным листом с внутренней стороны. На потолке жужжала неоновая лампа, по столу были хаотично разбросаны документы и авторучки. Одну из стен занимала громадная карта Оредежского района, с другой стены напротив улыбался портрет Президента. Пол кабинета был завален пустыми консервными банками вперемешку с гильзами.

Банки были белоснежного цвета, на каждой из них имелась эмблема Президентских штурмовиков в виде вздыбленной рыси, сжимавшей в лапах меч и граненый стакан. Вокруг рыси на каждой из банок была выведена крупным шрифтом угрожающая надпись «ГОСУДАРСТВЕННЫЙ РЕЗЕРВ. СПЕЦИАЛЬНЫЙ РАЦИОН ПРЕЗИДЕНТСКИХ ШТУРМОВИКОВ. НЕ ДЛЯ ПРОДАЖИ. НЕ ДЛЯ МАССОВОГО УПОТРЕБЛЕНИЯ ».

В углу кабинета стояли железные ведра, наполненные чистой водой. Однако внимание Хрулеева прежде всего привлекли гильзы на полу. Гильзы были пулеметными, а на подоконнике возле окна Хрулеев рассмотрел характерные отметины, которые остаются после установки станкового пулемета. Сейчас никакого оружия в кабинете мэра не было, но Хрулеев понял, что Автогенович не так прост и безобиден, как кажется.

Мэр, войдя в кабинет, сразу же бросился к небольшому постаменту, стоявшему у стены под портретом Президента. На постаменте помещалась большая хрустальная рюмка, защищенная стеклянным куполом подобно ценному музейному экспонату. Прибитая к постаменту позолоченная пластинка гласила, что это «Утренняя рюмка Президента». Автогенович все потирал руки и хихикал, видимо предвкушая восхищение Хрулеева экспонатом. Хрулеев попытался придать лицу удивленное выражение.

— Что же это такое?

— А я сейчас расскажу, — глаза Автогеновича лихорадочно блестели, — Итак, в апреле 1994 года Президент ехал на поезде в Эстонию для встречи со своим эстонским коллегой. Президентский поезд проезжал Оредеж ранним утром, и, проснувшись, Президент неожиданно понял, что запасы алкоголя, которые везли в специальном вагоне под охраной Президентских штурмовиков, были исчерпаны полностью еще вчерашним вечером. Горю Президента не было предела, Оредеж был ближайшей станцией, и Президент принял решение остановиться. Он вышел из поезда и, несмотря на предупреждения Президентских штурмовиков, совершенно открыто, как обычный гражданин, прошел в буфет Оредежского вокзала. Там им и была выпита эта самая рюмка, самая первая в то утро. Это произошло 14 апреля 1994 года в восемь утра двадцать пять минут шестнадцать секунд.

— Ну а потом? — устало спросил Хрулеев.

— А потом Президент продолжил свой путь в Эстонию. Это был единственный раз, когда он оказал Оредежу честь своим посещением.

— То есть вы хотите сказать, что Президент ограничился одной рюмкой? — удивился, на этот раз по-настоящему, Хрулеев.

— Конечно же нет, — раздраженно объяснил Автогенович, он был явно недоволен тем, что рюмка не произвела особого впечатления на Хрулеева, — Пока Президент посещал буфет, штурмовики уже сбегали в магазин и пополнили запасы алкоголя в спецвагоне. Но их Президент пил уже в пути, в поезде. Таким образом, эта рюмка из вокзального буфета стала единственной выпитой Президентом непосредственно в Оредеже.

Автогенович вновь погрустнел, его взгляд потух как лишенная подачи электричества лампочка.

— А знаете, — печально произнес мэр, — Грибному королю, например, рюмка очень понравилась. Он даже хотел забрать ее себе, но я конечно же не дал, эта рюмка — часть нашей истории, она принадлежит Оредежу.

— Грибному королю? Разве в Оредеже теперь монархия? — Хрулеев понял, что Автогенович опять бредит, но лицо мэра вновь стало совершенно ясным и бодрым, и это почему-то пугало Хрулеева.

— Нет, нет, — запротестовал Автогенович, — Он на самом деле, конечно, никакой не король, он просто так себя называет. Он приходил сюда пару недель назад, знаете, он единственный в мире человек, который умеет разговаривать с Грибом. Гриб прислал его сюда в качестве делегата для ведения переговоров между Оредежской администрацией в лице меня и Грибом.

— И где этот король сейчас? И кто он вообще такой?

Автогенович нахмурился.

— Он здесь. В Оредежском районе. Грибной король избрал наш район местом своего постоянного пребывания.

Опять бред, но Хрулееву становилось все тревожнее. Он был даже рад, что окно в кабинете Автогеновича закрыто стальным листом, и нависшего над городком Гриба отсюда не видно.

Хрулеева вдруг затошнило, голова закружилась, а желудок свело. Ему казалось, что от спазмированного желудка к голове протянулась воспаленная пульсирующая нить голода. Хрулеев покачнулся и оперся на заваленный бумагами стол.

— Что с вами? Вам плохо? — искренне испугался мэр, — Вызвать скорую?

И Автогенович действительно поднял трубку стоявшего на столе телефона.

— Странно. Не работает. Безобразие, — удивился мэр.

— Я голоден, — объяснил Хрулеев.

В глазах мэра вновь замелькали светлячки безумия, он возбужденно затараторил:

— Что же вы сразу не сказали? Послушайте, у нас здесь есть отличнейший ресторан, называется «Президентский вагон». Это действительно вагон, он стоит на тупиковом пути за вокзалом, знаете, я лично участвовал в его открытии, там подают ледяную водку и чудесных горячих карасей в сметане. Мы угостим вас, все за счет городского бюджета, конечно же. Позвольте я вызову такси. — Автогенович вновь потянулся к телефону.

Тот факт, что телефон уже давно не работает, сознание Петра Михайловича, судя по всему, принять не могло, равно как и то, что никаких такси и ресторанов в Оредеже нет уже полгода. Но у Хрулеева не было сил объяснять или спорить, тем более, что он уже убедился в абсолютном безумии мэра.

— Просто угостите меня консервами, — предложил Хрулеев, указав на разбросанные по полу пустые банки из-под спецрационов.

Мэр насупился, его взгляд стал животным и затравленным.

— Консервов нет. Это кабинет главы города, а не столовая. Если голодны — идите в Dumpling and Vodka, эта пельменная работает круглосуточно. А консервов нет, нет консервов.

— А это что? — Хрулеев вновь указал на разбросанные по полу банки, их было не меньше сотни. Хрулеев вдруг разозлился:

— Вы еще скажите, что у вас нет пулемета, — Хрулеев поднял с пола одну из тысяч валявшихся там вперемешку с банками пулеметных гильз и продемонстрировал ее мэру. Но тут же пожалел об этом. Взгляд Автогеновича налился кровью и яростью.

— Оружия НЕТ. Консервов НЕТ. Лекарств НЕТ.

Хрулееву показалось, что сейчас Автогенович бросится на него, но мэр просто стоял на месте, его ладони хаотично сжимались и разжимались, как будто он уже примерялся, как будет душить Хрулеева. Но когда Автогенович заговорил, голос его был не злым, а скорее печальным:

— Я уже объяснял вам. Я всем вам говорил. Я говорил это Герману, говорил это ордынцам, говорил это Грибному королю. У меня ничего нет — ни консервов, ни оружия, ни лекарств. Но вы не слушаете, вы все время приходите и клянчите. За что? Что я вам сделал плохого?

— Значит, вы виделись с Германом? — спросил Хрулеев, чтобы хоть как-то отвлечь мэра от накатывавшего приступа отчаянья. Но тема вопроса была выбрана неудачно, Автогенович расстроился еще больше:

— Да. Нет. Я ни с кем не виделся, понятно вам? И если это все — то я вынужден попросить вас уйти. Приемные часы окончены. Не забудьте оставить отзыв о том, понравилась ли вам работа администрации Оредежа, книга отзывов лежит на входе у вахтера. Всего доброго!

Хрулеев лихорадочно соображал, но думать было тяжело, а принимать решение нужно было быстро, прямо сейчас. Клетки мозга иссохлись от голода, нейронные связи давно нарушились, Хрулеев понимал и чувствовал это, это был ощущаемый болезненный физиологический процесс вроде зубной боли.

Можно было конечно застрелить Автогеновича, но смысла в этом было бы мало, Хрулеев видел, что в кабинете никаких консервов нет, только пустые банки. Если убить мэра — Хрулеев так и не узнает, где тот прячет запасы пищи. Еще можно было просто уйти, добраться до леса и съесть шашлыка из убитой днем суки.

Но теперь, стоя в залитом электрическим светом кабинете, Хрулеев осознал, что выходить отсюда в ночную осеннюю тьму, в город и лес, где рыщут убивающие всех взрослых дети, ему совсем не хочется. Хрулеев понимал, что здесь он в безопасности, что Автогенович живет здесь уже очень давно, вероятно с того самого дня когда все началось.

Если бы дети хотели убить мэра, то они давно бы могли придти сюда и сделать это, но почему-то дети решили оставить его в живых или просто по неизвестной причине избегали здания администрации.

— Я вам соврал, — вдруг заявил Хрулеев.

Автогенович мрачно смотрел на Хрулеева, видимо ожидая, когда тот уже наконец уйдет. Но Хрулеев не собирался уходить, вместо этого он продолжил:

— Я не гость из столицы. Точнее говоря, я действительно из Семи Холмов, и меня действительно зовут Хрулеев, но я не гость. На самом деле я легат Корпуса Президентских штурмовиков, легат Хрулеев. И я послан к вам в Оредеж с секретной миссией от самого Президента. Разве вы не получали шифровку о том, что я должен прибыть?

Хрулеев с удовлетворением отметил, как в глазах мэра забегали светлячки радостного безумия. Автогенович начал потирать руки, его дыхание вдруг стало таким частым, что Хрулееву показалось, что мэр сейчас задохнется или упадет в обморок. Но Автогенович не упал в обморок, вместо этого он затараторил:

— Так, так. Так. Ну конечно же! Я ведь писал Президенту, я слал письма, и я знал, я надеялся, что ответ придет, я знал, что Президент поможет и пришлет кого-нибудь. Наконец-то! Я официально сообщаю вам, легат, что Оредеж готов оказать вам полное содействие в вашей миссии. Но для начала, простите мою назойливость, нам следует закончить со всеми формальностями. Покажите, пожалуйста, ваши документы, легат. Я должен убедиться в ваших полномочиях.

Хрулеев растерялся. Ничего даже отдаленно похожего на документы у него с собой не было. Когда-то у Хрулеева был паспорт, но паспортом Хрулеева мичман растопил костер еще пару недель назад. Но отступать было некуда, нужно было продолжать безумную игру.

Хрулеев взял со стола мэра листок бумаги с инфографикой по удоям молока в Оредежском районе за 1995 год, он перевернул листок и, схватив со стола авторучку, стал писать на чистой стороне. Писать было непривычно, рука Хрулеева отвыкла от этого занятия, он даже не помнил, когда писал что-либо в последний раз. От голода руки дрожали и не слушались, авторучка доставляла боль, как будто была инструментом пытки. Но Хрулеев все же написал на листе крупными печатными буквами, как маленький ребенок:

«Документ о полномочиях легата Хрулеева.

Легат послан в Оредежский район со сверхсекретной миссией.

Приказываю мэру Оредежа Автогеновичу П.М. оказать легату абсолютное содействие и выполнять все его указания беспрекословно.

Президент.»

Хрулеев не знал, как выглядела подпись Президента, но страшнее было то, что он не помнил даже, как выглядит его собственная подпись. Поэтому ниже слова «Президент» Хрулеев поставил закорючку, напоминавшую скорее случайно пролитые на бумагу чернила, чем настоящую подпись. Закончив писать, Хрулеев подал документ Автогеновичу.

Но мэр не взял документа, он стоял и удивленно смотрел на Хрулеева. Хрулеев на секунду испугался, что Автогенович пришел в себя и не будет дальше участвовать в этом сумасшедшем маскараде. Но мгновение спустя взгляд мэра в очередной раз засверкал безумием, Автогенович взял протянутую ему бумагу и углубился в ее изучение.

— Так. Позвольте, а где же печать?

Хрулеев быстро бросил взгляд на заваленный документами стол мэра, удивительно, но никаких печатей там не оказалось.

— Разве вы не знаете? — спросил Хрулеев, — Для секретных документов Президент использует не печать, а верхнюю часть собственного граненого стакана. Он выпивает стакан, а потом припечатывает им документ. Посмотрите внимательно, там внизу под подписью остался круглый отпечаток от водки на краях стакана.

Это конечно было исключительным бредом, но с другой стороны вполне в духе Президента. Автогенович поднес документ к самым глазам и стал внимательно изучать его в поисках несуществующих следов президентского стакана. Наконец он посмотрел на Хрулеева, и его лицо приняло озабоченное выражение:

— Да, да, разумеется. Я этого не знал, простите. Ваши документы в полном порядке. Но прежде всего я, естественно, хотел бы узнать, какие именно меры вы предпримите для его поимки?

— Его? Поимки?

— Поимки Германа, конечно же, — объяснил Автогенович, — Вас ведь прислали именно для этого? Уверяю вас, что городская жандармерия, шериф и Президентские штурмовики Оредежа окажут вам полную поддержку.

— Спасибо, но обойдусь без них, — заверил мэра Хрулеев, он указал на Тотошку, которая как раз грызла ножку стола, — У меня с собой специальная собака, натасканная на запах Германа. Она его найдет, но есть одна проблема. Собаку сперва необходимо покормить, но это не простая овчарка, она выращена Президентскими штурмовиками специально для выполнения секретных миссий. Поэтому ест она исключительно пищевые рационы штурмовиков из госрезерва. У вас случайно не найдется пары баночек?

— Ну конечно же, конечно, — Автогенович всплеснул руками и бросился к столу, из ящика стола он извлек закрытую и целую белоснежную банку с эмблемой Корпуса Президентских штурмовиков.

Хрулеев был обрадован, но и разочарован одновременно. Пустых банок на полу у мэра было слишком много, они бы все не влезли в стол Автогеновича, кроме того, Хрулеев успел заметить, что никаких других банок, кроме той единственной, которую мэр сейчас протягивал ему, в ящике стола нет. Хрулеев понимал, что основной стратегический запас банок Автогенович хранит не в собственном кабинете, а где-то в неизвестном Хрулееву тайнике. А значит ограбить мэра и сделать запасы еды не получится.

Хрулеев тут же устыдился собственных мыслей, грабить безумца было, конечно же, нехорошо. Все эти размышления быстро пролетели на самом краешке сознания Хрулеева и сразу же рассеялись, сейчас это все не имело значения, сейчас нужно было только одно — ЖРАТЬ.

Хрулеев взял протянутую ему мэром банку с самооткрывающейся крышкой, но, несмотря на голод, прежде чем начать есть, все же прочел надпись на борту пищевого рациона:

«Внимание! Гиперкалорийно! Рацион предназначен исключительно для восполнения сил Президентских штурмовиков после выполнения опасных и тяжелых заданий! Для гражданских лиц слишком калорийно и может вызвать ожирение! Каждая банка содержит микрочастицы водки из стакана Президента для придания штурмовику боевого духа и микрочастицы Гриба для напоминания штурмовику о величии замыслов Президента.»

Но Хрулеев не боялся ожирения, тем более, что Автогенович, судя по всему питавшийся рационами постоянно, совсем не выглядел жирным. Что касается микрочастиц Гриба, то Хрулееву было отлично известно, что Гриб вообще не усваивается организмом взрослых людей и не причиняет взрослым никакого вреда при его поедании.

Около месяца назад они с мичманом нашли брошенный поселок, дети по какой-то причине ушли оттуда, и мичман, несмотря на предупреждения Хрулеева, сожрал на Грибной площадке поселка не меньше килограмма Гриба. Однако, в тот раз мичман отделался только легким поносом.

Хрулеев вскрыл банку и жадно стал заталкивать рукой в рот однородное бурое месиво. Возможно все дело было в голоде, но смесь показалась Хрулееву исключительно вкусной, она была чуть островатой, во вкусе ощущались нотки мяса, овощей, томата и чили.

— Шпрв нжн ппрбвт смму.

— Простите? — переспросил Автогенович

— Я говорю, что сперва мне нужно попробовать рацион самому, и уже только потом давать его собаке, — объяснил Хрулеев, наконец прожевав, — У Тотошки очень нежный желудок, я должен убедиться что рацион не испорчен.

Хрулеев все жрал и жрал, а голод не уходил. Хрулеев понимал, что это чувство обманчиво и вызвано хроническим недоеданием, предупреждение на банке недвусмысленно говорило, что объедаться рационом не следует.

Хрулееву потребовалась вся сила воли, чтобы наконец оторваться от вкуснятины, банка к этому моменту была съедена уже наполовину. Он полностью оторвал самооткрывающуюся крышку, чтобы собака не порезалась, и поставил банку на пол перед Тотошкой, которая все время, пока хозяин ел, истекала слюной, не отрывая голодного взгляда от Хрулеева. Тотошка жадно набросилась на банку.

От еды Хрулеева бросило в жар, он почувствовал как бешено забилось сердце в груди.

— Дайте попить.

Автогенович зачерпнул из стоявшего в кабинете ведра чистой воды и протянул Хрулееву фарфоровую чайную кружку. Хрулеев напился сам и налил в железную тарелку, которую носил с собой, воды для Тотошки.

Автогенович, все время пока Хрулеев жрал, дрожал от нетерпения, судя по всему, ожидая продолжения обсуждения плана по поимке Германа. Хрулеев решил, что настало время перейти к самому главному:

— Прежде чем мы начнем ловить Германа я должен выполнить дополнительное суперсекретное задание, которое дал мне Президент.

— Я весь во внимании, — заверил мэр.

Хрулеев вдруг разволновался, он понимал, что Автогенович был здесь в Оредеже с самого начала, с того самого дня когда все началось. Мэр должен был знать всех местных детей, он должен был обязательно заметить, если среди детей появилась чужая девочка. Он должен знать. Должен.

Руки у Хрулеева дрожали, когда он доставал из кармана фотографию. Это была ценнейшая из всех вещей, что носил с собой Хрулеев, ценнее двустволки, тамагочи и даже пачки «Петра I». Фотография была помята, Хрулеев множество раз складывал ее пополам, кладя обратно в карман.

Он показывал ее всем встреченным людям по пути сюда, тысячам людей. Мичман заверил Хрулеева, что знает, где его дочь, и даже обещал рассказать об этом в обмен на пачку сухарей. И Хрулеев отдал мичману последние сухари, а сожрав их, мичман нагло заявил что соврал.

Но здесь в Оредежском районе, где как сказали Хрулееву, видели его дочь, им с мичманом не встретилось никого, только орды жаждущих крови и смерти детей. Автогенович был первым, и Хрулеев очень рассчитывал на него.

Несмотря на помятость фото, лица людей были вполне различимы. Это была моменталка, сделанная чуть больше года назад — в сентябре 1995 в Монако, на частном пляже отеля Hotel De Paris Monte Carlo.

Жена Хрулеева Катя сидела на золотом песке в ярко-красном купальнике, в ее золотых в тон песку волосах блестели капельки морской воды. Их дочь Юля делала маме рожки одной рукой, а другой весело махала в камеру. Сам Хрулеев полулежал в шезлонге рядом, из бутылки французского пива в его руке торчала соломинка. На заднем плане среди пальм виднелось белоснежное здание отеля. Снимок несколько портил идущий по пляжу рядом со счастливой семьей жирный коллега Хрулеева с огромным волосатым животом, в леопардовых плавках, с золотой цепью на шее и двумя литровыми кружками пива в руках.

Автогенович взял фотографию в руки и уставился на нее, как будто никогда раньше не видел фотоснимков.

— Я ищу девочку. Вот эту. Ее зовут Юля, и мне сказали, что она здесь, в Оредеже. Найти ее — особо важное задание от Президента, он рассчитывает на вас, — объяснил Хрулеев.

В следующую секунду Хрулеев испугался. Он увидел, как глаза Автогеновича расширились и налились кровью, мэр заскрипел челюстью, как амфетаминовый наркоман на отходосах.

Лицо Автогеновича исказила судорожная гримаса, во взгляде вновь появилось нечто нечеловеческое и обезьянье, на шее заходили желваки. Такого Хрулеев еще не видел, перед ним теперь был не веселый безумец, а старый человек, терзаемый глубоким невыносимым горем. Автогенович скомкал фотографию и швырнул ее Хрулееву в лицо.

— Президент мертв, — заорал он на Хрулеева, — Все мертвы, мой город разрушен, ничего не осталось. Я мертв. Убирайся! Пошел вон отсюда!

Хрулеев на секунду замер от ужаса, он не понимал, что именно в фотографии вызвало у Автогеновича такую реакцию.

Хрулеев начал медленно и осторожно снимать с плеча двустволку, Тотошка зарычала.

Но Автогенович оказался быстрее, он стремительно бросился к столу и выхватил из нижнего ящика автомат. Через секунду дуло оружия уже было направлено прямо в голову Хрулеева, Хрулеев узнал АКС-74У, укороченную версию калашникова.

— Отзови собаку. Пристрелю обоих, — голос у Автогеновича тоже изменился, в нем появились пугающие расслабленные нотки, как у пьяного или шизофреника.

— Тото, фу! Лежать!

Тотошка жалобно заскулила и улеглась у ног хозяина, все еще скалясь в сторону мэра.

— Я объясню тебе только один раз, а ты слушай и запоминай. Пойдешь по железной дороге, на запад от вокзала, метров через сто увидишь сошедший с рельс вагон, это «Президентский вагон», бывший ресторан, от него в лес уходит тропинка. Пойдешь по ней — через километр придешь к ордынцам, сразу они тебя убивать не будут, сначала выяснят кто ты такой. Германцев найдешь на элеваторе, это в поле к северу от детской больницы, мимо не пройдешь. Германцы вероятно убьют тебя сразу как увидят. Других людей, кроме ордынцев и германцев, здесь нет. И самое главное: в моем городе ты больше никогда не появишься. Увижу тебя еще раз — сразу пристрелю. Я дал тебе всю необходимую информацию, а теперь проваливай. Прятаться в этом здании не советую, я здесь знаю каждый уголок. Это все. Пошел вон.

Хрулеев поднял с пола скомканную фотографию, аккуратно расправил ее и положил в карман. Потом забросил за плечо вещмешок.

— Подожди! — вдруг приказал Автогенович, — Ружье тоже мне оставь. Я не хочу, чтобы по моему городу бродил вооруженный человек. Тут тебе не Дикий Запад.

Хрулеев снял с плеча и швырнул на пол двустволку.

— Тото, за мной!

Через пару минут Хрулеев и Тотошка вышли из здания администрации в холодную и темную осеннюю ночь.

Шел мелкий дождик, намокший чугунный Президент посреди площади маслянисто блестел. Где-то в темноте недалеко отсюда злобно лаяла собачья свора, как будто псы узнали, что убивший их предводительницу Хрулеев лишился ружья, и теперь готовили страшную месть.

Тотошка зарычала, и Хрулеев увидел как из сожженного офиса Президентских штурмовиков выходят маленькие фигурки детей, в темноте октябрьской ночи они казались совсем черными.

В руках детей были стальные пруты и куски колотых кирпичей.

Хрулеев побежал в противоположную от офиса сторону, собака бросилась вслед за хозяином, не дожидаясь приказов.

Хрулеев: Крылатая береза

4 октября 1996 года

Балтикштадтская губерния

Дождь только что закончился, сквозь сосновые ветви наверху виднелись клочки грязно-серого неба. В бору пахло мокрой хвоей и землей, тропинка чавкала под ногами, сапоги облепила грязь, и идти было тяжело, казалось, что на ноги Хрулееву кто-то подвесил пудовые гири.

Хрулеев понимал, что он вновь совсем ослабел от голода. Он провел бессонную ночь в лесу, костер Хрулеев зажигать не стал, опасаясь, что огонь может привлечь детей. Заснуть ему не давали страх, сырость и голод. Хрулеев всю ночь обнимал вонявшую мокрой псиной Тотошку, пытаясь хоть немного согреться. Голод и бессонница переваривали изможденное тело и разум Хрулеева заживо.

Хрулеев не внял предупреждению мэра, этим утром ровно в 7:52, когда началась утренняя кормежка, и дети были заняты поеданием Гриба, он вернулся в город.

Хрулеев искал труп убитой вчера суки, но возле магазина с вывеской ЛЕКТРОТОВАРЫ, там, где он оставил вчера застреленную псину, его ждало разочарование. За ночь над трупом успели поработать сородичи убитой собаки, так что от добычи остался только скелет. Когда Хрулеев подошел к магазину с трупа суки вверх взлетела стая ворон, доклевывавшая оставленные собаками ошметки мяса.

Еще Хрулеев сходил на север города, к детской больнице, туда, откуда к небесам вздымался громадный Гриб, доминировавший над городом. Хрулеев надеялся издали посмотреть на детей, которые придут есть Гриб, и проверить, нет ли среди них его дочери.

Это было страшное путешествие, от голода и усталости чувствительность Хрулеева обострилась, и все потаенные и явные страхи налетели на него разом злобной стаей.

Хрулеев был вынужден смотреть на вздымавшийся к серым дождливым небесам Гриб, чтобы двигаться в нужном направлении, и ему опять вспомнилась фигурка лесовика с деревянной бородой из далекого детства. Гриб как будто становился сильнее по мере того, как Хрулеев приближался к нему, он настойчиво лез в сознание, нашептывал нечто, но не на ухо, а прямо в мозг.

В дождливый серый день и вблизи Гриб казался темно-фиолетовым.

Добравшись наконец до того места, откуда начинался ствол Гриба, Хрулеев увидел, что тварь настолько разрослась, что снесла своим телом бетонный забор, раньше окружавший больницу.

Гриб был не менее двадцати метров в обхвате, его верхушка отсюда, от подножия ствола, казалась уходившей в самую атмосферу. Гриб излучал нечто нечестивое и противное миру, слишком огромный, слишком быстрорастущий. Хрулеев за свою жизнь видел тысячи Грибов, но такие громадные — никогда.

Но и этот путь был проделан зря, дети не пришли, хотя было еще время утренней кормежки. Такое Хрулеев уже видел раньше, некоторые Грибы дети почему-то игнорировали. Может быть, эти Грибы испортились и стали более непригодными для питания детей, а может быть такие Грибы поменяли свои функции, и теперь предназначались не для кормления детей, а для чего-то другого. Хрулеев не знал этого наверняка, но половина дня была потеряна на то, чтобы дойти до Гриба, и Хрулеев, поняв, что дети не придут, расплакался. Судя по всему, все оредежские дети кормились у первого Гриба, того, который Хрулеев уже осмотрел вчера. Но вчера он так и не увидел среди детей своей дочери, а значит, здесь в Оредеже ее не было.

Хрулеев теперь не знал, что делать и куда идти, он стал сплошной слабостью и голодом. Он был даже благодарен Автогеновичу, отобравшему у него ружье, будь у Хрулеева оружие, соблазн застрелиться был бы слишком высок, и Хрулеев не был уверен, смог бы он тогда противостоять желанию покончить с собой.

Он попытался угнать автомобиль, но и здесь ничего не вышло. Вишневая шестерка просто не завелась, хотя Хрулеев потратил не меньше получаса на вдумчивое копание в ее рулевой колодке и моторе. Зеленый уазик с привязанными на крыше детскими санками завелся, но из него, как выяснилось, кто-то слил весь бензин, так что с места машина так и не тронулась.

Самой худшей, однако, оказалась последняя попытка Хрулеева угнать ведомственный Cadillac Escalade Президентских штурмовиков. При попытке вскрыть рулевую колонку автомобиль намертво заблокировал все двери и врубил оглушительную сирену, от звука которой у Хрулеева чуть не вытекли мозги. Хрулееву пришлось пробивать себе путь наружу из машины, выбив окно гаечным ключом. Пока он этим занимался, сигнализация продолжала оглушительно выть, а Тотошка в панике металась вокруг пленившего хозяина автомобиля и лаяла, усугубляя и без того невыносимый шум. После этого Хрулеев осознал, что пора убираться из города, причем как можно быстрее.

Хрулеев сначала поплелся на север к элеватору, но вспомнив предупреждение мэра, что германцы убьют его сразу, передумал и побрел по железной дороге на запад.

Подходить к вокзалу, где когда-то выпил первую утреннюю рюмку Президент, а теперь жили собаки-каннибалы, Хрулеев не стал, вместо этого он сошел с железнодорожных путей и обошел вокзал по лесу.

Этот крюк отнял у Хрулеева последние силы, но он как-то смог дойти до сошедшего с рельс вагона, где помещался раньше знаменитый оредежский ресторан с карасями в сметане, и, пройдя еще несколько метров, обнаружил уходившую в сосновый лес тропку. По словам Автогеновича тропка должна была привести Хрулеева к ордынцам. Хрулеев понятия не имел, как они отнесутся к незваному гостю, и откуда вообще здесь взялись ордынцы, но идти больше было некуда, и выбирать не приходилось.

Сейчас Хрулеев шагал по тропке, и ему казалось, что жидкая грязь, в которую превратилась тропинка после дождя, хочет поглотить, полностью всосать его подобно зыбучим пескам.

Хрулеев вдруг остановился.

— Тото, сидеть!

На тропке прямо перед Хрулеевым оскалился рядами стальных зубов крупный медвежий капкан. Хрулеев понял, что ордынцы уже близко, через несколько метров обнаружился еще один поджидавший посетителей капкан.

Хрулеев зябко поежился, понимая, что прием, судя по всему, будет не слишком радушным.

Впереди Хрулеев вдруг разглядел нечто странное — лес здесь как будто становился гуще, сосны стояли совсем вплотную друг к другу. Но, подойдя ближе, Хрулеев понял, что это уже не дикий лес, а забор.

Таких высоких заборов Хрулееву видеть еще не приходилось. Забор был срублен сурово, из цельных стволов сосен в натуральную сосновую высоту, росшие здесь живые сосны были органично вписаны в композицию забора, так что на верхушке рубленой стены присутствовали не только колья, но и живые хвойные кроны. Лагерь напоминал древнюю крепость лесных эльфов, жестоких, но обретших единение с природой, и не любящих чужаков.

За очередным поворотом тропинки Хрулеев наконец разглядел ворота. Ворота по всем правилам средневековой фортификации были обиты стальными листами и выкрашены в зеленый, белый и красный цвета. Хрулеев не помнил, а может быть никогда и не знал, какого цвета флаг Ордынской автономии, но предполагал, что расцветка ворот изображает именно его.

Поверх боевой раскраски на воротах была нарисована огромная крылатая белоснежная береза, на которой среди веток и листьев вместо сережек гроздьями росли солнца и звезды. Ордынская национальная эмблема была изображена довольно схематично и напоминала наскальную живопись, судя по всему, с художниками у ордынцев дела обстояли неважно.

В следующую секунду, однако, Хрулеев остановился, не решаясь идти дальше.

Оторвав наконец взгляд от раскрашенных ворот, он увидел, что на кольях соснового забора по обе стороны от ворот восседают уродливые чучела. Чучела представляли собой филинов в тюбетейках, их было около пары десятков. Хрулеев слабо разбирался в орнитологии, но был уверен, что таких огромных филинов в природе не существует. Даже отсюда с земли было заметно, что восседающие на заборе твари не меньше метра в высоту. Головы филинов с острыми клювами были размером с автомобильное колесо, черные тюбетейки на головах птиц украшал витиеватый восточный орнамент из бисера.

Тотошка вдруг жалобно заскулила, Хрулеев со страхом смотрел на птиц, но филины оставались совершенно неподвижными, глаза их были закрыты.

— Спокойно, Тото. Это просто бутафория, чучела. Эльфийское творчество, чтобы отпугивать чужаков.

Но Тотошка продолжала подскуливать. Хрулеев подошел к воротам, вокруг царила абсолютная тишина, слышно было, как капают капли с сосновых ветвей на землю, и как шумит высоко в хвойных кронах ветер.

Никакого звонка или хотя бы дверного кольца, типа такого, что в старину вешали на дверях, чтобы гость мог постучать, на воротах не было, и Хрулеев гулко ударил несколько раз кулаком в раскрашенный стальной лист.

Шли секунды, ответа не было, Хрулеев слышал, как стучит в груди собственное сердце.

Тотошка вдруг загавкала, задрав голову вверх. У Хрулеева внутри все похолодело. Он вслед за собакой посмотрел наверх и с ужасом увидел, что одно из чучел открыло глаза.

Глаза были огромными и желтыми, не меньше суповой тарелки. По обе стороны от тюбетейки на голове отверзшей очи твари вдруг выдвинулись подобно антеннам робота острые ушки с кисточками на концах. Хрулееву почему-то вспомнилась глупая детская книжка по занимательной лингвистике, которую он читал когда-то дочери, книжка утверждала, что по-украински филин называется «пугач». Сейчас название казалось Хрулееву более чем подходящим.

Вслед за первой тварью распахнул глаза и выдвинул ушки другой, сидевший рядом с первым, филин, потом еще один, и еще... Впечатление было такое, как будто кто-то зажег на заборе ряд желтых прожекторов. Через несколько секунд все филины сидели уже с открытыми глазами и поднятыми острыми ушками с кисточками. Птицы смотрели прямо на Хрулеева и бешено захлебывавшуюся лаем у ног хозяина Тотошку.

— Ладно, мы уходим, я передумал, я просто заблудился. Извините, — сказал Хрулеев филинам, голос у него дрожал. Все казалось чересчур бредовым, Хрулеев подумал, что все это просто страшный сон, который видит какой-то другой человек, не Хрулеев.

Но сверху уже слышалось гулкое уханье, Хрулеев не знал птичьего языка, но было очевидно, что твари крайне недовольны присутствием незваного гостя. У Хрулеева вдруг возникла безумная мысль, что здесь вообще нет людей, и никогда не было, что эту деревянную крепость построили обретшие разум гигантские птицы.

Хрулеев сделал несколько шагов назад по тропинке от ворот, краем глаза продолжая наблюдать за филинами. К своему ужасу он вдруг разглядел, что птицы угрожающе раздулись, как наполненные воздухом воздушные шары, теперь каждый из филинов был ростом не меньше полуметра.

— Тото, мы уходим! Сейчас же!

Но овчарка обезумела от страха и ярости, она металась, охрипнув от лая и не слушая хозяина. Хрулеев видел такое впервые, он лично вместе с дочерью воспитывал Тотошку со щенячьего возраста, раньше Тото всегда выполняла приказы, даже в самых страшных и отчаянных ситуациях.

Хрулеев схватил собаку за ошейник и попытался тащить ее назад по разбухшей от грязи тропинке, но в этот момент сидевший ближе всех к воротам филин вдруг резко спикировал вниз. Огромные раскинутые крылья заслонили небеса, уханье стало оглушительным, ветви окрестных сосен, потревоженные полетом твари, заволновались как от сильного ветра.

Хрулеев в ужасе отпустил собаку и инстинктивно вжал шею в плечи и закрыл руками лицо, пряча горло и глаза от острых когтей филина, каждый из которых был размером с мясницкий нож. Хрулеева окатило волной ледяного ветра, как будто внезапно поднялся ураган, но он смог устоять на ногах.

Следующие несколько мгновений, как показалось Хрулееву, длились целую вечность. Но ничего не происходило, Хрулеев только слышал как ухают филины, и как летящая тварь разрезает крыльями воздух. Отняв руки от лица, Хрулеев увидел, что птица почему-то передумала атаковать его, вместо этого филин наворачивал круги в нескольких метрах над Хрулеевым и Тотошкой, как вертолет журналистов над местом событий.

Хрулеева удивило, что тюбетейка не падает с головы летящего филина. Остальные раздувшиеся и оглушительно ухавшие птицы продолжали сидеть на заборе, даже не пытаясь взлететь. Обессиленная собственным бешенством Тотошка тяжело плюхнулась в грязь, из ее рта до самой земли свисали водопады слюней.

— Мы уходим, Тото. Пойдем, — мягко сказал Хрулеев, пытаясь совладать с дрожью в голосе.

В этот момент наверху над воротами вдруг что-то громко зашипело. Хрулеев поднял голову и увидел то, чего он раньше не замечал, над самыми воротами было закреплено синей изолентой на железных штырях два прибора — громкоговоритель, типа тех какие устанавливают на стадионах, и видеокамера, судя по маленькой горящей красным лампочке, камера работала.

Над приборами помещалась небольшая жестяная крыша, видимо защищавшая их от дождя. Самым странным, однако, было то, что и на громкоговоритель, и на камеру сверху были надеты черные тюбетейки. Громкоговоритель в тюбетейке шипел еще полминуты, а затем вдруг произнес металлическим голосом:

— Ас-салям алейкум!

Филины вдруг перестали ухать и заткнулись, как по команде. Вокруг повисла тишина, слышно было только, как разрезают воздух крылья все еще наворачивавшего круги над Хрулеевым и собакой филина, и как подскуливает Тотошка.

— Алейкум ас-салям! — наконец крикнул Хрулеев громкоговорителю.

— Син кем? — поинтересовался громкоговоритель.

— Я не понимаю, — честно прокричал Хрулеев.

— Не надо так орать. Микрофон вмонтирован прямо в ворота, я тебя отлично слышу, — объяснил громкоговоритель, — Я спрашиваю: ты кто и откуда тут нарисовался?

Филин все летал в нескольких метрах над землей, Хрулеев со страхом отметил, что он как будто снижается.

— Я Хрулеев, пришел из Оредежа. Вы не могли бы убрать филина? Моя собака его боится, — попросил Хрулеев, уже не крича.

— Филин и нужен чтобы его боялись, твоя собака умна, — заметил громкоговоритель, и тут же произнес:

— Ябалак, ял ит!

Филин сделал еще один круг, а потом медленно спикировал на забор и занял свое место рядом с воротами.

— Так что тебе здесь надо, Хрулеев? — продолжил беседу громкоговоритель в тюбетейке.

— Я ищу девочку, свою дочь, — сказал Хрулеев и тут же испугался того, что ордынцы могут отреагировать на это сообщение так же неадекватно, как мэр Автогенович. Но ордынцы вообще никак не отреагировали на сообщение. Прошло несколько секунд, прежде чем громкоговоритель наконец спросил:

— И что?

— Может быть, вы мне поможете? У меня есть ее фото. Возможно, вы ее видели, — Хрулеев достал из кармана фотографию и поднял ее как можно выше, к закрепленной над воротами камере. Хрулеев даже встал на цыпочки, но громкоговоритель равнодушно произнес:

— Ни хрена не вижу. Сейчас, подожди...

За воротами что-то заскрипело и спустя несколько секунд из-за ворот выбросили толстый длинный канат, на конце каната на крюке болталась плетеная корзинка.

— Клади, — распорядился громкоговоритель.

Хрулеев положил фотографию в корзинку, за воротами застучал некий невидимый Хрулееву подъемный механизм, и канат с корзинкой пополз вверх. Корзинка скрылась где-то наверху ворот, и Хрулеев вдруг пожалел, что отдал свою ценность. Вдруг ордынцы не захотят вернуть фотографию? На несколько секунд повисло молчание, а потом громкоговоритель спросил:

— Ты ее из задницы что ли достал?

— Нет, ее помял Автогенович, мэр Оредежа.

— Ого, — удивился громкоговоритель, — Странно, что он тебя не помял. Кто же показывает нашему дорогому мэру фотографии детей? Ты опасный парень, если решился на такое.

— Он меня прогнал, когда я показал ему фото. И ружье отобрал, — объяснил Хрулеев.

— Автогенович сумасшедший, если заговорить при нем о детях или показать ему изображение ребенка, или вообще хоть как-то коснуться вопроса детей — у мэра кукуха едет. Не любит он детей короче, впрочем, в нынешние времена это ведь и неудивительно. Кстати, ты нашел его тайник?

— Нет, — признался Хрулеев.

Громкоговоритель расстроено вздохнул:

— И мы нет. Мы обшарили весь Оредеж, все проклятое здание администрации, но тайника нигде нет. Между тем, у Автогеновича тонны президентских рационов, а еще лекарства, пулеметы, автоматы и даже гранатомет есть. Он сам нам признался, когда мы послали к нему своего человека под видом инспектора гражданской обороны. Мы пытались следить за мэром, но он завел наших соглядатаев прямо к детям, в результате их разорвали на куски, а сам Автогенович успешно сбежал. Хитрая тварь. Так о чем это мы?

— О моей дочери, — напомнил Хрулеев, — Я дал вам фото.

— Да, конечно. Ого, ништяковый пляж. Где это снято?

— В Монако, год назад.

— И кто из них твоя дочь — беленькая или черненькая?

— Черненькая.

— Ого, жена то у тебя бик матур.

— Это какое-то ругательство?

— Говорю, красивая у тебя жена, повезло тебе. Она жива?

— Я не хочу об этом говорить, послушайте...

— Так, стоп. Подожди-ка, братан. Где, ты говоришь, это снято? В Монако, год назад?

У Хрулеева внутри все похолодело. Он понял, что взболтнул лишнего, сейчас вероятно ордынцы его убьют. Хрулеев теперь смотрел только на филинов, ожидая, когда громкоговоритель даст им команду разорвать Хрулеева на куски. Повисло молчание, филины не двигались.

Наконец громкоговоритель спросил:

— Ты что, из этих?

— Нет.

— Ты грибификатор? Отели в Монако год назад снимали для своих сотрудников грибификаторы, я точняк помню, вас еще по телику показывали.

Хрулеев собрал всю свою волю, главное сейчас чтобы голос не дрогнул, ничего не должно выдать его.

— Я не грибификатор, я бизнесмен, у меня был свой бизнес в столице по продаже оружия. Я был богат и действительно отдыхал в тех же отелях, что и грибификаторы. Это правда.

Вновь повисло молчание. Наконец громкоговоритель безразлично произнес:

— Никогда ее не видел. Прости, братан.

Из-за ворот Хрулееву выкинули корзинку с фотографией.

— Может быть, покажете остальным? Вас же много там, за забором?

— Нет, — ответил громкоговоритель, — Мне лень. Кроме того, мы не ходим в Оредеж, мы не рассматриваем местных детей. Когда мы видим детей — мы просто убегаем. Ясно?

— Ясно. Возьмите меня к себе, а.

— Не возьмем.

— Это потому что я не ордынец?

— Не в этом дело. Не обижайся, братан, но у нас плановая экономика. Продуктов сейчас едва хватает, если возьмем себе еще один рот — у нас начнется голод. Нам такого не нужно.

— А на филинов у вас продуктов хватает? Вон они какие жирные.

— А у тебя на твою псину хватает? — парировал громкоговоритель, — Кроме того, филины летают, и их все боятся. А ты умеешь летать, братан? Или, может быть, тебя все боятся?

— Нет, — честно признался Хрулеев, — Что это вообще за твари? Почему они такие огромные, и в тюбетейках, и слушаются команд?

— Слишком много вопросов, дружище. Предположим, что это волшебство. Ордынское волшебство.

— Я умираю от голода, — сказал Хрулеев.

О голоде он забыл лишь на пару минут, пока говорил о своей пропавшей дочери. Теперь, когда выяснилось, что ордынцы ничем помочь не могут, к Хрулееву вновь вернулись и голодная тошнота, и желудочные спазмы, и бессилие.

— Есть эчпочмак, — предложил громкоговоритель.

— Что это такое?

— Пирожок. Моя бабушка обычно готовила их с гусятиной, но мы жрем с мышиным мясом, у нас тут небольшая мышеферма. Но что ты дашь нам за него?

— Есть пачка Петра I.

— Маловато. Эчпочмак стоит дороже.

— У меня есть патроны, — вспомнил Хрулеев.

— Что за патроны?

— Охотничьи, дробь, двенадцатый калибр, два ноля, навесок — 50 грамм,

твердая. Одна целая пачка на 15 штук, и еще одна с восемью.

— Хм... Надо звать Айгуль, я не разбираюсь. Жди, братан.

Хрулеев прождал около пяти минут. От голода и усталости его шатало, тошнило, забор ордынской крепости мельтешил перед глазами, Хрулееву почему-то казалось, что именно эта упорядоченность сосновых стволов, из которых был сложен забор, вызывает у него тошноту. Наконец громкоговоритель распорядился:

— Клади в корзину. Патроны и сигареты.

— А если вы просто заберете их себе?

— Значит такая твоя судьба, братан. Подумай, что тебе терять? И нахрена тебе патроны, если ружья у тебя все равно нет?

Громкоговоритель был прав, Хрулеев положил пачку Петра I и две упаковки патронов в корзинку. Он провожал корзинку взглядом, пока она не скрылась за воротами. Снова повисло томительное молчание. Хрулеев уже хотел начать угрожать, или материться, или просто развернуться и уйти, но в этот момент из-за ворот выбросили назад корзинку.

В корзинке лежало что-то теплое завернутое в старую газету. Хрулеев быстро развернул газету и увидел десяток румяных треугольных пирожков. Хрулеев сразу же бросил один пирожок Тотошке, а сам стал пожирать остальные. Громкоговоритель молчал, видимо тактично не желая отвлекать Хрулеева в столь важный момент.

Пирожки оказались вкусными, хотя в мясе и попадались мелкие косточки, напоминавшие о том, из чего сделаны эчпочмаки. Хрулеев сожрал шесть пирожков, бросил Тотошке еще один, а оставшиеся два завернул в газету и засунул в вещмешок.

Поев, Хрулеев жадно напился воды из фляги и не забыл напоить Тотошку.

— Спасибо, очень вкусно, — поблагодарил Хрулеев громкоговоритель.

— Рэхим итегез. Что дальше планируешь делать, братан?

Хрулеев не знал, думать было все еще тяжело, разбуженный пищей желудок настойчиво требовал, чтобы Хрулеев сейчас же съел еще пирожок или даже два.

— Пойду к германцам. У ордынцев я уже побывал, теперь пора к немцам. Автогенович сказал, что кроме вас и германцев на элеваторе здесь никого больше нет.

— Ты с ума сошел, братан? — удивился громкоговоритель, — Автогенович сказал тебе правду, все верно, здесь больше никого живого не осталось, только дети. Но только я дам тебе бесплатный совет, в довесок к эчпочмакам. Не ходи к германцам, лучше уж тогда покончи с собой. Это будет гораздо более мудрым решением, братан. Удавись на сосне, например.

— Я должен найти свою дочь.

Громкоговоритель вдруг зашипел, а прошипевшись, быстро заговорил:

— Во-первых, братан, германцы никакие не немцы, германцы — это те, кто подчиняется Герману. Поэтому их так и зовут.

— Герману?

— Именно. Во-вторых, мы враждуем с германцами, так что если ты каким-то чудом к ним присоединишься — при следующей встрече мы убьем тебя, без обид, братан. В-третьих, к тому, что ждет тебя у Германа ты не готов, к такому вообще ни один человек в мире не готов, в-четвертых...

— А что ждет меня у Германа? — перебил Хрулеев громкоговоритель, — Я готов умереть, если нужно. Я обязан рискнуть, если есть хоть малейший шанс найти дочку.

— Умереть? — зашипел громкоговоритель, — Я сейчас совсем не о смерти говорю, братан. Если пойдешь к Герману — с тобой может приключиться нечто гораздо худшее, чем смерть.

— Что может быть хуже, чем смерть?

— Если узнаешь, то точняк зассышь идти к Герману. Уверен, что хочешь знать?

— Да. Нет. Впрочем, плевать. А что в-четвертых? Что я еще должен знать, если все-таки пойду к Герману?

— А в-четвертых, ДЕТИ — ЗЛО, — прошипел громкоговоритель прежде чем отключиться.

Хрулеев: Попадалово

4 октября 1996 года

Балтикштадтская губерния

Открывшийся пейзаж навевал мысли о татаро-монгольском нашествии и доктринах тотальной войны.

Поле, лежавшее перед Хрулеевым, было видимо сожжено еще летом. К вечеру дождь перестал, но поле еще не успело высохнуть. Сейчас сожженный луг представлял собой черно-серую полужидкую кашицу из остатков травы и намокшего пепла. Пепельное месиво липло к сапогам, лапы и морда Тотошки измазались влажной сажей.

Здесь жгли, рубили и уничтожали все живое, долго, упорно, со смаком и знанием дела. Весь лес, раньше окружавший горелое поле, был сначала сожжен, а потом вырублен, хотя в этом Хрулеев не мог быть уверен, возможно, что сосняк наоборот сначала уничтожили топорами и пилами, а уже потом подожгли оставшиеся пни и сухостой. Сейчас на месте бывшего соснового бора, когда-то окружавшего поле, чернели в сумерках редкие недокорчеванные горелые пни, напоминавшие вкопанных в землю мертвых гигантских пауков.

Прошедший дождь разбудил старые запахи, и порывы холодного ветра несли с горелого луга ароматы гнили и пожарища. Из серого месива поля к небесам поднимались редкие обугленные зонтики борщевика, борщевик умер героически, не сломался и не упал, даже мертвый он оставался стоять прямо, распластав к небесам почерневшие и уже начавшие гнить трупные соцветия.

Наступала холодная и ясная октябрьская ночь. Через полчаса совсем стемнеет, но сейчас небо было бледно-фиолетовым, вдали за полем над огромными цилиндрическими баками элеватора зажглись первые ледяные белоснежные звездочки. Звездочек пока что было только две, и Хрулееву казалось, что это смотрят на него глаза какого-то жуткого ночного существа, просыпавшегося на сумеречных небесах. Луны отсюда видно не было, она осталась за спиной Хрулеева.

Пока Хрулеев шел сюда он ни разу не обернулся, оборачиваться было страшно, он боялся огромного Гриба, раскинувшего отростки над Оредежем. Но Оредеж и Гриб остались на юге, сейчас Хрулеев стоял на пороге царства Германа, встречавшего его следами пожарищ и тотального уничтожения всего живого.

Чтобы попасть к элеватору нужно было перейти это горелое поле, окруженное остатками вырубленных лесов. В сумерках строения элеватора казались совершенно черными, над несколькими цилиндрами силосных баков доминировала прямоугольная высокая башня, над башней зловеще развевался флаг на высоком флагштоке. Что именно изображено на флаге отсюда рассмотреть было невозможно, Хрулееву казалось, что флаг однотонно-черный. Внизу у самой земли возле подножия силосных баков что-то серебристо поблескивало.

Чтобы попасть сюда Хрулееву пришлось пройти через сосновый подлесок, этот подлесок люди Германа уничтожать не стали, вместо этого сосняк был превращен в своеобразное преддверие владений Германа, ярко демонстрирующее чужаку куда он попал.

Хрулеев бродил по лесам последние два месяца, но столь жутких и страшных лесов ему видеть еще не приходилось. В сосняке царил полумрак, пахло влажным мхом и хвоей, Хрулеев шел, освещая себе путь портативным фонариком, вокруг стояла абсолютная гнетущая тишина, как будто даже звери и птицы избегали владений Германа.

Лес был осквернен и опоганен, луч фонарика выхватывал вырезанные на стволах сосен ножом надписи «ДЕТИ — ЗЛО» и «ГЕРМАН». Здесь не осталось ни одного дерева чистого от мерзких надписей, каждая из сосен была варварски изрезана. Но самым страшным были не послания на стволах, а вкопанные в землю по всему подлеску высокие в человеческий рост деревянные колья.

С заостренных верхушек кольев в полумрак сосняка смотрели белесые черепа. Хрулеев сразу понял, что здесь что-то не так, в черепах было нечто странное, потом он догадался, что они слишком маленькие, это были черепа детей. В полутьме соснового бора колья с насаженными на них белоснежными черепами напоминали гигантских одуванчиков-мутантов. Некоторые из кольев были вкопаны недавно, но следов мяса на детских черепах не было, и Хрулеев понял, что перед насаживанием черепа наверняка были выварены или иным образом очищены от плоти. Кольев было определенно больше сотни, но чем дальше Хрулеев углублялся в подлесок — тем меньше их становилось. Работа по заполнению подлеска страшными монументами, судя по всему, была еще не окончена, чтобы полностью застолбить сосняк кольями Герману потребуется убить еще столько же детей.

Впрочем, Хрулееву попалась и пара кольев с гораздо более жуткими и красноречивыми украшениями. На один из кольев был насажен уже полусгнивший труп взрослого человека, глаза и лицо были выедены птицами или насекомыми, одежда истлела, одна из рук отсутствовала, так что определить пол или возраст человека было невозможно. Но на голове мертвеца все еще была надета перемазанная грязью и застарелой кровью мятая черная тюбетейка.

На груди трупа висел прямоугольный кусок проржавевшего металла, крепившийся к шее мертвеца железной проволокой, на этой кустарной табличке был написан черной краской лаконичный комментарий к мертвецу: «ЭТОТ ОРДЫНЕЦ ШПИОНИЛ ЗА ГЕРМАНОМ».

Второго подобного мертвеца Хрулеев обнаружил уже на краю подлеска, у самого поля. Этот труп совсем разложился, превратился в полужидкую массу, перемешанную с костями, масса сползла с кола и теперь растеклась лужей у его подножия. Но среди бурых костей, измазанных гнилью, все еще лежала крепившаяся раньше к телу железная табличка, сообщавшая что «ЭТОТ ЧЕЛОВЕК НАРУШИЛ ЧАСТНЫЕ ВЛАДЕНИЯ ГЕРМАНА».

Последние три кола Хрулеев обнаружил уже за пределами сосняка, они были вкопаны в землю на краю оврага, отделявшего подлесок от сожженного Германом луга. Эти колья были выше располагавшихся в лесу — каждый в два человеческих роста.

Композиция, как догадался Хрулеев, символизировала врагов Германа — на первый кол был насажен детский череп, на второй — проткнутая насквозь тюбетейка, на третьем коле помещалась какая-то бесформенная темная масса. Хрулеев направил на массу луч фонарика, и масса жирно и глянцево заблестела разноцветными бликами — желтым, зеленым, фиолетовым.

Хрулеев с ужасом осознал, что на третий кол насажен крупный кусок Гриба. Сама идея приносить сюда Гриб и насаживать его на кол при входе в собственные владения выдавала варварскую сущность Германа, это было глупо и неразумно, Гриб мог привлечь сюда детей. Хрулеев знал, что Гриб на колу все еще живой, что Гриб нельзя убить, просто оторвав его от материнского тела и насадив на кол.

Хрулееву вдруг уже в который раз показалось, что Гриб сейчас пытается говорить с ним, общаться, что эта масса на колу требует от Хрулеева сделать что-то страшное,непонятное человеку, что Гриб хочет донести до Хрулеева послание на своем Грибном языке, который использует не слова, а нервные импульсы в человеческом мозгу.

Хрулеев поспешно отвел от Грибной массы на колу луч фонарика, Гриб перестал сверкать и снова превратился в неопределенные черные очертания в сумерках.

Теперь колья с насаженными на них врагами Германа уже остались позади, Хрулеев шел по влажному пеплу сожженного луга, хлюпавшего при каждом шаге. Тотошка притихла и ковыляла рядом, иногда останавливаясь, чтобы принюхаться.

Элеватор за полем, обиталище Германа, казался мертвым. Ни огонька, ни звука. Приходить сюда конечно было глупо, но выбора у Хрулеева не было. Последние эчпочмаки были съедены еще днем, вернуться в Оредеж Хрулеев не мог — там его растерзают дети или пристрелит сумасшедший мэр. Оружия у Хрулеева больше не было, а по лесам рыскали орды детей, уничтожавших всех встреченных взрослых.

По пути сюда Хрулеев издали видел еще одну группу детей, не тех которые убили мичмана, и не оредежских. Дети выстроились в круг на широкой поляне, их было не меньше полусотни, у этих были не только кирпичи и арматура в руках, но и огнестрельное оружие, двое мальчиков держали автоматы. Дети не заметили Хрулеева, они просто стояли на полянке, совершенно неподвижно и в абсолютном молчании. Хрулеев все всматривался в их грязные, перемазанные кровью и ничего не выражавшие лица, но своей дочери среди них так и не узнал.

Именно тогда он понял, что ночевать в лесу больше не будет, это было слишком опасно и страшно. Можно было еще вернуться к ордынцам и обменять последние вещи — нож, фонарик, тамагочи, флягу для воды, вещмешок или даже Тотошку на еду. Но Хрулеев знал, что за все это ордынцы дадут ему всего лишь еще несколько пирожков, которых хватит в лучшем случае на один день. Это было бы бессмысленно, а больше идти было некуда. Сейчас, шагая через горелое поле к элеватору, Хрулеев только надеялся, что Герман сразу пристрелит его и не будет мучить или заживо сажать на кол.

Элеватор был уже совсем близко, огромные в несколько десятков метров высотой цилиндрические силосные баки казались черными яйцами какого-то громадного чудовища, Хрулеев теперь мог рассмотреть воздушные переходы и металлоконструкции, соединявшие баки и высокую прямоугольную башню с развевавшимся над ней флагом.

У подножия баков было заметно хаотичное нагромождение мелких построек, жавшихся к громадине элеватора. Забор из колючей проволоки, огораживающий лагерь Германа, серебристо блестел в сумерках, прямо за забором Хрулеев увидел караульные вышки. Но прожектора на вышках не горели, все казалось опустевшим и мертвым. Может быть, сюда наведались дети и уничтожили Германа, отомстив за насаженных на колья товарищей?

Хрулееву стало тревожно, он вдруг осознал, что уже минут десять идет по горелому лугу, но не видит никакой тропинки, как будто люди Германа по некоей неизвестной причине избегали луга и никогда не ходили к элеватору этим путем.

Хрулеев шел с зажженным фонариком, не таясь, лишь иногда он выключал фонарик и вглядывался в темневшую впереди громаду элеватора. На небе загорелись еще несколько десятков холодных октябрьских звезд, вокруг стояла тишина, через несколько минут будет уже совсем темно. Ветер усилился, в воздухе пахло зимой, скорым снегом и холодами. Здесь что-то было не так, и по мере приближения к элеватору это ощущение все усиливалось.

Хрулеев вдруг почувствовал, что наступил подошвой сапога на что-то твердое, в мозгу стремительно пронеслось некое давнее воспоминание, интуиция сработала безошибочно. Хрулеев догадался, что именно произошло еще до того, как посветил себе под ноги фонариком.

Под сапогом Хрулеева лежало нечто круглое, черное и металлическое. Никаких надписей на корпусе предмета не было, но Хрулеев узнал противопехотную ИИГ-37, и внутри у него все похолодело. Мина отжимного действия, взрыватель срабатывает при снятии веса. Зона поражения — 30 метров, достаточно убрать с мины ногу, и его разорвет на куски.

Хрулеев, стараясь не двигаться, стал лихорадочно шарить по земле вокруг себя лучом фонарика, пытаясь обнаружить другие мины. Еще одна мина действительно нашлась в паре метров впереди Хрулеева.

— Тото, не двигайся! Сидеть!

Собака плюхнулась в холодный и мокрый пепел, она обеспокоенно смотрела на застывшего и боявшегося пошевелиться хозяина. Хрулеев знал, что веса овчарки вполне достаточно для срабатывания мины подобного типа, если Тотошка наступит на другую мину — они умрут сразу же. Хрулеев слышал, как бешено колотиться сердце в груди, все его силы сейчас уходили на то, чтобы стоять неподвижно.

Это конечно было очень глупо, Хрулееву следовало ожидать от Германа чего-то подобного, ему следовало заметить раньше, что на поле нет никакой тропинки, что люди Германа здесь не ходят, ему следовало быть бдительным. Но голод, постоянный страх, бессонные ночи в холодных лесах притупили разум Хрулеева, теперь он умрет совершенно бессмысленно, как конченый идиот.

Нужно было искать решение, и Хрулеев в очередной раз убедился, насколько страх эволюционно бессмысленное явление, вместо того чтобы помогать быстро соображать в ситуации смертельной опасности, страх только мешал сосредоточиться. Главным сейчас было не двигаться, не убирать ногу с мины.

Хрулеев замахал горящим фонариком, заорал что есть мочи в сторону элеватора. Но это было бесполезно, на элеваторе было все также темно и тихо, ответом Хрулееву был лишь шум ветра.

Тотошка вдруг вскочила и подбежала к хозяину.

— Тото, нет! Отойди! Сидеть! Сидеть, падла!

Хрулеев понял, что его обманули, что здесь уже давно нет ни Германа, ни людей, элеватор был пуст. Куда исчез Герман, теперь не имело никакого значения, Хрулеев понимал, что установленная Германом мина, вероятно, все еще в рабочем состоянии, а значит он умрет. По крайней мере, это будет быстрая и почти безболезненная смерть, почувствовать он ничего не успеет.

Хрулеев знал, как разминировать ИИГ-37, это было возможно даже с помощью ножа и гаечного ключа, но для этого пришлось бы снять с мины металлический корпус, а для этого, в свою очередь, придется убрать с мины ногу, но если Хрулеев уберет ногу — разминировать больше будет нечего и некому.

Еще можно было придавить мину чем-то тяжелым, весом не меньше двадцати килограмм, Хрулееву было известно, что именно из-за этой технологической особенности ИИГ-37 считалась паршивой миной и была в свое время снята с вооружения. Если положить на мину достаточно тяжелый предмет — можно будет спокойно убрать с нее ногу, взрыва не произойдет.

Хрулеев осторожно снял с плеча вещмешок и взвесил его в руке. Ничего не выйдет, мешок слишком легкий, даже если Хрулеев набьет мешок собственной одеждой, вещами из карманов и сапогом со второй не стоящей на мине ноги, все равно веса будет недостаточно, и обмануть мину не получиться.

Нога тем временем затекла, зазудела. Взгляд Хрулеева упал на Тотошку. Овчарка поняла, что происходит что-то страшное, она сидела смирно, но жалобно подскуливала.

Даже сильно исхудав за последние месяцы, Тотошка оставалась крепкой, взрослой и крупной для своей породы овчаркой, весила она определенно килограмм тридцать, не меньше. Но даже такая послушная собака как Тотошка не сможет сидеть на мине совершенно неподвижно. А вот если придавить мину собачьим трупом — вполне можно будет убрать ногу и уйти, взрыва не произойдет.

Хрулеев вынул из кармана раскладной нож, в свете фонарика блеснуло выдвижное длинное лезвие. Нужно было позвать собаку, но язык не слушался Хрулеева.

— Тото...

Собака жалобно тявкнула. Один удар в горло — и все закончиться. Главное, чтобы Тотошка не дернулась, не сдвинула стоявшего на мине Хрулеева с места.

По щекам Хрулеева текли слезы, рука державшая нож дрожала. Хрулеев в последний раз обшарил фонариком землю под собой, но ничего полезного, чем можно было бы придавить мину, рядом не было, ни камней, ни кирпичей, только каша из пепла от сожженной травы.

— Тото, ко мне.

Овчарка подошла.

Хрулеева всего трясло, он зарыдал.

Тотошка лизнула руку Хрулеева, не понимая, почему хозяин плачет, она пыталась успокоить его как могла. Хрулеев схватил собаку за ошейник и занес нож для удара. Всего один удар, главное сосредоточиться на том, чтобы не покачнуться, не пошевелить ногой, стоящей на мине.

— Мне нужно найти дочку, Тото. Прости. Если я умру — значит, все было зря. Прости меня, пожалуйста, я должен выжить любой ценой.

Тотошка не дергалась, она села на землю рядом с хозяином, рука Хрулеева все еще держала собаку за ошейник. Но другая рука, державшая нож, ходила ходуном, дрожала, как у алкаша с лютого похмелья.

Хрулееву показалось, что все это происходит не с ним, а с кем-то другим, как будто он просто сидит в зрительном зале кинотеатра и смотрит очередной глупый фильм про человека, наступившего на мину. Сейчас фильм кончится, в зале зажгут свет, и Хрулеев просто встанет и пойдет домой, где уже ждут жена, дочка и Тотошка.

Налетевший порыв ледяного вернул Хрулеева к реальности, человеком, наступившим на мину, был он сам, и здесь никого не было кроме него и Тотошки, которую нужно было убить.

Но рука Хрулеева вдруг отпустила ошейник собаки, Тотошка не ушла, она осталась сидеть рядом с хозяином. Хрулеев рыдал и матерился, понимая, что нанести удар он не сможет, что мичман был прав, и Хрулеев просто трус.

Овчарка вдруг оскалилась и зарычала в сторону элеватора.

Послышался лай, но лаяла не Тотошка. К одной гавкавшей псине присоединилась другая, потом — третья, через несколько секунд Хрулеева оглушил поток злобного истеричного лая.

Собаки рвали глотки где-то на элеваторе, их было не меньше сотни. Прожектора на караульных вышках, окружавших элеватор, одновременно зажглись, ослепив Хрулеева.

Хрулеев зажмурился, он понимал, что сейчас главное не паниковать, не двигаться, не забывать, что стоишь на мине. Лай собак вдруг прервался, столь же неожиданно как начался, а потом, все еще ослепленный прожекторами и стоявший с закрытыми глазами, Хрулеев вдруг услышал звук, которого не слышал уже много дней.

Это был звук работавшего мотора машины, от элеватора к Хрулееву ехал автомобиль.

Хрулеев: Достоевский на уазике

4 октября 1996 года

Балтикштадтская губерния

Прожектора погасли, и элеватор погрузился в темноту. Но Хрулеева теперь слепили фары остановившегося рядом уазика. Фары ярко освещали все еще стоявшего на мине Хрулеева и рычавшую в сторону машины Тотошку.

На борту зеленого уазика был намалеван черной краской портрет Достоевского, над которым располагалась крупная надпись «ДЕТИ-ЗЛО. ГЕРМАН».

Из автомобиля вылезли четверо, рожи двоих приехавших на уазике мужиков могли бы украсить любую колонию для пожизненно осужденных маньяков-каннибалов, лицо третьего скрывал шлем в форме маски Дарта Вейдера, явно снятый с мертвого Президентского штурмовика.

В руках мужики держали калаши, а четвертой была молодая девушка. Девушка напоминала купчих с картин Кустодиева, она была полненькой, низкой и румяной. Длинные волосы были заплетены в толстую черную косу до талии, облегающие джинсы подчеркивали круглые бедра. На ногах девушки были высокие армейские ботинки, судя по креплениям для шнуровки в форме маленьких серебряных бутылок водки, ботинки были трофейными и раньше принадлежали Президентскому штурмовику.

На ремне у девушки висела кобура с пистолетом, на шевроне камуфляжной куртки был изображен портрет Достоевского. В руках девушка держала длинную ржавую цепь.

Тотошке приехавшие германцы сразу же не понравились, овчарка встала между вышедшими из уазика людьми и Хрулеевым и, оскалившись, зарычала.

— Уберите псину, — распорядилась купчиха.

Один из мужиков прицелился в собаку из калаша.

— Не в этом смысле, придурок, — разозлилась купчиха, — К бамперу ее прикрути, — купчиха бросила мужику с калашом железную цепь.

Тотошка видимо поняла, что собираются делать германцы, и бросилась на мужика с цепью, целясь зубами в промежность. Но мужик, бросив калаш на землю, увернулся, схватил Тотошку за ошейник и ловко, почти без усилий поднял тридцатикилограммовую овчарку в воздух.

Тотошка билась и задыхалась, повешенная на собственном ошейнике, германец пару раз встряхнул собаку, а его товарищ тем временем прикрепил ошейник к ржавой цепи, а саму цепь замотал вокруг бампера уазика. После этого Тотошку, привязанную цепью к бамперу, швырнули на землю.

Но собака все не унималась, Тотошка лаяла и рвалась кусать стоявшего рядом мужика в шлеме Дарта Вейдера, цепь натянулась, и ее звон сливался теперь с лаем обезумевшей от злобы собаки, создавая какофонию звуков.

— Прикажи псине заткнуться. А то мы действительно ее пристрелим, — сказала купчиха Хрулееву.

— Тото, фу! Лежать! Тихо, лежать, я сказал!

Тотошка тяжело плюхнулась на землю, лай стих, но рычать и скалиться она не перестала.

Девушка тем временем подошла к все еще стоявшему на мине Хрулееву.

— Значит ты знаешь, как работают мины отжимного действия, да?

Не дожидаясь ответа, девушка легко толкнула Хрулеева кулаком в плечо. Хрулеев пошатнулся, но ногу с мины не убрал:

— Вы с ума сошли? Мы сейчас все взорвемся, прекратите.

Купчиха пожала плечами:

— Все мы умрем, рано или поздно, что поделать.

Девушка отвесила Хрулееву мощную пощечину. Хрулеев снова покачнулся, но устоял на ногах. Той ноги, которая все еще стояла на мине, он теперь совсем не чувствовал, как будто нога стала чужой, не живой конечностью, а деревянным протезом.

Увидев, что хозяина бьют, Тотошка вскочила на ноги и бросилась в сторону купчихи, снова залившись остервенелым лаем, но цепь не пускала ее, рвавшаяся с привязи овчарка душила себя собственным ошейником.

Хрулеев понял, что его держат за дурака, будь мина настоящей, германцы бы не рискнули приезжать сюда и избивать его, но оторвать ногу от ИИГ-37 он все еще боялся. Может быть германцы сумасшедшие, или просто рисковые ребята, в этом случае мина вполне могла оказаться рабочей, проверять это ценой собственной жизни Хрулееву не хотелось.

— Это ведь бутафория? Она не взорвется, если я уберу ногу?

Вместо ответа купчиха вновь дала Хрулееву пощечину.

Хрулеев схватился за нож, но передумал резать купчиху, заметив, что все трое мужиков, стоявших возле уазика, одновременно направили дула калашей ему в голову. По крайней мере, автоматы у них совершенно точно настоящие и стреляют, в этом Хрулеев не сомневался.

Девушка тем временем подняла с земли вещмешок Хрулеева и вытряхнула его. Из мешка прямо в серое пепельное месиво вывалились флага с водой, железная тарелка, две металлические ложки, шерстяное одеяло, кусок хозяйственного мыла, смотанная бечевка, спички в водонепроницаемой коробке, зубная щетка и паста, автомобильная аптечка, гаечный ключ и ком старых газет.

— Ого, да у нас тут настоящий турист, — удивилась купчиха, — Только палатки не хватает.

Хрулеев наконец нашел в себе силы убрать ногу с мины. Раздался слабый щелчок, и больше ничего. Хрулеев сейчас даже жалел, что мина не взорвалась и не убила его вместе с проклятыми германцами.

Нога совсем затекла и не двигалась, Хрулееву приходилось перемещать ее, помогая себе руками. Он стал растирать ногу, чувствительность к конечности возвращалась мучительно, в нее как будто вонзилась тысяча иголок.

— Мина кстати настоящая, — произнесла купчиха, закончив осматривать вываленные на землю из мешка вещи Хрулеева, она достала из кармана собственной куртки и продемонстрировала Хрулееву небольшой передатчик.

— Радиоуправление, — объяснила девушка, — Была у последних серий этого типа такая функция, взрыватель можно дистанционно отключить в случае, если на нее случайно наступил не враг, а наш солдатик. Я его дезактивировала всего пару минут назад, когда мы подъехали. Так что стоял на ней ты совсем не зря, — желая подтвердить свои слова, купчиха пнула носком армейского ботинка дезактивированную мину, — Остальные мины кстати тоже выключены. Не думай, что мы сумасшедшие и катаемся на машине по минному полю.

— Я тут минут двадцать орал и светил фонарем, — возмутился все еще растиравший ногу Хрулеев.

— Герман решал твою судьбу, — ответила девушка, — Нож давай мне, а руки подними вверх.

Но Хрулеев сомневался, что отдавать нож — хорошая идея. Можно было бы сейчас броситься на купчиху, приставить ей нож к горлу и потребовать у германцев отпустить Тотошку, а еще еды, оружие, и помощи в поисках дочери в обмен на жизнь купчихи, можно было бы даже отступить с ней к лесу и скрыться там. Достать пистолет из кобуры девушка не успеет, Хрулеев был уверен в этом.

— Брать меня в заложники не советую, — неожиданно заявила купчиха, как будто прочла мысли Хрулеева, — Мои парни меня ненавидят и с радостью пристрелят вместе с тобой, так что заложница из меня совсем никудышная. Да, мальчики?

Мужики не ответили, даже не кивнули, они просто продолжали целиться из калашей в голову Хрулееву. Момент был упущен, девушка взяла нож из рук Хрулеева и бросила его на землю к вещам, вываленным из мешка. Затем она дала Хрулееву уже третью пощечину, Тотошка вновь оглушительно залаяла и рванула вперед, безуспешно пытаясь порвать железную цепь.

— Руки подними, я сказала.

Купчиха быстро и профессионально обыскала Хрулеева. Бензиновую зажигалку с гравировкой, изображавшей Сокольничью башню Твердыни Вятичей, девушка сразу же сунула себе в карман и теперь вертела в руках тамагочи.

— Это что? Пейджер?

— Нет, тамагочи. Детская игрушка.

— Тетрис что ли?

— Типа того.

Тамагочи купчиха тоже сунула себе в карман, теперь в руках у нее был последний предмет, извлеченный из карманов Хрулеева — фотография.

— Это твоя семья?

— Да. Отдай.

Девушка неожиданно действительно вернула Хрулееву фотографию.

— Какой у тебя размер?

— Что? — не понял Хрулеев.

— Какой размер cапог?

— Сорок четвертый.

— Снимай. И куртку тоже.

Хрулеев подчинился, влажный пепел поля обжигал ноги без сапог ледяным холодом.

— Собаку мы возьмем себе, нам как раз нужны суки для вязки. Хорошая собака, злая.

Купчиха вынула из кобуры пистолет и сняла с предохранителя:

— Встань на колени, пожалуйста. Ты слишком высокий, неудобно.

— Не надо. Возьмите меня к себе, я могу быть полезен Герману.

— Не можешь. Герман сказал, что ты нам не нужен.

— Послушайте... — голос у Хрулеева дрогнул, нужно было собраться. Тотошка продолжала рваться с цепи и лаять, она уже совсем охрипла, и лай стал приглушенным и сиплым.

— Тото, фу, молчать, сидеть!

Собака действительно заткнулась и села.

— У вас же есть собаки, я могу следить за ними и воспитывать их. Могу сделать ваших собак такими же злыми и послушными как Тото.

— Может быть, — согласилась купчиха, — Но Герман сказал, что ты нам не нужен. На колени!

— Послушайте, я много знаю об оружии, я могу чинить автоматы, могу изготовить взрывчатку, могу снарядить патроны.

— Ты еще скажи, что можешь разминировать мины, — девушка хихикнула и махнула дулом пистолета в сторону мины, — Ну, предположим. Что это за мина? Тип? Серия?

— «Игнатий Гриневицкий», сокращенно — ИИГ-37, противопехотная, взрыватель отжимного действия,радиус поражения — до 30 метров. На вооружении в СССР с 1937 года, впервые применена в боевых условиях в советско-финской войне в 1939 году. Тип мин назван в честь революционера-бомбиста, убийцы Александра II. Серия конкретно этой — 812М. Могу разминировать за десять-пятнадцать минут прямо у вас на глазах, если хотите.

— Хм... А это? — девушка махнула пистолетом перед самым лицом Хрулеева.

— Это слишком просто. Пистолет Макарова, под патрон девять на восемнадцать миллиметров. Конкретно тот, из которого вы собираетесь меня убить, — версия производства ГДР, думаю, что не ошибусь, если скажу, что конца 50-х.

— Ладно. Болтаешь ты много, но умеешь ли ты пользоваться тем, о чем рассказываешь?

— Умею. Дайте ствол, я покажу. Из макарова попаду в пуговицу с тридцати метров.

— Что?! — возмутилась девушка, — «Дайте ствол»? То есть, иначе говоря, ты считаешь меня дурой? Это уже оскорбление, ни в какие ворота. Вставай на колени, живо.

— Стойте. Я могу рассказать вам, где находится лагерь ордынцев.

— Ты думаешь, мы не знаем где лагерь ордынцев? Совсем дурачок?

— Я могу рассказать вам, у ордынцев есть супероружие... Я был у них сегодня...

— Ты про филинов что ли? Мы знаем про филинов, спасибо.

— Блядь, да кончай его уже, — впервые произнес, вмешавшись в разговор, один из стоявших возле уазика с калашами германцев.

— Нет, подожди, — весело ответила купчиха, — Я хочу, чтобы он встал передо мной на колени, это вопрос принципа. И поскольку он не хочет этого делать, я для начала прострелю ему ступню.

Девушка прицелилась из пистолета Хрулееву в ногу.

— Я знаю где тайник Автогеновича, мэра Оредежа, — вдруг неожиданно даже для себя самого произнес Хрулеев, — Да, знаю. Я видел этот тайник — там тысячи банок пищевых рационов, куча оружия, патронов, лекарств.

— Ну и где же?

— Я отвечу на этот вопрос только лично Герману, и при условии, что он поможет мне найти мою дочь.

— Ничего не выйдет, мужик. Если твоя дочь жива, то я не могу пустить тебя к Герману. Мы не принимаем тех, у кого есть живые дети, ибо дети — зло. А с чужаками Герман никогда не разговаривает. Так что говори мне, где тайник Автогеновича, и можешь проваливать отсюда. Собаку и сапоги можешь забрать, если хочешь.

— Плевать на собаку и сапоги, мне нужна моя дочь. Герман может знать, где она?

Девушка хмыкнула:

— Герман все знает, тем более про детей. Мы изучаем детей еще с весны.

Хрулееву совсем не понравилось, как купчиха произнесла слово «изучаем».

В разговор вновь вмешался один из мужиков с калашами:

— Ты ебанулась что ли, глупая пизда? Кончай уже его быстрее. Если мы притащим этого чмыря на элеватор — Герман скормит нас Карающей Молотилке.

— Так тебя давно уже пора ей скормить, — ответила девушка, она провела рукой по длинной черной косе, а потом обратилась к Хрулееву:

— Ты уверен, что твоя дочь жива?

— Нет.

— Хорошо. Те, у кого есть живые дети, подлежат смерти. Понятно?

— Понятно.

— Поэтому будем считать, что твоя дочь пропала без вести. Это допускается. Ты служил в армии?

— Да.

— Где?

— Тындинский район, Амурская область. С семьдесят четвертого по семьдесят шестой. Железнодорожные войска.

— Кем ты работал до того как все началось?

Хрулеев напрягся:

— У меня был свой оружейный магазин в Семи Холмах, в столице.

— Врешь. Впрочем, плевать. Ты готов поклясться соблюдать все наши правила и во всем повиноваться Герману?

— А я могу сначала спросить?

— Спрашивай. Только учти, что мы не поможем тебе с поиском дочери и не расскажем тебе ничего про наши правила, пока ты не присоединишься к нам. Мы вообще не общаемся с чужаками, и никогда им не помогаем.

— Я про другое. Ордынцы сказали мне, что Герман может сделать со мной что-то страшное, что-то, что хуже смерти...

Девушка пожала плечами:

— Для начала, больше никогда не вспоминай об ордынцах, забудь вообще, что ты с ними знаком. Мы в состоянии войны с ордынцами, если будешь болтать про них на элеваторе — тебя сочтут шпионом и скормят Карающей Молотилке. И это все, что я готова рассказать чужаку. Ты готов дать клятву верности Герману, или мне тебя убить? Рассказам чужака про тайник Автогеновича Герман все равно не поверит, так что тебе придется стать одним из нас, если ты хочешь беседовать с Германом.

— Я готов.

— Хорошо. Просто поклянись соблюдать все наши правила и всегда слушаться Германа, расплата за нарушение клятвы — смерть. Форма клятвы свободная, приступай.

— Клянусь соблюдать все правила и во всем слушаться Германа. И да постигнет меня смерть, если я нарушу свою клятву.

Мужики с калашами вдруг заржали, в их ржании Хрулееву почудилось нечто очень жуткое и нехорошее. Потом германец в шлеме Дарта Вейдера произнес:

— Ой, дурак. Ты сам понимаешь, на что ты подписался? Надо было брать сапоги с собакой и проваливать, когда тебе предлагали. Беги, мужик, реально беги прямо сейчас, тогда мы тебя просто застрелим. Я серьезно, это сейчас лучший вариант для тебя.

Хрулееву стало тревожно, несмотря на то, что купчиха, наконец, поставила пистолет на предохранитель и убрала его в кобуру.

— Вот этого болтливого пидора зовут Сергеич, и он за свои речи скоро отправится в Карающую Молотилку, — девушка указала на мужика в шлеме, — Сергеич всегда носит на голове эту дрянь, потому что дети однажды облили его бензином и подожгли. С тех пор у Сергеича нет половины лица, и он стесняется этого, поэтому ходит в шлеме. Рядом с Сергеичем — Пашка Шуруповерт, а третьего зовут Шнайдер. Это все погремухи, не фамилии. А ты...

— Я Хрулеев.

— Очень хорошо. Может быть, у тебя со временем тоже появится погремуха, а может быть и нет, иметь погоняло не обязательно, у нас с этим свободно. Я Люба, начальник личной охраны Германа, для тебя — Любовь Евгеньевна, — купчиха протянула Хрулееву руку ладонью к земле, как протягивают руку для поцелуя. Хрулеев однако перевернул протянутую руку и пожал ее, Люба нахмурилась. Она указала на разбросанные по земле вещи Хрулеева:

— Собирайся и поехали. Вещи пока что оставь себе, но помни, что они больше не твои. У нас нет частной собственности, только личная.

Хрулеев на всякий случай затолкал поглубже во внутренний карман фотографию.

— Вы вернете мне тамагочи и зажигалку, Любовь Евгеньевна?

— Они тебе не понадобятся. В игрушки тебе играть будет некогда, а огонь у нас разжигают только специально назначенные люди.

— А когда я увижусь с Германом?

— Когда Герман сочтет нужным. Сейчас в любом случае уже ночь, Герман спит.

Хрулеев: Рабы элеватора

4 октября 1996 года

Балтикштадтская губерния

До элеватора они доехали на уазике. Тотошку, только что пережившую тяжелый стресс, Хрулеев отказался сажать в багажник и вместо этого взял в кабину к себе на колени.

Хрулеев пытался показать собаке, что германцы теперь свои, он даже дружески похлопал по плечу сидевшего на переднем сиденье Пашку Шуруповерта, но овчарка все время беспокоилась и рычала. Это было нехарактерно для Тотошки, обычно она считала своими тех же людей, что и хозяин, но сейчас мнения Тотошки и Хрулеева не совпадали, и это усиливало тревогу Хрулеева.

Хрулеев пытался успокоить себя тем, что собака просто до сих пор не может простить германцам железную цепь, однако по мере приближения уазика к элеватору Хрулееву становилось все беспокойнее. Он попросил всех пассажиров уазика и даже водителя взглянуть на фотографию пропавшей дочери, но пользы это не принесло. Пашка Шуруповерт заявил, что никогда не встречал девочку, Сергеич выругался и отказался смотреть фотографию, Люба вновь посоветовала спросить у Германа, а остальные даже не удостоили Хрулеева ответом.

Уазик проехал через стальные ворота в кишку, огороженную со всех сторон железным забором с колючей проволокой, и только тогда Люба вновь активировала все мины на выжженном поле. Куча местной охраны полезла в салон машины с фонарями выяснять, кто такой Хрулеев, и откуда он взялся, но Люба просто приказала им проваливать, и уазик пропустили дальше.

Выйдя, наконец, из машины, Хрулеев увидел, что уазик остановился в очередной кишке, похожей на первую.

Хрулееву раньше почему-то казалось, что лагерь Германа должен представлять собой единое пространство, но это было не так, вся территория элеватора была поделена на мелкие отсеки, огороженные со всех сторон от соседних ячеек заборами и колючей проволокой. Впрочем, непосредственно до элеватора Хрулеев и его провожатые так и не добрались, до силосных баков и прямоугольной башни с флагом отсюда оставалось еще не меньше сотни метров. Хрулеев понял, что само здание элеватора, судя по всему, находится в самом центре лагеря Германа и окружено многочисленными огороженными мелкими отсеками.

Хрулеев решил, что сам Герман наверняка живет непосредственно на элеваторе, в самом центре лагеря. Огороженные отсеки соединялись друг с другом крепкими железными воротами, на каждых воротах была охрана и прожектора. Но прожектора зажигали лишь на несколько секунд, чтобы пропустить уазик, а затем лагерь вновь погружался в темноту, вероятно Герман экономил электричество. Странно, но внутри лагеря Хрулеев не заметил ни надписей «ДЕТИ-ЗЛО», ни портретов Достоевского. Наверное, подобная пропаганда предназначалась только для внешнего мира.

В самом лагере Хрулеев не видел ничего, кроме многочисленной вооруженной охраны, колючей проволоки, заборов и сколоченных из металлических листов домиков.

Сейчас, выйдя из уазика, Хрулеев увидел еще и длинный ангар. Впрочем, присмотревшись, Хрулеев понял, что это не настоящий ангар, а поваленная на землю половина силосного бака для хранения зерна. Половина бака проржавела, прямо по ее середине проходил очередной забор с колючей проволокой, так что одна половина ангара находилась в том отсеке, где сейчас стоял Хрулеев, а вторая — уже в другом. Этот импровизированный ангар был, таким образом, чем-то вроде перехода между отсеками лагеря.

Мужики с калашами припарковали уазик и растворились в темноте. На абсолютно темном огороженном дворике перед поваленным силосным баком остались только Хрулеев, Люба и Тотошка.

Хрулеев подсветил фонариком дорогу для Любы, и она прошла к дверям, вырубленным в теле поваленного и расчлененного силосного бака, двери были тяжелыми и металлическими, в свете фонарика Хрулеев увидел, что на входе в ангар крупными белыми буквами написано «ПУТЬ ОЧИЩЕНИЯ». Надпись Хрулееву совсем не понравилась, Тотошка заскулила.

— Мне дадут поесть? — спросил Хрулеев.

— Завтракаем мы по утрам, придется потерпеть, — Люба постучала носком армейского ботинка в дверь, раздался металлический лязг, как будто за дверью отпирали тяжелые засовы.

Дверь открылась, и оттуда появились двое — юноша и девушка, обоим на вид было около двадцати. Их вид неприятно поразил Хрулеева, оба были в одеты в какую-то рванину, очень тощие, что особенно бросалось в глаза на фоне полненькой Любы. Но особенно жутким было то, что головы и у юноши, и у девушки были обриты наголо, а на лбу у обоих были выжжены номера. У юноши был номер 346, а на распухшем и покрытом кровоподтеками лице девушки алело число 411. Вид у обоих был затравленный, Хрулеев заметил, что они боятся даже взглянуть на Любу.

— Четыреста одиннадцатая, — Люба ткнула пальцем в девушку, — Возьмешь вот эту собаку и отведешь ее на псарню. Собаку зовут Тото, передай Зибуре, чтобы ее накормили. Потом разбудишь Плазмидову и приведешь ее сюда. Скажи ей, что у нас тут новенький, пусть возьмет все необходимое.

— Личных собак у нас держать запрещено, но на псарне Тото будет хорошо, Зибура знает свое дело, — заверила Люба Хрулеева.

Оставаться без собаки, впервые за многие месяцы, Хрулееву совсем не хотелось, но делать было нечего, он обязан был соблюдать правила.

Девушка с выжженным на лбу номером подошла к Тотошке и дрожащей тощей рукой потянулась к ошейнику, Тотошка тут же оскалилась, зарычала.

— Тото, тихо! Молчать, фу. Тото, иди с ней, все в порядке. Завтра я приду к тебе на псарню, я обещаю, — сказал Хрулеев собаке, — Мне ведь разрешат проведать Тотошку?

— Непременно, — заверила Люба.

Тотошка еще грустно поскулила и ушла с четыреста одиннадцатой девушкой куда-то в темноту. Хрулееву вдруг стало страшно и одиноко, он сознавал, что допустил ошибку, что приходить сюда не следовало. В ушах у Хрулеева звучал металлический голос ордынского громкоговорителя, предупреждавший о вещах страшнее смерти.

Люба тем временем обратилась к юноше:

— Триста сорок шестой, натаскаешь и нагреешь воды для новенького, ему надо помыться. Еще захвати ваксу и щетку, мои ботинки запылились, надо их почистить. Когда я закончу с новеньким — сделаешь мне массаж перед сном, помоешь мне голову и расчешешь волосы. Пошевеливайся.

Юноша поспешно схватил пустые ведра и скрылся в темноте.

— Рабы, — коротко объяснила Люба, но тут же раскрыла мысль, — Имен у них нет, только номера. Номера мы выжигаем у них на лбу, у нашего кузнеца есть для этого набор отличных стальных цифр. Рабов нельзя убивать, запрещено также их насиловать или бить без причины. Рабы у нас, как и все остальное, общественные, мы владеем ими все вместе, и они трудятся для общего блага. Рабы раньше были германцами, но они совершили преступления или нарушали правила. Обычно тех, кто нарушает правила, Герман скармливает Карающей Молотилке, но иногда Молотилка не голодна и выплевывает преступников еще живыми. Но это конечно редкость, чаще Герман просто из милосердия заменяет преступникам отправку в Молотилку на рабство. Будешь нарушать правила — тоже станешь рабом или отправишься в Молотилку, ясно? Рабам запрещено посещать центральную зону, где расположен элеватор, или покидать лагерь без сопровождения. Так что если увидишь раба в центральной зоне или раба без конвоя снаружи лагеря — ты обязан его немедленно убить.

Хрулеев кивнул, рабы сейчас волновали его меньше всего. Хрулеев указал на надпись над входом в ангар:

— Что за Путь очищения? Это что-то типа бани?

— Это очищение, как физическое, так и духовное, — объяснила Люба, явно цитируя некую методичку, — Никто не войдет во владения Германа, не очистившись прежде от скверны.

Мимо Хрулеева в ангар пробежал триста сорок шестой, он нес в руках дымящиеся ведра с водой. У Хрулеева побежали по спине мурашки от предвкушения удовольствия, он не мылся горячей водой уже несколько месяцев.

— А почему мужики не пошли Путем Очищения? Ну там, Пашка Шуруповерт и остальные ваши подчиненные с калашами. — спросил Хрулеев.

— Они все уже прошли Путь Очищения, этот путь можно пройти только раз в жизни, люди проходят его, когда попадают к нам впервые, так распорядился Герман. И Пашка Шуруповерт, и все остальные в лагере уже давно прошли его, не переживай.

Но Хрулеева все еще мучила неясная тревога, интуиция подсказывала ему, что здесь что-то не так, что это не просто баня или обряд духовного рода.

— А почему Тотошка не пошла Путем очищения? — не унимался Хрулеев.

— Потому что твоя псина — просто животное, животное по определению чисто и не нуждается в очищении от скверны, Путь очищения — только для людей, — вновь процитировала методичку Люба. Раб с дымящимися ведрами пробежал мимо Хрулеева уже третий или четвертый раз.

— А вы сами прошли Путем очищения, Любовь Евгеньевна?

— Нет, — Люба мотнула головой, и ее черная коса качнулась из стороны в сторону, — Я же говорю: Путь очищения только для людей, а женщина, как учит нас Герман, не человек. Ведь женщина рожает детей, а дети — зло, стало быть, зло заключено в самой сущности женщины, и не может быть очищено никаким обрядом. Кроме того, женщина чисто по физиологическим причинам неспособна пройти Путь очищения, ты скоро сам поймешь почему. И вообще, хватит болтать. Лучше запомни пока первые правила. Правило номер один: не сомневайся в Германе, не перечь Герману, не говори и даже не думай плохо о Германе. Наказание за нарушение этого правила — отправка на корм Молотилке. Правило номер два — не употреблять алкоголь и не курить, даже если ты увидишь спиртное или сигареты, например во время вылазки в Оредеж, не подходи к ним, а уничтожь их с безопасного расстояния. За любые опьяняющие вещества — Молотилка. Правило номер три расскажу тебе позже, твоя ванна готова, иди мойся.

— Ваша ванна готова... — подтвердил триста сорок шестой, он совсем запыхался, пока таскал тяжелые ведра, пот тек с него ручьями. Раб запнулся, видимо не зная, как обратится к Хрулееву.

— Хрулеев пока что не имеет градуса, он получит градус, только когда пройдет Путем очищения, — милостиво объяснила рабу Люба, — Ты принес щетку? Займись пока моими ботинками.

Хрулееву очень хотелось принять горячую ванну скорее, но какое-то жуткое темное предчувствие все не давало ему войти в ангар, сделанный из половины силосного бака. Хрулеев вдруг осознал, что Люба послала девушку-рабыню за некоей Плазмидовой, странная фамилия показалась Хрулееву смутно знакомой. Он ее слышал раньше, до того как все началось.

— А кто такая Плазмидова? — спросил Хрулеев.

— Колдунья. Скоро познакомишься с ней. Иди уже, ванна стынет.

И Хрулеев вошел в амбар с белоснежной надписью ПУТЬ ОЧИЩЕНИЯ.

Камарильин I

5 мая 1986

Закрытое административно-территориальное образование

«Бухарин-11»

Камарильин быстро и раздраженно шагал по улице.

Во дворах хрущевок уже белела цветущая черемуха, мимо Камарильина пролетали первые, еще вялые и не до конца проснувшиеся весенние шмели. Воздух был наполнен сладкими ароматами весны и цветения, уставшие за зиму от серости глаза Камарильина с наслаждением созерцали первую зеленую траву и листву на кустах.

От зоркого взгляда Камарильина не ускользало ничего, он с удовольствием подмечал на улице девушек в коротких платьях, и с раздражением — появившихся вслед за шмелям и листвой алкашей и старух на лавках во дворах.

Даже алкаши казались Камарильину весенними и полусонными. Может быть, они еще не отошли от зимней спячки, но вероятнее дело было в другом: водку начнут продавать только в два, сейчас пьянчуги медленно и трудно оживали и приходили в себя после вчерашнего. У них впереди еще был целый час, чтобы найти деньги, закусь, приятную компанию и самое главное — заранее занять очередь в единственном магазине, где отпускали водку, на улице Веры Фигнер.

Камарильин с раздражением в очередной раз подумал, что Бухарин-11 слишком маленький городок, и кроме того, как имеющий стратегическое значение для обороноспособности страны, он обеспечивается всем необходимым по высшему разряду. В результате водки здесь всегда хватало всем, вышедшее год назад антиалкогольное постановление ЦК КПСС работало в Бухарине-11 со скрипом, если работало вообще.

Камарильин живо интересовался антиалкогольной компанией, и этот его интерес не был ни эгоистично-материальным, как у алкашей на лавках, ни абстрактно-политическим, как у бабок рядом с алкашами на тех же лавках.

Дело в том, что городская газета «Трезвый дворник-комсомолец» дала Камарильину задание написать фельетон, фельетон должен был не только бичевать пьянство, но и подводить годовой итог всесоюзной антиалкогольной компании. Сейчас Камарильин с отвращением вглядывался в серые рожи аклонавтов, пытаясь разыскать среди них прототип героя для будущего фельетона.

Но все было тщетно. Персонажей, на примере которых можно было бы продемонстрировать разрушительное влияние алкоголя на здоровье и личность, здесь было полно, но для подведения итогов антиалкогольной компании не годился ни один из них. Было совершенно очевидно, что антиалкогольная компания прошла через них, как нож сквозь липовый мед, не причинив пьющим жителям городка никакого вреда.

На одной из лавок Камарильин вдруг разглядел своего дальнего родственника — Цветметова. Вид у Цветметова был потертый, даже на фоне остальных обитателей лавок. Цветметов сидел на скамейке совсем один, в его сутулой фигурке было нечто очень грустное, он мог бы стать отличной философской иллюстрацией понятию экзистенциального одиночества. Цветметов тоже заметил Камарильина, он выплюнул изо рта давно погасшую беломорину и замахал Камарильину рукой. Камарильин скорее отвернулся, сделав вид, что он не замечает родственника.

Камарильин свернул во двор, ему хотелось уйти подальше от Цветметова, пока тот не подошел и не начал клянчить пару рублей до зарплаты. В качестве персонажа для фельетона Цветметов совсем не подходил, поэтому он сейчас Камарильина не интересовал.

Камарильин вздохнул и решил, что, пожалуй, придется использовать для фельетона вымышленного персонажа. С другой стороны, Камарильину вдруг почему-то вспомнился один человек, бывший парень Саши. Рассказывая о нем, Саша чаще всего использовала эпитет «странный». Камарильин сейчас не мог вспомнить имя этого парня, но Саша рассказывала, что тот работал на местном градообразующем предприятии — в НИИ № 20, горожане называли его просто «двадцаткой» или «институтом».

У этого паренька еще была забавная фамилия — Местин или Мстин, короче, что-то связанное с местью. Саша всегда с гордостью сообщала, что была у этого Мстина единственной девушкой в его жизни. После того как Саша его бросила, этот работник НИИ по ее словам так и не завел себе новой девушки, а посвятил всю свою жизнь работе над неким суперсекретным проектом в институте, таким образом труд на благо обороноспособности отчизны заменил ему личную жизнь.

Впрочем, алкоголя, насколько Камарильин помнил по рассказам Саши, этот Мстин не употреблял вообще, так что в качестве персонажа фельетона про пьяниц он не подходил. Однако, с другой стороны, можно было заменить девушку Сашу на бутылку водки, а отношения Мстина с Сашей — на алкоголизм. НИИ № 20, конечно же, упоминать в фельетоне тоже нельзя, это секретный объект. Но вполне можно использовать некий абстрактный «институт», конечно не оборонного, а сугубо мирного назначения.

К тому моменту, как Камарильин дошел до цели, в его голове уже родился вполне законченный и стройный план фельетона. Итак, некий младший научный сотрудник некоего НИИ выпивает, он бесполезно проводит свою жизнь, он равнодушен к тому, чем живет родина и к освоению космоса, к свои рабочим обязанностям этот сотрудник относится совершенно формально. Однако внезапно в жизнь сотрудника вторгается Постановление ЦК КПСС «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма» от 7 мая 1985 года. Узнав о вреде алкоголя, сотрудник немедленно бросает пить, теперь у него появляется куча времени, и все это время он посвящает исследованиям сверхсветовой радиосвязи в своем НИИ.

Кончается фельетон тем, что советский космонавт шлет с первой Советской обитаемой станции на Марсе сообщение на Землю, в котором от лица отважных покорителей космоса передает благодарность сотруднику НИИ, изобретшему сверхсветовую радиосвязь. Именно эта удивительная радиосвязь и позволила меньше чем за секунду передать сообщение от советских космонавтов с Марса на Землю. Сотрудник в ответ, во время того же самого сеанса радиосвязи, рассказывает о том, как Постановление ЦК КПСС помогло ему победить алкоголизм и сделать перевернувшее мир открытие.

Камарильин был доволен собой, это конечно не совсем фельетон, но ведь требуемые темы раскрыты полностью. Он был уверен, что редактор «Трезвого дворника-комсомольца» заплатит ему не меньше 15 рублей, «по ставке». А еще Камарильину нужно было написать стихотворение посвященное Дню Победы для «Красного Бухарина», кроме того сегодня вечером они с Сашей собирались устроить себе небольшой праздник и пожарить шашлыки на природе...

Стоп. Камарильин вдруг остановился и вздрогнул.

Задумавшись о фельетоне он понял, что пришел совсем не туда. Он хотел зайти прямо во двор, но вместо этого пошел по улице Веры Фигнер. И теперь Камарильин оказался прямо под страшными окнами, он совсем не хотел идти сюда, совсем не хотел видеть эти окна и заглядывать в них.

Но теперь уже было поздно, взгляд Камарильина сам собой скользнул по серой стене хрущевки прямо к третьему этажу. Окна были там, они зловеще чернели, тьма за окнами резко контрастировала с солнечным весенним днем на улице. Камарильину вдруг показалось, что из окон тянет холодом и смертью. Камарильин попытался отогнать наваждение, у писателей просто слишком развита чувствительность, как у самого Камарильина например, вот и все, еще Бунин писал об этой особенности русской интеллигенции.

Окна как окна.

Камарильин знал, что окна принадлежали однушке, за обшарпанным балконом располагалась комната, а за окном рядом — небольшая кухня. За окнами балкона виднелись прислоненные к стене лыжи и прибитый календарь с изображением детей праздновавших Новый Год. Окна кухни были завешаны белоснежными кружевными занавесками. Вот и все, ничего особенного.

Но Камарильину было не по себе, он только сейчас в полной мере осознал, что ему предстоит увидеть. Камарильин попытался собраться, он обошел хрущевку и, промучавшись в тревоге еще несколько секунд, решительно вошел в нужный подъезд.

Запах сразу же ударил в ноздри Камарильину, он снова стал утешать себя цитатой из Бунина и попытался внушить себе, что это только кажется, и никакого запаха на самом деле нет. Но чем дальше Камарильин поднимался по лестнице, тем отчетливее становился сладковатый аромат тухлятины, заглушавший запахи весны и черемухи с улицы.

На третьем этаже воняло уже отчетливо, хотя все окна в подъезде были открыты. На лестничной площадке Камарильина ждали участковый и управдом.

— Добрый день, — поприветствовал Камарильина участковый. На лице милиционера под форменной фуражкой навечно застыло кисло-обреченное выражение, как будто участковый был приговоренным к смертной казни.

— Добрый, — ответил Камарильин, хотя ничего доброго в дне теперь не было.

— Он родственник, — сообщила очевидный факт управдом, указав на Камарильина. Управдом была пожилой и толстой, бобрик уже поседевших волос на ее голове был выкрашен хной.

За дверью нужной им квартиры вдруг раздался лай, жалобный и одновременно злобный.

— Позвольте ваш паспорт. Кем вы приходитесь умершей? — спросил участковый.

Камарильин протянул участковому документ, но ответить на вопрос было нелегко — кем он приходился бабке, Камарильин и сам не знал.

— Наверное, двоюродный внук или внучатый племянник. Я точно не уверен.

Участковый записал данные Камарильина и вернул ему паспорт.

— И она вполне возможно жива. Разве нет?

— Это мы сейчас выясним, — участковый кивнул на дверь квартиры, — А есть у умершей родственники поближе вас?

— Нет.

— Как же так нет? — засуетилась управдомша, — А этот... из седьмого дома?

— Цветметов, — неохотно подсказал Камарильин.

— Вот-вот, Цветметов. И еще был племянник Славик, детей у нее не было, но Славика, когда он был маленький, часто привозили к тете погостить на лето. Еще была сестра Анны Михайловны, мама Славика, но я не знаю, жива она сейчас или нет. Не видела ее уже лет десять. Они со Славиком жили в Рязани, — протараторила управдом.

— Ладно, разберемся, — махнул рукой участковый, — Где работала умершая?

— В двадцатке, всю свою жизнь, с самого 1944, когда двадцатку только открыли. На пенсии с шестьдесят восьмого года, — сообщила всезнающая управдомша.

— С шестьдесят восьмого на пенсии? Сколько же ей лет?

На этот вопрос неожиданно не смогла ответить даже управдом, Камарильин тоже не знал, сколько лет бабке.

— Кем она работала? Она ученый? Если она ученый из НИИ № 20 мы, конечно же, не можем вламываться к ней в квартиру, надо вызывать компетентных людей из соответствующих органов, — с надеждой произнес участковый.

— Да какой там. Она уборщица, всю жизнь полы мыла, с 44-го года в двадцатке, а раньше...

— Ладно, разберемся, — перебил управдомшу помрачневший участковый, — Когда видели умершую в последний раз?

— Я в конце апреля, — честно признался Камарильин.

— А я в понедельник, еще на прошлой неделе, — сообщила управдом, — Но Людка с верхнего этажа говорит, что видела ее в окне кухни пять дней назад. Живой и здоровой. Людка тогда пошла искать своего к железной дороге, у нее муж работает в депо, так вот они там постоянно...

— Когда появился запах в подъезде?

— Позавчера. Знаете, мы сначала думали, что где-то в подвале кошка умерла. У нас там всю зиму кошки живут, я их конечно подкармливаю, жалко же. Была там одна рыжая, без половины хвоста и без уха...

— Ладно, разберемся. У умершей там собака что ли? — участковый кивнул на дверь квартиры, откуда все еще слышался лай вперемешку с подскуливанием.

— Ага, песик. Но только вы не бойтесь, он дворняжка, совсем небольшой и старенький. Аня его подобрала во дворе еще лет десять назад...

Участковый вздохнул и потянулся к висевшей на ремне кобуре. Но вдруг, передумав, спросил:

— Песика как зовут?

Удивительно, но на этот раз управдомша вдруг ответила не сразу и как-то сухо:

— А вам зачем?

— Ну, предположим, мы сейчас зайдем в квартиру, и собака на нас бросится. Она там уже несколько дней одна с мертвой хозяйкой. Наверное, совсем взбесилась. Слышите, как лает? Мне придется или пристрелить песика, или успокоить его. А успокаивать песика лучше всего называя его по имени. Так как зовут собаку?

Управдомша вдруг вся напряглась, ее лицо стало каменным:

— Суслов.

— Что, простите?

— Собаку зовут. Суслов.

Участковый нахмурился:

— Вот значит как. Понятно. Мне, наверное, стоит сообщить в компетентные органы, что у вас в доме живет собачка по имени... Вы сейчас сами сказали по какому имени. Нет?

Управдомша вся побелела:

— Ой, ну я то тут причем? Я же ей говорила много раз — назови пса по-другому. Ей весь подъезд говорил, мы с ней проводили воспитательную работу, честно. А она ни в какую — Суслов и Суслов. А песик то глупый, не понимает, привык уже к кличке, собаке же не объяснишь политические вопросы...

Камарильин смертельно устал, ему хотелось, чтобы все скорее закончилось:

— Послушайте, давайте уже войдем в квартиру. У меня дела, мне нужно писать фельетон государственной важности, и еще стихотворение к 9 мая, и мы с моей девушкой сегодня собрались за город, на шашлыки. Давайте уже сделаем то, что нужно, и все разойдемся.

— Ладно, открывайте, — согласился участковый.

Управдом достала из кармана связку ключей и принялась искать нужный, а участковый тем временем извлек из внутреннего кармана плоский флакон тройного одеколона. Камарильин испугался, что участковый сейчас начнет пить одеколон, на секунду он даже задумался, не сделать ли участкового-алкоголика героем своего фельетона. Но милиционер лишь достал из другого кармана белый носовой платок, он обильно смочил платок одеколоном и прижал пропитанную ткань к носу. Тогда Камарильин осознал, что входить в квартиру ему совсем не хочется.

— Может я тут постою, а?

— Никак нет. Вы обязаны засвидетельствовать, как родственник.

Управдомша открыла дверь квартиры, и всех обдало мощным ароматом гнили, вторую внутреннюю деревянную дверь распахнул участковый, из коридора бабкиной квартиры на волю лестничной площадки немедленно вырвался бешено лаявший Суслов. Суслов оказался мелким и жирным, мордашка была перекошена злобой. Участковый оказался прав, за время заточения в квартире с мертвой хозяйкой Суслов совсем одичал и обезумел.

Суслов попытался укусить участкового за ногу, но милиционер точным пинком отправил его в путешествие на лестничную клетку между третьими и вторым этажами.

Камарильин вглядывался в распахнутую дверь бабкиной квартиры. Коридор выглядел вполне обычно, только на полу были заметные черные катышки говна Суслова. Но посреди комнаты на полу шевелилась черная живая масса.

Потревоженная открытием двери масса взлетела в воздух, и Камарильин разглядел тысячи мух, мухи оглушительно жужжали, так что слышно их теперь было даже в подъезде.

Под мухами оказался раздувшийся синюшный труп бабки, на трупе серели рваные посмертные раны, судя по всему, Суслов питался своей хозяйкой последние несколько дней.

— Так, понятно. В квартиру заходить не будем, нет необходимости. Смерть наступила по естественным причинам, от старости. Вызывайте врачей, и распишитесь, пожалуйста.

Но Камарильин не мог расписаться, его рвало прямо на бетонный пол подъезда. Камарильин был уверен, что шашлык с Сашей он совершенно точно сегодня есть не будет.

Камарильин II

7 мая 1986

Закрытое административно-территориальное образование

«Бухарин-11»

Камарильину совсем не хотелось возвращаться в бабкину квартиру. На него до сих пор накатывала тошнота при одном воспоминании о стае мух, взлетевшей с бабкиного тела, но возвращаться было нужно, ничего не поделаешь.

Камарильин провел все утро, сочиняя стихотворение к 9 мая для праздничного выпуска «Красного Бухарина». Стихотворение осталось неоконченным, Камарильин все еще размышлял о нем даже сейчас, по пути в бабкину квартиру. В голове Камарильина вертелись рифмы типа «ветераны — рано» или «фашисты — нечисты».

Фельетон об излечившемся от алкоголизма изобретателе Камарильин сдал еще вчера, редактор «Трезвого дворника-комсомольца» оказался вполне доволен, хотя и сказал, что это скорее научно-фантастический рассказ, а не фельетон.

Камарильин глубоко вдохнул весенний воздух прежде чем войти в подъезд, ему казалось, что здесь до сих пор воняет тухлятиной, хотя он и не был в этом уверен, возможно, дело как и всегда было в обостренной от рождения чувствительности Камарильина.

Он поднялся на третий этаж и лицом к лицу столкнулся с управдомшей. Управдомша как раз выходила из бабкиной квартиры, в руках она несла бабкин телевизор — черно-белый «Рассвет-307». За управдомшей волочился провод, а у ее ног скакал, погавкивая, Суслов. Песик тут же попытался цапнуть Камарильина, Камарильин хотел пнуть его, но не попал.

Управдомша, увидев Камарильина, застыла с телевизором в руках, судя по всему, она была рада встрече не больше, чем Суслов.

— Куда вы собственно несете телевизор, м?

— А он мой, — тут же затараторила управдом, — Анечка мне его обещала, еще когда была жива. Так и сказала: вот я умру, а ты о Герое позаботься, за это можешь взять себе телевизор. Так и сказала.

— О Герое? — не понял Камарильин.

— Да, о Герое. Его теперь так зовут, я его переименовала, — управдом кивнула на бесновавшегося у ее ног Суслова. Она быстро захлопнула дверь бабкиной квартиры и попыталась прорваться к собственной, располагавшейся на той же лестничной площадке.

— Ему теперь больше подошла бы кличка Людоед, — сказал Камарильин, перегораживая управдомше дорогу. Но Герой-Суслов снова бросился на Камарильина в надежде укусить его за ногу. Камарильину пришлось отскочить в сторону, управдом тем временем пробила себе путь к собственной квартире и скрылась в ней вместе с Сусловым и телевизором. Дверь она за собой тут же захлопнула.

Камарильин выругался и безуспешно подергал дверь квартиры покойной бабки, ключа у него не было. Вздохнув, он постучался к управдомше. За дверью все еще лаял Суслов, но управдом не ответила.

— Ладно, телик можете оставить себе, — закричал Камарильин, — Дайте мне ключи.

На это управдом после некоторых раздумий решила ответить:

— Ага, ключи ему подавай, ишь чего удумал. Как Аня была жива — так ни разу не пришел, не помог бабке. Она и в магазин сама ходила, и по хозяйству, и Сус...Героя сама выгуливала. А как померла — так сразу приперлись за ключами.

Речи управдома заглушал бесноватый лай Суслова, песик явно не оставил намеренья покусать Камарильина и все рвался из квартиры на лестницу.

— Герой, тихо! Фу, Герой, фу! — раздались из-за двери крики управдома.

— Он не понимает. Он-то думает, что он Суслов, а не Герой. Дайте ключи, иначе вызову милицию и скажу, что вы расхищаете имущество покойной.

Ответа на этот раз пришлось ждать около минуты. Наконец дверь приоткрылась, управдомша молча швырнула на пол подъезда ключ и тут же захлопнула дверь, как будто боялась, что Камарильин ворвется к ней в квартиру и отберет «Рассвет-307».

Камарильин в очередной раз вздохнул, отпер дверь бабкиной квартиры и вошел.

Здесь все еще пахло гнилью, хотя теперь запах был вполне терпимым, его перебивала вонь хлорки. Окна были распахнуты настежь, но запахи квартиры были слишком мощными и не пускали внутрь весенние ароматы с улицы. Камарильин и управдомша еще позавчера наняли полусумасшедшую женщину с верхнего этажа, чтобы она прибралась здесь, промыла все хлоркой и выгнала мух. Женщине дали десять рублей, но Камарильин не сомневался, что она наверняка прихватила себе на память о покойной что-нибудь из квартиры.

Прежде всего, следовало оценить ущерб, нанесенный квартире набегами поломойки и управдомши. По квартире все еще летали мухи, не меньше десятка. Жужжание действовало на нервы, Камарильин с отвращением подумал, что некоторые из этих мух могут быть теми самыми, которые жрали бабкин труп.

Закрывать входную дверь Камарильину не хотелось, в бабкиной квартире все еще ощущалось присутствие смерти, но он опасался, что управдомша опять может явиться грабить квартиру, поэтому, пересилив себя, все же захлопнул за собой дверь.

Смысла в этом было мало, Камарильин был уверен, что собственные бабкины ключи, которыми она пользовалась при жизни, теперь тоже стали добычей управдомши, но с закрытой дверью было все же спокойней. Камарильин решил, что вторжения извне он боится больше, чем витавшего в бабкиной квартире духа смерти. Он более-менее помнил, что представляет собой бабкина однушка, хотя в гостях у бабки был в последний раз лет пять назад.

Камарильин приступил к осмотру, прикидывая, что из бабкиного имущества может ему пригодиться.

Несмотря на тщательную уборку хлоркой, в центре единственной комнаты на ковре все еще оставалось омерзительное темное пятно от подтекшего трупа. Камарильин решил, что этот ковер ему совершенно точно не нужен, можно будет отдать его управдомше. Зато другой ковер на стене был пыльным, но в хорошем состоянии. Его можно будет повесить прямо в собственной квартире, Саша давно хотела ковер себе на стену.

Большое трюмо с зеркалом, пожалуй, можно отвезти на дачу.

Шкаф, занимавший одну из стен, оказался ветхим и старым, он наверняка развалится при попытке перевозки.

Полки шкафа были завалены бабкиной одеждой, некоторые из платьев, судя по фасону, были в моде еще в двадцатые годы, если не раньше. Обнаружилась даже одна потертая дамская шляпа, какие барышни носили еще при царе. На нижних полках шкафа располагались запасы на случай войны — тушенка, греча, мыло и мотки грубых ниток. Тушенка, согласно маркировке на банках, была произведена еще в конце 60-х. В отсеках на дверях шкафа обнаружились медаль «За оборону Ленинграда», вязальные спицы и моток шерсти.

Камарильин решил, что из шкафа можно взять только шляпку, ему вдруг стало интересно, как в этой шляпке будет выглядеть Саша. Камарильин был романтиком, и ему всегда нравились барышни в дореволюционном духе.

Телевизор раньше помещался на небольшой тумбочке, там до сих пор было заметно среди пыли прямоугольное пятно, обозначавшее бывшее местоположение «Рассвета-307» и изобличавшее воровку-управдомшу. Будь Камарильин следователем милиции — сразу бы догадался, что здесь совсем недавно стоял большой прямоугольный предмет.

Сама тумбочка без дверцы была вся заставлена пузырьками с лекарствами и завалена блистерами таблеток. На верхней полке лежала придавленная пузырьком Корвалола пачка анализов и других медицинских документов, касавшихся здоровья бабки.

На другой тумбочке стоял электрофон «Юность», несмотря на название прибора, как помнил Камарильин , этот электрофон был у бабки еще лет двадцать назад.

Камарильин решил, что электрофон заберет с собой прямо сегодня, а вот чтобы вывезти трюмо и диван придется нанимать машину.

В тумбочке под электрофоном обнаружились несколько пластинок. Прокофьев, Бах, Чайковский, Рахманинов, Моцарт, Бетховен и еще несколько композиторов, о которых Камарильин никогда не слышал, бабка видимо признавала только классику. Впрочем, Камарильин вдруг поймал себя на мысли, что не помнит, чтобы бабка когда-либо включала этот электрофон.

Возможно, она получала наслаждение от коллекционирования пластинок, а не от их прослушивания.

На диване было расстелено белье, рядом стоял торшер в отличном состоянии.

На еще одной, пустой внутри, тумбочке рядом с торшером лежала единственная в бабкиной квартире книга — «Справочник хозяйки-колхозницы: 500 блюд из крапивы». Книга покрылась густым слоем пыли, вероятно, блюда из крапивы бабка давно уже не готовила. Рядом с пустой тумбочкой из обоев сиротливо торчала телефонная розетка, но самого аппарата у бабки не было.

Балкон оказался заставлен пыльными стеклянными банками с заготовками, еще здесь были лыжи, детские санки, куски рубероида, велосипедное колесо и приколотый к стене календарь за 1974 год.

Закончив осмотр комнаты и балкона, Камарильин собирался пройти в ванную или на кухню, но в этот момент в дверь вдруг робко постучали. Камарильин замер.

Камарильин III

7 мая 1986

Закрытое административно-территориальное образование

«Бухарин-11»

Камарильин сперва решил, что это вернулась за электрофоном управдомша, но, поразмыслив, он понял, что это точно не она. У управдомши был ключ от квартиры, кроме того, управдомша, будучи лицом наделенным властью, не стала бы стучать так осторожно.

Тем временем стук повторился, он теперь стал настойчивее.

Камарильин осторожно подошел к двери. Он сейчас жалел, что закрыл вторую внутреннюю дверь, глазка в этой двери не было, а при открывании деревянная дверь оглушительно скрипела. Таким образом, осторожно посмотреть в глазок, не демаскировав при этом своего присутствия в квартире, Камарильин не мог. А вдруг это из милиции? Камарильин, честно говоря, не знал, имеет ли он сейчас право находиться в квартире покойной.

Стук повторился.

Решившись, Камарильин отважно и быстро распахнул обе двери.

На лестничной клетке стоял Цветметов. Нежданный гость был низок, сутул и тощ. Из-за какого-то дефекта позвоночника его плешивая головка на тонкой шее выпирала вперед, что придавало Цветметову сходство с грифом. Черты лица были как будто смазанными, кашеобразными, их дополняли близорукие крысиные глазки. Серая рожа Цветметова цветом и консистенцией напоминала тряпку, которой протирают доску в школьных классах.

От Цветметова несло перегаром на весь подъезд. Когда Камарильин открыл дверь, Цветметов как раз собирался постучать еще раз, его занесенная для стука тощая рука висела в воздухе еще несколько секунд, и лишь потом медленно и безвольно опустилась вниз. От Камарильина не укрылся тот факт, что руки у гостя дрожали.

— Здрасти, — хрипло произнес Цветметов.

— И тебе не хворать.

— Что же вы мне не сказали? Почему?

Камарильин молчал. Цветметов стыдливо потупился, но несколько секунд спустя неуверенно продолжил:

— Что же вы мне не сказали, что бабка померла? Я вот и похороны пропустил. Узнал случайно, только что...

— Ты зачем приперся, Цветметов?

Цветметов ошарашено посмотрел на Камарильина, потом попытался заглянуть Камарильину за плечо в бабкину квартиру. Однако ничего не вышло, Камарильин был выше Цветметова на целую голову и вдвое шире в плечах, так что полностью закрывал обзор.

— Мы же родня все-таки, — неопределенно заявил Цветметов, — Мы с бабкой. И с тобой тоже. И ты с бабкой тоже.

— Да-да, все мы родня, я в курсе. Ладно, заходи. Но в квартире ничего не трогать, ясно?

Цветметов, воровато озираясь, вошел в квартиру, Камарильин закрыл за ним дверь.

Присутствие Цветметова затрудняло осмотр, теперь придется одним глазом оценивать бабкино имущество, а вторым — следить за Цветметовым, чтобы ничего не спер.

Камарильин и сам не знал, зачем он вообще впустил Цветметова в квартиру. Вероятно, дело было в извечной жалости русской интеллигенции к убогим. Можно конечно было спустить Цветметова с лестницы или просто послать его и не пускать в квартиру, но Достоевский бы не одобрил такого отношения к маргиналам, а Камарильин больше всего на свете любил соотносить свою жизнь и поступки с поучениями классиков русской литературы.

— Пошли на кухню.

Цветметов покорно прошел на кухню и робко уселся на трехногий табурет.

На подоконнике в деревянных кадках росло нечто типа осоки, на протянувшейся через всю кухню веревке сушилось покрытое желтыми пятнами нижнее белье и вязаные чулки бабки вперемешку с головками чеснока и какими-то целебными травами, видимо собранными еще прошлым летом.

Несмотря на сделанную нанятой соседкой уборку, в мойке до сих пор лежали грязные тарелки, свидетели последней трапезы бабки. Над кухонным шкафом в углу висела пластмассовая радиоточка.

— Надо бы помянуть бабку. А то не по-людски, — робко предложил Цветметов.

— Не пью, — сухо ответил Камарильин.

— Да ты добавь пятерку, а, помянем, все как нужно. А то у меня не хватает, — подтверждая свои слова, Цветметов вынул из кармана треников засаленную пятирублевку.

— Я же сказал: не пью.

Цветметов совсем посерел и погрустнел. Камарильин тем временем осмотрел кухонные шкафчики, он достоверно помнил, что у бабки должны были быть серебряные ложки, но в шкафах попадался один алюминий. То ли бабка хорошо спрятала все серебро, то ли ложки достались управдомше или соседке, мывшей здесь полы. В одном из шкафчиков обнаружились холщовые мешки с рисом и несколько банок бычков в томате.

Неожиданно в дверь снова постучали, на этот раз стук был не робким, а мощным и требовательным. Камарильин и Цветметов тупо уставились друг на друга, как будто стучать мог кто-то из них двоих. Стук повторился.

— Это кто? — испуганно спросил Цветметов

— Без понятия.

Камарильину уже надоели нежданные визитеры, он быстро прошел к дверям и открыл их.

И тут же пожалел об этом. Гость на этот раз выглядел гораздо внушительнее Цветметова. Стоявший на лестничной клетке мужик был в красных трениках, спортивном в тон треникам джемпере и явно заграничных кроссовках. Под джемпером была майка с надписью «Олимпиада — 1980», с объемного пуза посетителя Камарильину улыбался изображенный на майке мишка-атлет. На бычьей шее гостя болталась просверленная гильза на серебряной цепочке. Эта гильза была явным подражанием злодеям-американцам из прошлогоднего фильма «Координаты смерти» о вьетнамской войне, и подобный мрачный символизм совсем не понравился Камарильину.

Жирные пальцы гостя украшали синие татуировки, свидетельствовавшие о пребывании визитера в местах лишения свободы. Стоявший на лестничной клетке мужик был совершенно лыс и выше Камарильина на голову.

Посетитель улыбнулся Камарильину, продемонстрировав золотые зубы:

— Не узнаешь?

— Если честно, нет.

Мужик расхохотался:

— Ну ты, блин, даешь, зема. С тобой вместе на великах гоняли по этим вот дворам, лет десять назад. Я тебе еще как-то колеса проткнул, а ты мамке жаловаться побежал, как последняя крыса.

— Славик? — внутри у Камарильина все похолодело. Узнать в этом жирном мужике худосочного друга детства было затруднительно. Славик тогда был ниже Камарильина, но уже состоял на учете в детской комнате милиции. Самым же паршивым было то, что Славик был ближайшим родственником бабки — он приходился покойной племянником.

— Узнал, сучара, — развеселился племянник Славик, — А ты, я слыхал, теперь большой человек, журналист!

— Я писатель, — обиделся Камарильин.

— Да знаю я, в газеты хуячишь, да?

— А откуда ты знаешь?

— Обижаешь, братан. Я справки о тебе навел. Усек?

Не дожидаясь ответа, Славик бросился жать Камарильину руку. Лапа у Славика была потной, а рукопожатие крепким. Больше всего Камарильина насторожило то, что Славик по его словам «навел справки». Славик дружески похлопал Камарильина по плечу, в процессе этого действия отодвинул его в сторону с дороги и по-хозяйски прошел в квартиру. Однако уже в коридоре он столкнулся с Цветметовым:

— Оппаньки. А это что за кент?

— Здрасте, — неопределенно поприветствовал гостя Цветметов.

Но Славик уже жал Цветметову руку.

— Я Славик, племянник покойной. А ты че за хер с горы?

— Я Цветметов. Послушайте, Владислав...

— Я вообще-то Вячеслав, братан.

— Вячеслав, я очень рад знакомству. Послушайте, вы же племянник, вы должны понять, надо бы помянуть усопшую, по-русски, как положено...

— Да о чем базар, братка? Держи, только давай быстрее, одна нога здесь — другая там, а мы пока с корешем перетрем, — Славик деловито вынул из кошелька две пятирублевки и протянул их Цветметову. Цветметов жадно схватил деньги и тут же выбежал из квартиры.

«Перетирать с корешем» Камарильину совсем не хотелось, но и уйти, бросив на растерзание родни бабкину квартиру, он не мог.

Славик, оставив входную дверь открытой, прошел в комнату и по-деловому осмотрелся. Взгляд племянника упал на прямоугольное пятно среди пыли на тумбочке.

— Ебать мой хуй, а где же телик?

— Управдом забрала.

— Ну ты даешь, зема. У тебя под носом крысятничают, а ты стоишь еблом щелкаешь. Где сейчас эта сука?

— Дома она, наверное. Дверь напротив.

— Погнали. Ща предъяву киданем. — Славик решительно вышел из квартиры на лестницу и застучал в дверь управдомши. Камарильин поплелся за ним.

В квартире управдомши залился лаем Суслов, через несколько секунд хозяйка опасливо приоткрыла дверь. Первое что сделал Славик — всунул в щель приоткрытой двери ногу, отрезав таким образом управдому путь к отступлению. Управдомша попыталась закрыться, но было уже поздно.

— День добрый, мать. Где телик? — сразу же перешел к делу Славик.

Управдомша, шокированная подобной наглостью, не нашлась что ответить, она просто тянула на себя дверь, как будто не замечая мешавшей ноги Славика. За спиной управдома бесновался, заходясь лаем, Суслов.

— Славный песик. Карбай, место, — назидательно произнес Славик, а затем спросил Камарильина:

— Она глухонемая что ли? Ебать у вас управдомы.

Управдомша наконец пришла в себя и завизжала, пытаясь перекричать лай Суслова-Героя-Карбая:

— Телевизор не отдам, он мой, понятно? Мне его покойная завещала с условием заботиться о собаке, я сейчас милицию вызову...

— Ого, мусорнуться решила, мать, — перебил управдома племянник Славик, — Только это ты поздно. Я ментов еще пять минут назад вызвал.

— Вы? — опешила управдом.

— Ну я, а хули? Прихожу, значит, проведать любимую покойную бабку. Смотрю — телик спиздили. Так ментам и рассказал, ща приедут, срок тебе будут шить, маман.

Повисло тяжелое молчание, прерываемое лишь сполохами лая Суслова. Через минуту управдомша молча сунула Славику в руки телевизор и тотчас же захлопнула больше не удерживаемую дверь собственной квартиры.

— А собачку себе оставь, мать. Мне твой Карбай нахуй не нужен, — заверил через закрытую дверь Славик управдомшу.

Славик и Камарильин вернулись в бабкину квартиру, и Славик гордо водрузил «Рассвет-307» на законное место.

— Учись пока я жив, братка. Еще че пропало?

Камарильин хотел рассказать о серебряных ложках, но в этот момент через открытую дверь в квартиру ввалился запыхавшийся Цветметов. В руках Цветметов сжимал поллитру «Тминной».

— Ты че, братан, совсем припух? Хули водки не купил? — удивился племянник Славик.

— Водка кончилась... — задыхаясь, попытался объяснить Цветметов.

— Бля, зема, а вот если бы ты, скажем, помер — тебе бы было приятно, что тебя поминают «Тминной», в натуре? И какого хуя ты взял одну?

— Так денег... Она девять рублей стоит. Еще постановление ЦК КПСС... В одни руки не больше одной...

— Ебанись, нахуй. Ты красножопый что ли сука? Еще раз услышу от тебя про всякие Цэ-Ка — я тебя прирежу, братка, без обид. У тебя вроде рот на месте, блядь. Вот зачем тебе рот, зема, м? Чтобы водяру в него вливать? Есть рот — так общайся с людьми, ну. С продавщицей общайся, чтобы она тебе нормальной водки отпустила, две бутылки, со мной общайся, чтобы я тебе больше бабла на поход за алкотой отсыпал. Хули молчишь? Ебать, у вас тут детский сад, младшая группа.

Закончив поучительную речь, Славик зачем-то взял с тумбочки «Справочник хозяйки-колхозницы: 500 блюд из крапивы» и с книгой в руке прошел на кухню.

— Значит так. Излагаю диспозицию. Ты рожай нам стаканы, — Славик ткнул жирным пальцем в Камарильина, — А ты тем временем пошерсти по хате в поисках закуси, — эта задача досталась Цветметову, — Даю подсказку: закусь у бабок обычно храниться на балконах.

Камарильин заглянул в мойку, где все еще стояла грязная посуда, потом в посудный шкафчик. Рюмок или стаканов у бабки не нашлось, так что Камарильин поставил на стол две чистые чайные фарфоровые чашки из шкафчика. Цветметов гремел чем-то на балконе, судя по звукам, на него упали лыжи.

— Кого пидором считаешь, братан?

— Не понял.

Племянник Славик кивнул на поставленные на стол чашки:

— Алкотары две достал, а нас трое. Как известно, не пьют только с пидорами и коммунистами. В КПСС никто из нас не состоит, стало быть, одного из нас ты считаешь пидором. Я и интересуюсь аккуратно — кого именно ты счел пидаром, меня или моего кореша, на которого только что ебнулись лыжи?

— Никого, — замотал головой Камарильин, — Я не пью. Я член Всесоюзного Общества Трезвости.

— Ну как хочешь, член, — Славик пожал плечами, потом вскрыл ножом пластиковую пробку бутылки и наполнил чашки тминной.

На кухне наконец появился Цветметов, в руках он нес три стеклянные банки с балкона. Под весом банок Цветметова шатало, Славик и Камарильин помогли ему расположить банки на столе.

В самой большой пятилитровой банке были соленые огурцы, в другой поменьше — капуста, в третьей самой маленькой литровой банке плескалась какая-то черная жижа, напоминавшая нефть. Все банки были снабжены самодельными этикетками, на приклеенной к банке огурцов бумажке крупным размашистым почерком бабки было написано «СЕНТЯБРЬ 1968», на капусте — «АВГУСТ 1962». На самой маленькой банке с черной жижей внутри бумажка совсем пожелтела, на ней не было никаких дат, а только напечатанный на машинке номер «389116».

Цветметов схватил из кухонного ящика открывашку и бросился к банкам, но Славик остановил его:

— Братан, тебе жить надоело? На даты глянь, если вскроешь эту хуйню — мы все тут поляжем, как японцы под Хиросимой.

Камарильин достал из шкафа банку бычков в томате. Прежде чем открыть ее Славик брезгливо ознакомился с датой производства.

— Вот это сойдет. Олл-райт. Ну что ребята...

Славик неторопливо поднял фарфоровую чашку с тминной. Цветметов вцепился в собственную чашку, его всего трясло, трубы неистово горели. Камарильин подумал, что если поминальный тост Славика окажется слишком долгим — Цветметов вполне может не дождаться конца речи и умереть от разрыва сердца.

— Ну что, ребята... Как писала японская поэтесса Тие Фукуда,

Больше некому стало

Делать дырки в бумаге окон.

Но как холодно в доме!*

Славик одним махом опрокинул чашку тминной, Цветметов с трудом, задыхаясь, всосал свою. Славик насадил на вилку бычок в томате и намеревался отправить его в рот, но, увидев трясущегося и кашлявшего Цветметова, протянул вилку ему.

— Закусывай, братан.

Камарильин не знал, что сказать, хокку показалось ему очень грустным и красивым, хотя о поэтессе Фукуде он ни разу в жизни не слышал. Славик вынул из кармана пачку красного Мальборо.

— Попрошу вас не курить в квартире, — сказал Камарильин.

Славик зажег сигарету и с наслаждением затянулся:

— Просьба услышана, братан. Но сам посуди — кто же запретит мне курить в моей собственной квартире?

— В вашей... То есть?

— В моей квартире, я же говорю, дружище. Я тут как бы прописан.

— Это невозможно.

— Ошибаешься, братан. У меня и ксива имеется от райисполкома, в натуре.

Славик действительно извлек из кармана джемпера документ и продемонстрировал его Камарильину. Камарильин дрожащими руками взял бумагу. Дым от сигареты Славика резал ему глаза и мешал читать.

— Тут написано, что вы прописаны в квартире с 5 мая, а бабка умерла за несколько дней до этого!

— И че? Вы когда хату бабкину хату вскрыли? Пятого? Значит до пятого бабка официально живая, и прописывает к себе кого хочет, бля.

— А... Если...? — Камарильин с ужасом взглянул на племянника Славика.

Славик расхохотался:

— Ну ты уж совсем шизанулся, братка. Думаешь, это я бабку ради хаты пришил? Совсем ебнутый? Ты сам посуди, я про смерть бабки узнал только вчера. Сам я живу в Рязани, городок тут у вас закрытый, секретный. Когда я к вам сюда сегодня въезжал — вертухай на въезде у меня ксиву проверил и время моего прибытия чин по чину зафиксировал, и в свою ведомость записал. Так что последние десять лет до сегодняшнего дня меня тут вообще ни разу не было. Не веришь — спроси у рязанских пацанов, они подтвердят, что я последние десять лет там шарился.

— И как же вы тогда прописались в квартиру пятого числа, если были в Рязани, м?

— А это, братан, уже не твои проблемы. С людьми надо уметь общаться, договариваться нужно, слова говорить. Учу вас, учу, а все без толку.

Славик вдруг перевел взгляд на Цветметова, тот уже порозовел, дрожь в руках у него прошла, судя по всему, тминная вновь запустила ослабший кровоток Цветметова.

— Ты как, зема? Подлечился? А раз подлечился — пора решить наследственные дела бабки. Решать мы их будем по-людски, по справедливости. Чужих тут нету, все родня. Мужики вы, я вижу, хорошие, правильные. Хата и обстановка, конечно, теперь мои, но и вас я тоже не обижу, не ссыте. Каждому — по способностям, как говорят красножопые. Вот ты, Цветметов, у нас алкаш. Не спорь, братан, вижу любишь это дело. Поэтому тебе я отдаю все бабкины соленья с балкона, чтобы было тебе чем закусывать. Не спорь и не благодари, зема. Сам ты, конечно, все это добро до дома не дотащишь, но у подъезда стоит моя ласточка, так что подвезу по-родственному тебя до дома, вместе со всеми соленьями, в натуре. А вот ты, Камарильин, у нас интеллигент, писатель...

Камарильину стало нехорошо, он вдруг понял, зачем племянник Славик взял с собой на кухню книжку.

— А раз ты интеллигент, — продолжал Славик, — То и наследство тебе достанется соответствующее, в натуре.

С этими словами племянник Славик протянул Камарильину «Справочник хозяйки-колхозницы: 500 блюд из крапивы», единственную книгу в бабкиной квартире.

* Тие Фукуда «Вспоминаю умершего ребенка»

Хокку цитируется по сайту

http://japanpoetry.ru/brand/50

Перевод с японского В. Марковой.

В оригинальном тексте синих тетрадей хокку был записан на японском, перевод отсутствовал. В результате я смог идентифицировать и перевести тост Славика лишь после многочисленных консультаций с лингвистами. Для удобства читателя я счел необходимым привести стихотворение сразу же в русском переводе, опустив японский оригинал. Тем более, что согласно логике текста, Славик определенно цитирует хокку именно в русском переводе, в противном случае не знающий японского Камарильин не понял бы смысла стихотворения.

Здесь и далее все примечания принадлежат публикатору.

Старший лаборант Вендетов

9 мая 1986

21 час 56 минут 12 секунд

Закрытое административно-территориальное образование

“Бухарин-11”

НИИ № 20

Старший лаборант девятого секретного отдела НИИ № 20 лейтенант КГБ Вендетов работал в девятнадцатой секции зоны Б. Ночная работа в «двадцатке» была делом совершенно обычным, повседневной рутиной, точно так же, как и работа по праздникам. Сотрудники, особенно молодые, часто проявляли недовольство по этому поводу, но Венедетову было плевать.

Вендетов и сам был молод, ему было двадцать шесть. Но Вендетов любил свою работу, работа была для него спасением, особенно с тех пор как его бросила Саша.

Вендетов с детства знал, что создан для великих деяний. Его научили этой мысли одноклассники. В школе Вендетова окунали головой в унитаз, плевали в его тетрадки, мазали клеем его стул. Однажды кто-то нарисовал Вендетову на спине мелом хуй, и в таком виде Вендетов вышел отвечать к доске. Молодая училка Алиса Александровна тогда вся покраснела, а класс ржал. О том, что он выходил к доске с хуем на спине, Венедетов узнал только вернувшись в тот день домой.

Все возвращения домой из школы для Вендетова были одинаковыми — он плакал, рычал, бил собственную несчастную мать, и клялся маме и себе самому, что когда вырастет, он будет ВЕЛИКИМ и убьет всю эту шелупонь, посмевшую над ним издеваться.

Мама все терпела, а отца, офицера КГБ, Вендетов видел только по выходным. Отец играл с ним в шахматы, а однажды взял с собой на рыбалку. Вендетову тогда было лет семь, сама рыбалка ему показалась скучной, зато он с наслаждением смотрел, как трепещет и бьется лишенная воды рыба, как пронзает рыбий рот острый окровавленный крючок.

Когда Вендетову было тринадцать, он впервые победил на всесоюзной олимпиаде по химии. Вещества, таблица Менделеева, кристаллические решетки завораживали Вендетова. Их он, в отличие от людей, действительно любил.

В остальном ему помог папа-офицер КГБ. Семья Вендетовых имела чистейшее рабоче-крестьянское происхождение, дед Вендетова пришел на работу в НКВД в 1940, когда террор массовых внутренних чисток в органах безопасности остался уже позади, никто из Вендетовых, как по папиной, так и по маминой линии, никогда не подвергался репрессиям за политику. И вот — бывший школьник с хуем на спине имеет звание лейтенанта КГБ в двадцать шесть лет и работает с одним из самых смертельных препаратов в мире.

Вендетов не просто любил, а обожал «кукурузку». «Кукурузка», о которой идет речь, — это не растение, так в НИИ № 20 называли ВТА-83. ВТА-83 действительно напоминала кукурузный початок, небольшая вакуумная капсула, поддерживавшая стабильность вещества, была похожа на ствол початка, а крепившиеся к ней капсулы с действующей субстанцией — на зернышки кукурузы.

ВТА-83 была перед Вендетовым прямо сейчас, в метровой вакуумной зоне за прозрачной защитной пластиной. Все работы с «кукурузкой» следовало производить в полностью безвоздушном пространстве, любой контакт с воздухом или иным газом немедленно активировал бы ВТА-83.

Вендетов, разумеется, не лез к «кукурузке» руками, это было равносильно смерти, и никакие перчатки и костюмы химзащиты не спасли бы. Вендетову помогала в работе металлическая рука-манипулятор, которой он управлял посредством разноцветных рычажков на панели. Работа была непыльной, но требовала концентрации и квалификации. Необходимо было убрать из пластиковой капсулы, поддерживавшей стабильность вещества, молекулы газов, которые могли там остаться после производства. Если выкачать из капсулы абсолютно все, оставив там только вакуум, «кукурузка» будет законсервирована, в таком состоянии она сможет храниться столетиями, чтобы быть в нужный момент примененной против безумцев, дерзнувших атаковать СССР.

Именно поэтому сотрудники НИИ № 20 и работали без выходных и часто по ночам, процесс производства «кукурузки» не допускал простоев. До 1983 года НИИ № 20 занимался разнообразной ерундой — сибирская язва, холера, чума, любое вирусное оружие потеряло всякий смысл после изобретения «кукурузки». Одного «початка», например того с которым сейчас работал Вендетов, хватило бы чтобы уничтожить за минуту население небольшого городка типа Бухарина-11, где и находился НИИ № 20.

Вендетов любовался «кукурузкой», вакуумная капсула — ствол початка была из полупрозрачной субстанции синего цвета, блики от неоновых ламп лаборатории плясали в ней, как в хрустальном бокале шампанского. Сами зернышки ВТА-83 тоже были синими, небольшие шарики темно-матового оттенка.

Вендетов поймал себя на мысли, что ему хочется съесть такое зернышко, попробовать его на вкус, покатать на языке. К одному стволу всегда крепилось 21 зернышко, и каждое из них несло смерть всему живому. Вендетов любил ВТА-83 еще и потому, что оно было и его детищем, его достойным ребенком и наследником. У «кукурузки» было много мам и пап — над ней работал коллектив лучших советских специалистов в области химии, и Вендетов был самым юным из них.

Официальное название ВТА-83 расшифровывалось просто — Возмездие Товарища Андропова, 1983 год. Вещество было создано именно тогда под личным патронатом Андропова. Его самого Вендетов видел лишь раз в жизни, на торжественном и секретном приеме по поводу запуска «кукурузки» в производство. Но эта встреча поразила Вендетова, он сразу же влюбился в Андропова, с первого взгляда.

Застенчивая улыбка, невротичные жесты, холодные и чуть бегающие глаза — все эти признаки явственно говорили о том, что Андропов — СВОЙ, что он повидал в жизни говна, как и Вендетов, и сделал правильные выводы. Однажды отец по секрету рассказал Вендетову, что Андропов не воевал в Великую Отечественную, а отсиделся в тылу, сославшись на больные почки и необходимость платить алименты одной жене и заботиться о второй. После этого Вендетов стал уважать Андропова еще больше.

Вендетов твердо знал, что они с Андроповым принадлежат к касте высших людей, такие как они и должны находиться в тылу, в тепле и комфорте, и править оттуда массами, обязанными умереть за них. Впрочем, массам следует умирать еще и просто ради развлечения таких выдающихся личностей как Андропов или Вендетов.

Брежнева Вендетов считал старым маразматиком, а Горбачева так и просто ненавидел. Горбачев вступил в должность относительно недавно, но уже успел нагадить — по его приказу производство «кукурузки» было сокращено в три раза, а по слухам, упорно ходившим в «двадцатке», Горбачев собирался вообще ввести мораторий на производство новой ВТА-83.

Вендетов любил «кукурузку» еще и потому, что в его сознании она была навечно и неразрывно связана с образом Андропова.

Но самым прекрасным явлением, связанным с ВТА-83, были, конечно же, тесты на живых существах. Вендетов помнил эксперименты на крысах, это было просто чудесно, кожа слезала с крыс за несколько секунд, обнажая мясо, глаза лопались, кости шипели и плавились.

До боевого применения «кукурузки» дело пока что, к сожалению, не дошло, но в Афганистане были проведены секретные испытания на военнопленных. В Афганистан проводить эксперименты Вендетова не взяли, он тогда плакал несколько дней подряд, и даже прогулял впервые в жизни работу.

Но рассказы вернувшихся из Афганистана коллег Вендетова превосходили самые смелые теоретические выкладки. Там все было еще веселее, чем с крысами, кожа пленных моджахедов растворялась, люди превращались в визжащие и гноящиеся куски мяса, а через десять, максимум двадцать секунд, умирали в муках. Разумеется, сейчас ни о каких испытаниях на людях речи не шло, прекрасные времена Андропова минули, и это заставляло Вендетова грустить и печалиться.

Вендетов старался всю свою сознательную жизнь, чтобы попасть на работу сюда, в НИИ № 20. Самым тяжелым на этом пути было получить справку от психиатра, работа на подобных объектах требовала людей со стальными нервами. Вендетов очень боялся психиатра, он даже предлагал отцу подкупить врача, но отец заверил Вендетова, что все и так пройдет хорошо. И он оказался прав, психиатр заявил что Вендетов — «совершенно нормален» без всякого подкупа. Это был один из самых счастливых дней в жизни Вендетова.

Но сейчас Вендетов грустил, и грусть не давала ему работать, постепенно переходя в глухую ярость. Все дело было конечно в отсутствии Андропова, в Саше, а еще в проклятом рассказе.

Газета с рассказом лежала здесь же, в девятнадцатой секции зоны Б. Вендетов и сам не знал, зачем притащил сюда газету. Никто в здравом уме не стал бы читать «Трезвого дворника-комсомольца», но в НИИ № 20 никогда не было туалетной бумаги. Вендетов пошел посрать и его взгляд упал на лежавшую рядом с очком газету. Взгляд тут же зацепился за фамилию «Местяев», такие фамилии волновали Вендетова с детства. Обчитавшиеся боевиков про мафию одноклассники дразнили Вендетова за его фамилию еще в школе, даже Саша потешалась над ней, поэтому все фамилии связанные с местью вызывали у Вендетова болезненный интерес.

Вендетов взял «Трезвого дворника-комсомольца» и начал читать. С каждой новой строкой Вендетов ощущал, как внутри него зреет холодящий сердце ужас, как будто он снова стоит перед всем классом с нарисованным на спине хуем.

Рассказ назывался «Говорит Марс» и был посвящен, как явствовало из вступления редактора, подведению итогов по выполнению Постановления ЦК КПСС «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма» от 7 мая 1985 года.

Герой рассказа — работник НИИ радиоэлектроники Местяев каждый день пил водку, он работал спустя рукава, девушка бросила Местяева, потому что тот стал алкашом. Местяев был уже на грани увольнения, когда наконец вышло спасительное для него Постановление ЦК КПСС «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма» от 7 мая 1985 года. Прочитав постановление и изучив линию партии относительно алкоголизма, Местяев немедленно бросает пить, теперь он посвящает все свое время только работе.

Неделю спустя Местяев изобретает новый сверхсветовой способ связи, это открытие позволяет СССР колонизировать Марс за считанные месяцы. В конце рассказа Местяева вызывают в Центр по координации марсианской колонизации, с ним связывается космонавтка с базы на Марсе. Космонавтка от имени всех землян благодарит Местяева за его открытие. Как выясняется космонавтка — бывшая девушка Местяева. Узнав, что Местяев бросил пить, она прощает его и приглашает на Марс, чтобы сыграть свадьбу.

Но присутствующие во время сеанса связи с Марсом коммунисты говорят, что нет нужды отправляться на Марс, чтобы пожениться. Неожиданно появившийся работник ЗАГСа расписывает Местяева и космонавтку прямо в Центре по координации колонизации Марса, это становится первой во Вселенной свадьбой сыгранной посредством сверхсветовой радиосвязи, той самой радиосвязи, которую и изобрел Местяев.

Но самым шокирующим для Вендетова оказался даже не сам рассказ, а стоящая под ним подпись — КАМАРИЛЬИН. Тот самый Камарильин, к которому ушла два месяца назад от Вендетова Саша.

Пожалуй, Камарильину нельзя было отказать в писательском мастерстве, Вендетов и Камарильин никогда не встречались, знать о Вендетове Камарильин мог только по рассказам Саши, однако все повадки, характер и даже внешность Вендетова были описаны в рассказе исключительно точно. За некоторыми исключениями — например, Вендетов никогда не пил, за всю жизнь он выпил только бокал вина на юбилее отца, кроме того, никакая девушка, тем более космонавтка, к Вендетову никогда не вернется, и никакой космической свадьбы у него не будет.

Но точность образа в рассказе поражала, у Вендетова закружилась голова, впервые в жизни закололо сердце.

Что будет, когда рассказ прочитают его коллеги?

Рассказ выставлял его НЕУДАЧНИКОМ, АЛКАШОМ, НАИВНЫМ ДУРАЧКОМ, счастливый конец рассказа был явной насмешкой над судьбой Вендетова. Аналогия между героем рассказа и самим Вендетовым была слишком явной, Вендетов думал, как будут его подкалывать коллеги, спрашивая, не с похмела ли он сегодня, и как ему потрахушки с космонавткой в открытом космосе, и когда он уже полетит на Марс к любимой жене. Это было ужасно, гораздо страшнее школьных издевательств.

Здесь, в НИИ № 20 Вендетов наконец нашел свое место и смысл жизни, а проклятый КАМАРИЛЬИН отнял у него сначала девушку, а теперь и смысл.

Вендетов уничтожил все экземпляры «Трезвого дворника-комсомольца» обнаруженные в сортире, он лично обошел все кабинки туалета, он изорвал газеты в клочья и утопил рваную бумагу в очке, так что один из сортиров засорился и перестал смывать. Тогда Вендетов испугался, что сантехник, придя разгребать говны из засорившегося толчка, прочтет мерзкий рассказ и будет потешаться над ним. Но делать теперь было нечего, вытаскивать рваную бумагу из толчка Вендетов уже не полез, он с детства был брезглив.

Еще Вендетов сохранил, сам не зная зачем, один из экземпляров «Трезвого дворника-комсомольца», и сейчас, пока он работал с «кукурузкой», этот экземпляр лежал рядом, действуя Вендетову на нервы.

Вендетов пытался успокоиться, рассуждать рационально, но здравое размышление над ситуацией приводило к еще большему ужасу.

Было очевидно, что ни один коллега Вендетова не будет в здравом уме читать «Трезвого дворника-комсомольца», но ведь сам Вендетов его зачем-то прочел. По крайней мере, все газеты из сортира теперь уничтожены, а читать подобные издания человек может только от скуки, сидя в туалете.

А потом Вендетов вспомнил, что газету заставляют выписывать всех городских дворников. У них в НИИ № 20 тоже был дворник, разумеется, не трезвый и не комсомолец — Эдик был с похмела почти каждый день. Вендетов не знал, читает ли Эдик газеты, но затревожился. Вендетову теперь казалось, что единственный выход из ситуации — убить Эдика раньше, чем тот прочтет рассказ и успеет рассказать о нем кому-либо. Он даже начал обдумывать детальный план устранения дворника, но потом вдруг вспомнил, что газету заставляют выписывать не только дворников, но и комсомольцев. И когда эта простая мысль дошла до Вендетова, внутри у него все похолодело. Это был конец. Комсомольцев здесь в городке несколько тысяч, кто-нибудь обязательно прочитает «Говорит Марс» и соотнесет героя рассказа с Вендетовым, а потом расскажет о своем открытии остальным горожанам и работникам «двадцатки».

Если бы только Камарильин не трогал личную жизнь Вендетова, если бы только он ограничился проблемами алкоголизма и сверхзвуковой радиосвязи...

Вендетову никогда не везло с девушками, Саша была у него первой и единственной. У них все было так хорошо, он любил ее, впервые в жизни Вендетов испытал любовь к живому существу. Но Саша ушла к Камарильину, она сказала Вендетову, что он «странный». И ушла. Вендетов только сейчас осознал насколько это страшно, невыносимо, когда девушка уходит к другому.

Проклятые гуманитарии, бездельники, от них все зло. Вендетов страстно желал уничтожить всех писателей, поэтов, художников, всю эту падаль, пытать их, резать на куски, убивать у них на глазах их родителей и детей, стереть говно с лица планеты.

Андропов был единственным, кто понимал, где источник скверны, он знал, и за это подлецы-гуманитарии его отравили. Они убили Андропова, а теперь плетут заговор вокруг самого Вендетова, пытаются организовать его травлю. А он просто стоит в школьном классе, и на спине у него нарисован хуй. Нарисованный на спине хуй — вот что жизнь дала Вендетову вместо счастья.

И все это было настолько жестоко, страшно, абсурдно и невыносимо, что Вендетов подошел к панели продувки рабочей зоны и с исступленным наслаждением дернул красный рычаг.

Если Вендетов несчастлив — пусть подыхает весь мир. Вот единственно возможный вывод из человеческой жизни. Пусть с красивого личика Саши слезет кожа, пусть Камарильин увидит это, прежде чем сдохнуть в муках.

Продувка разумеется не активировалась, у аппаратуры в отличии от человека нервов нет, и от несчастной любви она не страдает. Раздался мерзкий скрежещущий звук, и информационный экран вывел сложенную из светодиодов надпись «ДЕЙСТВИЕ ЗАПРЕЩЕНО! ПРЕПАРАТ В РАБОЧЕЙ ЗОНЕ!»

Выше надписи загорелась мигающая красная лампочка. Вендетов отлично знал, что означает эта лампочка. Она сообщала, что на пульт дежурного поступил сигнал о неадекватных действиях лаборанта, о том что он, Вендетов, сошел с ума или просто устал, или пьян, прямо как Местяев из рассказа «Говорит Марс».

Через пару минут сюда прибежит дежурный с вооруженной охраной, в лучшем случае Вендетова навсегда отстранят от работы с «кукурузкой».

Терять было, в общем-то, нечего. Вендетов теперь действовал совершенно спокойно и рационально. Он, разумеется, знал о протоколе 314, введение протокола для всех оборонных НИИ типа их «двадцатки» было одним из последних действий Андропова на посту генерального секретаря. Протокол предназначался для особых случаев, его надлежало активировать тогда и только тогда, когда высшее руководство СССР погибло или отрезано от средств связи, а территория страны оккупирована неприятелем.

Протокол предполагал, что в таком случае выжившие сотрудники НИИ вывалят на голову оккупантов и заодно на собственное население всю смертельную начинку учреждений, занимавшихся оружием массового поражения. Как старшему лаборанту, Вендетову были известны все коды доступа протокола. Он подошел к приборной панели и не спеша ввел число «314».

Взревела сирена, помещение осветилось тусклым красным светом. Но у Вендетова не дрожали руки, он действовал уверенно. Они просто вши, быдло, они обязаны умереть, если того желает Вендетов. Мама всегда говорила в детстве, что Вендетов самый лучший, самый важный и любимый, если девушки не хотят любить Вендетова так же, как любила мама, — пусть с них пластами сходит кожа, пусть их глаза лопаются, как у лабораторных крыс.

Светодиоды на информационном экране сложились в надпись «ПОДТВЕРДИТЕ ПРОТОКОЛ!», Вендетов ввел одиннадцатизначный код подтверждения. Он еще некоторое время полюбовался сияющими на полупрозрачной поверхности «кукурузки» красноватыми бликами от лампы аварийного освещения. Сирена продолжала оглушительно выть.

Вендетов был совершенно нормален, психиатр, когда его принимали сюда на работу, так и сказал: «Вы совершенно нормальны, психологически устойчивы и ответственны».

Психиатры не могут ошибаться, ненормальны всякие гуманитарии, диссиденты и прочая падаль. А он, Вендетов, совершенно нормален.

Вендетов дернул рычаг продува, на этот раз система, обманутая Протоколом 314, не стала чинить лаборанту препятствий.

Воздухозаборник зашумел и всосал в себя «кукурузку».

Через секунду ВТА-83 будет в вентиляционной системе НИИ, а через пять секунд — разлетится по воздуху над городком. Вендетов схватился за голову, упал на колени:

— Блядь. Блядь.Блядь...

Хрулеев: Путь Очищения

4 октября 1996 года

Балтикштадтская губерния

Ванна действительно была горячей, и Хрулеев блаженствовал.

Внутри половина силосного бака оказалась разделенной на секции не доходившими до потолка металлическими перегородками. Чтобы попасть в помывочную Хрулееву пришлось пройти через пару помещений, заваленных какими-то грязными тряпками, судя по всему, здесь жили обслуживавшие Путь Очищения рабы с номерами на лбу.

Ванна оказалась самой настоящей, белую керамическую посудину люди Германа видимо вынесли из какой-то оредежской квартиры. Отверстие для слива, однако, было зацементировано, так что выливать ванну наверняка придется триста сорок шестому вручную, ведрами.

Помывочная была просторной и занимала около четверти внутреннего пространства ангара, здесь царила полутьма, помещение освещала лишь одна постоянно мерцавшая лампочка на потолке. В отличии от мэра Оредежа Автогеновича, к которому электричество бесперебойно поступало неизвестно откуда, у Германа был лишь паршивый генератор. Иногда лампочка на потолке вообще гасла, и на несколько секунд помещение погружалось во тьму, лампочки в соседних помещениях ангара гасли одновременно со светильником в помывочной, но подача энергии всегда возобновлялась, и Хрулеев не переживал по этому поводу.

Рядом с ванной Хрулеев обнаружил кусок хозяйственного мыла. Настоящей мочалки не было, вместо нее Хрулееву оставили ворох серой ветоши. Но Хрулеев, наслаждаясь жаром воды, выскреб себя ветошью до красноты. Закончив помывку, он впервые за многие месяцы ощутил себя действительно чистым.

Вода в ванне после пребывания в ней Хрулеева приобрела бурый цвет, но он намеревался еще и выстирать в этой же воде одежду. Привычка стирать после помывки одежду, а затем сушить ее на себе самом, выработалась у Хрулеева за последние полгода скитаний. Он насухо вытерся свежей ветошью и взялся за рваную футболку и кусок хозяйственного мыла.

— Одежда не понадобится, ты чист телесно, теперь настало время духовного очищения.

Хрулеев резко обернулся. Люба стояла, прислонившись спиной к металлической перегородке, ее армейские ботинки блестели, было заметно, что триста сорок шестой потрудился на славу.

— Пошли.

— Я никуда не пойду, пока не оденусь, — мрачно ответил Хрулеев.

Люба вынула из кобуры пистолет и сняла с предохранителя.

— Если я сейчас тебя пристрелю — твое тело бухнется прямо в ванну, рабам будет удобно выносить твой труп, его сольют в сточную канаву вместе с грязной водой. Никаких хлопот.

Хрулеев молчал.

— Ты давал клятву, помнишь? Мои приказы — воля Германа. Герман считает, что пришло время тебе очиститься от скверны. Свой грязный шмот постираешь потом, время еще будет. Пошли.

Под дулом пистолета Хрулеев прошел сквозь дверь в железной перегородке в следующий отсек поваленного силосного бака. Здесь было гораздо просторнее, чем в помывочной, а лампочек на потолке было целых две. Благодаря более-менее яркому свету Хрулеев только сейчас заметил, что потолок и стены ангара полностью проржавели. После горячей ванны голый Хрулеев совсем замерз, земляной пол жег пятки холодом.

Огромное помещение, отгороженное от других отсеков металлическими перегородками, оказалось совершенно пустым, лишь в центре возвышался вкопанный в земляной пол железный решетчатый стол с четырьмя острыми штырями по краям. Возле одной из не доходящих до потолка стенок зала стоял металлический кованый шкаф с проржавевшими дверцами.

Здесь было не теплее, чем вне помещения, Хрулеев посинел и весь дрожал. Люба молча указала дулом пистолета на решетчатый стол в центре залы.

— П-пошла т-ты , — выдавил Хрулеев, стуча зубами от холода, только от холода. Люба конечно может застрелить его, но добровольно он на этот проклятый стол со штырями не ляжет.

Люба все-таки девушка, она крепкая, но слишком низкая и толстенькая. Хрулеев был уверен, что уложить его на стол силой Люба не сможет, даже если прострелит ему ногу.

Но Люба лишь пожала плечами. Она подошла к шкафчику с ржавыми дверцами и, продолжая держать Хрулеева на мушке, взяла с полки какой-то темный предмет. Хрулеев с удивлением заметил, что в руках у Любы появился второй пистолет.

Хрулеев действительно хорошо разбирался в оружии, но таких пистолетов он не видел никогда. Что-то негромко щелкнуло, шею кольнуло, рука Хрулеева инстинктивно метнулась к горлу и наткнулась на торчавший из шеи ярко-красный дротик. Хрулеев еще успел матюгнуться и вытащить из шеи дротик, но следующие несколько секунд навсегда выпали из жизни и памяти, все погрузилось в белесый туман.

Хрулеев очнулся от нестерпимого холода, металл жег спину и ноги. Хрулеев лежал на спине на железном столе в центре помещения, его правая нога уже была примотана к острому штырю эластичным жгутом, остальные конечности пока еще были свободны. Хрулеев зарычал, но к своему ужасу ощутил, что руки и ноги не слушаются, он был парализован.

Люба нагло положила свой макаров Хрулееву на грудь и теперь занималась тем, что приматывала к штырю жгутом правую руку Хрулеева.

— Эту штуку, которой я тебя вырубила, сделала Плазмидова, по приказу Германа. Обычная пневматика, но дротики, как ты уже догадался, отравлены. Герман — мудрец, ученый и детовед. Он требовал от Плазмидовой создать несмертельный яд, который позволили бы нам захватывать детей живыми и изучать их. Это было еще в начале лета, тогда было тепло, и Герман тогда был совсем другим. Мы с ним еще любили друг друга, того, что сейчас с тобой сделает Плазмидова, Герман тогда с людьми еще не делал. Он многого еще не делал, все было совсем по-другому, само это место было иным. Летом он еще хотел не убивать детей, а вылечить их, спасти от порабощения Грибом.

Плазмидова предупреждала Германа, что идея с отравленными дротиками провалится, ведь Гриб сделал детей неуязвимыми к любым ядам, отравляющим и опьяняющим веществам. Но Герман настаивал, и Плазмидова разработала для него специальный состав, этот состав, как предполагалось, должен был парализовать ребенка на полчаса.

Разумеется, все закончилось очень плохо, мы послали в Оредеж группу диверсантов, вооруженных пневматическими пистолетами с отравленными дротиками, из них вернулся только один. Остальных растерзали дети, на парализующий яд им было плевать, Гриб превратил детей в нелюдь, они теперь могут без всякого вреда для здоровья пить древесный спирт литрами и жрать бледные поганки, закусывая ягодами ландыша. Наш состав не вызвал у детей никакого временного паралича, выпущенные в них дротики дети даже не заметили. По слухам в Оредеже до сих пор где-то бродит девочка, утыканная красными дротиками, она даже не пытается их вынуть, настолько ей плевать.

Но один из диверсантов, как я уже говорила, все же вернулся и принес назад пистолет с парализующими зарядами. Как видишь, я нашла ему применение. Ты конечно не ребенок, весишь побольше, так что на тебя яд будет действовать около десяти минут. Все это время ты будешь ощущать невыносимую слабость в конечностях, руки и язык не будут слушаться, сознание будет несколько спутанным. И этих десяти минут мне как раз хватит, чтобы привязать тебя к столу, — подтверждая слова делом, Люба взялась за левую руку Хрулеева. Обе его ноги и правая рука уже были примотаны жгутами к острым штырям по краям стола.

— Я пожалуй пока расскажу тебе про градусы, — продолжала Люба, — Здесь на элеваторе градусы есть у всех. Нет градусов у собак или у рабов, у тебя пока что тоже нет, так что по своему социальному положению ты сейчас не выше собаки или банки тушенки. Как только ты полностью пройдешь по Пути Очищения — тебе будет присвоен шестнадцатый градус. Но не радуйся, чем выше цифра градуса — тем ниже положение в иерархии его владельца. Шестнадцатый градус — это новички вроде тебя. У Пашки Шуруповерта или, скажем, у Зибуры, который следит за собаками, десятый градус. У Плазмидовой четвертый градус. Первый градус есть только у меня и у Блинкрошева — начальника личной бухгалтерии Германа. Ну а нулевой градус, как ты наверное уже догадался, есть только у самого Германа. Тебе следует выучить всех наших людей с градусами ниже пятого, это элита элеватора, от них будет зависеть твоя жизнь. Ты должен знать их в лицо и по фамилиям, но обращаться к ним следует всегда только по градусу. Так у нас заведено. Кроме того...

Люба уже давно закончила прикручивать к штырю левую руку Хрулеева, но продолжала болтать, пока речи Любы вдруг не прервал мерный и глухой стук.

Стук раздавался через равные промежутки времени, каждые пару секунд. Хрулеев с ужасом понял, что стук приближается.

Действие парализующего яда заканчивалось, но Хрулеева теперь удерживали крепкие жгуты, посредством которых его тело было привязано к железному столу.

Хрулеев смог кое-как повернуть шею вправо и увидел старуху. Старуха была древней, ей смело можно было дать сотню лет или даже больше. Лицо сморщилось настолько, что глаза и ротовая щель потонули в рубленых складках морщин, голова старухи, покрытая редкими прядями седых волос, напоминала высушенную в течение пары лет грушу. Из носа торчала седая поросль, тяжелое и редкое дыхание старухи шумным эхом разносилось по металлическому ангару, экранируя от стен и потолка.

Старуха дрожала всем телом, при каждом шаге ее била судорога, Хрулееву казалось, что он слышит, как скрипят суставы старухи. Ее пальцы стали коричневыми от сплошных стариковских пятен, ногтей на пальцах уже давно не было, их съел грибок. Старуха шаркала ногами при ходьбе, но ее осанка была удивительно прямой и статной.

Люба, пожалуй, не ошиблась, когда назвала Плазмидову колдуньей, больше всего старуха напоминала именно лесную ведьму из древних славянских сказок.

Впечатление ведовства усиливал огромный и невыразимо уродливый деревянный посох, именно он и издавал тот мерный стук, напугавший Хрулеева. Посох был выше самой Плазмидовой раза в полтора, это был изогнутый тонкий ствол какого-то дерева, весь в наростах и зазубринах, но покрытый благородным блестящим лаком. Вершина посоха оканчивалась распластанным вверх витиеватым корневищем, таким образом, фактически Плазмидова таскала с собой целое перевернутое небольшое деревце.

Несмотря на огромные размеры и зловещий вид, посох, однако, был не лишен изящества и даже некоей изысканности. Он навевал мысли о древнем мастере-столяре, который шел по лесу и вдруг застыл пораженный красотой дерева. Потом мастер, влюбившийся в дерево, лихорадочно выкапывал его, резал, кромсал, оставляя целым корневище, чтобы создать безумный артефакт, достойный жреца или волхва.

Посох, судя по всему, действительно был очень древним, явно не младше гордо опиравшейся на него хозяйки, местами он почернел от времени, но лак хранил благородную древесину от распада, и Плазмидова опиралась на посох твердо, без всякой опаски.

На Плазмидовой был посеревший от времени длинный медицинский халат, местами запачканный красно-бурыми пятнами, тощая старческая шея была замотана многочисленными шерстяными шарфами. Одной рукой Плазмидова опиралась на посох, в другой руке у нее был старинный чемоданчик, типа тех, в которых хранили дуэльные пистолеты аристократы девятнадцатого века.

— Добрый вечер, — поздоровалась Плазмидова. Голос у нее дребезжал, как будто в горло старухи было встроено дрожащее жестяное ведро, но говорила она четко и громко, — Как самочувствие? Вы не простужены? Страдаете какими-либо сердечно-сосудистыми?

Плазмидова прислонила свой посох к железному столу, раскрыв древний чемоданчик, она поставила его на стол рядом с прикованным Хрулеевым и запустила в чемоданчик длинные бурые пальцы без ногтей.

Через секунду из чемоданчика были извлечены огромные толстостекольные очки. Плазмидова неторопливо надела очки на нос, увеличение очков было столь мощным, что глаза старухи за стеклами теперь занимали, как казалось, половину лица, это делало ее еще более уродливой. Эти глаза быстро и профессионально осмотрели прикованного к столу подобно подопытному лягушонку Хрулеева.

— Любочка, простите меня, пожалуйста, дорогая, но ведь я просила вас много раз — не пичкайте больных перед операцией репентеанестетиками. Я применяю местное обезболивание, а ваша отрава, несмотря на краткосрочность своего действия, тем не менее, циркулирует в крови больного еще в течение трех-четырех часов. Стоит ли говорить, что сочетание местной анестезии и того вещества, которое вы совершенно варварским способом ввели в шею этого человека, создает коктейль, потенциально порождающий совершенно нежелательные эффекты, как в сердечно-сосудистой системе, так и невралгического характера.

Собственно, вы ведь вообще не врач, Любочка, у меня здесь нет даже медицинской сестры. Простите меня, но все ваши действия совершенно непрофессиональны и наносят вред, — Плазмидова извлекла из чемоданчика пару засаленных медицинских перчаток и стала очень медленно натягивать их на кривые пальцы, руки у нее дрожали, — Вот например, я вижу, что больной только совсем недавно принял горячую ванну, а теперь лежит здесь совершенно голый.

Но, позвольте, тут же холодно, температура воздуха в операционной не выше пяти градусов тепла. От резкого перепада температуры из тепла в холод testiculus больного втянулись и сжались. Вы еще больше усугубили положение, напугав больного, как вам должно быть известно из школьного курса биологии у самцов млекопитающих от испуга testiculus втягиваются, иногда они даже могут уйти в брюшную полость или в пах.

Это совершенно нормальная реакция организма на опасность, но оперировать в такой ситуации, как вы сама понимаете, затруднительно. Поэтому я требую, Любочка, я неоднократно говорила это Герману, чистую теплую операционную и никакого стресса для больного перед операцией, — Плазмидова наконец натянула не слишком чистую перчатку на руку и принялась за вторую, — Еще мне нужен толковый помощник, я уже стара, вижу плохо, и руки у меня дрожат. При всем моем уважении, мне нужен человек с медицинским образованием, хотя бы ветеринар, а не вы, Любочка.

Я уже не говорю про освещение, если лампы опять погаснут когда я буду резать — я вполне могу случайно вскрыть больному бедренную артерию, и тогда больной вероятно умрет от кровопотери в течение нескольких минут. Но самое главное, я ведь вообще не хирург, Любочка, дорогая, я теоретик, не практик. Конечно, как говорил римский ритор Квинтилиан, учиться никогда не поздно, но в моем возрасте овладевать знаниями все сложнее.

Плазмидова теперь надела обе перчатки, она извлекла из чемоданчика наполненную водой грелку и положила Хрулееву на пах, горячая грелка жгла кожу, Хрулеев застонал.

— Вообще то перед операцией следует наоборот охлаждать операционную зону, — сообщила старуха Хрулееву, — Но ваши testiculus совсем втянулись от холода и страха, а мне совершенно необходимо их видеть для успешного проведения операции, поэтому прошу вас немного потерпеть и извинить нас за доставленные неудобства. Если бы только Герман прислушался к моим требованиям...

— Плазмидова, вы хотите меня достать или что? — Люба определенно разозлилась, даже раскраснелась от злобы, старуха тем временем ухмылялась, судя по всему, она действительно хотела достать собеседницу, и это ей вполне удалось. Люба наконец убрала пистолет с груди Хрулеева, поставила на предохранитель и сунула в кобуру, возможно она боялась в пылу спора пристрелить Плазмидову.

— Послушайте, Плазмидова, мы с вами и Германом обсуждали все это на прошлой неделе. Нет, у нас здесь нет ни одного человека с медицинским образованием кроме вас. Нет, кроме вас заниматься очищением новичков некому. Нет. У нас нет хорошего освещения, генератор скоро сдохнет, а другого у нас нет. И, кстати, Герман запретил вам использовать анестезию вообще, очищающийся адепт по замыслу Германа должен страдать.

Плазмидова нагло извлекла из чемоданчика ампулу с анестетиком и вскрыла ее, по воздуху распространился резкий медицинский запах. Достав шприц, Плазмидова стала набирать обезболивающее из ампулы.

— Любочка, помогите мне, пожалуйста. Возьмите из моей сумки спирт и чистую марлю, и обработайте промежность больного. Я думаю, мы его уже достаточно прогрели и теперь необходима дезинфекция операционной зоны, — как ни в чем не бывало заявила старуха.

Люба, убрав грелку с паха Хрулеева, занялась обработкой, в помещении теперь запахло спиртом.

— И вообще... — обиженно продолжала Люба, — Герман требует, чтобы очищаемому от скверны удаляли вообще все, а не только эти... Как вы их там называете, тестокалос...

— Testiculus, — поправила Плазмидова, — Шизофрения.

— Что вы сказали?

— Шизофрения, классический случай. У Германа.

Люба мрачно покачала головой:

— Я не могу защищать вас вечно. Вы кончите жизнь в Молотилке, Плазмидова.

Но старуха только вновь усмехнулась:

— Я уже очень стара, Любочка. В моем возрасте вещи выглядят совсем иначе, чем в юности, и Молотилка уже не кажется такой страшной.

Хрулеев почувствовал, как в пах вонзилась игла с анестетиком.

— Подумать только, чем я занимаюсь на старости лет, — вздохнула Плазмидова, — Я не говорила вам, Любочка, меня ведь хотели выдвинуть на Нобелевскую премию по химии в 1962. Но КГБ засекретило тогда все результаты моих работ, в Стокгольм меня не пустили, и премию получили эти пижоны — Перуц и Кендрю. Интересно, живы ли они сейчас и чем занимаются? Я вот например в Оредеже, выполняю работу, достойную сельского ветеринара. Человеческая судьба это, все же, такая странная штука.

Действие паралитического яда наконец прошло, Хрулеев вновь обрел контроль над телом и речью в полном объеме. Для начала он попытался вырваться, Хрулеев зарычал и попробовал разорвать сковавшие руки и ноги жгуты, вырвать проклятые железные штыри, к которым он был примотан. Он изогнулся всем телом, как эпилептик во время припадка, но жгуты держали крепко.

Плазмидова только покачала головой:

— Это бесполезно, молодой человек. До вас здесь побывали сотни людей, и процедура теперь отработана до мелочей. Первые пациенты, бывало, убегали, не спорю, но мы привязывали их веревками, а не жгутами. Впрочем, вам нечего бояться, у меня еще ни один пациент не умер. Раньше, до меня, здесь оперировал какой-то коновал из Луги, вот у него больные частенько гибли во время операции от кровопотери. Кончилось все тем, что смертность стала чересчур большой, и Герман, ознакомившись со статистикой гибели пациентов коновала, решил скормить его Молотилке. Но коновал на самом деле был не виноват, он просто следовал инструкциям Германа и удалял вообще все, при такой операции смерть от кровопотери — обычное дело. Я же не буду трогать ничего кроме testiculus, кроме того все будет быстро и под обезболиванием. Это не травматичней удаления зуба, уверяю вас. Детей вы конечно завести уже не сможете, но с другой стороны — кому нужны дети в наши дни?

Хрулеев понимал, что она права, вырваться было невозможно. Тогда он заговорил, пытаясь совладать с дрожью в голосе, собственная речь казалась Хрулееву чужой, голос вдруг стал совсем глухим и тихим. Хрулеев понимал, что это его последний шанс избежать увечья. Он сразу узнал Плазмидову, как только увидел. Невозможно было забыть эту столетнюю рожу, шизоидный посох, странную фамилию и витиеватую манеру выражаться. Хрулеев до этого дня видел Плазмидову лишь однажды, но ошибки быть не могло, это была она.

— Послушайте... Перестаньте, не делайте этого. Мне нужно срочно поговорить с Германом, это очень важно. Герман в большой опасности.

Люба положила палец на губы Хрулееву:

— Замолчи. Тебе нельзя волноваться сейчас, расслабься.

Но Плазмидова хмыкнула:

— Отчего же? Пусть молодой человек говорит, Любочка. Возможно, он хочет рассказать нам нечто действительно важное. Кроме того, анестезия подействует лишь через пять минут, у нас еще есть немного времени.

— Вы не понимаете, — задыхаясь от волнения продолжал Хрулеев, — Любовь Евгеньевна, вы знает кто эта старуха?

— Врач, — пожала плечами Люба.

Плазмидова ухмылялась.

— Она никакой не врач, послушайте, она сказала вам правду — и про Нобелевскую премию по химии, и про КГБ, и про то, что она теоретик, а не практик. Плазмидова — бывший технический директор проекта «Грибификация». Я видел ее только однажды, на закрытой конференции грибификаторов в августе 95-го. Срочно передайте Герману, это она виновата, она стоит за распространением Гриба.

Люба помрачнела:

— Что ты делал на конференции грибификаторов?

Но Хрулееву было уже нечего терять:

— Я был грибификатором. Начальником отдела по грибификации центральной Европы. Я лично высаживал первый немецкий Гриб в Берлине.

Люба шумно втянула ноздрями воздух и провела рукой по длинной черной косе:

— Нам конец. Все. Если Герман узнает, что я притащила на элеватор грибификатора — он скормит нас всех Молотилке, и его, и меня, и вас, Плазмидова, и даже Пашку Шуруповерта за компанию.

Рука Любы потянулась к кобуре на ремне:

— Его надо убить, сейчас же.

Но Плазмидова мягко положила свою дрожащую старческую ладонь в медицинской перчатке на руку Любы:

— Не нужно, Любочка. Никто не узнает, что он грибификатор, я обещаю вам. Я не собираюсь болтать об этом, вы тоже, никто не узнает.

— А этот? — Люба кивнула в сторону Хрулеева.

Хрулеев молчал.

— Он тоже не будет, — ответила вместо него Плазмидова, — А теперь, молодой человек, я отвечу вам на предъявленные мне обвинения. Вы совершенно правы, и осуждаете меня справедливо, я действительно Плазмидова, бывший технический директор проекта «Грибификация». Я действительно виновна в распространении Гриба по всему миру, фактически я виновна в уничтожении этого мира и наших детей. Вы думали, что Герман не знает, кто я такая? Вы ошиблись, я представилась Герману, не скрыв ничего из своей биографии, при первой же нашей с ним встрече.

Я бесконечно виновна и заслуживаю самого сурового наказания. Но что толку в наказаниях теперь? Так уж вышло, что наши цели с Германом совпадают, Герман хочет убивать детей, но раньше он пытался найти способ излечить их от влияния Гриба. Даже сейчас Герман предоставляет мне все возможное для моих исследований. Какова моя цель? Очень просто, я пытаюсь в меру своих сил исправить тот вред, что мы с вами, молодой человек, нанесли миру грибификацией. И еще раз — пока Герман предоставляет мне детей, образцы Гриба и очень скудный, но все же инструментарий для исследований, — я буду продолжать делать свое дело, несмотря на ваши обвинения и на укоры моей собственной совести, которые, да будет вам известно, гораздо больнее вашего обвинительного лепета, и даже несмотря на прогрессирующее безумие Германа.

Пока есть хоть малейший шанс излечить детей от влияния Гриба, я буду беспрекословно выполнять все, что велит мне Герман. Я подчеркиваю — все, даже то, что я собираюсь сделать сейчас с вами. Любочка, наркоз уже подействовал, начинайте ритуал, сегодня мы будем в точности следовать всем инструкциям Германа.

— Нет, не надо. Пожалуйста...

Люба извлекла из внутреннего кармана куртки небольшую фиолетовую книжку, напоминавшую по размерам паспорт. На обложке был изображен белоснежный портрет Достоевского. Раскрыв книжку Люба стала читать:

— Внемли шести доктринам Германа и пройди Путь Очищения, адепт.

Первая доктрина, ДЕТИ — ЗЛО.

Вторая доктрина, ДЕТОРОЖДЕНИЕ — ЗЛО.

Третья доктрина, ОРГАНЫ ДЕТОРОЖДЕНИЯ —ЗЛО.

Герман запрещает иметь органы деторождения любому в его владениях, Герман призывает к очищению. Не противься ему.

Герман раскроет оставшиеся три доктрины лишь преуспевшим в мудрости не ниже третьего градуса.

Люба закрыла книжку, и поставила колено Хрулееву на грудь, навалившись всем весом, она вдавила Хрулеева в железный стол.

— Не дергайся.

В дрожащей руке Плазмидовой блеснул скальпель, Хрулеев заорал.

Топтыгин: Ночной звонок

10 мая 1986

00 часов 09 минут 58 секунд

Топтыгин снова смотрел на корову.

На самом деле корова была тощей, изможденной болезнью, но сейчас она была огромной и жирной. Туша коровы занимала все пространство коровника, в ее глазах плясал огонь, рога были украшены покрытыми искусной резьбой золотыми браслетами и колокольцами. Корова напоминала архаическое божество древних культов плодородия, ритуальную жертву.

Корова ждала ответа от Топтыгина, и собравшиеся вокруг жрецы тоже ждали. Весь коровник был залит золотым нездешним светом и заполнен странным величественным гулом. Стены коровника дрожали, снаружи бушевала гроза.

Привычка анализировать слишком укоренилась в Топтыгине, даже сейчас во сне он понимал краем сознания, что на самом деле все было совсем не так.

Гроза действительно была, и во сне и в реальности по крыше коровника барабанил дождь, а стены сотрясались от громовых раскатов. А вот корова была совсем обычной, она отощала, впалые бока были покрыты дерматозной сыпью, животное жалобно мычало, испуганное раскатами грома.

Не было ни колокольцев, ни браслетов на рогах, а только промокшая из-за протекавшей крыши коровника веревка на шее у скотины. Жрецов тоже не было, лишь причитавшая жена лесника, и ее муж, мрачно смотревший на Топтыгина.

Но они действительно ждали ответа, и люди, и корова. Вопрос был исключительной важности, корова была на сносях и должна была на днях разродиться теленком. Они все смотрели на Топтыгина — лесник, его заплаканная жена, измученная болезнью корова.

Они ждали ответа и спасения от него. Потом многие ждали от Топтыгина спасения, но тысячи лиц тех, кому помог Топтыгин, сейчас во сне сливались в одну серую бесформенную массу. Топтыгин не помнил людей, ни одного, зато корова осталась в его памяти навсегда.

Сельского врача забрали в армию еще в самом начале войны, его преемника — фельдшера Петрова повесили партизаны, заменившая фельдшера бабка-повитуха, последний медицинский специалист в деревне, сама ушла в партизаны. Не осталось никого кроме Топтыгина.

Сколько ему было тогда лет? Вспомнить во сне было невозможно, но Топтыгин живо ощущал свою юность, неопытность. Он никогда раньше не ставил диагнозов и не назначал лечения. Просто мальчик, прочитавший пару книжек. Топтыгин мечтал быть врачом сколько себя помнил, с тех самых пор как узнал о самих понятиях «болезнь» и «врач».

На этом месте сон всегда становился страшным, Топтыгин уже привык к этому и был готов.

Во сне ему всегда казалось, что глупый самонадеянный мальчик не сможет понять, что не так с коровой, мальчик просто стоял и смотрел на мучавшееся животное, и корова начинала разлагаться, гнить у него на глазах. Жена лесника заливалась похоронным плачем, а ее мрачный муж шел за ружьем, чтобы застрелить Топтыгина.

Золотой свет мерк, и коровник погружался в пожирающую абсолютную тьму.

Но в реальности все было иначе, тот мальчик, мечтавший стать врачом, не струсил и не стушевался. Он произнес одно только слово, решающее, важнейшее слово в судьбе Топтыгина.

— Глисты, — сказал мальчик.

Во сне Топтыгин никогда не мог вспомнить, какое именно лечение он назначил корове, ему всегда казалось, что он идет в аптеку и покупает для несчастного животного порошки, пилюли, таблетки. Иногда он выписывал леснику рецепты для коровы на официальных бланках. Даже во сне Топтыгин понимал, что это бред, никакой аптеки с пилюлями в селе, разумеется, не было. Вероятно, он просто назначил корове какие-то глистогонные травы.

Дальнейшая судьба коровы сложилась трагично. За день до освобождения деревни лесник сбежал вместе с немцами, фашисты отступали в спешке и тащить с собой корову с теленком наотрез отказались.

Тогда лесник забил корову и теленка и устроил прощальный пир. Лучшую вырезку сожрали немцы и лесник, но все остальное досталось жителям деревни. Топтыгину дали коровье сердце. Жареное сердце хрустело и застревало в зубах, Топтыгин помнил, как пожирал его, с наслаждением поглощал сердце своей первой пациентки. Как будто корова возвращала ему долг, оплачивала таким страшным образом собственное исцеление.

Но все это было уже неважным, пустым, посторонним. Значение имело другое — за месяц до освобождения деревни корова лесника действительно поправилась.

Назначенное Топтыгиным лечение помогло, и корова принесла здорового теленка. Поэтому коровник и виделся Топтыгину во снах всегда залитый золотым светом, там произошло настоящее чудо, чудо обретения Топтыгиным своей личной судьбы и предназначения.

Золотые бубенцы на рогах коровы вдруг оглушительно зазвенели. Это было странным, такого раньше во сне, насколько помнил Топтыгин, никогда не случалось. Но бубенцы звенели все громче, резали слух, требовали чего-то.

Топтыгин открыл глаза, чары развеялись.

Он не маленький мальчик, а уже пожилой мужчина, поверх одеяла лежит его длинная и уже совсем поседевшая борода. Зеленый циферблат электронных часов показывает за полночь, а телефон на прикроватной тумбочке оглушительно звонит.

Топтыгин рассеянно взглянул на лежавшую рядом жену. Жена никогда не снилась Топтыгину, но просыпаясь, в первые секунды после пробуждения, Топтыгин неизменно удивлялся, куда делась его красавица-жена, и что за разжиревшее чудовище лежит сейчас рядом с ним в постели. Жена тоже проснулась и больно ткнула Топтыгина кулаком в тощие ребра:

— Разбей уже этот телефон об стену нахуй!

— Ах, Машенька, тебе всегда не доставало интеллигентности, — ответил Топтыгин, нашаривая на тумбочке очки. Водрузив очки на нос, Топтыгин наконец снял трубку.

— Профессор? Алло. Профессор, с вами сейчас будет говорить полковник КГБ Квасодуб, — торопливо произнес приятный женский голос, — Виктор Аркадьевич! Я дозвонилась, профессор взял трубку!

— Опять тебе бабы посреди ночи звонят, — недовольно проворчала жена Топтыгина, переворачиваясь на другой бок.

Голос секретарши в трубке сменился густым басом Квасодуба:

— Алло! Профессор, слышите меня?

— Да-да. Слушаю вас, Виктор Аркадьевич, здравствуйте. Однако, не слишком ли позднее время для звонка? У нас уже за полночь.

— Простите, профессор. Случилась беда. Чрезвычайное происшествие.

— Хм... Но ведь я только позавчера вернулся из Чернобыля, Виктор Аркадьевич. Что происходит? Скажите честно, наша страна разваливается?

— Не наглейте, профессор. Вам многое позволено, но всему есть предел. Что касается Чернобыля — то он нам сейчас даже на руку. Туда сейчас смотрят все западные журналисты и сливающие им информацию предатели. Возможно, это позволит нам скрыть то, что произошло в Бухарине-11. Собирайтесь, профессор. Я вызвал вам такси, на ближайшем к вам военном аэродроме вас ждет самолет с лучшими врачами и всем необходимым. Дорогу таксист знает. Я бы конечно вызвал вам служебную машину...

— Стоп, — внутри у Топтыгина все похолодело, — Что вы сказали, Виктор Аркадьевич? Бухарин-11? Это тот городок, где расположена «двадцатка» и где производят...

— Да, — полковник Квасодуб молчал несколько секунд, и только потом продолжил, — «Кукурузка», она же ВТА-83. Произошел выброс.

— Но это же невозможно. Протоколы защиты...

— Забудьте про протоколы, профессор. Собирайтесь, такси уже подъехало.

— Стойте, Виктор Аркадьевич, подождите.

— Это не телефонный разговор, профессор.

— Да подожди, полковник, мать твою. Послушайте, я буду не месте только через несколько часов, а действовать нужно уже сейчас. «Кукурузка» не терпит промедления. Будете ждать меня — получите второй Чернобыль.

На несколько секунд повисло молчание.

— Ладно. Командуйте, профессор.

— Причина выброса? Аппаратный сбой?

— Исключено. Все связанное с «кукурузкой » было защищено протоколами высшего уровня. Вам это отлично известно, профессор.

— Человеческий фактор? Диверсия?

— Совершенно невозможно. К работе с «кукурузкой» допускались только многократно проверенные сотрудники — рабоче-крестьянского происхождения, психически и физически устойчивые, полностью подготовленные и не имеющие никаких связей с заграницей.

— Что же тогда?

Квасодуб снова замолчал на несколько секунд, потом тяжело вздохнул:

— Мы пока не знаем, профессор. Из-за заражения местности мы не можем добраться до здания «двадцатки», откуда произошел выброс. Но все, кто находился в «двадцатке» на момент выброса, наверняка уже мертвы. Расследование инцидента будет очень тяжелым, мы даже не можем снять телеметрию с компьютеров института, ведь они работали в полностью автономном режиме.

— Понятно. Вам не о расследовании сейчас нужно думать, Виктор Аркадьевич.

— Согласен...

— Сколько субстанции было выброшено? Тоже неизвестно?

— Профессор Шейка уже на месте, в Бухарине-11. По его словам, судя по «кукурузному шлейфу» — один или два початка, то есть около двадцати-сорока зернышек.

— Паршиво. А теперь самый важный вопрос: какая там погода?

— Погода?

— Именно. Это то, что должно было интересовать вас в первую очередь, Виктор Аркадьевич.

— Сейчас, секунду... Зоя! Дай сводку погоды по Бухарину-11, быстрее... Там дождь, профессор, температура тринадцать градусов выше ноля, ветер...

— Плевать на все это. «Кукурузка» совершенно индифферентна и к дождю, и к ветру, и к температуре. Я спрашиваю, нет ли там грозы? С громом и молнией?

— Сейчас, профессор, постойте... Да, там именно гроза.

Профессор Топтыгин расхохотался в трубку.

— Профессор, вы сошли с ума?

— Нет, нет, Виктор Аркадьевич. Просто нам повезло. А теперь послушайте меня очень внимательно и не перебивайте. Записывайте если нужно. Первое. «Кукурузке», как я уже говорил, плевать на температуру, дождь, влажность и ветер, но атмосферное электричество немедленно осаждает препарат. Наш агент, внедренный в ЦРУ, сообщал, что американцы даже успешно испытали электронное оружие против «кукурузки»...

— Хм, мне о таком не докладывали.

— У вас низкий уровень доступа, Виктор Аркадьевич. Я же сказал, не перебивайте, пожалуйста. Итак, в грозу «кукурузка» распространяется только до первого удара молнии в радиусе пяти-восьми километров от места выброса. После этого она оседает. Если, как вы сейчас сказали, в Бухарине-11 бушует гроза, значит, препарат прожил на свободе не дольше одной-двух минут. Если при этом выброшены были один-два початка — значит, кукурузка осела в радиусе двух-трех километров вокруг места выброса. Для того чтобы перестраховаться возьмем радиус в пять километров. Пять километров вокруг института — это именно та зона, в которой вы будете действовать ближайшие часы, до моего прибытия. Где в Бухарине-11 находится больница? Далеко от «двадцатки»?

— Сейчас, профессор... Подождите... Зоя! Дай карту, да не эту, мать твою... Алло! Профессор, больница в шести километрах от института.

— Хорошо. Вы включите больницу в радиус оцепления, все больные, находящиеся там на лечении, должны быть заранее эвакуированы, расположите их по квартирам, а лучше вывезите в лечебные учреждения соседних городов.

Второе. Зона в пять километров вокруг института и больница должны быть полностью блокированы и изолированы от внешнего мира. И предупредите солдат, что они ни при каких условиях не должны входить в блокированную зону в течение ближайших двух суток. «Кукурузка» осела там повсюду, она все еще опасна. Никаких рейдов на оцепленную территорию в дырявых противогазах, костюмах химзащиты и свинцовых противорадиационных трусах.

Вы меня слышите, Виктор Аркадьевич? От «кукурузки» ничего из этого не спасет, она не радиоактивна, а чтобы смыть ее с костюма химзащиты потребуется несколько суток, таким образом, снять костюм чтобы поесть или справить естественные надобности зараженный солдат уже не сможет. Любая оплошность допущенная солдатом может привести к трагедии. Поэтому солдаты должны только и исключительно не допускать никого в больницу и оцепленную зону. Ходить в оцепленную зону им строжайше запрещается!

Третье. В зараженной зоне вероятно уже на данный момент погибло 80-90% населения. Это факт, с этим нужно смириться. Не пытайтесь добраться до здания НИИ, там все мертвы совершенно точно, а концентрация «кукурузки» зашкаливает. Эвакуировать выживших из зараженной зоны тоже не нужно, это тяжелое решение, но входить в зараженную зону, как я уже говорил, слишком опасно. Тех выживших, пораженных «кукурузкой», кто окажется на границах зоны оцепления или сможет доползти до границ зоны, следует немедленно доставить в больницу и изолировать там. Работать с ними должны только солдаты, и только в костюмах химзащиты.

Солдатам следует сообщить, что им строжайше запрещается прикасаться к зараженным, в том числе к их одежде и личным вещам. Зараженных, которые попытаются коснуться солдата, следует застрелить, а труп выкинуть назад в зону заражения, не прикасаясь к нему напрямую. Переносить зараженных следует исключительно на носилках или на брезенте, после переноски немедленно уничтожать то, на чем зараженного переносили.

И еще раз: ни в коем случае не прикасаться к зараженным. Сразу оговорюсь, что противоядия от «кукурузки» не существует, все зараженные вероятно умрут в течение пары суток, прежде чем «кукурузка» дезактивируется. Но это не значит, что нужно расслабляться, если мы будем действовать правильно — погибнут тысячи. Если же мы ошибемся — погибнут десятки или даже сотни тысяч.

И четвертое. Последнее. Где в Бухарине-11 расположен алкогольный магазин?

— Профессор?

— Я задал вопрос, Виктор Аркадьевич.

— Зоечка, дай карту. Так. На улице Веры Фигнер, в двух километрах от института.

— Понятно. Наверняка найдутся идиоты, которые, воспользовавшись ситуацией, бросятся в оцепленную зону грабить магазин...

— Профессор, но ведь наши советские граждане не настолько...

— Не перебивайте. Такие придурки обязательно найдутся, Виктор Аркадьевич, вы плохо знаете наш советский народ. Так вот — таких стрелять сразу же на поражение, как и всех остальных, кто попытается проникнуть в оцепленную зону. Дальнейшие указания я дам вам, когда прибуду на место. Выезжаю.

Цветметов I

10 мая 1986

00 часов 21 минута 14 секунд

Закрытое административно-территориальное образование

«Бухарин — 11»

В тот самый момент, когда профессор Топтыгин говорил о придурках, которые бросятся грабить алкогольный магазин, а полковник КГБ Квасодуб возражал ему, апеллируя к высокому уровню сознательности советских граждан, в Бухарине-11 в своей квартире проснулся Цветметов.

Его разбудили бешеные удары сердца в груди, казалось, что орган пытается пробить грудную клетку и вырваться наружу. Цветметов задыхался, вслед за сердцем закололо в печени, во рту ощущалась невыносимая сушь. Удары тахикардиального сердца алкоголика отдавались в висках, от этого, следом за сердцем и печенью, заболела голова.

Когда Цветметов открыл глаза, ему показалось, что комната залита неземным синим светом. Цветметов скорее зажмурился и выругался. Постелью ему служили разложенные на жестком полу газеты «Трезвый дворник-комсомолец», кровать была пропита еще в прошлом месяце.

Цветметов хотел было снова погрузиться в тяжелый тупой сон, но невероятная сушь и боли не дали ему уснуть. Вновь открыв глаза, Цветметов увидел тот же странный синий цвет, как будто на улице зажгли яркую новогоднюю гирлянду.

— Все, блядь. Допился. Белочка пришла, — сказал самому себе Цветметов. Нестерпимая сушь уже поднимала его на ноги. Когда Цветметов встал, его желудок свело судорогой. Он не знал, сколько он проспал, не помнил когда в последний раз ел, но самое страшное — не помнил, когда он в последний раз пил.

Не зажигая света и продолжая ругаться, Цветметов подошел к окну.

Совсем недавно прошел сильный дождь, по улицам текли реки воды. Асфальт влажно блестел, в колдобинах скопились глубокие лужи. Цветметов, разумеется, не слышал никакого дождя, дождь он проспал, или точнее провалялся в алкогольном обмороке.

Но внимание Цветметова привлекли совсем не последствия дождя, а зависшая в воздухе над НИИ № 20 синеватая дымка. Дымка казалось живым громадным существом, как будто млечный путь вдруг решил спуститься на землю. Еще она напоминала разросшееся перистое облако, какие обычно бывают на небе в ясные и солнечные дни. Но сейчас была ночь, и дымка освещала городок ровным синим светом. Она двигалась и колебалась, вершины девятиэтажек рядом с институтом тонули в ней, как горные пики в облаках. Блики от синего света дымки плясали в черных лужах, на мокром асфальте и на стенах квартиры Цветметова.

— Все, блядь. Белочка. Звоним в дурку, — обреченно произнес Цветметов.

До него вдруг дошло, что во всем городе нет света, не горели ни фонари, ни окна домов. Единственным источником света был странный дымчатый туман, зависший над зданием НИИ. По улице, разбрызгивая воду из луж, промчались несколько военных грузовиков. По оконному стеклу стекали дождевые капли, каждая из них в свете синеватой дымки казалась ожившим сапфиром. Городок как будто вымер — ни света, ни людей. Цветметову вдруг показалось, что он остался один-одинешенек во всей вселенной.

— Не хочу в дурку, там галоперидол колют, в овощ превращают, — расплакался Цветметов.

Желудок снова свело, Цветметов схватил с подоконника фонарик и бросился в сортир.

Фонарик Цветметов не пропил, потому что тот был казенным имуществом, за пропивание этого фонарика Цветметова бросили бы в тюрьму, как расхитителя социалистической собственности. Цветметов все еще числился сторожем детского сада № 3, хотя и не ходил на работу уже недели две. Но формально об увольнении Цветметову не сообщали, поэтому пропивать государственный фонарик, являвшийся единственной вещью официально выданной сторожу, было никак нельзя.

По пути в сортир Цветметов пощелкал выключателями, и убедился, что света действительно нет. Но фонарик и странный синий свет, вливавшийся в квартиру через окна, освещали его путь.

Цветметов II

10 мая 1986

ночь

Закрытое административно-территориальное образование

«Бухарин — 11»

Сортир Цветметова пребывал в отвратительном состоянии, он был завален папиросными окурками и брошенными по пьяни мимо цели обрывками использованных газет.

Засев в толчке, Цветметов решил, что нужно успокоиться, отвлечься от мрачных мыслей. Главное при белой горячке — сидеть смирно, не привлекать внимания, не допускать паранойи. Но самое главное при белой горячке — это, конечно же, как можно быстрее выпить. Но этого главного лекарства Цветметова лишили ночь и Горбачев, магазин откроется только завтра в два часа дня.

Цветметов понятия не имел, сколько сейчас времени, часы, само собой, были уже давно пропиты. Это и было, как казалось самому Цветметову, главной и вполне уважительной причиной, по которой он перестал ходить на работу. Ведь нельзя пойти на работу, не зная, сколько сейчас времени, не зная, нужно ли тебе вообще идти сейчас на работу.

Цветметов засмолил беломорину, его взгляд упал на брошенную рядом с толчком кучу свежих еще не использованных газет. Цветметов не помнил, кто и когда положил сюда эти газеты.

Желая отвлечься от сведенного судорогой желудка и бешено бьющегося сердца, он взял верхнюю газету и, освещая ее фонариком, попытался погрузиться в чтение.

Но вскоре Цветметов осознал, что читает исключительный бред — это был рассказ про какого-то алкаша, который допился до того, что стал ебаться с космонавтками на Марсе. Разумеется, такую ерунду никто не стал бы печатать в советской газете, а значит рассказ — очередная галлюцинация Цветметова. Цветметов знал, что во время алкогольного делирия больным постоянно мерещится, что все окружающие предметы и люди как-то связаны с ними самими. И сейчас с Цветметовым произошло именно это, ему стало казаться, что в рассказе речь идет о нем самом, о поймавшем белочку алконавте, хотя на самом деле рассказ наверняка был не об этом. Цветметов с яростью разорвал газету и использовал ее по прямому назначению.

Потом он, матерясь, прошел в ванную. Цветметов успел порадоваться, что по крайней мере воду не отключили, но воды хватило только чтобы вымыть руки. Поток из крана внезапно иссяк, и кран засипел. Напиться воды Цветметов так и не успел, между тем, его продолжала мучить невыносимая сушь.

Цветметов расплакался от того, что он не догадался сначала попить, а уже потом мыть руки. Лучше было остаться с грязными руками, но утолить жажду. А теперь сушь растерзает Цветметова, он обречен умереть от обезвоживания.

Все еще плача, Цветметов прошел на кухню, заставленную банками с бабкиными заготовками. Банок было несколько десятков, самых разнообразных форм и размеров.

Славик не соврал, он действительно отдал Цветметову все банки с бабкиного балкона, да еще и довез их до дома Цветметова на своих жигулях. В довесок к банкам Цветметов получил еще и лыжи с бабкиного балкона.

Лыжи сейчас стояли здесь же, прислоненные к стене кухни, Цветметов совсем забыл про них, споткнулся, и лыжи обрушились ему на голову. Цветметов в ярости схватил лыжу и попытался сломать ее об колено, но старая советская лыжа была прочной, и силенок сломать ее у Цветметова не хватило. Сердце снова закололо.

— Так, спокойно. Не хватало еще сдохнуть от инфаркта, сражаясь с лыжей, — произнес Цветметов.

В свете дрожавшего в руках фонарика Цветметов вдруг разглядел в пыльном и грязном углу кухни банку березового сока. Сок был не из бабкиных припасов, Цветметов смутно помнил, что сок принес какой-то случайный собутыльник в качестве запивона.

Цветметов бросился на банку, как лев на антилопу. Сока в банке осталось совсем мало, не больше стакана, и Цветметов медленно, пытаясь растянуть удовольствие, всосал в себя прозрачную березовую кровь.

Утолив жажду, Цветметов особенно ясно осознал, что теперь ему хочется жрать, а еще больше — выпить. Свет фонарика лихорадочно заметался по кухне в поисках жратвы или алкоголя, как прожектор пограничников, ищущий ползущих через границу диверсантов. Диверсанты действительно нашлись, крупные рыжие тараканы разбегались по темным углам от света, но ничего пригодного в пищу или в качестве лекарства для горящих труб Цветметов не обнаружил.

Были, конечно, бабкины заготовки, и Цветметов возможно даже сожрал бы их, если бы не заботливо приклеенные к каждой банке этикетки, извещавшие о том, когда содержимое банки было засолено.

Кроме огурцов, засоленных в сентябре 1968 и капусты, заготовленной в августе 62-го, тех самых, которые Цветметов пытался предложить в качестве закусона Славику, среди заготовок также обнаружились томаты октября 1971 года, грибы той же датировки и соленый чеснок июля 1965-го. Древнейшим артефактом была соленая прямо с щетиной свинина сентября 1958-го. Самой юной из банок оказались баклажаны октября 1979. Судя по всему, бабка по неизвестной причине потеряла всякий интерес к изготовлению солений именно семь лет назад.

Желудок Цветметова снова свело, но он теперь требовал не сортира, а пищи.

Будь что будет, смерть значит смерть.

Цветметов вооружился ножом, положил на стол горящий фонарик для освещения оперативной зоны и храбро пошел в атаку на банку баклажанов. Но атака захлебнулась, крышку банки вдавило, возможно, из-за старости и порчи продукта, баклажаны шипели, но не открывались. Цветметов весь вспотел тяжелым похмельным потом, но банку открыть так и не смог. Он выругался и зашвырнул нож в угол кухни.

Взгляд Цветметова вдруг упал на самую маленькую из банок. Эта банка отличалась от других, крышка на ней была какая-то странная, а внутри плескалась неидентифицируемая черная жижа. Цветметов вспомнил, что эту банку он тоже приволок с балкона Славику для закусона, но Славик, разумеется, не стал ее даже вскрывать.

Этикетка на банке тоже отличалась от остальных, она была совсем желтая и ветхая, а вместо написанного бабкиным почерком указания даты производства продукта, на приклеенной к банке бумажке помещался напечатанный на машинке номер «389116».

Цветметов взял банку и повертел ее в руках. Жижа медленно переливалась, она была густой консистенции, нечто среднее между нефтью и медом.

Цветметов и сам не знал, зачем он снова взялся за нож, не будет же он, в самом деле, жрать это черное нечто. Но банка открылась удивительно легко, Цветметов поддел и отковырял ножом присохшую крышку примерно за минуту.

Он принюхался, удивительно, но содержимое банки ничем не пахло, вообще ничем. Цветметов посветил в открытую банку фонариком и только теперь заметил, что сверху жижи плавают какие-то мелкие кашеобразные кусочки. Цветметов вдруг осознал, что не может сказать, какого цвета эти кусочки, в свете фонарика кусочки казались мерцающими, они меняли свой цвет ежесекундно — становились фиолетовыми, серыми, черными.

— Все, бля. Вот теперь допился. В дурку, только в дурку, — произнес Цветметов.

Цветметов, — вдруг сказали кусочки из банки.

Точнее говоря, не сказали. Это была не речь, не язык, а прямые образы, транслируемые прямо в мозг.

Собственная фамилия Цветметова вдруг сложилась у него в сознании из ряда странных, пугающих и чуждых образов, пронесшихся в мозгу Цветметова за одно мгновение.

Первым был образ светловолосого юноши в странных одеждах, стоявшего посреди ледяной тундры. Это означало «мужчина».

Вторым был страшный черноглазый человек в шкурах, грызущий собственную плоть в юрте. Это означало «дикарь», «нечистый».

Третьей была девушка в белоснежном платье, сидевшая на скамье в центре громадного древнего храма. Девушка написала на каменной табличке человеческой кровью странные знаки. Это означало «имя», «личность».

Все три образа одновременно вошли в сознание Цветметова, и, перед тем как растворится, образовали смысловой ряд «мужчина-нечистый-дикарь-имя-личность». И этот смысловой ряд вдруг сложился в образ самого Цветметова.

Цветметов расплакался:

— Все, поздно в дурку. Мне пиздец. За что?

Не плачь. Я люблю тебя, — заявила бабкина заготовка.

Теперь Цветметов увидел низкую круглую земляную постройку в бескрайней тундре. Внутри строения горел жаркий костер, а у костра светловолосая женщина в платье из разноцветных лоскутков качала сделанную из костей колыбель и пела своему ребенку очень красивую, но грустную песенку. Ветер разносил песенку по тундре, и этот образ означал «не плачь».

Потом Цветметов увидел нечто совсем непонятное — бесконечные линии и геометрические фигуры, вечно двигающиеся в абсолютной пустоте. Этот образ почему-то означал «я».

Следующее видение был жутким. Уродливый черноглазый дикарь в шкурах опустился на колени перед прекрасной девушкой в костяной броне. Он вынул странный кинжал, напоминавший зуб огромного зверя, вырезал себе сердце, и протянул его, еще горячее и трепещущее, девушке. Красавица взирала на него без всякого выражения, в ее глазах был лед. Самым страшным же было то, что это видение сложилось в сознании Цветметова в слово «люблю». Видимо, бабкина заготовка понимала любовь именно так.

— Заткнись, сучара, — взревел Цветметов, — Я не шизик, ясно тебе? Я не общаюсь с соленьями, блядь.

Но кусочкам в банке было плевать, Цветметов ощущал исходящий от них холод, чуждый лед вливался прямо в сознание. Бабкина заготовка транслировала в мозг Цветметова не только образы, складывавшиеся в слова, но и собственные эмоции, миропонимание. И это миропонимание было лишено любых человеческих чувств, абсолютно враждебно привычному мышлению и понятиям. Цветметов ощущал желания кусочков, сейчас они хотели общаться, взаимодействовать с ним.

Цветметов — освободитель, — продолжила беседу бабкина заготовка.

В сознании Цветметова вновь промелькнул уже знакомый набор образов «мужчина-нечистый-дикарь-имя-личность», означавший «Цветметов».

Затем он увидел светловолосого бородатого мужчину в сверкающей броне. Мужчина сидел на спине огромного косматого зверя, шерсть зверя покрывали нарисованные кровью руны. В руках мужчина держал двусторонний боевой топор, он рубил им черноглазых людей в стойбище посреди холодной тундры. Топор весь покраснел от крови, вокруг всадника валялись трупы — мужчины, старики, дети, женщины, воин не щадил никого.

Этот образ с точки зрения бабкиной заготовки означал «освободитель».

Опасность. Здесь у вас опасность, — вдруг насторожились кусочки в банке.

Эту фразу бабкина заготовка транслировала в мозг Цветметова иначе, не так как прежние.

Цветметов вновь увидел набор образов, но они имели совершенно другую природу, это были не видения далекого и страшного мира ледяной тундры, а картины окружающей реальности. Бессловесный комментарий бабкиной заготовки объяснял, что Цветметов теперь наблюдает то, что происходит сейчас совсем рядом.

Цветметов увидел какое-то помещение, напоминающее лабораторию, он догадался, что кусочки сейчас показывают ему внутренности НИИ № 20. Приборные панели и лампы не горели, но помещение освещало заполнявшее всю лабораторию синеватое марево, возле одной из приборных панелей лежало тело человека без глаз и кожи.

Человек сочился кровью, он вдруг простонал что-то неразборчивое, и Цветметов с ужасом осознал, что человек еще жив. Но в НИИ царила зловещая тишина, никто не шел на помощь умирающему. Рядом с человеком на полу лежала газета.

— Прекрати, блять, — заорал Цветметов на банку, — Ну взорвалось у них там че-то в институте, какое мне до этого дело? Мне выпить нужно, понимаешь, тупая банка, выпить! А если ты вся такая из себя волшебная, то прекращай показывать мне мультики, и прикажи Горбачеву открыть магазин прямо сейчас.

Опасность. Скоро.

На этот раз Цветметов понял, что ему показывают ближайшее будущее, что то, что он видит, произойдет сегодня.

Цветметов теперь не смотрел со стороны в форме бесплотного духа, как в предыдущих видениях, а был непосредственным участником событий.

Он стоял на площади перед алкогольным магазином, рядом стоял радостный Колян — его кореш из девятого дома. В руках Колян держал ящик анисовки. Где-то совсем рядом над институтом мерцало синее марево. Сначала вокруг было совсем темно, светил только фонарик в руках у Цветметова. Но потом на противоположном конце площади вдруг зажглись яркие огни. Цветметов с ужасом увидел солдат в костюмах химзащиты, в руках у солдат были автоматы.

— Стоять! — прокричал кто-то в громкоговоритель.

— Ого, военные, — удивился Колян и тут же упал, срезанный автоматной очередью. Ящик Анисовки с громким звоном упал на асфальт, Колян упал вслед за ящиком, прямо в него лицом. Послышался звук бьющейся стеклотары, рожа Коляна обагрилась кровью, из нее торчали стекла. Цветметов в ужасе побежал, за спиной трещали автоматные выстрелы.

Нет, — вдруг вмешалась в видение бабкина заготовка, — Предмет. Вещь.

— А точно, совсем забыл, — спохватился Цветметов и бросился к ящику анисовки, наверняка там осталась парочка целых бутылок. Коляна конечно жалко, но если Цветметов не сделает того, зачем они с Коляном сюда пришли, выйдет, что кореш погиб зря.

— Не этот. Предмет. Вещь. Там. — остановила Цветметова бабкина заготовка.

Цветметов понял, что кусочки из банки указывают ему, но не на ящик с анисовкой, а куда-то на газон рядом с магазином.

Там на газоне что-то было, что-то небольшое.

Цветметов понял, что именно этот предмет очень нужен бабкиной заготовке, что он обязан взять его, так хотят кусочки из банки. Но разглядеть предмет Цветметов не мог. Вместо той вещи в траве Цветметов видел лишь размытое темное пятно, как будто заготовка специально зацензурила его, скрыла от взгляда Цветметова. Цветметов бросился к предмету на газоне, но в этот момент видение вдруг оборвалось.

— Ага, блядь, Коляна шлепнули, и меня подстрелят. Нахуй мне нужна такая анисовка? Не пойду, — видение уже закончилось, но в ушах у Цветметова все еще трещали автоматные очереди. Сердце бешено забилось в груди, закололо, Цветметову очень хотелось выпить, а умирать от пуль солдат не хотелось совсем. Дилемма была неразрешимой и разрывала душу Цветметова.

— Смерть, — произнесли бабкины соленья.

Цветметов увидел одинокого огромного белоснежного волка в ледяной тундре. Волк лежал на земле, остекленевшие мертвые глаза смотрели в ночное небо, в них отражались чужие незнакомые звезды.

— Не сейчас.

Светловолосая девочка в украшенной разноцветными тканями юрте взяла костяной амулет, но амулет вдруг загорелся зеленым пламенем, обжег ей руку.

Цветметов понял, что заготовка говорит «ты умрешь не сейчас».

— Не сейчас. Заебись, — выдохнул Цветметов, — Выпить-то хоть успею перед смертью? Или сдохну трезвым, как собака-комсомолка?

Мысли о скорой смерти в последнее время часто преследовали Цветметова, чем больше он пил, тем чаще задумывался о конечности бытия, не во время пьянок, конечно, а после них — страдая от похмелья и сердечных болей. Но чем больше Цветметов задумывался о смерти, тем больше пил. Возникал замкнутый круг страха, приближавший Цветметова к гибели каждый день и час его никчемной жизни.

Думать о смерти было очень страшно, но с другой стороны Цветметов вдруг понял, что знать дату собственной смерти заранее было бы в некотором смысле удобно. Если бы Цветметов знал наверняка, когда он сдохнет — он был бы спокоен все остальные отмерянные ему дни жизни, а волноваться бы начал только в положенный ему день смерти. И, разумеется, в этот самый день он бы нажрался как свинья, до такого состояния, чтобы вообще не заметить собственную смерть.

Этот план очень понравился Цветметову, это был его личный план спасения от экзистенциального ужаса, персональный прыжок Цветметова в иллюзию бессмертия. Людей ведь пугает не столько факт смерти, сколько сам страх умирания. Если Цветметов наверняка узнает, когда он умрет, и хорошенько накидается в этот день — он решит основную проблему человечества, по крайней мере, лично для себя.

— Послушай, баночка, а когда я умру? Ты же видишь будущее. Скажи мне.

Но баночка молчала.

— Слышь, волшебный рассол, ты не охуел ли часом? Будешь играть в молчанку и притворяться обычными соленьями — я тебя назад замариную и отнесу к бабке на балкон. Будешь там лежать еще лет сто, пока не ебанешься.

Но заготовка не испугалась угрозы Цветметова. Она снова стала транслировать образы в мозг Цветметова, но делала это теперь равнодушно и как будто лениво, в образах не было прежней ледяной страсти и злобы, они стали мимолетнее и эфемернее.

Цветметов увидел старуху возле жаркого костра, бредущего по тундре торговца бивнями, расколовшуюся каменную табличку в громадном храме. Образы сложились в сознании Цветметова и образовали фразу:

— Людям не нужно знать.

— Чего? Ты совсем ебнутая? — Цветметов чуть не расплакался от обиды, его план обмануть смерть и беззаботно прожить оставшееся ему время рушился на глазах, — А знаешь что, жижка? Если не скажешь мне, когда я сдохну, я вот возьму и не пойду на тот сраный газон возле магазина на Веры Фигнер. И нужную тебе хуйню, ту которую ты мне показала в мультике, тоже не принесу. Коляна вон посылай, он все равно сдохнет.

Баночка снова начала вещать, но на этот раз все образы были окрашены искренней печалью.

Заготовка показала Цветметову одинокого оленевода, потерявшего свое стадо в метели, а потом уже знакомые Цветметову мыслеобразы-иероглифы — ряд странных линий и геометрических фигур, бесконечно плодящихся среди пустоты, дикаря, предлагавшего красавице свое вырванное сердце и сочетание образов, означающее самого Цветметова.

— Мне грустно. Я люблю Цветметова.

У Цветметова вдруг зачесались глаза.

Фразу «я люблю» в отношении себя самого он слышал один раз в жизни — от какой-то бляди с городской овощебазы. Впрочем, наутро блядь протрезвела, обокрала квартиру Цветметова, пока тот спал, и ушла. По слухам она вскоре уехала куда-то на север обслуживать шабашников, ее любовь к Цветметову оказалась мимолетной.

— Послушай, рассольчик, — мягко произнес Цветметов, — Извини, что я тебя отхуесосил, ладно? С языка сорвалось, я еще и трезвый, у меня трезвым это часто бывает. Послушай... Я правда хочу знать, волнует это меня, понимаешь? Когда я умру, а? Скажи. Пожалуйста.

Цветметов увидел статного старика на высоком троне. Старик встал, подошел к стоявшей перед ним на коленях белокурой девушке в золотых украшениях и выплеснул ей в лицо чашу кипящей крови.

— Как хочешь.

В образах транслируемых баночкой сейчас были не только слова, Цветметов ощутил в них невыносимую скручивавшую нутро тоску о чем-то важном и давно потерянном.

Цветметов вдруг испугался собственного желания, он хотел сказать бабкиной заготовке, что передумал, что больше не хочет знать даты собственной смерти, но было уже поздно.

Следующее видение навалилось на Цветметова тяжелой и темной массой, оно придавило его как ночной кошмар.

Сначала ничего не было понятно, видение, в отличие от всех предыдущих, было как будто размытым, смазанным. Мир распадался на тысячи глянцевых бликов, они кружились в водовороте, потом на мгновение складывались в более-менее четкую картинку, но секунду спустя рассыпались вновь.

Цветметов даже не понимал, кто он сейчас — бесплотный дух-наблюдатель или участник событий.

Когда водоворот кадров в очередной раз застыл, Цветметов смог разглядеть, что он находится в каком-то громадном проржавевшем металлическом помещении цилиндрической формы. Нечто вроде огромной бочки, стены круглого помещения уходили куда-то вверх и тонули в темноте. На стене Цветметов разглядел полустертую белую надпись «ДЕТИ-ЗЛО», над надписью располагался огромный, нарисованный прямо на металле, портрет бородатого мужика. Было заметно, что и надпись и портрет пытались стереть, соскоблить с ржавой стены, но краска въелась в металл, и ничего не вышло.

Стояла мрачная гнетущая тишина. Но Цветметов краем сознания понимал, что тишина обманчива, что еще минуту назад снаружи бочки раздавались крики, мольбы, там в муках и страхе умирали люди. Люди столкнулись с чем-то жутким, доселе невиданным, с чем-то, что нарушило все их представления о привычном мире. Лишь немногие пытались бежать или сражаться, но все было бесполезно, большинство умерло просто застыв от ужаса, как бараны на бойне.

На одно мгновение Цветметов вдруг превратился в бесплотного призрака, летящего снаружи, над железной бочкой. Он видел странные цилиндрические строения, высокую башню с темным флагом, у подножия построек повсюду валялись трупы, на лицах у мертвецов застыл страх. Цветметов рассмотрел, что многие погибшие были одеты в странную черную униформу чужой страны, на некоторых солдатах были черные шлемы, полностью скрывавшие лицо.

Внизу, под летящим Цветметовым, среди мертвецов двигалось нечто, но Цветметов видел лишь размытое темное пятно, он догадался, что кусочки из банки вновь специально замазали, зацензурили видение. Баночка полагала, что Цветметову не следует видеть то, что двигается среди трупов.

Но полет продлился лишь мгновение, в следующую секунду Цветметова вновь швырнуло внутрь железной бочки.

Цветметов ощутил во рту вкус алкоголя перемешанного с рвотой. Ему было плохо и страшно. Он вдруг осознал, что, то существо, которое он видел сверху, идет сюда, к железной бочке.

Но Цветметов был не один внутри железного цилиндра. Черный Человек подошел к Цветметову, этого человека Цветметов боялся даже больше, чем ту тварь снаружи. Цветметов не мог рассмотреть ни лица, ни одежды человека, видение все еще мерцало, распадаясь на тысячу бликов, и вновь собираясь заново.

— Ну что, сынку, помог тебе твой Благодетель?

Цветметов пытался вырваться из видения, он не хотел смотреть дальше, но баночка не выпускала его, видение опутывало Цветметова подобно ночному кошмару, когда хочешь проснуться, но не можешь.

— Падающее — подтолкни!*, — произнес Черный Человек и ударил Цветметова в лицо. К алкоголю и блевотине во рту примешался вкус крови. Цветметов упал.

— Ты сражался достойно, — сказал Черный Человек, — Копье, которое бросаю я во врагов своих! Как благодарен я им, что могу наконец метнуть его!*

Голову Цветметова вдруг пронзила резкая, невыносимая, невиданная прежде боль. Но это длилось лишь мгновение, затем все исчезло — железная бочка, Черный Человек, та тварь снаружи.

Цветметов теперь стоял посреди тундры, выл холодный ветер, пурга стелилась по промерзлой земле под чужими серыми небесами. Из метели навстречу Цветметову вышли три золотоволосые девушки в костяной броне. Глаза девушек были синими, ледяными.

* Фридрих Ницше, «Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого».

Здесь и далее цитируется в переводе В.В.Рынкевича под редакцией И.В.Розовой, М.: «Интербук», 1990

Цветметов III

10 мая 1986

ночь

Закрытое административно-территориальное образование

«Бухарин — 11»

В следующее мгновение все закончилось, видение выплюнуло Цветметова, и он вновь оказался на собственной засранной и темной кухне среди банок с бабкиными соленьями.

Кухня вдруг почему-то показалась Цветметову нереальной и не имеющей никакого значения. Впечатление усиливало марево, все еще сиявшее над зданием института, и заполнявшее квартиру синим цветом.

Речь вернулась к Цветметову не сразу:

— Блять. И это все? Я же ни хуя не понял, баночка. Тот человек меня застрелил? Он затирал про какие-то копья, но я уверен, что Черный Человек застрелил меня из волыны. За что, блядь? Хули я сделал? И кто он такой вообще? И что за железная бочка? А что за хуйня убила всех вокруг бочки? Что за американские десантники в черной форме там валялись? И девушки, тундра... По крайней мере, это было не больно. Точнее больно, но недолго. Я ведь умер, да? Но как же страшно, блять ... Но самое главное — я спрашивал когда, а не как? А если я не буду ходить в железные бочки — меня ведь тогда не убьют? Я могу изменить этот ебучий мультик, чтобы его не было? И когда вся эта хуйня произойдет? Завтра, через месяц, через год? Когда, баночка? Когда?

Цветметов увидел двух охотников в тундре. Черноглазый дикарь пытался предупредить о чем-то светловолосого юношу, но юноша не знал его языка, а опасность тем временем все приближалась. Это означало:

— Я не понимаю.

— Хули тут понимать? — рассвирепел Цветметов, — Я спрашиваю, когда это произойдет? Когда этот мудак меня убьет? Когда?

Ответом был тот же образ охотников.

— Я не понимаю.

— Бля, — совсем расстроился Цветметов, — Вот, смотри, рассольчик, я сейчас возьму календарь...

Цветметов вдруг вспомнил, что календаря у него отродясь не было, часов тоже давно уже не было, их Цветметов пропил. Объяснить концепцию времени тупой баночке без календаря и часов было затруднительно, тем более, что Цветметов никогда не был силен в объяснениях.

— Ну скажи, хотя бы, какое там было время года, когда меня застрелили, а то я нихуя не рассмотрел. Может, был какой праздник или выходной? Ну там Новый Год, годовщина Октября, день рождения Ильича, или что-то в это роде... Скажи мне, блять, через сколько суток с этого самого момента это произойдет? Ну, сколько раз солнышко встанет и опять закатится, прежде чем меня убьет этот мудак?

Ответом Цветметову был уже знакомый образ парящих в пустоте геометрических фигур и линий, потом он увидел маленьких дикарей в юрте, девочка стащила с себя сшитый из шкур плащ и показала мальчику грудь со вставленным в сосок железным кольцом. Последним был показанный Цветметову уже в третий раз образ говоривших на разных языках охотников в тундре.

— Я показал. Я не понимаю.

Цветметов уже собирался обматерить рассол, но в этот момент баночка вдруг снова начала вещать.

Цветметов увидел моряков на деревянном корабле, плывущем по ледяному океану. В воздухе свистели подожженные стрелы, корабль пылал. Моряки пытались спастись, бросившись с корабля в воду, но в воде их пожирали жирные черные твари.

— Страшно.

Это была не совсем фраза, скорее эмоция, переданная через образ.

Цветметов осознал, что страх баночки напрямую касается видения о смерти Цветметова, но не самого убийства, а чего-то другого. Там в видении промелькнуло нечто ужасное, нечто напугавшее баночку и вогнавшее ее в состояние шока.

Страх, транслируемый заготовкой в мозг Цветметова, был настолько сильным, что Цветметов даже забыл о собственной смерти. В видении было нечто гораздо более жуткое, на фоне чего смерть Цветметова казалась пустяком. Но это нечто промелькнуло там лишь на мгновение, Цветметов не понимал, что именно так напугало баночку.

Перед Цветметовым вновь возник образ старухи у костра, этот образ уже был ему знаком, он означал:

— Человек.

Цветметов увидел, как огромный волк прыгает из засады на охотника, как дикарь ест ядовитые пьянящие ягоды в юрте, как высокий мужчина втыкает в мерзлую землю тундры пограничный костяной столб.

— Он там, в видении. Он рядом.

— Послушай, рассольчик, не надо так переживать...

Но баночка теперь даже не слышала Цветметова, Цветметов ощущал ужас, объявший заготовку, ей сейчас нужен был собеседник, готовый разделить с ней страх и горе, ужасное и невыносимое. Цветметов совсем не хотел смотреть, но баночка вдруг вывалила на него целый поток образов.

Мальчик вырвал у девушки из рук железный кувшин. Охотник бил оленей на чужих землях. Дикарь ударил ножом своего товарища и сорвал с окровавленной шеи костяной амулет. Двое мужчин забрались в костяные санки. Человек на ярмарке на берегу океана набивал карманы вяленым мясом. Черноглазый юноша похитил чужую женщину из юрты.

— Вор.

Дикари изнасиловали девушку, и она родила черноглазого ребенка. Волчица в тундре ощенилась мертвыми волчатами. Старик ел гнилое мясо. Человек убил собственного отца в жарко натопленной юрте. Девушка и юноша предавались любви, рядом лежали их костяные доспехи и ножи.

— Ублюдок.

Цветметову казалось, что у него сейчас взорвется голова. Он хотел попросить баночку пощадить его, остановиться, но баночка продолжала вещать. Цветметов не мог говорить, сам дар речи был потерян, сметенный мощным потоком видений. Образы теперь стали совсем другими — они были эмоционально насыщенными, окрасились страхом, неуклонно переходившим в ненависть. Каждое видение болью отпечатывалось в мозгу Цветметова. Цветметов раньше никогда не ощущал такой мощной, всепоглощающей злобы.

Дикари ворвались в деревню и перебили всех детей и женщин, пока мужчины были на охоте. Правитель приказал отрезать груди девушке. Деревянные корабли с костяными каркасами горели и тонули. Мужчина вошел в запретное место. Черноглазого юношу закололо рогом косматое чудовище. С юга пришел новый воинственный народ, убивавший и высоких светловолосых людей, и черноглазых дикарей. Дети резали собственных родителей. Убийства. Казни. Смерть. Катастрофа.

— Мразь. Вор, ублюдок, мразь.

Цветметов сходил с ума, образы громоздились один на другой. Среди них постоянно мелькало нечто размытое и резко контрастирующее со всем остальным, вначале оно только смутно ощущалось, но потом, возрастая, становилось все более ярким и четким. Постепенно этот образ вытеснил все остальные, заполнил все сознание Цветметова, и тогда Цветметов понял, что он наконец видит его, человека которого боялась и ненавидела баночка. Цветметов сразу понял, что это не Черный Человек, не тот, кто убил Цветметова. Этот был другим.

— Вор.

Видение колебалось и мерцало, окрашенное ярко-красной ненавистью, смешанной со страхом.

Цветметов стоял где-то очень высоко, под самыми облаками. Наверное, это была какая-то башня, но ее очертания были размытыми, баночка не хотела показывать Цветметову, где именно он находится. Цветметов смотрел вниз на раскинувшийся под башней городок, несмотря на огромную высоту, он видел городок совершенно ясно, во всех деталях.

Поселение было пустым, заброшенным, на улицах лежали трупы. В центре города возвышался памятник, изображавший человека со стаканом в руке, на магазинах висели вывески — некоторые на русском, другие на иностранных неизвестных Цветметову языках.

Была осень, ветер носил по улицам мусор и палую листву. Возле железной дороги копошилась большая стая одичавших собак, на одной из площадей столпилось около сотни детей. Но ни те, ни другие не интересовали баночку, все ее внимание было приковано к бредущему по центральной улице человеку.

Человек шел пошатываясь, было заметно, что он обессилен, за спиной у него висела двустволка, рядом бежала крупная овчарка. Цветметов заметил, что бредущий по мертвому городку человек избегает смотреть в ту сторону, откуда за ним наблюдал Цветметов. Как будто человек знал, что за ним подсматривают, и боялся обнаружить это знание.

В следующую секунду Цветметов растворился в потоке ужаса, ненависти и боли

Это был он, человек, ковылявший по мертвому городку, он был тем ублюдком, мразью, вором. Он взял не принадлежавшее ему, он обманул баночку.

Мразь.

Видение вдруг растрескалось красными кровавыми трещинами, городок исчез.

Цветметов надеялся, что теперь все наконец закончилось, но баночка, так и не выпустив Цветметова в реальность, тут же погрузила его в новое видение.

Теперь Цветметов стоял в большой палатке, где-то далеко на севере. Было слышно, как воет снаружи злая зимняя метель и шумит океан. Палатка была заполнена бородатыми мужчинами и светловолосыми женщинами.

В центре палатки происходила некая мистерия. Цветметов не знал, что именно, там не было даже размытого пятна. То, что совершалось сейчас здесь, было настолько страшным и мерзким для баночки, что баночка предпочла полностью выкинуть это из видения, запретить. Так что Цветметов видел только сияющую черную пустоту в центре палатки.

Люди в палатке о чем-то говорили и спорили на непонятном Цветметову языке, то, что происходило в центре палатки, очень волновало их, у многих на лицах был страх.

Неожиданно мужчина в черном плаще и высоких армейских ботинках выхватил пистолет, он хотел уничтожить нечто в центре палатки, помешать мистерии, и баночка полностью одобряла это намерение. Но на мужчину закричали, он так и не выстрелил.

В палатке вдруг повисла тишина, лица присутствующих исказил ужас. Произошло нечто непоправимое, мужчина с пистолетом был прав, но уже слишком поздно. Мир умер. Палатка утонула во тьме, видение развеялось.

Но в реальность Цветметов так и не вернулся, новых видений тоже не было.

Цветметов сейчас был в пустоте, во тьме, в абсолютном ничто. Он попытался позвать баночку на помощь, но нельзя говорить или закричать, когда у тебя нет ни тела, ни рта.

В темноте вдруг возник белоснежный сияющий круг.

Сначала Цветметову показалось, что круг неподвижен, но, приглядевшись, он понял, что круг очень быстро вращается вокруг собственной оси. Круг вращался все быстрее, он вдруг распался, разлетелся на тысячи осколков, осколки тут же образовали странные линии и геометрические фигуры. Фигуры и линии начали плодиться, они рождались друг из друга, перетекали одна в другую, мерцали, взаимодействовали. Их становилось все больше, они громоздились друг на друга. Наконец темнота исчезла, а линии и фигуры слились в одну сплошную белоснежную сияющую массу.

Цветметов не знал, сколько длилось это последнее странное видение. Может быть меньше секунды, а может быть тысячелетия.

— Вечность. Линейность. Новое. Возвращение.

Цветметов снова стоял посреди залитой синеватым светом кухни. Странно, но баночка теперь успокоилась. В ней больше не было ни гнева, ни страха. Она была холодна и равнодушна. Баночка транслировала видения чуждой тундры, ледяной и безжизненной.

— Я не знаю, что все это значит, но это полный пиздец, — заявил Цветметов, — А ты убьешь того мужика с собакой? Ну, вора, или как там его...

Ответом был образ сытого ребенка, отталкивающего материнскую грудь полную молока.

— Нет.

— Хули нет-то? — удивился Цветметов, — Ты же его ненавидишь, нутром чую.

Но баночка предпочла сменить тему разговора, она вывалила на Цветметова длинный поток образов.

Люди вырывали из обветшалых стен города ядовитую траву, занесенную ветром из тундры. Отправляющийся на войну юноша встал на колени перед девушкой, и та прочитала над ним защитное заклинание. Мать баюкала плакавшего ребенка в юрте. Двое мужчин в ярости бросились с копьями друг на друга. Люди в круглых домах собирались на праздник в храм. Ребенок сложил на берегу ледяного океана силуэт человека из гальки. Над тундрой наступила ночь, и зажглись яркие звезды. Старуха возле костра. Умирающий волк в тундре. Караван купцов с косматыми зверями, тащившими костяные повозки. Маленькая дикарка показывает мальчику грудь с вставленным в сосок железным кольцом. Мать провожает сына на первую в его жизни охоту. Все это одновременно вошло в сознание Цветметова, складываясь во фразу:

— В городе яд. Но я защищу тебя, не бойся. Ты будешь защищен до того дня, когда ты вступишь в противоборство с Черным Человеком. Тогда ты умрешь. Сейчас мне нужна та вещь, я показал ее тебе. Иди.

Последний образ был бессловесным, Цветметов снова увидел тот предмет из видения с Коляном возле магазина — нечто размытое, что лежало в траве.

— Так ты хотя бы скажи, что это за хуйня, которая тебе так нужна. А то вдруг я принесу не то. И можно я еще прихвачу с собой парочку анисовых? Анисовая же не обязательно разобьется, как в том видении? Будущее же можно изменить? Или нет? И кто потащит ящик, если Коляна подстрелят, у меня хребет слабый, я не донесу...

Баночка молчала.

Прошло несколько секунд, и Цветметов забеспокоился.

— И вообще, что ты такое? Ты так и не представилась. Ты же не бабкино соленье на самом деле? — проявил догадливость Цветметов.

Баночка молчала.

К Цветметову снова вернулось ощущение, что у него просто белочка, а его беседа с рассолом и видения — типичные и характерные для таких случаев глюки.

Неожиданно в дверь настойчиво постучали. Цветметов вздрогнул.

— Все, санитары. Ща запакуют, падлы.

Баночка никак не отреагировала ни на стук в дверь, ни на слова Цветметова, плававшие в ней на поверхности черной жидкости кусочки перестали мерцать, теперь они казались Цветметову темно-фиолетовыми. Стук в дверь повторился.

— Кто там?

— Да Колян это, ну. Открывай. Ты там с бабой что ли?

Цветметов открыл дверь и увидел на освещенной синим сиянием лестничной площадке удивленную рожу Коляна.

— Здорово. Ты почему дома сидишь? — удивился Колян.

Колян удивлялся всегда и всему — солнцу, дождю, весне, зарплате, водке, отсутствию водки и даже очередной годовщине Октября, как будто годовщина была чем-то нежданным и внезапным. Коляна удивляли даже такие обыденные вещи как очереди за водкой или отсутствие денег на нее. Мать Коляна была запойной алкоголичкой, а в роддоме старенькая медсестра уронила Коляна на пол и наступила на него ногой. Видимо с тех самых пор на лице Коляна и застыло навечно выражение крайнего удивления происходящим вокруг.

— А где я должен быть? — недовольно ответил Цветметов, — В райкоме? Два часа ночи, Колян.

— Почему два? — удивился Колян, — Еще только час.

Цветметов вынужден был согласиться, в отличие от Цветметова у Коляна часы были.

— Ты что в окно не смотрел? — удивился Колян

— А че я там не видел?

Колян неопределенно помахал в воздухе рукой. Судя по всему, он указывал Цветметову на синее сияние, слабо мерцавшее на стенах подъезда.

— Видал? — сказал Колян, — Там в институте что-то протекло. Военные город эвакуируют.

— И?

— Что «И»? Пошли алкогольный обнесем! Ментам сейчас не до нас. Тем более, что при таких раскладах магазин завтра в два не откроется, так что действовать нужно оперативно, прямо сейчас.

— Ну не знаю... — промямлил Цветметов.

— Как не знаешь? — опешил удивленный Колян, — Ты выпить хочешь?

— Очень, — признался Цветметов, — Но, бля, Колян, тут такое дело... Короче, тебя солдаты застрелят, и ты упадешь еблом прямо в ящик анисовой. Рожа у тебя будет вся в стекле и крови, и, короче, ты сдохнешь.

— А ты откуда знаешь? — удивился Колян, — Тоже мне, прорицатель нашелся. Смотри сюда и впитывай. Во-первых, диспозицию военных я уже изучил по пути сюда, эвакуации или комендантского часа пока что официально нет, граждане дрыхнут. Во-вторых, район «двадцатки», где расположена интересующая нас улица Веры Фигнер и конкретно являющийся нашей целью магазин на ней, военные оцепили, никого не впускают и не выпускают. Но в оцеплении у них дыра, в районе гаражного кооператива, там развезло после дождя, и они видимо не смогли туда доехать. Так что гаражами войдем — гаражами выйдем. Все сделаем быстро и чисто, как в фильмах про северокорейский спецназ. Ну и в-третьих, кто же в нашей ситуации будет брать анисовую? Хапанем ящик столичной — и по газам.

Речь Коляна заставила Цветметова засомневаться в реальности видения, показанного ему бабкиной заготовкой. Особенно мощным был аргумент про анисовую.

Действительно, в видении была именно анисовая, в таких вещах Цветметов ошибаться не мог, но с другой стороны — ни он, ни Колян никогда бы не взяли в здравом уме в магазине анисовую. Точнее взяли бы, но от безысходности, в качестве бесправных советских покупателей, а грабитель — это совсем другое дело. Грабитель анисовую брать не будет, он возьмет «Посольскую», в крайнем случае — «Столичную».

— Ладно, Колян. Только ответь мне сперва на один вопрос. Только честно. Предположим, это последний день твоей жизни. Что бы ты сделал?

— Как что? — удивился Колян, — Магазин бы грабанул, конечно же.

— Решено. Пошли.

Перед тем, как выйти из квартиры, Цветметов бросил взгляд на кухонный стол, кусочки на поверхности черной жижи в банке мерцали.

Хрулеев: Клетка, кол и нории

10 октября 1996 года

Балтикштадтская губерния

Хрулеев старался не смотреть на две вещи — на железный кол и на клетку.

В воздухе витала атмосфера тревоги, собравшиеся на площади среди строений элеватора испуганно и тихо переговаривались.

Хрулеев впервые был на общем собрании германцев, но он уже знал, что сам факт собрания не сулит ничего хорошего.

Собрание было объявлено неожиданно сегодня утром, и теперь на центральной площади лагеря собралось несколько сотен германцев. Здесь были все, кроме рабов и несущих вахту по периметру лагеря часовых.

В огороженном колючей проволокой Центральном отсеке лагеря Хрулеев до этого дня не был ни разу. Шестнадцатых градусов, одним из которых был теперь Хрулеев, сюда пускали только в дни общих собраний. От недосыпа у Хрулеева трещала голова, рана в промежности дергала и зудела. Он старался не смотреть, но проклятые кол и клетка притягивали к себе взгляд как намагниченные.

Железный кол, остро заточенная огромная арматурина высотой в два человеческих роста, помещался в самом центре площади. Кол был вкопан в землю, от дождя его защищала проржавевшая крыша, поддерживаемая четырьмя железными опорами. Вероятно, германцы собрали это сооружение из деталей, отвалившихся от элеватора.

Больше всего кол напоминал традиционную для советских районных центров чугунную новогоднюю елку. Хрулеев в свое время много ездил по стране и насмотрелся на такие елки. Елки обычно располагались на центральных площадях городков и поселков рядом с памятником Ленину. Впрочем, в 1991 году всех Лениных отправили на переплавку, а четыре года спустя опустевшие постаменты стали занимать чугунные статуи дарующего детям мира Гриб Президента со стаканом.

Но елки пережили все эти изменения и наверняка стояли до сих пор. Подобная типовая елка представляла собой огромную вертикально установленную металлическую трубу, к которой были приварены перпендикулярно земле трубы поменьше. Большую часть года эти выкрашенные в зеленый сооружения только уродовали и без того депрессивные главные площади селений, но перед Новым Годом елки оживали, как в сказке Андерсена. В приваренные к чугунному стволу трубы втыкали живые еловые ветки, на них вешали морозоустойчивые пластмассовые шары и гирлянды, а на верхушку водружалась огромная красная звезда. В городках и селах побогаче к звезде даже было подведено электричество, и в мутных зимних небесах над площадями по ночам горели красные пятиконечные светильники.

Эти железные елки всегда казались Хрулееву чем-то архаическим и языческим, артефактами древнейших культов плодородия. Нечто подобное Хрулеев видел в немецких деревнях, где уже несколько тысяч лет каждую весну в центре деревни устанавливался деревянный шест, украшенный цветами и венками, вокруг таких шестов молодые девушки в дни весенних праздников исполняли ритуальные танцы.

Наверное, желание воткнуть посреди поселения нечто фаллической формы и поклоняться ему было неотъемлемой частью человеческой психики, и уйти от этого не могли ни немецкие крестьяне, ни советские граждане, ни даже Герман.

Впрочем, вкопанный в центре площади перед элеватором по приказу Германа железный кол был лишен традиционного фаллического символизма, смысл этого сооружения был строго противоположным.

И украшен кол был отнюдь не еловыми ветвями или новогодними шарами, вместо этого к колу были приварены несколько сотен острых стальных штырей. На каждый из штырей было насажено несколько мужских органов, тех самых, которые отрезали адепту по время прохождения Обряда Очищения. Это делало кол похожим на окаменевшую яблоню, давшую обильный урожай перезревших и подгнивших плодов.

Хрулеева физически тошнило от одного взгляда на кол, от самого присутствия здесь этого сооружения. Он видел, что органы, располагавшиеся на нижних штырях, уже давно начали гнить от сырости. Некоторые совсем разложились и превратились в комья бурой жижи, из них свисали застывшие влажные нити трупного жировоска.

Земля под колом порыжела от жидких трупных выделений и падавших со штырей кусков гнилого мяса, казалось, что железная яблоня пустила там под землей выпиравшие на поверхность перегнойные корни.

Хрулеев, даже стоя в самом заднем ряду собравшихся на площади германцев, видел, что в некоторых насаженных на штыри органах копошились бледные черви, другие покрылись белой мягкой бахромой плесени. Мух вокруг кола летало совсем немного, не больше десятка. Это были последние октябрьские мухи, самые стойкие и живучие, спешившие устроить себе последний пир перед зимней спячкой, а может быть даже желавшие отложить яйца в мертвую плоть.

Было заметно, что мух совершенно не привлекают ни гниль на нижних штырях кола, ни совсем ссохшиеся органы на верхних. Объектом их пристального интереса был тот же кусок плоти, который постоянно притягивал к себе взгляд Хрулеева. Этот орган был насажен на штырь в середине кола, примерно на высоте человеческого роста. Он был еще совсем свежим, недавно отрезанным от живого тела, были заметны размазанные по куску плоти уже побуревшие кровавые мазки. Хрулееву было отлично известно, что единственным подвергнутым операции Очищения за последнюю неделю был он сам, поэтому вопроса, кому именно принадлежал раньше этот кровавый плод железной яблони, у него не возникало.

Все силы Хрулеева сейчас уходили на то, чтобы не сблевать или не упасть в обморок. Он даже врагу бы не пожелал подобного — видеть куски собственного тела, пожираемые мухами и выставленные на всеобщее обозрение. Хрулеева не утешало даже то, что он был не первым и вероятно не последним, прошедшим Путь Очищения. На железные штыри кола было насажено не меньше тысячи органов, и тем не менее, некоторые штыри пока что оставались свободными, плоды гниющей плоти на них еще не созрели, и эти штыри терпеливо ждали новых мистерий Очищения.

Но главное украшение кола было насажено на его заостренной вершине. Оно сразу привлекало внимание, как звезда на верхушке новогодней елки. В отличие от остальных органов на колу, это украшение было надежно защищено от мух, червей и влаги прозрачным круглым стеклянным плафоном от лампы. Историю этого украшения Хрулеев знал, в лагере германцев знать ее был обязан каждый.

Это случилось 20 августа, позже этот день был назван Днем Обретения Истины. Именно тогда Герман вдруг осознал, что ДЕТИ — ЗЛО, не поверхностно, как раньше, а глубоко, он прочувствовал наконец эту истину до самого дна. Обретя истину, Герман немедленно взял топор, выложил на пень собственные причиндалы, а затем отрубил их под корень. Таким образом Герман был единственным живым обитателем элеватора, который удалил себе вообще все, что обычно располагается у мужчины между ног.

Все остальные, над которыми Герман пытался проделать эту операцию, умерли от кровопотери. Сам же Герман выжил не благодаря медицинской помощи (настоящих врачей в лагере германцев вообще никогда не было), а потому что был мужественнее, храбрее, умнее и сильнее любого другого человека в мире. Герман смог остановить кровотечение одной силой своей стальной воли, так гласила официальная легенда.

Теперь отрубленные топором причиндалы Германа украшали собой верхушку железного кола, они были тщательно проспиртованы и отлично сохранились, был заметен даже алый рубец от удара топором. Рубец однозначно подтверждал тот факт, что в момент Обретения Истины Герман был лишен всяких сомнений и страха и оттяпал себе детородные органы одним единственным метким ударом топора.

Сам топор Хрулеев не видел, но по слухам его показывали тем, кто дослужился на элеваторе до самых высоких градусов, во время тайных обрядов дополнительных посвящений.

Железный кол вызывал у Хрулеева отвращение и омерзение, но клетка была гораздо хуже. Клетки Хрулеев боялся.

Клетка висела над площадью на цепях, цепи крепились к проржавевшим нориям, соединявшим силосный бак, где хранилась теперь квашеная капуста, и Молотилку, где Герман молотил провинившихся. Стенки клетки были сделаны из мелкой рабицы, а внутри находились трое детей.

Хрулеева больше всего пугала темноволосая девочка, она лежала на дне клетки лицом вниз. Волосы у нее были того же цвета, что и у дочери Хрулеева и вроде бы даже похожей длины. Но, присмотревшись, Хрулеев убедился, что это не Юля. Эта девочка была младше и одета в джинсовую курточку. Дети не переодевались с того самого дня, когда все началось, Герман тоже вряд ли выдавал пленным детям новую одежду. А значит дочь Хрулеева, если бы это была она, должна была быть в той же толстовке, в которой Хрулеев видел ее в последний раз.

Хрулеев не знал, жива эта девочка в клетке или нет, по крайней мере, лежала она совершенно неподвижно.

Вторая девочка лежала совсем рядом, в клетке было тесно, и она положила голову на спину темноволосой. Эта вторая была рыжей, с веснушками, и быть дочерью Хрулеева точно не могла. Рыжая девочка была еще жива, но очевидно было, что она умирает. Она не двигалась, лишь иногда моргала. Девочка была совсем без одежды, от грудины к самому низу ее живота тянулся свежий багровый кое-как зашитый широкий разрез. Судя по всему, девочку подвергли некоей операции и бросили умирать.

Третьим ребенком в клетке был мальчик лет десяти. Соломенные волосы мальчика, как и у всех детей, были в беспорядке, грязными и засаленными. Но даже сейчас, много месяцев спустя после того страшного дня, когда дети начали убивать взрослых, было заметно, что когда-то этого мальчика очень любили и заботились о нем. Тот страшный день был в мае, но на мальчике были вязаный свитер и ветровка. Хрулеев подумал, что его наверняка одевала бабушка, может быть, погибшая от рук собственного внука.

Мальчик все еще был толстеньким, он определенно был из богатой семьи, кроссовки и джинсы на нем были явно не китайского производства, они запачкались грязью и кровью, но сохранились в целостности. Никаких следов побоев или издевательств на мальчике заметно не было.

Мальчик стоял, запустив пальцы в рабицу, и внимательно смотрел на собравшихся внизу под клеткой людей. Этот мальчик нервировал Хрулеева, впечатанный в мозг за последние месяцы инстинкт требовал немедленно бежать, когда на тебя смотрит ребенок. Но бежать с площади было нельзя, явка на общее собрание была обязанностью для всех, кроме рабов, совсем больных и дежурных часовых.

Хуже всего было то, что Хрулееву казалось, что мальчик в клетке смотрит, не отрываясь, прямо на него. Хрулеев понимал, что собственный мозг обманывает его, что это просто оптическая иллюзия, нечто вроде того обманчивого впечатления, которое возникает при взгляде на перспективы художника Ван Лоо, когда тебе кажется, что нарисованный Амур целится прямо тебе в сердце. Мальчик просто разглядывает толпу снизу, вот и все, он не смотрит конкретно на Хрулеева. Но липкое и тревожное ощущение взгляда мальчика не покидало его, а ясно рассмотреть лицо мальчика, чтобы убедиться в ошибочности своих тревог, отсюда снизу Хрулеев не мог.

В ожидании Германа обитатели лагеря выстроились на площади кругами вокруг сваренной из железных листов и кусков элеватора трибуны, с которой обычно выступал вождь. Обладатели высоких градусов (то есть тех, у которых ниже цифра) стояли ближе к трибуне, так что Хрулеев, которому присвоили самый низкий шестнадцатый градус, оказался от трибуны дальше всех. Вместе с Нелапкиным он сейчас стоял прямо за спинами многочисленных четырнадцатых и пятнадцатых градусов.

Нелапкин был единственным, кроме Хрулеева обладателем шестнадцатого градуса в лагере, хотя он не был новичком и даже занимал на элеваторе руководящую должность. Формально Нелапкин заведовал местным водоканалом, его задачами были снабжение лагеря водой и регулярная чистка расставленных по всему лагерю туалетов сельского типа. На деле же Нелапкин не делал вообще ничего, воду в лагерь таскали из родников и колодцев рабы, сортиры чистили они же. Предполагалось, что Нелапкин ими управляет, но по факту Нелапкин целый день бесцельно слонялся по лагерю, как надзиратель за сортирами он, один из немногих, имел свободный доступ к любому из отсеков элеватора.

Единственным минусом должности было то, что Герман никак не соглашался повысить в градусе человека, занимающегося столь грязной работой, поэтому Нелапкин так и остался навсегда шестнадцатым градусом.

Тихо перешептывавшиеся четырнадцатые и пятнадцатые градусы вдруг замолчали.

Хрулеев увидел, что на железной трибуне появилась Люба, первый градус в иерархии элеватора. Люба нарядилась по случаю собрания, на ней был короткий черный кожаный сарафан и черные леггинсы, в длинную черную косу до талии была вплетена живая ромашка. Еще на Любе были форменные высокие ботинки Президентского штурмовика и камуфляжная куртка, те же самые, которые она носила, когда Хрулеев впервые встретил ее. Люба была вооружена, ее выраженная талия была опоясана широким ремнем, из кобуры на ремне торчала рукоять макарова.

Больше всего Люба была похожа на юную рокершу, которая приехала в часть проведать парня-призывника и нарядилась в его бушлат и берцы, чтобы сделать фото для дембельского альбома любимого.

Любу наверное можно было назвать красавицей, но Хрулеева тошнило от одного ее вида. Хрулееву уже рассказали, что ботинки штурмовика, которые носит Люба, не трофейные, а ее собственные. Люба раньше была декурионом Президентских штурмовиков и даже участвовала в подавлении Грибного Мятежа против Президента в 1993.

Вместе с Любой на площади появились и ее подчиненные-головорезы, составлявшие личную охрану Германа. Десяток мрачных мужиков с калашами оттеснили толпу собравшихся и расположились вокруг трибуны. У каждого из них был третий градус в иерархии элеватора. Хрулеев узнал Шнайдера и Сергеича, который всегда носил трофейный шлем Президентского штурмовика в форме маски Дарта Вейдера. Пашки Шуруповерта на площади почему-то не было, а остальных Любиных подчиненных Хрулеев по именам не знал.

На трибуну тем временем вслед за Любой влез самый стремный человек, которого Хрулееву приходилось видеть в своей жизни.

— Блинкрошев, — тихонько пояснил Хрулееву стоявший рядом с ним начальник сортиров Нелапкин, — Не пялься на него, он этого не любит.

Но не пялиться было сложно. В отличии от Любиных головорезов начальник личной бухгалтерии Германа Блинкрошев был совсем не похож на обычного уголовника. На что именно он был похож, сказать было тяжело, Хрулеев видел подобных людей разве что в американских фильмах ужасов.

Ростом Блинкрошев был определенно выше двух метров, Люба рядом с ним казалась пятилетней девочкой, пожалуй, он был самым высоким человеком, которого Хрулееву приходилось видеть в своей жизни. Объемное пузо Блинкрошева занимало четверть трибуны, вероятно, Блинкрошев весил килограмм триста, не меньше. Массивное китовое тело Блинкрошева украшала странно вытянутая, огромная, жирная и совершенно безволосая голова.

В Блинкрошеве явно просматривалось нечто неправильное, нечеловеческое. Все его движения, жесты и внешность создавали впечатление чего-то неестественного и жуткого. Огромные и непропорционально длинные волосатые ручищи безвольно болтались где-то ниже колен начальника бухгалтерии, это придавало ему сходство с орангутангом. Даже манера ходьбы Блинкрошева выглядела какой-то не такой, люди так не ходят. Его одежда тоже была странной, несмотря на холодный октябрьский день, Блинкрошев был одет в шлепки на босу ногу, треники и гигантскую футболку с логотипом американской бейсбольной лиги 1994 года.

Но самым стремным в Блинкрошеве был его взгляд, абсолютно нечеловеческий взгляд шизофреника, лишенный любых эмоций или признаков здравого рассудка. Сейчас огромные, серые и никогда не моргавшие глаза стоявшего на трибуне начальника бухгалтерии шарили по толпе собравшихся, как прожектора на караульных вышках по зоне.

Взгляд Блинкрошева на секунду остановился на Хрулееве, и внутри у Хрулеева все похолодело. Хрулеев поспешно уставился в землю, а когда вновь взглянул на трибуну, понял, что Блинкрошев к счастью потерял к нему интерес.

Еще Хрулеев неожиданно понял, что Блинкрошев пьян. За алкоголь в лагере германцев полагалась отправка в Молотилку, но никаких сомнений быть не могло — рожа у Блинкрошева была красной, его пошатывало, начальник бухгалтерии определенно выпил, причем много. Впрочем, никакое пьянство не могло бы объяснить нечеловеческих жестов и движений Блинкрошева, здесь дело было не в выпитом, а в чем-то другом.

Хрулеев ничего не знал про Блинкрошева, кроме того, что тот возглавлял личную бухгалтерию Германа и, как и Люба, имел первый градус в иерархии элеватора. Тема Блинкрошева была в лагере под абсолютным табу, обитатели элеватора иногда шепотом осмеливались обсуждать даже самого Германа, но о Блинкрошеве никто не говорил никогда.

Люба тем временем подняла вверх руку и громко провозгласила:

— На колени перед Германом!

Хрулеев: Не кот в мешке

10 октября 1996 года

Балтикштадтская губерния

Все собравшиеся на площади поспешно опустились на колени, даже Любины головорезы с калашами. На ногах остались только Люба, Блинкрошев и вцепившийся пальцами в рабицу мальчик в клетке. Хрулеев бросил на него взгляд и понял, что мальчик все также смотрит прямо на него.

Нет, не может быть, это иллюзия, обман зрения. Хрулеев поспешно отвел глаза от мальчика и, как и все остальные коленопреклоненные германцы, уставился на трибуну, где стояли Люба и Блинкрошев. Хрулеев уже насмотрелся на надписи Германа в Оредеже, наслушался рассказов о Германе от ненавидящего его мэра Автогеновича и от ордынцев. Герман изувечил Хрулеева, провел его через Обряд Очищения. Пора наконец Хрулееву увидеть Германа.

Тем более, что интерес Хрулеева к Герману не был простым праздным любопытством. Проведя здесь на элеваторе уже несколько дней, Хрулеев убедился в том, что если в мире и есть человек, который может указать ему, где искать дочку, то этим человеком является Герман.

Герман не только убивал и мучил детей, он еще и изучал их. Хрулееву рассказали, что у Германа есть огромный архив информации по местным детям, с фотографиями, описаниями и подробной картотекой. Герман фиксировал все — повадки и привычки детей, особенности их поведения, перемещения масс детей в Оредежском районе.

Все последние дни Хрулеев показывал каждому встреченному им германцу фотографию дочери, но никто не узнал ее. Герман был последней надеждой. Хрулееву больше всего на свете хотелось сейчас влезть на трибуну и объявить всем собравшимся, что он ищет свою дочь, показать ее фото каждому из присутствующих — от первого градуса Блинкрошева до шестнадцатого градуса начальника сортиров Нелапкина. Но этого делать было конечно же нельзя, надо действовать тоньше, аккуратнее.

Здесь на элеваторе любое неверное слово или действие могло стать поводом для отправки в Молотилку. Хрулееву нужно было добиться личной аудиенции у Германа любой ценой. Основная же проблема состояла в том, что единственный человек, который может помочь Хрулееву найти его дочь, больше всего на свете ненавидит детей.

На трибуну тем временем залез человек, и Хрулеев не поверил своим глазам. Человек был молод, тощ, его длинное лицо украшала небольшая аккуратная бородка, он был похож на дядюшку Сэма с американских плакатов в юности. На человеке была поддевка, вырванная из дешевого китайского пуховика. Но удивило Хрулеева совсем не это, а то, что на голове у парня была самая настоящая расшитая бисером тюбетейка. Герман — ордынец? Это выглядело как бессмыслица, Хрулеев ничего не понимал.

— Блядь. Это не Герман, — яростно зашептал стоявший рядом на коленях Нелапкин, — Я не знаю, кто это. В первый раз его вижу. Может быть ордынский посол? Может мы заключим, наконец, мир с ордынцами?

Стоявшие на коленях германцы испуганно и тревожно переглядывались, некоторые что-то шептали своим соседям. Судя по всему, этого ордынца никто из германцев не знал.

Сам похожий на молодого дядюшку Сэма ордынец тоже нервничал и определенно был здесь впервые. Его руки дрожали, глаза у ордынца были круглыми от страха, он с ужасом смотрел то на кол с насаженными органами, то на клетку с детьми, то на Блинкрошева. Хрулеев понимал его, именно эти три вещи и были здесь самыми пугающими.

Блинкрошев не обратил на ордынца никакого внимания, как будто тот был пустым местом. Люба же подошла к ордынцу и быстро и раздраженно зашептала ему что-то на ухо. Хрулеев только сейчас заметил, что ордынец пришел не с пустыми руками, он держал холщовый мешок. В мешке что-то яростно шевелилось. Начальник вод и сортиров Нелапкин тоже обратил на это внимание.

— Че это у него в мешке, а? — зашептал он Хрулееву, — А что, если это филин? Может ордынцы решили подарить нам ученого филина, в знак дружбы народов, так сказать?

Нелапкин, в отличие от Хрулеева, никогда своими глазами не видел ордынских филинов, зато Хрулееву хватило одной встречи с ними, чтобы запомнить этих тварей на всю жизнь.

— Нет, точно не филин, — прошептал он в ответ Нелапкину, — Ордынский филин больше раз в двадцать. Там в мешке что-то типа кошки по размеру.

Но Хрулеев не был уверен, что это кошка. То, что было в мешке у ордынца, агрессивно шевелилось и рвалось на волю, Хрулеев подумал, что засунутая в мешок кошка так активно действовать не способна.

Тем временем на площади стали происходить еще более странные и непонятные вещи. Герман не появлялся, зато стоявшая на коленях ближе к середине толпы девушка вдруг подняла вверх руку и приветственно, но робко помахала в сторону трибуны.

Все уставились на нарушительницу порядка, на площади воцарилась тишина. Хрулеев взглянул на девушку, и сердце у него сжалось. Конечно, эта молодая девушка не могла быть его дочерью, она взрослая, она блондинка, волосы у нее коротко стрижены и на ней розовая толстовка, а не фиолетовая, как на Юле. Но Хрулеев вздрогнул, увидев цифры на толстовке девушки. 26/93 — те же самые цифры, что были в тот страшный день на одежде у его дочери.

Еще год назад эти цифры были самыми популярными в стране, их рисовали на куртках, на автомобилях, на значках и даже на бутылках водки и коробках с видеоиграми про Президента. Расшифровывались цифры очень просто, 26 — это инициалы Президента, а 93 — указание на 1993 год, когда Президент подавил Грибной Мятеж и начал грибификацию мира. Когда-то в таких толстовках, как у этой девушки, ходила половина всех женщин страны.

Сейчас все смотрели на помахавшую рукой блондинку. Ордынец весь трясся, Блинкрошев выжигал девушку своим шизоидным взглядом, в мешке у ордынца продолжало что-то шевелиться. Хрулеев понимал все меньше.

А потом он испугался по-настоящему. Пока все были отвлечены странным поступком блондинки, Хрулеев вновь взглянул на клетку и осознал совершенно ясно, что единственным, кто совсем не заинтересовался девушкой, был пленный мальчик.

Мальчик все так же стоял, вцепившись руками в рабицу, и смотрел он не на девушку в розовом, а прямо на Хрулеева. Хрулеев вдруг понял, что это не иллюзия и не оптический обман, этот проклятый мальчик действительно смотрит не него, не отрываясь, уже минут десять, с тех пор как Хрулеев пришел на площадь.

Хрулеев запаниковал, чтобы отвлечься, он вновь взглянул на трибуну. Там все еще происходило нечто непонятное, сейчас Люба помогала блондинке в розовой толстовке залезть на трибуну. Теперь на трибуне уже было пятеро — Люба, Блинкрошев, ордынец, блондинка и какая-то тварь в мешке у ордынца.

Блондинка подошла к ордынцу и они поцеловались, а потом оба покраснели, как школьники на первом свидании. Люба ухмыльнулась, Блинкрошев почесал пузо, стоявшие на коленях германцы ахнули и зашептались. Происходило что-то немыслимое, прикасаться к представителям противоположного пола на элеваторе было строжайше запрещено, а за поцелуй вообще можно было отправиться в Молотилку.

— Это что еще? То есть ордынцам наших баб лапать можно, а нам — нельзя? — возмутился шепотом начальник водоснабжения и сортиров Нелапкин.

Хрулеев хотел ответить, но в этот момент на трибуне появился еще один человек.

Хрулеев: Простить вождя

10 октября 1996 года

Балтикштадтская губерния

Все разговоры сразу же смолкли, а Хрулеев понял, что он ошибался все это время, что на флагах и эмблемах германцев изображен совсем не Достоевский.

Но эта ошибка была простительна, Герман действительно был похож на Федора Михайловича, хотя это сходство и было чисто косметическим и поверхностным. По крайней мере, борода у Германа была такая же, как у Достоевского, неаккуратная и курчавая, но густая, типичная русская борода консерватора и почвенника. Прическа тоже была похожей, как и цвет волос, разве что Достоевский был несколько плешивее Германа.

Но в лице настоящего, а не нарисованного на флагах и эмблемах, Германа никакого сходства с Достоевским не было. У Достоевского, как всегда казалось Хрулееву при взгляде на его портреты, в лице было что-то монгольское, уголовное и дикое. Физиономия Германа была полной противоположностью, в ней не было ни капли чувственности или дикости. У Германа было лицо английского лорда или профессора Оксфорда, умные глаза стального цвета смотрели через овальные очки холодно и спокойно.

Роста и телосложения Герман был самого обычного, зато примечательным был его наряд. На Германе был очень старый и потертый макинтош цвета мочи почечного больного, и как раз этот макинтош действительно делал его похожим на Достоевского со знаменитого портрета кисти Перова. Еще на Германе были серые штаны, подпоясанные куском бечевки и стоптанные в хлам ботинки. Под макинтошем у Германа не было ничего, только исключительно волосатая впалая грудь и тощий живот. Но густой черный волос, которым заросла грудь Германа, все же позволял прочесть набитую на всей площади груди татуировку, извещавшую, что ДЕТИ — ЗЛО.

Герман кивнул ордынцу и пожал руку Блинкрошеву, стоявших на трибуне блондинку и Любу он проигнорировал. Хрулеев заметил, что пожимая руку Блинкрошеву, Герман чуть поморщился, вероятно, от начальника бухгалтерии несло алкоголем. Потом Герман решительно прошел к самому краю железной трибуны, и Люба подала ему маленькую черную коробочку, на которой горела красная лампочка.

Хрулеев знал, что это за коробочка, она называлась УДП. Проще говоря, Утреннее Дыхание Президента. Устройство встраивалось в шлемы Президентских штурмовиков и усиливало голос штурмовика в десятки раз, таким образом штурмовик мог одним своим оглушительным криком разгонять демонстрации коммунистов, фашистов и прочих врагов Президента. При этом сам штурмовик не страдал от громкого звука, поскольку шлем в форме маски Дарта Вейдера автоматически звукоизолировал уши штурмовика во время активации боевого режима УДП.

Действие устройства по своему эффекту, оказываемому на окружающих, напоминало Утреннее Дыхание Президента после хорошо проведенного вечером накануне совещания, поэтому прибор и получил такое название. Герман наверняка выковырял эту штуковину из трофейного шлема штурмовика. У устройства был и второй режим работы, предназначавшийся не для разгона демонстраций, а для отдачи команд своим.

В этом режиме голос усиливался не десятикратно, а всего лишь в два-три раза, и он не рвал окружающим барабанные перепонки, как в основном режиме работы УДП.

Сейчас Герман нажал на УДП кнопку и активировал именно этот второй режим. На приборе загорелась зеленая лампочка, сообщавшая, что можно говорить, не опасаясь за уши окружающих. И Герман действительно заговорил:

— Встаньте, братья и сестры!

Хрулеев почему-то полагал, что голос у Германа должен быть истеричным и визгливым, или с атипичными интонациями, как это обычно бывает у шизофреников. Но ничего подобного не было. Герман говорил твердо, быстро и спокойно очень красивым густым баритоном. Это был голос профессионала, голос директора крупной и уважаемой корпорации. Слова Германа, усиленные УДП, экранировали от металлических силосных баков элеватора, и это придавало им стальные нотки.

Все наконец встали, за время стояния на коленях ноги у Хрулеева совсем затекли. Блинкрошев и Люба стояли теперь по краям трибуны и по бокам от Германа, как почетный караул. Ордынец и блондинка забились в самый угол трибуны, одной рукой ордынец обнимал девушку за плечи, как будто хотел защитить от опасности, возможно в этом был смысл, блондинка действительно выглядела испуганной. В другой руке ордынец все еще сжимал мешок, из которого пыталось вырваться наружу нечто.

Любины головорезы из личной охраны Германа рассредоточились вокруг трибуны, недвусмысленно направив дула калашей в сторону окружающих трибуну обитателей элеватора.

— Сегодня наша встреча будет не совсем обычной, — продолжал тем временем Герман, — Дело в том, что я хочу попросить у каждого из вас, у всех, прощения. Обычно вы встаете передо мною на колени, но сегодня все будет иначе. Я попрошу у вас прощения, на коленях.

И Герман действительно опустился на колени, собравшиеся ахнули, но шептаться на этот раз никто не рискнул. Люба стыдливо потупила взор, Блинкрошев внимательно рассматривал толпу, заглядывая своим немигающими глазами каждому в душу.

Герман выждал несколько секунд и только затем, стоя на коленях, спокойно, но искренне продолжил:

— Простите меня, пожалуйста, если сможете. Я считал вас глупыми и маленькими, я считал вас неготовыми. Но это все неправда, многие из вас лучше меня, каждый из вас хоть в чем-то превосходит меня. Вы все очень разные на самом деле, мы все очень разные. Но у каждого есть свои таланты и достоинства, в каждом есть что-то хорошее. Я скрывал от вас истину, полагая вас недостойными. Я многое скрывал от вас, многое, что я знаю про детей, про Гриб, многое о себе самом. Но вы все мне братья и сестры, и скрывать что-то от близких нельзя. Это подлость, я был подлецом. И я прошу вас — простите меня.

Герман замолчал, и на несколько секунд повисло напряженное молчание.

Затем Блинкрошев подошел к стоявшему на коленях Герману и потрепал его огромной ручищей по плечу:

— Без проблем, Герман.

У Хрулеева возникло то самое ощущение, которое чувствуешь, когда скребут вилкой по стеклу. Дело было не в смысле слов, а в самом голосе Блинкрошева. Столь омерзительных и нечеловеческих голосов Хрулееву еще слышать не приходилось. Глотка Блинкрошева издавала совершенно невозможные звуки, напоминавшие бульканье, лай и чавканье одновременно. То, что эти ужасные звуки складывались в осмысленные слова, казалось издевательством над человеческой природой.

Люба тем временем заплакала. Хрулеев не знал, спектакль это или нет, но глаза у Любы увлажнились по-настоящему. Она смотрела на Германа, как смотрит мама на любимого ребенка.

— Да, да, мы прощаем тебя, Герман. Я... Мы тебя очень любим. Как можно не простить любимого человека... — всхлипнув, произнесла Люба.

— Ты наше все, Герман. Мы прощаем тебя, прощаем, — заорала из первых рядов Шаваточева, четвертый градус и начальник Центральной зоны элеватора.

— Не ты подлец, Герман. Тот, кто не простит тебя, вот кто настоящий подлец. Но я лично тебя всегда готов простить, — поддержал ее Зибура, десятый градус и начальник псарни.

Через несколько секунд вокруг началось безумие. Все разом заорали о своем желании простить Германа, люди пытались перекричать друг друга. Кто-то воздел руки, какой-то пятнадцатый градус даже запрыгал на месте от возбуждения.

— Я прощаю тебя, Герман, — закричал шестнадцатый градус начальник сортиров Нелапкин.

— Мы все прощаем тебя и любим, — заорал шестнадцатый градус помощник мастера-оружейника Хрулеев.

Герман поднялся на ноги и все крики немедленно стихли.

— Спасибо. Я знал, что вы сможете простить, я ведь тоже люблю вас. Но прощение без исправления это ничто. Тот, кто был прощен, должен исправиться и впредь не повторять своих ошибок. Поэтому больше никаких секретов, отныне я больше не буду скрывать истину от низших градусов. Никаких больше тайн.

Я раскрою вам все, и не завтра, а прямо здесь и сейчас. Мне известно, что вас волнует больше всего, с этого и начну. Все вы хотите знать, что же такое Гриб, зачем и как он контролирует детей, откуда он взялся, чего он хочет. И самое главное — что делать, как выжить, как продолжить человеческий род, когда Гриб забрал всех наших детей. Я знаю ответы, и я расскажу вам, ведь истина открылась мне.

Но вы должны понять для себя совершенно ясно, что катастрофа началась не вчера, даже не в мае этого года, когда дети стали убивать взрослых. И не в марте, когда возникли первые проблемы с детьми. И не в 1993, когда старый алкаш расстрелял из танков Грибных Мятежников и начал проект «Грибификация». И не в 1986 году, когда Гриб был впервые то ли случайно обнаружен, то ли выведен в лабораториях КГБ. Все началось не тогда, а гораздо раньше, намного раньше.

Кстати, мы ведь до сих пор достоверно не знаем, откуда взялся Гриб. Некоторые утверждают, что его сделали спецслужбы. Другие говорят, что Гриб вылез из банки с солеными огурцами. Просто задумайтесь, какой бред несут люди, в какую чушь они готовы поверить. Не будьте такими, верьте только истине, сердце подскажет вам верный путь.

Нам врали все это время. Старый алкаш, пропивший нашу страну, отдавший наших детей Грибу, врал нам. Журналисты и спецслужбы врали нам. Всюду ложь, это не вчера началось, нет. Раньше, гораздо раньше.

Просто задумайтесь: откуда берутся дети? Дети убивают нас, да. Дети несут смерть, да. Дети продались Грибу, но откуда они берутся, откуда появляются дети? Каждый из вас знает ответ, я уверен. Детей рожают женщины. А дети убивают нас взрослых, и женщин и мужчин. Но как же человечество жило раньше, если женщины рожают детей, а дети убивают женщин? Как же человечество могло жить в таких условиях?

Это явное логическое противоречие, и никто, ни один ученый-колдун не может на него ответить. Вам ведь известно, что все ученые — колдуны, давно вступившие в сговор с Грибом? Это ученые вывели Гриб, все ученые — агенты и эмиссары Гриба, колдуны. Президенты и спецслужбы — лишь марионетки в лапах ученых, они жертвы.

Ученые — вот настоящие агрессоры. Я сам не убил ни одного ученого, дети опередили меня, это моя ошибка, и за это я тоже прошу у вас всех прощения. Но прошлого теперь не вернешь, что сделано, то сделано. Итак, колдуны-ученые вывели Гриб, но это был уже последний, крайний этап их спецоперации. До этого они вывели детей, а еще раньше женщин, которые этих детей рожают. Я уже рассказал вам, что женщины рожают детей, а дети убивают нас, вы и сами это отлично знаете. И никто не может объяснить мне, как же человечество жило все эти тысячелетия, как оно не вымерло в такой ситуации?

Только сейчас я открою вам эту тайну. Ответ очевиден, но принять его будет нелегко.

Слушайте.

Хрулеев: Почкование выступающего

10 октября 1996 года

Балтикштадтская губерния

— Разгадка в том, что раньше не было ни женщин, ни детей, — продолжил рассказ Герман, — Дети появились только в 1917 году, после революции, их ввели большевики. Одновременно в том же году большевистские агенты ввели детей по всему миру, во всех странах. Я в свое время читал книги, посещал исторические архивы. Но только сегодня я осознал простую вещь, что я ни разу ни в одной дореволюционной книге и ни на одной фотографии не видел никаких упоминаний или изображений детей. Нигде, вообще нигде.

Вдумайтесь в это, ни в одном законодательном акте Российской Империи никогда не упоминались никакие дети. Вся дореволюционная художественная литература, где упоминаются дети, конечно же является чистым вымыслом. Поэтому она и называется художественной, ведь что такое художественная книжка? Это ложь, вранье. Все эти Толстые и прочие писатели просто выдумывали детей в своих книжках, так они медленно и постепенно готовили мир к приходу детей, готовили мир к смерти.

Но прежде, чем ввести детей, надо было ввести женщин, и их действительно ввели. Это произошло раньше, еще при Петре Первом, именно он ввез в нашу страну первых женщин. Женщин вывели в Голландии в шестнадцатом веке, их вывели, чтобы триста лет спустя они родили детей, а те, в свою очередь, начали бы убивать всех нас.

Кто такие голландцы любой из вас может понять, просто взглянув на полотна их средневековых художников. Например, вы должны помнить картину Вермеера «Женщина в красной шляпе». Разумеется, на этой картине есть женщина, именно тогда их и вывели, возможно, это первое изображение женщины в истории. Но дело там не в женщине, все дело в шляпе. Если присмотреться к шляпе женщины, то она сразу же напомнит вам нечто совершенно определенное, а именно шляпку Гриба. И все голландцы тогда ходили в таких шляпах и сам Петр Первый, любивший перенимать все у голландцев, тоже носил точно такую же шляпу. Шляпка Гриба.

Голландцы — агенты Гриба, они были завербованы уже тогда и совсем не стеснялись этого, наоборот выставляли свою службу Грибу напоказ, носили шляпы в честь него.

Что касается начала всей этой истории, то сам Гриб создали средневековые колдуны-ученые где-то в центральной Европе около четырнадцатого века. Они создали его с конкретной целью — уничтожить нас всех. Итак, сначала они создают Гриб, двести лет спустя — женщин, потом еще двести лет спустя большевики создают детей, а еще через сто лет эти дети истребляют человечество. Надеюсь, теперь для вас все встало на свои места. Вопросы?

Герман замолчал, повисла тишина.

Хрулееву хотелось расплакаться. Все было зря. Он напрасно пришел сюда, напрасно пожертвовал куском своей плоти во время Обряда Очищения. Все было зря, Герман не поможет ему найти дочь. Герман клинически безумен, он сумасшедший. Все было бессмысленно.

Блинкрошев внимательно изучал собравшихся, его немигающий взгляд скользил по лицам германцев от одного к другому. Но Хрулееву теперь было все равно, он злобно глянул на Блинкрошева в ответ. Однако этого порыва отчаянного мужества хватило ненадолго, уже в следующую секунду Хрулеев вдруг испугался.

Блинкрошев деликатно кашлянул и произнес своим булькающе-лающим омерзительным басом:

— Хм, вроде все ясно... Но, Герман, один вопрос все же есть. А как люди размножались до того, как колдуны изобрели женщин и детей?

— Хороший вопрос, — Герман кивнул, — Но если я просто отвечу на него, вы мне все равно не поверите. Поэтому, я не просто расскажу. Я покажу вам.

— Хм.. — Блинкрошев икнул, он был настолько пьян, что его шатало, — То есть прямо покажешь? Иначе говоря, ты прямо здесь и сейчас размножишься без всяких женщин и детей?

— Именно так, — заявил Герман и продолжил говорить, обращаясь уже не к одному Блинкрошеву, а ко всем собравшимся германцам, — Следует знать, что до изобретения колдунами женщин и детей люди жили в прекрасном идеальном мире. Почитайте средневековые летописные хроники, почитайте библиотеку Ивана Грозного. Вы не найдете там ни одного упоминания женщины или ребенка. Это был совсем иной мир, светлая и прекрасная земля свободных и счастливых мужчин. Никто не клянчил новую кофточку или пожрать, никто не капал на мозги. Мужчины были заняты политикой, изящными искусствами и атлетикой, они были четырехметрового роста и жили по двести лет.

Но потом пришли колдуны, сначала они вывели Гриб, а потом и женщин с детьми. Вам полезно будет узнать, как именно они это сделали. Очень просто, они отравили еду. Мужчины ели эту отравленную еду и превращались в женщин. Потом женщины ели другую специально отравленную еду и рожали детей. Но колдуны-ученые сами себе насрали в тапки. Посмотрите вокруг, дети убили всех. Нет больше супермаркетов, рынков, шаверм, нет даже этой ужасной пельменной Dumpling and Vodka, нет столовых и нет пищевых заводов. Вся сеть по распространению отравленной еды ныне уничтожена.

А значит Гриб победил сам себя, потому что отравленной еды больше нет, и мужчины могут вернуться в свое естественное состояние и размножаться как в старь, без всяких женщин и их выблядков. Это стало возможным благодаря мне. Здесь на элеваторе я всех вас кормлю только экологически чистой едой, выращенной вашими собственными руками. И я не добавляю в пищу никакого яда. Сам я ем такую чистую еду уже давно, я перешел на нее еще до катастрофы.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что именно я самым первым на Земле вернулся в то чистое первозданное состояние, в котором пребывали мужчины до появления женщин и детей. Кроме того, я ведь отрубил себе все отвратительные детородные органы, изобретенные в свое время голландцами. Если вы не знали, у мужчины в естественном состоянии не должно быть этих органов, их пришивают мужчинам в роддомах колдуны-врачи. Никаких ядов. Никаких пришитых лишних органов. Именно благодаря этому я теперь могу размножаться, также как размножались мужчины раньше, до введения женщин и детей. Вы не верите мне, вижу по вашим глазам. Ну что же, в таком случае я покажу вам.

Только прошу вас, не пугайтесь. Для вас это может выглядеть странно или даже отвратительно, но ведь вы и сами не чисты, вы отвыкли от естественной жизни, вы все еще отравлены. Но я обещал ничего не скрывать, поэтому я сейчас покажу вам. Приготовьтесь....

Хрулеев слушал Германа вполуха, его гораздо больше волновал проклятый мальчик в клетке. Мальчик все также смотрел на Хрулеева, не отрываясь, с самого начала собрания он не сдвинулся с места, ни разу не отвел от Хрулеева взгляд.

Хрулееву хотелось убежать отсюда прямо сейчас, но он понимал, что уйти с общего собрания он не сможет, за подобное его сразу же скормят Молотилке. Он мог бежать с элеватора позже, но смысла в этом не было, за пределами лагеря германцев Хрулеева ждали или быстрая смерть от рук детей, или медленная от голода.

Герман тем временем сбросил с себя макинтош, и теперь стоял на трибуне обнаженный по пояс. Он поднял вверх правую руку и продемонстрировал всем собственную волосатую подмышку, в подмышке у Германа рос крупный розоватый фурункул, напоминавший сифилитичный шанкр.

— Вот это почка. Именно так и должны размножаться мужчины — почкованием, так они размножались раньше, до того как в процесс размножения вмешались колдуны-ученые. Из такой почки вырастает не мерзкий ребенок, а здоровый и взрослый мужчина. Я думаю, что мой сын вылупится через несколько месяцев. И в отличие от детей, он будет сразу говорить, выращивать экологически чистую еду и предаваться изящным искусствам. Он вылупиться уже готовым к жизни красивым взрослым мужчиной. Сравните это с той окровавленной и бесполезной массой, которая выползает из беременных женщин.

Но то, что я вам показываю сейчас, это не гадкие роды, нет. Это чистое и светлое рождение мужчины, нового человека. И если вы будете есть чистую еду, вести добродетельный образ жизни и слушаться меня — то у вас скоро тоже появятся такие почки, они не обязательно располагаются подмышкой, они могут набухать в любом месте мужского тела. У вас тоже будут сыновья, и через десять лет наш любимый элеватор будет населен отважными и сильными мужчинами, живущими по двести лет и трехметрового роста, как при Иване Грозном.

Все дети и женщины конечно к этому времени уже сдохнут, и таким образом мы вернем человечество в первозданное состояние, мы возродим его и вновь размножимся почкованием по всей земле, свободной от колдунов-ученых.

Герман потянулся к макинтошу, но Люба остановила его, она хотела еще посмотреть на сына Германа.

— Она такая миленькая, я уверена, что из этой почки вылупится исключительно сильный и умный сын, — серьезно заявила Люба.

— Хм... А как он родится, уже с бородой или без бороды? — пробулькал Блинкрошев.

— Конечно же с бородой. Существо без бороды не может называться мужчиной, — ответил Герман, — Не обижайся, Блинкрошев.

— Без проблем, Герман.

Герман наконец надел свой макинтош и заявил:

— Я обещал вам, что с этого дня у меня не будет никаких секретов от вас. Я всегда держу свое слово, и вы в этом сейчас убедитесь. Основную истину я вам уже раскрыл. Теперь пришло время послушать колдунов. Давайте сюда Плазмидову.

Люба и Блинкрошев быстро и обеспокоенно переглянулись. Хрулеев понял, что что-то пошло не так, вероятно, выступление Плазмидовой сценарием сегодняшнего спектакля не предусматривалось.

— Хм... Послушай, Герман, стоит ли нам давать слово колдунам-ученым? Ведь их гнилые речи могут развратить... — забулькал было Блинкрошев, но Герман не дал ему договорить:

— Плазмидову на трибуну. Быстрее. Я приказываю.

Саму старуху Хрулеев не видел, зато ее уродливый посох он заметил сразу же, как пришел на площадь. Плазмидова стояла в первых рядах возле самой трибуны, там, где располагались обладатели высоких градусов — со второго по шестой. Посох Плазмидовой, оканчивавшийся кривым витиеватым корневищем и вдвое превосходивший хозяйку в высоте, возвышался над головами собравшихся на площади, как одинокий саксаул над степными травами. Сейчас Хрулеев, стоявший позади всех, видел, что посох задрожал и медленно заковылял к трибуне.

— Помогите мне. Нет, дурак, я не могу подняться по этой лесенке, мне уже девяносто восемь лет, у меня ноги не гнутся. Помогите, вы же слышали, что сказал Герман, — раздался у подножия железной трибуны трещащий, но удивительно громкий и четкий голос Плазмидовой.

Люба еще несколько секунд размышляла, а потом кивнула охранникам, и они забросили на трибуну старуху с ее уродливой палкой.

Посох Плазмидовой застучал по железным листам, из которых была сварена трибуна. Трясясь все телом, старуха медленно подошла к Герману. Хрулеев подумал, что Плазмидова идеально иллюстрирует тезис Германа о колдунах-ученых. Она как будто постарела еще больше с тех пор, как несколько дней назад оперировала Хрулеева. Плазмидова сейчас была похожа даже не на ведьму, а на труп ведьмы, оживленный темной некромантией. На старухе был все тот же запачканный застарелыми пятнами крови халат, ее шея была замотана многочисленными засаленными шерстяными шарфами.

— Минутку, пожалуйста... — попросил Герман, — Прежде чем вы, Плазмидова, скажете последнюю в своей жизни речь, нам необходимо кое-что проверить.

Герман задрал вверх голову и, усилив собственный голос Утренним Дыханием Президента, произнес, обращаясь к самой высокой каменной башне на площади:

— Молотилка, милая, готова ли ты карать? Голодна ли ты? Готова ли ты принять в свое чрево последнего в мире колдуна-ученого, чтобы мир снова стал чист и светел, как на заре времен?

Все собравшиеся на площади теперь вслед за Германом смотрели на вершину каменной прямоугольной башни Молотилки, туда, где на высоком флагштоке развевался флаг с портретом Германа и надписью ДЕТИ — ЗЛО.

На нориях, соединявших Молотилку с силосным баком, где раньше хранилось необработанное зерно, висела клетка с пленными детьми. Теперь в этом баке, как знал Хрулеев, было хранилище квашеной капусты, никакого зерна у Германа не было, хлеба на элеваторе не ели, а Молотилку использовали исключительно для молотьбы людей.

Нории с другой стороны Молотилки, соединявшие раньше ее с силосным баком для очищенного зерна, совсем проржавели и давно, еще до Германа, развалились. В этом втором баке вместо очищенного зерна теперь жил сам Герман. Между башней Молотилки и проржавевшим обиталищем Германа на земле все еще лежали сваленные в кучу куски норий и вагонетки, в некоторых из них ржавчина проела дыры.

За те несколько дней, что он провел здесь, Хрулеев уже успел узнать, что элеватор, где располагался лагерь германцев, был заброшен еще в конце восьмидесятых. В 1992 мэр Оредежа Автогенович, подмявший под себя все производство хлеба в районе, построил совместно со шведской компанией новый элеватор где-то под Лугой.

Никто из тех, с кем говорил здесь Хрулеев, не знал, почему Герман решил выбрать в качестве места для лагеря именно этот заброшенный старый элеватор, возможно Германа уже тогда тянуло к Молотилке.

Впрочем, рассказать о первых днях основания лагеря сейчас могли немногие. Почти все первые обитатели лагеря, которые вместе с Германом пришли сюда в мае, были уже давно скормлены Молотилке. Из старожилов, видевших основание лагеря на элеваторе, в живых оставались только сам Герман, Люба, десяток ее головорезов, Блинкрошев и Пушкин.

Именно рожа Пушкина появилась сейчас на технической площадке на вершине башни Молотилки. Пушкин был вторым градусом, и его высокое звание в иерархии элеватора было вполне оправдано — Пушкин заведовал Молотилкой. Он работал на этом элеваторе еще в семидесятых и был единственным в лагере, кто вообще знал, как функционируют элеваторы и молотилки. Хрулеев ни разу с ним раньше не встречался, но многое о нем слышал.

Пушкин жил на вершине Молотилки уже полгода и никогда не спускался вниз. Еду и все необходимое для поддержания в рабочем состоянии молотильной башни ему приносили наверх по проржавевшей лестнице, которая опоясывала строение Молотилки. По этой же лестнице наверх доставляли приговоренных к молотьбе.

Пушкин никогда не мылся, и по слухам справлял естественные надобности прямо в Молотилку. Никто не знал, как по-настоящему зовут Пушкина, но данная ему погремуха была вполне подходящей. Пушкин не был ни поэтом, ни негром, зато обладал выдающимися седыми бакенбардами, они и послужили причиной прозвища.

Даже отсюда с земли Хрулеев мог рассмотреть, что бакенбарды Пушкина от отсутствия гигиены и постоянного копания в перепачканной кровью Молотилке приобрели красновато-бурый оттенок и напоминали цветную плесень, наросшую на уродливом лице Пушкина. Еще было заметно, что в грязных бакенбардах застряли куски зерновой шелухи, накопившейся за долгие десятилетия в Молотилке, которую обслуживал Пушкин.

Пушкин поднял вверх руку с оттопыренным большим пальцем, показывая таким образом Герману, что все готово.

— Электричества Молотилке! — потребовал Герман.

Стоявший в первом ряду совсем рядом с трибуной электрик с логотипом Оредежских электрических сетей имени Мегавольта на засаленной спецовке бегом бросился к дизель-генераторной установке. Через минуту располагавшийся на краю площади генератор загудел.

— Запускай! — приказал Герман.

Молотилка оглушительно завыла и затрещала.

Хрулееву захотелось закрыть руками уши, но делать этого было нельзя, Герман мог счесть это неуважением к Карающей Молотилке. Проклятый вой Молотилки Хрулеев слышал каждое утро, но так и не привык к нему. По приказу Германа Молотилка вхолостую запускалась ежедневно в шесть утра, чтобы разбудить обитателей лагеря на работу и напомнить всем о наказании, которое последует для тех, кто будет работать спустя рукава или нарушать правила.

Сейчас Молотилка работала несколько минут подряд, наконец она натрещалась и, захрипев напоследок как огромный раненый зверь, заткнулась. Герман остался доволен:

— Очень хорошо. Вот возьмите усилитель звука, Плазмидова , - он протянул старухе Утреннее Дыхание Президента, — И расскажите нам все, что знаете. Обо всем — о Грибе, о детях, о нашем будущем. Сегодня, в последний день вашей жизни, можете говорить совершенно свободно. Я разрешаю это, поскольку я милосерден. Кроме того, я обещал, что не буду больше ничего скрывать, а я всегда держу свое слово.

Плазмидова дрожащей рукой взяла УДП, а в следующую секунду Хрулеев ощутил, что у него взрывается голова. На этот раз он заткнул уши, через мозг пролетела быстрая и резкая волна боли. Оглядевшись, Хрулеев увидел, что остальные германцы тоже закрывают руками уши, пара человек даже повалилась на землю. Слух вернулся к Хрулееву не сразу.

— ...Вот так, Плазмидова, рычажок должен быть вверху! — Люба перевела УДП из боевого режима в режим приказов и вернула устройство, на котором теперь горела зеленая лампочка, старухе.

От звуковой волны УДП пострадали и те, кто стоял на трибуне. Блинкрошев недовольно чесал собственное огромное пузо, Герман ковырялся пальцем в ухе, как будто только что искупался. Но хуже всех выглядели ордынец и блондинка, ордынец теперь крепко прижимал девушку к себе, как будто ему было очень холодно, и он хотел согреться теплом ее тела.

Ордынец нервничал еще тогда, когда только поднялся на трибуну, но сейчас, прослушав выступление Германа и узнав истину о детях, он совсем сдал. Он весь позеленел и дрожал, было заметно, что ордынец что-то шепчет, то ли блондинке, то ли себе самому, его бородка трепещала на осеннем ветру.

Пальцы ордынца, обнимавшие плечи блондинки, беспорядочно шевелились. Свой таинственный мешок ордынец бросил на железный пол трибуны и придавил его ногой, из мешка все еще рвалось наружу нечто.

— Прошу прощения, — проскрипела в УДП Плазмидова, — Но прежде всего мне хотелось бы узнать, что все это означает. Ты скормишь меня Молотилке, Герман?

Люба и Блинкрошев опять напряглись, Герман задумчиво поглаживал бороду. Потом он кивнул:

— Именно так. Ты бесполезна, колдунья. Я много месяцев терпел твои бесполезные эксперименты, я тратил на тебя жратву, давал тебя людей, оборудование. И где же результат? За много месяцев ты так и не смогла освободить от Гриба ни одного ребенка. Ты не узнала о Грибе ничего нового, не подсказала мне ни одного способа борьбы с Грибом или с детьми. Если честно, я думаю, что это все часть заговора, ты сговорилась с Грибом, чтобы отнимать у меня ресурсы своими бессмысленными экспериментами, вот что.

Все вы, колдуны-ученые, просто рабы Гриба. Ваше собственное создание поработило вас. Все это время ты срала мне в мозги своей черной магией, Плазмидова! Но больше этого не будет, все. Ты последний ученый на Земле, всех остальных уже убили дети, я уверен. Так что с твоей смертью все это закончится, мир наконец будет свободен от колдунов!

Но я не дам мелким выблядкам убить тебя, ни в коем случае. Последнюю колдунью я уничтожу лично, своими руками, ведь именно мне предстоит стать основателем нового миробытия. Миробытия без Грибов, детей и колдунов. Так что больше никаких экспериментов и никаких пленных детей. Отныне мы будем убивать детей везде, где их увидим. Мы больше не будем прятаться, мы отправимся в Великий Поход Против Детей. Сначала мы очистим от выблядков Оредежский район, потом — всю Балтикштадтскую губернию, а потом и весь мир.

Гриб сам сдастся, когда у него не останется колдунов-ученых и детей, его верных бойцов. Он придет ко мне и попросит прощения за все, что сотворил, а я, хотя и милосерден, скормлю его Молотилке. Я перехитрил его, перехитрил поганый Гриб! Все должны знать, что все это на самом деле было частью моего Великого Плана по зачистке Земли от детей! Так что оцени мою щедрость, я дарую тебе еще несколько минут жизни, старуха, и говори быстрее.

Хрулеев: Тотальная утилизация

10 октября 1996 года

Балтикштадтская губерния

Люба и Блинкрошев снова переглянулись. Люба шагнула к Герману, и даже открыла рот, но Блинкрошев опередил ее:

— Хм... Герман, твоя мудрость велика. Но ведь если мы казним колдунью — кто будет проводить Обряд Очищения для новых адептов?

Герман разозлился:

— Ты ничего не понял, Блинкрошев, совсем ничего. Не будет больше Обрядов Очищения, и никаких новых адептов мы брать не будем. Разве ты не видел моего сына? Я ведь показал тебе, всем вам я показал почку, из которой родится мой сын. И у остальных очистившихся мужчин тоже родятся сыновья, и никакие новые адепты нам больше будут не нужны. Рожденные из почек мужчины не будут иметь мерзких органов, которые полагается отрезать, и Обряд Очищения им будет не нужен. С этой самой минуты я не приму в наш лагерь больше ни одного человека, мне больше никто не нужен. Я рожу новое человечество из себя самого, а все остальные пусть подыхают. Вот истинная справедливость! Старые люди, зависимые от своих сраных женщин и детей, сдохнут, и новый независимый род, высшая раса из моей собственной подмышки придет и будет править!

— Хм... Но, Герман, а кто будет лечить наших людей? Ведь Плазмидова....

— Что? Лечить? Лечить, блядь?

Герман совсем рассвирепел, УДП все еще было в руках у Плазмидовой, но оравшего Германа было слышно и без устройства:

— А кто вам сказал, что вас нужно лечить? С чего вы это взяли? Вы привыкли с детства, что государство и общество нянчатся с вами. Вы привыкли, что ваши мамки-шлюхи таскают вас в поликлиники, когда у бедняжек заболит горлышко. Вы привыкли, что добрый доктор в той же поликлинике делает вам прививку, чтобы горлышко у вас не болело! А вы знаете, что такое прививка? Прививка — это введение в организм опасных вирусов и ядов. Именно поэтому вы такие ни на что не годные слабаки и чмыри, вы с детства отравлены ядами и вирусами, вас обкололи ими в поликлиниках сраные колдуны-убийцы. Это тоже часть заговора, часть заговора ученых-моченых против людей.

Вас с детства сделали слабыми и ни на что не годными, чтобы дети могли свободно убивать вас, а вы бы просто разбегались от них, как бараны. Это часть плана Гриба, Гриб придумал врачей и прививки чтобы отнять у вас силы. И я вижу, что ему это удалось. Каждый из вас был ребенком, каждый из вас был маленьким. И вы отравлены этим. Я вижу по вашим овечьим глазам, что в каждом из вас живет маленький убийца.

Просто признайтесь себе самим, вы же хотели бы сейчас не стоять здесь, слушать меня и дрожать от страха, о нет. Вы хотели бы сейчас быть детьми, не чувствовать боли, слушаться Гриба, выполнять его приказы и убивать, убивать, убивать. У вас нет храбрости, нет воли, нихуя у вас нет. Вы все просто завистники, вы завидуете детям и той мощи, которую им дал Гриб.

А это значит, что каждый из вас — потенциальный враг и пособник Гриба. Каждый из вас может стать предателем в любой момент. Но вы не думаете, вы только боитесь, как бараны на бойне. Вы боитесь моей Молотилки, я знаю, но ведь Молотилка и нужна, чтобы уничтожать предателей. Если бы не было Молотилки — мы все бы были уже мертвы. А теперь вы, как говорит Блинкрошев, хотите лечиться...

Вы наивно и по-детски думаете, что меня волнует ваше здоровье. Вы считаете, что у вас есть здоровье, мысли, чувства, душа и тому подобное. Но я смотрю на этот вопрос иначе.

Дело в том, что вы все — представители старого, отжившего человечества. Неандертальцы. Вы все приговорены Грибом к утилизации, вы утилизируемые объекты, мусор. Дети уже уничтожили девяносто девять процентов взрослых на Земле. Чем вы лучше этих уничтоженных? Ничем, вам просто повезло. Вам известно понятие ошибки выжившего? Тот, кто выжил, считает свою стратегию верной, он делает из этого некие логические выводы и так далее. Но на самом деле нет никакой стратегии, ему просто повезло, вам просто повезло. Вы все всего лишь набор органов, вы приговорены Грибом к утилизации и уничтожению.

Именно так я вас и воспринимаю — как совокупность органов, временно существующих, и возможно даже служащих моему делу возрождения на Земле нового чистого человечества. Но в целом вы все бесполезны, вы все уже мертвецы. Когда я смотрю на вас — я вижу не людей и не личностей, а черепа, разлагающуюся плоть, дерьмо в ваших кишках, ваши гнилые печени и сердца. Вы все приговорены к утилизации. Вы все умрете. Вы все трусливы и бесполезны.

Назовите мне, пожалуйста, хоть одну причину оставлять в живых колдунью и лечить вас. Нет такой причины. У вас уже была когда-то медицина колдунов. И как? Помогла она вам? Я знаю, что у многих из вас были когда-то семьи и дети. Вы все конечно скрыли этот факт, когда голодные и изможденные приходили на мой элеватор. Но они у вас были. Даже сейчас, если вы увидите своего дорогого ребеночка, вы забудете про все на свете и броситесь обнимать его. Вы — рабы ваших детей. Вы отравлены навечно.

Я наверное мог бы вам помочь, но я считаю это излишним и ненужным. Нет смысла помогать вам, вы все конченые. Вы для меня просто будущие трупы, строительный материал для грядущей высшей расы, которая будет обходиться без всяких семей и детей.

И знаете что? Я больше не хочу руководить вами. Вы мне надоели. Я заставляю вас работать и жить, я отнимаю у вас все, что вы любите. Я отлично знаю, что все вы хотите только ебаться, даже Обряды Очищения не помогают. Вы хотите бездельничать, на собственные жизни вам глубоко плевать. Вы не хотите видеть меня своим руководителем. Ну и хуй с вами! Живите, как хотите, я не желаю быть предводителем баранов. Я ухожу.

Герман замолчал, над площадью повисла тишина. Хрулеев слышал, как тяжело дышит стоящий рядом начальник сортиров и водоснабжения Нелапкин, и как гудит дизель-генератор на краю площади.

— Ну что же, по-моему это отличное предложение. Мы принимаем твою добровольную отставку, Герман, — проскрипела Плазмидова.

Хрулеев не верил своим ушам.

Такого не бывает.

Хрулеев слабо разбирался в политике, но даже он понимал, что диктаторы самостоятельно никогда не уходят. Ушедший в отставку диктатор немедленно понесет ответственность за все свои деяния на посту руководителя, именно поэтому добровольно тираны свой пост не оставляют никогда, у них просто нет такой возможности. И, тем не менее, Герман заявил, что уходит.

Хрулееву вдруг показалось, что даже октябрьский ветер как будто стал теплее. Сейчас все закончится. Когда Герман уйдет, Хрулееву наверняка помогут найти его дочку. Здесь на элеваторе все-таки много хороших людей, тот же Нелапкин вроде бы нормальный мужик. Люба, конечно, полное дерьмо как человек, но на детей ей плевать, ее волнует только собственное выживание. По крайней мере, Люба не выращивает сыновей в собственных подмышках. После отставки Германа руководить элеватором будет она, поскольку личная гвардия Германа подчиняется именно Любе, в этом Хрулеев не сомневался. И Люба наверняка позволит Хрулееву покопаться в архивах Германа и поискать информацию о дочке, у Любы нет никаких причин отказать ему.

Хрулеев взглянул на Нелапкина, тот улыбался. Хрулеев улыбнулся в ответ. Значит, все было не зря, в страданиях Хрулеева и в том, что он пришел сюда, был смысл. С архивом Германа он обязательно найдет дочку, если она все еще жива, и если она в Оредежском районе. А остальное Хрулеева не волнует.

— Нам наверное нужно гарантировать Герману личную неприкосновенность, как бывшему вождю элеватора, — протрещала Плазмидова, — Обычно так делают по отношению к добровольно сложившим свои полномочия правителям. Еще, конечно же, необходимо назначить ему достойную пенсию....

Собравшиеся на площади люди закивали. Говорить они еще боялись, но в воздухе уже витали ароматы свободы. Сейчас германцы готовы были простить бывшему вождю все что угодно, ведь радость освобождения и прощение всегда идут рука об руку.

Какая-то женщина, стоявшая в средних рядах, даже всхлипнула. Ордынец чмокнул в щеку блондинку в розовой толстовке. Блинкрошев тяжело повалился на колени:

— Не оставляй нас, Герман! Мы погибнем без тебя.

Вслед за Блинкрошевым на колени упала Люба:

— Герман, я умоляю тебя, не уходи. Мы ничто без тебя, ты — наша единственная защита от детей.

Поступок Любы был воспринят охраной, как сигнал к действию, десяток стоявших возле трибуны мужиков с калашами немедленно развернули стволы в сторону толпы на площади.

Начальник центральной зоны элеватора четвертый градус Шаваточева как будто этого и ждала. Она первой из толпы упала на колени и закричала:

— Герман, останься! Нет вождя, кроме Германа!

Через пару секунд на коленях стояли уже все, кроме Любиных головорезов с автоматами, ордынца, его подружки-блондинки, пленного мальчика в клетке и самого Германа.

— Герман, не бросай нас!

— Не уходи, Герман!

— Мы будем слушаться, Герман!

— Лучше умереть с Германом, чем жить без него! — заорал Нелапкин.

— Если не Герман, то кто? — закричал Хрулеев, вложив в этот крик всю свою боль, злобу и отчаяние. Глаза Хрулееву застилали слезы, мир вокруг расплывался. Все вдруг заткнулись как по команде, и Хрулеев скорее догадался, чем увидел, что Герман подал с трибуны знак молчать.

— Какие же вы трусы и бараны, — услышал Хрулеев спокойный и холодный голос Германа, — Но я милосерден. Раз вы просите — я не могу отказать. Я согласен и дальше руководить вами, хорошо. Раз вы просите, я согласен. Но только одно условие — с этого дня выполнение моих приказов будет беспрекословным. Мы отправляемся на войну с детьми, и до победы большинство из вас не доживет. Но вы сами просили меня, так что пеняйте на себя. Встаньте, все встаньте. А теперь, если никто не против, мы продолжим. Напоминаю, что я дал Плазмидовой последнее слово.

Снова на несколько секунд повисло молчание, Хрулеев смотрел себе под ноги, и краем глаза видел, что Нелапкин занят тем же. Плазмидова заговорила:

— Я не согласна с нашим уважаемым Германом. Вы совсем не трусы и не бараны. И вы зря все занялись разглядыванием земли под ногами, на ней нет ничего интересного. Лучше поднимите глаза и посмотрите сюда. Тут всего девять вооруженных людей, вместе с Любой. А вас — несколько сотен. Если вы сейчас все сразу броситесь на них, то сможете разоружить...

— Ага, только несколько десятков мои ребята положить сумеют, не сомневайся, Плазмидова, — злобно заорала Люба, — Ну, кто хочет войти в число этих героев? Давайте, налетайте! Пожертвуйте своей жизнью ради свободного революционного элеватора! Больше слушайте старую мудрую Плазмидову. Она такая отважная, потому что ей все равно сейчас в Молотилку. Она и вас хочет с собой забрать, старая карга...

— В Молотилку ведьму! — закричала Шаваточева из первых рядов.

— Нам нужен Герман, только Герман, — завизжал начальник псарни Зибура.

Блинкрошев ткнул в стороны Зибуры жирным пальцем:

— Вот этот дело говорит. Подумайте сами, на Земле больше нет ни одного государства. Нет больше правителей, кроме Германа. У Германа стопроцентная легитимность, поскольку других руководителей кроме него во всем мире нет. Так что Герман — самый легитимный и законный начальник в истории человечества, и бросаться на автоматы смысла нет. И тем не менее, Герман... Хм... Я думаю, что мы обойдемся и без последнего слова этой ведьмы, и я все еще прошу помиловать...

Герман поднял вверх руку, и все заткнулись.

— Нет, — спокойно заявил он, — Я приказал, чтобы Плазмидова говорила, а потом мы бросим ее в Молотилку. Это моя воля, как самого легитимного правителя на Земле, ты сам так меня назвал, Блинкрошев. А если ты еще раз попросишь меня пощадить Палзмидову, то, клянусь, отправишься в Молотилку вместе с ней. Впрочем, ты слишком жирный, моя Молотилка может сломаться. Так что сначала мы тебя разрежем куска на четыре... Говори, Плазмидова. У тебя пять минут.

Плазмидова вздохнула, за последние несколько минут она как будто постарела еще больше:

— Ладно, Герман. Ладно. Я Плазмидова, бывший технический директор проекта «Грибификация», вы все меня знаете. У меня осталось четыре чемодана записей, касающихся этого проекта, фактически начатого еще десять лет назад, и я хотела бы...

— Насрать в твои чемоданы, — перебил Герман, — Они отправятся в Молотилку вместе с тобой. Не будет больше никаких экспериментов и исследований. Все твои документы пойдут в Молотилку, а все что от них останется после молотьбы — в костер. Мой архив по детям отправится туда же. Я больше ни разу в жизни не возьмусь за авторучку, теперь, с этого самого момента, в моих руках будет только автомат. Больше никакой писанины, только убийства. Больше никакой черной магии, только кровь наших врагов. Я желаю уничтожить все записи по детям или Грибу. Вы долго морочили мне голову, но теперь я прозрел. Люба, распорядитесь немедленно...

Хрулеев уже почти не слушал. Он даже не плакал, внутри у него все выгорело, умерло. Если даже его дочь жива — Герман отправит самого Хрулеева убивать ее в ближайшее время. Сбежать отсюда и найти ее без помощи архива Германа он точно не сможет.

Сейчас Хрулеев наверное мог бы броситься на автоматы охранников и стать одним из десятков тех героев, о которых говорила Люба. Но в этом не было смысла. Его ни в чем не было.

Хрулеев уже достаточно страдал в своей жизни, чтобы узнать, что отчаяние на самом деле не дает никаких сил. Только очень наивные и хорошие люди думают, что отчаяние дает бесстрашие и возможность совершать подвиги. На самом деле отчаяние не дает ничего, отчаяние — это черная дыра бездействия, и падать в нее можно бесконечно. Там на дне этой дыры только страх и пустота, и больше ничего. А подвиги совершают те, кто верит, а не тот, кто отчаялся.

Но сам Хрулеев совсем раскис. Он наверное поживет здесь у Германа еще месяц, по крайней мере здесь кормят. А потом его убьют дети, если Герман начнет войну. Или его бросят в Молотилку. А может быть он просто умрет от какой-нибудь болезни, тем более что последнего в мире медика Герман сейчас скормит Молотилке. Но это все было неважно, сдохнуть сегодня или через месяц — нет никакой разницы.

— Ты сволочь, Герман, мразь и нелюдь, — все так же спокойно произнесла Плазмидова.

Герман кивнул:

— Все верно. Колдуны-ученые ругают меня, это означает, что я все делаю правильно. Вот если бы вы меня хвалили — тогда у меня был бы серьезный повод для беспокойства. Но когда колдунья меня ненавидит — я знаю, что иду верным путем. Продолжай, Плазмидова. У тебя осталось три минуты.

Но Плазмидова не удостоила Германа ответом, она больше не смотрела на него, как будто Герман перестал для нее существовать. Старуха торопливо заговорила:

— Я не знаю, чем помочь вам. Если коротко — полный ноль. За последние несколько месяцев мы не достигли никаких результатов. Лекарства для детей у меня нет. Все новорожденные дети на Земле попадают под власть Гриба немедленно после рождения. В возрасте недели они уже опасны и пытаются убивать взрослых. Это подтверждено экспериментально. По слухам убить свою мать может даже эмбрион, хотя у меня нет фактов, подтверждающих этот тезис.

Мы до сих пор не знаем, каким образом Гриб устанавливает и осуществляет свою власть над детьми. Может быть, он использует некие невидимые для наших глаз и аппаратуры споры или электромагнитное излучение. Я провела вскрытие нескольких десятков детей, в том числе живых, но не обнаружила никаких видимых следов влияния Гриба. Я полагаю, что Гриб контролирует определенные части мозга ребенка, но доказательств у меня нет.

Так или иначе, любой рожденный ребенок уже грибифицирован и подчинен Грибу. Дети в возрасте от недели зависят от Гриба полностью, они должны поедать его ежедневно. Дети, лишенные Гриба, слабеют. Дети, не евшие обычной порции Гриба больше трех дней, умирают. Дети не едят обычной еды, хотя и пьют воду. Качество и чистота воды для них не имеет значения, Гриб каким-то неизвестным нам образом защищает детей от любых инфекций или ядов.

Дети мочатся, большинство из них даже снимают штаны для этого, я не знаю, почему у них сохранилась эта поведенческая привычка. Но дефекации у детей не происходит, съеденный Гриб полностью всасывается их пищеварительной системой и не дает никаких отходов. Я пыталась кормить детей обычной едой насильно, но они ее выблевывают. Они больше не едят ничего кроме Гриба.

Дети спят, но их сон не привязан к конкретному времени суток, они спят мелкими периодами по пятнадцать минут, всего около двух часов ежедневно. Причем, как было доказано экспериментально, Гриб координирует их сон таким образом, чтобы большинство детей в группе всегда бодрствовало. В принципе дети только спят, пьют воду, мочатся, дважды в день поедают Гриб и убивают взрослых людей. Никакой другой активности они не проявляют.

Еще они путешествуют, и это остается одной из самых загадочных вещей для меня. Гриб зачем-то постоянно перемещает детей, он формирует из них крупные группы, иногда до тысячи человек, которые затем распадаются на мелкие, а потом снова объединяются. Конкретно вокруг Оредежа постоянно перемещаются огромные массы детей, но смысл этих перемещений нам неясен.

С моей точки зрения эти перемещения совершенно хаотичны, но Гриб вероятно видит в них некий смысл. Я убеждена, что цель всех этих перемещений — не война со взрослыми. Все взрослые здесь уже давно убиты, и сущность этой странной и постоянной миграции остается непонятной для меня.

Парадоксом также является то, что дети по каким-то причинам игнорируют и наш элеватор, и лагерь ордынцев. Как вам отлично известно, дети ни разу не пытались напасть на элеватор. Наш любимый Герман может сколько угодно болтать, что детей отгоняет его железная воля и стальная отвага, но опять же, я полагаю, что дело не в этом.

Дети могли бы собрать группу в тысячу человек, вооруженных огнестрельным оружием, и атаковать нас. В этом случае никакие стальные яйца Германа, которые он, кстати, отрубил себе топором, нас бы не спасли. Не помогли бы даже наши минные поля, известно, что дети охотно жертвуют собой ради убийства взрослых. Они бы просто разминировали себе проход к элеватору собственными телами. Это даже не говоря о том, что многие наши мины не прикопаны. В случае атаки детей мы все были бы убиты за несколько минут, но по какой-то причине дети нас игнорируют. Точно так же они игнорируют и ордынцев.

Зато на мэра Оредежа Автогеновича дети нападали, как рассказывают наши разведчики, уже несколько десятков раз. Автогенович каждый раз спасался только благодаря наличию у него неограниченного количества оружия и боеприпасов, а самое главное — благодаря некоему убежищу, местоположение которого до сих пор неизвестно ни нам, ни детям. Я не могу объяснить это поведение детей, я не понимаю, почему они не нападают на нас. Всем вам известно, что посланных за пределы лагеря рабов, охотников и лазутчиков они убивают регулярно.

Что касается психического состояния детей, то оно остается для нас загадкой, как и сами биологические механизмы грибификации. Дети кажутся полными идиотами, но в момент убийства взрослых демонстрируют исключительный интеллект и рационально координируют свои действия с другими детьми. Они никогда не разговаривают, судя по всему, эта способность по некоей неизвестной причине теряется в результате грибификации, а может быть Гриб считает речь излишней и ненужной.

Дети вообще не чувствуют боли, вероятно любые болевые импульсы блокируются Грибом. У детей никогда не бывает ни гангрены, ни каких-либо иных воспалительных или гнилостных процессов. Гриб защищает детей практически от любых болезней, на травмы типа переломов дети просто не обращают внимания. Но, и вы это знаете, дети могут умереть. При серьезных повреждениях мозга, сердца, пищеварительной системы или печени дети гибнут. Еще они могут умереть от кровопотери и от голода, если лишить их Гриба.

Как вам всем известно, Гриб совершенно не действует на взрослых людей. Раньше, до Дня Эдипа, выросшие дети, как правило, просто освобождались от влияния Гриба, достигнув определенного возраста, этот возраст индивидуален у каждого ребенка и составляет от четырнадцати до шестнадцати лет. Но в отдельных очень редких случаях я лично наблюдала, как ребенок освобождался от власти Гриба в возрасте тринадцати лет. Есть и еще более редкие ситуации, когда ребенок остается под властью Гриба вплоть до семнадцати лет.

Я не знаю, каковы механизмы контроля Грибом детей, мне также неизвестно, как Гриб отличает взрослого от ребенка, и почему он не может контролировать взрослых. Я пыталась вводить детям половые гормоны, чтобы Гриб принял их за взрослых, но это не сработало. Раньше ребенок, достигший определенного возраста, просто освобождался из-под власти Гриба, но теперь это не работает. Теперь Гриб просто убивает ребенка, достигшего возраста выхода из-под контроля.

Я знаю, что многие из вас болтают, что якобы такой ребенок совершает самоубийство по приказу Гриба, но это не так, нет никакого самоубийства. Судя по всему, Гриб просто останавливает сердце ребенка за несколько секунд до того, как тот выйдет из-под его власти в результате взросления.

Вот это каждый из вас должен понять и твердо для себя уяснить. Повзрослевшие дети просто умирают, а не освобождаются из-под власти Гриба. При этом все дети на Земле, кроме исландцев, в настоящее время грибифицированы. Впрочем, я не знаю, что происходит в Исландии сейчас, я не получала никакой информации оттуда с самого Дня Эдипа. Возможно, Гриб уже добрался и туда. Все это означает, что мы обречены. Мы больше не можем размножаться и не важно, сколько на Земле осталось людей — тысяча или миллион. В любом случае, мы обречены...

— Ты говоришь уже десять минут, старуха, а ведь я дал тебе только три, — перебил Плазмидову Герман.

— Позволь мне закончить, Герман. Я умоляю тебя, это важно.

— Это колдунская бредятина, причем бесполезная, — не согласился Герман, — Хотя, ладно, я милосерден, как ты знаешь. Продолжай.

Хрулеев: Джентльменская поправка

10 октября 1996 года

Балтикштадтская губерния

— Еще есть телепатия, — вновь торопливо заговорила Плазмидова, — Раньше я сама в это не верила, но теперь наличие телепатии у детей подтверждено экспериментально. Мы заряжали на глазах у пленного ребенка, находившегося в изолированном помещении, ружье, а потом давали это ружье другому ребенку, содержавшемуся в другом изолированном помещении на другом конце лагеря. Ребенок сразу же бросался к ружью, чтобы убивать.

Герман даже милостиво пожертвовал жизнями нескольких рабов, чтобы я могла завершить этот эксперимент. Но смысл эксперимента в том, что когда мы демонстрировали одному ребенку, что ружье не заряжено и затем относили его другому ребенку, второй ребенок не брал ружье. Он знал, что оно не заряжено, хотя и никак не мог общаться с первым. Второй ребенок получал от первого информацию посредством телепатии, здесь не может быть иного объяснения.

Был проведен и другой эксперимент, на этот раз без человеческих жертв. Нам известно, что дети охотно и скоординированно делятся друг с другом Грибом, когда поставлены в ситуацию нехватки Гриба, грозящую им голодной смертью. При этом бывает, что самые ослабшие от голода дети отдают Гриб своим более сильным товарищам, чтобы те выжили. Но бывает и наоборот — более сильные и сытые отдают свою порцию Гриба слабым и умирающим.

Эти эксперименты, в ходе которых я наблюдала, как умирающие от голода пленные дети делят Гриб, были основой моих опытов все последние месяцы. Это был самый доступный и безопасный опыт, который я могла провести. И я убедилась, что дети всегда делят порцию выданного им Гриба совершенно рационально, с точностью суперкомпьютера. Они всегда распределяют порцию Гриба таким образом, чтобы большинство из них выжило.

Я также сажала детей в соседние изолированные камеры, где в стене между камерами под потолком была узкая щель. Детям в одной камере выдавали Гриб, а детей в соседней оставляли голодными. И дети, получившие Гриб, всегда точно рассчитывали, сколько Гриба необходимо передать через щель в соседнюю камеру голодным товарищам, а сколько оставить себе. При этом они рассчитывали это, не видя детей в соседней камере, не зная, сколько их там, никак не общаясь с ними.

Более того, дети из голодной камеры подходили к щели под потолком и протягивали под нее ладошки за несколько секунд до того, как их сытые соседи бросали им через щель порцию Гриба, хотя они не могли знать, что сейчас в щель будут бросать пищу. Эти эксперименты однозначно показывают наличие у детей телепатии и способности передавать друг другу мысли на расстоянии.

Кроме того, вам всем известно, что дети для убийства взрослых активно пользуются огнестрельным оружием, взрывчаткой и ядами. Мы сажали рядом с камерой, куда был помещен ребенок в возрасте около трех лет, связанного раба. Раб и малыш были разделены решеткой, поэтому убить раба подручными средствами ребенок не мог. Но мы дали ребенку разобранную финскую винтовку М/28 и один патрон, и трехлетний малыш за несколько секунд собрал оружие, при этом ни разу не ошибившись во время сборки, а затем убил раба.

Откуда у трехлетнего ребенка знания о том, как собрать винтовку, состоявшую на вооружении иностранного государства шестьдесят лет назад? Я полагаю, что ответ может быть только один.

Дети больше не люди в нашем понимании, они больше не личности. Каждый ребенок теперь просто информационный узел в громадной всемирной сети, в которую их объединил Гриб. Это нечто вроде суперкомпьютера или единого сознания, охватывающего всех грибифицированных детей мира. Наверняка где-то в Финляндии есть подросток, который имел когда-то дело с этой винтовкой. И когда информация о ней понадобилась трехлетнему малышу, над которым мы проводили опыт, Гриб мгновенно извлек всю имеющуюся в сознании детей информацию о винтовке и передал ее нашему трехлетке.

Можно также предположить, что сам Гриб в этом вообще не участвовал, что дети передают любую необходимую информацию друг другу напрямую мгновенно и телепатически. В любом случае, я не заметила у подопытных детей никакой индивидуальности, я полагаю, что дети не ощущают себя личностями, скорее они полагают себя нейронами единого глобального суперсознания, связывающего воедино всех детей мира. И я не знаю какова роль самого Гриба в этом процессе, чтобы ответить на этот вопрос нам сперва придется понять, что же такое Гриб, а этого мы за десять лет сделать так и не смогли.

Но окончательно я убедилась в наличии у детей телепатии и общественного сознания несколько недель назад, во время памятного нам всем массового побега пленных детей. Как вы помните, тогда погибло семь наших людей, а еще девятерых Герман скормил Молотилке на следующий день после побега за проявленную халатность. На свободу при этом вырвалось всего трое детей, и все они были убиты.

Так вот, этот побег начался с того, что один мальчик взял бумажку и начал рисовать на ней закорючки. Наш любимый Герман очень растрогался тогда и потребовал перевести мальчика в лазарет. Я была против этого, но Герман тогда заявил, что ребенок стал исцеляться от влияния Гриба, якобы под воздействием одной стальной воли Германа.

Ребенка перевели в лазарет, там он захватил в заложники Дашу, которую вы все хорошо помните, а потом устроил погром, пытаясь создать максимальный шум. Все Любины эсэсовцы и часовые бросились к лазарету. Охранять остальных пленных детей, которые тогда содержались здесь, прямо рядом с элеватором в здании хозяйственного блока, остался один Поленов. Дети каким-то образом приманили Поленова к решетке камеры, а потом задушили его. Они высыпали порох из патронов винтовки Поленова, потом одна из девочек взяла этот порох в ладони и поднесла к замку камеры. Кто-то из детей выстрелил девочке в ладони, ей оторвало руки, и она спустя несколько минут умерла от кровопотери, зато взрывом пороха разнесло замок камеры. Трое пленных детей бросили смертельно раненую девочку умирать и сбежали.

К моему большому сожалению, до Германа они не добрались, хотя, как я и говорила, они успели убить еще шестерых, прежде чем были уничтожены. Этот побег, на мой взгляд, окончательно подтверждает два моих тезиса.

Во-первых, дети действительно общаются телепатически, так как беглецы действовали совершенно слаженно с мальчиком, устроившим разгром в лазарете на другом конце лагеря. А во-вторых, дети не являются и не ощущают себя личностями, они готовы, как показывает пример девочки с оторванными руками, пожертвовать собой ради общего дела без всяких сомнений или сожалений.

Впрочем, как я уже говорила, вряд ли один ребенок сознательно передает телепатические сообщения другому. Вероятнее всего дети просто объединены в гигантское единое суперсознание, и любой из детей мгновенно получает любую информацию в пределах этого суперразума. Как именно они это делают, мне неизвестно.

Никакого способа вылечить детей и освободить их от влияния Гриба у меня тоже нет. Я перепробовала все доступное. Я вводила детям половые гормоны, чтобы Гриб принял их за взрослых, промывала им желудок и кишечник и делала переливания крови, чтобы полностью убрать Гриб из организма.

Я пыталась вызвать у них болевой и психологический шок, но боли они не чувствуют, а человеческой психологии у них больше нет. Я даже копалась у них в мозгах, но не обнаружила никаких видимых следов влияния Гриба. Все впустую, мы обречены. Наш дорогой Герман полностью прав, эти дети умрут неисцеленными, и мы тоже умрем. И если Герман не родит себе сына из собственной подмышки, а я в этом сомневаюсь, то человечество, в общем-то, закончилось.

Теперь, что касается самого Гриба. Уничтожить все Грибницы на планете наверное было бы хорошей идеей, но делать это нужно было раньше. Сейчас нас слишком мало, а Грибниц на Земле несколько миллионов. Кроме того, в последние месяцы возникло новое, неизвестное до этого явление.

Наши разведчики докладывали, и вы наверняка об этом слышали, что Гриб стал порождать новые Грибницы в самых неожиданных местах. Их находили в лесах, полях, на болотах и даже в городах. Гриб теперь может размножаться сам, наша помощь ему, как это было раньше во времена проекта «Грибификация», больше не нужна. Гриб снова начал расти, он начал расти еще в День Эдипа. Над Оредежем прямо сейчас возвышается Гриб, увеличившийся за последние месяцы в тысячи раз.

Мы имеем дело с организмом, который нарушает все возможные законы биологии и физики, даже закон сохранения энергии. Собственно, мы ведь до сих пор не знаем, чем именно является Гриб. У меня есть предположения на этот счет, но я не вижу смысла делиться ими, так как мои догадки практически бесполезны.

Зачем Гриб убивает нас? Почему он отнял у нас наших детей? Есть ли у него цель, и если есть — какова она? Ни на один из этих вопросов нет ответа. Мы ведь даже не знаем, откуда взялся Гриб. Даже мне известно только то, что Гриб был обнаружен в квартире пенсионерки в 1986 году. Обнаруживший Гриб Цветметов бесследно исчез тогда же в 1986, так что возможности пообщаться с ним у меня не было.

Возможно, в КГБ знали больше, но меня в последний раз информировали о ходе расследования происхождения Гриба десять лет назад. И все сотрудники спецслужб, причастные к этому расследованию, вероятно сейчас мертвы, и уже ничего не расскажут. Так что и этот путь ведет в никуда. Мы не можем победить Гриб, потому что ничего о нем не знаем. По той же причине мы не можем вернуть себе наших детей и не можем дальше размножаться. Впрочем, последнее не должно особенно вас волновать, вам же всем отрезал яйца Герман.

А еще в нашем лагере есть удивительный человек. И я сейчас говорю не о предводителе, а о Блинкрошеве. Просто посмотрите на него, разве эта трехметровая глыба жира похожа на человека? В ту ночь...

Но дальнейшую речь Плазмидовой прервало оглушительное ржание Блинрокшева, напоминающее звук низвергающегося в ущелье водопада. Блинкрошев весело и громко заорал:

— У старухи совсем мозги сгнили! Смотри, какую она чушь несет, Герман. Я думаю, она уже достаточно напорола ерунды и пора...

Блинкрошев решительно двинулся по трибуне к Плазмидовой, и даже занес свою огромную ручищу, чтобы отобрать у старухи УДП, но путь Блинкрошеву преградил Герман.

— Нет! Путь говорит. Я приказал, чтобы она говорила все что, сочтет нужным, Блинкрошев. Отойди от нее, сейчас же, — закричал Герман.

Блинкрошев пожал плечами, но он больше не ржал, вид у него вдруг стал очень обеспокоенный. Хрулеев смотрел на Блинкрошева, и его пугало то, насколько слова Плазмидовой совпадали с собственным впечатлением Хрулеева. С Блинкрошевым определенно было что-то не так. Не бывает таких огромных и жутких людей. Люди не говорят и не двигаются так как он.

— Спасибо, Герман, — продолжила тем временем Плазмидова, — Так вот. Я понятия не имею, откуда взялся этот Блинкрошев, и кто он такой. Но в ту ночь, когда пленные дети бежали, Блинкрошев получил в пузо заряд картечи из ружья. Я видела это лично, собственными глазами. Дети стреляли в Блинкрошева из ружья, это ружье они взяли, убив дежурившую в ту ночь Дар-Данаеву, насколько я помню. Но дело не в этом, а в том, что после заряда картечи в пузо, даже такое жирное, как у Блинкрошева, люди обычно не выживают. Но Блинкрошев лишь упал на землю, полежал несколько секунд, а потом встал как ни в чем не бывало.

Его футболка, другая, не та, которая на нем сейчас, была вся в дырах, как решето. Но сам Блинкрошев оказался совершенно невредимым, более того одному из бежавших детей он сразу же свернул шею. Из пуза Блинкрошева не пролилось ни капли крови, при этом никакого бронежилета на Блинкрошеве в ту ночь не было, я готова поклясться в этом.

Я здесь уже несколько месяцев, и я здесь единственный человек с более-менее медицинским образованием. За это время все из вас, абсолютно все, кроме вот этого новичка, — Плазмидова указала скрюченным пальцем на Хрулеева, — хоть раз да обращались ко мне за помощью. Простуды, травмы, инфекции, отравления. Обычное дело. Даже Пушкин однажды слез со своей Молотилки и посетил меня, когда у него заболел зуб. Но знаете кто еще, кроме этого новичка, прибывшего к нам всего несколько дней назад, ни разу не обращался ко мне за помощью? Блинкрошев.

Он здесь с самого дня основания лагеря и ни разу даже не приболел. А еще он постоянно пьян, хотя у нас за это дело вроде бы положена Молотилка. Вы только взгляните на его красную рожу! И я понятия не имею, где он берет алкоголь. Но волнует меня не это, а то, что от него отскакивает картечь и он никогда не болеет. И его внешность, и его движения. И даже голос. Я утверждаю, что Блинкрошев — не человек. Я не знаю, что он такое, но точно не человек. Возможно, мы достоверно узнаем, что же из себя представляет Блинкрошев, если бросим его в Молотилку.

Блинкрошев икнул и вяло махнул ручищей в сторону Плазмидовой:

— Старуха совсем спятила. Бред сивой кобылы. Никто в меня не стрелял картечью. И я не пьян. А здоровье у меня с детства отличное. Старая сука просто завидует.

Плазмидова внимательно посмотрела на Блинкрошева:

— Я не знаю, я честно не знаю. Но вот сегодня наш дорогой Герман решил вдруг ни с того, ни с сего скормить меня Молотилке. Ты вроде бы защищал меня, Блинкрошев. Не знаю. С другой стороны Герман хочет сжечь все наши документы, уничтожить всю собранную мною за десять лет информацию о Грибе. И мне почему-то кажется, что эту прекрасную идею ему подсказал ты. Что ты такое, Блинкрошев?

Блинкрошев снова вяло отмахнулся, как будто прогонял надоедливую муху:

— Это твой параноидальный бред, бабуля. Старческая демениция. Бывает.

Плазмидова вздохнула, а потом медленно и как будто неуверенно произнесла:

— От пленных ордынцев я слышала о Грибном Короле. Вот этот паренек может быть расскажет нам подробнее, — Плазмидова указала на все еще обнимавшего блондинку ордынца, но тот молчал, и старуха продолжила:

— Ордынцы рассказывали, что якобы по местным лесам бродит некий странный человек. Единственный в мире взрослый, который умеет общаться с Грибом. По их описанию он совсем не похож на Блинкрошева, но все же...

Хрулеев вспомнил, что тоже слышал о Грибном Короле, мэр Автогенович рассказывал, что эта таинственная личность приходила к нему для неких переговоров. Плазмидову тем временем перебил Герман:

— Грибной король это бредятина, очередная выдумка ученых-колдунов и ордынские народные сказки. Твое время вышло, Плазмидова. Ты болтаешь уже больше получаса, и запас моего милосердия исчерпан. Кроме того, Молотилка голодна.

— Подожди, Герман. Умоляю тебя, еще минуту. Я должна рассказать про джентльменскую поправку. Это напрямую касается нашего будущего...

— Похуй на джентльменскую поправку, твое время закончилось, Плазмидова. Время ученых-колдунов прошло. Отправляйся в Молотилку.

— Нет, я скажу, это и есть самое важное. Джентльменская поправка появилась только неделю назад, раньше ее никогда не было. Это явное изменение в поведении детей, и оно пугает меня. Я обратила на нее внимание во время наблюдений за тем, как голодные дети делят Гриб. Это были эксперименты на самых последних оставшихся у нас пленных детях — на тех, что пытались бежать и погибли во время побега, и вот на этих, которые сидят сейчас в клетке. Одна девочка, как я вижу, уже умерла. Вторая, которою я вскрыла заживо, умирает. По сути, у нас сейчас остался один единственный живой пленный мальчик. Так что проверить, есть ли сейчас джентльменская поправка, мы не сможем. И это плохо. Я назвала ее так, потому что умирающие от голода мальчики теперь отдают весь выданный им Гриб девочкам. И это может означать только одно...

Герман подошел к Плазмидовой и со всей силы профессиональным свингом боксера ударил старуху в челюсть. Плазмидова слетела с трибуны, ее посох медленно и печально повалился, как спиленное дерево, гулко стукнув о железные листы, из которых была сколочена трибуна.

Толпа на площади ахнула, Шаваточева громко взвизгнула, Нелапкин матюгнулся.

Хрулеев встал на цыпочки, чтобы рассмотреть место возле трибуны, куда упала Плазмидова. Старуха лежала на спине, лицо было залито кровью, она воздела руки к небу, скрюченные пальцы судорожно шевелились. Выбитых зубов не было только потому, что у Плазмидовой уже давно вообще не было зубов во рту. Старуха была похожа на умирающего таракана, перевернутого на спину.

Герман быстрым обезьяньим движением спрыгнул с трибуны и принялся совершенно молча, но яростно избивать Плазмидову ногами. Люба тоже спрыгнула с трибуны и теперь пыталась заслонить колдунью от ударов Германа:

— Герман, не надо. Хватит, миленький...

Герман неожиданно действительно остановился, а затем все так же молча отвесил Любе сокрушительную пощечину. Люба повалилась на извивавшуюся на земле старуху.

Над площадью повисла тишина, даже генератор почему-то больше не гудел.

И в этой тишине Хрулеев услышал характерные щелчки, какие бывают, когда несколько человек одновременно переводят в режим ведения огня старые модели автоматов Калашникова. Все стоявшие возле трибуны охранники направили оружие на Германа. Вождь растерянно озирался, ярость в его взгляде несколько потухла.

Люба очень медленно поднялась на ноги и отступила на несколько шагов от Германа. Она терла рукой покрасневшую от удара щеку и смотрела на Германа со смесью жалости и недоумения, как смотрит на хозяина верный пес, в которого непонятно почему вдруг швырнули сапогом.

В воздухе запахло революцией, и не постановочной, как раньше, а самой настоящей. Впрочем, присмотревшись к немой сцене, разыгрывавшейся возле трибуны, Хрулеев осознал, что грядет не революция, а небольшая гражданская война. Дело в том, что в Германа целились лишь семеро охранников, Сергеич был единственным, кто взял на мушку не вождя, а Любу.

На вершине Молотилки тем временем снова возник Пушкин, в руках у него был редчайший артефакт — винтовка ТСВ-1, в свое время использовавшаяся для тренировок юных стрелков в ДОСААФ. Хрулеев был уверен, что Пушкин собирается стрелять определенно не в Германа.

Но это мало что меняло, если начнется перестрелка, то Сергеича убьют практически сразу, а стрелковые навыки Пушкина, несмотря на отличную позицию и неплохое оружие, вызывали сильные сомнения. Шансы Любы победить в гражданской мини-войне таким образом приближались к ста процентам.

Но все опять испортил Блинкрошев, он подобрал выпавшее из рук нокаутированной Плазмидовой УДП и заговорил, нарушив тишину:

— Вместо того, чтобы шмалять друг в друга, да еще на глазах у подданных, лучше посмотрите, что творит этот выблядок.

Все как по команде повернули головы в сторону клетки с пленными детьми.

У Хрулеева замерло сердце, все было как в замедленном фильме.

Он перевел взгляд на клетку последним из всех, он уже знал, что сейчас увидит.

Мальчик больше не стоял, вцепившись в рабицу, он отступил на шаг вглубь клетки и вытянул вперед руку с оттопыренным указательным пальцем. Мальчик указывал на самый задний ряд собравшихся на площади германцев.

Герман поспешно отряхнул свой макинтош и влез на трибуну:

— Что такое? В кого эта тварь тычет пальцем?

Начальник вод и сортиров Нелапкин тихонько выругался и поспешно отступил на несколько шагов в сторону. Толпа обернулась, все глаза теперь были обращены на Хрулеева. Люди, стоявшие впереди него, попятились.

За несколько секунд в радиусе десятка метров вокруг Хрулеева образовалась пустота, как будто он был прокаженным.

Мальчик стоял совершенно неподвижно, он указывал пальцем прямо на Хрулеева.

Сержант Казарян I

10 мая 1986

ночь

Закрытое административно-территориальное образование

«Бухарин-11»

Отделение было построено в гараже городского почтамта, боевая задача была разъяснена.

Электричества в городе не было, и гараж освещался мощным армейским фонарем, стоявшим на бетонном полу. Углы гаража тонули в темноте, фонарь освещал лишь небольшой участок между двумя почтовыми синими москвичами, где и выстроились бойцы.

Но в гараж проникал через приоткрытые ворота и другой свет — синий, дымчатый и мерцающий. В этом свете было что-то волшебное и неотмирное, он мягко обволакивал и душил привычный и знакомый желтый свет армейского фонаря, как будто пытался поглотить его и уничтожить в своих нежных объятиях.

Казалось, что там снаружи гаража горит яркая новогодняя гирлянда. Но звуков праздника снаружи слышно не было, там, за пределами гаража, происходила некая таинственная суета. Казарян слышал звуки моторов, топот кирзачей, иногда внутрь гаража с улицы долетали отрывки непонятных и тревожных команд.

Еще двадцать минут назад сержант Казарян, зашарившись в кузове ЗиЛа, сытно давил на массу. Сон еще не совсем развеялся, Казарян даже помнил, что ему снилась Дворцовая набережная и какая-то абстрактная телка, представлявшая собой некое среднее арифметическое всех девушек, которые были у Казаряна во время учебы в университете.

Если бы Казарян знал, что попадет в стройбат, то он бы больше увлекался немецким языком, и меньше — телками и портвейном. Когда Казаряна выгнали с первого курса филологического факультета в первый раз, он восстановился, обратившись к двоюродной тете Тухануш, занимавшей должность первого секретаря Каменевского обкома. Когда Казаряна выгнали с того же первого курса второй раз, разгневанная тетя Тухануш обещала ему, что он непременно будет служить в стройбате.

— Товарищ прапорщик, разрешите задать вопрос? — произнес Казарян, выловив момент, когда Густопсинов наконец заткнулся, — Час назад полковник Буланов приказал нам ни в коем случае не заходить в зону отчуждения. Он сказал, что мы погибнем, если зайдем за заграждения. И что ОЗК и противогазы не спасут нас от заражения.

Прапорщик Густопсинов уставился на Казаряна, как на танцующего медведя в цирке. Украшенная квадратными усами рожа прапорщика стремительно побагровела:

— Я вопроса не услышал, Казарян.

— Виноват, товарищ прапорщик. Вопрос состоит в следующем... — Казарян напряг свои невыспавшиеся мозги, пытаясь подобрать наиболее мягкую формулировку — Каким образом приказ полковника Буланова согласуется с вашим указанием немедленно выдвинуться в зараженную зону и защищать алкогольный магазин от мародеров?

— Так... — лицо Густопсинова теперь приобрело цвет спелого томата, — Ты тут самый умный, да, Казарян?

Казарян был в этом уверен. В отличие от Густопсинова и остальных бойцов отделения у Казаряна было высшее образование в виде первой половины первого курса филологического факультета. Впрочем, в отделении Казаряна было трое даже не закончивших школу, а рядовой Кутак вообще не умел ни читать, ни писать и ни слова не понимал по-русски. Но излагать свои соображения прапорщику Казарян естественно не стал.

— Послушай, Казарян, скажи мне честно, кто тебе дороже — какой-то левый полкан-химик или твой родной прапорщик?

Ответ был очевиден, но озвучивать его Казарян не стал. Вместо этого он предпочел сменить тему:

— Товарищ прапорщик, разрешите обратиться? Я болен. У меня температура, понос с кровью и сознание спутано. Подозреваю дизентерию. Разрешите проследовать в медсанчасть.

Казарян отлично знал, что в ответ прапорщик его обматерит и ни в какую медсанчасть не отпустит. И, тем не менее, подыхать, защищая алкогольный магазин, в планы Казаряна не входило. Он судорожно соображал, но не придумал ничего лучше, чем имитировать обморок. Уже в лазарете можно будет вдумчиво заняться членовредительством, или просто начать косить по дурке.

— Шлангуешь, Казарян? — осведомился прапорщик, — Ну, шлангуй. Только учти вот что, если ты сейчас начнешь биться в припадке — мы тебя будем пиздить всем отделением. Ногами. Так что кровью ты начнешь не только срать, но и ссать, причем из всех отверстий твоего организма и всю оставшуюся жизнь. Домой к мамке вернешься инвалидом, и будет мамка из-под тебя горшки носить. И нам совершенно похуй, что ты такой весь из себя грозный ара, и сержант с образованием. Это я тебя по-дружески предупреждаю, как твой любимый прапорщик и отец солдату. А теперь я довожу до всех официально....

Прежде чем довести официально, прапорщик Густопсинов извлек из внутреннего кармана помятый лист бумаги, и только тогда продолжил:

— Вот эту бумагу вы все сейчас подпишите. Обязательство о неразглашении. Официально нас здесь нет, и никакого заражения нет, и вообще нихуя нет. Бумага пришла вот оттуда, — Густопсинов указал пальцем на тонувший в темноте потолок гаража почтамта, бойцы уставились вверх, как будто действительно хотели разглядеть место, откуда приходят бумаги.

— Из компетентных органов государственной безопасности, — продолжил разъяснения прапорщик, — Неофициально мне также сообщили, что причиной заражения стала диверсия, произведенная спецслужбами Соединенных Штатов Америки. Сотрудники ЦРУ взорвали наш мирный сельскохозяйственный институт, что и вызвало заражение местности опасными ядохимикатами. Все прогрессивное человечество сейчас будет смотреть на то, как СССР ответит на этот вопиющий блядский акт агрессии.

И в сложившейся боевой диспозиции совершенно недопустимо, чтобы образ нашей Советской родины был опорочен мародерами, разграбляющими алкогольные магазины. Поэтому все прогрессивное человечество теперь обращает свой взор на вас, мудаков. От вас зависит, будет ли наша Советская родина съедена с говном, и будет ли Нью-Йорк Таймз смаковать завтра подробности того, как советские граждане грабят собственные магазины. Наша задача — предотвратить подобное. И справится с этой задачей даже пятилетний ребенок-имбецил, даже такая хуйня, как вы.

Все, что вам нужно делать — ничего не трогать в зараженной зоне и открывать огонь по мародерам. Все. С задачей отличить мародера от гражданского лица вы конечно не справитесь, это слишком сложно, тут надо думать. Но с вами пойду я сам, лично, я сразу распознаю мародера и скажу вам, когда нужно стрелять.

Всякие полковники-химики недоделанные и Казаряны разводят тут панику, дескать заходить в зараженную зону опасно. Тьфу, блядь. На зараженной территории протек наш советский ядохимикат, и против него у нас есть наш же советский общевойсковой защитный комплект. Любому здравомыслящему человеку очевидно, что советский ОЗК защищает от советского ядохимиката. Тут не надо быть Марией Кюри-Склодовской, чтобы уяснить, что никакой опасности нет, и это все только паникерские разговорчики.

И не нужно косить и позорить наше отделение, как делает это Казарян. Это нахуй не нужно, потому что любой, кто зассал, может просто подать мне рапорт об отказе выполнять приказ органов государственной безопасности. Я положу этот рапорт себе в карман, вот сюда, и пока что не буду его трогать, пусть лежит.

Но международное положение, как вы понимает, сложное, тяжелое положение. Так что через несколько часов, когда официально начнется третья мировая война, а она обязательно начнется, мы не спустим американцам этой подлой диверсии, я просто достану этот рапорт из кармана и подам капитану Гильетинину. И вы пойдете под расстрел, по законам военного времени. И тот, кто будет изображать из себя больного, как Казарян, тоже пойдет под расстрел, за симуляцию. Уяснили, бойцы?

В ответ прапорщику раздалось нестройное «так точно», но Казарян, хорошо зная собственное отделение, не был уверен, что бойцы уяснили. Большинство вероятно вообще не поняли даже половины того, что сказал сейчас прапорщик Густопсинов.

Рядовые Джарлетов и Жахфосфатов практически не владели русским языком. У рядового Саахова отсутствовал кусок мозга, ему пробили голову шлифовальным кругом еще несколько месяцев назад, и врачи были вынуждены удалить Саахову часть содержимого черепной коробки. Ефрейтор Ханбекшахов был, как и всегда, обкурен в хлам. Кроме того, от Казаряна не укрылся тот факт, что Ханбекшахов определенно заложил на десну насвай, и теперь только ждал момента, когда прапорщик отвернется, чтобы сплюнуть.

Но хуже их всех вместе взятых был рядовой Кутак. По-русски Кутак не только не говорил, но и не понимал ни слова. Языка самого Кутака в свою очередь не знал никто во всем полку, несмотря на то, что здесь были собраны представители всех без исключения республик СССР.

В документах в графе «национальность» у рядового Кутака стоял жирный прочерк. Имя, отчество и фамилия Кутака тоже не могли пролить свет на таинственное происхождение рядового, все эти три графы его военного билета были заполнены одинаковыми словами «Кутак».

Казарян потратил огромное количество времени на тщетные попытки выяснить, к какому народу принадлежит Кутак, но ответа на этот вопрос так и не нашел. Не помог даже сержант Янсонс, призванный с пятого курса института сравнительной лингвистики. В отличие от Казаряна Янсонса не исключали из института, просто у его ВУЗа в связи со всем известными событиями в Афганистане отобрали право предоставлять отсрочки студентам.

Янсонс владел девятью языками и о еще нескольких десятках языков имел общее представление. Однако, послушав пару минут Кутака, Янсонс заявил, что не знает этого языка, и более того — такого языка существовать не может в принципе. Язык Кутака не относился ни к одной известной языковой семье, а его грамматика и фонетика, по словам Янсонса, нарушали все привычные представления о языке, принятые в современной лингвистике.

Рожа Кутака имела совершенно нечеловеческий вид и также не позволяла сделать даже осторожного предположения о его происхождении. Ввиду всего этого общаться с Кутаком приходилось в основном посредством пиздюлей. Причем, пиздюли в большинстве случаев он получал вполне заслуженно.

Кутак не умел ни читать, ни писать, ни даже пользоваться сантехникой или столовыми приборами. Мыло он пытался есть, из простыней мастерил над своей койкой нечто вроде юрты, а из иголок выкладывал странные символы. Кутак панически боялся автомобилей, грозы, женщин и кошек. Гашиш Кутак не курил, а единственный поднесенный ему стакан водки чуть не закончился для рядового реанимацией, алкоголь его организм видимо не переносил совсем.

Но все пиздюли в отношении Кутака закончились после первой поездки на стрельбище. В меткости и скорости стрельбы Кутак показал лучший результат во всем СССР за 1986 год.

Пораженное высокое начальство даже хотело присвоить Кутаку сержанта, дать красивый значок и отправить поскорее в Афганистан. Но, осознав, что Кутак не может выполнять приказы, потому что не понимает их, и неспособен выучить русский язык даже в перспективе, начальство решило ограничиться красивым значком.

Зато, с тех пор, как Кутак прославился, пиздить его запретил лично полковник Гоголько. Тот же полковник наотрез отказывался передавать Кутака в другие рода войск, утверждая, что слава Кутака всецело и целиком принадлежит службе тыла ВВС СССР. Но Казаряну не было от этого легче, ведь нянчиться с Кутаком приходилось именно ему, а не полковнику Гоголько.

Любимой фразой Кутака была «крийгды-плывриз». Никто не знал, что она означает, и ни один человек не был способен повторить в точности тот дикий набор звуков, который изрыгал рот Кутака, когда он говорил эту фразу. Но Кутак произносил эту фразу часто и охотно, практически по любому случаю. Говорить «так точно» Кутак так и не выучился, поэтому сейчас, когда прапорщик Густопсинов интересовался, поняли ли его бойцы, Кутак ответил как обычно:

— Крийгды-плывриз!

— Ну вот и хорошо. А тебе все понятно, Казарян? — уточнил Густопсинов.

— Так точно, товарищ прапорщик.

— Вот и славно. А раз вам все понятно, то подписывайте эту сраную бумагу, одевайте ебучие ОЗК и блядские противогазы, и берите фонари и оружие...

Хрулеев: Дилемма Молотилки

10 октября 1996 года

Балтикштадтская губерния

— На кого указывает этот выблядок? Он общается с нами? Что он хочет сказать? Да как он смеет? — бушевал снова влезший на трибуну Герман, — Давайте его сюда, быстро. Спустить клетку!

Все собравшиеся на площади сейчас смотрели на Хрулеева. И мальчик в клетке тоже.

Мальчик застыл в своей указующей позе, он был совершенно неподвижен, и в этой неподвижности было нечто нечеловеческое, грибное.

Хрулеев краем глаза видел, что Плазмидову куда-то утащили, Герман про нее забыл. Наверное, старуха умрет, вряд ли в девяносто восемь лет можно пережить прицельный удар в челюсть. Еще он видел, что Люба снова залезла на трибуну, вслед за Германом. Половина лица у Любы все еще была красной от пощечины Германа.

Сердце Хрулеева бешено билось, дышать было тяжело, он безуспешно пытался унять дрожь.

Зачем этот мальчик смотрит на него уже час, зачем он тычет в него пальцем?

Хрулеев подумал, что наверное Гриб хочет скомпрометировать его перед Германом, этот проклятый мальчик хочет, чтобы Герман бросил Хрулеева в Молотилку. Но зачем ему это? Хрулеев не сделал ничего плохого ни Грибу, ни детям. Он даже не убил ни одного ребенка. Почему именно он? За что? Но страх мешал Хрулееву соображать, ответов на свои вопросы он найти не мог.

— Подойди! Да, ты. Сюда, на трибуну, — распорядился Герман, его голос снова стал спокойным и ледяным, — И выблядка тоже ко мне.

Пройдя мимо охранников с калашами, Хрулеев влез по железной лесенке на трибуну.

Встав рядом с Германом, он оглядел с высоты трубуны собравшихся на площади. Отсюда они казались отвратительной серой биомассой, лица у всех были больными, изможденными, они с любопытством смотрели на Хрулеева. Во взглядах читалась скрытая, затаенная радость, что в беду попал Хрулеев, а не они. Единственным, кто смотрел на Хрулеева с сочувствием, был ордынец, стоявший здесь же на трибуне.

Клетку тем временем опустили, раскатав катушку с цепью, крепившуюся к железному силосному баку, где хранилась теперь квашеная капуста.

Пятеро Любиных головорезов взяли мальчика на мушку, а еще трое накинули на мальчика толстый канат и крепко примотали ему руки к телу. По крайней мере, тыкать в Хрулеева пальцем мальчик больше не сможет. Ребенок не сопротивлялся, вид у него был совершенно безразличным, как будто он был накачен наркотой.

— Мальчика сюда, остальных убить. Больше никаких пленных, никогда, — приказал Герман.

Шнайдер прицельным выстрелом в голову добил умиравшую вскрытую Плазмидовой девочку. Еще один патрон он отправил в голову второй, уже давно мертвой, девочки, которая лежала на полу клетки лицом вниз.

Связанного мальчика затащили на трибуну. Мальчик смотрел только на Хрулеева, как будто здесь больше никого не было. Но выражение его серых глаз было безразличным, отсутствующим.

— Ты кто, новичок? — мягко спросил Герман.

— Хрулеев, шестнадцатый градус, — ответил Хрулеев, стараясь говорить громко и твердо.

— А объясни нам всем, пожалуйста, Хрулеев, почему этот выблядок указывал на тебя пальцем, а теперь пялится на тебя, как Президент на бутылку водки?

— Я не знаю...

— Не знаешь... — все также мягко продолжил Герман, поглаживая курчавую бороду, — Может быть, это какой-то заговор? Тебя прислал сюда Гриб, чтобы навредить мне, Хрулеев?

— Нет.

— А что же тогда? Почему этот мальчик не атакует? Раньше дети всегда нападали, когда мы доставали их из клетки, даже если они были связаны, как этот. Но выблядок только стоит и пырится на тебя. Отчего он так себя ведет? Отвечай, Хрулеев.

— Я не знаю.

— А Плазмидова бы знала, — неожиданно влезла в допрос Люба, — И объяснила бы нам, если бы ты, Герман, не использовал ее в качестве боксерской груши! Она все знает о детях...

Но Герман даже не взглянул на Любу, а та, испугавшись собственной дерзости, заткнулась, не закончив фразу.

— Ты его батя, — заявил Герман. Это было утверждение, не вопрос.

— Нет.

— Пидора ответ, — парировал Герман.

— Послушайте, Герман...

— Обращайся ко мне на ты. Мы все здесь братья и сестры.

— Прости, Герман. Послушай, у меня никогда не было сыновей, только дочка. И вообще, я не отсюда, не из Оредежа...

— Доказательства?

— Вот фото моей семьи, посмотри, — Хрулеев нашарил в кармане фотографию и протянул ее Герману, рука у него дрожала. Но Герман даже не взглянул на фотографию:

— Твоя дочка жива?

— Нет, вся моя семья мертва. И жена, и дочка, — соврал Хрулеев. Хотя это вполне могло оказаться правдой, Хрулеев и сам не знал, жива ли его дочь.

— Дайте ему автомат, — распорядился Герман, — Автомат Хрулееву, быстрее.

Сергеич подошел к трибуне и протянул Хрулееву свой АКМ. Трибуна была высокой, и чтобы взять оружие Хрулееву пришлось встать на колени, он взял протянутый Сергеичем калаш, как рыцарь принимает меч из рук своего сюзерена.

Все охранники, кроме оставшегося безоружным Сергеича, немедленно нацелили калаши на Хрулеева. Люба решительно встала между Хрулеевым и Германом, заслонив собою вождя от потенциальной опасности, и вынула из кобуры пистолет.

— Убей выблядка, Хрулеев, — приказал Герман.

Хрулеев перевел автомат в режим одиночной стрельбы и упер приклад в плечо.

Все происходящее казалось ему размытым, нереальным. Сердце в груди бешено стучало, отдаваясь в висках, АКМ в руках ходил ходуном. Но это не имело значения, с метра не промахнешься.

Мальчик все также спокойно смотрел прямо в лицо Хрулееву. Серые глаза мальчика, казалось, заглядывали прямо в душу, это чувство было знакомо Хрулееву, то же самое проникновение в собственный мозг чего-то чужого и ледяного он ощущал, когда смотрел на Гриб. Он понял, что на него сейчас смотрит не пухлый мальчик из хорошей семьи, а истинный хозяин тела и сознания этого мальчика. Серыми глазами ребенка на Хрулеева смотрел Гриб.

И тогда Хрулеев вдруг понял.

Гриб вовсе не хотел, чтобы Герман скормил Хрулеева Молотилке. Нет, Грибу нужно было другое. Гриб желал, чтобы Хрулеев убил этого мальчика. Хрулеев понятия не имел, зачем Грибу это было нужно, но не сомневался, что он верно разгадал план Гриба. Серые глаза ребенка открыли ему эту тайну, Гриб как будто сам желал сообщить Хрулееву, что тому нужно сделать, чтобы выжить. Таким образом, варианта у Хрулеева было только два — покориться воле Гриба и убить ребенка или отправиться в Молотилку.

Хрулеев соображал с трудом, все казалось слишком нереальным, чтобы думать, он как будто смотрел сам на себя откуда-то со стороны. Собственные руки и мысли стали совсем чужими, и эта невозможность ощутить себя участником событий затуманивала разум, мешала принять решение. О смерти Хрулеев совсем не думал, нельзя умереть, когда тебя нет. Но ведь если его отправят в Молотилку, он не сможет найти дочку.

Может быть, выстрелить в Германа?

Но Герман слишком далеко, Хрулеев даже не успеет навести на него ствол, его самого убьют раньше.

Ближе всех к связанному мальчику стоит Блинкрошев.

Выстрелить в него?

Но в этом нет смысла, Хрулеева убьют, даже если он застрелит Блинкрошева.

Хрулеев вдруг опустил автомат.

Он сам не знал почему. Не хотел убивать ребенка? Но ведь это глупо, нет больше никакого ребенка, это просто биологический агент Гриба, а не мальчик.

Не хотел быть частью плана Гриба? Но и это глупо, Хрулееву плевать на планы Гриба.

— Ладно, в Молотилку обоих, — распорядился Герман.

Сержант Казарян II

10 мая 1986

ночь

Закрытое административно-территориальное образование

«Бухарин-11»

Пять минут назад отделение под командованием прапорщика Густопсинова вошло в зараженную зону для выполнения важной боевой задачи. Перед этим прапорщик долго ругался с химиками на блокпосту, тыча в лицо лейтенанту бумагой из КГБ. Наконец отделение было пропущено в зараженную зону, но только после того, как химик-лейтенант связался с гебистами и получил подтверждение.

Казарян задыхался и потел в противогазе и ОЗК.

Выданные бойцам химки были самыми обычными, но таких противогазов Казарян раньше никогда не видел. Прапорщик утверждал, что это специальные суперсекретные противогазы, новейшая разработка, и любой американский шпион даст за этот противогаз миллион долларов наличными. Казарян с удовольствием продал бы противогаз шпиону, но, к сожалению, ни одного американца поблизости не было. В зараженной зоне вообще никого не было, ни единой души.

Бойцы шли по пустым улицам, освещая себе путь фонарями. Таких громоздких и неудобных фонарей Казарян не встречал ни разу в жизни, их приходилось тащить в руках, нормальных армейских фонарей, которые можно вешать на шею, отделению не выдали.

Фонари приказал включить Густопсинов, хотя смысла в этом не было. В городке было светло и без фонарей, улицы были залиты синим мерцающим нездешним светом, исходившим от облака, висевшего в небе недалеко от той улицы, по которой шли сейчас бойцы. Облако зависло между двумя девятиэтажками, оно двигалось и колебалось, Казаряну казалось, что облако перемещается в их сторону.

Ни в одном окне не горел свет, электричества не было во всем городке. Вокруг стояла абсолютная тишина. Все жители зараженной зоны уже то ли умерли, то ли эвакуировались. Казарян надеялся на последнее, тем более, что никаких трупов на улицах не было.

Дышать становилось все тяжелее, у Казаряна закололо в груди. Паника накатывала медленно, но неуклонно. Казаряну теперь казалось, что его руки в герметичных перчатках ОЗК стали испускать то же синее свечение, которое исходило от странного облака в небе. Лужи на асфальте тоже блестели синим, Казарян взглянул на своих товарищей и убедился, что светиться начинают и их костюмы химзащиты.

Казарян шел сразу за прапорщиком, державшим в руке планшет с картой. Густопсинов периодически останавливался, чтобы свериться, в верном ли направлении двигается отделение. Слева от Казаряна шел укуренный в хлам ефрейтор Ханбекшахов, его немного пошатывало. Ханбекшахов вдруг как-то странно взбулькнул, и Казарян готов был поклясться, что ефрейтор только что сплюнул в противогаз насвай.

Они прошли мимо здания школы и свернули за угол, Казарян обратил внимание, что над асфальтом здесь витает легкий и едва заметный синий туман. Автоматы и фонари в руках бойцов тоже покрылись слоем мерцающий синей дряни, теперь это заметил даже прапорщик, тупо уставившийся на свой калашников.

За следующим поворотом бойцов встретило небольшое синее облачко, зависшее возле земли прямо посреди улицы. Облачко дрожало, колебалось и казалось живым существом, ласково льнущим к асфальту.

Казарян понял, что дышать он больше не может, паника становилась невыносимой. Перед глазами плясали желтые мушки, в висках стучало. Стекла противогаза сержанта замазались неизвестной мерцающей субстанцией, но, несмотря на это, Казарян вдруг с ужасом смог разглядеть, что из синего облачка вышел человек.

Человека шатало, и явно не от гашиша, как ефрейтора Ханбекшахова. Лицо и руки человека были залиты кровью, на голове виднелись спутанные окровавленные пряди волос, а на подбородке — остатки седой бороды. На месте одного глаза зияла багровая дыра, в другом глазу у человека лопнули все сосуды. Одежда человека была перемазана кровью вперемешку с синей светящейся субстанцией.

Человек отхаркнул кровь, и на асфальт вместе с красной жижей вывалился зуб. Человек заорал, пойдя почти вплотную к прапорщику:

— Противогазы... Снимите... Кукурузка давно выжгла фильтры... В герметичном... Умрете через пару минут... Некроз легких... А без них еще минут двадцать наверное... Уходите... Немедленно...

Прапорщик отшатнулся, незнакомца вырвало кровью прямо на ОЗК Густопсинова.

Но Казарян уже давно понял, что с противогазами что-то не так. Собрав остатки сил и мужества, сержант развязал тесьму, сорвал с головы резиновое изделие и жадно задышал. Ханбекшахов немедленно последовал примеру Казаряна и тоже снял противогаз. Окровавленный человек торопливо заговорил:

— Уходите. Здесь все мертвы. Кукурузка осела, но она успела... Все мертвы... И вы тоже... Скоро... Передайте... Люди даже не успели проснуться... Они там, в домах... — израненный старик махнул рукой в сторону ближайшей хрущевки, — Я Застоев... Начальник восьмой секции... Протоколы... Передайте...

Человек вдруг заорал нечто нечленораздельное, потом его опять начало рвать кровью вперемешку с собственными зубами. Изо рта в лужу кровавой рвоты вдруг выпал длинный кусок мяса, Казаряну потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что начальник восьмой секции Застоев выблевал собственный язык.

Застоев упал лицом в кровавую лужу и больше не кричал и не двигался.

Зашуршали ОЗК, бойцы отделения поспешно снимали противогазы. Последним противогаз стащил с бошки прапорщик, сделав это, он тотчас же закричал:

— Какого хрена? Не было приказа снимать слоников. Одеть немедленно!

— Но, товарищ прапорщик, вы ведь сами сняли противогаз, — заспорил уже отдышавшийся Казарян.

— Я его снял, чтобы приказать вам не снимать!

— Товарищ прапорщик, этот человек сказал, что в противогазах мы умрем через две минуты, а без противогазов...

— Крийгды-плывриз, — неожиданно вмешался в разговор рядовой Кутак.

— Товарищ прапорщик, нужно уходить...

— Что?! — взревел Густопсинов, — Расстреляю за дезертирство, как Жуков Власова, падла. Все за мной. Кто не пойдет — с тем обойдусь по законам военного времени.

— Крийгды-плывриз, — снова заявил рядовой Кутак.

Перемазанный вырванной кровью Застоева прапорщик отважно шагнул в синее облачко, висевшее посреди улицы, противогаза он, несмотря на собственный приказ, так и не надел.

Хрулеев: Суд

10 октября 1996 года

Балтикштадтская губерния

Оглушительно щелкнул выстрел, АКМ в руках Хрулеева дернулся.

Отстрелянная гильза полетела на железную трибуну.

Лицо мальчика расцвело красным пятном, из затылка вылетел фонтанчик крови. Но за секунду до того, как получить пулю, мальчик вдруг ухмыльнулся. В его улыбке читалось торжество, победа, Хрулеев был уверен в этом.

Мальчик с глухим стуком упал, лицом вперед, как обычно и падают убитые, застреленные в голову спереди с близкого расстояния. По железным листам трибуны растекалась красная лужа, автомат в руках Хрулеева вдруг стал невыносимо тяжелым, как будто весил целую тонну. Хрулеев швырнул оружие Сергеичу.

— Ну вот, можешь же, когда захочешь, — весело заявил Герман, поглаживая бороду, — Но одного убитого ребенка конечно не достаточно для доказательства твоей верности, Хрулеев. И я так и не понял, зачем этот мальчик тыкал в тебя пальцем. Но это все теперь пустое. Когда мы пойдем в поход против блядских детей, в Великий Поход Германа, я поставлю тебя в первый ряд бойцов, и у тебя будет возможность убить еще сотни, тысячи детей. Это большая честь для тебя, шестнадцатый градус Хрулеев.

Хрулеев с трудом понимал, что говорит Герман. Он видел, что поросший курчавой бородой рот Германа открывается и закрывается, слышал звуки твердого голоса вождя, но смысл слов ускользал от него.

Все было как во сне, ощущение реальности возвращались к Хрулееву медленно и мучительно, как будто на него наваливалось пластами что-то темное и тяжелое.

Это не он убил мальчика, кто-то другой. Он не мог, он не стал бы делать то, чего желает Гриб. А Гриб желал смерти мальчика, он жаждал, чтобы мальчика застрелил именно Хрулеев. Поэтому это не он, Хрулеев не делал этого. Может быть, это АКМ выстрелил сам, может быть, автомат обрел свободу воли и убил ребенка, без всякого участия Хрулеева.

Хрулеев так и остался стоять на трибуне, приказа занять свое место в толпе не было. Но ему было уже все равно, все силы Хрулеева сейчас уходили на то, чтобы не дать реальности вернуться, чтобы все это и дальше оставалось просто кошмарным сном.

Но шоковое состояние проходило, и вместе с этим возвращалось ощущение собственного «я», это было слишком больно и страшно, и Хрулеев твердо решил, что он не даст реальности вернуться. Пусть все навсегда останется сном.

— Однако, у нас теперь трое дохлых выблядков и ни одного живого, — тем временем снова начал буйствовать Герман, — Это неправильно. Я не буду кормить мою любимую Молотилку мертвечиной, у нее от этого может случиться несварение. Поэтому мы разбавим этот мертвый корм живым мясцом. Я желаю вершить суд! Приведите подследственных! Сегодня я буду справедлив, как никогда.

Любины головорезы бросились к зданию административно-хозяйственного блока элеватора, где теперь помещалась тюрьма для нарушивших правила и ожидавших приговора германцев.

Раньше это здание было кирпичным, но оно частично обрушилось и теперь было обито крупными железными листами, которые германцы, видимо, отковыряли от силосных баков.

Загремели двери и засовы. Через минуту к трибуне притащили четырех человек. Стоявший на трибуне Хрулеев ощутил запахи говна и гнили. Он знал, что суд Герман вершит по настроению, подсудимые могли ждать приговора неделями, мыться им все это время не давали, а кормили только водой и капустными кочерыжками.

Все подсудимые были грязны, оборваны и до крайности истощены. Их было четверо. Двое мужчин, одна женщина, а четвертому подсудимому, как сразу понял Хрулеев, никакой суд уже не требовался. Четвертым был пожилой мужик, выглядевший как заключенный Освенцима. Охранники притащили его, держа за руки и ноги, было очевидно, что мужик мертв уже пару дней.

— Герман, прости меня... — неожиданно закричала женщина, ее грязные волосы были усыпаны кусочками ржавого металла.

— Заткните эту суку, — распорядился Герман, Шнайдер ударил женщину прикладом в лицо, — Будешь умолять о пощаде, когда настанет твоя очередь. У нас цивилизованное общество, и мы должны соблюдать положенный порядок судопроизводства. Дайте мне список!

Люба извлекла из кармана камуфляжной куртки бумагу и протянула Герману. Герман деловито поправил очки и углубился в чтение.

— Начнем с двенадцатого градуса Взносова, строителя из одиннадцатой зоны.

Взносов оказался тем самым мертвецом, которого охранникам пришлось нести.

— Что это с ним? — удивился Герман, — Немедленно привести в чувство. Я не потерплю никаких спектаклей на моем суде.

Двое охранников вяло попинали Взносова ногами, тот, естественно, даже не шевельнулся. Блинкрошев деликатно кашлянул:

— Хм... Герман, он вроде уже помер.

— Что? Да как он смеет... — забеспокоился Герман, — Он хочет уйти от правосудия? А вот не получится! Поднимите, его. Я сказал, поднять его на ноги, пусть выслушает мой приговор.

Охранники, только что пинавшие труп Взносова, переглянулись. Затем удивленно посмотрели на Германа, потом — на Любу. Люба кивнула.

Вздохнув, охранники кое-как подхватили мертвеца под мышки и поставили его на ноги. Сделать это оказалось нелегко, Взносов уже начал коченеть. Кроме того, мертвец вонял трупниной, этот запах смешивался с ароматом грязи, накопившейся на Взносове, когда тот был еще жив. Хрулеев ощущал исходившее от мертвеца амбре, даже стоя на трибуне, охранникам же приходилось совсем туго. Один из них закашлялся, но сумел сдержать рвоту. Герман тем временем начал судопроизводство:

— Двенадцатый градус Взносов, ты обвиняешься в том, что трижды проспал на работу. В первый раз — на две минуты, за это ты получил два удара кнутом. Второй раз — опять на две минуты, но поскольку это был рецидив, то ты на сутки был лишен пищи. Когда ты в третий раз проспал работу, на этот раз на целых семь минут, тебя бросили в тюрьму. В принципе наказанием за опоздание на работу три раза подряд является отправка в Молотилку. Ты хочешь сказать что-нибудь в своем оправдание, Взносов?

Но Взносов ничего не хотел сказать, труп молчал.

— Так что, значит, мне скормить тебя Молотилке? — поинтересовался Герман, — Конечно, я могу это сделать, собственно, я обязан сделать это по закону. У нас на элеваторе — правовое общество, и у нас один закон для всех, и для тебя, Взносов, и для меня. Если бы я трижды проспал на работу — то с радостью сам бы прыгнул в Молотилку, потому что так велит закон. Но, с другой стороны, любое функционирующее человеческое общество строится не только на законах. Законы — это лишь цемент, скрепляющий собой кирпичи общества. А что же тогда кирпичи? Ведь нужны еще и кирпичи, никто не живет в доме из одного цемента, без кирпичей. И я скажу тебе, что такое кирпичи. Любовь, взаимоуважение и милосердие — вот кирпичи общества. И без них ни одна человеческая группа не выживет. Поэтому я буду милосерден, Взносов. Я прощаю тебя и освобождаю от наказания. Ты свободен, Взносов!

Герман замолчал, явно ожидая благодарностей и слез облегчения, но труп ничего не ответил. Зато Блинкрошев заорал своим булькающе-стрекочущим нечеловеческим басом:

— Ура Герману! Да здравствуют любовь и милосердие!

— Слава милосердию Германа! — подхватила Люба.

— Ура! Ура! Герман! — закричала толпа на площади. Стоявшая в первом ряду Шаваточева даже всплакнула.

— Наш Герман — самый добрый в мире! — заорал из задних рядов начальник сортиров шестнадцатый градус Нелапкин.

Хрулеев на этот раз промолчал. Блинкрошев определенно заметил это и нахмурился, уставившись на Хрулеева своими немигающими глазами. Но Хрулееву было все равно. Его не занимало милосердие вождя, он все еще смотрел на лежавшего на трибуне мертвого мальчика. Под головой мальчика натекла большая лужа крови, так что Блинкрошеву пришлось даже отойти в сторону, чтобы не запачкаться. Хрулееву казалось, что он слышит, как капает на землю кровь ребенка, просочившаяся сквозь щели в железных проржавевших листах трибуны.

— Немедленно отпустить двенадцатого градуса Взносова, — тем временем распоряжался Герман, — И поскольку в результате трагической случайности он уже умер, так и не дождавшись радостного мига освобождения — похоронить его в третьей зоне. Я желаю, чтобы на его надгробии было написано стихотворение, посвященное моему великому милосердию и проявленной мною сегодня жалости.

Охранники оттащили Взносова на край площади, там же одного из охранников, державших мертвеца, наконец вырвало. Герман продолжил, заглушая своим поставленным голосом звуки проблева:

— Седьмой градус Васильев, бывший заведующий картофельным полем А-22, зона восемнадцать. Ты обвиняешься в том, что вступил в сговор с Грибом и обучал детей убивать взрослых. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Васильева вытолкали ближе к трибуне. Было заметно, что раньше Васильев был жирен, но за время заключения он оголодал. Кожа Васильева посерела и висела на нем ломтями, как у неаполитанского мастифа. Глаза у Васильева тоже были собачьими, больными и жалобными.

— Но я ничего такого не делал... — тихонько ответил Васильев.

— Как это не делал? — холодно осведомился Герман, — Только послушайте, он не делал. Но ведь ты соврал нам, Васильев, ты всех нас обманул. Когда ты пришел сюда умиравший от голода и больной, я приютил тебя, дал тебе кров, пищу и лекарства. А ты меня обманул. Ты сказал, что работал водителем. И я бы так и думал, что ты водитель. Но благодаря бдительности двух присутствующих здесь людей... Я не хочу называть их имена, назовем их просто А и Б... Так вот, благодаря бдительности А и Б, которые настолько скромны, что не желают, чтобы я озвучивал их имена, ты был разоблачен, Васильев. А и Б узнали тебя. Ты никакой не водитель. Ты работал в школе. Отвечай! Правду! Будешь дальше врать — немедленно отправишься в Молотилку. Попробуй спасти себя, Васильев. Скажи хоть раз в жизни правду.

— Ну да... — замялся Васильев, — Работал. Но ведь я был физруком.

Толпа собравшихся на площади ахнула от ужаса.

Герман победоносно ткнул в Васильева пальцем:

— Ага! Значит, ты был физруком. Ты учил детей, ты тренировал их для убийства взрослых. Всем нам известно, что все школьные работники в сговоре с Грибом. Именно вы учили детей стрелять, резать, взрывать, травить, расчленять и убивать людей всеми возможными способами. Разве я не прав?

— Но, Герман, в школе нет таких предметов, — неуверенно заспорил Васильев.

— Как это нет? — теперь Герман разозлился, — Как это, блядь, нет? Только такие предметы там и есть, это основные школьные предметы. На математике детей учили считать патроны для убийства взрослых. На уроках литературы им читали книжки, в которых говорилось, что только детишки важны, а взрослые не нужны, и их можно убить. На географии детям рассказывали, в каких странах живут взрослые, которых нужно уничтожить. На истории детям рассказывали про Гитлера и геноциды, чтобы вдохновить их на массовую резню. А ты непосредственно тренировал детей, чтобы они могли истреблять нас! Мразь! Падаль! Что мне с ним сделать? Как мне наказать этого физрука? Убийц мы бросаем в Молотилку, но какое наказание будет достаточным для того, кто создавал этих убийц?

— В Молотилку его! — забасил Блинкрошев.

— Убить убийцу! Молотить физрука! Справедливого возмездия! — взревела толпа.

Герман удовлетворенно кивнул.

Васильев пытался еще что-то сказать, но его слова утонули в злобном вое толпы.

Охранники связали физрука канатом и сунули ему в рот кусок грязной ветоши. Потом Васильева, как приготовленного к забою хряка, бросили к подножию проржавевшей лестницы, ведущей на вершину молотильной башни. Но молотить его Герман собирался позже, когда закончится суд и наберется достаточно корма для голодной Молотилки.

Герман поднял вверх руку и, дождавшись, когда все еще пылавшая ненавистью к физруку толпа заткнется, продолжил судопроизводство:

— Теперь перейдем к Грюнчкову, девятому градусу, бывшему начальнику одежной мастерской.

Грюнчков выглядел гораздо лучше остальных подсудимых. В отличие от Взносова, он был жив, и оголодал он гораздо меньше, чем физрук или подсудимая-женщина, которую Герман оставил напоследок. Возможно, дело было в том, что Грюнчкова бросили в тюрьму недавно, а может быть, Грюнчков относительно хорошо пережил заключение из-за своей молодости. Он был еще совсем юн, нос Грюнчкова украшали красные прыщи, а не щеке вырос какой-то буроватый лишай. Услышав, что Герман начал разбирать его дело, Грюнчков сам прошел ближе к трибуне и сокрушенно упал на колени:

— Прости меня, Герман!

Герман строго взглянул на подсудимого:

— За что тебя простить?

— Я... Я болтал всякое, лишнее.

— Что именно?

— Ну... Я же не могу это повторять... Тем более, при всех. Я болтал гадости. Это по глупости, Герман, — голос у Грюнчкова дрожал, его всего сотрясало от страха.

— Нет, так не пойдет, — мягко произнес Герман, — Мы должны выяснить, что именно ты болтал. Мы ведь судим тебя за это, правильно? А значит, нам придется подробнейшим образом разобрать твои речи. Давай я помогу тебе... У меня все записано, — Герман поправил очки и углубился в чтение бумаги, которую он все еще держал в руках:

— Итак, ты утверждал, что я якобы был высокопоставленным сотрудником КГБ, а потом Федерального Бюро Республики. Утверждал или нет?

Грюнчков обреченно и быстро кивнул. Герман повернулся к толпе и развел в стороны руки:

— Ну, как вам такое? Похож я на сотрудника КГБ? Может, кэгэбешники носили такие бороды? Или такие пальто, как у меня? Или подпоясывали треники веревкой, как я? А может быть, они ходили с голым пузом, как я? Похож я на сокола Дзержинского?

Толпа заржала. Грюнчков весь посерел, а Герман назидательно продолжил:

— И, кроме того, Президент ведь разогнал все КГБ еще в 1991 и запретил бывшим сотрудникам занимать любые государственные должности. Так объясни нам, Грюнчков, каким образом я мог работать в советском КГБ и в Президентском Федеральном Бюро Республики одновременно?

Грюнчков молчал, а Герман вновь заглянул в бумагу:

— Но это еще ладно. Дальше уже полный пиздец. Ты утверждал, что у меня 11 детей. Одиннадцать. Детей. У меня.

Герман снова повернулся к толпе и повертел пальцем у виска. Толпа опять заржала, еще пуще, чем в прошлый раз.

— У меня одиннадцать детей, — Герман определенно начинал приходить в ярость, — У человека, который больше всего на свете ненавидит детей, блядь. И заметь, Грюнчков, не двое, не трое, даже не пятеро. Одиннадцать. Ты так сказал. Но здесь, на этой площади, даже на всем элеваторе, любой человек и любой раб подтвердят тебе, что у меня ни разу, никогда в жизни не было детей. Ни одного. Я даже ни разу в жизни не касался женщины, да меня стошнило бы от одной мысли притронуться к бабе. А от мысли завести детей меня бы вообще разорвало на куски, любой здесь подтвердит тебе это.

И самое главное, если у меня одиннадцать детей, то где же они? Я их всех убил что ли, или съел? Покажи мне этих одиннадцать детей, за свои слова надо отвечать, Грюнчков! Покажи их мне! Молчишь? Не можешь показать? Ну конечно не можешь, ведь этих детей не существует. Ты их выдумал, чтобы опорочить меня перед моими людьми. Единственный сын, который у меня будет, сейчас растет у меня подмышкой, и я всем его сегодня показал, Грюнчков. Но это — другое. Этот сын родится чисто, без всяких баб. И он родится сразу взрослым, без всяких блядских детей. И ты бы тоже увидел его сегодня, Грюнчков, если бы не сидел в тюрьме, если бы твой поганый рот не довел тебя до тюрьмы!

Но я не покажу тебе мою почку, из которой вырастет мой сын. Нет. Ты недостоин, Грюнчков. Давай лучше посмотрим дальше, что еще ты болтал. Блядь, не может быть... Нет, я даже в это не верю... Тут написано... Ты утверждал, что я — руководитель проекта «Грибификация»!?

Герман уставился в толпу и выкатил глаза. На этот раз ржач собравшихся достиг уровня истерики. Даже Блинкрошев захихикал.

— Я, тот кто сражается с Грибом с того самого дня, когда все началось! — заорал Герман, — Я, убивший двести двадцать шесть детей! И я... руководитель проекта «Грибификация»! Приплыли. Вот скажи мне, Грюнчков, объясни нам всем. Если я возглавлял проект «Грибификация», то зачем я тогда сейчас борюсь с Грибом, зачем я убиваю детей? Отвечай, блядь!

Не дождавшись ответа от Грюнчкова, Герман повернулся к толпе:

— Вы все наверняка смотрели телевизор, когда у нас еще было телевидение, вы все читали газеты. Скажите мне, кто начал проект «Грибификация»?

— Президент, — закричала Шаваточева.

— Президент! Старый алкаш! Он начал! — заволновалась толпа.

Герман кивнул:

— А меня хоть раз показывали по телику? Или про меня хоть однажды писали в газетах? Вообще, мое светлое имя хоть раз хоть где-нибудь упоминалось в связи с проектом «Грибификация»?

— Нет! Никогда! Клевета на Германа! В Молотилку клеветника! — заметалась толпа.

Все еще стоявший на трибуне Хрулеев очень медленно и мучительно приходил в себя. В отличие от остальных собравшихся здесь, он знал руководителей проекта «Грибификация» поименно и в лицо. И Германа среди них действительно не было. Пожалуй, Грюнчков на самом деле врал или просто ошибался.

— К сожалению, сейчас с нами нет профессора-колдуньи Плазмидовой, — продолжал тем временем Герман, — А она, как вам всем известно, была техническим директором проекта «Грибификация». И она бы безусловно подтвердила всем нам, что я никогда не имел никакого отношения к грибификации. Однако ее тут нет, и кроме того, я не думаю, что есть необходимость слушать колдунью. Бредовость твоей болтовни очевидна всем и так, Грюнчков. Но прежде, чем ты получишь свое заслуженное наказание, я хотел бы прояснить один вопрос. Где ты наслушался этого бреда, Грюнчков? Откуда ты все это высрал, проще говоря?

На площади повисла тишина. Герман ждал ответа, и наконец Грюнчков пробормотал:

— Я.. Мой дядюшка...

— Ну. Говори. Что там твой дядюшка?

— Мой дядюшка... — Грюнчков судорожно сглотнул, — Он был генералом КГБ. Он рассказал мне все это.

— И как же твой дядюшка мог все это рассказать обо мне, если он даже не был знаком со мной, блядь? Я за свою жизнь не видел ни одного генерала КГБ! И с тобой, Грюнчков, я тоже познакомился два месяца назад, если мне не изменяет память. Как же ты расспрашивал своего дорогого дядюшку обо мне, даже не зная меня вообще? Как такое возможно? Отвечай!

— Он... Он говорил о человеке похожем на тебя. По имени Герман. Ты тогда служил в Федеральном Бюро Республики, и был еще без бороды. Но... Ведь это все теперь неважно, да? Это же все ложь? Я теперь сам понимаю, что это все грязная ложь. Дядюшка ошибся. Или я что-то путаю. Прости меня, Герман, пожалуйста...

— Стоп. Я, кажется, вспомнил. Твоего дядюшку вроде показывали по телику, — Герман нахмурился и повернулся к толпе:

— Это тот самый генерал, который лет пять назад пытался устроить переворот и свергнуть Президента. Президент еще заставил его сожрать советский флаг перед телекамерами, а потом выслал в Северную Корею без права возвращения. Помню, этот генерал еще по старой памяти пытался называть Президента «товарищем», а Президент на это ответил, что все товарищи в Пхеньяне. Хороший у тебя источник информации, Грюнчков, ничего не скажешь.

Толпа снова заржала, а Грюнчков замямлил:

— Но ведь не было никакого переворота... Это Президент... Это была провокация. И флаг он не смог съесть, только чуть обсосал...

— Сейчас, Грюнчков, совершенно не имеет значения, какие там провокации устраивал старый алкаш, и что там и как обсосал твой дядюшка, — перебил Герман, — Подумай лучше вот о чем. За твои поганые речи тебе надо бы вырезать язык, чтобы ты был потише впредь. Но как ты помнишь, я милосерден, поэтому я предоставлю тебе возможность выбора. Выбирай — отрезать тебе язык или скормить тебя Молотилке?

— Я... Герман....

— Выбирай, сука! — закричал Герман, — Если не выберешь — я сперва отрежу тебе язык и дам пару дней пожить без него, а уже потом скормлю Молотилке. Быстрее.

Но Грюнчков только трясся и мямлил, ничего членораздельного он сказать не мог. Тогда Герман обратился к толпе:

— Давай тогда послушаем мнение народа. Как вы считаете? Что мне делать с племянником генерала? Язык или Молотилка?

Толпа собравшихся на площади забилась в экстазе, опьяненная свободой выбора:

— Молотилка! Язык! Молотить! Резать!

Мнения германцев определенно разделились, начальник псарни Зибура, требовавший отрезать подсудимому язык, даже чуть не подрался со своим соседом, который желал отправить Грюнчкова в Молотилку.

Герман поднял вверх руку, требуя тишины, а затем обратился к стоявшим на трибуне:

— А вы что думаете?

— Язык, — ответила Люба, — Нам не хватает рабов. А таскать кирпичи и мешки он сможет и без языка.

— Солидарен, — кивнул Блинкрошев.

Герман вопросительно посмотрел на Хрулеева. Тот пожал плечами:

— Я бы на его месте предпочел язык.

— Мда? — Герман прищурился, — Надеюсь, ты никогда не будешь на его месте, Хрулеев.

Мнением стоявших на трибуне ордынца и блондинки Герман интересоваться не стал, вместо этого он приказал:

— К кузнецу Грюнчкова. Пусть этому клеветнику отрежут язык и выжгут красивый номер на лбу. С этого момента Грюнчков больше не германец, он раб.

Грюнчков весь обмяк, его трясло, сейчас он напоминал не человека, а холодец. Двое охранников утащили Грюнчкова куда-то за силосный бак с квашеной капустой, там хлопнула железная калитка. Но сам кузнец, клеймивший рабов, стоял сейчас здесь же на площади, в первом ряду, предназначенном для высоких градусов. Хрулеев подумал, что, наверное, кузнец займется Грюнчковым позднее, когда собрание закончится.

Оставалась еще одна, последняя подсудимая — изможденная женщина с ржавой железной крошкой в грязных волосах, но Герман заявил:

— Я устал. Не хочу больше судить. В тюрьму ее.

Женщина заорала:

— Нет, не пойду! Я же умру там, я подыхаю от голода! Герман, я прошу тебя — осуди меня!

— Нет, — поморщился Герман, — Я устал. В тюрьму. Я осужу тебя попозже. Может быть, на следующей неделе.

— Не пойду! Брось меня в Молотилку! Не пойду! Ты — говно, Герман! Говно, убей меня!

— Да заткните уже ей рот, — взревел Блинкрошев.

Шнайдер ударил женщину прикладом по голове, череп хрустнул, женщина упала.

— Пока я ваш вождь никого не казнят без суда и следствия. Мы же не дикари, — назидательно произнес Герман, возвращая Любе бумагу со списком подсудимых.

Женщину утащили обратно в тюрьму. Герман осмотрелся, а потом вдруг уставился на ордынца и блондинку, как будто видел их впервые. Вождь потер руки, его глаза заговорщицки заблестели:

— Ага. Самое сладкое и интересное я оставил напоследок. Вы меня знаете, я люблю сюрпризы. Итак, мы вплотную приблизились к победе. У меня есть важная информация, которая определит все наши действия на ближайшее время. И эту информацию вам сейчас сообщит Айрат. Айрат, прошу тебя.

Ордынец медленно и неуверенно подошел к Герману, тот протянул ему усиливающее голос УДП:

— Пожалуйста, Айрат. Рассказывай.

В руках у ордынца все еще был мешок, откуда рвалась наружу некая мелкая, но очень агрессивная тварь.

Сержант Казарян III

10 мая 1986

ночь

Закрытое административно-территориальное образование

«Бухарин-11»

Сержант Казарян еще никогда в жизни так не жалел, что его выгнали из университета.

Рожа у Казаряна сначала чесалась, а теперь начала гореть. Он смотрел на своих товарищей и видел, что все они украдкой трут лица руками в перчатках, Джарлетов так вообще чесался ствольной накладкой автомата. Противогаза никто из отделения, включая прапорщика, так и не надел, поскольку дышать в противогазе в зараженной зоне было невозможно. Казарян подумал, что этот, как выразился прапорщик, «мирный советский ядохимикат» определенно был разработан таким образом, чтобы сразу убивать людей в противогазах.

Сейчас бойцы могли дышать, но вот долго ли они продышат, Казарян не знал. Перед глазами сержанта все еще стояло залитое кровью лицо человека, которого они встретили по пути сюда. Еще Казарян вспоминал оба страшных глаза этого человека — и вытекший, и второй, в котором лопнули все сосуды.

Казарян вглядывался в лица своих товарищей и тревожился все больше. Красные глаза ефрейтора Ханбекшахова, пожалуй, можно было объяснить скуренным пару часов назад гашишем, собственно, у Ханбекшахова глаза были красными всегда. Но почему глаза красные у остальных бойцов? Собственные глаза Казаряна слезились. Он наводил луч фонарика на идущего впереди прапорщика и видел, что кожа на левой щеке у Густопсинова покрылась мелкой нездоровой сеткой из розоватых линий, как будто командира кто-то исцарапал.

Сержант Казарян был близок к истерике. За что? Почему? Остальные бойцы, судя по всему, вообще не осознавали опасности, а прапорщику Густопсинову было не до того, он спешил выполнить приказ.

Почему Казарян оказался среди этих баранов? Почему умный человек всегда страдает от идиотов и вынужден идти и подыхать с ними в стаде? Зачем Казаряну вообще его интеллект, если он вынужден погибнуть в мучениях, защищая алкогольный магазин? Казарян не должен быть здесь, он должен сидеть сейчас в университете и слушать лекцию о раннем бидермайере. И рядом с ним должны быть красивые интеллигентные студентки с филфака, а не Густопсинов с Ханбекшаховым.

Смерть смотрела прямо на Казаряна, но это не придавало храбрости, как обычно показывают в фильмах про войну, а наоборот лишало последних сил. Казарян был уже дедушкой, ему оставалось служить меньше полугода. Почему ядохимикат решил протечь именно сейчас? Почему он не мог подождать, пока сержант Казарян дембельнется?

Сержанту вдруг почему-то вспомнилось, как отец учил его резать барашка. Казаряну тогда было лет семь. Стояла осень и день был солнечным, но с гор уже дули холодные ветра. Барашек лежал на земле, остриженный и связанный. Отец объяснил маленькому Казаряну, что нужно бить в шею, возле уха. Потом резким движением перерезать сосуды. Отец дал маленькому Казаряну кинжал, но Казарян боялся. Ему было очень жалко и барашка, и себя самого. И тогда отец сказал:

— Ты мужчина. А значит, несешь ответственность. Твоя мать и твои сестры голодны. Кто еще кроме нас накормит их вкусным мясом? Главное, не думай, что у тебя есть выбор, убивать или нет барашка. У мужчины нет выбора, только долг и ответственность. И еще, помни, что ты ответственен не только перед семьей, но и перед этим барашком тоже. Да-да, не удивляйся. Ты не должен допустить, чтобы он мучился. Поэтому сделай все быстро и правильно, сынок.

Под барашка был подставлен железный таз, и когда барашек был зарезан, маленький Казарян стоял и смотрел, как из вскрытой шеи в таз хлещет потоком алая кровь. В этом зрелище было что-то завораживающее, древнее, как будто смотришь на Шакинский водопад ночью. Вот только текла из барашка не водица.

Отделение наконец достигло местоположения предполагаемого противника. К этому времени все бойцы уже были полностью перемазаны синей светящейся жижей.

Неизвестная дрянь видимо оседала из воздуха, хотя Казарян понятия не имел, как именно это происходит, раньше он с подобным поведением веществ никогда не сталкивался. Но синее дерьмо блестело на автоматах, фонарях, костюмах химзащиты, и даже на затылке прапорщика Густопсинова. Розовая сеточка на щеке прапорщика уже стала красной и теперь начинала сочиться кровью, но бравому вояке было на это плевать, Густопсинов даже не замечал химического ранения.

Перед отделением раскинулась широкая площадь, над асфальтом клубился синий мерцающий туман. Здесь отравой было вымазано все — она осела на стенах домов, на газонах и даже на пластмассовой вывеске «Гастрономия Хлеб Мясо».

Прямо перед входом в гастроном ругались двое мужиков. Казаряну хватило одного взгляда на них, чтобы понять, что эти мужики и есть их вероятный противник. Внешность и голоса мужиков определенно говорили об их любви к неумеренному употреблению алкогольных напитков. Факт мародерства подтверждался тем, что один из алкашей держал в руках ящик, заполненный стеклянными бутылками.

— Тушите свет, — тихонько приказал прапорщик, — Подойдем поближе. Не вспугнуть бы.

Казарян погасил свой фонарик, а потом фонарик рядового Кутака, который не понял приказа. Отделение неумолимо приближалось к мародерам, но те ничего не замечали, увлеченные перебранкой друг с другом. Мелкий алкаш орал на высокого, державшего в руках ящик с добычей:

— ... Да как ты не понимаешь, Колян? Не в водке дело же, блядь. Мне тебя, придурка, жалко. Нахуя ты взял анисовую? Если ты взял анисовую — значит, видение было правдой, понимаешь? Это значит, сейчас придут солдаты и расстреляют тебя к хуям. Тебе нужно такое будущее, Колян? Давай дуй назад, и возьми что-нибудь другое. Посольскую возьми. Или Столичную.

— Не пойду. Там внутри дохлый сторож весь в юшке. И вообще, Цветметов, у меня весь организм чешется и блевать охота. Пошли уже отсюда... Я там не нашел ниче, кроме анисовой... Твой фонарик нихуя не светит, и там темно как...

— Давай матюгальник, — шепотом распорядился прапорщик, и тащивший всю дорогу устройство Жахфосфатов протянул ему громкоговоритель.

Казарян не понимал, зачем Густопсинову понадобился матюгальник, расхитители социалистической собственности были уже в нескольких десятках метров, они бы и так услышали окрик прапорщика. Но видимо Густопсинов решил, что без громкоговорителя его голос недостаточно грозен.

— Свет, — тихонько приказал прапорщик. Бойцы зажгли фонарики и направили их на преступников.

— Стоять! — оглушительно заорал в громкоговоритель Густопсинов.

Алкаши резко повернулись. Казарян заметил, что высокий мародер, державший в руках ящик, весь измазался синей мерцающей жижей, половина лица у него покраснела, из носа вяло сочилась кровь.

— Ого, военные! — удивленно воскликнул похититель ящика анисовой.

— Огонь, — приказал прапорщик.

Рядовой Жахфосфатов бросил на землю фонарик, передернул затвор и перевел оружие в автоматический режим, а потом выдал кривую и смачную очередь, расстреляв при этом весь рожок.

Казарян не ожидал от Жахфосфатова особой меткости, ему было известно, что рядовой стреляет из автомата второй раз в жизни.

Зазвенело бьющееся стекло, витрина гастронома рассыпалась крупными осколками, от вывески над магазином отвалилась буква Х. Но неожиданно для Казаряна, Жахфосфатов все же сумел поразить одну из целей.

Высокий мародер, державший ящик, пошатнулся, выронил добычу и упал в нее же лицом. Послышался звук бьющейся стеклотары, острые осколки вонзились мародеру в лицо, по асфальту среди синего тумана потекла анисовая вперемешку с кровью. На спине у мародера расцветало несколько крупных красных пятен, он не двигался.

— Блядь, вести огонь одиночными! — взревел прапорщик, — У нас нет запасных рожков, олени!

Второй мародер тем временем заметался по площади, как потревоженный светом таракан по кухне. Сначала он бросился в одну сторону, потом рванул к своему мертвому товарищу и выхватил из ящика чудом уцелевшую бутылку, затем вообще зачем-то побежал к газону рядом с гастрономом.

— Паникует, сволочь, — удовлетворенно произнес прапорщик, — Уничтожить.

Затрещали выстрелы, на асфальт полетели отстрелянные гильзы. На этот раз стреляли почти все, даже сам прапорщик пару раз шмальнул. Не стреляли только Жахфосфатов, растративший весь свой боезапас и теперь подсвечивавший фонарем цель, и Ханбекшахов, видимо забывший по укурке, как пользоваться автоматом. Саахов запутался в режимах ведения огня и, нарушив приказ прапорщика, стрелял очередями. Казарян тоже стрелял.

Мародер тем временем схватил с газона какой-то мелкий предмет и бросился через площадь в противоположную от бойцов сторону.

Казарян не верил своим глазам. Стрельба вдруг стихла, как по команде, хотя приказа прекратить огонь прапорщик естественно не давал. Мародер был совершенно невредим, в него стреляли шесть человек с двадцати метров, но на нем не было ни царапины. Он уже подбегал к гаражам на краю площади.

— Бля. Это как вообще? Кутак, ты-то как промазал? Невозможно, — в первые в жизни Казарян услышал в голосе прапорщика неуверенность, но Густопсинов тут же пришел в себя:

— За ним! Задержать!

Бойцы бросились за мародером, под ногами стелился синий мерцающий туман, и хлюпала анисовая, перемешанная с кровью убитого. Казарян бросил взгляд на газон, откуда беглец что-то взял, но разглядел только дохлую кошку с выводком мертвых котят. Кошка и котята были без шерсти и без кожи, как будто их освежевали. Казарян с ужасом понял, что это сделала синяя дрянь, что все их отделение через полчаса или даже раньше будет выглядеть так же.

Неубиваемого мародера тем временем подвела дыхалка. Он добежал до гаражей, но дальше продолжать путь не осилил. Мародер ловил ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Бойцы окружили грабителя, он повернулся к ним лицом и испуганно вжался спиной в закрытые на висячий замок двери гаража, как будто хотел стать жидким и просочиться сквозь препятствие.

Выглядел грабитель жалко, он был низок, плешив, и чем-то напоминал мелкого облезлого голубя. В руках мародер все еще сжимал свою добычу. В одной руке у него была бутылка анисовой, а в другой — уродливый пищащий кусок кровавого мяса. Присмотревшись, Казарян с отвращением осознал, что мародер держит в руке котенка. Этот котенок, в отличие от тех, что остались лежать на газоне, был еще жив. Но жить ему определенно оставалось недолго, с котенка сошла почти вся кожа, глазок у него уже не было, изо рта сочилась кровь. Мародер торопливо рассовал свою странную добычу по карманам серой куртки и поднял вверх руки:

— Не убивайте, а... Не убивайте, солдатики. У меня двое детей-инвалидов. Умрут же без меня. Я больше не буду. Я просто заблудился. Ну не надо, а...

— Огонь, — распорядился прапорщик.

Рядовой Бабанарабаев прицелился, но несколько секунд спустя неожиданно опустил автомат. Рядовой Тауширов проделал то же самое.

Казарян не понимал, что происходит. Патроны еще оставались у всех, кроме Жахфосфатова и Саахова.

Терять время было нельзя, нужно было убираться из зараженной зоны как можно скорее. У Казаряна теперь горело не только лицо, но и все тело. Во рту сержант ощущал явный привкус крови.

Сержант Казарян глубоко вдохнул и направил на мародера автомат. Но дальше произошло нечто странное. Руки Казаряна вдруг охватила невыносимая, невозможная слабость. Еще один эффект синей дряни? Казарян опустил автомат. Ему почему-то казалось, что здесь что-то другое, что синяя отрава ни при чем. Казарян резко обернулся и выстрелил в воздух. Все нормально, руки держат оружие, автомат стреляет. Сержант вновь повернулся к мародеру и направил на него оружие. Но прежде, чем он успел нажать на спусковой крючок, руки вновь охватила невероятная слабость, и автомат опустился сам собой. Казарян испугался.

У всех бойцов и даже у прапорщика рожи красные, а одежда и амуниция заляпаны синей жижей, но на мародере не было ни капли ядохимиката, и лицо у него было обычного для алкашей сероватого оттенка. Сержант Казарян подумал, что у него самого наверное начал гнить и галлюцинировать мозг от синей гадости. Рядовой Тауширов неожиданно заявил:

— Э, блэт, он заколдованный. Нэ могу стрэлять совсем. Руки косоебит, тащ прапарщик.

— Вы совсем охуели, олени? — взревел прапорщик, — Как вернемся, всех под трибунал отдам, всех!

Но Казарян понимал, что Тауширов говорит правду. Гуманистов у них в отделении не водилось, бойцы явно не жалели приговоренного к расстрелу, тут дело было в чем-то другом. Кроме того, выполнить приказ о расстреле мародера уже попытались все, кроме обкуренного ефрейтора Ханбекшахова, которому видимо было лень.

Прапорщик тем временем решил лично взяться за дело. Он направил автомат на алкаша, но секунду спустя опустил его. У прапорщика Густопсинова глаза полезли на лоб. Он попытался еще раз, с тем же результатом.

— Заколдованный, сука, — запричитал Тауширов, — Затабалаху тимкороним раучилита!

— Крийгды-плевриз! — воскликнул рядовой Кутак.

— Ага, не можете меня убить! — радостно заорал неожиданно осмелевший мародер, — Что, не по зубам вам Цветметов? И нехуй. Вам не сразить русского богатыря, бусурмане.

Мародер вдруг дернулся в сторону, оттолкнул испуганного Кутака, стремительно втиснулся в щель между гаражами, протащил по ней свое тельце и бросился бежать.

Казарян услышал, как уже за гаражом хлюпают по грязи его неровные шаги.

— Догнать! — взревел в очередной раз прапорщик, ткнув пальцем в щель между гаражами, — За ним, олени! Казарян, ты первый.

Казарян смотрел на перекошенную злобой рожу прапорщика. Разъеденная синей дрянью щека Густопсинова уже была вся в крови, но отважный прапор этого не замечал.

— Э, блэт, он бессмертный, тащ прапарщик... — снова начал Тауширов.

— Молчать! — зарычал Густопсинов, — Никто из вас не уйдет отсюда, пока мародер не будет уничтожен. Никто! Лазьте в щель, живее.

— Крийгды-плывриз, — жалобно простонал рядовой Кутак.

И тогда сержант Казарян вдруг понял.

Все на самом деле было очень просто. Как будто он снова был маленьким и стоял с отцом на лужайке, а перед ним лежал связанный барашек.

— У мужчины нет выбора, только долг и ответственность, товарищ прапорщик, — спокойно произнес сержант Казарян.

Прапор уставился на Казаряна:

— Блядь, нашел время...

— И я ответственен за этих людей, — повысив голос, продолжал Казарян, он обвел рукой свое отделение, — Родина дала мне сержантские лычки, чтобы я заботился о них. Может быть, они мудаки и олени, но я в ответе за них. У них всех есть мамы, которые ждут их дома. А вы хотите их убить, товарищ прапорщик. Убить вверенных мне людей. Если мы проведем здесь еще десять минут — мы умрем. Посмотрите на себя, товарищ прапорщик, у вас ебало уже распадается на куски.

Прапорщик потянулся рукой к собственной измазанной кровью щеке, но в этот момент Казарян выстрелил ему в плечо, и произнес:

— А еще я ответственен за барашка. Сначала барашка нужно связать...

Прапорщик взвыл и попытался поднять автомат, но простреленная рука не слушалась. Густопсинов пошатнулся и закричал:

— Приказываю немедленно расстрелять изменника родины Казаряна. Отделение, огонь!

Но никто даже не шелохнулся.

— Мразь, предатель — заорал прапорщик, — И это десятого мая, на следующий день после победы великого советского народа в отечественной войне! А если бы в сорок первом офицеры мамок солдатиков жалели? Тебя бы сейчас вообще на свете не было, ара...

— Потом нужно ударить барашка в шею, возле уха, — продолжил Казарян и выстрелил прапорщику в район паха.

На этот раз Густопсинов взвыл нечеловеческим голосом и упал на колени.

— ...И наконец резко перерезать сосуды. Нужно сделать все правильно, чтобы барашек долго не мучился.

Сержант Казарян добил Густопсинова выстрелом в голову.

Прапорщик тяжело повалился на землю, как мешок щебня. Под ним растекалась кровавая лужа, и Казаряну захотелось подложить под труп Густопсинова железный таз.

— Прапорщик Густопсинов пал в неравном бою с мародерами, — объявил Казарян, — Всем ясно? Я спрашиваю, всем понятно, олени?

Раздалось нестройное «так точно», бойцы закивали.

— Крийгды-плывриз, — сказал рядовой Кутак.

— Все ясно, товарищ сержант, — произнес ефрейтор Ханбекшахов, сплюнув на труп прапорщика неизвестно откуда взявшийся насвай, — Погиб смертью храбрых, защищая гастроном. Навечно вписан в списки, и так далее. Какие будут приказы?

— Заберите его автомат, — распорядился сержант Казарян, сам он подобрал с земли планшет с картой местности, — И убираемся отсюда, как можно быстрее. Отделение, за мной бегом марш!

Хрулеев: Картошка!

10 октября 1996 года

Балтикштадтская губерния

Ордынец взял усиливающее голос УДП, щелкнул переключателем и, прокашлявшись, заговорил:

— Салям. Наверное, нужно начать с того, кто я такой, и что я здесь делаю. Я вижу, как вы на меня смотрите, и вижу удивление в ваших глазах. Так вот, я пришел сюда из-за нее, из-за Вали, — Айрат махнул рукой в сторону стоявшей на трибуне блондинки в розовой толстовке, — Дело в том, что мы с Валей любим друг друга. Я встретил ее месяц назад в лесу, куда ваш вождь отправил ее собирать грибы. Когда мы встретили ее, Ринат посоветовал мне убить ее или захватить в плен. Но я не стал делать ни того, ни другого. Вместо этого мы с Валей подружились. Мы с ней встречались еще несколько раз в тайне и от ваших, и от наших. Это было возможно, потому что Валя, как вам известно, имеет двенадцатый градус в вашей иерархии и надзирает за рабами, которые собирают грибы и ягоды в лесу. Но так больше не могло продолжаться, мы с ней хотим быть вместе постоянно, а не прятаться по кустам. Я сначала хотел привести ее к своим, и жить с ней как с женой. Но йалтавар Заира-ханым запретила это, она опасалась, что если Валя перейдет к нам, Герман может начать войну.

— Я бы так и сделал, — перебил Герман, — Никому не позволено уводить моих людей без моего разрешения. Вы знаете, что я искренне люблю каждого из вас, и дорожу каждым братом и сестрой на элеваторе.

— Да, — согласился Айрат, — Именно поэтому я и решил обратиться к вашему вождю, к Герману. Я знаю, что многие из вас считают Германа несколько жестким правителем, но лично я нашел у него полное понимание. Сказать по правде, сегодня на вашем собрании я услышал и увидел много странного, но мне лично Герман очень помог. Он сразу же согласился отпустить Валю, он даже обещал дать нам с ней пищи на несколько месяцев.

Так что сегодня, как мы и договорились с Германом, я и Валя уйдем отсюда. Я не собираюсь оставаться здесь на элеваторе и проходить ваши Обряды Очищения, хотя, поверьте, отношусь к ним и ко всему учению Германа с огромным уважением. Мы с Валей уйдем и от ваших, и от наших, мы будем жить в маленьком домике далеко отсюда. Где этот домик я конечно же никому не скажу, даже Герману. Но домик очень мил, там есть колодец и огород, и никаких детей, никакой войны.

Не знаю, сколько мы там проживем. Наверное, мы умрем уже этой зимой от голода или болезней. Но все это неважно, хотя бы несколько недель мы будем счастливы. И я еще раз хочу заметить, что эти несколько недель нам с Валей дарит Герман. Если бы он не дал нам еды, чтобы пережить зиму — мы бы не смогли сбежать и осуществить наш план.

Кроме того, Герман распространит информацию, что я погиб, так что наши не будут искать меня и наказывать за то, что я сбежал. Так что, надеюсь, теперь вам ясна моя мотивация. Я делаю это ради любви, ради Вали. Я устал от войны.

Валя вся раскраснелась, потупила глаза и улыбалась. Все женщины на площади, кроме Любы, сейчас смотрели на Валю с завистью. Хрулеев подумал, что, наверное, девушке очень приятно, когда мужчина совершает ради нее поступок, даже если этот поступок — предательство.

Еще он подумал, что Айрат наверное может смело претендовать на звание самого глупого в мире человека. И это было странным, вид у Айрата, похожего своей бородкой на дядюшку Сэма в молодости, был вполне интеллигентным, глаза у него были умными, и говорил он складно. Возможно, Айрату просто снесло крышу из-за телки.

В любом случае, Хрулеев не понимал, как Айрат после сегодняшнего собрания, на котором он присутствовал с самого начала, может надеяться, что Герман будет выполнять свои обещания. Хрулеев был уверен, что Герман скорее сам прыгнет в Молотилку, чем отпустит Валю или даст кому-нибудь еды на зиму. Тем более, что Хрулееву, как и всем в лагере, было отлично известно, что запасов пищи ближайшей зимой не хватит даже для своих.

Герман тем временем довольно поглаживал курчавую бороду, речи Айрата определенно пришлись вождю по вкусу.

— Но, конечно, за все нужно платить, — продолжил Айрат, — Герман милостиво согласился помочь нам с Валей в обмен на информацию о наших. И я предоставил ему эту информацию. По-моему это выгодная для нас с Валей сделка, еда в обмен на слова. Я уже рассказал Герману все, что знаю о нашем лагере и его обороноспособности. Но Герман захотел, чтобы сегодня я раскрыл вам всем тайну наших ученых гигантских филинов. Я знаю, что вы их очень боитесь, и что от когтей филинов погибло не меньше десятка ваших.

Так вот, все началось с мышей. У нас в лагере есть бывший дератизатор, Иванов. Он не ордынец, как можно легко догадаться, зато он очень любит крыс и мышей. Но крыс в местных лесах мало, зато мышек полно. Сначала Иванов истреблял мышек, пытавшихся воровать наши запасы. Потом он поймал несколько мышей и стал их разводить. Он устроил небольшую мышеферму, но никакого толку от нее естественно не было. Мыши плодятся недостаточно быстро, так что обеспечить нас мясом эта мышеферма не смогла.

Однако Иванову вдруг пришла в голову навязчивая идея накормить мышей Грибом. Он походил по местным обезлюдевшим деревням, откуда по неизвестной причине ушли все дети, и набрал себе несколько килограммов Гриба, а потом начал экспериментировать. Как вам известно, животные не едят Гриб, они воспринимают его, как нечто несъедобное. Но Иванов догадался смешивать молотое зерно с изготовленным из Гриба порошком.

Таким образом он заставил мышек нажраться Гриба. Сначала мышей тошнило, но потом они адаптировались и стали поедать Грибной порошок без всяких негативных последствий. Впрочем, никаких позитивных результатов тоже не было, поведение или биология подопытных мышей не изменились. Но затем Иванов скормил Грибной порошок нескольким беременным самкам. Когда пришел срок, самки родили вот это...

Айрат сунул руку в шевелящийся мешок, который притягивал взгляды еще с самого начала собрания. Ордынец нахмурился, он видимо пытался аккуратно поймать то, что бешено металось внутри мешка. Спустя несколько секунд Айрат наконец извлек из мешка нечто серое, дергающееся и шипящее, размером с кошку.

Толпа на площади в ужасе ахнула, Герман отшатнулся, Люба закусила губу, Блинкрошев выругался.

В руке Айрат держал за самый кончик длинный лысый хвост, а на другом конце хвоста бешено извивалась невразумительная хаотичная груда мяса, поросшая серой шерсткой. Хрулееву потребовалось время, чтобы понять, что это действительно мышь, только сильно изменившаяся.

Она была больше обычного для мышей размера раз в пять. У твари было три головы, две из них располагались на жирной шее, а третья росла прямо из спины. Все три головы были живыми и действующими, они скалили огромные зубы, шипели и пытались укусить державшего тварь Айрата. Ног у мыши было пять, пятая лишняя конечность располагалась в районе живота. Все пять ног твари конвульсивно извивались, как будто мышь пыталась бежать по воздуху. Кончик хвоста, зажатый между тонкими пальцами Айрата, тоже дергался.

Хрулеев с ужасом осознал, что мутант сознательно раскачивается на собственном хвосте, чтобы добраться до руки Айрата и вцепиться в нее зубами. Чтобы помешать этой попытке атаковать, ордынец несколько раз резко встряхнул тварь, как бармен встряхивает коктейли.

— Это недельный мышонок, рожденный самкой, которую кормили Грибным порошком, — объяснил Айрат, — На самом деле, у них не всегда три головы. Количество голов и конечностей у грибифицированных мышей произвольно. Я лично видел экземпляр с шестью головами и одиннадцатью ногами.

Вам наверное не видно, но конкретно у этого мышонка двойной набор половых органов, он и самка, и самец одновременно, гермафродит. Это бывает, но не всегда. В любом случае, размножаться такие мышата не могут. И живут они всего несколько дней, максимум — пару недель. Иванов вскрывал этих мышат, судя по его исследованиям внутри у них полная каша. У некоторых экземпляров было по пять сердец или по три печени. Костная и жировая ткани также хаотично разрастаются. При этом мы почти не кормим таких мышат, зато самки, поедавшие Грибной порошок, рожают их не раз в месяц, а каждые несколько дней. И в одном приплоде может быть до десятка таких мышат.

Грибифицированная самка обычно умирает от истощения, когда принесет около пятнадцати приплодов, но мышей, как самок, так и оплодотворяющих их самцов, Иванов наловил много. У нас есть несколько сотен самок прямо сейчас, и Иванов ловит новых ежедневно. Вы легко можете произвести расчеты и убедиться, что никаких проблем с мясом с тех пор, как Иванов начал свои эксперименты, у нас нет. Благодаря системе Иванова мы получаем несколько кило свежайшего мяса мышей-мутантов ежедневно.

Я не знаю, как именно это работает, и почему у поедавших Грибной порошок самок рождаются такие детки, даже сам Иванов не знает. Но еще до того, как все началось, по телику говорили, что Гриб может нарушать закон сохранения энергии. Ваша колдунья, которая сегодня здесь выступала, тоже сказала, что Гриб нарушает все возможные законы физики и биологии. Думаю, что это одно из проявлений подобных умений Гриба.

Но я не согласен с вашей колдуньей, при всем моем уважении к Герману. Она говорила так, будто Гриб — живое и мыслящее существо. Но я не совсем уверен в этом. Если Гриб действительно мыслит и хочет уничтожить всех взрослых на Земле — зачем он тогда дал нам этих чудесных мышат, которые нас кормят?

— Зато я знаю зачем, — перебил Герман, — Ордынцы продались Грибу, вот зачем. Гриб кормит ордынцев, потому что они — часть его плана, его верные слуги. Слушайте, что говорит Айрат, слушайте внимательно и впитывайте! Я говорил вам, я предупреждал вас, что ордынцы спутались с Грибом, но вы мне не верили. Вот, взгляните, в руках у Айрата живое во всех смыслах доказательство моей правоты! Я знал, как и всегда. Гриб боится меня и подкармливает ордынцев, он надеется, что они смогут победить меня. Не выйдет!

Хрулеева затошнило. Он вспомнил те эчпомаки, которые ему дали ордынцы за патроны и пачку сигарет. Тогда эчпочмаки показались ему очень вкусным. Но сейчас Хрулеев не был уверен, что он съел бы эти пирожки, зная, из чего именно их делают.

Хрулеев не был привередлив в пище, за последние несколько месяцев он успел попробовать голубей, ежей, белок, собачатину и кошатину. Но одно дело есть обычных животных, пусть и не входящих в традиционный рацион русской кухни, и совсем другое — жрать подобных трехголовых Грибных мутантов.

— Теперь давай про филинов, — потребовал тем временем Герман, — То, что ты рассказал нам, безусловно ужасно, но это еще не дно колодца. О, нет. Все гораздо хуже. Расскажи всем про филинов, пусть узнают.

— Про них много можно рассказать, — вздохнул Айрат, все еще держа за хвост мышонка-мутанта, бывшего яркой иллюстрацией к его истории, — Но ведь время моего выступления ограничено, так? Поэтому я буду по возможности краток.

В общем, однажды Иванов захотел накормить этими мышатами птичек. Он посадил грибифицированных мышат на крыше, в клетке с открытым верхом. Как известно, мыши — любимое лакомство филинов, и несколько дней спустя филины действительно прилетели перекусить мышатами. Иванов кормил птиц мышами-мутантами несколько недель, а потом филины стали меняться.

Вдумайтесь в то, что я говорю.

Речь идет не о мутации потомства, как в случае с мышами, а об изменении взрослых филинов, которые жрали грибифицированных мышат. Филины стали расти и умнеть на глазах. Более того, они привели к нам своих друзей из окрестных лесов. Через месяц к нам летало обедать уже несколько десятков филинов, судя по всему, специфический корм Иванова вызывает у птиц зависимость типа наркотической.

Филины подружились с Ивановым, вскоре мы выучили их нескольким командам, на ордынском языке естественно. Мы образовали с филинами симбиоз, они защищают и слушаются нас, а мы, в свою очередь, кормим их любимым кушаньем — мышатами-мутантами. На голове у филинов стала проступать какая-то клейкая жижа, и мы решили надеть на них тюбетейки, ради психологического эффекта устрашения наших врагов. Благодаря этой жиже тюбетейки не падают с птиц даже во время полета. Раз в день мы снимаем с них тюбетейки, и филины чешут друг другу головы. Не знаю, чешут ли друг друга обычные филины, думаю, что нет. Но наши филины, как многие из вас видели своими глазами, больше обычных в несколько раз, а по уровню интеллекта и социального взаимодействия они не уступают дрессированной собаке.

К сожалению, я не подскажу вам никаких методов борьбы с филинами. Я бы хотел честно исполнить свою часть договора с Германом, но простых способов победить наших филинов не существует. Просто стреляйте в них, хотя попасть по летящим птицам — нетривиальная задача, особенно, когда вас одновременно обстреливают с земли. Собственно говоря, так мы и воюем — боевая группа стреляет по противнику, а филины обеспечивают поддержку с воздуха и рвут наших врагов когтями. Мы, наверное, единственная на данный момент армия мира, у которой есть авиация.

Вам следует также знать, что часть филинов охраняет наш лагерь постоянно, а во время вылазок мы призываем птиц на поле боя свистками. Так что если встретите наш боевой отряд — прежде всего, убивайте людей со свистками. Если убьете их быстро — возможно избежите встречи с филинами. Ну а если...

Но закончить фразу Айрат не смог. Мышонок-мутант, все это время раскачивавшийся на собственном хвосте, наконец достиг достаточной амплитуды, и его помещавшаяся на спине голова жадно впилась зубами в палец ордынца. Айрат вскрикнул, его палец обагрился кровью. Он отпустил мышонка, и получившая свободу тварь упала на железные листы трибуны.

Мышонок стремительно заметался, сначала он бросился к Хрулееву, но потом, передумав, попытался цапнуть за палец ноги Блинкрошева, одетого в шлепки на босу ногу. Блинкрошев удивительно быстрым для его жирной туши движением увернулся от укуса и попытался растоптать мышонка. Но это ему не удалось, огромная нога Блинкрошева прошла мимо твари и с гулким стуком опустилась на железную трибуну.

Герман завизжал удивительно тонким голоском. Сначала вождь попытался спрятаться за Блинкрошева, но поняв, что мышонок почему-то выбрал своей целью именно начальника канцелярии, Герман бросился искать защиты у Любы.

— Убейте его, блядь, сейчас же! — заголосил Герман.

Хрулеев понял, что у бесстрашного вождя тоже есть слабости, судя по всему, Герман панически боялся мышей. Впрочем, здесь было, чего боятся. Хрулеев не был биологом, но понимал, что мыши так быстро двигаться не должны.

Мышонок был слишком стремителен, пятая нога и две лишние головы совершенно не мешали ему уходить от неуклюжих атак Блинкрошева. Хрулеев с ужасом увидел, что тварь умело пользуется собственной пятой ногой, мышонок опирался на нее, эта нога не только не замедляла его движения, но и придавала скорости.

Мышонок бегал зигзагами, вертелся на месте, постоянно менял направление. Во всех его перемещениях был стремительный и умный расчет. Хрулеев подумал, что такой же расчет и скорость движений он уже видел у детей, когда они убивают взрослых. Эта мысль напугала его еще больше.

Охранники возле трибуны стали целиться в мышонка из калашей, но Люба заорала:

— Опустить оружие! Вы нас всех сейчас положите, придурки! Я сама! Блинкрошев, свали.

Блинкрошев прекратил сражение с мышонком и спрыгнул с трибуны. От этого маневра трехсоткилограммовой туши Блинкрошева трибуна затряслась. Хрулеев думал, что мышонок бросится вслед за вкусным Блинкрошевым, но тварь теперь побежала к Айрату, посасывавшему укушенный палец.

Но Любу это не смутило, она вынула из кобуры макаров, сняла с предохранителя, прицелилась и выстрелила. Пуля гулко вошла в железный лист, оставив после себя черную дыру.

Мышонок не пострадал, но сменил направление движения. Теперь он побежал к трупу застреленного Хрулеевым мальчика, все еще лежавшему на трибуне. Люба выстрелила еще раз, но на этот раз пуля угодила в труп. Мышонок весь перемазался в крови мальчика, теперь он бежал к Хрулееву. Люба выстрелила в третий раз и сделала в трибуне еще одну дырку.

— Да блядь, — зарычал Герман, — Ты не в тире, сука тупая. Просто убей этого монстра!

— Дайте мне пистолет. Я убью его, — неожиданно для себя самого заявил Хрулеев.

Люба проигнорировала его, но Герман заорал:

— Дай ему, дай! Все равно нихуя не умеешь.

Люба нехотя протянула Хрулееву макаров. Мышонок сейчас бегал между ордынцем и трупом мальчика.

Давным-давно, когда у Хрулеева был собственный оружейный магазин, он отстрелял из макарова не меньше десяти тысяч патронов. Ничего сложного. Цель правда исключительно подвижна и перемещается по сложной траектории. Но с двух метров не промахнешься, тем более, что цель относительно крупная. Не меньше тощей кошки. Но по кошкам Хрулеев никогда не стрелял.

Хрулеев прогнал из головы все мысли и, не целясь, выстрелил с упреждением.

Из пораженной головы на спине мышонка вырвался фонтанчик крови, раздался злобный писк. Тварь еще пыталась ковылять, но Хрулеев вогнал в оставшиеся головы еще две пули.

Мышонок последний раз вспискнул, повалился на бок и затих. Обиженная Люба отобрала у Хрулеева пистолет, Блинкрошев снова залез на трибуну, отчего ее железные листы сразу прогнулись.

— Вот такие стрелки нам нужны! — радостно заявил Герман, — Я желаю, чтобы сегодня шестнадцатому градусу Хрулееву дали двойную порцию гречи и одну карамельку.

— Спасибо, Герман, — поблагодарил Хрулеев. Он знал, что карамель из личных запасов Германа была исключительной наградой, выдаваемой только за особые заслуги.

Ордынец бросил на трибуну ставший теперь бесполезным мешок. Его палец все еще кровоточил.

— Я в принципе рассказал все, что ты хотел, Герман, — сказал Айрат, — Мы с Валей хотели бы уйти прямо сейчас, чтобы до темноты успеть добраться до нашего домика.

Герман поглаживал бороду:

— Ну конечно. Но тут есть несколько проблем, Айрат.

Айрат нахмурился, а Герман дружелюбно продолжил:

— Во-первых, я не могу дать вам еды. У нас самих нечего жрать. Когда я обещал тебе еду на зиму, мне просто еще не подали пищевую ведомость на второе полугодие. Но теперь, ознакомившись с ведомостью, я совершенно точно могу сказать тебе, что лишней жратвы у нас нет. Увы.

Во-вторых, я, конечно же, не могу отпустить с тобой Валю, дело в том, что она наша сестра. А я не отпускаю никого из наших сестер или братьев с элеватора. Это было бы жестоко, выбросить в этот страшный мир, где нет моего мудрого руководства, бедную Валю.

Ну и в-третьих, ты забыл с кем имеешь дело, Айрат. Ты забыл, что я справедлив. А справедливый человек не станет награждать предателей. Ты же предал своих, променял друзей на бабу. Ты киданул собственное руководство, эту вашу ханым, или как ее там. Как руководитель, я не могу одобрить такого поступка. Ты конечно дал нам много полезной информации, но я не могу одобрить, прости. Но с другой стороны, ты принес нам пользу. Поэтому наградить тебя я не могу, зато, будучи милосердным, могу простить. Я думаю, тебе стоит остаться у нас, Айрат. У нас хорошо.

— Что? — Айрат помрачнел еще больше, голос у него дрогнул — Остаться? Чтобы мне отрезали яйца? Кутагымны тотсын!

— Слушай, Герман, он по-моему тебя на хуй послал, — продемонстрировал лингвистические способности Блинкрошев.

Айрат стал медленно отступать к Вале, но Люба преградила ему дорогу.

Тогда Айрат бросился на Германа. Люба резкой подсечкой повалила ордынца, Айрат успел вытянуть вперед руки, и упал на четвереньки. Люба ударила его ногой под дых, а следующим хлестким ударом армейского ботинка столкнула Айрата с трибуны.

Ордынец повалился на землю, охрана бросилась избивать его ногами и прикладами. Валя плакала, закрыв руками лицо. Люба подошла к ней, нежно приобняла и что-то зашептала девушке на ухо.

— Ну хватит, — лениво распорядился Герман спустя полминуты.

Охранники расступились.

Хрулеев увидел, что лицо Айрата превратили в кровавое месиво, перепачканная кровью тюбетейка слетела с головы ордынца и валялась на земле. Одна из длинных рук Айрата была загнута за спину в неестественном положении, судя по всему, ее сломали сразу в нескольких местах. Пальцы на руках тоже были переломаны.

— Юридически Айрат однозначно стал германцем, несмотря на его отказ присоединиться к нам, — заявил Герман, — Отказ не имеет значения, ведь я приказал ему стать германцем. Это большая честь, от нее нельзя отказаться. А раз Айрат стал германцем — значит, на него распространяются наши законы. А по нашим законам, в свою очередь, за покушение на мою жизнь полагается отправка в Молотилку. Он покушался на меня, вы все это видели. Но, с другой стороны, его уже неплохо обмолотили и без всякой Молотилки. Но закон есть закон. Так что, я полагаю, что Айрата все же следует отправить в Молотилку. Таково мое решение.

Закончив заниматься юридической казуистикой, Герман удовлетворенно погладил бороду.

— Безупречная логика, Герман, — не преминул заметить Блинкрошев.

Ордынец не двигался, хотя вроде бы еще дышал. Люба продолжала утешать Валю. Заметив это, Герман заорал:

— Ну хватит там ворковать! Ох уж эти бабы. Валя, ты отлично потрудилась, благодаря тебе мы теперь обладаем полной информацией об обороноспособности ордынцев. Мы сейчас информированы, как никогда! Твои заслуги не останутся без награды, Валя. Я желаю, чтобы Вале дали сегодня двойную порцию гречи и карамельку. Нет, даже две карамельки.

Но Валя продолжала рыдать, Люба обиженно посмотрела на Германа, но ничего не сказала.

— Ладно, в лазарет ее. Перенервничала, бывает, — сочувственно произнес Герман.

Люба осторожно спустила Валю с трибуны, и Шнайдер увел плачущую девушку.

Герман взял УДП, который Айрат выронил, еще когда был укушен мышонком, и повернулся к толпе собравшихся:

— Завтра величайший день в истории! Завтра мы нанесем наш первый удар Великого Похода Германа! С завтрашнего дня все будет иначе, вся ваша жизнь изменится. Мы больше не будем прятаться по углам и отсиживаться на элеваторе. О, нет. Мы храбро пойдем прямо в логово врага. Но мы направим наш удар совсем не туда, где ожидает его ощутить наш враг. Мы перехитрим ордынцев, детей и Гриб! Завтра ордынцы будут собирать последний урожай картошки на поле возле деревни Сокольники. Как вам известно, осень была теплой, и картошка наверняка уродилась на славу. И завтра каждый из вас получит лично от меня тарелку жареного картофана с салом! Ордынцы оккупировали, захватили это поле. Они отняли у нас нашу картошку. Они засадили это поле, не спросив моего разрешения. Это неприемлемо. Все поля в округе принадлежат мне, весь сраный мир принадлежит Герману! Вся картошка в мире — моя, ведь я единственный, кто сдерживает окончательное торжество Гриба! Вы готовы сразиться, мои верные германцы?

Толпа забушевала:

— Да! Мы готовы! Веди нас, Герман! Хотим картошки!

— Хорошо. Я уверен в нашей победе, — продолжил Герман, — Ордынцы не ждут нашего удара, а значит, применив верную тактику, мы победим. У нас есть такие меткие стрелки, такие как... как Хрулеев, у нас есть отважные бойцы, способные принести нам картошку и победу!

Картошка!

Победа!

И никакие филины нас не запугают. Мы зажарим этих тварей вместе с нашей картошкой!

Но я, конечно, не могу отправить сражаться всю мою доблестную охрану, у них есть задачи гораздо важнее картошки. Поэтому с завтрашнего дня я объявляю рекрутский набор. Каждый второй мужчина в возрасте до шестидесяти лет обязан завтра в семь утра явится сюда, на площадь к Молотилке. Каждый отсек сам должен выбрать, кого отправить в рекруты, я предоставляю вам полную свободу в этом вопросе.

Ордынцы начнут копать картошку в полдень. Мы бы конечно могли атаковать поле, когда там не будет ордынцев и взять себе картошку, но я так никогда не поступлю, Это подло и бесчестно! Кроме того, мы должны убить как можно больше врагов! Так что завтра все рекруты должны быть на площади. Вам дадут оружие, а вид Молотилки укрепит вашу отвагу! Пленных не брать.

А теперь я желаю, чтобы этим дохлым детям отрезали головы. Черепа должны быть очищены от плоти и насажены на колья в моих личных угодьях. Пусть они послужат уроком врагам Германа. Тела выблядков бросить в Молотилку! Ордынца тоже в Молотилку, и ебаного физрука туда же! Хватит говорить о Молотилке, пора кормить ее!

Толпа на площади все еще бушевала. Электрик снова завел генератор, питавший Молотилку.

Сергеич и кузнец рубили топорами мертвым детям головы. Связанного Васильева и полуживого Айрата потащили по железной лестнице на вершину Молотилки. Герман довольно поглаживал бороду.

Хрулеев все еще стоял на трибуне, он смертельно устал.

Топтыгин: Состав 202

10 мая 1986

Закрытое административно-территориальное образование

“Бухарин-11”

Профессор Топтыгин шел по коридору больницы, провонявшему составом 202.

Топтыгину был хорошо знаком этот аромат, ведь состав 202 был в свое время разработан при непосредственном участии профессора. Этот запах ни с чем не спутаешь, аромат состава 202 содержал в себе нотки хвои, дерьма и тройного одеколона, хотя ничего из этого, разумеется, не использовалось при изготовлении состава. Вонь крепко пропитала весь первый этаж больницы и самого Топтыгина.

Профессор не спал с тех самых пор, как его разбудил звонком полковник КГБ Квасодуб. От усталости у Топтыгина слипались глаза, а сознание начинало галлюцинировать. Профессору казалось, что состав 202 проел его собственный мозг, он физически ощущал, как вонючая субстанция движется по нейронам в его голове.

Топтыгин был создателем и отцом состава 202, но в СССР творение не принадлежит творцу. Любое изобретение в Советском Союзе отбирают у создателя, и отдают великому советскому народу, чтобы им мог воспользоваться каждый гражданин.

На практике применительно к данному конкретному случаю это означало, что ингредиенты, технологии и лаборатории для приготовления состава 202 были только у КГБ. И сегодня, чтобы получить девяносто флаконов состава, Топтыгин был вынужден девяносто раз расписаться в бумагах, за каждый флакон отдельно. Профессор отвечал своей головой за каждый полученный флакон, и подобная строгость спецслужб была неудивительна.

Дело в том, что состав 202 был единственным антидотом от кукурузки, уникальным противоядием, способным излечить поражающий эффект ВТА-83 на ранних стадиях заражения. Именно поэтому госбезопасность так переживала и сопровождала процесс выдачи флаконов громадной, даже по советским меркам, бюрократией.

ВТА-83 было мощнейшим оружием Советского Союза, и американская разведка заплатила бы миллиарды долларов даже за одну чайную ложку, даже за каплю состава 202. Поэтому Топтыгин отлично понимал, почему ящик с флаконами ему привезли сегодня на военном вертолете, под охраной целого авиазвена, и почему кроме летчиков ящик сопровождали еще тридцать хмурых мужиков в штатском.

Впрочем, будучи отцом этого уникального лекарства, профессор знал, что состав 202 — не панацея. Состав мог спасти жизнь пораженного ВТА-83 лишь на самых ранних стадиях заражения. Когда на коже проступила кровь, когда лопнули сосуды в глазах, или когда пораженного начало рвать кровью, помочь не могло уже ничего, даже состав 202. Все эти признаки свидетельствовали о том, что кукурузка успела пропитать внутренние органы человека, и в этом случае спасения не было.

На второй стадии поражения можно было лишь поддерживать жизнь больного в течении пары суток, усугубляя тем самым страдания пораженного и наблюдая, как с жертвы кукурузки сходит пластами кожа, обнажая мясо, как гниют и разлагаются под воздействием ВТА-83 внутренние органы и кости. Это было глупостью, жестокостью и изуверством, гораздо логичнее и гуманнее было бы просто пристрелить пораженных кукурузкой. Но никто не давал советским врачам, одним из которых был Топтыгин, права убивать больных, и профессор был вынужден весь сегодняшний день провести среди орущих от боли кусков кровавого мяса, которыми была заполнена городская больница.

Но Топтыгин знал, куда и зачем он ехал. Он понял, с чем столкнется, как только услышал от полковника Квасодуба страшные слова «Бухарин-11» и «чрезвычайное происшествие». Профессор был привычен к смерти, человеческим страданиям и работе на пределе собственных сил, в конце концов, все эти факторы были непосредственной составляющей его профессии.

Топтыгина волновало другое — он ошибся. Зона поражения кукурзки составила не три километра, как он предполагал, а чуть больше пяти. Ужасной и непростительной ошибкой было устанавливать зону оцепления в радиусе пяти километров вокруг НИИ №20, в результате этой ошибки солдаты и офицеры химических войск, дежурившие этой ночью на блокпостах, сейчас в мучениях умирали здесь же, в городской больнице. Вместе с ними умирали и обитатели городка, жившие в пяти километрах от института, где произошла авария.

Всего в больнице находилось 9114 человек, пораженных кукурузкой. Тех, кто жил ближе пяти километров к НИИ №20, как и самих сотрудников двадцатки, работавших в эту ночь, здесь не было. Все они так и остались в оцепленной по указанию Топтыгина зоне, куда ходить пока что было нельзя. Но в их смерти не было вины профессора, помочь этим людям было уже нельзя. Топтыгин был совершенно уверен, что все они погибли в течении получаса непосредственно после аварии, большинство жителей этой части городка наверняка не успело даже встать с постелей.

Но ответственность за гибель нескольких десятков бойцов химических войск нес лично Топтыгин, и еще прибывший в городок на несколько часов раньше профессор Шейка, тоже не сумевший верно оценить ситуацию. Это сильно давило на и без того изможденного Топтыгина.

Как и всякий русский интеллигент, профессор, проявлявший обычно исключительную стойкость, был совершенно беззащитен перед собственной совестью. Но одного человека Топтыгин все же смог спасти. Точнее, он надеялся, что сможет, надежда еще была. Топтыгин всегда был реалистом, он отлично понимал, что из 9114 зараженных в этой больнице выжить, если профессор постарается, сможет только один. Но когда речь идет о поражении ВТА-83, даже один выживший из десяти тысяч — хороший результат.

Именно ради этого человека Топтыгин ездил сегодня на аэродром и получал состав 202. У этого пораженного, единственного во всей больнице и во всем городке, была не вторая и не третья стадии заражения кукурузкой, а первая.

Таинственный человек с первой стадией поражения вышел сегодня ранним утром из оцепленной зоны. Человек плакал и кричал на непонятном языке, он был весь измазан осевшей кукурузкой, кожа у него покраснела, но кровотечения еще не было. В руках у человека был автомат, он был в костюме ОЗК, но без противогаза. Именно поэтому он и смог выжить в зараженной зоне, по крайней мере, это был один из важных факторов.

Топтыгину было известно, что кукурузка специально спроектирована таким образом, чтобы за пару минут выжигать фильтр противогаза, и после этого в герметичном пространстве противогаза травить человека, вызывая необратимый некроз легких. Человек в противогазе фильтрующего типа умирал от легочной формы поражения ВТА-83 за десять минут. Изолирующие противогазы в свою очередь спасали от легочной формы поражения, но не предотвращали полностью заражение кожно-нарывного типа, как и любые костюмы химзащиты.

Другим фактором, благодаря которому вышедший из оцепленной зоны человек отделался лишь первой стадией поражения, было то, что он не присутствовал в зараженной зоне в первые полчаса после аварии. Но все это Топтыгин узнал уже позднее.

Ему рассказали, что когда с человека сняли ОЗК, выяснилось, что он в форме рядового военно-воздушных сил. Это было странным, поскольку никаких летчиков в зараженную зону, естественно, никто не посылал. Сам рядовой также ничего не мог объяснить, он говорил на никому не известном языке, русского не понимал совсем, и только плакал и повторял «крийгды-плывриз».

Только к вечеру выяснилось наконец, что какой-то мудак (даже интеллигентный Топтыгин не мог назвать этого урода иначе) из КГБ отправил отделение ремонтировавших ближайший аэродром стройбатовцев из службы тыла ВВС в зараженную зону защищать алкогольный магазин от мародеров. Приказ полковника Квасодуба предотвратить акты мародерства был понят превратно, и в результате отделение из восьми человек и прапорщик выдвинулись в зараженную зону. Не говоривший по-русски рядовой, судя по всему, был в составе именно этой группы.

Больше из стройбатовцев не вернулся никто, и Топтыгин был уверен, что все остальные бойцы и прапорщик погибли от поражения кукурузкой. Но профессора занимала не гибель отделения, она была как раз закономерной. Топтыгина волновала загадка выжившего рядового. То, что рядовой снял противогаз, должно было продлить его жизнь на двадцать минут, то, что он был в ОЗК — еще на десять, а то, что он не присутствовал в пораженной зоне в момент аварии, должно было дать ему еще полчаса жизни. И тем не менее, несмотря на все эти факторы, через час пребывания в зараженной зоне у рядового неизбежно должна была наступить вторая стадия поражения ВТА-83, у него должны были начаться многочисленные кровотечения и отслоение кожи.

Профессор так и не смог установить, сколько именно времени провел рядовой в зараженной зоне, но, судя по всему, это время составляло никак не меньше полутора часов. Все это было очень таинственным, и ответов Топтыгин так и не получил.

Расспросить рядового не удалось, его языка никто не понимал, не получилось даже выяснить, как его зовут, и какой он национальности.

Зато час спустя после того, как рядового привезли в больницу, к Топтыгину заявились двое мужиков в штатском и, продемонстрировав корочки, сообщили, что они забирают рядового себе. Но Топтыгин не отдал им бойца, он сказал, что тот все еще представляет опасность для окружающих, а если люди в штатском возьмут рядового силой — у них к вечеру вытекут глаза. Мужики не стали рисковать, вместо этого они еще целый час торчали в холле больницы, курили и звонили куда-то, а потом убрались.

Они не знали, что профессор обманул их. Пораженные с первой стадией не представляют никакой опасности, в отличие от пораженных со второй и третьей стадиями, любой контакт с которыми действительно может привести к заражению кукурузкой и смерти. На самом деле Топтыгин не отдал рядового, потому что тому требовалось лечение. Рядовой был единственным во всей больнице человеком, который действительно мог лечиться, а не просто мучительно умирать под присмотром Топтыгина. Само присутствие этого таинственного человека придавало деятельности Топтыгина здесь хоть какой-то смысл, и профессор, быстро осмотрев рядового, бросился звонить в КГБ и требовать единственное возможное лекарство — состав 202.

Действовать нужно было быстро, пока первая стадия поражения неизбежно не перетекла во вторую. К чести госбезопасности состав был доставлен оперативно, причиной расторопности было то, что Топтыгин позвонил напрямую полковнику Квасодубу. Несмотря на активное сопротивление рядового, он был раздет догола и засунут в ванну с составом 202. Потом несколько флаконов состава влили рядовому в рот, а завершила процедуры сифонная клизма с все тем же составом 202.

Топтыгин потратил на рядового все девяносто флаконов состава, выданного ему КГБ, и, именно занимаясь лечением рядового, весь провонял собственным изобретением. Однако профессору даже это количество казалось недостаточным. Согласно нормам, разработанным год назад самим Топтыгиным, на пораженного с первой стадией следовало расходовать 112 флаконов.

Некоторое количество кукурузки еще могло оставаться в крови рядового, но от диализа Топтыгин, поразмыслив, все же решил отказаться. Непосредственное действие малых доз ВТА-83 в кровеносной системе человека толком никогда не исследовалось, и попытки очистить кровь рядового могли привести к непредвиденным последствиям.

Сейчас Топтыгин шел именно к рядовому — единственному пациенту, получившему сегодня настоящее лечение в этой больнице. По указанию профессора рядовой после процедур был размещен в операционной. Оперировать его никто не собирался, просто никаких других свободных помещений в «чистой» зоне больницы не осталось, а все, кто нуждался в операции, отправлялись в другие лечебные учреждения, поэтому операционная простаивала без дела.

В больнице остались только пораженные ВТА-83, которым никакие операции уже не требовались. Но все они лежали в «грязной» и строго изолированной зоне больницы — на верхних трех этажах, а операционная, где находился рядовой, была на первом. И только здесь, на первом этаже, можно было ходить без костюма биологической защиты.

Перед дверью в операционную дремала медсестра на стуле, и дежурил часовой с винтовкой. Часового поставили после того, как Топтыгин заявил спецслужбистам, что рядовой может быть опасен для окружающих. Вонь состава 202 здесь был едва выносимой, Топтыгин подумал, что наверное рядовому теперь придется вонять до конца жизни. Но, по крайней мере, благодаря изобретению Топтыгина у него теперь будет жизнь.

— А вы... — имя медсестры, дежурившей возле операционной, Топтыгин уже забыл, а может быть, никогда не знал.

— Я Таня.

— Очень хорошо, Таня. Как там Мао?

Настоящего имени рядового узнать так и не удалось, поэтому Топтыгин предпочел называть его Мао. Хотя это и было неразумно, по двум причинам. Во-первых, рядовой был совсем не похож на китайца, он вообще не был похож ни на кого, Топтыгин даже не мог определить его расовую принадлежность. Во-вторых, Горбачев только начал делать робкие попытки помириться с китайцами, и давать людям подобные клички в больнице, где каждый второй сейчас был замаскированным под медика сотрудником КГБ, было несколько политически бестактно и даже небезопасно. Но Топтыгину было плевать, случая отпустить невинную колкость в сторону государственной власти он не упускал никогда.

— Воняет очень. У меня уже башка трещит от этого амбре, — пожаловалась медсестра Таня.

— Замечательно, — сказал профессор и вошел в операционную. Таня последовала за ним.

Мао они обнаружили сидящим на полу и завернувшимся в простыню. Поза и одеяние делали его похожим на древнегреческого философа. Все койки в больнице закончились еще днем, так что спальное место для рядового Мао постелили прямо на операционном столе. Но Мао разворошил свою постель и решил использовать простыню в качестве одежды.

Его можно было понять, поскольку Топтыгин распорядился никакой одежды Мао не давать. Профессор сделал это после того, как Мао дважды пришлось насильно раздевать впятером. Осознав, что раздеваться Мао по какой-то причине очень не любит и не понимает, что осматривать его нужно каждый час, Топтыгин рассудил, что проще будет содержать рядового в операционной голым.

Но Мао не только оделся в простыню, он еще и нашел себе достойное занятие. В спешке из операционной так и не вынесли хирургические инструменты, и теперь они стали добычей Мао. Скальпели и другие режущие орудия, к счастью, не заинтересовали рядового. Зато он нашел шприцы, выдрал из них иглы, и теперь выкладывал из них на полу операционной некий сложный узор.

Вонь от состава 202 в самой операционной стояла такая, что у Топтыгина заслезились глаза.

Когда Топтыгин и Таня вошли, Мао отвлекся от странного творческого процесса, и повернул в их сторону свою жутковатую рожу. Рядовой не был красавцем и до поражения ВТА-83, теперь же его физиономией можно было пугать непослушных детей. Лицо Мао было покрыто розоватыми подсохшими корками, как у больного опоясывающим лишаем. Но Топтыгин счел это хорошим знаком. Если бы в организме Мао осталась биологически активная кукурузка — эти корки сейчас были бы мокрыми и кровоточили. Топтыгин деликатно заговорил с пациентом:

— Ну-с, вижу, вы не скучаете. Как самочувствие? Снимайте одежду... То есть, простыню, простите...

— Крийгды-плывриз, — заявил Мао и недобро посмотрел на профессора.

— Ага. Значит, мне опять звать солдат? — Топтыгин продемонстрировал Мао интернациональный жест, понятный представителю любого народа — крепко сжатый кулак.

Мао нахмурился и ничего не ответил. В руке он сжимал иголку от шприца, но Топтыгин не боялся. Профессор уже успел убедиться, что Мао в сущности безобиден. Сложный пациент брыкался и упирался, когда его раздевали или вводили во все щели его тела раствор 202, но он ни разу не пытался кусаться или ударить кого-либо.

Топтыгин подошел к Мао и сдернул с него простыню, а потом извлек из кармана собственного халата спектровик. Все тело Мао было покрыто теми же подсохшими струпьями, что и рожа. Топтыгин включил спектровик и тщательно провел его красным лучом по голому тощему телу рядового. Если на теле есть даже небольшое количество ВТА-83, кукурузка должна среагировать на излучение спектровика и замерцать синим. Топтыгин проверял Мао подобным образом уже четвертый раз, и каждый раз ожидал худшего.

Кукурузка могла проступить на поверхности кожи даже после того, как рядового искупали в растворе 202, это означало бы, что ВТА-83 все еще присутствует где-то в организме. В этом случае Мао все еще мог умереть от поражения внутренних органов, хотя никакой опасности для окружающих он уже совершенно точно не нес.

Все решали ближайшие двое суток, если Мао не умрет, значит, опасность миновала, поскольку за два дня кукурузка полностью распадается под воздействием воздуха.

Топтыгин понятия не имел, каким именно образом работает спектровик, он просто жал на кнопку, извлекая из прибора длинный красный луч, и искал синее мерцание на теле Мао. Спектровик профессор получил сегодня от сотрудника КГБ, под очередную расписку.

Этот удивительный в своем роде прибор, предназначенный для поиска следов кукурузки, сделали не врачи, а военные химики. Несколько часов назад профессор Шейка в курилке по большому секрету рассказал Топтыгину, что спектровик изобрел некий Вендетов. Этот Вендетов работал в НИИ № 20, ему еще не было тридцати, и, несмотря на молодость, он уже успел не только изобрести спектровик, но и поучаствовать в создании самой кукурузки, для поиска следов которой и предназначался прибор.

Вендетов дежурил на смене в институте во время аварии, и теперь был мертв. Профессор Шейка откровенно потешался над горе-ученым, которого убило его собственное изобретение, но Топтыгину было жалко Вендетова. Профессор Топтыгин не сомневался, что в аварии виновато партийное руководство, наверняка кто-то большой и важный приказал проводить некие рискованные испытания, как это было в Чернобыле. И в результате молодой талантливый Вендетов и еще несколько десятков тысяч ни в чем не повинных людей пали жертвой тупости партийных бонз.

Топтыгин закончил осмотр, следов кукурузки на теле Мао не было.

— Теперь откройте рот, вот так пожалуйста, — Топтыгин распахнул собственный рот, чтобы Мао понял, что от него хотят.

Профессор посветил спектровиком в рот рядовому, потом заглянул в нос и уши. Все чисто. Заглядывать в остальные отверстия тела рядового Топтыгин не стал, все и так было ясно, тем более, что кишечник Мао был промыт раствором 202 с особой тщательностью.

— Надо бы еще проверить зрение, не пострадали ли глаза, — сказал Топтыгин, — Но, думаю это излишне. Слабовидящий человек не смог бы выложить такой витиеватый узор из иголок, собственно, он и шприцы бы расковырять не смог. Тем более, что русских букв вы, как мы уже убедились, все равно не знаете и таблицу Сивцева прочитать не сможете. Можете одевать простыню. Спасибо.

Удивительно, но на этот раз Мао сразу же понял профессора, и стремительно завернулся в свое одеяние. У Топтыгина возникли подозрения, что больной все же немного понимает по-русски, особенно когда ему это выгодно.

— Вот, Танечка, — обратился Топтыгин к медсестре, которая уже была в полуобморочном состоянии от царившей в операционной вони состава 202, — Посмотрите на этого пациента. Перед вами единственный в истории человек, выживший после поражения... — Топтыгин осекся. Он осознал, что от усталости у него совсем поехала крыша. Разумеется, медсестра никакого понятия не имеет о самом факте существования ВТА-83, и рассказывать ей об этом Топтыгин не имеет права. Он еще ночью подписал целую кипу бумаг о неразглашении.

— После поражения... В общем, после поражения мирным советским ядохимикатом с завода сельхоз удобрений. Вот, — закончил фразу профессор.

Топтыгин хотел сказать еще что-то поучительное, но в этот момент дверь операционной распахнулась. На пороге стояла пожилая медсестра, ответственная за связь внутри больницы. Топтыгин не сомневался, что медсестра на самом деле является офицером КГБ, причем, судя по ее кислой роже в звании не ниже полковника.

— Вас срочно требуют на третий этаж, профессор. Там беда, чрезвычайное происшествие.

Топтыгин хмыкнул:

— Какая же там может быть беда, позвольте? На третьем этаже лежат больные, которые неизбежно скончаются в течение ближайших пары дней, большинство даже раньше. Какая у них еще может быть беда? Разве только.... Бля, не может быть.

Хрулеев: Лишний ствол

11 октября 1996 года

Балтикштадтская губерния

Хрулеев, Люба и Пашка Шуруповерт лежали в лесной противопожарной канаве.

Канава была древней, ее низкие поросшие мхом берега местами обвалились, дно было заполнено ледяной и пахнущей хвоей бурой водой. В воде плавали желтые листья и мелкие ветки. Ветер шумел в соснах над головами разведчиков.

День был ясным, но холодным, в воздухе пахло зимой. Ледяная вода на дне канавы жгла Хрулееву живот, а ног он уже вообще не чувствовал. Сухими у Хрулеева оставались только голова и руки, сжимавшие винтовку Симонова.

Хрулеев был уверен, что оружие, украсившее бы своим присутствием любой исторический музей воинской славы, развалится при первом же выстреле.

C другой стороны ему еще повезло. В группе «Центр» большинство бойцов были вообще вооружены топорами и ломами.

Никакого обмундирования или средств защиты Хрулееву не выдали. Зато Люба нарядилась в камуфляж, штурмовой бронежилет и общевойсковой бронешлем, за спиной у нее висела сложенная винтовка СВДС. Пашка Шуруповерт зачем-то оделся в жандармскую форму, хотя с точки зрения маскировки синий мундир был более чем сомнительным выбором. В руках Пашка держал калаш.

Бой еще не начался, они даже еще не подошли к картофельному полю, но Хрулеев уже носом чуял скорое и позорное поражение. Причинами этого недоброго ощущения были своеобразный стратегический гений Германа и не уступающее ему мудростью тактическое руководство Любы.

Люба, естественно, была назначена главнокомандующей, сам Герман предпочел остаться на элеваторе. Из своих телохранителей он отпустил для участия в операции только Шнайдера, возглавившего группу «Юг».

Ордынец приближался, Хрулеев ясно слышал, как фыркает его конь, и как под копытами хрустит уже подмерзшая палая листва. Вскоре Хрулеев даже разглядел мелькающую среди сосен тюбетейку. В фильмах и видеоиграх часовые обычно стоят на одном месте и при этом справляют нужду, курят, напевают песенку, или как минимум размышляют о глубинах бытия. К сожалению, ордынец не делал ничего подобного, наоборот, он мало того что был на коне, так еще и ехал прямо к противопожарной канаве, где спрятались разведчики, и при этом внимательно озирался по сторонам.

Вскоре Хрулеев даже смог разглядеть притороченную к седлу всадника казачью шашку. Увидев шашку, Хрулеев вздохнул с облегчением, и лишь потом заметил, что в руках ордынец держит Сайгу-410. Впрочем, для того чтобы поднять тревогу ордынцу даже не обязательно было стрелять, на шее у всадника болтался металлический свисток на шнурке.

Ордынец был уже в двадцати метрах от канавы, он ехал чуть левее того места, где лежали германцы, и не заметить диверсантов не мог. Хрулеев начинал паниковать, убить ордынца было нельзя, любой выстрел немедленно поднимет тревогу и сорвет весь тщательно проработанный Германом план нападения. Хрулеев не сомневался, что человека, сорвавшего его план, Герман швырнет в Молотилку даже в случае победы над врагом. Устранить ордынца тихо тоже не получится, поскольку никаких глушителей, даже самодельных, у разведчиков не было.

Люба достала нож.

Хрулеев понял, что теперь они приблизились к провалу еще больше. Что она собирается делать? Бросаться в штурмовом бронежилете с ножом в руке на человека, сидящего на коне, было не очень хорошей идеей. Шансы зарезать ордынца у Любы конечно есть, но перед этим он обязательно успеет выстрелить или свиснуть в проклятый свисток.

Бросать нож в сидящего на коне человека с пяти метров было, пожалуй, еще более плохой идеей. Хрулеев слабо разбирался в холодном оружии, но даже он знал, что броском ножа часового снимают только в фильмах. Конкретно в кинокартинах про северокорейский спецназ американских солдат и их марионеток часто убивали, метнув нож в лоб противнику. Сейчас Хрулеев вспомнил об этом и с ужасом предположил, что Люба возможно попытается проделать то же самое.

Хрулееву было известно, что на самом деле шансы тихо устранить человека брошенным ножом равны нулю. Метнуть нож в сердце невозможно, помешают ребра. Попасть ножом в шею нереально, поскольку столь точно нож не кидают даже мастера. В остальные же части организма часового метать нож не имеет смысла, поскольку часовой даже в случае попадания ножа в цель проживет достаточно, чтобы поднять тревогу.

Люба дождалась, когда ордынец подъедет поближе, привстала на колено и метнула нож. Нож вошел ордынцу в левый глаз по рукоять, часовой выронил Сайгу и тяжело пополз с седла. Через секунду он уже, зацепившись ногой за стремя, волочился по земле за перепуганным конем. Сам ордынец не успел издать ни звука, зато его лошадь заржала и заметалась.

Люба быстро поймала коня за уздцы, ласково потрепала по морде и стала привязывать к сосне. Хрулеев и Пашка Шуруповерт вылезли из канавы. Это оказалось непросто, ноги едва слушались после десяти минут лежания в ледяной воде. Люба перерезала стремя, и всадник, наконец закончив посмертную джигитовку, упал на землю.

— Я себе все яйца отморозил, — пожаловался Пашка.

— Твои яйца давно на колу у Германа сгнили, — ответила Люба, продолжавшая утешать коня, — Уберите труп, лошадка боится.

Люба наклонилась и вынула из глазницы ордынца нож. Она вытерла окровавленный нож о свитер мертвеца, и Хрулеев только сейчас разглядел выгравированную на лезвии надпись «Пусть же станет честью ее — любить всегда сильнее, чем любят ее»*. Цитата из Ницше, любимого философа Президента.

На черной рельефной рукояти ножа располагался серебряный оттиск подписи Президента, и Хрулеев узнал этот нож — наградное оружие, которое Президентский штурмовик получал спустя три года беспорочной службы. Надпись на Любином ноже предназначалась для оружия, вручавшегося девушкам. В мужском варианте ножа надпись была иной — «Мужчина должен быть воспитан для войны»*.

На противоположной стороне лезвия помещалась еще одна выгравированная надпись, общая для всех и уже не зависящая от пола награжденного — «Человек есть нечто, что должно преодолеть»*, девиз Президентских штурмовиков.

Хрулеев знал все это, потому что в своем оружейном магазине продавал из-под полы такие ножи, хотя эти и было незаконно. Ножи расходились хорошо, мужской вариант Хрулеев предлагал за пятьсот долларов, а женский, как более редкий, — за полторы тысячи.

Но Люба свой нож определенно не в магазине купила, способ, которым она убила ордынца, развеивал все возможные сомнения в правомочности Любы владеть этой высокой наградой.

Хрулеев потянулся к Сайге, но Люба остановила его:

— У тебя уже есть оружие, Хрулеев.

— Ага, есть. Только в нем уже черви копошатся.

Люба надулась:

— Ты забыл, что сказал Герман? Мы не собираемся подходить к ордынцам на расстояние выстрела из Сайги, так что она тебе не понадобится.